А. Лукин, Дм. Поляновский

СОТРУДНИК ЧК

•

«ТИХАЯ» ОДЕССА

СОТРУДНИК ЧК

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВОССТАНИЕ ФРОНТОВИКОВ

Весна в Херсоне наступает рано. Уже в начале марта подсыхает земля, а к концу месяца появляется первая зелень. В это время небо над городом становится выше и синей и солнце заметно припекает.

Но в памятную весну тысяча девятьсот восемнадцатого года март выдался на редкость серый и ненастный. Ветер с Днепра задувал пронзительно, трепал над домами дождевые облака, носил по улицам обрывки плакатов, зашарканные листки прокламаций, гнилую прошлогоднюю листву. Никто этого мусора не убирал, и он собирался под заборами, у рекламных тумб, в подворотнях, путался под ногами.

Шли грозные времена. Дороги Украины топтали тяжелые, щедро подкованные немецкие и австрийские сапоги, пахло бензиновым перегаром военных автомашин…

В Херсоне только и разговоров было, что о немцах. Их ждали со дня на день. Газеты выходили с тревожными заголовками: «Что слышно в Одессе?»

В Одессе были немцы. Были они и в Николаеве. Газеты сообщали о расстрелах на Пересыпи, о трупах, висящих на столбах, о заводах, возвращенных прежним владельцам. Все это у одних херсонцев вызывало радость, в других вселяло страх, а третьих — большинство — заставляло сжимать кулаки…

И вдруг, как громовой удар, разнеслась весть, что эсеро-меньшевистская городская дума отправила в Николаев делегацию просить австро-немецкое командование не медлить и прислать в Херсон войска для «наведения порядка».

Союз бывших фронтовиков — а их в Херсоне насчитывалось больше двух тысяч, — возглавляемый большевиками, объявил, что с этих пор не признает власти городской думы и не допустит, чтобы пролетарский Херсон стал немецким. Разоружив боевые дружины городской думы — обывателей, гимназистов и отряды милиции, — фронтовики начали укреплять на городской окраине остатки старинной крепости, которые херсонцы называли «валы». Сюда стали стекаться вооруженные рабочие отряды.

Город спешно готовился к обороне.

Днем девятнадцатого марта в Херсон явились немцы, сопровождаемые гайдамаками гетмана Скоропадского. На длинных грузовиках со щелистыми капотами, напоминавшими оскаленные звериные морды, окруженные толпой возбужденных, откровенно ликующих обывателей, они проследовали в городскую думу и тотчас же послали парламентеров на «валы», требуя, чтобы фронтовики сложили оружие….

ЛЕШКА МИХАЛЕВ

В окнах дома Союза фронтовиков только в верхнем этаже уцелели стекла. В нижнем окна были забиты досками; сквозь щели сочился желтый, дымящийся в ночном тумане свет. У входа маячили часовые.

В низких комнатах Союза вдоль стен тянулись дощатые нары, над жестяными буржуйками змеились черные дымоходные трубы. Здесь пахло незатейливым солдатским варевом, горели развешанные по стенам керосиновые лампы, в коридорах, в комнатах, на лестницах толпились фронтовики в серых, обожженных у походных костров шинелях и мятых папахах, давно утративших свою первоначальную форму.

На втором этаже в одной из комнат располагался Совет Союза фронтовиков. В широком квадратном зале возле этой комнаты было особенно многолюдно. Ожидая распоряжений, фронтовики толклись у двери, дымили цигарками, переговаривались. В воздухе стоял сдержанный гул голосов.

Рябой солдат с короткой кавалерийской винтовкой на ремне говорил, жуя козью ножку:

— …Я, к примеру, три года в окопах отбыл и скажу тебе так: немец к концу войны не мечтал по России ходить. Думал только, как шкуру уберечь. А тут — на тебе: пришел и за горло берет. Справедливо это? А? Справедливо?

— Справедливости захотел? — насмешливо сказал другой фронтовик, бородатый, в нахлобученной до глаз папахе. — У немца одна справедливость: отломить кусок пожирней. Люди из деревень приходят, говорят, начисто немец хлеб сгреб. Скотину угоняет до последней телушки. Справедливость! Ищи ветра!..

Быстроглазый низкорослый фронтовичок, сидевший на корточках возле стены, заговорил привставая:

— Мужики-то чешутся! Раньше нос воротили: нам што! Земля нынче, слава богу, есть. То, мол, Киевской Раде треба, щоб нимцы бильшевиков прикончилы, а наша хата с краю, хай воны хоть головы друг дружке поотгрызают… А зараз, як старые паны до их земли объявились, другое говорят…

— Факт! — вздохнул бородатый. — Продали Украину буржуи, им революция вон где сидит. Народа боятся. Видал, немец заявление прислал, чтобы оружие сдавать? Не то — расстрел.

Вокруг зашумели:

— Добрый, видать!

— Как же, сейчас и понесем. Утречком он всю нашу оружию получит, будет доволен!

— Это точно!.. Жалиться не пойдет!..

А быстроглазый фронтовичок погладил ладонью темное винтовочное ложе:

— Ни-и, брат, мне ще вона самому згодится! Ва-ажные у ей будут дела!..

Стоя возле двери за спинами фронтовиков, к этим разговорам прислушивался паренек лет шестнадцати-семнадцати в старой гимназической шинели, из которой он уже изрядно вырос. По-юношески долговязый и угловатый, он привставал на носки и смотрел в лицо каждому говорившему серыми удивленными глазами. Над пухлым мальчишеским ртом его и на щеках возле ушей темнел пушок. Светлые волосы, курчавясь, выбивались из-под форменной фуражки и жестким чубом налезали на лоб. Видно было, что каждое слово фронтовиков, людей бывалых, полно для паренька особого значения…

Из комнаты Совета вышел один из его членов, Силин, человек рослый и очень широкий в плечах. На круглой стриженой голове волосы стояли ежиком. Под распахнутой шинелью на поясе висел наган.

Ему тотчас же придвинули табурет. Силин влез на него.

Когда установилась тишина, он заговорил ровным негромким басом, взмахивая зажатым в кулаке листом бумаги:

— Согласно общего постановления, а также Совета Союза фронтовиков, с утра будем выбивать немцев с нашего пролетарского Херсона!

Фронтовики возбужденно зашумели, придвинулись ближе. Силин поднял руку:

— Тихо! Митинги отменяются! Все! Поговорили! Договорились до немца!..

Послышались голоса:

— Правильно!

— Кончать надо говорильню!

— Пора делать дело!..

— Так, — продолжал Силин, — связь с рабочим классом у нас есть. Наше дело начать, они поддержат. Объявляется особое положение. Ежели какая-нибудь недисциплина, будем рассматривать как измену революции и пролетарскому классу, и по закону военного времени — налево без разговору! Понятно?

— Чего не понять!

— Правильно!

— Теперь слушать команду. Ротам Иваненко и Маренина идти к городской думе сейчас же и занять позицию. Так… Рота Линькова — к вокзалу. Остальные пойдут оцеплять город по берегу. Командирам указания есть… Общая картина будет такая. Начнут Маренин и Иваненко у думы. До них чтобы ни единого выстрела! А как они начнут, тогда всем действовать по сложившейся боевой обстановке. Ясно?.. Которым отрядам есть задание, выполнять! Остальным разойтись по своим местам и ждать приказов, какие поступят. Всё!..

Раздались слова команды;

— Становись!..

— Отряд Павлова, ко мне!..

Силин соскочил с табурета, поискал глазами, крикнул:

— Лешка!

Паренек в гимназической шинели подскочил к нему:

— Я тут!

— Вот тебе записка, отнесешь Виговскому на Забалку, в районный штаб, знаешь?

— Еще бы!

— Принесешь ответ. Пробирайся осторожно, на немцев не нарвись.

Лешка побежал к выходу.

Лешка Михалев, долговязый паренек в гимназической шинели, стал связным Силина совсем недавно, всего несколько часов назад.

Сначала, когда от своего закадычного друга Пантелея Дымова (в просторечии — Пантюшки), отец которого командовал рабочей дружиной на табачной фабрике Лермана, Лешка узнал о готовящемся восстании, он вместе с приятелем попытался пристроиться в дружину Пантюшкиного отца. Но ребят сразу постигла неудача. Пантюшкин отец даже разговаривать с ними не стал и велел убираться с глаз долой, пока греха не вышло. Пришлось уйти ни с чем.

Впрочем, Пантюшка надежды не терял.

— Ты как хочешь, Леш, а я останусь, — сказал он. — Сейчас пойду к бате и при всех скажу: что же ты сына до революции не допускаешь! Пусть попробует не взять, я его на весь город ославлю! Ты, Леш, не обижайся, я пойду, дело, сам понимаешь, какое…

Лешка понимал. Дело было не шуточное: революция! Это слово — «революция» — с детства ходило рядом с Лешкой…

Матери Лешка не знал: она умерла от родов. Самой значительной фигурой в его жизни был отец, работавший мастером на верфях Вадона. В Лешкином представлении он был образцом человека сильного, сурового и справедливого. В начале германской войны отца взяли на фронт, а когда грянула революция, стало известно, что он состоит в партии большевиков и находится в Петрограде, чем-то там командует…

Для Лешки это не было неожиданностью. С детства он знал, что отец — революционер. К отцу тайком ходили рабочие со всех херсонских предприятий. Случалось, что в их квартире подолгу жили незнакомые люди, о которых никому нельзя было рассказывать. Отец прятал их в тайнике, вырытом во дворе, под сараем. По ночам в чулане за кухней Николай Семенович (так звали отца) вел с ними долгие разговоры о царе, о заводчиках, о революции, и Лешка рано начал разбираться в таких вещах, о каких его сверстники и понятия не имели.

Иногда отец давал ему несложные поручения: сходить туда-то, найти такого-то человека, сказать такие-то слова. Слова были неожиданные и часто непонятные. Их надо было зазубривать, как стихи: «К Степану Петровичу приходили гости, хорошо выпили и разошлись, с чем пришли» или «Семен Васильевич поздравляет с христовым воскресеньем и просит прислать просфорочку»… Лешка с малолетства привык к тайне, к тому, что с людьми следует обходиться осторожно, а язык крепко держать на привязи. Он рос крепким, упрямым и неразговорчивым пареньком — немногословность вообще была семейным качеством Михалевых. Учился в гимназии, где чувствовал себя белой вороной среди обеспеченных сынков херсонских чиновников, адвокатов, торговцев и врачей с частной практикой.

Когда отец ушел на фронт, Лешка остался с сестрой Екатериной, существом безгласным и добрым. Их тетка Вера Порфирьевна, акушерка, выдала ее замуж за приказчика из магазина готового платья Павла Никодимыча Глущенко, человека «положительного и с будущим»: он копил деньги на собственное «дело» по продаже готового платья. Самодовольный, упитанный, с сытеньким брюшком и ранней плешью, он завел в доме свои порядки, «как в интеллигентных семьях». Лешка сразу и навсегда смертельно невзлюбил его. Каждая стычка с Глущенко слезами отливалась сестре, и Лешка научился отмалчиваться, не замечать зятя. Он еще больше ушел в себя. В глазах у него появился холодный пристальный блеск, точно в светлой, почти прозрачной их глубине мерцали крохотные чешуйки слюды. Екатерина, замечая этот блеск, вздыхала:

— Совсем ты, Леша, на папу стал похож, даже страшно до чего!

Лешка в письмах слезно просил отца взять его к себе в Питер, потому что он, Лешка, до последней капли крови за мировую революцию!. Отец отшучивался, велел ждать. Видно, представлял его таким же маленьким двенадцатилетним пацаном, каким оставил, уходя на германский фронт. Посмотрел бы он, в какого детину вымахал сейчас его сынок!..

В это время и появился Силин.

Он пришел однажды утром, когда Глущенко не было дома, и сразу, на пороге еще сказал:

— Ага, ты, должно, и есть сынок Николая? Узнаю, похож. Ну, здоров. Привет тебе привез от бати и письмо.

— Вы с ним служили, наверно? — спросил Лешка, с уважением глядя на фронтовую шинель и папаху гостя.

— Служил, — усмехнулся Силин. — Зимний мы с ним вместе брали, такая у нас была служба…

Лешка провел его в комнату, хотел напоить чаем. Силин от чая отказался. Не раздеваясь, присел к столу и стал рассказывать про отца:

— …Скоро его не ждите. Дела, брат, завариваются не шуточные. Воевать, видно, придется. Контра нашему брату, рабочему, Россию за здорово живешь не отдаст…

Он был разговорчив, как все бывшие фронтовики, после долгого отсутствия возвратившиеся в родные места.

— Николая метили назначить частью командовать, — говорил Силин, — он башковитый, батя твой. А меня, значит, сюда прислали…

— Кто послал?

— Кто… Партия послала. Большевистская партия, слышал про такую? Твой-то батя ведь большевик, ты это, брат, помни.

— А почему вас сюда, а отец там? — чуть не с обидой спросил Лешка.

— Каждому свое… Здесь дела много, там — еще больше. Люди всюду нужны…

Силин рассказал о себе. Родом он из-под Херсона. Воевал в Карпатах. Потом попал под полевой суд за большевистскую агитацию, ушел из-под расстрела, добрался до Питера и там встретился с Николаем Семеновичем, Лешкиным отцом. Рассказал, как брали Зимний дворец, как Ленина слушали на II съезде Советов.

В Херсоне Силин собирался работать в Союзе фронтовиков.

— Это тоже место ответственное, ты не думай! — сказал ой. — Фронтовик нынче неустойчивый. Его, которые за контрреволюцию, легко могут с дороги своротить. А надо, чтобы он свою линию знал, чтобы с нами шел, понял? Это, брат, тоже не пирожки печь! Тут надо тонко, с соображением. — Силин повертел возле головы короткими пальцами с желтыми пятнами от табака.

Уходя, он оказал:

— Так что вот, Алексей-друг, ежели чего понадобится, иди прямо ко мне, не сомневайся. Николай велел за тобой приглядывать.

Лешка хотел поведать ему про свое невеселое положение, но почему-то не сказал, постеснялся.

Потом он встречал Силина то на митинге, то просто в городе, на улице. Силин расспрашивал про житье-бытье и каждый раз напоминал, чтобы Лешка шел к нему, ежели чего. Лешка говорил: «Хорошо», но так ни разу и не обратился за помощью. Но вот, когда город начал готовиться к обороне, когда друг Пантюшка ушел с боем добывать у своего отца винтовку, Лешка уже не сомневался, что ему следует делать. Он отправился прямо в Союз фронтовиков, к Силину.

Первый раз за все время Силин встретил его неприветливо:

— Нашел когда прийти! Чего тебе?

— Возьмите меня к себе!., — нахохлившись от волнения, сказал Лешка.

— Это еще зачем?

— Как зачем! Что же мне сидеть с Глущенкой, как последнему буржую?

— А здесь что ты будешь делать?

— Ну вот! Что я, стрелять не умею.

— Ишь ты, воевать захотелось! — протянул Силин. — Шел бы лучше домой, парень.

— Не пойду! — твердо и отчаянно заявил Лешка. — Будь дома отец, так я бы уж давно… — Про отца Лешка сказал с умыслом: пусть вспомнит, чей он сын.

Силин, прищурясь, словно впервые видел, оглядел крепкую, не по годам рослую Лешкину фигуру. Прикинув что-то в уме, поколебавшись, он вдруг спросил:

— Не струсишь?

У Лешки отчаянно забилось сердце.

— Не… я не струшу!..

Силин пожал плечами:

— Ну, оставайся, коли так, будешь при мне для поручений…

Так Лешка стал связным.

Вскоре он уже носился по ночному затаившемуся Херсону, разносил по заводам записки Силина. Он побывал на Забалке, на верфях и всюду видел одно и то же: формировались отряды рабочих и, вооруженные чем попало — винтовками, охотничьими берданами, винчестерами и даже старыми шомпольными ружьями времен турецкой войны, — уходили в ночь, в темноту, на исходные рубежи предстоящего восстания. И было радостно чувствовать себя среди этих людей участником надвигавшихся событий.

Одно омрачало Лешкино существование: оружия у него не было, а попросить у Силина не представлялся случай…

НАЧАЛО

Возвращаясь с верфей Вадона, Лешка едва не наткнулся на немцев.

Отряд человек в тридцать шел по улице Говарда. Прячась в тени домов, Лешка двинулся следом.

Немцы свернули на Суворовскую и прошли ее насквозь, туда, где белело двухэтажное здание городского почтамта.

«Почту идут занимать», — догадался Лешка.

В конце улицы, чуть наискосок от почты, находился небольшой пустырь, заваленный строительным мусором.

Притаившись за грудой щебня, Лешка видел, как немцы взломали широкую трехстворчатую дверь почты и вошли внутрь. На улице остался патруль, человек пять. Забранные решетками окна первого этажа осветились.

Вернувшись в Союз, Лешка рассказал о виденном Силину. Тот нахмурился.

— Это точно?

— Точно!

— А у Вадона был?

— Как же. Велено передать, что все сделают. И насчет Забалки чтобы не беспокоиться: там будет, как условлено.

— Добро. А как ты к почтамту попал, это вроде не но пути?

Лешка рассказал, как наткнулся на немцев и шел за ними до почты. Силин расспросил, сколько было немцев, как вооружены. Потрепал Лешку по плечу:

— Ишь ты, разведчик! Ну, посиди там, в зале, обожди меня.

Лешка вышел в зал, где в это время никого не было и только на скамье возле двери в комнату Совета сидел молодой парень-фронтовик и мотал серые, донельзя затрепанные обмотки. Лешка сел рядом с ним. У парня было безусое скуластое лицо, из-за воротника шинели выпятился край старого вафельного полотенца, которым он, как шарфом, обмотал шею. Полотенце было черное от грязи.

Надежно закрепив шнурок обмотки, парень распрямился, взглянул на Лешку и вдруг сдвинул редкие бесцветные брови.

— Ты кто такой? — подозрительно спросил он.

— А ты кто? — в тон ему отозвался Лешка.

— Я Николай Пахря, меня всякий знает. А ты кто- кадет?

— Дура ты! С чего взял?

— Но, но, не дурачись! — угрожающе сказал парень. — Думаешь, не видал я вашего брата?

— Вот и факт, что не видал. Не кадет я: гимназистом был.

— Гимназистом? — недоверчиво переспросил Пахря. — А шинелька-то вроде кадетская. Небось врешь? Погоны снял, думаешь, и не видно тебя? Шпионить сюда пришел?

Пахря был одного роста с Лешкой и, по-видимому, одной с ним силы.

— Сам ты шпион! — наливаясь злобой, проговорил Лешка. — За такие слова, знаешь…

— Ты еще угрожать!

Не успел Лешка опомниться, как Пахря был уже на ногах и держал в руках винтовку.

— А ну, руки вверх! — заорал он, щелкая затвором. — Руки вверх, говорю, кадетская морда!

Лешка вскочил, сжимая кулаки… Так они стояли друг против друга, когда в коридор вышел Силин вместе с командиром одного из отрядов — Костюковым, плотным, сутулым фронтовиком, с длинными, концами вниз, рыжими усами.

— Что у вас тут? — нахмурясь, спросил Силин. — Убери винтовку, Пахря.

— Подозрительный тип, товарищ Силин, — доложил тот, — кто такой — неведомо.

— Убери винтовку, тебе говорят. Это свой человек, мой связной.

— Связной?.. Чего же он молчал?

— А чего кричать?

— Ну сказал бы, что свой, а то сразу на дыбки!..

Силин спросил Лешку:

— Ты можешь провести людей к почте?

— М-могу, — с трудом приходя в себя, вымолвил Лешка.

— Только пройти надо аккуратно, чтобы никто не заметил. Сможешь?

— Смогу, товарищ Силин.

— Бери его, Михайло, — сказал Силин Костюкову, — паренек ничего, боевой. — И он дружески подмигнул Лешке.

И тут Лешка решился:

— Товарищ Силин, винтовку-то дайте мне. Силин перестал улыбаться.

— Винтовок нет. Какие были, роздали по заводам.

— А как же я…

— Что ты? Смотри, Алексей: отведешь людей и сразу назад. Под пули не лезь. Понял?

— Понял… — Лешка кусал губы. Тут басом заговорил Костюков:

— Что же ты, Петро, посылаешь парня на задание, а оружие не даешь. Нехорошо.

— Ты-то уж молчи! Тебе бы только лишнего человека.

— А что: парень не маленький…

Силин взглянул на Лешкино огорченное лицо.

— Тьфу, незадача! Иди за мной…

С заколотившимся сердцем Лешка прошел за ним в комнату Совета. Здесь уже никого не было, только за столом сидел изможденный писарь. В углу лежала груда вещевых мешков. Силин достал свой мешок, порылся в нем и повернулся к Лешке:

— На, бери.

В руке он держал большой «Смит-Вессон». Лешка схватил револьвер.

— Обращаться умеешь? — спросил Силин. — Дай сюда…

Он переломил ствол, показал, как заряжать, потом отсыпал Лешке на ладонь длинные, тускло мерцающие медным блеском патроны.

— Ну, доволен? Теперь все. Жми! Надо успеть дойти затемно…

Выбирая самые тихие переулки, Лешка вывел отряд Костюкова к «почтовому» пустырю. Они подошли через проходной двор со стороны, противоположной почтамту, где пустырь окаймляли глухие неоштукатуренные стены домов, обращенных фасадами на другую улицу.

Вместе с Лешкой в отряде было двадцать два человека. Они залегли под стенами.

Ночь шла на убыль. Рассвет вставал сырой, промозглый, но вверху, над туманом, все ярче голубело небо, обещая впервые за много дней светлую погоду.

…Это была, возможно, первая в Лешкиной жизни бессонная ночь, но усталости он не чувствовал. Все в нем напрягалось и дрожало от ожидания.

Он лежал на земле за грудой битого кирпича (было приказано не высовываться), подрагивая от сырости, и крепко сжимал теплую рубчатую рукоятку револьвера, который он как взял у Силина, так до сих нор и не выпускал из руки.

Рассветная мгла редела. Все отчетливей проступали распластанные на земле неподвижные фигуры фронтовиков. Лешка с удивлением увидел, что некоторые из фронтовиков спят, уткнувшись в рукава шинелей. Костюков, облокотясь, смотрел в сторону почтамта. Рядом с Лешкой, в двух шагах, оказался его давешний знакомец — Пахря. Заметив, что Лешка смотрит на него, Пахря весело подмигнул и зашептал:

— Эй, связной… Дрожишь?

— Чего дрожать-то? — словно бы нехотя отозвался Лешка.

На самом деле он был не прочь сейчас поболтать с парнем. Злобы к нему уже не было, а среди фронтовиков Пахря больше других подходил Лешке по возрасту.

— Сыро, не приведи бог, — пожаловался Пахря. — Сейчас бы цигарочку…

Он подполз к Лешке поближе и, улыбаясь широким ртом, зашептал:

— Ты чего давеча не сказал, что при Силине состоишь? Кабы не он, был бы ты покойник.

— Ну уж…

— Вот те и ну. Я, знаешь, какой? Я за революцию кого хошь могу уложить. Правда!

Его пнули сапогом в бок. Костюков издали грозил им кулаком. Пахря поднял руку, показывая, что все, мол, в порядке, понятно, еще раз подмигнул Лешке и вернулся на свое место…

Время тянулось медленно. Прошел час. Рассвело. Туман оторвался от земли и стал подыматься вверх, сбиваясь над крышами в серенькое облачко. Невидимое еще солнце подсветило его алым цветом. Холод стал ощутимей, пробирал насквозь. Лешке казалось, что он промерз до. последней косточки…

Но вот наконец издалека, из центра города, со стороны городской думы, донесся неясный шум, словно где-то повалили дерево и оно, с треском ломая ветви, тяжко ухнуло о землю.

Лешка оглянулся. Фронтовики поднимали головы, прислушиваясь.

Через несколько секунд шум раздался снова. Теперь было отчетливо слышно, как беспорядочно, вперебой, лопались винтовочные выстрелы, потом коротко стрекотнул пулемет.

— Началось, — проговорил Пахря и зачем-то вытер рот рукавом.

«Началось… началось…» — стучало Лешкино сердце.

— Готовься! — вполголоса бросил Костюков. — Стрелять по команде, залпом.

Лешка осторожно выглянул из-за своего укрытия.

Возле почтамта встревоженно суетились патрульные. Из дома, застегивая шинель, выбежал худощавый молоденький офицер. Начальник патруля начал докладывать ему. Офицер закричал высоким пронзительным голосом, и патрульный, козырнув, побежал вдоль улицы в сторону выстрелов. Офицер ушел в дом, «Послал узнать, что там такое», — догадался Лешка.

Вскоре посланный вернулся. Он мчался со всех ног, подобрав руками полы шинели. Винтовка болталась у него на спине. Он что-то крикнул патрулю и вбежал в дом.

— Чего ждем? — услышал Лешка голос Пахри. — Атаковать ладо.

— Цыть! — Костюков, бешено округляя глаза, стукнул кулаком по земле.

Через несколько минут из дома показался офицер, вслед за ним начали выскакивать солдаты. Резко звучала команда. Солдаты быстро построились. Офицер прошелся перед строем, остановился, широко расставив ноги, и заговорил — слышались клохчущие, непривычные интонации его голоса.

— Прицел два, — раздался голос Костюкова. — Залпом по германской пехоте… — Мгновение подумал: — За революцию… пли!

И не успел Лешка осознать слов команды, как грохнул залп.

В тупой глухоте Лешка расслышал лязг затворов и снова:

— Пли!

Немцев точно отмело к стене почтамта. Поднялся Костюков и негромко, деловито сказал:

— Айда в атаку.

Лешка бежал вместе со всеми, прыгая через груды мусора, что-то кричал…

Немцы отступали вдоль улицы. Некоторые стреляли на ходу. Лешка мельком видел, как невысокий пожилой солдат бросил винтовку и, приседая от ужаса, поднял руки. На него набегал Пахря…

Лешка догонял немца с широкой круглой спиной. Он видел, как под шинелью у того ходили лопатки, как взблескивали подковки на сапогах…

В конце квартала немец обернулся и выстрелил. Пуля свистнула возле самого Лешкиного лица…

От этого свирепого свиста, от внезапного сознания, что это сама смерть пронеслась рядом, Лешка оторопело остановился. Немец был уже около угла. Тогда, вспомнив о револьвере, Лешка поднял его и прицелился. Мушка запрыгала, потерялась на серо-зеленой шинели. Тяжелый револьвер дернулся, вырываясь из руки…

Лешка впервые в жизни стрелял в человека, и он не сразу уловил связь между своим выстрелом и тем, что произошло.

Немец вдруг метнулся в сторону, припал к стене дома и, прижимаясь к ней спиной, обернулся. Мясистое перекошенное лицо его на Лешкиных глазах обмякло и посерело. Роняя винтовку, он пошарил рукой по стене, нашел водосточную трубу, вцепился в нее и стал медленно садиться на землю. Пальцы его скользили по запотевшей от сырости трубе, оставляя на ней мокрые следы. Потом он упал…

Лешка осторожно подошел к нему.

Немец лежал ничком, подогнув ноги, и на его шинели, между лопатками, где вошла пуля, виднелась маленькая рваная дырочка.

Лешка стоял, потрясенный серьезностью происшедшего. Все, что было до сих пор, казалось теперь мелким, не стоящим внимания. «Игра в революцию» кончилась. Теперь Лешка становился человеком, окончательно и бесповоротно выбравшим свой путь в жизни.

Если Лешка и не сказал себе всего этого, то во всяком случае так он чувствовал. А слов было только два: «Вот оно…»

Улица опустела, несколько убитых лежало на мостовой. За углом хлестали выстрелы и слышались крики.

Лешка поднял винтовку убитого им немца и, не оглядываясь, побежал туда, где вели бой его товарищи.

Весь день — двадцатое марта — Лешка пребывал в каком-то лихорадочном, тревожно-радостном угаре. Впоследствии он никак не мог припомнить, что было раньше, что позже. Все смешалось в его памяти в один пестрый, грохочущий клубок. Он был возле думы, врывался в белый особняк херсонского миллионера Соколова, где находился немецкий штаб, громил оружейный магазин Фрикке на Суворовской улице. Потом все с тем же небольшим отрядом Костюкова он попал на улицу Говарда и видел, как фронтовики отбили у немцев десять грузовиков, на которых те пытались вырваться из города. Два подорванных гранатами грузовика образовали баррикаду, перегородившую проезжую часть улицы. Немцы залегли под колесами уцелевших автомобилей и открыли пулеметный огонь. Фронтовики пошли в штыковую атаку… А потом на одном из захваченных грузовиков Лешка носился по городу и вылавливал прятавшихся по дворам и чердакам немецких солдат…

К вечеру Херсон был свободен. Но не надолго. Уже на следующее утро отступившие к Николаеву остатки немецких и гайдамацких отрядов вернулись с подкреплением.

И все началось сначала. Дрались на Забалке, в Сухарном, у вокзала и на кладбище, у больницы Тропиных и в Военном Фортштадте. В портовых мастерских чинили пулеметы и винтовки. Херсонские мальчишки сновали по передовой, собирая расстрелянные гильзы. Во многих дворах чадили жаровни — там отливали пули. По улицам то и дело проходили отряды Красного Креста. Все городские лечебницы были забиты ранеными.

Наконец восставшим удалось выбить немцев из Херсона и отбросить их почти на тридцать километров от города. Власть перешла в руки Совета пяти, созданного из представителей фронтовиков и рабочих.

Было ясно, что нового наступления немцев ждать придется недолго. Однако обстоятельства сложились так, что город получил небольшую передышку. Вспыхнуло восстание в Николаеве. Рабочих и фронтовиков там было значительно больше, чем в Херсоне, но и немецкий гарнизон намного сильней. На подавление николаевского восстания были переброшены германские и австро-венгерские части. Ходили слухи, что ими руководит недавно прибывший с Западного фронта генерал Бем-Ермоли…

События в Николаеве на время отвлекли внимание немцев. В эти дни нельзя было узнать некогда тихий патриархальный Херсон. Он заметно опустел с тех пор, как фронт отодвинулся от города. Оживленно было только в рабочих районах. На центральных улицах царило безлюдье и пугливая тишина. По вечерам сквозь заложенные ставни редко-редко пробивался наружу неосторожный луч света. На дверях магазинов висели пудовые замки. Витрины покрылись черными листами гофрированного железа. В ожидании лучших времен жители предпочитали не показываться на улицах.

С утра за город тянулись угрюмые колонны херсонцев с кирками и лопатами. По приказу оперативного штаба восставших они шли строить укрепления…

Однажды, пробегая мимо одной из таких колонн, Лешка услышал, как его окликнули. Человек тридцать обывателей, одетых так, словно их отправляли в сибирскую ссылку, шли по Кузнечной улице. Их сопровождали двое рабочих с винтовками. В конце колонны Лешка увидел Павла Никодимыча Глущенко. Зять был в высоких болотных сапогах, стеганой телогрейке и старой кепчонке с пуговицей на макушке. Он отчаянно моргал, делая Лешке знаки подойти. Лешка сразу понял, что ему нужно. Глущенко, конечно, будет просить, чтобы Лешка помог ему освободиться от трудовой повинности- с такими просьбами в штаб восстания приходили многие.

«Как же, дождешься ты от меня! — подумал Лешка. — Другим работать, а тебе, значит, дома сидеть? Ничего, потрудись на революцию!»

Он сделал вид, что не понимает сигналов зятя, и убежал.

За все это время Лешка только один раз побывал дома. Он предстал перед домашними опоясанный широким кожаным ремнем, подаренным ему Пахрей; на ремне висел револьвер в желтой скрипящей кобуре — Лешка раздобыл ее в конфискованном фронтовиками оружейном магазине.

Глущенко не стал с ним разговаривать. Он презрительно оглядел Лешку с головы до ног и ушел в другую комнату. За дверью негромко и зло прошипел:

— Папашенькин сынок, ничего не скажешь!.. Лешка ухмыльнулся.

Екатерина, увидев брата, заплакала:

— Что ты делаешь, Лешенька! Убьют тебя где-нибудь! Что я папе скажу?

— То и скажешь, что убили, — жестко ответил Лешка. — Не бойся, ничего тебе не будет. Папа поймет…

Он сказал, что состоит связным при Силине и, если Екатерине понадобится что-нибудь, пусть приходит прямо в штаб, он, Лешка, поможет.

Потом, уступая просьбам Екатерины, съел тарелку борща и сменил белье. Он чувствовал себя взрослым и сильным человеком.

Силин был теперь членом оперативного штаба восставших. Лешка большую часть времени проводил в Ново-Петроградской гостинице на Ганнибалловской улице, где располагался штаб.

С утра и до позднего вечера в штабе не прекращался шумный людской круговорот. Шли рабочие и жены рабочих, крестьяне из окрестных деревень, обыватели. Сюда приводили спекулянтов, сильно набивших базарные цены на продукты, мародеров, воришек и прочий темный элемент, оживившийся в первые дни восстания. Большинство задержанных отпускали, посулив в следующий раз разделаться с ними, как положено, самых заядлых уводили за город и там расстреливали. Возиться с ними было некогда.

Город готовился к обороне.

На помощь восставшему Херсону прибыл из Севастополя военный корабль с отрядом революционных матросов. Их встреча была похожа на праздник.

Лешка прибежал в порт вместе с огромной толпой горожан. Люди наводнили пристанские спуски, ребятишки облепили заборы и крыши портовых сооружений.

Широкий, осадистый военно-морской заградитель «Ксения» медленно и торжественно развернулся и, загнав под пристанские сваи пенную волну, ошвартовался. Молодцеватые, перекрещенные по груди пулеметными лентами матросы сошли на берег. На их поясах угрожающе бряцали гранаты. Похожие друг на друга, точно морские братья, они построились у пирса, красуясь выправкой и вооружением.

Кто-то крикнул:

— Да здравствуют черноморцы!

И толпа, взорвавшись приветственным ревом, кинулась к матросам. Их растащили в разные стороны, обнимали, хлопали по плечам. Командира отряда, коренастого здоровяка в широких брезентовых штанах, затеяли качать. Он взлетел над толпой, одной рукой придерживая гранаты и маузер, другой стараясь ухватиться за шею кого-нибудь из качавших его людей.

— Стой! — сипло кричал он, — Стой, говорю, вашу мать!.. Дай слово бросить!..

Наконец ему удалось облапить высокого вадоновского металлиста. Держась за его могучую шею, матрос сорвал с головы бескозырку, обвитую двухцветной георгиевской лентой, и выкрикнул:

— Привет геройскому Херсону! Дадим немцу жару, ур-ра!..

— Ур-ра-а! — подхватила толпа. В воздух полетели шапки.

Матрос отпустил металлиста и откинулся на спину:

— Качай дальше!..

И снова взметнулись над головами его кирзовые солдатские сапоги, замелькала, разлетаясь на тонком ремешке, деревянная кобура маузера.

После короткого митинга матросы построились и прямо из порта отправились занимать оборону туда, где в ковыльной прихерсонской степи легли линии окопов. Толпа провожала их через весь город.

В тот же день в Херсоне появились оборванные люди с винтовками. Их покрывала копоть и пыль. Некоторых вели под руки, а то и несли на носилках, сооруженных из жердей и шинелей. На запыленных бинтах чернели пятна крови. Это были николаевские повстанцы, которым удалось пробиться к Херсону сквозь кольцо немецких войск…

А на следующее утро на подступах к Херсону прозвучал первый орудийный выстрел — подошли немцы. Началась неравная борьба за город.

НА ЧАСАХ

Силин позвал Лешку:

— Вот что, парень, мне с тобой разговаривать недосуг, так без возражений… Людей у нас мало, каждый человек на счету, а штаб тоже надо охранять, правда? Так вот: из связных я тебя списываю, и будешь ты состоять в караульной команде. Ясно тебе?

Лешке было ясно: о том, чтобы попасть на передовую, нечего и думать.

— Как же, товарищ Силин… — начал было он.

Но тот не дал ему продолжать. Придавив ладонью какие-то бумажки на столе, он сказал негромко и решительно:

— Вопрос ясен. Иди к Ващенко, начальнику караульной команды, и доложись. Всё! — Взглянув на покрасневшего от обиды Лешку, он добавил мягче: — Не торопись ты, друг Лешка, на тот свет! Право слово, не торопись. Дела впереди ой-ой!.. Спорить было бесполезно.

— Есть, — сказал Лешка, сжал зубы и отправился в караульную команду.

…Это было просторное помещение на первом этаже, где в ряд стояли дощатые топчаны с соломенными тюфяками и роскошные никелированные кровати, перенесенные сюда из гостиничных номеров. Посередине комнаты были составлены в козлы винтовки. На столах валялись солдатские котелки и огрызки снеди. Трое свободных от караула фронтовиков спали, не раздевшись, на кроватях.

Длинный, худой и добродушный начальник караула Ващенко, увидев Лешку, засмеялся:

— Ага, засадили горобца за железные прутья, а ему бы летать да летать!.. Ничего, ординарец, привыкай к дисциплине, така солдатская доля. Ну, сидай и слухай, яка у тебе буде служба…

Через час Лешка уже стоял часовым у входа в гостиницу.

Издалека, с запада, катился орудийный гул. Там, на подступах к Херсону, было настоящее дело. Там дрались насмерть черноморские матросы, там были Костюков и Пахря, с которыми Лешка успел сдружиться за это время…

А в городе пусто, безлюдно. Ветер нес пыль и песок по притихшим улицам. Редко показывались прохожие. Они шли торопливо, прижимаясь к домам, и испуганно оглядывались каждый раз, когда вздрагивала земля, донося тяжелый артиллерийский удар…

За то время, что Лешка стоял на посту, если не считать запыленных, падающих от усталости ординарцев, к штабу подошло всего несколько человек.

Двое крестьян — один бородач в зимней шапке, другой, помоложе, белобрысый, веснушчатый и вислогубый — спросили:

— Де тут бильшевики, яки керують всим дилом?

Оказалось, что они приехали на баркасах из Алешек, привезли продовольствие и обратным ходом могут захватить раненых.

Лешка направил их в канцелярию штаба.

Заплаканная старая женщина пришла узнать о судьбе своих сыновей. Всхлипывая, прикрывая платком морщинистый рот, она жаловалась Лешке, что вот «ушли ее лайдаки, не сказавшись, а теперь неведомо, вернутся или нет. Где тут начальство, которое знает?..»

Лешка сказал, что из начальства сейчас никого нет, все ушли на передовую, а сыновья женщины в свое время вернутся, пусть не плачет.

Женщина спросила:

— А ты кто, сынок, будешь?

— Часовой я, — ответил Лешка, — штаб охраняю.

— Вот и моих бы поставили, — вздохнула женщина, — они отчаянные…

— Идите, мамаша, домой, — сказал Лешка. — Слышите: стреляют.

И она ушла.

Потом из-за угла, из Успенского переулка, появился коренастый парень в длинной гимназической шинели и фуражке, заломленной, по моде старшеклассников, на манер бескозырки. Он вскользь глянул на Лешку и перешел на другую сторону улицы. Лешка узнал его: это был Виктор Марков, учившийся с ним в одной гимназии на класс старше.

«Чего шляется? — подумал Лешка, проводив его глазами. — Революционер лабазный…»

В гимназии Марков считался силачом и всегда бывал заводилой в драках. Отец его имел мельницу за Днепром и речную баржу. После революции дела Маркова-старшего пошли худо, и он куда-то исчез из города, а Виктор остался в Херсоне с матерью. Лешка иногда встречал его на митингах. Виктор носил черную косоворотку и, случалось, даже выступал с речами от партии социалистов-революционеров. Язык у него был хорошо подвешен; он умел сыпать красивыми словами о спасении революции от анархии и большевиков.

Перейдя улицу, Марков вдруг словно вспомнил что-то, повернулся и направился прямо к Лешке.

— Здорово! — сказал он, подходя и широко улыбаясь. — Старый знакомый!

— Здорово, — буркнул Лешка.

— Ишь ты какой стал! — сказал Марков, окидывая взглядом Лешкину винтовку и желтую кобуру. — Не человек — арсенал!

Он засмеялся, обнажая розовую, усаженную крепкими зубами десну. У него были твердые скулы, выпирающий вперед подбородок. На левом виске небольшое родимое пятно. Он смотрел на Лешку, щуря узкие серые глаза, и, видимо, старался вспомнить его фамилию.

— Иду мимо, думаю: он или не он? Потом смотрю: нет, не ошибся! Так. Значит, караулишь?

— Караулю.

— Что ж, дело нужное. Закуривай. — Он достал из кармана кожаный портсигар.

— Не курю.

— Зря. С папиросой стоять веселей. — Марков закурил, оглянулся и по-простецки спросил осклабясь: — Как же это ты в красные солдаты попал?

— А что мне, с немцами, что ли? — угрюмо проговорил Лешка. Самоуверенный, явно навязывающийся в знакомые Марков раздражал его, «Что ему надо? — думал Лешка. — Чего пристал?..»

— Я не говорю… — Марков пожал плечами, выпустил изо рта струйку дыма. — Но ведь и здесь гиблое дело.

— Что?

— Да все вот это. С немцами нам не совладать. Они одной артиллерией кашу наделают. Слышишь, как дают?

Лешка не вытерпел. Там люди кровь проливают за революцию, а этот здесь болтает на манер Глущенки.

— Вот что, — сказал Лешка и сдавил пальцами винтовочный ствол, — иди отсюда, здесь стоять нельзя.

Марков поднял брови.

— Какие строгости!.. Ну ладно, мне самому некогда с тобой лясы точить. Да, кстати, надо бы зайти сюда, к вам…

— Зачем?

— Есть дельце.

— Какое дельце?

За Лешкиной спиной хлопнула дверь, послышались шаги Ващенко.

— Да так, пустяки, — сказал Марков, — насчет хозяйства. Можно и в другой раз, терпит. Ну прощай, пойду.

— Прощай.

Марков кивнул Лешке головой и отошел.

— Кто такий? — спросил, проходя, Ващенко.

— Так, один… В гимназии вместе учились. Купеческий сынок. Болтал разное…

— Я его в другий раз примечаю, — сказал Ващенко, — шляется тут! Ну як служба иде?

— Какая это служба! Ващенко добродушно усмехнулся:

— Не сумуй, горобец, прийде и до нас стояще дило.

Над домами волоклись клочья низких дымных облаков. Вдали тупо и настойчиво долбили землю артиллерийские разрывы.

Ващенко и Лешка долго стояли рядом прислушиваясь.

Свернув за угол, Марков ускорил шаги. В конце квартала он остановился и посмотрел по сторонам. Никого не заметив, он хотел уже идти дальше, но в это время за его спиной раздалось осторожное покашливание.

Высокий поджарый человек в солдатской шинели и кожаной фуражке стоял под извозчичьим навесом в нише большого каменного дома. Можно было подумать, что это один из жильцов вышел покурить на ветерке. Марков подошел к нему.

— Вы здесь, господин…

— Тише! — остановил его человек. — Господа устранены в прошлом году, — сказал он медленно, четко выговаривая каждый слог. — Вы видели нашу знакомую?

— Нет, не удалось.

— Почему?

— Совершенно непредвиденный случай: на часах у входа стоит мальчишка, который знает меня по гимназии. Я не рискнул.

— Так. Что же вы собираетесь теперь делать?

— Я, право же, не знаю. Надо подождать… Человек в шинели слегка оттянул рукав с кисти. На его запястье, под серым шинельным сукном, оказались дорогие часы на массивном золотом браслете.

— Повидать нашу знакомую есть необходимость в ближайшие два-три часа максимум, — сказал он. — Не уходите далеко. Выберете момент, когда там будет более людей и когда сменят этого… вашего мальчишку. Помните: только два — три часа! — Он погасил папиросу о стену дома, хотел бросить, но, подумав, положил окурок в карман. — Я имею надежду на вас… Вас зовут Виктор, виктори — это значит победа. — Он улыбнулся тонкими и точно завернутыми внутрь губами.

— Я постараюсь… — сказал Виктор.

— Желаю удачи. Вы знаете, где меня разыскивать?.

— Да, конечно.

— Хорошо, я жду.

Не поворачивая головы, человек в шинели обвел глазами улицу, сунул одну руку за пазуху и, не прощаясь, неторопливо пошел по тротуару.

Теперь со стороны он казался раненым фронтовиком.

ПАНТЮШКА ДЫМОВ

Лешка был недоволен жизнью. За три дня, что он нес скучную и, как ему казалось, никому не нужную службу в карауле, у него притупилось ощущение того, что сам он принимает участие в боевом и славном деле обороны города. События двадцатого марта, первый бой у почтамта, разгром оружейного магазина — все это казалось ему теперь далеким, смутным, как во сне, точно происходило не с ним, а с каким-то другим, посторонним человеком.

Между тем положение в Херсоне становилось угрожающим. Покончив с Николаевом, немцы бросили на Херсон две дивизии численностью более двадцати тысяч штыков. Это почти втрое превосходило силы защитников города. Фронт постепенно приближался к городским окраинам, с каждым днем все отчетливей слышалась орудийная канонада.

Несколько раз над Херсоном появлялся немецкий самолет и сбрасывал листовки. Командующий немецкими войсками обещал через несколько дней захватить Херсон и приказывал прекратить сопротивление.

Бои шли жаркие. Станции и деревушки на подступах к Херсону — Снегиревка, Станислав, Бобровый Кут, Александрова- переходили из рук в руки. Ряды защитников Херсона таяли, а немцы становились все наглее. Неожиданным рейдом у станции Копани они захватили большой обоз с фуражом, провиантом и боеприпасами. В городе поговаривали о предательстве.

Обо всем этом Лешка узнавал со слов, оброненных на ходу вечно спешащими ординарцами, да из обрывков случайно услышанных разговоров штабных работников. Он чувствовал себя посторонним, ненужным, и в нем, вместе с обидой на Силина, который отстранил его от настоящего дела, назревало желание плюнуть на все и бежать на передовую, к Костюкову. Уж там бы он показал себя!..

Неожиданно все изменилось. И Лешка оказался в гуще таких событий, о которых и не помышлял.

Началось с того, что к Лешке в штаб явился его старый друг Пантюшка Дымов.

Сменившись с очередного караула, Лешка пошел добывать еду в гостиный двор — там, готовясь ехать на передовую, топилась захваченная у немцев походная кухня. Получив ломоть хлеба и котелок пшенной каши, Лешка уныло съел их, сидя на каменной тумбе в углу двора. Повара задраили котел, погасили огонь и впрягли в кухню пегую лошадь. Потряхивая длинной трубой с железным колпаком наверху, кухня выехала за ворота. Двор опустел. Лешка поплелся в караулку.

Первый человек, которого он увидел, войдя в комнату, был Пантюшка. Он сидел возле стола, держа между колен короткую кавалерийскую драгунку.

— Эге, здорово! — обрадовано сказал Лешка. Пантюшка поднялся ему навстречу. Лешка сразу заметил в нем значительные перемены. Прежде всего Пантюшка был ранен. Левый рукав его черной, перешитой из матросского бушлата куртки свободно болтался: рука была подвешена на полосатой косынке. Пантюшка осунулся, под глазом у него темнел сине-желтый кровоподтек.

— Ты откуда взялся? — спросил Лешка.

— Не спрашивай, — хмуро ответил он. — Всюду был — цейхгауз брал, на передовой околачивался, вот пришел…

— Что так?

— Прогнали…

— Из-за руки, что ли?

Пантюшка не ответил. Помолчав, он насупился и сказал:

— Я за делом пришел.

— Ну?

— Устрой меня, Леш, к вам, хотя бы… Хожу как неприкаянный.

— Вот те раз! — удивился Лешка. — Да ты расскажи, что было?

Пантюшка сел на табурет, с подозрением посмотрел на двух спящих в углу фронтовиков.

— Чего рассказывать… — неохотно начал он. — Как мы с тобой разошлись, пошел я к бате и говорю: «Принимай в отряд, и все тут; небось, — говорю, — чужих сыновей тебе не жаль!..» Ты моего батю знаешь. Оскалился и на меня: «Я вот тебе покажу, — говорит, — кого мне жаль, а кого не жаль!..» А кулаки у него известно какие — почище свинчатки. Ну, я связываться не стал, ушел и думаю: «Тоже мне революция, когда человеку ходу не дают. Без вас обойдусь». Стал тебя искать — не нашел. Что делать? Добыл дрын железный, сам, думаю, буду воевать. Всю ночь по городу шатался, приглядывался к немцам. Потом вижу: идут куда-то фронтовики. Я за ними. Они в засаду сели возле цейхгауза, и я недалеко пристроился. На рассвете, когда вся буча заварилась, те фронтовики давай цейхгауз брать. Пальба началась, фронт! Немцы побежали. Я за углом приспособился и, как немец выскочит, я его дрыном по каске-р-раз! Он с карачек. Другой выскочит, я и другого. Штуки четыре немцев уложил!..

— Ты не завирайся, — предупредил Лешка.

— Вот как бог свят! — воскликнул Пантюшка. Впрочем, он не стал задерживаться на доказательствах и продолжал:

— Как взяли цейхгауз, я, конечно, винтовку раздобыл и уже от тех фронтовиков не отставал. Ребята хорошие, командир у них — Павленко фамилия, и меня не гнали. Стал я с ними ходить…

— А сюда почему не заглядывал? — спросил Лешка- Не видал я тебя.

— Сюда не ходил, чтобы батю не встретить. Да и почем я знал, что ты здесь… Ну вот. После, значит, ушли мы на передовую. Ох, что там было, Леш! Матросы немцев гранатами глушат, что твоих карасей! Я там, к слову, про тебя узнал, что при Силине состоишь, сказал один фронтовичек, молодой такой, зубастый.

— Пахря, должно быть?

— Пахря, верно! Мы с ним по соседству были. Ну вот. Вчера вечером, как подзатихло, сели вечерять, вдруг откуда ни возьмись — идет!

— Кто идет?

— Да батя мой! К нему, понимаешь, сестренка, Верка, прибегала, еду из дому приносила, конечно, плачет, дура, и говорит про меня, что, мол, пропал, может, даже убили где-нибудь. Батя, конечно, в расстройство. А тут кто-то ему и скажи, что видел меня на передовой у Павленки… Ну, конечно, берет за грудки и давай честить из души в душу, это при всех-то. Мне бы промолчать, а я возьми да ляпни: несознательный ты, батя, человек! И про революцию загнул, что, мол, не понимает… Ну, тут он и разошелся. Вон какую красоту под глазом посадил, людям стыдно показаться!..

— Да-а, — протянул Лешка, разглядывая синяк. — Приложил крепко.

— Это что! — поморщился Пантюшка. — Синяк — это бы ничего, так он давай меня с передовой гнать. И Павленке сказал и другим командирам, чтобы не пускали больше… А там, Леш, дела-а! Твой-то Пахря со своими ушел в ночь на какое-то особенное задание, я бы тоже мог пристроиться, кабы не батя.

— Куда они ушли? — с ревнивым чувством спросил Лешка. Об отряде Костюкова он привык думать, как о своем отряде.

— Точно не знаю, — сказал Пантюшка, — говорили, на какой-то железнодорожный разъезд. Теперь, Леш, мне другого выхода нет, как только сюда. Ты скажи, можешь пристроить меня или нет?

— Попробую. А как же с твоей рукой? Не помешает?

Пантюшка стрельнул глазами в угол и, понизив голос, сказал:

— Рука — пустяк! Царапнуло слегка еще в первый день. Я ее для красоты подвесил. Засмеют ведь на нашей улице, если узнают. А так каждому видно: раненый человек. Рука здорова!

Он выпростал руку из повязки и повертел ею в воздухе.

Это значительно меняло дело. Лешка сразу почувствовал себя уверенней: настоящая боевая рана ставила Пантюшку в один ряд с бывалыми фронтовиками. Теперь же они оказывались на равном положении.

— Хитер ты, — засмеялся Лешка. — Тряпку свою сними, Силин увидит, не возьмет.

Пантюшка поспешно — через голову — снял косынку, запихнул ее в карман, встал, надел винтовку.

— Пошли!..

МРАЧНЫЕ НОВОСТИ

В маленькой канцелярии, где около окна сидели писаря, их обогнал ординарец. Влетел в штабную комнату и захлопнул дверь. Лешка сунулся было за ним, но оттуда раздался окрик: «Обожди!»

— Садись, — сказал Лешка, указывая на стул. — Освободятся, тогда зайдем.

Вскоре дверь отворилась, из комнаты вышла женщина в черном платье, молодая, сухопарая, с гладкими, расчесанными на пробор желтыми волосами. Мельком взглянув на ребят, она села за стоявший возле двери канцелярский стол, на котором громоздилась пишущая машинка. Лицо у женщины белое, веки приспущены, губы поджаты неприступно и презрительно. Это была машинистка Совета, работавшая здесь с тех пор, как штаб переехал в гостиницу.

У Пантюшки при виде этой женщины как-то сам собой раскрылся рот. Он тронул Лешку за рукав:

— Леш, а Леш, это кто?..

— Постой! — отмахнулся Лешка.

Дверь в штабную комнату осталась открытой. Отчетливо доносились голоса:

— …Где это получилось?

— На самом разъезде… — задыхаясь, говорил ординарен-Хотели они оборону занять, а немцы тем часом сидели, попрятавшись, на огородах… Вот тут и началось…

Лешка не успел еще понять, о чем говорят, но упоминание о разъезде, куда, по словам Пантюшки, ушел отряд Костюкова, наполнило его тревогой, каким-то неясным предчувствием беды.

— По порядку докладывай, как было! — сказали за дверью. По густому, с энергичной хрипотцой голосу Лешка узнал Попова — одного из членов Совета пяти, большевика.

— Было, стало быть, так… Пошли они на разъезд, как приказано… Днем наши ходили туда на разведку, все кругом обшарили, немцев не было…

— Немцам разъезд ни к чему, — пробасил кто-то.

— Пришли… Все кругом тихо, никого не видно. Только стали оборону копать, а тут их пулеметами со всех сторон и зачали косить — засада!..

— Костюков живой?

— Какое там! Двое только и ушли, в больницу Тропиных отправили. Один так совсем кончается. Люди говорят- предали их…

У Лешки перехватило дыхание. Он растерянно оглянулся, точно желая убедиться, что он ослышался, что этого не может быть… Пантюшка, бледный, смотрел на него круглыми потемневшими глазами.

— Слыхал?

— Слыхал… Я ведь, Леш, с ними хотел идти…

Лешка, не отвечая, провел ладонью по щеке… Убили Костюкова… Как же это? Лешка вспомнил его кряжистую, плотную фигуру, крупное, морщинистое лицо с рыжими запорожскими усами. Такого, казалось, даже повалить невозможно, не то что убить… А Пахря?! Неужели и он… Шумный, крикливый, никогда не унывающий Пахря, с лукавыми, прозрачными, словно капли голубой воды, глазами…

Постепенно, точно издалека, до Лешки стал доходить решительный голос Попова:

— Предательство это или что иное — разобраться надо. Не в том сейчас гвоздь. Если немцы на разъезде, обстановка складывается совсем по-новому. Смотрите…

Через открытую дверь было видно, как в мутной от табачного дыма комнате несколько человек склонились над картой.

— Разъезд вот где… — говорил Попов. — Отсюда прямой удар по нашему правому флангу, почему мы и хотели укрепить его. Понимаете теперь, что грозит? Если немцы здесь нажмут, к вечеру ждите их в Херсоне.

Писаря около окна тревожно переглянулись. Машинистка, согнувшись над столом, разбирала чьи-то торопливые каракули. За дверью несколько секунд молчали, потом кто-то неуверенно проговорил:

— Людей сюда надо бы…

— Где ты их возьмешь, людей? — возразили ему.

— Перебросить придется…

— Откуда?..

Некоторое время ничего нельзя было разобрать: все говорили одновременно. Когда наступила тишина, послышался негромкий голос Силина:

— Чего кричать-то! Попов правильно судит. Фланг нельзя оставлять открытым-это факт. Откуда взять людей? А вот откуда…

Силин предложил перебросить к разъезду отряд черноморских матросов. Это. конечно, сильно ослабит центр, где они теперь находились, но немцы, по-видимому, отказались от надежды пробиться в центре: вот уже второй день они усиливают нажим на флангах, а на участке черноморцев — затишье.

— Набили себе шишек, больше в центре не полезут, — спокойно, точно рассуждая о домашних делах, говорил Силин. — Оставим здесь заслон с пулеметами и хватит пока. Пусть матросы выбьют немца на фланге, а там их и на прежнее место можно вернуть…

Предложение обсуждалось долго, шумно и наконец было принято.

Из комнаты Совета вышли Силин, Попов, еще один из штабных — громоздкий, мрачного вида фронтовик Киренко и ординарец, сообщивший о гибели костюковцев. Подвижной, черноволосый, в штатском поношенном пиджачке, Попов подошел к машинистке:

— Пишите.

Она невозмутимо, как автомат, заправила в машинку два листа бумаги, проложенные копиркой, выжидательно положила пальцы на клавиши.

— Командиру революционного отряда севастопольских матросов товарищу Мокроусову, — начал диктовать Попов.

Силин, заметив Лешку, подошел к нему.

— Ты что здесь? — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Будет до тебя дело, Алексей. Пойдешь со мной в больницу Тропиных, по дороге расскажу. Слышал. Костюков-то с отрядом в засаду попал?

Лешка кивнул. Силин помолчал, глядя в пол. На его щеках лежали тени.

— Так-то вот… Поди к Ващенке, скажи, что я тебя беру. А это кто такой? — Казалось, Силин только сейчас заметил Пантюшку.

— Дымов, Пантелей. В караульную команду просится, — ответил Лешка. — Его отец на табачной фабрике дружину организовал.

— Тимофей Дымов?

— Ну да.

Силин внимательно оглядел Пантюшку.

— Ладно, пусть идет с нами, — сказал он, — может, сгодится.

Пантюшка вытер залоснившийся лоб. Конечно, сгодится! Уж кто-кто, а он-то!..

СВЕТСКИЕ ЗНАКОМСТВА

И вот они идут втроем вдоль пустынной Ганнибалловской улицы: рослый, широкий в плечах фронтовик и два паренька-долговязый белочубый Лешка в гимназической шинели с револьвером на поясе и коренастый, крепкий Пантюшка, повесивший драгунку на плечо стволом вниз, что считалось особым шиком.

Весна наконец наладилась. Город был залит предвечерним солнцем. Поутихший ветер нес ароматы смолы, набухающих почек, выдувал из дворов запахи сырой земли и преющих листьев. Веселые воробьи ворошили пыль на мостовой. И только безлюдье да отрывистая дрожь недалекой канонады напоминали о грозной военной судьбе осажденного Херсона.

Силин повел себя странно. Молча пройдя несколько кварталов, он вдруг кинул взгляд по сторонам и свернул в один из дворов. Здесь было пусто. В углу двора под голыми деревьями стояли вкопанные в землю круглый стол и вокруг него — низкие скамейки. Силин указал на них ребятам:

— Седайте.

Сам он сел напротив.

— Ну, хлопцы, вострите уши, что буду говорить!..

Глаза его смотрели неулыбчиво, строго, и Лешка ощутил холодок между лопатками от предчувствия, что разговор будет действительно серьезный и важный.

— Дела, значит, такие… — начал Силин. — Только смотрите, хлопцы, язык!.. — Он поднес ко рту сжатый кулак.

— Ясно.

— Не маленькие, — вставил Пантюшка. Ему очень хотелось понравиться Силину.

— Ну, ну, это я так, на всякий случай. Так вот, слушайте… Положение у нас сейчас тяжелое, людей мало. Немцев раза в три больше. Патронов не хватает. Худо! А должны мы продержаться, пока помощь не придет. Но вот какая стала наблюдаться штуковина: чуть у нас где слабина — немцы тут как тут. Вот, к примеру, Костюков с людьми… Шли они на чистое место, немцами там и не пахло, а пришли в засаду. Думаете, спроста это? Неспроста! Кто-то немцам дорогу указывает! А кто?.. Тут она и есть загвоздка. — Он помолчал, подвигал кустистыми бровями и продолжал, словно думая вслух: — В штабе у нас буза, ходят всякие, кому не лень. Тут тебе и эсеры, и самостийники, одного видел, так я точно знаю: бывший офицер, монархист, сволочь! На днях попа поймали, с немцами связь держал… Самому-то мне недосуг заняться порядком, вот и ходят… Короче, хлопцы, так. — Силин положил кулаки на шершавые доски стола. — Надо того шпиона изловить, который нас немцам выдает. И вот тут-то нужна мне ваша помощь! — Наваливаясь грудью на стол, он твердо и пристально посмотрел на ребят. — Слушайте: пока вы будете находиться при штабе, надо вам присматривать, кто приходит, с кем разговаривает, по какому делу. Если заметите что-нибудь подозрительное — сразу ко мне. Бывает, явится человек, ничего из себя особенного, ходит, лясы точит, а сам слушает, примечает и мотает на ус. Это — раз. А то, может, у него связь с кем из штабных. За этим особенно доглядывать надо. Враг в штабе — это последнее дело. Понимаете теперь, что от вас требуется?

— Понятно, товарищ Силин, — ответил Пантюшка.

— Дальше. Действовать надо с соображением, чтобы никому и не помнилось, чем вы заняты. Связь будете держать со мной, ну еще с Поповым — он в курсе дела. Другим ни гу-гу!.. Если что не ясно, говорите сразу, растолкую.

— Все ясно, — снова заверил Пантюшка.

Лешка промолчал. Он был разочарован. Значит, все-таки опять сидеть в штабе, а другие пусть дерутся… Он сжал зубы, подумал: «Сбегу!»

Силин, заметив желваки на Лешкиных щеках, сказал:

— Ты чего, Алексей? Не нравится? А ведь я вам настоящее дело предлагаю. Ты сам сообрази: пока шпионы ходят среди нас, мы перед немцами вроде голые, со всех сторон видны. Из-за них Костюкова убили, Пахрю, дружка твоего, и остальных… А сколько еще может погибнуть — думаешь о том? Мы их на задание посылаем, а немцы уже все наперед знают. И каюк: гибнут люди! Вот ведь как…

Он потянулся через стол, крепко взял Лешку за плечо:

— Ты вдумайся, какое это важное дело! Немцы к нам разведку засылают, а мы им впоперек свою, чтобы их планы поломать. Я почему тебя выбрал да вот его? Вы хлопцы молодые, на вас никто внимания не обращает. А это-то как раз и нужно. Парень ты грамотный, умом бог не обидел, здесь ты сейчас больше пользы принесешь, чем на передовой. Всему нашему делу поможешь. Понял, Алексей, говори! — Он потряс Лешку за плечо.

— Понял, — сказал Лешка, — согласен…

— Дело это опасное, — продолжал Силин. — Шпионы- народ отчаянный, возможно, драться придется. Чтобы их уловить, смелость нужна, и тут тоже надо иметь, — он показал на голову. — Ясно тебе?

И, видя по глазам парня, что тот понял, поверил, отпустил его плечо, выпрямился и заговорил по-деловому:

— Я сейчас в больницу Тропиных пойду, повидать надо тех двух, что спаслись, после на передовую. Вы вертайте назад, в штаб… Только, хлопцы, язык за зубами и чтобы незаметно было, как и что! — Он встал.

Пантюшка, который уже давно порывался что-то сказать, остановил его:

— Товарищ Силин, у меня есть одно подозрение насчет шпионов, нынче в штабе увидел…

— Быстро, — усмехнулся Силин. — Не успел прийти, а уже шпиона разглядел. Ну, кого же ты увидел?

Пантюшка покраснел.

— Вы не смейтесь, я правду говорю. Женщина у вас там сидит, белобрысая такая…

— Машинистка, что ли?

— Во-во. Так я ее знаю: это фон Гревенец, баронесса.

— Кто-о?

— Фон Гревенец. говорю, губернаторская дочка!

— Ты что, очумел, парень?

— Правда, товарищ Силин! Я ее давно знаю. Силин посмотрел на Лешку, точно спрашивая, не спятил ли его друг. Но тот растерянно глядел на Пантюшку.

…Не так уж велик город Херсон, и Лешке, его шестнадцатилетнему старожилу, давно уже стало казаться, что он знает в лицо всех горожан. Вот почему, увидя в штабе желтоволосую женщину в темном платье, которая вначале тоже показалась ему знакомой, он не стал задумываться, где встречал ее. Мало ли где! Где-то в Херсоне.

Слова Пантюшки дали неожиданный толчок памяти.

Как-то — было это давно, когда Лешка учился еще в четвертом классе — совместный бал мужской и женской гимназий, устроенный «по случаю дня ангела возлюбленного монарха», посетил херсонский губернатор барон фон Гревенец. Вместе с ним приехало пять офицеров и молодая дама — сухопарая, с бледной нездоровой кожей и пухлыми губами. Волосы ее были пышно взбиты, на шее и на руках сияли драгоценности.

Офицеры, снисходительно улыбаясь, танцевали с онемевшими от счастья и смущения гимназистками. Даму пригласил грозный инспектор городских училищ Левушкин. Они сделали несколько кругов по залу. На плечах дамы развевалась белая, из тончайшего газа, накидка. Голову она держала неподвижно, слегка откинув назад, точно рассматривала упри на упитанном лице инспектора. После танца она подошла к стоявшим группкой офицерам, что-то сказала им, брезгливо усмехаясь, и они громко захохотали и стали но очереди целовать ей руку…

Вскоре все они уехали.

Сухопарая дама была дочерью губернатора. Ее звали Элиза фон Гревенец.

И вот, вспоминая штабную машинистку, Лешка уже не сомневался, что она и дочь губернатора — один и тот же человек, хотя и было на ней сейчас скромное платье и волосы зачесаны гладко, как у монашенки.

Лешка был ошеломлен. Великолепная, блестящая, насмешливая, вся точно из иного мира Элиза фон Гревенец и вдруг — машинистка в штабе восставших фронтовиков!..

Видя, какое впечатление произвели на Лешку слова его приятеля, Силин нахмурился и снова опустился на скамейку:

— А ну, рассказывай, что знаешь! — приказал он.

История Пантюшкиного великосветского знакомства была не сложна.

Напротив второй мужской гимназии находился так называемый Спортинг-клуб. Когда-то на том месте быт велодром с дощатым, овальной формы треком, но так как любителей велосипедного спорта в Херсоне оказалось недостаточно, хозяин велодрома трек разобрал, и на его месте раскатали площадки и натянули сетки для лаун-тенниса. Пантюшка ходил сюда, понятно, не для того чтобы упражняться в шикарной английской игре. В Спортинг-клуб его пускал знакомый сторож. Здесь, подавая мячи игрокам, можно было заработать несколько пятаков, что было немаловажно для Пантюшкиного бюджета. В Спортинг-клубе он видел несколько раз молодую фон Гревенец. В короткой белой юбке, худая, с голыми ногами, она играла в теннис с офицерами местного гарнизона и с иностранным вице-консулом господином Бодуэном, аккредитованным в Херсоне. Это был очень высокий поджарый человек с гладким, без морщин, узким лицом, седыми висками и такими тонкими губами, точно они и вовсе отсутствовали. Сыграв несколько партий, он подолгу беседовал с фон Гревенец не по-русски и угощал ее английскими папиросами…

Все это ребята, как могли, рассказали Силину.

— Вот так история! — Силин крепко потер пальцами небритый подбородок.

Он начал вспоминать:

— Ее нам управляющий гостиницей подсунул… Говорил:.вдова, раньше тоже у него работала. Фон Гревенец? И фамилия-то немецкая. Ну и ну!.. А смелая баба! Ее ведь, наверно, знают в городе?

— Кто ее знает! — возразил Пантюшка. — Жила-то она не здесь, только на лето приезжала. А как приедет, все больше у себя сидит, в Спортинг-клуб только и ходила. Да и разве такая она была! Видали: черную хламиду напялила, глаза не поднимает. Я и то не сразу признал.

— Да-а… — Силин, задумавшись, несколько секунд смотрел на возбужденное Пантюшкино лицо с синяком под глазом. — Вот что, хлопцы, — сказал он, — здесь с кондачка нельзя решать. Проверить надо. Если это шпионка, значит, она с кем-то держит связь. Вы пока не подавайте виду, но следите в оба!.. Она ведь, кажется, при гостинице живет?

— При гостинице, — подтвердил Лешка.

— Ходит куда-нибудь, не замечал?

— Не знаю. Ни к чему было.

— А теперь надо смотреть. Тебя, Алексей, она уже приметила, а Пантелей- человек новый, так что пусть на глаза ей пока не показывается. Если придет к ней кто-нибудь, шума не поднимайте, а тишком-тишком за тем человеком последите, куда пойдет, с кем встретится. Понятно?

Он встал и по-мужски крепко пожал им обоим руки.

— Ну, хлопцы, на вас вся надежда. Большую пользу принести можете!

— Товарищ Силин, а если она сбежит? — спросил Пантюшка.

— Пока не сбежит, думаю. Как сидела, так и будет сидеть. А я к вечеру вернусь, тогда подумаем, что делать дальше…

Он взглянул на выходившие во двор запертые окна дома, осунул ремень на шинели.

— Я первый выйду, а вы минут через пяток. Пока, хлопцы, счастливо.

Он пошел к воротам. Прежде чем выйти на улицу, еще раз ободряюще подмигнул ребятам.

Друзья переглянулись. Пантюшка вздохнул:

— Ох, дела-а!

— Смотри, Пантелей, если язык где-нибудь распустишь, убью! — пообещал Лешка. — Я тебя к Силину привел, я за тебя и отвечаю.

— За собой лучше следи! — надувшись, буркнул Пантюшка. — Как бы самому не лопало.

МАРКОВ

Под впечатлением разговора с Силиным Лешка был готов к самым решительным и немедленным действиям. Но ни он, ни Пантюшка не предполагали, что начать свою новую деятельность им придется так скоро.

Когда они вышли со двора и направились к штабу, Лешка вдруг увидел шедшего впереди них плечистого парня в гимназической шинели и узнал Маркова. Лешка вздрогнул. Неожиданная догадка мелькнула у него в уме. Неужели Марков, этот купеческий сынок, не зря болтается возле штаба?! Он вспомнил свою встречу с ним три дня тому назад, странный разговор о немцах, слова Ващенко о том, что Марков не впервой появляется здесь… Потом ему вспомнилось, что Марков хотел зайти в штаб, но почему-то передумал. Неужели?!

Лешка невольно пошел быстрее.

Однако Марков, миновав гостиницу, свернул в одну из боковых улиц, и Лешка успокоился.

Придя в штаб, он завел приятеля в караульное помещение, где в это время никого не было, а сам побежал наверх, в канцелярию. Ему не терпелось проверить, действительно ли машинистка — фон Гревенец.

Перед дверью он постарался принять озабоченный вид. Машинистка сидела на своем месте около комнаты Совета. Одного взгляда на нее Лешке было достаточно, чтобы убедиться: она! Ошибки быть не могло. Как он сразу не узнал это бледное лицо, лиловые, точно от недосыпания, тени в глазницах и брезгливо опущенные уголки губ! Барышня фон Гревенец на потрепанной, тарахтящей от старости пишущей машинке отпечатывала боевые декреты Совета пяти!

Лешка прошел мимо нее, пробормотал как бы про себя: «А Силина нет?» — и, повернувшись, вышел в коридор.

На лестничной площадке он столкнулся… с Марковым.

В первую минуту Лешка опешил. Не зная, как вести себя, он хотел уже пройти мимо, но Марков сам остановил его.

— Здравствуй! — сказал си, улыбаясь во весь рот. — Ты что, не узнаешь?

— А… здорово, — проговорил Лешка и покашлял, прочищая горло от внезапной хрипоты.

— Хорошо, что я тебя встретил! — оживленно сказал Марков. — Я, признаться, даже искать тебя хотел! — Он протянул Лешке руку.

Тот почти машинально пожал ее. Марков, казалось, был искренне рад его видеть.

— Послушай, у меня к тебе есть дело. Ты не занят?

— Нет. Какое дело?

Марков взял его за пуговицу шинели и отвел в сторону.

— Дело вот какое, — доверительно заговорил он. — Я тебе все расскажу, ты здесь свой человек, может быть, посоветуешь, как поступить… Понимаешь: конфисковали папино имущество. Это общее явление, я не возражаю. Я ведь, как ты, наверное, знаешь, сам революционер… Но мы с матерью сейчас очень нуждаемся, а мне сказали, что Совет пяти выдает какую-то денежную компенсацию за конфискованные вещи. Ты ничего не слушал об этом?

— Нет, не слышал.

Марков сокрушенно вздохнул.

— Жаль. Если врут насчет компенсации, то я просто не знаю, что делать! Положение у нас катастрофическое, поверь мне, в жизни такого не было!.. Ну ладно, пусть даже не компенсируют, но я рассчитываю отхлопотать хотя бы нашу моторную лодку. По закону ее вообще не должны были забирать… — Он начал подробно, приводя множество доводов, доказывать что прогулочная моторная лодка не является орудием производства и потому не подлежит конфискации.

Лешка близко видел его серые шкодливые глазки, и в мозгу у него проносилось: «Врет… врет… Что делать?.. Что делать?»

— Может быть, ты посоветуешь, к кому обратиться? — спросил Марков.

— Вот что, — стараясь говорить как можно спокойнее, сказал Лешка, — тебе надо прямо к кому-нибудь из пятерки, такие дела только они решают. Сейчас никого нет, хочешь — подожди.

— А это долго?

— По-разному бывает. Иди в канцелярию и посиди там.

Марков быстро посмотрел на него, отвел глаза и, точно в раздумье, проговорил:

— Пожалуй, стоит подождать…

Лешка сам подвел его к канцелярии и открыл дверь. Машинистка подняла и опустила голову.

— Вот здесь и посиди, — сказал Лешка, — скоро кто-нибудь придет.

— Спасибо тебе! — горячо поблагодарил Марков. — Я подожду.

— Не за что… Пойду, дело есть.

— Ладно, ладно, теперь уж я сам. Лешка вышел из канцелярии.

…По лестнице он летел со всех ног. Вихрем ворвался в караульное помещение.

— Пантюшка, скорей!

— Что такое? Что случилось?

— Пришел к ней один!.. Ты Витьку Маркова знаешь? У которого моторка была?

— Нет.

— Сейчас увидишь… Гимназист, со мной учился… Скорей, тебе говорят!

— Чего скорей-то?

— Беги на угол, спрячься. Как увидишь, что он вышел, иди за ним, а я следом за тобой! Меня он знает…

Пантюшка всполошился, вскочил, схватил драгунку.

— Скорей! — торопил Лешка. — Стой! Винтовку оставь, слишком заметно.

— Как же я без оружия-то?

— На кой оно тебе?!

— Без оружия не пойду! — упрямо заявил Пантюшка.

— Тьфу, дурак! — На столе валялся немецкий ножевой штык, которым резали хлеб. Лешка сунул его Пантюшке: — На, спрячь под куртку. Да скорей же, черт!

Он швырнул драгунку на топчан и вытолкал Пантюшку из комнаты…

Что бы ни думал Лешка о Маркове, как бы ни презирал за буржуйское происхождение, у него все же не сразу уложилось в голове, что Марков работает на немцев. Чтобы убедиться, он и отвел его к фон Гревенец. Машинистка только одно мгновение смотрела на вошедшего Маркова, но Лешка успел заметить, как бесстрастное лицо женщины вдруг точно дрогнуло и напряглось. И Лешкины подозрения стали уверенностью. Уверенностью в том, что фон Гревенец — шпионка…

В Лешкином представлении на такое предательство мог пойти только человек, смертельно ненавидящий революцию в любом ее виде. А ведь Марков ходил в эсерах и на митингах выкрикивал революционные лозунги!

Было от чего растеряться!

Себя Лешка считал большевиком. Во-первых, большевиком был его отец, самый значительный для него человек на земле. Во-вторых, почему-то именно среди большевиков попадались люди, которые внушали ему наибольшее доверие, — такие, например, как Силин, — и то, что они говорили о революции, казалось ему самым убедительным из всего, что ему доводилось слышать на многочисленных митингах. Это была революция для него, для Пантюшки, для Пантюшкиного отца, и вместе с тем она не подходила для Глущенко, что также говорило в ее пользу. У этой революции был головокружительный размах. Весь мир должен был запылать от нее. И Лешка со всей страстью молодой души верил в мировую большевистскую революцию!

Между тем в Херсоне подвизалось много разных партий, члены которых готовы были горло перегрызть друг другу, доказывая, что именно они-то и есть единственные подлинные революционеры.

Многие херсонские мальчишки приписывали себя к эсерам. Каждому льстило называться революционером, да еще и социалистом. Лешка не очень-то разбирался в партийных программах. Он отрицательно относился к эсерам главным образом потому, что так к ним относились большевики. Но в глубине души Лешка и эсерам не мог отказать в революционности: слишком уж бойко выступали они на митингах.

И вот оказывалось, что эсеровский прихвостень — Марков-работает на немцев!

Следовало бы хорошенько подумать, посоветоваться со знающими людьми… Но сейчас Лешка твердо знал одно: кем бы ни был Марков, он — враг, он предает людей, проливающих кровь за революцию. И этого нельзя допустить!

Когда минут через пятнадцать после встречи на лестнице Марков вышел из штаба, Лешка сидел на каменной тумбе возле ворот и перочинным ножом строгал палку. Он был без винтовки, револьвер висел под шинелью.

— Ты здесь? — сказал Марков. — Знаешь, я решил не ждать. Начальство, говорят, не скоро придет. Лучше еще раз зайти. Тебе, конечно, большое спасибо, теперь-то я хотя бы знаю, к кому обращаться…

Он принялся с жаром благодарить Лешку за участие, пустился в рассуждения о том, что старые гимназические товарищи должны помогать друг другу, особенно в такое трудное время… В глазах у него Лешка разглядел колючие смешливые искорки.

— Так я позже зайду… А может быть, завтра. Лешка равнодушно пожал плечами.

— Ну пока, спасибо тебе! Хороший ты парень!

— Ничего, не стоит, — сказал Лешка.

Дойдя до угла, Марков еще раз обернулся. Он даже помахал Лешке рукой.

«Доволен, — подумал Лешка, — обманул меня!»

Наклонившись, он сосредоточенно выстругивал набалдашник у палки. Марков свернул за угол, а спустя несколько секунд улицу в конце квартала зигзагом перебежал Пантюшка. На углу подождал немного и исчез. Тогда Лешка вскочил, сунул ножик в карман и, забыв про палку, помчался вслед за ним.

ЧЕЛОВЕК В ШИНЕЛИ

Марков встретился с человеком во фронтовой шинели под извозчичьим навесом большого каменного дома. То, что он передал ему, издали казалось аккуратно свернутой черной тряпицей. Обменявшись несколькими словами, они разошлись. Марков пошел прямо, незнакомец направился в противоположную сторону.

Возле запертых ворот одного из дворов, на сваленных грудой темных от времени бревнах сидели два паренька: один — гимназист-старшеклассник, другой из подмастерьев, в черной куртке и большом картузе. Гимназист вертел в воздухе монету. Паренек в куртке с любопытством посмотрел на незнакомца. Тот закашлялся, прикрываясь ладонью.

— Смотри сюда! — закричал гимназист. — Орел или решка?

Мальчишки наклонились над упавшей монетой. Забыв, казалось, обо всем на свете, они играли в орлянку. Незнакомец не спеша прошел мимо них.

Когда он был достаточно далеко, Лешка свирепо зашипел:

— Что ты вылупился на него! Завалить все хочешь?

— Леш, я этого типа где-то видел! Морда знакомая…

— Где ты его видел?

Пантюшка запустил пятерню под картуз и несколько секунд с такой силой тер голову, точно хотел выдавить из нее воспоминание.

— Убей меня бог, забыл!

— Беги за Марковым, — приказал Лешка, — последи, куда он пойдет, а я за этим. Потом в штабе встретимся…

И они расстались.

…Человек во фронтовой шинели долго кружил по городу. Он шел неторопливо, с развальцем, походкой незанятого человека, время от времени останавливался возле рекламных тумб, с которых свисали клочья старых плакатов, и искоса поглядывал назад. Если впереди появлялись прохожие, он загодя переходил на другую сторону улицы.

Возле одной из улиц, куда свернул незнакомец, находился проходной двор. Пробежав через него, можно было срезать угол. Лешка так и сделал. Он перелез через забор, миновал какие-то амбары и выбрался к воротам. Встав за ними, Лешка припал к узкой щели над ржавой чугунной петлей.

Прошло с полминуты, и он снова увидел человека в шинели. Тот быстро шел по противоположному тротуару. Поравнявшись с воротами, за которыми притаился Лешка, он вдруг сделал шаг в сторону и прижался к стене за выступом одного из домов.

«Что такое?» — подумал Лешка, удивленный и испуганный непонятными действиями незнакомца.

Теперь он мог хорошо разглядеть его гладкое вытянутое лицо, на котором самым приметным был рот — прямой и безгубый…

Выждав минуту или две, незнакомец вышел из своего укрытия и осмотрелся. Опасаясь слежки, он явно хотел перехитрить своего возможного преследователя. Если бы Лешка шел за ним, они сейчас наверняка столкнулись бы лицом к лицу. Ловко!

Наука пошла Лешке впрок. Незнакомец еще несколько раз повторил свой маневр. Иногда он заходил в подворотни и подолгу задерживался там. Лешка терпеливо ждал, стоя в каком-нибудь подъезде. Зная, что поблизости нет проходных дворов, он не боялся, что незнакомец скроется. Он чувствовал себя охотником, преследующим зверя. Это было похоже на игру, и в то же время чем больше хитрил незнакомец, тем глубже Лешка проникался сознанием важности происходящего…

Поплутав по переулкам, человек в шинели вышел на Потемкинский бульвар и задержался около памятника Потемкину, осматривая бульвар. Лешка спрятался за деревянной лавчонкой, стоявшей на перекрестке. Когда он выглянул, человек был уже в конце улицы. Видимо, уверенный в своей безопасности, он спокойно вышел на Лютеранскую и скрылся за чугунными воротами нарядного белого особняка, принадлежавшего иностранному вице-консульству.

Теперь можно было возвращаться в штаб, но, подумав, Лешка решил, что этого делать не следует. Марков что-то передал иностранцу, должно быть, шпионские сведения. А зачем они тому? Для немцев? Тогда, значит, или он сам понесет их или пошлет кого-нибудь… Правильней всего было никуда не уходить и посмотреть, что будет дальше…

С другой стороны, болтаться здесь одному тоже не улыбалось Лешке. День уже кончился. Сизые дымчатые сумерки затянули город. Ветер улегся, стояла полная тишина, не нарушаемая даже привычным орудийным гулом: немцы по ночам не воевали.

Лешка осторожно обошел особняк. Что делать? Где пристроиться?

У особняка было два подъезда: один парадный — на Лютеранской, другой сзади, выходивший в небольшой сад. Лешка решил наблюдать за тем подъездом, который позади дома: и место здесь укромное, да и незнакомец, кажется, свернул именно сюда.

Пока Лешка колебался и ходил вокруг особняка, ему в голову пришла мысль, еще больше укрепившая его в намерении никуда отсюда не уходить. Он подумал, что, если сведения, полученные Марковым, попадут к немцам, в том будет и его, Лешкина, вина. Ведь это он сам, желая убедиться в предательстве Маркова, помог ему встретиться с фон Гревенец! А сведения, должно быть, важные: недаром этот иностранец в них заинтересован.

Позади вице-консульства, между деревьями, стояла полусгнившая сторожевая будка. Лешка удобно устроился в ней и через круглое окошко принялся следить за особняком.

Он ждал долго, может быть полчаса, а может быть и час. Сумерки сгустились. Когда стало совсем темно, Лешка заметил, что окна особняка чуть-чуть краснеют: за плотными шторами горел свет.

Устав ждать, Лешка решил взглянуть на парадный подъезд. На всякий случай он переложил револьвер из кобуры в карман шинели и, прячась за голыми кустами акации, пробрался на Лютеранскую. Парадный подъезд был заперт. Когда Лешка решил возвратиться на прежнее место, от дома на противоположной стороне отделилась темная фигура с винтовкой и направилась прямо к нему. Лешка прыгнул в сторону, не зная — бежать или защищаться…

— Это ты, Леш? — спросила фигура Пантюшкиным голосом.

Лешка чуть не вскрикнул от радости:

— Я, я это!

— Куда ты запропастился? Я уже час здесь околачиваюсь!

— Ша! Иди за мной! — сказал Лешка.

Он привел друга в сторожевую будку и с пристрастием допросил, как тот очутился на Лютеранской. Пантюшка следовал за Марковым до Виттовской улицы. Всю дорогу он не переставал думать, где доводилось ему встречать подозрительного незнакомца во фронтовой шинели.

Думал-думал и в конце концов вспомнил: Спортинг-клуб, теннисные корты, фон Гревенец с голыми ногами и ее партнер — узколицый, сдержанный в движениях иностранец, перед которым заискивал даже такой всемогущий, в Пантюшкином представлении, человек, как хозяин Спортинг-клуба.

Вице-консул Бодуэн — вот кто был недавний собеседник Маркова!

Каким бы неожиданным и неправдоподобным ни казалось это открытие, Пантюшка все-таки ни секунды не сомневался в том, что он не ошибся. К тому же после встречи с дочерью губернатора в штабе фронтовиков Пантюшка решил ничему на свете больше не удивляться…

На Виттовской Марков вошел в дом номер пять.

— Он там живет, я знаю, — сказал Лешка. Потом Пантюшка вернулся в штаб. Лешки не было.

Силин еще не приезжал с передовой, фон Гревенец по-прежнему сидела на своем месте: Пантюшка видел ее сквозь замочную скважину. Слоняться по штабу без дела было невмоготу, и Пантюшка отправился к вице-консульству искать друга.

— Я уж думал, не пришиб ли он тебя.

Лешка объяснил ему, почему решил остаться здесь.

— Иди к тому подъезду, — сказал он, — и смотри в оба. В случае чего беги ко мне, что-нибудь сообразим.

Пантюшке уходить не хотелось.

— На кой ляд, — сказал он, — только время зря теряем. Лучше уж эту фон Гревенец сторожить…

— Иди, говорят тебе! — рассердился Лешка. — Не понимаешь, что ли? Марков ему какие-то сведения передал! Если упустим, Силин по головке не погладит!

Пантюшка поворчал что-то себе под нос, помешкал и выскользнул из будки.

Почти тотчас же он ворвался обратно и хрипло шепнул:

— Там кто-то ходит, Леш!..

Они замерли прислушиваясь.

Было тихо, как в погребе, И вот Лешка различил осторожные шаги по влажной от весенней сырости земле. Шаги отдалились, стихли, потом раздались снова.

Прямо перед будкой под деревом остановился человек. В темноте можно было различить только, что он невысок и плотен. Человек медленно осмотрелся и, оторвавшись от дерева, направился к дому. До ребят донесся прерывистый стук, отворилась дверь, и снова все стихло.

— Видал? — выговорил Пантюшка.

— Слушай, — зашептал Лешка, — беги в штаб! Может быть, Силин уже там… Если нет его, расскажи все Попову или кому хочешь. Пусть идут сюда, только скорей… Я здесь подожду. Только быстро, Паня, миленький!..

Пантюшка больше не возражал…

Оставшись один, Лешка достал револьвер и для верности взвел курок. Потом он выбрался из будки и встал за кустами акации на таком расстоянии от дома, чтобы можно было различить дверь Сердце его лихорадочно отстукивало мгновения, а они тянулись, тянулись нескончаемо, и он потерял им счет. Сейчас он мечтал об одном: только бы Пантюшка успел кого-нибудь привести до того, как человек появится снова!..

Получилось, однако, иначе.

…Загремел засов, дверь отворилась, выпустив уже знакомую низкорослую фигуру, и сразу же захлопнулась. Человек быстро пошел через сад. Когда он поравнялся с Лешкой, тот выскочил из-за кустов и крикнул высоким срывающимся голосом:

— Стой! Руки вверх!

Человек присел от неожиданности и черным комком метнулся к стоявшим купой деревьям.

— Стой! — закричал Лешка. — Стой! Буду стрелять!

Тотчас же впереди блеснуло, пуля, просвистев, обломила веточку в кустах. Тогда Лешка начал стрелять в темноту, туда, где скрылся шпион. Он трижды нажал тугой спуск. Ответных выстрелов не было. Лешка подождал немного (ведь могло случиться, что он попал) и двинулся вперед…

За деревьями он увидел пролом в ограде, через который ушел враг. Лешка выскочил на улицу. Далеко, в конце квартала, ему почудилось какое-то движение, он выстрелил наугад, крикнул «Стой!» — и в это же мгновение услышал сзади, в саду, топот.

— Лешка! — зазвенел голос Пантюшки. — Лешка, где ты?!

— Сюда! — позвал Лешка. — Сюда, ко мне!

В проломе показался Пантюшка, за ним Силин, потом полезли фронтовики — здесь было человек восемь. Среди них Лешка узнал Попова в штатском пальто.

— Где он? — задыхаясь, спросил Силин.

— Не знаю… Сюда выскочил! — чуть не плача, ответил Лешка. — Кажется, вон там…

Они бросились вдоль улицы. На перекрестке Силин приказал:

— Ващенко, Зуев, Макарычев и ты, — он ткнул в Лешку, — направо. Остальные за мной!..

Они перебежали улицу до конца и никого не увидели. Возвращаясь, заходили во все дворы, обшаривали каждый уголок. Лешка до крови искусал губы. Дурак! Безмозглый дурак! Упустил шпиона! Почему не стрелял сразу, из-за кустов! Ума не хватило?

Возле вице-консульства их уже поджидали.

— Нету? — спросил Силин.

— Немає, — отозвался Ващенко, — сбег, собака! Силин смачно выругался. Лешка сейчас предпочел бы быть убитым. Он чувствовал себя ответственным за все…

Попов отвел Силина в сторону, и они стали вполголоса совещаться. Потом подозвали Лешку и подробно расспросили, как он выследил незнакомца и каков тот из себя. Лешка, как мог, описал его внешность.

— Точно, — сказал Попов, — сам господин Бодуэн собственной персоной! Ну, что будем делать, Петро?

— Что делать! — угрюмо пробасил Силин. — Как говоришь, так и сделаем…

У обоих подъездов вице-консульства Силин поставил по человеку. Остальным велел идти за ним.

Они поднялись на парадное крыльцо особняка и постучали. Долго никто не отзывался. Особняк точно вымер.

— Ломать, что ли? — неуверенно проговорил Силин.

— Погоди! — Попов сильно ударил в дверь рукояткой нагана.

Наконец в доме послышались шаги, спросили:

— Кто там?

— Революционная власть Херсона! — ответил Попов. — Отворите!

— Что вам надо?

— Обследование…

— Приходите днем. Сейчас все спят.

— Немедленно отворите! Иначе буду вынужден применить силу!

Из-за двери донеслись шелест, бормотание. Заскрипел засов.

Попов и Силин вошли в вестибюль. Перед белой мраморной лестницей стоял щуплый старикашка с бронзовым подсвечником в руке. Пять зажженных свечей ярко освещали его тщедушную фигуру в вязаной кофте.

— Кто вы такой? — спросил Попов.

— Я эконом вице-консульства… — Голос старика дребезжал от испуга, — Вы ведь, должно быть, знаете, что этот дом не принадлежит России? Здесь иностранная территория…

— Нам надо видеть господина Бодуэна, — вместо ответа оказал Попов.

— Это невозможно, господа. Вице-консул спит…

— Разбудите его!

— Что вы, что вы! — замахал рукой старик. — Господин Бодуэн — представитель европейской державы. Вы не имеете права… то есть вы не должны врываться сюда! Это дипломатический скандал!

Тут, не выдержав, рявкнул Ващенко:

— Що ты юлышь! Буди, колысь говорять!

От его громового рыка старик весь сжался и стал похож на тощий сморщенный кулачок. Свечи в его руке задрожали, разбрасывая по стенам короткие отблески.

— Господа, господа… Вы не понимаете, что творите!

— Не кричи, Ващенко, — сказал Попов. — А вы идите к своему хозяину и доложите, что его вызывают представители Совета пяти. О скандале не заботьтесь: это наша ответственность.

— Как угодно… как угодно… — разводя руками, забормотал старик и поспешно зашаркал по лестнице.

Подсвечник он поставил на широкую балюстраду лестничной площадки и скрылся за высокой дубовой дверью с витыми блестящими ручками.

Лешка никогда еще не бывал в таком доме. Здесь и стены, и даже пол в разноцветных шашках были мраморные. По сторонам от двери возвышались какие-то статуи, покрытые чехлами. Большое чучело медведя держало на вытянутых лапах широкое блюдо с чашей из зеленого камня. Голые младенцы со стрекозиными крылышками летали по потолку…

И среди всего этого великолепия молча стояли люди в пропахших потом, махоркой и дымом шинелях, угрюмые люди, державшие власть в городе.

— Зря мы его одного отпустили, — недовольно проговорил Силин. — Сразу надо было идти — и никаких!

— Нельзя, Петро, — урезонивал его Попов. — Как-никак дипломатическое лицо!

— Плевал я на это лицо! — сказал Ващенко и действительно сплюнул в угол. — Злыдень, и все!.

— Ну, ну!..

Дубовая дверь отворилась, вышел высокий человек в длинном, до пят, шелковом стеганом халате. Кисти плетеного кушака свисали до самых его колен. Лицо у человека было гладкое, неподвижное, с памятным Лешке безгубым ртом. За ним показался старикашка.

— Господин Бодуэн вас слушает, — сказал он. Попов обернулся к Лешке:

— Это тот самый? Лешка кивнул головой:

— Он…

Бодуэн тоже взглянул на Лешку и слегка прищурился, точно вспоминая, где он его видел.

Попов подошел к иностранцу, держа наган в опущенной руке.

— Я — член Совета пяти, — сказал он. — Мы должны осмотреть ваш дом.

Эконом быстро залопотал не по-русски, переводя его слова.

Бодуэн что-то отрывисто проговорил, и старик перевел:

— Господин Бодуэн выражает протест против ваших действий. Он спрашивает господина — не имею удовольствия знать фамилии, — известно ли ему, что такое экстерриториальность?

Незнакомое слово смутило всех, кроме Попова, который в прошлом был студентом.

— Господин Бодуэн, — насмешливо оказал он, — по-видимому, недавно разучился разговаривать по-русски? Это, впрочем, не играет роли. Да, мы имеем представление… Экстерриториальность обеспечивает неприкосновенность дипломатическому представителю, но не тем злоумышленникам, которых он покрывает… Только что мы схватили немецкого шпиона, вышедшего из вашего дома…

Пантюшка дернул Лешку за рукав: что он говорит?.. Лешка сжал зубы и отпихнул его локтем. Это не укрылось от внимания Бодуэна. Тонкая прямая щель его рта чуть-чуть растянулась.

— У нас есть основания предполагать, — продолжал Попов, — что здесь скрывается еще кто-то. Ввиду осадного положения Херсона, мы должны подвергнуть дом обыску.

Старичок быстро переводил. Выслушав ответ своего хозяина, он сказал:

— Господин Бодуэн предупреждает вас, что, если будет нарушена неприкосновенность дипломатического жилища, он обратится к своему правительству.

Попов нетерпеливо тряхнул головой:

— Это его право! — И он обернулся к своим: — Ващенко, ты, пожалуй, побудь здесь. Петро и Зуев, пошли!

Бодуэн быстро что-то сказал эконому, и тот юркнул в дверь. Сам он остался на месте, загораживая собой вход. Попов подошел к нему вплотную:

— Разрешите пройти! Тот не пошевелился.

— Разрешите пройти, говорю! — повторил Попов, и голос его зазвучал угрожающе.

По-прежнему держа руки за спиной, Бодузн отступил на шаг к двери и вдруг заговорил по-русски, медленно, четко выговаривая каждый слог:

— Именем великой державы, которую я имею честь здесь представлять, я категорически возражаю против врывательства в принадлежащий ей дом!

— Ага! — усмехнулся Попов. — Вы вспомнили русский язык! Вы, по-видимому, хорошо знаете и немецкий, если так легко понимаете немецких шпионов… Хватит болтать: посторонитесь, уважаемый!

— Я еще раз повторяю… — начал было Бодуэн.

Он не успел договорить. На улице раздались крики, топот, хлестнули выстрелы. Попов резко обернулся:

— Что там такое?

Силин сделал ему знак остаться на месте и вышел на крыльцо. Лешка и Пантюшка выскочили тоже.

В темноте недалеко от дома лежал человек. Другой наклонился над ним.

— Что случилось? — крикнул Силин.

— Товарищ Силин, — выпрямившись, сказал фронтовик, остававшийся возле дома на карауле, — этот из окна сиганул. Я шумнул: «Стой!» А он стреляет. Пришлось и мне.

— Убил?

— Кажись, есть немного…

Силин подошел ближе и зажег спичку.

На булыжной мостовой, откинув руку с пистолетом, лежал человек в короткой рваной поддевке. Огонек спички отразился в его открытых глазах. Плоская кепчонка отлетела в сторону, обнажив лысый череп. Силин расстегнул поддевку, под ней оказался немецкий френч. Тщательно обыскав убитого, Силин, с помощью ребят, стащил с него сапоги и обшарил ноги. В шерстяном носке он нашел пачку бумажек…

Затем они вернулись в дом.

— Из окна выскочил вооруженный человек, — сказал Силин Попову.

Тот обернулся к Бодуэну:

— Ну, что вы на это скажете?

Бодуэн не ответил. Он здорово умел владеть собой, этот иностранец: на его бритом лице не дрогнул ни один мускул.

— Так… — проговорил Попов.

Решительно отстранив Бодуэна плечом, он вместе с Силиным и Зуевым вошел во внутренние комнаты особняка…

Все молчали. Бодуэн, прислонившись к косяку, стоял неподвижно, вздернув острый подбородок.

Когда Попов с фронтовиками вернулись, каждый из них нес на плечах новенькие винтовки, Попов задержался перед Бодуэном.

— Найденное у вас оружие русского образца мы конфискуем, — сказал он. — Завтра вам будет предоставлена возможность уехать из Херсона.

Бодуэн не ответил, глядя мимо него. Попов сбежал по лестнице:

— Все. Можно идти.

ЗНАКОМСТВО ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Вернувшись в штаб, Силин первым делом осведомился у часового, не выходил ли кто-нибудь из гостиницы. Часовой сказал, что он никого не выпускал, кроме ординарцев, и что штабных на месте нет никого, кроме Киренко.

— Ващенко, распорядись насчет винтовок, — сказан Силин, — а вы, ребята, идите с нами.

Они вчетвером поднялись на второй этаж В канцелярии было светло: горело несколько фонарей на стенах. Писаря спали, уронив головы на стол. Двое фронтовиков дымили цигарками возле двери — это были часовые, оставленные здесь Силиным, когда он уходил с Пантюшкой.

Со своего места встала машинистка.

— Товарищ Попов, — заговорила она требовательным, обиженным тоном. — Я не понимаю, почему со мной так обращаются! Эти люди не выпускают меня из помещения. Я ведь в конце концов не военнослужащая! Уже ночь, имею я право отдохнуть?

— Сейчас разберемся, — ответил Попов, искоса взглянув на нее.

Вместе с Силиным он скрылся в комнате Совета. Ребята остались в канцелярии.

Лешка смотрел на машинистку и думал: вот из-за этой женщины погибли Костюков и Пахря…

Было что-то болезненное, нечистое в ее белом лице, в бегающих глазах, полуприкрытых тонкой лиловой кожицей век, в каждом ее движении, нервном и порывистом. Присев к столу, она вытягивала шею, прислушиваясь к неразборчивому гулу голосов за стеной.

Голоса стали громче, еще громче… Проснулись писаря.

Дверь распахнулась, и на пороге появился огромный, встрепанный Киренко. Силин и Попов попытались удержать его. Но Киренко вырвался и, грузно ступая, так, что в фонарях затрепетали огоньки, подошел к столу машинистки.

— Вот эта?! — хрипло спросил он. — Вот эта самая? Женщина вскочила. Лицо ее стало покрываться прозрачной пергаментной желтизной. Киренко смотрел на нее в упор.

— Это ты… Костюкова загубила?.. — придыхая на каждом слове, проговорил он.

— Что он говорит?! Я не понимаю… — забормотала она, жалко и растерянно оглядываясь на Силина и Попова.

— Не понимаешь?! А!.. — И Киренко начал обрывать застежку на кобуре.

— Что вы делаете! — Женщина отшатнулась к стене, расширенными глазами следя за его пальцами.

— Стой, Павло! — Силин схватил Киренко за руку. — Поговорить надо!

— Пусти! — хрипел тот. — Пусти! Раздавлю гадину! С помощью Попова и часовых Силину удалось оттеснить его к двери.

— Ну, вам теперь все ясно? — спросил Попов у машинистки.

Она с трудом проговорила:

— Я ничего… не… понимаю..

— Ах, вы еще не понимаете, мадам, или как вас там… фон Гревенец!

У женщины дрогнули плечи. Точно защищаясь, она вытянула перед собой узкие ладони:

— Что вы! Что вы! Это ложь!

Ложь, говорите? А это тоже ложь? — И Попов помахал измятым листом копировальной бумаги. — Узнаете? — Он поднял копировку на свет и медленно прочитал: — «Командиру революционного отряда севастопольских матросов товарищу Мокроусову… Приказ…» Это вы печатали? Мы изъяли этот документ у убитого немецкого шпиона!

Лешка невольно привстал с места. Он вспомнил Маркова и черную тряпочку, которую тот передал Бодуэну. Так вот что это было!

Женщина облизнула губы.

— Я ничего не знаю!.. — выдавила она. — Это ошибка…

— Вот как, ошибка!.. Возможно… Кстати, у того шпиона мы взяли еще одно письмо. Так в том письме господин Бодуэн с самой лучшей стороны рекомендует вас германскому командованию…

Женщина поднесла руки к помертвевшему лицу и опустилась на стул.

— Ну, это тоже ошибка? А гибель Костюкова с отрядом?.. А захваченный немцами несколько дней тому назад обоз с боеприпасами — это, верно, тоже ошибка?..

Лицо Попова перекосилось от гнева. Прямые и острые морщины очертили рот.

— Все… Кончились ваши ошибки, уважаемая фон Гревенец! Жалко, что поздно! Не разгадали вас вовремя! Ну что ж, не умеем еще, научимся. Научимся!.. — повторил он. — Одного не могу понять, как вы дошли до этого, вы, российская аристократка? В героини метили? Или перед немцами хотели выслужиться? Не пойму!.. Ну да это теперь и не важно! — Он обернулся и сказал: — Позовите Ващенко.

Один из часовых вышел из комнаты. Попов сел к столу, придвинул лист бумаги, взял карандаш.

— Ваша фамилия фон Гревенец? Имя, отчество, возраст?

Она беззвучно пошевелила губами и ничего не ответила.

— Не хотите? Воля ваша…

Наступило молчание. Громко дышал Пантюшка. Силин, сдвинув брови, обрывал бахрому на рукаве шинели. Киренко налитыми яростью глазами неподвижно смотрел на машинистку.

Лешка сидел, вцепившись пальцами в колени, оглушаемый ударами собственного сердца. Он чувствовал, что самое главное еще впереди.

Вошел Ващенко и остановился на пороге, вопросительно оглядывая присутствующих. В отличие от Лешки, он, очевидно, сразу понял, зачем его вызвали. На простоватом лице фронтовика появилось напряженное и даже какое-то страдальческое выражение.

Попов поднялся, упираясь рукой в стол.

— Эта женщина — немецкая шпионка, — глуховато произнес он. — Совет приговорил… в расход. Уведи.

Ващенко не пошевелился, только на длинной его шее судорожно прыгнул кадык.

— Таково решение Совета… — повторил Попов. Угловато, весь точно окаменев, Ващенко шагнул к машинистке и тронул ее за плечо:

— Пийдемо!

И тогда началось самое тягостное из всего, что довелось испытать Лешке за последнее время.

Машинистка истерически закричала. Вырываясь из рук фронтовиков, она разорвала ворот своего черного платья, оголилось худое, с выступающими ключицами, плечо. Волосы ее растрепались. Дико и нелепо тряслись желтые, прямые, как солома, космы. Проклятия сменялись угрозами, мольбами о пощаде, и крики ее вонзались в душу…

В эти мгновения Лешка совсем забыл, что эта женщина- враг, враг страшный, действовавший со звериным коварством, исподтишка, что из-за этой шпионки гибли люди и, может быть, даже все дело, ради которого лилась кровь на подступах к Херсону. Сейчас он видел только слабую, обезумевшую от ужаса женщину, бившуюся в руках дюжих фронтовиков.

В голове у него мутилось, тошнота подступала к горлу. И, уже не сознавая, что он делает, Лешка бросился вперед и, что-то отчаянно крича, стал отдирать руки Ващенко от женщины.

Его оттолкнули в сторону.

…Когда Лешка пришел в себя, фон Гревенец не было в комнате. Рядом стоял Силин.

— Ну, очухался? Эх, ты!.. Разве можно так, Алексей — Алешка, Николаев сын! — сказал он. — Иди вниз, я сейчас опущусь, поговорим. Помоги ему, — сказал он Пантюшке.

Тот бережно, как больного, подхватил друга под мышки. Лешка отпихнул его и пошел из канцелярии, провожаемый насмешливыми взглядами штабных писарей.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

В караулке он лег ничком, уткнулся лицом в пыльную дерюгу соломенного тюфяка. Пантюшка спросил осторожно:

— Леш, может, дать тебе чего?

— Уйди! — огрызнулся Лешка. — Уйди лучше… Пантюшка обиженно отошел.

Ни тогда, ни после Лешка не мог объяснить, что он чувствовал. Ему было плохо. У него ныло все тело, и он почти физически ощущал навалившуюся на него тяжесть последних событий — событий одного дня, начавшихся разговором с Силиным и закончившихся безобразной сценой в штабе. То, что произошло за это короткое время, потрясло его, перепутало, смешало все, чем он жил до сих пор.

Раньше борьба за революцию представлялась Лешке открытым боем в чистом поле лицом к лицу с врагом. На деле все получалось иначе. В «чистое поле» он не попал. Там дрались другие, более счастливые, чем он. А ему выпала доля увидеть и испытать такое, о чем и вспомнить было тошно.

В ушах его все еще звенел пронзительный крик фон Гревенец. Враг, шпионка, выходец из какого-то иного, полуночного мира, в котором копошились зловещие фигуры Бодуэна и Маркова, — и все-таки было невыносимо сознавать, что, может быть, в эту самую минуту ее расстреливает Ващенко, человек с добрыми глазами, хороший, простоватый человек.

Лешка лежал пластом на топчане, обхватив руками голову. Ему было плохо, просто плохо…

Силин, войдя в комнату, спросил:

— Вы тут, хлопцы?

— Тут, — ответил Пантюшка.

— Почему в темноте сидите? Спичек, что ли, нет?

Он пошарил на столе, зажег светильник. Потом подошел и сел возле Лешки. Светильник поставил на соседний топчан.

— Ты, никак, заснул, Алексей? Вставай, вставай! Лешка нехотя сел, отворачиваясь от света. Силин пытливо, стараясь скрыть усмешку, рассматривал его.

Вид у Силина был измученный. Щеки его ввалились. От усталости он утратил свою привычку щуриться, и глаза его казались теперь больше и светлей. Над скулами набухли мешки.

— Нате вот, хлебца вам принес, — сказал он. — Небось не ели еще? А где Пантелей? Эй, друг, ты чего в угол забился? Иди, получай свою пайку!

Пантюшка живо перебрался на соседний топчан и сел на нем, по-турецки подогнув ноги.

Лешке есть не хотелось, но, желая показать, что с ним уже все в порядке, он взял протянутую Силиным краюху хлеба и через силу принялся жевать.

Силин заговорил оживленно:

— Не подвели вы меня, хлопцы! Чисто сыщики, нат-пинкертоны. Какую шпионку выловили, ай-ай! Важное сделали дело, это я всерьез говорю! Сволочь была большая, и жалеть нечего… — Он не смотрел на Лешку, но тому было от этого не легче. Кусок застревал у него в горле.

А Силин, словно ничего не замечая, продолжал:

— Конечно, человека расстрелять — это, брат, не просто, тем более бабу. Особенно, если с непривычки… Помню, на фронте еще, до революции, из нашего батальона сбежали двое, дезертировали… Добрались они до железной дороги, пристроились в порожнем товарнике, даже отъехали малость, а на ближайшей станции их сцапали. Доставили прямо в нашу часть, устроили полевой суд и — к расстрелу. Да как! Перед всем полком, чтобы другим не повадно было. Отвели нас с передовой в лес, построили вот таким манером… — Силин пальцем начертил на тюфяке большую букву П. — Выводят, значит, дезертиров. А они, сердяги, едва идут. Один-то молоденький был, чуть постарше вас. Плакал. А второй — лет под сорок, матерый мужчина, полтавчанин. Идет, спотыкается и все приговаривает: «Помилосердствуйте, люди, семья, детишки малые…» Детишки, мол, сиротами остаются. Собрались офицеры. Генерал речь держал, что, значит, как они есть дезертиры, то это позор на весь полк, и пусть их сами полчане и расстреливают. Понял, как завернул?..

Кликнули охотников. Все молчат, ни одного не нашлось. Тогда генерал велел нашему батальонному самому назначить. Тот фельдфебеля послал. Фельдфебель, конечно, собака, других я и не встречал. Обошел он строй, отобрал человек десять. Я думаю: «Слава богу, меня хоть миновало!» И тут как назло он выкликает: «Силин!» И вышел я, хлопцы, убивать своих товарищей…

Поставили их к дереву, глаза тряпками завесили. Расстрелом фельдфебель командовал. Дали залп, а дезертиры, как стояли, так и стоят. Понимаешь? Все такие же умные оказались, как и я. Все в воздух выпалили. Фельдфебель чуть не лопнул от злости. Генерал орет: «Предатели, под суд отдам!..» Выстрелили в другой раз. И поверишь, снова ни одна пуля в них не попала! Молоденький не выдержал такого страху, упал и давай кататься по земле. Век проживу — не забуду, как он кричал!.. Привязали его к дереву. Только с третьего залпа и закончили все дело…

Силин смотрел на коптящий огонек светильника, и лицо его, освещенное снизу, казалось составленным из углов и теней.

— Вот как было, хлопцы, — сказал он помолчав. — Там мы кого убивали? Своего же брата — фронтовика, такого же горюна, как и мы сами. Не хотел он воевать невесть за что. А эту шпионку я бы расстрелял и не поморщился! Это же враг. Не то чтоб тебе враг или, скажем, мне — всей революции враг. Ты подумай: ведь она барыня, генеральская дочка, всю жизнь в роскоши жила, заграничные языки знала, ей один наш запах хуже козлиного, а пошла к нам в машинистки шпионить. Крепко надо нашего брата ненавидеть, чтобы на такое решиться! И наделала делов. Да хорошо бы, чтоб на том кончилось… — Он покашлял в ладонь. — Нынче она что хотела сделать? Передать немцам, что мы убрали матросов, центр оголили. Ведь если они об этом узнают — всему конец…

— Теперь не узнают, — сказал Пантюшка.

— Думаешь? А про того шпиона, что удрал, ты забыл?

— Бумажка-то не у него была.

— Мало что! На словах разве нельзя передать? Пантюшка подумал и встревожено заерзал на топчане.

— А и верно! Как же теперь, товарищ Силин? Надо, значит, матросов назад!

В голосе Силина появились злые нотки:

— А я что говорю? Попов уперся, понимаешь, и не своротить его: как решили, так, мол, и будет. Эх, больно много у нас начальства, каждый себя Суворовым воображает! Киренко тоже его сторону взял, вот и поспорь с ними!.. Слышь, Алексей, Киренко-то на тебя зол. Отчего, говорит, он за шпионку заступился? Сам, должно быть, белая кость, контра… Лешка вскочил:

— Я?! Это я-то белая кость?!

Силин потянул его за руку, заставил сесть.

— Сам виноват: не надо было лезть. Нашел тоже кого защищать!.. Я Киренко говорю: «Ты что, Павло, ведь этот паренек сам ее выследил». И про отца твоего рассказал. Только тем и успокоил. Да-а, Алексей, в другой раз будешь осторожней: ведь это война, в спешке, бывает, не разберешься, кто свой, а кто не свой. Думаешь, я не понимаю, почему ты психанул? Я понимаю, я все, брат, понимаю. Да нельзя так. Воевать только начинаем, много еще будет крови. Враги кругом. Немцы — что! Пострашней есть враг. Каждый буржуй на нас волком смотрит, норовит в спину ударить. Или возьми Бодуэна. Посмотрел я нынче, как он живет. Везде фарфор, полы паркетные блеском блестят, на потолке ангелочки намалеваны и висят такие штуки для ламп, что я век не видывал А в спальне под кроватью — винтовки. Вот тебе и ангелочки!

— Товарищ Силин, — сказал Пантюшка, — не понимаю я, какая ему прибыль немцам помогать. Его-то страна тоже с немцем воюет. Он как-то на митинг приезжал. Народу было тьма. Сам думный председатель говорил, что союзники нам помогут немцев одолеть, и на Бодуэна показывал. А тот все поддакивал.

— Чудак ты человек, — улыбнулся Силин. — Это он городскому голове был союзник, а не большевикам. Теперь все по-другому. Была здесь раньше «электрическая компания», свои фабрики имела, и этот самый Бодуэн в ней пайщиком состоял, вроде хозяина, что ли. А большевики те фабрики прибрали в пользу народа. Нынче Бодуэну наплевать, кто будет-немцы ли, черт ли, дьявол, — лишь бы не большевики. Понял? Он с немцами от одной мамы…

— А почему же тогда не взяли его? — приставал дотошный Пантюшка. — А Попов еще говорит: «Дадим уехать»?

Силин по привычке потер подбородок.

— Я в этом, брат, и сам не разбираюсь, — признался он. — Дипломатия… Хитрое дело! Попов говорит: «Нельзя», а он образованный, ему видней. В Петрограде, слыхал, чрезвычайную комиссию организовали по борьбе с контрреволюцией? Чрезвычайную! — повторил он многозначительно. — Доберутся, должно быть, и до этих самых бодуэнов… Ну вот, хлопцы… Влезли вы в развеселую заваруху, так надо держаться. Сами говорите: не маленькие. Погоди, Алексей, дай срок, такими станете революционерами — загляденье! — Силин засмеялся и похлопал Лешку по колену. — Что-то еще хотел тебе сказать, Алексей… — Он поморщился, тронул пальцем висок. — Что же это?.. Нет, не припомню… Все. Пойду… А устал я — сил нету! — Он посмотрел на свободный топчан, и было видно, что его одолевает нестерпимое желание прилечь.

Вздохнул:

— Ну, ладно, отдыхайте. Завтра пойдем того гимназиста брать, что к ней ходил.

— Маркова, — подсказал Лешка.

— Во-во. Прощупаем, что за фигура… Если, конечно, все будет в порядке, — неожиданно добавил он.

И, распрямив плечи, точно стряхивая с них какую-то тяжесть, грузно пошел к двери. Лешка задул огонек.

— Хороший он человек! — сказал Пантюшка.

— Хороший, — согласился Лешка. Пантюшка спросил:

— Поспим, Леш?

— Поспим, Паня…

Но долго еще лежал Лешка без сна.

Перед рассветом вернулись фронтовики и Ващенко. Молча составили винтовки в пирамиду, молча разошлись по топчанам.

Незаметно поредела ночь. Точно нарождаясь из мрака, очертились предметы. Прошло еще немного времени, и воздух за посветлевшими окнами приобрел легкий золотистый оттенок.

Наступало утро четвертого апреля — дня решающего сражения за Херсон.

С первыми лучами солнца за городом грянула канонада…

ЧЕТВЕРТОЕ АПРЕЛЯ

Были ли тому виной шпионские донесения или немцы сами разгадали несложный маневр повстанцев — неизвестно. Как бы там ни было, наступление они начали именно в центре. Дружина вадоновских рабочих не смогла сдержать их натиска. В последний момент Совет пяти перебросил черноморцев на прежнее место, но они явились слишком поздно. Фронт был прорван, и немцы начали быстро расширять брешь.

Если и раньше защитники города значительно уступали врагу в численности и вооружении, то у них, по крайней мере, была единая крепкая оборона. Теперь они лишились и этого преимущества.

Еще шли бои у вокзала, еще лилась кровь за каждый домишко на городской окраине, еще заградитель «Ксения», раскаляя стволы своих двух небольших пушчонок, посылал снаряд за снарядом по наступающим немцам, но судьба Херсона уже решилась. Он был обречен.

Около девяти часов утра немцы заняли вокзал и ворвались в город.

По всем улицам, тянувшимся к Днепру, двинулись их серо-зеленые цепи…

…Лешка растерял всех — и Пантюшку и Силина. В суматохе, выскочив из штаба вместе с караульной командой, он каким-то образом очутился на Говардовской улице возле старых кирпичных лабазов.

Здесь строили баррикаду. Фронтовики и рабочие ломали лабазные ворота, валили столбы, выкатывали из складов бочки. По мостовой тек пахучий огуречный рассол. Из ближних дворов вытащили несколько телег и, опрокинув набок, перегородили ими улицу. Откуда-то взялись матрацы, тюфяки, большой дубовый буфет, черный от времени… Все это сваливалось в одну кучу.

Когда баррикада была готова, со стороны вокзала пришла группа матросов, человек шесть. Двоих вели под руки: они были ранены. Матросы сообщили:

— Идут, сейчас здесь будут!..

Раненых увели в порт, а два моряка остались на баррикаде.

— У кого есть патроны? — спросили они.

У Алешки в патронташе было несколько заряженных обойм. Их сразу же разобрали. Последнюю обойму Алешка загнал в патронник и вскарабкался на кучу бочек, составленных на самой середине укрепления.

Шумные, громогласные моряки сразу же стали главными людьми на баррикаде, особенно один из них — высокий парень с волосатыми руками и квадратным подбородком.

— Ложись! — командовал он. — Стрелять не торопитесь, пусть ближе подойдут.

Алешке он крикнул:

— Куда ты, дурья голова, залез? Собьют тебя, сейчас же слезай!..

Он сам расставил защитников баррикады, в душу обматюгал какого-то бородатого фронтовика, который устроился под телегой, потом велел разобрать доски на тротуаре, сделать проход на случай контратаки. Ему с готовностью подчинялись.

Показались немцы. Они густой цепью шли вдоль улицы. Полы их серо-зеленых шинелей были подоткнуты за пояс. Стальные глубокие шлемы были насунуты чуть ли не на плечи. Белым блеском отсвечивали ножевые штыки.

За первой цепью показалась вторая, за ним еще одна…

Заметив баррикаду, немцы замедлили шаг, остановились. Выскочил офицер и что-то скомандовал, размахивая палашом. Солдаты двинулись опять. Откуда-то зачастил пулемет, и пули затарахтели по деревянной крепости.

Матрос крикнул:

— Угостим немца напоследок, братва! Слушай мою команду. Огонь!..

Бой был короток. отхлынув после первого залпа, немцы не возобновили атаки. Непрерывно поливая баррикады из пулеметов, они выкатили на прямую наводку полевую пушку.

— Теперь конец! — безнадежно сказал матрос. — Нужно отходить…

Первым же пушечным выстрелом он был убит.

Алешка видел, как второй матрос тряс его за плечи, звал по имени, наклоняясь к самому лицу, как черными от грязи и пороха пальцами поднимал его веки и заглядывал в глаза…

Вместе с другими защитниками баррикады Алешка добежал до угла. Здесь он задержался… Парень не мог уйти, не увидев всего до конца.

Стоя над убитым товарищем, матрос палил из нагана. Расстреляв патроны, он бросил револьвер на землю, вернулся и побрел улицей. Он шел тяжело, медленно, словно забыв об опасности, а за его спиной немецкая пушка разрушала последнюю херсонскую баррикаду — взлетали обломки досок, высоко переворачиваясь в воздухе, подскочило колесо от телеги, мутным фонтаном ударило в стену ближайшего дома струей рассола из разбитой бочки. Дым затянул улицу…

На Ганнибаловской, куда Алешка попал, подхваченный потоком отступающих фронтовиков, он неожиданно увидел Силина. Размахивая большим автоматическим пистолетом, Силин пытался остановить тех, которые убегали. Взъерошенный, в разорванной на боку шинели, он бросался то в одну, то в другую сторону, хватал людей за плечи, неистово ругался, его никто не слушал. Кто-то крикнул, пробегая:

— Чего стараешься, Петр! Теперь уже все!..

Силин остановился, отрезвевшими глазами осмотрел улицу. Он, казалось, только сейчас понял, что ничего нельзя изменить. Люди, которые в панике отступали к порту, уже не представляли боевую силу. Теперь это была толпа, охваченная единственным стремлением, — спастись. Многие бросали оружие…

Силин сплюнул, огорченно покачал головой и, ссутулившись, направился к боковой улице…

Алешка догнал его.

— Товарищ Силин, вы куда?

Увидев Алешку, тот не выразил ни удивления, ни радости, ни досады. Только сказал устало:

— Вот и все, Алексей, конец!..

Мимо пробежали двое фронтовиков, срывая на бегу из шинелей красные банты — отличия командиров.

— Куда бегут, куда бегут! — сказал Силин. — Все корабли отчалили. Перебьют их в порту…

— А вы куда? — настойчиво повторил Алешка.

Непонятно почему, но в эту минуту он чувствовал себя сильнее фронтовика.

Силин неопределенно махнул рукой:

— Надо сховаться до ночи. Там видно будет.

— Пойдемте со мной, я знаю место!

— Веди…

Надо было торопиться. Немцы занимали квартал за кварталом. На одном из перекрестков Лешка увидел нескольких фронтовиков, ломавших станковый пулемет. В другом месте коренастый рабочий в промазученной до кожаного блеска ватной куртке, стоя за рекламной тумбой, стрелял из карабина. Когда кончились патроны, он пощелкал пустым затвором, перехватил карабин за ствол и с размаху ударил по булыжникам. Приклад разлетелся на куски. Рабочий скрылся за углом…

Кратчайшим путем, где через лазейки в заборах, где по крышам дровяных сараев, Лешка привел Силина к своему дому на Кузнечной улице. Здесь было сравнительно тихо: бой проходил стороной, отдаляясь к порту.

Ворота их дома были заперты. Лешка перелез через ограду, снял засов и впустил Силина.

Позади пустого курятника, возле бревенчатой стены сарая, Лешка разобрал остатки израсходованной за зиму поленницы. Под нею открылись сложенные рядком толстые доски. Лешка раздвинул их.

— Лезьте сюда, — сказал он, — скорее!..

Ни о чем не спрашивая, Силин спрыгнул в открывшуюся под досками яму. Лешка спустился за ним и аккуратно прикрыл вход.

…Это был тот самый тайник, в котором Лешкин отец прятал людей от полиции. О его существовании не знал даже хозяйственный Глущенко.

Здесь можно было стоять почти во весь рост. В углу был устроен дощатый лежак, фанерный ящик заменял стол, валялась ржавая керосиновая лампа без стекла. Пахло землей, сыростью и еще чем-то, гнилым и кислым.

Силин и Лешка сели рядом на лежак и стали прислушиваться к незатихающей стрельбе.

— В порт уже, верно, вошли, — проговорил Силин. — Умирают сейчас наши…

Лешка вдруг представил себе сбившихся в кучу людей, падающих под выстрелами, как тот матрос на баррикаде, распластанные тела убитых, кровь на земле. Все это так ярко возникло перед его глазами, что ему стало трудно дышать.

— Это я во всем виноват, товарищ Силин, я!.. Шпиона упустил. Я один виноват!!

— Брось ерунду молоть! — грубо оборвал его Силин. — Нашел время искать виновных. Все хороши! Шпионку не разглядели — виноваты. Попов не захотел моряков вернуть вовремя — виноват, я виноват, что послушал его… В другой раз будем умнее. Ты думаешь, это конец? Нет, брат, это только начало! Мы еще вернемся сюда! — Он хотел еще что-то сказать, но только вздохнул и с силой ударил кулаком по колену.

Они долго сидели молча.

Наверху стихло. Лишь изредка доносились отдельные выстрелы.

Еще через некоторое время послышались голоса: это возвращались домой Глущенко и Екатерина, прятавшиеся в подвале. Все кончилось. Херсон стал немецким.

ДОМА

Через два часа, оставив Силину винтовку и револьвер, Лешка осторожно вылез из тайника и с заднего крыльца постучался в дом.

Открыла ему Екатерина.

— Лешенька! — ахнула она. — Живой!

Она втащила Лешку в комнату и стала ощупывать его руки, грудь, голову. Она смеялась от радости, смахивала пальцами слезы и приговаривала:

— Живой! Слава тебе господи, живой!

— Твой-то дома? — спросил Лешка.

— Нету его, — всхлипывая, ответила Екатерина, — ушел немцев смотреть.

Это было хорошо: встреча с зятем не сулила Лешке ничего приятного.

— Дай мне умыться, Катя, — попросил он.

Она засуетилась, принесла в столовую таз с водой, чистое белье и, пока Лешка мылся и переодевался, приготовила ему поесть. Все время она говорила, говорила без умолку, что на Лешке лица нет, что она совсем измучилась из-за него, что отец, когда узнает, не спустит ему такого поведения.

Успокоившись, она села напротив Лешки и жалостливо уставилась на него:

— Что же теперь, Лешенька, как будешь дальше жить?

Вместо ответа Лешка, продолжая жевать, сказал:

— Собери мне узелок с собой, Катя, еды побольше.

— Никак ты уходить собрался! — всплеснула она руками. — Не пущу! Слышишь, не пущу! Ты убить меня хочешь? Я папе напишу! Я…

— Тихо! — прикрикнул на нее Лешка и, совсем как это делал когда-то отец, хлопнул ладонью по столу. — Не вопи!.. Слушай, Катя, — продолжал он мягче, — нынче ночью я уйду. Мне оставаться в Херсоне нельзя, обязательно выдаст кто-нибудь.

— Я тебя спрячу, Лешенька, ни одна живая душа не узнает!

Лешка нетерпеливо поморщился:

— Мне теперь одна дорога: уходить. И ты меня не удерживай, все равно уйду!..

Заметно возмужавший за последнее время, худой до того, что было видно, как под кожей щек двигаются зубы, Лешка так напоминал отца, что Екатерина не решилась возражать. Она робко спросила:

— Куда же ты пойдешь, Лешенька?

— В Красную Армию. Отцу напиши… Обо мне не беспокойся, Катя, я тебе письмо пришлю. А мужу своему не говори пока ничего.

— Ты сейчас и уйдешь, Леша?

— Говорю тебе: ночью. А еду ты мне сразу собери, я ее во дворе спрячу, чтобы Глущенко не видел. Ну давай, Катя, не теряй времени! Стой, что это?

На улице, недалеко от дома, послышалась какая-то возня, и вдруг протяжно и отчаянно закричал человек. Вслед за тем, сотрясая оконные стекла, грохнул выстрел, и крик оборвался.

Опрокидывая стул, Лешка бросился к окну. Сквозь заложенные ставни ничего нельзя было разглядеть, но через несколько секунд он отчетливо услышал топот множества ног по мостовой. И почти тотчас же раздался сильный стук в ворота.

— Немцы! — проговорил Лешка. — Дворы обходят. Катя, надо открыть.

У Екатерины тряслись губы.

— Это за тобой пришли, Лешенька!

— Что ты мелешь! Они дворы обходят. Пойди открой, хуже будет!

Она попыталась встать, но не смогла: ее не держали ноги. Тогда Лешка сам бросился к двери. Сообразив что-то, он на ходу отстегнул свой новый военный ремень, швырнул его под стол и выскочил во двор.

Ворота гремели под ударами винтовочных прикладов.

— Иду, иду! — крикнул Лешка. — Сейчас!

…Засов цеплялся за кривую скобу. Лешке не сразу удалось сбросить его.

За воротами стояли немцы.

— Почему долго не открывал? — крикнул один из них, полный, небритый, с офицерскими нашивками.

— Не успел, торопился, — ответил Лешка и не узнал своего голоса, осипшего, точно от простуды.

Офицер, сузив глаза, смотрел на его форменную гимназическую рубаху.

— Кто ты есть? — скрипуче спросил он. — Фронт-зольдат… Фронтэвик?

— Я гимназист, — сказал Лешка, — гимназист, гимназия, ученик, понимаете?

Немец брезгливо и недоверчиво оглядел его с ног до головы и, оттолкнув плечом, пошел в ворота.

— Durchsucht alles, schneller![1] — приказал он.

Солдаты разбежались по двору.

— Кто-нибудь заходиль сюда? — спросил офицер. Лешка энергично затряс головой:

— Нет, что вы, никого не было!

— Кто в доме?

— Я и сестра с мужем. Он торговец, торгует, коммерсант, — добавил Лешка, вспомнив любимое слово Глущенки.

Офицер еще раз смерил его взглядом и отвернулся.

Стоя за его спиной, Лешка затаив дыхание смотрел, как солдаты рыскали по двору, ворошили штыками кучу хвороста, для чего-то заготовленного Глущенко, выламывали двери сарая и шарили внутри. Один немец спустился в подвал, а двое зашли в курятник..

Они пробыли там несколько секунд и вернулись, ничего не заметив. У Лешки отлегло от сердца.

Запирая за офицером ворота, Лешка слышал, как немцы уже ломились в соседний двор. От пережитого волнения он чувствовал усталость во всем теле. Сейчас, когда опасность миновала, ему было стыдно вспоминать, каким просительным, приниженным голосом он разговаривал с этим толстым самоуверенным немцем… Плевать! Как бы там ни было, он спас Силина и Екатерину, которой тоже не поздоровилось бы, найди немцы спрятанного на ее дворе фронтовика. Кроме того, он теперь знает, что в своей гимназической форме не вызывает подозрений. Можно было даже сходить в город и посмотреть, что там делается…

Екатерина собрала Лешку в дальнюю дорогу. В старый вещевой мешок, с которым отец ездил на рыбалку, она уложила смену белья, носки и всю еду, какая нашлась в доме. Пока она возилась, Лешка достал из своего сундучка чистую выходную форменную рубаху и запасной ремень с белой пряжкой, на которой еще сохранился вензель первой херсонской гимназии. Рубаху он попросил отутюжить.

Когда Екатерина занялась утюгами, он отнес мешок к тайнику.

Силин спал. От света, упавшего ему на глаза, он встрепенулся и схватил винтовку.

— Это я, — успокоил его Лешка, — поесть вам принес.

Он передал Силину мешок и кружку с водой, которую захватил в сенях.

— Пейте скорей, кружку надо назад. Силин с жадностью выпил воду.

— Спасибо, брат, в горле точно наждаком скребли. Это ты с немцами разговаривал?

— Я.

— Больше, должно быть, не придут…

— Товарищ Силин, — сказал Лешка, — я в город хочу сходить.

— Это еще зачем?

— Так… Может, увижу кого из наших.

— Тебе что, жизнь надоела?

— Почему надоела! На мне разве написано? Эти-то немцы ничего не подумали.

Силин промолчал.

— Так как же, товарищ Силин?

— Вот что, Алексей, — сказал Силин, — я бы тебя сейчас не посылал, но раз ты сам… В общем слушай. Дам тебе адрес. Это то место, куда я сначала хотел пойти. Скажешь, что ты пришел от Петра Павловича поздравить с освобождением. Запомнил? От Петра Павловича поздравить с освобождением, так и надо сказать.

— Ясно, — ответил Лешка. Дело было знакомое.

— Расскажи им, где я, и вообще обо всем. Там люди верные, помогут выбраться из Херсона. Адрес такой: Купеческая улица… — Силин назвал адрес и велел Лешке повторить. — Помни, Алексей, если попадешься, лучше меня покажи, а этот адрес забудь!

— Да вы что! — обиделся Лешка.

— Слушай, не перебивай! По городу ходи осторожно, смотри, чтобы не выследили тебя. На рожон не лезь, помни, что ты не один. Да что говорить, сам должен понимать. Теперь ступай… Счастливо. И осторожней!..

Лешка тщательно сдвинул доски и нагреб на них мусору.

— Здесь, может, Глущенко будет шататься, сестрин муж, так вы молчите, — предупредил он. — Я приду — стукну три раза, вот так.

— Ладно.

Рубаха уже была готова. Умытый, в свежеотутюженной форме, Лешка имел вид вполне благонамеренного старшеклассника.

— Может, не пойдешь, Лешенька? — готовясь снова заплакать, сказала Екатерина. — Ведь знают, что ты у фронтовиков был. Братинька, не ходи!..

Но Лешка уже не слышал ее.

ХЕРСОН — НЕМЕЦКИЙ ГОРОД

Лужа подсохшей крови на тротуаре возле соседнего дома — вот что прежде всего увидел Лешка на улице. Но это было только начало.

Он вышел на Суворовскую и не узнал ее. Еще вчера здесь было пустынно и неприютно. Слепыми казались дома с запертыми ставнями. Покинуто чернели фонари, которых давно никто не зажигал. Чудо — если появлялся прохожий в штатской одежде…

Сегодня все изменилось, словно по волшебству. Распахнулись окна. Исчезли черные пластыри гофрированных щитов с магазинных витрин, и в тени парусиновых тентов открылись холодные глыбы масла, пирамиды колбасных кругов, остроконечные сахарные головы.

В городе, где на рабочих окраинах люди сутками простаивали в очередях, чтобы получить пайковый фунт хлеба, оказались запасы муки, мяса, круп и самой разнообразной снеди…

Тротуары заполнили добропорядочные херсонские обыватели. Многие вышли целыми семьями, ведя за руки принаряженных детей. Настроение было праздничное.

В толпе неторопливо разгуливали главные виновники торжества — немецкие и австрийские офицеры. Перед ними почтительно расступались, мужчины приподнимали котелки.

Напротив кондитерского заведения Голубева биваком расположился немецкий батальон. Ожидая, когда их разместят на постой, солдаты грелись на солнце, лениво переговаривались, курили, с любопытством рассматривая зевак, плотным кольцом стоявших вокруг. Перед ними появился хозяин кондитерской, известный всему городу богач Голубев, приземистый, пузатый человек в длинном сюртуке.

— Дорогим освободителям! — выкрикнул он и широким жестом распахнул двери магазина.

Напомаженные приказчики в белоснежных фартуках стали вытаскивать прямо на панель большие фанерные ящики, доверху наполненные румяными, только что из печи, булками, которые в Херсоне называли «франзолями». В воздухе горячо и сладко запахло сдобой.

— От благодарного русского купечества! — объявил Голубев. — Милости прошу!

Солдаты сгрудились вокруг ящиков. Нарядные дамы зааплодировали Голубеву. Какой-то господин с расчесанной надвое бородкой крикнул:

— Браво!

Лешка вспомнил слова Силина: «Сейчас они повылазят, покажут себя…»

Держась ближе к подворотням, он смотрел во все глаза.

Контрреволюция «показывала» себя в полной мере. Хорошо одетые, радостно возбужденные люди двигались по Суворовской, затирая добротными башмаками свежие следы крови, пролитой утром на этих тротуарах.

Кого здесь только не было! Лавочники, благообразные деятели из городской думы, гимназические учителя…

Лешка увидел здесь Глущенко в фетровой мягкой шляпе с задранными вверх полями, которую тот надевал в особо торжественных случаях. Один раз мелькнула коренастая фигура Маркова.

Сегодня был их день. Сегодня для них светило солнце.

На фонарных столбах уже белели «Обращения германского командования ко всем жителям города Херсона». Доводилось до сведения, что глава вновь созданного городского самоуправления представитель партии социалистов-революционеров господин К. дал командованию доблестных немцев заверения в полном спокойствии жителей города на все время пребывания в нем австро-германских войск. Далее говорилось, что немцы пришли сюда как друзья и потому в своем стремлении навести порядок они не остановятся ни перед чем. Прежде всего жителям Херсона надлежало в течение суток сдать все имеющееся у них оружие. Кроме того, запрещалось хождение по улицам позже девяти часов вечера. За нарушение любого из этих условий — расстрел.

Возле листовок собирались кучки обывателей. В одной из них разливался певучим южным говорком худенький, пестро одетый человек в плоской соломенной шляпе канотье:

— Я вам скажу, что это совершенно логично, господа! Они освободили нас от угнетателей, так они хотят, чтобы им было спокойно. Они вам сделают порядок, будьте уверены!

— Оккупационный порядок! — заметил кто-то Худенький господин затрепыхал в воздухе руками в кремовых перчатках.

— Ай-яй, как мы обожаем красивые слова! Оккупационный порядок, оккупация!.. Перестаньте говорить глупости! В немецкой оккупации для интеллигентного человека больше свободы, чем во всем вашем большевистском раю!..

Лешке не удалось дослушать этот спор, потому что в конце улицы неожиданно раздались крики. Сверху, с висячего балкона дома, радостно сообщили:

— Поймали! Большевика поймали!

Стоявший на балконе мальчишка заныл, суча ногами от восторга и нетерпения:

— Ой, пусть их приведут сюда! Ой, я хочу посмотреть!..

Дебелая дама одергивала его:

— Не прыгай, упадешь вниз! Их приведут, приведут, ты все увидишь!..

Толпа повалила навстречу арестованным, и Лешка побежал вместе со всеми.

Немцы вели трех человек: молодого парня в синем пальто, на котором висели клочья мочала, и двух фронтовиков в мокрых до нитки шинелях. Сразу же стало известно, что фронтовиков взяли в порту, где они скрывались под настилом угольного пирса, сидя по горло в воде, а парня нашли на чердаке одного из домов.

Чинная толпа обывателей преобразилась на глазах. Арестованным кричали:

— Попались, сволочи, большевики проклятые!

— Кончилось ваше царство!

— К стенке их!

— Дайте их нам, мы сами рассудим!..

Толстая женщина в розовом капоре, встряхивая рыхлыми щеками, пронзительно выкрикивала одно и то же слово:

— Мерзавцы, мерзавцы, мерзавцы!..

Фронтовики затравленно озирались. Один был высокий, рябой, обросший черной щетиной; другого Лешка знал: он видел этого низкорослого быстроглазого солдатика в Союзе фронтовиков. Сейчас тот шел согнувшись, припадая на левую ногу, и поминутно сплевывал на землю красную слюну из разбитого рта. Кто-то сшиб с него папаху, мокрые волосы челкой упали на лоб, и от этого он казался совсем мальчишкой. Штатский как-то по-птичьи, рывками, вертел головой и жалобно бормотал:

— За что, люди добрые? За что караете! Посмотреть только залез на тот чердак, святой истинный крест, посмотреть… Помилуйте, голубчики, невиновный я!..

На углу Суворовской и Потемкинской арестованных поставили лицом к стенке. Шагах в десяти от них построилось отделение немецких солдат.

В толпе нашлось несколько сердобольных. Делегация, состоящая из учителя гимназии Чумичина, какого-то заезжего студента и длинноносой энергичной дамы, обратилась к немецкому офицеру, прося помиловать штатского парня. Ведь могло оказаться, что он и действительно ни при чем.

Офицер с недовольным видом подошел к нему.

— Zeige die Hende![2]

— Руки покажи, — перевел студент.

Плохо понимая, что от него хотят, парень протянул руки. У него были плоские ладони, покрытые задубевшими буграми мозолей; чернела въевшаяся в кожу металлическая пыль. Парень был рабочим, и этого оказалось достаточно…

Офицер пожал плечами, как бы говоря: «Ничего нельзя сделать, господа», — и крикнул солдатам:

— Achtung![3]

Лешка не стал больше смотреть. Работая локтями, он вырвался из толпы и бросился прочь от этого места. Когда раздался залп, ему показалось, что это в него, в голову, в грудь, в самое сердце ударили пули…

Он остановился только на Купеческой, где было тихо и пустынно, как в прежние дни.

ПРОЩАНИЕ

В доме на Купеческой, как впоследствии узнал Лешка, находился херсонский подпольный губком партии. Высокая молчаливая хозяйка, которой Лешка сказал пароль, отвела его в просторный подвал. Здесь было человек пять. Некоторых Лешка встречал и раньше на митингах и в штабе фронтовиков.

С ним разговаривал узкоплечий, большеносый человек. Расспросив Лешку о Силине, он сказал, что ночью губком будет переправлять через Днепр в плавни застрявших в Херсоне партизан. В рабочий поселок, что в Военном Фортштадте, придут баркасы из Голой пристани. Туда и надо пробраться, когда стемнеет. На прощание он просил передать Силину привет от Захара- так его звали.

Лешка возвращался на Кузнецкую прямиком, минуя центр, В городе было по-прежнему оживленно. Издалека доносилась музыка — на Суворовской открылись кафе… То и дело навстречу попадались немецкие патрули. На одном из перекрестков немцы обносили колючей проволокой недавно вырытый окоп, в котором был установлен пулемет. Время склонялось к вечеру. Над городом плыли облака, и цвет у них был багрово-красный…

Перед тем как надолго покинуть Херсон, Лешке пришлось еще раз побывать в родном доме, чтобы взять в дорогу шинель.

Поздно вечером, оставив Силина дожидаться во дворе, он тихонько постучался в дом…

Снова плакала Екатерина, снова умоляла Лешку остаться и, обхватив руками шею, вымочила слезами его гимнастерку на груди. Лешка гладил ее по волосам, по теплой вздрагивающей спине и сам готов был заплакать. Ему было до боли жалко сестру, жалко оставлять ее, такую слабую, беспомощную, совсем одну с Глущенко.

Они стояли в кухне и разговаривали шепотом, чтобы не привлечь его внимания, но он все-таки услышал и ввалился в кухню, с грохотом опрокинув дверью мусорное ведро.

— А-а, пришел большевик! — протянул он, останавливаясь у порога. — Явился все-таки!

Щекастое его лицо расплылось в ехидной улыбке. Губы сально лоснились За дверью виднелась стоявшая на столе бутыль с водкой. У Глущенко был праздник.

— Пришел! Нашкодил, нагадил и пришел! Спрятаться здесь думаешь? А?

Екатерина испуганно смотрела на брата. Едва сдерживаясь, Лешка ответил:

— Я уйду, не беспокойтесь!

Глущенко захохотал:

— Уйдешь, как же! К немцам в пасть! Они тебя проглотят со всей твоей большевистской требухой… — Он хлопнул себя по выпуклому загривку: — Вот ты куда уйдешь! Ко мне на шею! Все сюда лезут, все! Лезьте, Глущенко выдержит! Глущенко добрый! Небось, когда до тебя была нужда, увильнул, а как до своей шкуры дошло, приполз: спрячьте, мол, боюсь!

— Пашенька! — простонала Екатерина.

— Что — Пашенька? Что — Пашенька, я спрашиваю! Неправда? Он возле начальства отирался, а мне пришлось окопы рыть для всякого быдла! Вот он какой, родственничек!.. Слушай, ты, папин сын! Я тебя пущу, так и быть, за ради Катерины пущу… Но ты, паршивец, навсегда запомни, кто тебе жизнь спас! И чтоб тихо у меня, никаких большевистских штучек! Чтобы в доме нишкнуть!

— Плевал я на твою помощь! — проговорил Лешка. — Вот так, видишь! — И плюнул в угол.

— Что-о?! — Глущенко отшатнулся, хлопнул ртом, ловя воздух.

Едва удерживаясь от желания сунуть кулаком в ненавистное лицо зятя, Лешка заговорил тихо, звенящим от напряжения! голосом:

— Плевал я на твою доброту! Вот она где у меня сидит! Давно бы ушел от вас, да Катю было жалко… Век бы тебя не видеть, холуй ты, немецкая шавка!

Все, что накипело, все, что давящим тяжелым комом скопилось за последнее время в потрясенной Лешкиной душе, он вышвыривал сейчас в оторопело распахнувшиеся глазки Глущенко. Он выбирал самые грязные слова, и ему казалось, что он говорит их не одному Глущенко, а всем тем людям, с которыми тот шлялся сегодня по Суворовской. В голове мелькало: «Что я делаю! Ведь Кате жить с ним!» Но он не мог остановиться.

— Я сейчас уйду, но ты знай: я вернусь еще! Если ты Катю обидишь, я тебя где хочешь найду! Хоть под землей! Все ответите, и ты, и вся ваша шайка! Понял? Прощай, Катя!

Лешка сорвал с крючка шинель и, откинув носком ботинка подкатившееся ему под ноги мусорное ведро, вышел, хлопнув дверью.

Уже на крыльце он услышал, как в голос заплакала Екатерина и заорал пришедший в себя Глущенко.

— Чего вы там расшумелись? — спросил Силин.

— Так, ничего, — тяжело дыша, ответил Лешка. — С зятем говорил… Попрощались… Теперь все…

Снова пригодилось Лешкино знание города. Он вел Силина путями, известными только херсонским мальчишкам. Город был темен и тих, но почти на каждой улице расхаживали немецкие патрули. Приходилось петлять, возвращаться назад и искать дорогу.

Они добирались не меньше часу. В районе Гимназической улицы миновали последнюю немецкую заставу и спустились к Днепру. Берегом вышли к поселку.

Низкие покосившиеся хибарки стояли неровно, то выше, то ниже, сливаясь в одну груду. Ни огонька в окнах, ни дыма над крышами, ни собачьего бреха. Но вскоре дорогу им преградили три темные фигуры. Три такие же фигуры появились сзади. Спросили угрожающе:

— Кто идет?

Силин назвал себя, держа наготове гранату. Лешка тоже сунул руку за пазуху и схватил револьвер. Силина узнали. Когда пошли дальше, Лешку уже не могла обмануть кажущаяся пустота поселка: вокруг слышалось движение, приглушенные голоса.

На берегу увидели людей. Осторожно постукивая топорами, они сбивали плот. Чуть дальше темнело длинное, с плоской крышей, строение, по виду похожее на сарай. Туда их и направили.

В низкой хибаре, где удушливо пахло гнилой рыбой, было много народу. Сидели, лежали, стояли вдоль стен, опираясь о винтовки. Коптили тусклые фонари. В углу две женщины в белых косынках наклонились над лежавшим навзничь фронтовиком, у которого была забинтована вся голова. Люди молчали.

Приход Силина и Лешки вызвал некоторое оживление.

— Живой, Петро? — окликнули Силина.

— Проходи, начальство, садись…

— Чего ждем? — спросил Силин.

— У моря погоды, — ответили ему.

— Баркасы должны прийти.

И снова кто-то невесело сказал:

— Кататься поедем…

В одном из рабочих, молчаливо сидевших вдоль стен, Лешка узнал Тимофея Ильича Дымова, Пантюшкиного отца. Лешка шагнул к нему через чьи-то ноги.

— Тимофей Ильич, — позвал он.

Дымов взглянул мутными непонимающими глазами — Я Михалев Алексей, помните меня? А где Пантюшка?

— Пантюшка… — повторил Дымов и покачал головой. — Нет Пантюшки…

— Как- нет?

— Не трожь ты его, хлопец, — сказал кто-то, — у него сынка убило…

…Баркасы пришли только через три часа.

Грузились торопливо. Баркасам предстояло до рассвета сделать несколько рейсов: на берегу скопилось много людей, а из темноты все время подходили новые.

Со скрипом напряглись уключины. Плеснула вода под веслами. Берег стал — отдаляться и скоро исчез.

От воды несло холодом. На поверхности реки смутно отражались льдистые искорки звездного блеска. Лешка сидел, стиснутый фронтовиками, крепко прижимал к себе винтовку.

Далеко-далеко, где-то в стороне Сухарного, медленно оплывало зарево затухающего пожара, и на его фоне нелепо и мрачно громоздились дома. Перегруженный баркас тихонько покачивался, и все дальше в темноту отодвигался Херсон, город Лешкиного детства.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Шестьдесят километров, отделяющие Николаев от Херсона, поезд тащился больше семи часов. Он был до отказа набит беженцами. Люди ехали целыми семьями, обживались в тесных вагонах, и порой, казалось, не очень-то стремились доехать. Лишь бы не наскакивали банды, лишь бы удалось на уцелевшее барахлишко выменять мешочек картофеля да пару морковок для детей, вот и можно жить. А что ждет там, в конце пути, — кто знает!..

Алексею казалось, что на весь состав ему одному по-настоящему не терпится увидеть наконец Херсон.

Всю дорогу он просидел на тормозной площадке заднего вагона, где, кроме него да горбатого проводника, пристроились еще человек шесть, смотрел на степь, на пустые поля, поросшие кое-где белесыми кустами.

На Херсонщине было знойно, все выцвело в степи. В небе висели плоские облака, точно пеплом подернутые от сухости.

В Херсон прибыли в третьем часу пополудни.

Не успели остановиться, как Алексей уже соскочил на землю и зашагал к зданию вокзала. Предъявив документы красноармейскому патрулю и спросив адрес ЧК, он вышел на широкую привокзальную площадь-пустырь и оглянулся, надеясь найти попутную подводу. Подвод не было. Алексей кинул на плечо вещевой мешок, с сомнением посмотрел на сапоги-выдержат ли? — и пошел пешком.

Возле больницы Тропиных он догнал крестьянина на пустой пароконной телеге.

— Эй, дядя, подвези!

Приклеив к губе лоскуток газеты, возница вытряхивал на ладонь табачные крошки из кисета.

— Махорка е? — спросил он.

— Есть махорка. Армейская!

Возница раздернул ширинку холщового кисета:

— Сыпь. — Получив табак, он нагреб сена в задок телеги: — Седай… — И пустил лошадей рысцой.

Они выехали на улицу Говарда.

У Алексея щемило сердце, когда он смотрел на белые херсонские дома с узорными решетками поверх дверных стекол, на выложенные желтым известняком панели, на запыленные липы по сторонам дороги. Все было знакомо до боли. Он вернулся на родину…

Два военных года — большой срок. За это время Херсон многое перетерпел. Были здесь деникинцы, был атаман Григорьев, были греки и французы. Следы их посещений попадались на каждом шагу: то обгорелые балки вместо дома, то сломанное артиллерийским снарядом дерево… Сейчас Херсон осаждал Врангель. Так же, как и два года назад, доносился орудийный гул. Стреляли где-то в стороне Днепра. Упругие удары выстрелов чередовались с обвальным грохотом разрывов.

— Откуда бьют? — спросил Алексей.

Возница ответил, сердясь неизвестно на кого:

— Шо це за «бьют»? Чи це бьют! Ото ничью побачишь, що буде!

Вид у города был запущенный и неприветливый. В канавах у дороги гнили помои, в них рылись одичалые собаки. В раскаленном воздухе растекалось зловоние. Жители ходили с озабоченным видом, не глядя по сторонам, и чувствовалось, что они давно уже привыкли и к этой запущенности, и к грязи, и к артиллерийской пальбе, и ко многому другому, что их ничем уже нельзя удивить. Как непохожи они были на тех шумных, темпераментных херсонцев, каких Алексей знал с детства.

Да и сам он был уже не тот долговязый гимназист, что апрельской ночью восемнадцатого года на рыбачьем баркасе ушел в плавни с остатками разбитых немцами фронтовиков. Дорога его на родину кружила по Украине, по России, уходила далеко на север, до Перми, и снова, хитро поплутав, привела на Херсонщину. Около года Лешка был ординарцем Силина, который командовал пехотным полком в Красной Армии. Потом Силина перевели на партийную работу, назначили комиссаром кавалерийской дивизии, и он перетащил Алексея за собой. Здесь Алексей стал работать в Особом отделе. Рекомендовал его туда Силин. «Хватит, — сказал он, — в ординарцах ошиваться. У парня голова культурная, а он на посылках — не по-хозяйски это!..»

Семь месяцев Алексей проработал военным следователем. Здесь же приняли его и в партию…

В апреле двадцатого года дивизия остановилась в Верхнем Токмаке. Когда она двинулась дальше, Алексея в ней уже не было: он свалился в тифу. Он не видел, как уходила дивизия, не довелось ему проститься с товарищами, но, когда пришел в себя, обнаружил в больничной тумбочке толстую пачку писем от однополчан и характеристики, оставленные ему Силиным и начальником Особого отдела Головиным. С этими характеристиками, выписавшись из больницы, он приехал в Харьков, в ЦУПЧрезком,[4] и оттуда, без толку проболтавшись две недели в ожидании назначения, был направлен в распоряжение Херсонской ЧК.

И вот теперь на попутной телеге въезжал в город рослый красноармеец, стриженый, худой после недавно перенесенного тифа. У него обветренные, обожженные солнцем скулы, твердый рот. И на вид ему можно дать много больше его девятнадцати лет. Только в пристальных светло-серых глазах такой же холодный и беспокойный блеск, как и два года назад…

Одет Алексей был плохо. Гимнастерка и штаны расползались от ветхости. Печальное зрелище представляли сапоги: истлевшие голенища, подошвы дырявые, кое-как скрепленные кусочками проволоки и подвязанные для верности веревкой. Из дырок торчали концы измочаленных портянок. Шинели не было совсем. Возле Лютеранской улицы, где когда-то Алексей (тогда еще Лешка) стрелял в шпиона из иностранного вице-консульства, крестьянин повернул налево.

— Стой, дядю, ты куда?

— А тоби що?

— Так мне же прямо надо.

— Во голос! Ийди, хто ж тоби держить? — удивился возница.

Алексей спрыгнул с телеги. Спорить было бесполезно.

Впрочем, он не жалел, что оставшееся расстояние придется пройти пешком.

И вот он снова шел по Суворовской в густой и прохладной тени ее раскидистых лип. Он вспоминал почему-то не восемнадцатый год, не немцев и расстрел фронтовиков возле Потемкинской, а то казавшееся необычайно далеким время, когда он бегал здесь мальчишкой. Вот улица, где находилась его гимназия. А вон кафе-кондитерская немца Лаупмана, где продавался шербет из разных сортов мороженого, сдобренного вареньем и орехами- мечта всех херсонских ребятишек. Это удивительное по вкусу лакомство носило название «неаполитанское спумони». Сейчас кафе закрыто, витрины заложены досками и на них висит объявление: «Питательный пункт перенесен на Виттовскую».

Орудийные разрывы здесь слышнее, но, несмотря на это, народу много. Хозяйки с тощими кошелками; спешащие куда-то совслужащие; красноармейцы, матросы, крестьяне; беженцы с печальными и голодными глазами, забредшие с вокзала в поисках чего-нибудь съедобного. В тени пустующих деревянных киосков стайками сидят беспризорные..

Алексей свернул на Ришельевскую и прошел несколько кварталов. В одной из боковых улиц стоял красивый двухэтажный дом с большими венецианскими окнами, принадлежавший когда-то богатому херсонскому заводчику. Сейчас у подъезда расхаживал часовой. Здесь располагалась уездная ЧК.

В коридорах ЧК многолюдно и шумно. Дежурный — румяный паренек воинственного вида, в кубанке, с наганом на боку — провел Алексея на второй этаж. Отворив одну из дверей, он сунул в нее голову и доложил:

— До вас человек пришедши, приезжий.

— Давай, — сказали за дверью.

Пропуская Алексея, паренек ободряюще подмигнул ему:

— Идите. Не дрейфьте, товарищ…

Человек, сидевший в комнате за широченным письменным столом, был Брокман, председатель ЧК, латыш, плотный, широкоплечий, в серо-зеленом английском френче.

На столе перед ним стояла массивная чернильница без крышки и снарядный стакан вместо пепельницы. Рядом, на табурете, помещалась коробка полевого телефона.

Он долго и внимательно читал документы Алексея. В документах говорилось, что военный следователь Особого отдела Михалев Алексей Николаевич направляется в распоряжение Херсонской уездной ЧК после «прохождения лечения в госпитале».

В служебной характеристике Алексея было сказано, что Алексей «является преданным делу рабочего класса и беднейшего крестьянства, который не жалел своей молодой жизни за Советскую власть… проявлял отважность и сообразительность в борьбе с врагами, а также, будучи грамотным и членом партии большевиков, стоял, как утес, на страже справедливости…».

В письме ЦУПЧрезкома рекомендовалось использовать Алексея на оперативной работе.

Пока Брокман читал документы, Алексей рассматривал его. У председателя ЧК выпуклый лоб и сильная челюсть. Расчесанные на пробор седоватые волосы лежали на его круглой голове, как склеенные. Руки большие, узловатые, с зароговевшими ногтями.

Отложив бумаги, Брокман спросил:

— Сам откуда родом?

— Отсюда, из Херсона.

— Здешний? Значит, город знаешь? Родные есть? Где воевал? Ранен? Куда? Образование имеешь?.. — Вопросы он задавал отрывисто, с едва заметным акцептом.

Расспросив о работе в Особом отделе, он достал из кармана коротенькую глиняную трубку и, набивая ее махоркой из жестяной коробочки, исподлобья оглянул Алексея.

— Ну и фигуры ко мне шлют, — проговорил, двинув челюстью, — оборванца на оборванце… Оружие хоть имеешь?

Алексей достал из заднего кармана маленький бельгийский браунинг — подарок Силина, Брокман махнул рукой:

— Это не оружие для чекиста. — Он подошел к двери, приоткрыл ее и крикнул:

— Фельцера ко мне!

Потом сел за стол и уткнулся в бумаги, словно Алексея и не было в комнате.

Через несколько минут в кабинет влетел щуплый остроносый человечек в съехавшей на затылок военной фуражке.

— Звали? — спросил он, дыша со свистом.

— Это Михалев, наш новый сотрудник, — сказал Брокман. — Надо его одеть, чтобы не стыдно было. И пусть оружие выберет.

Начхоз окинул Алексея оценивающим взглядом и в затруднении покачал головой:

— Нелегкая задача! Такой рост! Это же Илья Муромец! Ну хорошо, что-нибудь придумаем.

— И еще посмотри, какие на нем опорки. Сапоги у тебя есть?

На лице завхоза появилось мечтательное выражение. Он точно хотел сказать: «Если бы!..»

— Значит, нету? — спросил Брокман. — В таком случае, выдашь кресло.

— Товарищ председатель, — заговорил начхоз мягко, — может быть, товарищ Михалев подождет? Мне обещали подкинуть партию сапог через недельку-другую. В доме почти не остается кресел.

— Что мне, приемы устраивать! — сказал Брокман. — У меня люди голые ходят! Садись, — приказал он ничего не понимавшему Алексею, — вот бумага, пиши…

Он продиктовал текст заявления. Алексей написал: «Ввиду отсутствия обуви, прошу выдать мне 1 (одно) кожаное кресло на сапоги…»

Брокман размашисто поставил резолюцию: «Хозчасть. Выдать. Брокман».

— Теперь идите, — сказал он. — Когда справишься, зайди. Насчет жилья придется самому устраиваться, мне тебя класть некуда. Одну-две ночи можешь где-нибудь на диване переспать, а там куда хочешь, заживаться не позволю.

— Устроюсь. Я здешний! — сказал растроганный Алексей. — Спасибо вам…

— Ладно, нечего. Работой с тебя возьмем.

В кладовой ЧК нашлась пара отличных галифе на рост Алексея — диагоналевых, с кожаными леями. В куче барахла Фельцер раскопал старый, но еще прочный офицерский френч. Он изрядно выгорел на солнце и был в двух местах пробит пулями — на дырочках лежали аккуратные заплаты. По одной из заплат на левом нагрудном кармане легко можно было судить о судьбе бывшего владельца френча.

Фельцер указал на нее пальцем:

— Чтоб вы знали: это хорошая примета. Два раза в одно место не попадает. Ну, лучше не найдешь, сидит как влитый…

Потом они пошли наверх, в зал, где у стены стояло в ряд несколько кабинетных кресел. Фельцер отдал одно Алексею. Он выбрал наименее потертое и сам помог ободрать с него коричневую скрипящую кожу.

А затем Фельцер проявил поистине королевскую щедрость. Он снова повел Алексея в кладовую и там достал с полки кусок толстой негнущейся кожи — на подметки!

Из оружия Алексей выбрал наган: он был привычней и надежней парабеллумов. Браунинг он тоже оставил себе. Он любил этот легкий, маленький, как игрушка, пистолетик. К тому же, это была память от Силина.

С Фельцером они расстались друзьями.

Одетый во все новое, с наганом на боку и свертком кожи под мышкой, Алексей снова пришел к Брокману, слегка стесняясь своего шикарного вида. Но тот, занятый какими-то бумагами, мельком взглянул на него и кивнул на стул:

— Посиди, я сейчас.

Кутаясь в клубы махорочного дыма, Брокман сделал на бумагах пометки, разложил по стопкам и вызвал дежурного:

— Разнеси в отделы. Вот эти в трибунал пойдут, а этих пусть сегодня же отпустят, зря людей напугали. И скажи Илларионову, чтобы не хватал всех подряд, в другой раз шею намылю! Филиппов здесь?

— Нет еще.

— Ладно, иди.

Дежурный ушел. Тогда Брокман осмотрел Алексея и, казалось, остался доволен.

— Ладно. Теперь слушай, Михалев. Будешь у нас работать, так надо тебе кое-что втолковать… — Он выбрался из-за стола, прошел, хромая, по кабинету и остановился перед Алексеем. — Слушай внимательно, товарищ, и запоминай… Работа у нас трудная. Грязная работа. Вроде как у золотарей. А делать ее надо чистыми руками. Понимаешь ты меня?

Алексей утвердительно кивнул.

— Это хорошо, если понимаешь… Обстановку я тебе сейчас рассказывать не буду, сам помалу разберешься. Парень ты грамотный, у нас немного таких, что в гимназии учились. Главное, запомни вот что… — Брокману, видимо, было трудно стоять. Он придвинул стул, сел против Алексея и продолжал медленно, с расстановкой, словно давая тому время обдумать каждое слово — Задача у нас — бороться с контрреволюцией, и нам дана для этого большая власть над людьми. Но то власть особая. Если для себя выгоду будешь искать, разговор с тобой будет короткий.

— Мне об этом говорить не надо… — сквозь зубы сказал Алексей.

— Ты брось! — оборвал его Брокман. — Надо! Каждый день надо напоминать. И не тебе одному: всем нам. В таком деле, как наше, легко голову потерять. А потеряешь голову — наделаешь беды хуже контрреволюции. Один был такой, тоже не любил, чтобы напоминали. Вывели в расход. Следственных избивал… Ты это учти. Мы не жандармы. На нас народ смотрит как на Советскую власть, и это каждую минуту надо помнить. — Он поднялся и пересел к столу. — Теперь так… Работы будет много. И днем, и ночью, и без воскресных дней: контрреволюция праздников не справляет. Для начала пойдешь в отдел по военным делам и шпионажу, поскольку опыт есть. Начальником у тебя будет уполномоченный Величко, Он сейчас на операции, так что явишься к нему завтра. Сегодня отдыхай, устраивайся… Сапоги закажи. Спроси у Фельцера, он тебе сапожника посоветует.

— Уже посоветовал.

В дверь просунулась голова дежурного:

— Пришел Филиппов.

Алексей встал.

— Посиди, если хочешь, — сказал Брокман, — привыкай к обстановке. Этот Филиппов — начальник авиационного отряда. Нужный человек, но фрукт…

Он не договорил: Филиппов вошел в комнату.

НОВЫЕ ВСТРЕЧИ

С первого взгляда было видно, что это летчик: обветренный, загорелый до медной черноты, в синем, покрытом пятнами комбинезоне. На сгибе локтя висели защитные очки и летный шлем. По бокам болтались на длинных ремнях планшет и маузер в деревянной кобуре. — Филиппов явился, — доложил он.

— Здравствуй, садись, — сказал Брокман. — Это Михалев, наш сотрудник.

Филиппов небрежно кивнул Алексею и сел. Планшет и маузер положил на зеленое сукно стола. Он держался уверенно и даже несколько развязно, как человек, знающий себе цену.

— Что у тебя там вышло с Исаковым? — спросил Брокман.

— Ага, уже нажаловался! — усмехнулся Филиппов. — Ничего такого особенного не вышло.

— Ты почему отказался сегодня от полетов?

— Значит, была причина. Вчера полетал — и хватит. Мне горючее с неба не накапывает.

— Для тебя приказ начальника военучастка существует? Первый день в армии, дисциплины не знаешь?

— Ты на меня не кричи, товарищ Брокман, — спокойно сказал Филиппов. — Мне теперь Исаков не указ…

— Это еще почему?

— А вот погляди. — Филиппов достал из планшета какую-то бумагу и протянул ее Брокману. — Получил приказ из Николаева. Велят всем составом и с аппаратами отбыть в тыл на новую базу…

Брокман читал приказ, и лицо его заметно бледнело. Он медленно сложил бумагу и, подумав, бросил ее в ящик стола.

— Так вот, Филиппов… Никуда ты отсюда не полетишь. — У него дернулась щека.

— Да ну? — произнес Филиппов с едва заметной иронией.

— Никуда! Я приказ отменяю!

— Не имеешь права, товарищ председатель!

— Не твоя забота! Этот приказ — предательский.

— Тебе всюду предательство мерещится!

— Мерещится? Ты сам подумай: где вы сейчас нужней — здесь или в тылу?

— Положим, что здесь, — начал было Филиппов, — не в том дело…

— В том! — перебил его Брокман. — Для нас авиация чуть ли не единственный способ артиллерийской разведки. Перед самым наступлением перевести вас в тыл — такое только враг мог придумать.

— Да мне-то что! — досадливо поморщился Филиппов. — Ты сам говоришь: дисциплина. Велят — надо исполнять.

— Повторяю: никуда ты не полетишь! Сейчас напишу распоряжение, что я под угрозой ареста запретил тебе исполнять приказ номер двести шестнадцать дробь восемнадцать, так как считаю этот приказ вражеской вылазкой. Хватит с тебя?

Филиппов явно заколебался.

Брокман встал, сдавил в кулаке бронзовый набалдашник пресс-папье.

— Послушай, Филиппов, — проговорил он негромко, но так, что летчик быстро поднял на него глаза, — я тебя знаю как большевика, иначе я бы по-другому разговаривал… Там, в штабе, какая-то сволочь засела, заявляю это тебе, как партийному товарищу. И предупреждаю: исполнение подобных приказов — все равно что предательство революции! Моя ответственность больше твоей… Улететь я тебе все равно не дам. А улетишь- найду где хочешь. Так лучше сам осознай…

Алексей видел, что Филиппов сдается. Он уже не возражал, а только смотрел на Брокмана, хмуря желтые выгоревшие брови.

Хотя Алексею трудно было судить, прав Брокман или нет, но во всем облике председателя ЧК и в его манере говорить была такая уверенность, спокойная сила, которая убеждала помимо слов. Глядя на него, Алексей подумал: «Вот это мужик! Боевой!»

Он не стал дожидаться конца разговора. Пользуясь тем, что Брокман и Филиппов забыли, казалось, о его существовании, он подобрал свои пожитки и вышел из комнаты.

В коридоре Алексей столкнулся с румяным пареньком — дежурным.

— В порядке? — поинтересовался тот.

— В порядке. Работать у вас буду. Дежурный протянул руку:

— Приятно познакомиться. Оперативный комиссар Федор Фомин. — И сразу переходя на «ты», спросил: — Ну, как тебе наш председатель показался?

— Крепкий!

— Ого! — Фомин со значением поднял палец. — Сама сила!

Паренек он оказался расторопный. Куда-то сходил, достал талоны на обед и отвел Алексея в столовую.

Они ели ячневую кашу с постным маслом, пили несладкий, отдающий жестяным привкусом чай, и Фомин рассказывал Алексею о людях, сидевших кое-где за столиками. Каждого из них он наделял громкими торжественными эпитетами:

— Вон в углу, видишь, — Адамчук, — шептал он, указывая на пожилого чекиста с густой сединой в коротких волосах. — Уполномоченный по бэбэ,[5] гроза бандитов, самого Кузьку-анархиста изловил… А вон тот — Илларионов. О-о, брат, это человек! Пламенный борец, пощады врагу не признает! Как дорвется до дела — все горит под ним!..

У Илларионова были тонкие интеллигентные черты, движения порывистые и угловатые. Бледно-голубые глаза, глубоко задвинутые в глазницы, ни на чем не останавливались подолгу. Он казался человеком нервным и неуравновешенным.

Зато в третьем чекисте, на которого указал Фомин, уравновешенности хватило бы на троих. Звали его Никита Боденко. Огромного роста, косая сажень в плечах, медлительный и спокойный, он производил впечатление простоватого добродушного увальня. Ворот гимнастерки не сходился на его богатырской шее, а стол, за которым он сидел, казался ему не по росту. Фомин восторженно сказал:

— Силища у него, что у бугая! Киевский богатырь! Попадись ему Иван Поддубный — уложил бы, убей меня на месте!..

Фомин был недавно направлен на работу в ЧК райкомом комсомола, и эта работа наполняла его гордостью, которую он, как ни старался, не мог скрыть. Он любил говорить: «Мы, чекисты», «В нашем чекистском деле», и при этом румяное лицо паренька принимало важное выражение, которое еще больше подчеркивало его в общем совсем мальчишеский возраст — лет семнадцать, не больше. Брокмана он считал образцом чекиста и, захлебываясь от восторга, рассказал Алексею, как тот, руководя неделю назад облавой на политических бандитов, скрывавшихся в Сухарном, лично скрутил здоровенного бандюка, который все-таки успел прострелить ему мякоть левой ноги.

— Знаешь, какая у него рана? — говорил Фомин. — Во! С кулак! А он хоть бы день отлежался! Ходит! Все ему нипочем!

Мимо их столика прошел стройный цыганковатый парень в черной косоворотке, подпоясанный наборным кавказским ремешком. Кобура револьвера, привешенная к брючному поясу, приподнимала рубаху сзади.

— Ты чего тут заливаешь, Федюшка? — спросил он, окидывая Алексея недобрым настороженным взглядом.

— Здесь лудильщиков нету, в другом месте ищи! — оскорблено надулся Фомин.

Парень нахлобучил ему кубанку на нос:

— Ишь ты, чакист!

— Руки-то не распускай! — крикнул Фомин. — Тоже манеру взял.

Парень хохотнул и отошел к окну выдачи. Он заглянул в кухню и что-то сказал — там засмеялись. Он был очень красив — смуглый, чернобровый, с тонкой, как у девушки, талией и кудрявыми волосами, выбивавшимися из-под бархатной кепки.

— Между прочим, железный человек! — вполголоса сказал Фомин. — Серега Никишин. В деникинской контрразведке побывал, ребра переломаны. А здесь, знаешь, кем? — И шепотом: — Комендантом!.. Потому он такой весь и дерганый. И пристает потому… А так парень ничего.

Больше он ничего не успел рассказать: его вызвали наверх.

Пообедав, Алексей пошел в город.

Прежде всего он отправился по адресу, данному ему Фельцером, в сапожную мастерскую. Сгорбленный, подслеповатый сапожник пообещал сшить сапоги за три дня.

Теперь оставалось еще два дела: повидать сестру и устроиться на ночлег.

С Екатериной Алексей давно потерял связь. За последний год он не получил от нее ни одной весточки. И хотя могло случиться, что письма сестры просто не находили его на фронте, ко многому привыкший за эти годы Алексей готовил себя к любой неожиданности.

Шел он по родной улице, узнавая незабываемые ее приметы: акации вдоль устланных известковыми плитами панелей, заборы, в которых известна каждая лазейка, гранитные тумбочки у ворот, покоробившиеся, порыжелые от времени номерные знаки…

Подходя к своему дому, он невольно сдерживал шаги.

Дверь открыл незнакомый старик.

— Давно не живут, — сказал он, — больше года. Дом сдали… Кто ж их знает, куда уехали. Говорили, в Большие Копани, а после был слух, что в Екатеринослав… Нет, письма никакие не приходили. Вы кто им приходитесь?

— Привет привез от брата, — сказал Алексей и попрощался.

На душе было скверно. И оттого, что в отцовском доме живут чужие, и от беспокойства за сестру. И ко всему прочему теперь пропала надежда хоть что-нибудь узнать об отце, от которого Алексей тоже не имел вестей. А найти Екатерину удастся, должно быть, не скоро: до Екатеринослава далеко…

С жильем устроилось неожиданно просто. Выручил все тот же Федор Фомин, у которого Алексей спросил, не знает ли он, где поблизости сдается комната.

— Давай ко мне! — предложил он. — У меня маманя да сестренка Люська. Они рады будут. Пойдешь?

— Пойду, — сказал Алексей, — мне спать негде. Фомин сбегал куда-то предупредить, что уходит, и повел Алексея на Забалку, где он жил.

Недалеко от городского базара Алексей увидел летчика Филиппова. Щеки его были багровы, шаги неестественно тверды, и ноги он ставил широко, словно не веря в устойчивость тротуара; планшет и маузер бились о колени. Его поддерживал за локоть высокий военный с одутловатым лицом, перетянутый офицерской портупеей и с палашом на ремне.

Мать Фомина и его сестра, такая же курносая и розовощекая, как брат, приняли Алексея радушно, напоили чаем с сахарином, и Алексей почувствовал себя уютно, как в родном доме.

Постелили ему в тесной комнатушке, где умещались только узкая казарменная койка да круглый столик. Лежа в постели, Алексей вспомнил возницу: за Днепром во всю разговорились пушки. Домик вздрагивал до основания.

Алексей закрыл глаза. Вот он и вернулся в Херсон. Завтра начнется новая жизнь.

РАССЛЕДОВАНИЕ

Чем-то неуловимо походил на Брокмана новый начальник Алексея — Величко. Это был — уже немолодой человек, лысоватый, рябой, с умными, внимательными глазами. На левой руке у него не хватало трех пальцев- говорили, что он потерял их в перестрелке еще в пятом году. Родом Величко был из Питера, где начинал работать в ЧК вместе с Урицким.

Сотрудники в отделе подобрались под стать ему: замкнутый, хмурый донбасский шахтер Николай Курлин, чахоточный учитель из Полтавы Иосиф Табачников, широкогрудый, с пушистыми усами и трубным голосом одессит Иван Петрович Воронько (бывший матрос, участвовавший когда-то в восстании на крейсере «Очаков»). Все они были люди солидные и обстоятельные.

Алексею отвели место в одной комнате с Воронько. Здесь стояли два стола, несколько табуретов и ковровый диванный матрац без валиков и подушек. В углу до середины стены возвышалось что-то, покрытое дерюгой.

В первый же день Воронько спросил Алексея:

— Ты книги любишь?

— Какие книги? — не понял Алексей.

— Всякие.

— Ну, люблю.

— Так лучше разлюби, спокойней будет.

Оказалось, что под дерюгой в углу… книжный штабель. Книги были страстью Воронько. Он собирал их, где только мог, и никому не разрешал дотрагиваться до своей библиотеки. Было странно наблюдать, как этот большой бывалый человек по утрам осторожно снимал дерюгу и проверял, все ли книги на месте. Короткими неловкими пальцами он водил по глянцевитым корешкам, сдувал пыль, вытягивая трубочкой сухие жесткие губы. Иногда он вытаскивал какую-нибудь книгу, перелистывал ее, вздыхал и клал на место. Читать не было времени. Затем он укутывал свое богатство, заботливо и с каким-то особенным секретом, чтобы сразу было заметно, если кто тронет без спросу. Во всем, что не касалось книг, Воронько был человек широкий, компанейский, готовый поделиться последним. Свое пристрастие к книгам он объяснял скупо, точно стыдливо пряча от постороннего взгляда что-то самое задушевное и сокровенное:

— Ум в человеке уважаю… Допусти наших до книжек- моментом растащат на цигарки. Не могу такого переносить.

Как-то утром в комнату вошел Величко.

— В первом госпитале раненые устроили бузу, — сказал он. — Врачей поарестовали. Сходите, разберитесь…

Воронько и Алексей пришли в госпиталь в самый разгар митинга.

Ходячие раненые в шинелях поверх нижнего белья толпились во дворе вокруг санитарной двуколки. На ней стоял чернявый красноармеец, опираясь на костыль и держа на весу толсто забинтованную, скованную лубком ногу, рубил воздух растопыренной пятерней.

— У пораненного человека кусок отнимать, — с надрывом выкрикивал он, — да это что ж такое, товарищи! Вы мне скажите такой вопрос: кому нужно, чтобы раненый красноармеец голодным сидел? Отвечаю: белогвардейской гидре это нужно! Что, не правда?

— Правильна-а! — неслось ему в ответ.

— Белогвардейская гидра не хочет, чтобы мы выправляли свое пораненное здоровье и снова били ее на корню до полной победы мировой революции!

— Здорово чешет стервец! — сказал Воронько вполголоса. — Научились слова говорить! За мной, Михалев…

Он влез в толпу и, осторожно отстраняя раненых с пути, пробрался к двуколке. Алексей шел за ним. Их узнали.

— Чекисты пришли!

— Ага, давайте их сюда!

— Где вы там ходите, когда у нас тут вся контрреволюция повылазила!

— Эй, парень, — крикнул Воронько чернявому красноармейцу, — слезай! Поговорил и будет. Рассказывайте, что у вас?

Говорили все разом. С большим трудом удалось выяснить следующее.

В госпиталь завезли мясо.

Двоим раненым, дежурившим на кухне, показалось, что повар хочет присвоить себе часть. Они потребовали, чтобы мясо было взвешено при них.

Когда обед сварился, они снова потребовали взвесить мясо, и оказалось, что не хватает больше двадцати фунтов.

Слух об этом тотчас разнесся по палатам. Раненые заволновались.

Все, кто мог ходить, осадили кухню. Как ни изворачивался повар, как ни божился он, что мясо попросту уварилось, никто не стал его слушать. Уварка в двадцать фунтов казалась неправдоподобной. Где же это видано: целых двадцать фунтов! Да ими сорок человек можно накормить!

Дело казалось ясным как день: хищение, контрреволюция!

Госпиталь закипел. Несколько благоразумных голосов потонуло в общем возмущении. Повара, а заодно и всех его помощников скрутили и заперли в подвале. Кому-то пришло в голову, что повар не мог действовать без ведома начальства. Не долго думая, чтобы не промахнуться, схватили завхоза и начальника госпиталя. Вместе с ними сунули в подвал двух врачей, пытавшихся заступиться за арестованных.

В воздухе запахло самосудом.

На счастье, кто-то из медперсонала догадался послать за чекистами…

Алексея и Воронько стиснули со всех сторон. Каждый хотел высказаться, выложить свои доказательства виновности повара и его сообщников.

Рыжий парень в казачьей фуражке с малиновым околышем, теребя Алексея за рукав, бубнил ему в самое ухо:

— Последний кусок норовят украсть! Да, может, мне от того куска силы прибудет, может, я уж забыл, какое оно, мясцо-то, на вкус!

Воронько поднял руку:

— Тихо, товарищи, все будет в порядке! Сейчас заберем арестованных в чека, там разберемся, кто прав, кто виноват.

Чернявый красноармеец крикнул:

— Не отдадим! Сами их судить будем!

— Не выпустим гадов из лазарету! — поддержали его.

— Знаем, они вам мясцо, а вы их на все четыре стороны! — выкрикнул рыжий казачок, только что разговаривавший с Алексеем.

— Что-о? — Воронько повернулся к нему. — Что ты сказал?

Лапая задний карман брюк, где лежал револьвер, он шагнул к раненому.

— Они нам мясцо? Значит, нас купить можно, так, что ли?

Отпрянув назад, парень прижался спиной к товарищам.

Стало тихо. И эта внезапная тишина была пронизана таким недобрым, настороженным ожиданием, что Алексей вдруг почувствовал: Воронько делает ошибку. Столкновение с раненым в этой накаленной обстановке могло вызвать новый взрыв возмущения.

Он предостерегающе сказал:

— Товарищ Воронько!..

Но Воронько, по-видимому, и сам уже все понял. Дернув плечами, он отвернулся от рыжего и решительно поправил на боку офицерскую полевую сумку.

— Добро, пусть по-вашему! Устроим комиссию — на месте разберемся!

— Это другой разговор! — одобрительно зашумели кругом.

— С самого начала бы так!

— Грамотные есть? — спросил Воронько. — Пусть выйдут.

Он был уже спокоен, улыбался, и только усы его возбужденно топорщились.

Вперед протиснулось несколько человек. Воронько отобрал четверых, присоединил к ним чернявого красноармейца, который говорил речь, потом нашел глазами своего рыжего обидчика:

— Эй, гнедой, иди тоже в комиссию заседать!

— А на черта мне та комиссия! — отмахнулся рыжий, держась, на всякий случай, поодаль.

— Иди сам разбирайся, ежели другим не веришь.

— Мне это ни к чему. И так все известно.

— Может, еще чего узнаешь… про чекистов.

— Вы ему пожрать пообещайте, сам побежит, — посоветовал кто-то. — Он брюхом до всего доходит.

Раненые засмеялись. От недавней напряженности не осталось и следа. Рыжего стали подталкивать к Воронько.

— Да ведь малограмотный я, — отнекивался тот.

— Уразумеешь как-нибудь. Заурчит в пузе, — значит, непорядок.

Его в конце концов уговорили.

Трубным своим басом Воронько точно обрубил шум:

— Тихо! Знаете этих людей? — спросил он, указывая на «комиссию». — Доверяете им?

— Знаем!

— Люди известные!

— В таком разе кончайте базар: комиссия будет работать, остальным не соваться! Ведите на кухню!

И толпа, возглавляемая «комиссией», повалила к одноэтажному, стоявшему особнячком кухонному флигельку. У его дверей двое раненых с винтовками охраняли нерозданный обед. «Комиссия» вошла на кухню, раненые столпились в дверях, облепили распахнутые окна.

На длинном разделочном столе влажной остывшей грудой лежало сваренное мясо.

— Седайте, громодяне, — сказал Воронько членам «комиссии», — будем работать.

Алексею показалось, что матроса начинает забавлять происходящее. Воронько сел на табурет посреди кухни, положил на колени полевую сумку и уперся руками в бедра, хитро оглядывая присутствующих из-под насупленных бровей. Алексей встал у двери, помогая часовым сдерживать любопытных. «Комиссия» расселась на лавке вдоль стены.

Начался разбор дела.

Прежде всего допросили тех двух раненых, которые «накрыли» повара с поличным. Это были молоденький чубатый красноармеец с забинтованным глазом и дюжий хромой матрос в полосатом тельнике и желтых затрепанных кальсонах. Молоденький бойко рассказал, что подозрение у него вызвала солидная комплекция повара: с чего бы он был такой толстый, когда у всего трудового народа животы подводит! Не иначе — обжирается за счет раненых! С того все и началось…

— Повар-то спервоначалу нагличал, — рассказывал свидетель, — отказался мясо вешать, оттого, мол, что с обедом не поспеет. Но мы его взяли за жиры — взвесил… А как прояснилось, что не хватает, говорит-уварка. Это двадцать-то фунтов! Тут и малому дитю было бы понятно, что и как… Ты не гляди, что у меня временно один глаз остался: я и вслепую контрреволюцию разберу!

Раненые сочувственно засмеялись.

— Сколько было мяса вначале? — спросил Воронько хмурясь.

— Свежего-то? Чуть поболе семидесяти четырех фунтов, — с уверенностью ответил красноармеец. — А как сварилось, в аккурат — пятьдесят. Двадцать четыре фунта как не бывало.

Воронько почесал голову, сдвинув на сторону фуражку, и обратился к «комиссии»:

— Теперь надо другую сторону послушать… Пускай повара приведут. Только смотрите, без глупостей! Если кто тронет его хоть пальцем, с тем я отдельно поговорю! Михалев, сходи с ними, последи за порядком!

Привели повара. Неповоротливый, болезненно тучный, он мелко семенил ногами и, как улитка, втягивал голову в плечи при каждом окрике.

Его поставили перед Воронько.

— Рассказывай, кок, воровал мясо или не воровал? — приказал тот.

Повар заплакал. Дрожа обвислыми щеками, он стал клясться, что за тридцать лет работы не взял казенного ни на полушку, что мясо уварилось, что у него жена — старуха, а дочка на сносях от красного командира…

— Не заставьте безвинно пострадать, голубчики! — задыхаясь, выговаривал он. — Честно работал, видит бог!

— Знаем вашу честность! — крикнул рыжий.

Но его никто не поддержал. Раненые уже успокоились, и вид жалкого, плачущего старика подействовал на всех угнетающе.

— Отвечай, кок, — сказал Воронько, дергая себя за ус, — сколько бывает уварка?

— По-разному, голубчик, — всхлипнул повар. — Какое мясо… Другой раз и треть от всего может уйти.

Кругом зашумели.

— Ша, громодяне! — повысил голос Воронько. — Надо проверить, брешет он или нет. Свежее мясо есть еще, кок?

— В подвале, к ужину осталось.

— Давайте его сюда!

Когда мясо вытащили наверх, Воронько сказал повару:

— Режь ровно три фунта. Но, смотри, тютелька в тютельку.

Все придирчиво следили, как повар взвешивал отрубленный от тушки сочный кусок филея.

— Ставь чугунок на огонь! — распорядился Воронько. — Сейчас, товарищи, сварим этот кусок и посмотрим, сколько останется, а там решим — виноват старик или нет.

Кто-то недовольно протянул:

— До-олгая история!

Человека расстрелять, известно, быстрей, — нахмурился Воронько. — Ничего, подождешь!

— Правильно! — заговорили раненые. — Это он дельно придумал!

…Мясо варилось больше часу, и все это время члены «комиссии» и раненые, не отрываясь, следили за кипящим чугунком. По кухне растекался пар. Запахло жирным мясным бульоном. И послышались голоса:

— Ох, и жрать охота! Без обеда ведь сидим!

— Кабы не затевали бузу, давно были бы сыты!

Сварившееся мясо взвесили. В нем не хватало одного фунта и трех золотников!

Арифметикой занимались все. Имевшиеся у Воронько и Алексея карандаши разломали на шесть огрызков, каждому члену «комиссии» Воронько выдал по листу бумаги из тетради.

Когда все подсчитали, оказалось, что на общее количество мяса, предназначенного на обед уварка в двадцать четыре фунта была еще невелика, могло увариться больше.

— Ну? — спросил Воронько. — Что вы скажете, товарищи громодяне?

Члены «комиссии» переглядывались, чесали затылки.

— Кого же теперь будем судить? — продолжал Воронько. — Или, может быть, все-таки расстреляем старика? Что нам стоит?

— Ты не шуткуй! — сконфуженно пробурчал чернявый красноармеец, разглядывая исчирканную неуклюжими расчетами бумажку. — Всякое могло быть…

— Оно и видно, что всякое! — издевался Воронько. — Если черепушка не срабатывает, всего дождешься! Перебили бы людей, а после ищи виновных! А где он, главный-то свидетель? Поди-ка, поди сюда!.. Расскажи еще раз, как ты контрреволюцию разглядел?

— Братцы! — испуганно забормотал тот. — Ошибочка вышла!

Воронько сгреб его за рубаху.

— Я б за такие ошибки стрелял на месте! — свирепо раздувая усы, прогудел он.

— Почем же я знал! — оправдывался красноармеец. — Да я в жисть столько мяса не варил! Кто ж его, чертяку, ведал, что оно такое уваристое!

— А что, — обратился Воронько к раненым, — может, научим его кухарить, чтоб в другой раз не ошибался? Запихнем в чугунок и посмотрим, сколько от него останется?

Грянул хохот:

— Ото, сказал!

— Ай да чекист!

— Отпусти его: он костлявый-навару не будет! Смеялись все — и члены «комиссии», и раненые, и чекисты, — смеялись весело, от души, охваченные одним чувством радостного облегчения. Повара хлопали по круглым плечам, и он тоже улыбался, вытирая фартуком дряблое лицо, к которому вернулся его естественный багровый оттенок.

Вспомнили о других арестованных. Толпа повалила к подвалу. Врачей торжественно извлекли на свет и, — растерянных, ничего не понимающих, — обступив со всех сторон, повели через двор в здание госпиталя…

— Пошли, Михалев, — сказал Воронько, взглянув на карманные часы, — сколько времени потратили!

Возле ворот их догнал рыжий казачок:

— Эй, постойте!

— Чего тебе?

Рыжий подошел и, виновато заглядывая в глаза, попросил:

— Ты прости, брат, сбрехнул тогда не подумавши…

— Иди уж, голова! — сказал Воронько благодушно. — За глупость только и прощаю… Я ведь сразу сообразил, что повар не виноват, — говорил он, когда вышли за ворота. — Сам когда-то в подручных состоял у корабельного кока, разбираюсь.

Алексей улыбался. На душе у него было празднично, а отчего, он и сам не мог бы объяснить. Никого они не изобличили, никого не арестовали, не раскрыли никакого заговора… Но все-таки то, что они сделали, было настоящим чекистским делом, и человек, шагавший рядом с ним, был хорошим, настоящим человеком…

ИСТОРИЯ С ПРИКАЗОМ

Днем одиннадцатого июля Брокман укатил на автомобиле в Николаев в губчека. На следующее утро он вернулся, вызвал к себе всех сотрудников отдела по военным делам и шпионажу и приказал доложить обстановку.

Докладывал Величко.

За сутки, что Брокман отсутствовал, произошло одно чрезвычайное событие, в котором снова был замешан начальник авиационного отряда Филиппов.

Летчики получили приказ разведать и засечь огневые точки противника, так как, по имевшимся сведениям, белые получили подкрепление. Выполнить приказ по ряду причин можно было только во время артиллерийской перестрелки.

Весь день самолеты авиаотряда стояли наготове. Наша артиллерия настойчиво долбила левый берег, пытаясь вызвать ответный огонь, однако противник не отозвался ни одним выстрелом. К вечеру, когда смерклось, Филиппов решил, что на сегодня обойдется без полетов. Летчиков он распустил по квартирам, а сам с какими-то дружками напился до потери сознания. Именно в это самое время белые открыли такой огонь, какого не было ни разу с тех пор, как врангелевский фронт придвинулся к Херсону. При этом они вели точный, прицельный огонь по новым позициям нашей артиллерии, которая только за день до того была передислоцирована.

В результате им удалось накрыть нашу плавучую батарею, стоявшую на реке Кошевой, и она затонула со всеми своими 130-миллиметровыми орудиями.

Когда Филиппов, отоспавшись, узнал, что произошло, он, ни с кем не согласовывая своих действий, поднял весь отряд в воздух и долго, яростно бомбил скопления лодок, приготовленных врангелевцами для переправы.

— Филиппов арестован? — спросил Брокман.

— Нет.

Брокман сказал Курлину:

— Поезжай на авто, доставь его сюда немедленно. Когда Курлин вышел, Величко продолжал доклад.

— Прошедшей ночью на берегу снова была замечена световая сигнализация. Впервые ее увидели с неделю назад в районе Забалки. С тех пор сигнализация несколько раз повторялась. Засады и облавы пока не дали результата.

— Где вчера сигналили? — спросил Брокман, подходя к висевшей на стене карте Херсона.

Величко показал. Брокман отметил это место кружком с цифрой 5 в середине. Четыре таких же кружка с номерами уже стояли вдоль днепровского берега.

— В котором часу?

— Как и раньше, между двенадцатью и часом.

— А что передают, выяснили?

— Данные о расположении нашей артиллерии, — сухо покашливая после каждой фразы, ответил худющий большеглазый Табачников. — Белые всегда прекрасно осведомлены обо всех изменениях в наших позициях… Объективно преимущество в артиллерии на нашей стороне, а пользы мы имеем от нее гораздо меньше, чем они, ввиду особенности позиций… Их батареи укрыты в плавнях, а наши стоят почти на городских улицах. Мы стреляем в сущности наугад, а они засылают сюда одного шпиона — и город перед ними как на ладони…

— Одного шпиона, — повторил Брокман.

— Совершенно очевидно… От него они и получают ориентиры для стрельбы.

— Я говорю: все ли делает один шпион? Боюсь, что их тут целая шайка. Вот что я хотел сказать вам. — Брокман подошел к столу и достал из ящика исписанный на машинке лист. — Несколько дней назад Филиппов получил приказ из Николаева со всем отрядом вылететь в тыл на новую базу. Я этот приказ отменил, как не соответствующий генеральному плану военных действий, отменил самовольно и ждал: гроза будет. Проходит день, второй, неделя, а грозы нет. И вообще в документах из Николаева о том приказе ни слова. Непонятно… В Николаев я поехал специально, чтобы выяснить, в чем дело. И выяснил… — Брокман переложил с места на место промокательный пресс, с силой задвинул приоткрытый ящик стола. — Никакого приказа Филиппову не было! Да, да, совсем не было! Приказ фиктивный, подписи подделаны, и только печать настоящая. Вот он.

Бумага пошла по рукам. «Приказ» был оформлен на совесть: исходящий номер, две подписи — начальника штаба и секретаря, даже какая-то неясная, но убедительная на вид пометка красным карандашом в верхнем углу, наискосок.

— Теперь дальше… Всю обратную дорогу думал: зачем они это затеяли? Допустим, что Филиппов не показал бы мне тот приказ и улетел в Николаев… А там, кстати, сказано прибыть четвертого июля к шести часам ноль-ноль минут, то есть на рассвете… Через час, самое большее через два часа, подделку обнаружили бы, и отряд вернули бы в Херсон. Все это они, конечно, понимали. Значит, им надо было удалить отряд из Херсона на три — четыре часа. Зачем? Потом вспомнил: как раз четвертого на рассвете белые делали попытку перейти Днепр, помните?

— Верно, четвертого.

— Вот и ответ: хотели избавиться от нашей авиации на время переправы. Это-первая причина. Но возможна и вторая: я думаю, что самому Филиппову с его летчиками на новом месте готовилась теплая встреча. Могли бы не вернуться назад.

— А Филиппова вы не подозреваете? — спросил Табачников.

Брокман ответил не сразу:

— Я лично думаю, что Филиппов не предатель. Посудите сами. Во-первых, он мог не показывать мне приказа или, показав, все-таки улететь. Во-вторых, в бою он орел — ничего не окажешь. А в-третьих, предатель сел бы на свою машину, махнул хвостом, и лови его в облаках!.. С другой стороны, конечно, есть основания для недоверия: много стал пить. Зазнался. Чувствует, что заменить некем. Ну ладно, все это мы проверим. Какой вывод можно сделать сейчас? В Херсоне действует шпионская группа, у которой есть агентура в штабе тыла. Губчека в Николаеве уже занялась ею. Теперь здесь… Времени у нас в обрез, скоро начнется наступление, так что надо спешить. Вот вам след: сигнальщик. Позор! Под самым носом шпион выдает нас противнику! Найти его во что бы то ни стало! Ясно тебе, Величко? Кому поручишь исполнение?

Величко, по-видимому, уже думал об этом.

— Воронько и Михалеву, — ответил он. — Остальные сейчас все заняты. Табачников с саботажем в упродкоме не развязался, а Курлин завтра-послезавтра будет брать шайку анархиста Тиунова. Их снимать нельзя.

— Хорошо, — сказал Брокман, повернувшись к сидевшим рядом Воронько и Алексею. — Не подведете? Это, пожалуй, сейчас самое важное для нас.

— Сделаем, — пробасил Воронько. Алексей наклонил голову.

Брокман заговорил об анархисте Тиунове, и пока Величко разъяснял ему какие-то подробности, Алексей, не слушая, смотрел на карту Херсона и думал о предстоящем деле.

Председатель был прав: начинать следовало с поимки сигнальщика. Связь с белыми, передача им военных сведений были завершающим звеном шпионской работы. Пресечь эту связь — значило сделать бессмысленными все усилия шпионов. Но как это сделать? По кружкам на карте было видно, что шпион никогда не являлся дважды на одно место. Где его ловить? Какую точку на длинной линии днепровского прихерсонского берега он изберет сегодня?

Вернулся Курлин.

— Привез, — коротко сказал он и положил на председательский стол летный планшет и маузер Филиппова.

ДОПРОС ФИЛИППОВА

Летчик вошел, сопровождаемый двумя оперативниками. Оглядев сидевших в комнате чекистов, он проговорил, насмешливо растягивая губы:

— Здравия желаю!

Никто не ответил на его приветствие. Брокман сказал:

— На этом и закончим, товарищи, можно разойтись. Все, кроме Величко, Алексея и Воронько, ушли.

Брокман указал Филиппову на табурет:

— Сядь.

Тот сел, закинул ногу на ногу и аккуратно натянул на колено свой кожаный шлем. Видно было, что предстоящий разговор нисколько его не тревожит.

— Несколько вопросов к тебе, Филиппов, — сказал Брокман. — Ты помнишь, какого числа получил приказ о вылете в Николаев?

— Тот, что ты отменил? Помню. Третьего… Ан, нет, второго июля вечером.

— Где ты получил этот приказ?

— Как это — где? В штабе, конечно.

— В штабе? Припомни-ка лучше: ты сам его получал или тебе доставили?

— Постой, постой!.. Действительно, принесли на квартиру…

— Кто — ординарец, курьер?

— Убей меня бог, не помню. Да на что тебе?

— Вопросы будешь задавать после! Сейчас я спрашиваю! — Голос председателя ЧК прозвучал резко, как металлический лязг.

Насмешливое, подчеркнуто беззаботное выражение растаяло на лице Филиппова.

Он ожидал, что Брокман будет распекать его за вчерашнее пьянство, из-за которого не состоялись полеты. Подобные разносы нередко устраивались ему и в штабе херсонской группы и в Особом отделе 6-й армии. Ему не привыкать было к домашним арестам, к тому, что у него отнимали оружие, крыли непечатными словами и даже грозили расстрелом. Опытный пилот, сильный и по-настоящему бесстрашный человек, Филиппов был незаменим как командир авиационного отряда и знал это. С ним носились, его восхваляли, о подвигах его летчиков рассказывали легенды. И Филиппов занесся. С начальством он вел себя вызывающе. В штабе фронта скопилась уже изрядная пачка рапортов о его поведении, о самовольном изменении, а то и просто невыполнении приказов. Но это Филиппова не беспокоило.

Скандалы обычно заканчивались так: возникала неотложная потребность в авиационной разведке, его вызывали в штаб, строго-настрого предупреждали, что прощают в самый что ни на есть последний раз, возвращали оружие, и инцидент считался исчерпанным до следующего случая.

На этот раз было иначе. Брокман не распекал его: он допрашивал. И по голосу председателя ЧК летчик понял, что дело не шуточное.

— Постарайся вспомнить, при каких обстоятельствах ты получил приказ.

Филиппов потер лоб:

— Сейчас припомню… Второго вечером я был в Маркасовском… Точно! Вспомнил. Был я в тот вечер у одной своей… ну, как тебе сказать… знакомой. Туда мне и принесли пакет.

— Прямо к этой знакомой?

— Ну да. Не впервой. В штабе всегда знают, где меня искать.

— Вот как? Значит, ты с нею давно знаком?

— Давно не давно, а недели две есть.

— Как ее звать?

— Дунаева Надежда.

— Где живет?

— Да на кой тебе, скажи на милость? — развел руками Филиппов. — Или отбить хочешь? Не выйдет!

— Я спрашиваю: где она живет? — повторил Брокман. — Мне с тобой шутки шутить некогда!

— Тьфу ты! Ну, в Маркасовском переулке, дом пять.

Алексей и Воронько записали. Филиппов сидел к ним спиной и ничего не видел.

— Объясни мне такую вещь, — сказал Брокман. — Связные из штаба знают тебя хорошо. Они даже секретные пакеты носят на квартиру к твоей знакомой. Как же случилось, что ты их в лицо не запомнил?

— Что ты от меня хочешь, товарищ председатель? — запальчиво сказал летчик. — Что ты меня ловишь, не пойму! Да я всех связных знаю наперечет! Говорю тебе: не помню, кто в тот вечер приходил, потому что был не в себе…

— Пьян, что ли?

— Ну, пьян!

— Ах, вон что! А может быть, твоя знакомая… эта… запомнила?

— Почем я знаю! Спросите у нее… Только не думаю. — Филиппов натянуто усмехнулся. — Я ведь тогда не один пил, сам понимаешь…

— По-онимаю! — протянул Брокман. — Теперь понимаю.

Он достал свою глиняную трубку, набил ее и закурил. Все молчали. Филиппов дробно стучал носком сапога по паркету. Он заговорил первый:

— Может быть, ты все-таки объяснишь, что случилось?

— Придет срок, объясню. Сначала расскажи мне, уважаемый командир авиаотряда, как ты вчера помог белякам потопить нашу артиллерию?

Лицо и шея летчика медленно налились кровью. Он криво улыбнулся. Начиналось то, чего он ожидал с самого начала: нахлобучка за вчерашнее пьянство. И хотя Филиппов чувствовал себя виноватым, это все-таки было лучше, чем непонятный допрос.

— Ты слова-то выбирай, — сказал он. — До сих пор белякам моя помощь боком выходила…

— И еще расскажи, — продолжал Брокман, точно не слыша его, — как. ты, летчик и командир Красной Армии, хлестал самогонку, когда твое место было в бою? Это как называется, трусость или осторожность?

— В трусости меня упрекаешь?

— Я не упрекаю. Пусть тебя знакомая упрекает. Я интересуюсь: если не трусость, значит, просто предательство? Или как? Приказ ты не выполнил, артиллерию белых не засек, подавить их огонь не пытался, бомбы раскидал по пустым лодчонкам! Как это называется?

Филиппов хотел что-то сказать, но Брокман не дал:

— Ты посмотри на себя, Филиппов, каков ты есть со стороны! Большевик, питерский! А сейчас на кого ты похож? Зазнался? Революцию в самогонке топишь? Да знаешь ли ты, что под тот самогон враги из тебя петрушку сделали!

— Но, но, Брокман, ты полегче!

— Не веришь? Думаешь, для красного словца сказал? Вспомни, сколько раз ты из-за пьянки не выполнял приказа?

— Что пил — моя вина, — проговорил Филиппов, — а петрушкой я ни для кого не был…

— Я с тебя вины не снимаю, — отчеканивая каждое слово, сказал Брокман, — за нее ты еще ответишь. А что тобой враги вертят как хотят — это уже факт. Ты знаешь, что приказ, который я отменил, был предательский?

— Слышал уже!

— Не то ты слышал! В штабе и не думали переводить твой отряд в тыл!

— Как так?

— А вот так-то!

И Брокман в нескольких словах рассказал о своей поездке в Николаев и о том, что он там выяснил.

Филиппов слушал, уронив на колени тяжелые руки. Он был поражен.

— Забыл, в какое время живем? — говорил Брокман. — Кругом враги, за каждым шагом следят, только и ждут, что кто-нибудь оступится. Им наша авиация, как кость в горле: руками ее не достанешь, пулей не собьешь, ан, нашли средство: самогонка! Когда они затевали эту штуку с приказом, у них расчет был верный. Во-первых, Филиппов пьяница. С пьяных глаз не разберет, откуда ветер дует. Во-вторых, зазнался, начальство ни в грош не ставит. Находка, а не человек! Живешь ты разнузданно, шляешься по бабам. Иного на твоем месте, возможно, они и убить попытались бы, а тебя — нет. Зачем тебя убивать? Ведь тогда другого назначат, покрепче. А ты им в самый раз. Вроде и есть у красных авиация и нет ее: в нужный момент командир пьян в доску. И подсунуть ему можно что угодно…

— Хватит! — глухо проговорил Филиппов. Загорелое его лицо приобрело землистый оттенок. — Хватит, Брокман!

— Нет, не хватит, уважаемый! Придется тебе все выслушать! Долго с тобой цацкались: орел, видишь ли! Птица, а не человек, ему больше позволено… Птица, да не та. Петух, а не орел! Ну, что мне с тобой делать? Под революционный трибунал подвести, что ли?

Филиппов только передернул плечами.

— Что молчишь? Нечем крыть?

— Что тебе сказать, председатель… — сквозь зубы произнес летчик. — Хочешь — отдавай под трибунал. Заслужил… На этот раз заслужил, сам знаю… Но только я ни сном ни духом… Правда! Что ты так смотришь на меня?! — вдруг крикнул он. — Не веришь?

— Не ори, — тихо сказал Брокман, — от крика убедительней не будет. С кем ты пьянствовал последнее время?

Филиппов назвал несколько фамилий. Это были в основном известные чекистам штабные работники.

— А случайных собутыльников не было?

— Нет.

— Врешь?

— Правда не было…

— Так… Еще вопрос, — сказал Брокман. — Ты расписывался в получении приказа?

Филиппов несколько секунд напряженно смотрел в одну точку, шевелил губами, потом безнадежно покачал головой:

— Нет, не помню…

— А Дунаева не могла подсунуть тебе, пьяному, тот приказ?

— Куда ей! — отмахнулся Филиппов. — Она баба добрая и глупая.

— А может быть, все-таки?

— Нет, нет, не думаю.

— Кто тебя с нею познакомил?

И этого Филиппов припомнить не мог. Устраивали как-то выпивку по-домашнему, пригласили знакомых женщин, пришла и Дунаева, с кем? — не до того было…

— Ну ладно, хватит. — Жмуря от дыма один глаз, Брокман, точно прицеливаясь, некоторое время смотрел на летчика. — Выйди-ка в коридор, посиди, вызовем, когда понадобишься…

Мнения разошлись. Воронько шумел:

— Судить сукиного сына! Совсем распоясался, думает, управы на него нет!

Величко считал, что Филиппов — человек хотя и распущенный, но честный и что его следует не судить, а проработать по партийной линии.

Алексей был согласен с Величко. Наказывать военного человека за дисциплинарные проступки — дело командования, а не ЧК.

— Я о другом думаю, — задумчиво проговорил Брокман. — «Приказ» Филиппов получил второго вечером. Расписывался за него или нет — не помнит. Наверно, нет, а человека, принесшего пакет, он, скорее всего, вообще не видел. Пакет, видимо, приняла хозяйка. Надо бы ее допросить, авось хоть приметы опишет.

— Допросить не долго, — заметил Воронько. Величко, задумавшись, смотрел в окно на зеленую ветку акации, которая терлась о подоконник. Алексей, насупившись, чувствуя себя неловко под пытливым, изучающим взглядом председателя, сказал:

— Я бы эту женщину пока не трогал.

— Почему?

— За ней надо незаметно понаблюдать. В тот вечер она была наедине с Филипповым… Я думаю: не нарочно ли она его спаивала? Вот и у вас, товарищ Брокман, было сомнение, что это она подсунула пакет…

— Пока будем следить, много времени уйдет, — возразил Воронько. — А кабы знать приметы, так я того типа за день, за два изловил.

— Что — приметы! — сказал Алексей, ободренный молчаливым вниманием Брокмана и Величко. — Приметы можно изменить, а если Дунаева шпионка, она все равно правды не скажет.

— Михалев прав, — заговорил Брокман, — в этом деле зацепок мало: сигнализация на берегу да история с Филипповым, и относиться к ним надо осторожно. Если Дунаева ни при чем, цена ее показаниям не велика: что она запомнила спьяну! Если же она не так проста, как кажется Филиппову, тогда ее допрос насторожит всю шайку, и с нею прекратят связь. Я придерживаюсь такого мнения: Филиппова мы сейчас отпустим. Его арест тоже может вызвать подозрение. Я позвоню в штаб, скажу, что политической подкладки в его действиях нет, и пусть они поступают с ним, как найдут нужным. А ты, Величко, предупреди его, чтобы не болтал о нашем разговоре. Будут спрашивать — пусть говорит, что песочили за пьянство, такое уже бывало… Впрочем, я сам поговорю с ним. Теперь насчет Дунаевой, — Он посмотрел на Алексея. — Раз надумал, сам и займись. Только помни: ей и присниться ничего не должно.

— Понятно.

— Но все это дело второе. Вы мне сигнальщика изловите!

НОЧНЫЕ СИГНАЛЫ

План поимки сигнальщика был простой и, по сути дела, единственно возможный. Для лучшего не хватало людей. Воронько и так с большим трудом удалось собрать только семь человек: Никиту Боденко, Федю Фомина и пятерых ребят из ЧОНа,[6] боевых, но малоопытных. Чоновцев еще днем посадили в засаду поблизости от тех мест, где раньше были замечены сигналы. Остальные должны были с наступлением темноты патрулировать вдоль берега. Разделились попарно: Воронько с Боденко, Фомин с Алексеем.

Кружки на председательской карте, отмечавшие места сигнализации, тянулись вдоль берега неровным прерывистым рядком. Гуще всего они стояли вблизи вадоневских верфей. Пустовато было в окраинном районе берега — в Военном Фортштадте — всего два кружка. Здесь, в наибольшем промежутке между кружками, наметили первый участок патрулирования. Его поручили Алексею и Фомину.

Воронько и Боденко взяли на себя большой участок, включавший верфи, Воронцовский спуск к порту и самый порт, а также базарный пустырь на берегу реки Кошевой, которая широким рукавом отходит от Днепра. Эти места шпион еще ни разу не использовал, как, впрочем, еще и многие другие, но здесь, особенно на базаре, имелись развалины, которые, по мнению Воронько, как нельзя лучше подходили шпиону для сигнализации…

Три ночи подряд чекисты упрямо ходили по темному, изрытому снарядными воронками берегу, а по утрам, возвратившись в ЧК, избегали встречаться с Брокманом. За это время на председательской карте появилось еще два кружка с номерами 6 и 7.

— Может быть, переменить место? — предлагал Алексей.

— И не думай! — урезонивал его Воронько. — Потерпим еще. Рано или поздно, а он наколется!

Четвертая ночь выдалась беззвездная и тихая. Алексей с Федей Фоминым три часа бродили вдоль Днепра. Место было пустынное, не охранявшееся войсками.

Артиллерия постреляла перед вечером и умолкла. Попискивали шальные пули, залетавшие из-за реки.

Прибрежный поселок был сильно разрушен артиллерией, и жители давно покинули его, перебравшись в более спокойные районы, ближе к городскому центру. Ветерок, настораживая, шелестел чем-то на широких, заваленных обломками пустырях. Пахло гарью. За пустырями грудились городские дома, темные, будто затканные плотной непроницаемой тканью. Малейший огонек на их фоне был виден издалека.

Чекисты шли медленно, часто останавливались и подолгу стояли неподвижно, сдерживая дыхание, точно желая раствориться в ночи, в ее черноте и безмолвии. На исходе третьего часа оба уже не верили в то, что шпион обнаружит себя сегодня: его излюбленное время, по расчетам Алексея, давно миновало. И все-таки, когда под ногами зазевавшегося Феди Фомина громко заскрипела галька, Алексей так напомнил ему о серьезности момента, что тот потом долго потирал ушибленный бок. И оказалось, что это была не лишняя предосторожность.

На одном из пустырей стоял низкий, крытый соломой бревенчатый амбар, непонятно каким чудом уцелевший среди общего разрушения. Он стоял на взгорке, обратив к Днепру пустой треугольный провал чердака. Здесь, на чердаке, прикрытый по сторонам соломенными скатами крыши, и устроился шпион.

Первым его присутствие обнаружил Федя Фомин, который шел чуть впереди Алексея. Он ахнул от неожиданности, и Алексей, еще не поняв в чем дело, сердито зашипел:

— Тише, ты, ходить не умеешь!

И вдруг откуда-то сбоку его точно ударила по глазам короткая световая вспышка.

Алексей схватил Фомина за плечо и пригнул к земле.

Прошло несколько мгновений, и снова вспыхнуло раз, другой, третий… Потом, после небольшой паузы, вспышки — то короче, то длиннее — замигали непрерывно. Теперь можно было разглядеть, что их источник находится совсем близко — до него не было и полутораста метров — и что это фонарь, обыкновенный железнодорожный фонарь, с четырехугольным стеклом и коптящим в середине свечным огарком. Его, видимо, прикрывали чем-то. Темнота плавно смыкалась и размыкалась, пропуская аккуратно отмеренные порции неяркого света.

Все это Алексей соображал уже на ходу. Прямиком через пустырь, не разбирая дороги, они бросились к амбару. Они бежали большими скачками, стараясь не производить шума, но это было невозможно. Под ноги то и дело попадались куски каких-то досок, сапоги увязали в кучах леска и щебня.

Когда до амбара оставалось не больше пяти — десяти шагов, пронзительный свист вспорол ночь — сигнальщик был не один, кто-то стоял на страже. И почти одновременно три раза подряд хлестнули выстрелы. На чердаке погас свет. В наступившей тишине послышался удаляющийся топот.

Не останавливаясь и не отвечая на выстрелы, Алексей закричал:

— За ним, Федька, за ним! — И услышал, как осыпался щебень под ногами рванувшегося в темноту Фомина.

Алексей подскочил к амбару. Он подоспел вовремя: с чердака спрыгнул человек. Тяжело и неловко, припадая на руки, он приземлился на груду гнилой соломы возле стены и не успел подняться, как Алексей ткнул его наганом в спину:

— Руки вверх!

Человек громко ойкнул и на четвереньках пополз в сторону.

— Руки вверх! — крикнул Алексей. — Стреляю! Тот быстро поднял руки.

— Смирно стоять! — предупредил Алексей. — Чуть что — убью на месте!

Переложив наган в левую руку, он обыскал задержанного и, к своему удивлению, не нашел оружия. Ничего, кроме каких-то бумаг, которые бережно спрятал в нагрудный карман. Человек был среднего роста и не слишком плотный. Без оружия он был не опасен.

Алексей приказал:

— Иди вперед! Руки можешь опустить, но смотри!.. Стрелять буду сразу!

Тот произнес дребезжащим, неожиданно тонким голосом:

— Извиняюсь… вы проткнете мне спину…

И Алексей, который ожидал сопротивления, готовился к борьбе, испытал нечто вроде разочарованного недоумения: совсем не так он представлял себе встречу со шпионом!

— Вперед! — крикнул он. — Без разговоров!

За пустырем они остановились. Алексей прислушался, не идет ли Фомин. Но того не было. Вдали стукнули два револьверных выстрела…

Через некоторое время навстречу попалась группа из пяти человек с винтовками: красноармейцы из стоявшей в Военном Фортштадте части, посланные узнать, кто стрелял на пустырях…

…Только введя арестованного в освещенный вестибюль ЧК, Алексей наконец разглядел его. Это был веснушчатый блондин, лет тридцати, в штатской одежде и форменной фуражке с техническим значком на бархатном околыше, какие носили студенты и служащие строительных ведомств. Давно не бритый, бледный до того, что на висках и на горбинке тонкого длинного носа проступала синева, он испуганно моргал водянистыми глазами, и, глядя на него, не верилось, что это тот самый шпион, который с удивительной ловкостью и наглостью под боком у ЧК подавал сигналы белым и из-за которого погибла плавучая батарея на Кошевой.

Величко и Курлин уехали в Сухарное с оперативной группой.

Брокман был у себя, но и к нему Алексея не пустил вечно встрепанный и крикливый шофер и ординарец председателя Мишка Ганыкин. Он лежал навзничь на широкой скамье, загораживавшей дверь в кабинет, и спал, накрыв лицо кожаной шоферской фуражкой. Разбуженный Алексеем, он решительно заявил, что к председателю не пустит даже самого члена Реввоенсовета, что Брокман тоже не железный и надо дать человеку выспаться хоть один раз. То, что Алексей привел пойманного шпиона, не произвело на него впечатления.

— Мало что! — заявил он. — Не скиснет твой шпион до утра. Сдай его Никишину под расписку.

После этого он лег, накрылся своей фуражкой и уже больше не отзывался ни на какие доводы Алексея.

Алексей отвел задержанного коменданту, а сам побежал на речной базар искать Воронько.

На крыльце он столкнулся с запыхавшимся и расстроенным Федей Фоминым: второй шпион ушел от него…

КТО ПРЕДАТЕЛЬ?

Сигнальщика допрашивали на следующее утро.

Надеясь купить себе жизнь, он выбалтывал все, что знал, и, как впоследствии выяснилось, говорил в общем правду. Однако знал он, к сожалению, мало.

…Его звали Владиславом Соловых. Он был телеграфистом из Алешек. Там в собственном домике и теперь проживала его старшая сестра с мужем. Жил Соловых тихо, скромно, в политику не вмешивался. Шумели над Алешками революционные бури, волны гражданской войны приносили в городок то одну власть, то другую и так же легко уносили их. А жизнь Владислава Соловых текла ровно, насколько это было возможно в те времена.

Никаких таких особенных убеждений, ради которых стоило бы рисковать собой, у него не было. Более всего на свете он верил в то, что под лежачий камень вода не течет. Лишь бы поскорей улеглась вся эта буча, а там, что бы ни было, он не пропадет! В ожидании этих благословенных времен он стучал ключом своего аппарата и для белых, и для красных, и для зеленых. Кто бы ни занимал Алешки, телеграфист требовался всем. И жизнь его была подобна непрерывной телеграфной ленте, неизменно равнодушной к тому, что означают ее точки и тире.

Вполне вероятно, что он дождался бы в конце концов мирных времен, если бы не судьба…

Погубило его чувство более древнее, чем осторожность: Соловых влюбился. И как это часто случается, избранницей его спокойного и расчетливого сердца оказалась особа темпераментная, восторженная и полная самых романтических мечтаний. Ее вдохновляла идея монархии, или, как ее возвышенно именовали, «белая идея»! Избранница сразу же объявила Соловых, что не мыслит полюбить человека, не способного к подвигам ради этой великой цели.

Однако телеграфист нравился ей. Она говорила, что цвет его волос свидетельствует о принадлежности к северной расе, которая создала викингов. И хотя Соловых не знал, кто такие викинги, он тем не менее обнаружил у себя в душе этакую, как бы сказать, тягу к героическому.

Было еще одно обстоятельство, которое так же способствовало пробуждению в нем героических настроений: три соперника в лице бравых врангелевских офицеров. Соловых невольно чувствовал себя при них ничтожной штатской штафиркой, особенно когда офицеры повествовали о сражениях с «краснолапотной сволочью» за великую, неделимую Россию. Скрепя сердце, он наблюдал, с какими горящими глазами слушает их предмет его воздыханий…

В такие минуты он готов был на многое…

И вот однажды один из офицеров — он работал в контрразведке, имел чин поручика, фамилия его была Кароев — сказал, что Соловых при желании мог бы оказать белой армии неоценимую услугу. Ведь азбуку Морзе, несравненным знатоком которой он является, можно передавать на небольшие расстояния не только телеграфным ключом, но и при помощи простого фонаря. Если Соловых действительно хочет послужить родине, то он, Кароев, знает, как это осуществить.

Все присутствующие проявили большой интерес к предложению контрразведчика, и влюбленному телеграфисту не оставалось ничего другого, как сделать то же самое.

Поручик предложил следующее. Соловых тайно переправят на правый берег, в Херсон. Там его встретят верные люди. Задача Соловых будет заключаться в том, чтобы по ночам в условленное время передавать по световой морзянке все, что сообщат ему те люди. А здесь, на левом берегу, найдется человек, который примет сигналы… Соловых ни о чем не придется заботиться. Обо всем подумают те, к кому он поедет. Они приготовят для него безопасное убежище и сами будут выбирать места для сигнализации. Его дело мигать фонариком. Вот и все. Только мигать! Продлится это четыре-пять дней, не больше. Затем его переправят обратно…

Случись этот разговор в другое время и в другом месте, все, конечно, было бы иначе. Соловых наверняка нашел бы веские причины, не позволяющие ему принять лестное предложение контрразведчика: состояние здоровья у него хрупкое, да и здесь он нужен на своем ответственном посту.

Но сейчас вокруг сидели отважные офицеры, как равного принявшие простого телеграфиста в свою среду и даже согласившиеся терпеть в нем соперника. А во взгляде дамы было столько веры в него, отдаленного потомка викингов, и столько томительного, сладостного обещания, что у Соловых не повернулся язык, чтобы сказать «нет».

Прямо с вечеринки поручик Кароев повел Соловых в контрразведку, где с ним беседовали еще два офицера и где ему велели подписать какие-то бумаги. Офицеры сказали, что в Херсоне он будет находиться в распоряжении человека, который носит конспиративное имя Крученый. Сообщили пароль: «Лодка течет, нет ли пакли дыру заткнуть?» и отзыв: «За паклей далеко ходить не надо». Договорились, в какое время давать сигналы: от половины первого до часу ночи. Велели сказать Крученому, что сигналы должны быть видны на участках номер пять и шесть, — он, мол, знает. Затем принесли фонарь и тут же, в саду контрразведки, устроили пробную сигнализацию.

Домой Соловых больше не отпустили. Позволили только написать сестре записку, что его неожиданно посылают в Большие Копани проверять телеграфную линию, пусть не беспокоится, если он пробудет там несколько дней…

Так мирный алешкинский телеграфист Владислав Соловых стал связным врангелевской контрразведки.

Через сутки, ночью, переодетый офицер перевез его через Днепр и высадил на окраине Херсона, недалеко от того места, где его впоследствии поймали. На берегу Соловых встретил Крученый и отвел на Забалку. Там в подвале одного из домов было приготовлено убежище, в котором Крученый оставил телеграфиста до следующей ночи. В дальнейшем Крученый появлялся лишь тогда, когда надо было отправляться на сигнализацию. Соловых встречался с ним только в темноте. За все время он не сумел даже как следует разглядеть своего начальника. Один раз он мельком, в свете фонаря, увидел его лицо, настолько искаженное тенями, что рассмотреть можно было лишь острые скулы да сильно выпирающий подбородок. Голос у Крученого был сипловатый, точно сорванный криком. Разговаривал он мало, и все, что говорил, было похоже на приказ. Поручик не обманул: Крученый все делал сам. Он находил места для сигнализации, составлял светограммы и охранял телеграфиста во время «работы». Соловых оставалось только зазубривать и передавать на память то, что ему велели.

Так прошло несколько суток. Ночью Соловых «работал», а днем отсиживался в подвале. Какая-то старуха, должно быть хозяйка дома, приносила ему еду.

Все складывалось благополучно, и как раз вчера, перед выходом на сигнализацию, Крученый сказал, что через два дня Соловых сможет вернуться в Алешки…

— Упоминал Крученый при вас какие-нибудь фамилии или имена? — спросил Брокман.

— Нет.

— Он один собирал шпионские сведения или ему кто-нибудь помогал?

Этого Соловых не знал. Он также не знал, или говорил, что не знает, где скрывался и что делал Крученый днем, с кем был связан. От него все скрывали. Ведь они понимали, что он совсем не такой, как они, ведь его обманом втянули в эту историю! Ему и оружия не дали, это может подтвердить арестовавший его командир. Он, Соловых, был игрушкой в руках контрразведчиков. Он был обманут. Он — жертва, а не злодей!..

Голос телеграфиста пресекался, сизые, точно пылью припорошенные, губы дрожали.

Соловых привел на память все светограммы, которые передавал. Это были в основном данные для артиллерии. Но попадались и такие фразы: «Вчерашний ужин хорош», «Гуще сто темени», «Крыло промокает», «Привет от папы…»

И, наконец:

«Матросы восемьсот идут восемь пункт три…»

Эти слова всех насторожили. О каких матросах идет речь? Неужели о тех, что восьмого числа форсировали Днепр?

…Полуэкипаж из Николаева прибыл седьмого июня в середине дня. Матросов было восемьсот человек. Шли они с вокзала под гром собственного оркестра. Молодецкий марш «Бой под Ляояном» праздничным ветром врывался в распахнутые окна, и херсонцы уже предвкушали долгие веселые дни матросского постоя в городе.

Но уже на следующее утро, едва рассвело, отряд на трех баржах перебросили на остров Потемкинский, и скрытно, готовя неожиданный удар по врангелевцам, матросы двинулись к Алешкам.

Однако пройти им пришлось не далеко. В болотах, что покрывали остров, отряд попал в засаду.

Немногим удалось спастись. Погиб командир отряда, бывший флотский старшина Симага. На утлой душегубке двое уцелевших матросов переправили в Херсон смертельно раненного комиссара…

— Когда вы передавали сообщение о матросах? — спросил Брокман.

— Точно боюсь сказать, не помню…

— Ну-ка припомните! Может быть, вчера или позавчера?

— Нет, раньше.

— Примерно, в ночь на восьмое?

— Возможно…

— Та-ак… А что это значит?

Телеграфист умоляюще прижал руки к пруди:

— Прошу вас, поверьте мне: я ничего не знаю! Он не говорил, а я и не опрашивал. Я сидел в этом проклятом подвале и не мог себе простить, что поехал. Я ни о чем не опрашивал. Я не хотел знать про их грязные дела, поверьте мне!

Брокман ударил по столу костяшками пальцев.

— Дураком прикидываетесь, Соловых! Невинность из себя корчите! Поздно вы вспомнили о «грязных делах»! Уведите арестованного…

— …Я думаю, что этот тип и впрямь ни во что не посвящен, — говорил Брокман, дымя трубкой. — Дураками бы они были, если бы доверяли ему. Слизняк, падаль!.. Но кое-что мы все-таки узнали. Донесение о матросах надо понимать так: отряд состоит из восьмисот человек, переправляется восьмого. Пункт переправы намечен по их делениям… Обратите внимание на такое обстоятельство: матросы прибыли в Херсон седьмого днем, в одиннадцать вечера было решено, что на рассвете они двинутся на Алешки, — я был на Военном совете, отлично все помню. Решение приняли всего за несколько часов до начала наступления, и все-таки Соловых успел получить и передать информацию. Что называется, с пылу, с жару. Вам понятно, что это значит? Это значит, — продолжал он, — что источник информации находится в штабе, что шпион, может быть, тот самый, которого зовут Крученый, имеет доступ к совершенно секретным документам!

— Я то же хотел тебе сказать, товарищ Брокман, — вставил Величко. — Мне давно подозрительно, как быстро у них получается. Командующий не дает артиллеристам покоя: чуть не через день батареи таскают с места на место. Не успеем мы переставить артиллерию, как белым уже все известно. Да будь шпион семи пядей во лбу и имей он еще трех помощников — и тогда ему за перестановками не уследить. Не иначе, кто-то в штабе выдает. Вопрос — кто?

— Да, вопрос — кто, — повторил Брокман, водя пальцами по лбу.

— А вы помните, кто был на Военном совете? — спросил Алексей.

Брокман придвинул бумагу и столбцом написал:

«1. Исаков — начальник военучастка.

2. Иванов — комиссар.

3. Кудрейко — начальник штаба.

4. Панкратов — адъютант командующего.

5. Крамов — начальник береговой артиллерии.

6. Панков — начальник плавучей артиллерии.

7. Шалыга — начальник Особого отдела.

8. Симага — командир матросского отряда.

9. Горелик — комиссар матросского отряда.

10. Штабной секретарь…»

— Щавинский Яков, — подсказал Воронько. Он знал всех штабных.

— Смотрите, вот все, кто тогда был, — сказал Брокман, — еще я да два писаря… Ну, Исаков с комиссаром сразу отпадают. — Он вычеркнул первые две фамилии. — Кудрейко? — Карандаш повис в воздухе. — Кудрейко? Из интеллигентов…

— Вычеркивай, вычеркивай, — сказал Величко. — За Кудрейко я головой ручаюсь: большевик с пятого года.

— Ну смотри. Дальше: Панкратов, адъютант…

Они тщательным образом перебрали всех поименованных в описке людей.

Адъютант Панкратов раньше работал в ЧК. Он ни у кого не вызывал подозрений.

Вне подозрений был также начальник Особого отдела Шалыга. Командир матросского отряда Симага погиб. Комиссар Горелик лежал в госпитале с простреленной грудью.

Величко связался с Особым отделом 6-й армии и справился, что собой представляют штабные писаря и секретарь Военного совета Щавинский. Ему ответили, что это — проверенные люди, назначенные по их рекомендации.

Остались две фамилии: Панков и Крамов. Оба бывшие офицеры.

Крамов имел когда-то чин поручика и на германском фронте командовал батареей. В Красную Армию вступил в девятнадцатом году и в качестве военспеца работал в разных армейских штабах. Месяца два тому назад его перевели в Херсон на должность начальника артиллерии херсонского военного участка.

Панкова откомандировал в Херсон штаб коморси.[7] Он прибыл всего несколько дней назад, но оперативный Величко уже успел собрать о нем кое-какие сведения. Панков — кадровый военный моряк, до революции служил на Балтике и дослужился до чина лейтенанта. После революции одно время ходил в анархистах. Человек он был крутой, несговорчивый, на военных советах старался отмалчиваться, а в бою норовил поступить по-своему.

Против этих фамилий Брокман поставил жирный вопросительный знак. Задумчиво проговорил:

— Кто же из них?

«ПОДАРКИ» ФЕЛЬЦЕРА

Воронько с Алексеем осмотрели берег в том месте, где контрразведчики высадили Соловых, и нашли небольшую, хорошо просмоленную лодку. Она была тщательно спрятана в камышах. На карме лежал свернутый плащ — квадратный кусок брезента с веревочкой петлей на одном углу и деревяшкой вместо пуговицы — на другом. Такие плащи носили днепровские рыбаки, плотовщики и баржевые матросы. Но зато на дне лодки валялся окурок длинной дорогой папиросы.

Крепкие железные уключины, обильно смазанные машинным маслом, чтобы не скрипели, весла, опущенные за борт, чтобы не терять времени при отчаливании, плащ, не по-хозяйски оставленный без присмотра, и окурок- все свидетельствовало о том, что лодка шпионская.

Алексей остался на берегу, а Воронько сходил в ЧК и через полчаса привел молодого паренька — чоновца. Для него устроили укромное гнездо в камышах недалеко от лодки и объяснили, что надо делать.

Воронько на прощание сказал:

— Старайся живого взять, а увидишь, что не выходит, тогда стреляй, не сомневайся! Как стемнеет, приведу кого-нибудь на смену…

Мучнисто-бледный от волнения паренек — это было его первое боевое задание — сжал челюсти и впился глазами в лодку. Алексей и Воронько пошли в ЧК.

Недалеко от берега взвод красноармейцев разбирал какие-то развалины. Когда Алексей и Воронько проходили мимо, один из красноармейцев крикнул:

— Эй, чего шляетесь тут?

Другой одернул его:

— Та це ж чекисты, хиба ж ты не бачишь?

Воронько критически оглядел Алексея.

— Не пойму, — сказал он, — почему от нас Чекой несет за версту? Ничего на нас особенного нету, а где ни пройдешь, сразу след: чека ходила. Это ведь не на пользу… Надо бы какой-никакой гражданской одежонкой разжиться.

Алексей думал о том же: ему предстояла слежка за Дунаевой.

— Надо бы, конечно.

Фельцера потрясем, — подумав, решил Воронько. Придя в ЧК, они сразу направились к начхозу.

— А-а! — закричал тот, увидя Алексея. — Все-таки пришел! А я уж думал: неужели у человека совести нет даже сапоги показать? Неужели, если на свете революция, так уж не надо благодарности? Все вот так: Фельцер дай то, Фельцер дай это, а чтобы вспомнить, что Фельцер тоже человек, так нет! Вот, когда что-нибудь надо, тогда, конечно, бегут к Фельцеру. Может быть, ты тоже за чем-нибудь пришел?

— Нет, нет! — За Алексея ответил Воронько, правильно оценив обстановку. — Он меня два дня как тянет: зайдем к начхозу и зайдем! Я уж думал: отчего бы такая любовь?

— Ой ли! — с сомнением сказал Фельцер.

— Провалиться мне! — Воронько ясными глазами смотрел на начхоза. — Хочешь перекрещусь?

— Он перекрестится! Подумаешь, большое дело перекреститься этому безбожнику! А ну, покажи сапоги! — Фельцер потащил Алексея к свету. Ай-яй, вот это товар! Вот это богатство!

И действительно, новые сапоги Алексея были просто загляденье: остроносые, на удлиненном каблуке, с голенищами, сделанными «по-генеральски»: они передавали форму ноги и имели косой срез наверху.

Налюбовавшись сапогами и неоднократно напомнив, что если бы не он, так век Алексею не носить такой царской обуви, начхоз опросил:

— Ну, теперь говорите честно, что вам от меня надо?

— Штатскую одежонку, — прямо сказал Воронько, решив, что дипломатическая часть переговоров закончена. Он коротко объяснил ситуацию.

Фельцер выслушал его с видом философа, которого уже нельзя удивить человеческим несовершенством, вздохнул и раскрыл свою одежную сокровищницу.

Надо прямо сказать: сокровищ там не было. Два — три изношенных пиджака, несколько латаных-перелатаных брючишек, немного грязного белья да крестьянский армяк, удушливо пахнущий кислиной, — вот и все, что Фельцер мог предложить.

— Не жирно, — заметил Воронько.

— Смотрите, он еще недоволен! — возмутился начхоз. — Берите, что есть, или дайте покой, у меня и без вас хватает дела!

В конце концов Алексей выбрал черный пиджак и желтую, в крапинку, рубаху. Воронько — широченный сюртук с оторванной полой, полосатые брюки, а также черный приказчичий картуз. Расписавшись в получении вещей и поблагодарив Фельцера они расстались.

Воронько собирался осмотреть дом, где Крученый укрывал Соловых. Телеграфист адреса не знал и даже не мог толком объяснить, где этот дом находится, потому что Крученый приводил его туда только ночью. Воронько решил вывести Соловых в город: пусть ищет дорогу по памяти.

Алексей пошел домой. Там он переоделся. Вместо диагоналевых галифе и новых сапог натянул свои старые солдатские штаны и едва живые опорки. Рубаха была ему маловата, но пиджак пришелся впору. На голову он надел висевшую в сенях линялую, с изломанным козырьком фуражку, принадлежавшую когда-то покойному Федюшкину отцу, за спину закинул пустой вещевой мешок. Теперь он мог сойти за кого угодно, но только не за чекиста, а это-то как раз и требовалось. Во внутренний карман пиджака он опустил браунинг.

Люська, Федина сестра, увидев его, всплеснула руками:

— Леша, ты что это?! Ой, батюшки, и не узнать совсем!

Он приложил палец к губам и подмигнул девушке, довольный произведенным впечатлением.

ДОМИК В МАРКАСОВСКОМ

Приближался четвертый час пополудни. Было душно, и город, точно добела раскаленный солнцем, сонно притих.

Из пустынных в этот знойный час центральных улиц Алексей попал в еще более тихие улочки городской окраины. Волоча ноги, точно без определенной цели, он шел по Маркасовскому переулку, поглядывая на номера домов. Домишки здесь были маленькие, одноэтажные, окруженные садами и огородами. Козленок щипал траву на дорожной обочине. Черноликие подсолнухи свесили головы за невысокими заборами. Воробьи ковырялись в сухих коровьих лепешках. Знакомая картина. Все здесь было проникнуто безмятежным провинциальным покоем, который, казалось, не способны возмутить никакие революции…

Вот и дом номер пять. Такой же, как и другие, беленький, аккуратный. Окна не заперты, а только прикрыты от солнца голубыми ставнями. Одна ставня приоткрылась, видны чисто промытые стекла и белая кружевная занавеска. За домом большой двор.

Останавливаться и разглядывать было рискованно, Алексей медленно прошел дальше. Никакого определенного плана у него не было. Если бы из дома кто-нибудь вышел, можно было бы попытаться завести разговор, например опросить, нет ли работы. Но так как этого не случилось, задерживаться здесь не следовало. Он, возможно, так и ушел бы ни с чем, если бы на помощь ему не пришел случай…

Следующий дом был угловым. Его окружал глинобитный забор, усаженный острыми бутылочными осколками. У широких ворот не хватало одной створки, и, проходя мимо, Алексей увидел во дворе молодую женщину в рваной старушечьей кофте. Покраснев от натуги, она старалась поднять вторую створку, лежавшую на земле.

Он заскочил во двор и, прежде чем женщина успела возразить, легко поставил тяжелую створку на попа.

— Фу-ты! — вздохнула женщина, удивленно разглядывая его. — Спасибочко!

— Не на чем. Дальше чего?

— Ничего не надо, я сама!

— Дальше чего, опрашиваю?

— Да вот, навесить хотела…

Он приподнял створку, протащил несколько шагов и прислонил к стойке ворота.

— «Навесить хотела»! — насмешливо сказал он. — Тут для мужика потная работенка, не то что для тебя, А зачем снимала?

— Да разве ж это я! Их еще при Деникине поломали. А мужика нет, починить некому, вот и взялась. Нынче много лихого народу ходит, без ворот никак невозможно. Я и досточек раздобыла по случаю.

Алексей постучал кулаком по прибитым ею доскам-они легко отошли от поперечного бревна.

— Починила, — покачал он головой. — Одно название, что ворота. Ну-ка, дай топор…

На женщину подействовала его уверенная повадка и грубовато-снисходительный тон. Она протянула ему топор, виновато бормоча:

— Привычки-то нет. Нелегкое все-таки дело…

Алексей выпрямил гвозди, погнутые ее неумелыми руками, и заново приколотил доски. Потом навесил створку. Пришлось положить камень под один конец створки, а затем, приподняв другой край и держа его на весу, попасть ржавой петлей на стерженек. Алексей взмок, пока ему это удалось.

Хозяйка суетилась вокруг, пыталась помогать, и из ее отрывочных восклицаний Алексей узнал, что муж ее вот уже два года воюет и что она живет с трехлетним ребенком и полоумной старухой свекровью. Работая, Алексей осмотрел все вокруг и понял, что лучшего места для наблюдения за живущей по соседству Дунаевой ему не найти. Ее двор, отделенный плетнем, был виден отсюда как на ладони: позади чистенького, свежевыбеленного дома стоял сарай с навесом для сена, а за ним находился такой обширный огород, что кончался он у другого дома, выходящего в соседний переулок. Ни заборчика, ни канавки, разделявших участки, Алексей не видел.

Наконец ворота были навешены, и Алексей отер лоб.

— Вот и вся недолга. Теперь тут как в турецкой крепости. А петли можно смазать, чтоб не скрипели.

— Смажу, спасибо за помощь, это уж я сама!

Алексей огляделся.

— Может, еще какая работа есть, хозяйка?

— Как не быть! Как не быть! Я-то одна, в хозяйстве мужская рука требуется. Да где ее взять? Нанять-то не на что…

— Это ничего! — сказал Алексей. — Сочтемся. Кормить будешь? За харчи я взялся бы.

— Да ты сам-то кто? — опросила женщина.

— Я из Одессы, — ответил Алексей.

Он наскоро сочинил историю о том, как работал матросом на рыбацком дубке и как товарищи оставили его, заболевшего тифом, здесь в больнице. Скоро, говорят, фронт отодвинется, и тогда рыбаки должны снова прийти в Херсон и забрать его с собой. А пока надо как-нибудь перебиться…

— Покормить, конечно, можно, — сказала женщина. — Что сами будем есть, то и тебе дадим. Не осуди, ежели не густо покажется.

— Что не густо, не беда, — весело произнес Алексей, — главное, побольше! Как у нас говорят: нехай хлиба ломоток, лишь бы каши чугунок!

— Ну пойдем, — улыбнулась женщина. Алексей явно пришелся ей по душе.

Первым делом он взялся чинить крышу старенького сарая, в котором содержалась тощая однорогая коза и с чердака которого было удобно наблюдать за соседним двором. Он вытащил из сарая штабелек сухих жердей, заготовленных еще хозяином, и принялся крепить покосившиеся стропила. Если говорить честно, то необходимости в том не было: крыша держалась еще достаточно крепко. Но зато эта работа не требовала особенного умения, что было немаловажно. Женщина принесла Алексею пилу, ржавых гвоздей и ушла в дом готовить еду.

И вот отсюда, с чердака, Алексей увидел странную группу, двигавшуюся по Маркасовскому переулку. Она состояла из трех человек. Один из них, одетый в мешковатый сюртук с оторванной полой, имел большие пушистые усы. То был не кто иной, как сам Воронько. Его спутника, человека богатырского роста и сложения, тоже ни с кем нельзя было спутать: Никита Боденко. А между ними, вобрав голову, плелся Владислав Соловых. Вот этого узнать было нелегко. На него напялили шинель и островерхий красноармейский шлем, один глаз завязали косынкой, из-под которой жалко торчал тонкий синеватый нос. Соловых вел чекистов в свое убежище…

Все трое быстро приближались.

«Куда они идут? — подумал Алексей. — Неужели к Дунаевой?»

Но группа прошла мимо.

«Странно, — размышлял Алексей. — Соловых привел чекистов именно сюда, в Маркасовский переулок. Значит, скрывался он где-то поблизости. Случайно это или нет?»

Спустя несколько минут Алексей увидел наконец ту, из-за которой, собственно, и подрядился в плотники.

Он мастерил возле сарая козлы для распиловки жердей, когда на заднее крыльцо соседнего дома вышла женщина в расшитой украинской блузке, синей шелковой юбке и щегольских сапожках на высоких каблуках. Широкая голубая лента скрепляла на ее голове толстую косу, уложенную короной. Статная, крутотелая, с кошачьей ленцой в каждом движении, она не спеша расправила руки, вытягивая их перед собой, отчего под блузкой стесненно напряглась грудь, и сладко продолжительно зевнула. Подрумяненное лицо ее с тонкими полосками бровей выражало скуку и ожидание.

Алексей понял, что это и есть Дунаева.

Скрытый кустами акации, росшими вдоль плетня, он хорошо разглядел ее.

Женщина медленным взглядом обвела кусты, огород, вечереющее небо, затем опустилась с крыльца и, покачивая бедрами, прошла по двору.

— Ишь, поплыла! — раздалось позади Алексея. Он оглянулся. Рядом стояла хозяйка.

— Что, засмотрелся? — Она осуждающе поджала губы. — Глаза не сломай.

Хозяйка приоделась. Вместо заношенной хламиды на ней была опрятная юбка и белая рубаха с широкими рукавами. Волосы покрывал чистый ситцевый платок. Теперь стало заметно, что у нее миловидное лицо.

— Уж и засмотрелся, — небрежно проговорил Алексей. — На улице день, а она вырядилась, будто на гулянку, вот и смотрю…

— Так и есть, — зашептала женщина. — У ей, что день, что ночь — все одно. Других дел нету, как нарядиться да погулять. Одни мужики на уме.

— Мужики?

— Ужасть сколько! — Женщина сделала большие глаза: — Ни стыда, ни совести у бабенки! И ведь только в прошлом году мужа похоронила! Муж-то у Деникина служил. Его красные ранили, он и остался в Херсоне секретно, когда белые отступили, думал за ейной юбкой отсидеться, а чека его тут и прибрала.

— Вот как…

— Она и полгода не прождала с его смерти, затрепала подолом. Нынче с одним красным летчиком спуталась, глядеть невозможно! Да разве он один!

Женщина сплюнула в сердцах и, оправив рубаху на груди, проговорила уже совсем другим тоном:

— Пошли, поснедаем, я борща наварила.

— Не надо, хозяйка, не заработал пока…

— Еще заработаешь. На голодный живот какой от тебя толк!

Уходя, Алексей еще раз взглянул в соседний двор. Хозяйка перехватила его взгляд Ревниво сказала:

— Что вы за народ, мужики! Нюх у вас, что ли, такой на легкую бабу! Гля! Только увидел, а уж глаз не может оторвать. И что в ей такого!.. Ты к ей сходи, она добрая, не отпихнет.

— Брось, хозяйка! — с деланным смущением отмахнулся Алексей. — С души ты на нее говоришь.

Он попал точно, Женщина так и взвилась:

— Не такая? Да я ее как ободранную!.. Да я, может, половины не скажу, что знаю! У ей нынче летчик за постоянного ночует, а, кроме него, еще штуки три просто так ходят. Ночью погляди: чуть этот уснет, она шасть в огород, а там уже поджида-ают…

— Кто поджидает?

— Кто, кто! Такие же, верно, как и ты, любители!

— Ну, мне-то ни к чему! — сурово произнес Алексей. — Я таких баб не уважаю. От них одна канитель и безобразие. Я этого не люблю!..

Он поспешил перевести разговор на другое. Про себя Алексей решил во что бы то ни стало остаться здесь на ночь и проверить, правду ли говорит хозяйка.

В избе он сел у окна, чтобы ни на минуту не терять из виду улицу. К столу вместе с ними примостилась горбатая старушонка с мутными, точно плесенью подернутыми глазами. Маленький хозяйский сынишка смотрел на него с интересом, забыв во рту обслюнявленный палец. Хозяйка суетливо накрывала на стол. Чувствовалось, что ее волнует присутствие мужчины в доме. Она быстро двигалась по комнате, легко поворачивалась, обдавая Алексея запахом свежего хлеба и домоваренного мыла, и без умолку рассказывала о своем прежнем житье-бытье, о муже, о родителях, к которым она думает перебраться, когда «фронт уйдет», потому что одной «до невозможности скучно…»

Выбрав момент, Алексей попросил:

— Хозяюшка, может, разрешишь на твоем дворе заночевать? Зато уж завтра с самого солнышка за работу.

— Что ты все — хозяйка да хозяйка! — обиженно сказала она. — Небось у меня имя есть. Зови Анна. А фамилия моя Усаченко. Это по мужу. А от роду я Свиридова. Батя мой с-под Твери, то в России, у самой почти Москвы…

— Так как же насчет переночевать? — напомнил Алексей.

— Ночуй, — краснея и не глядя на него, ответила она. — Места хватит.

— А мне много не надо. Я на чердаке пристроюсь- худо ли? Там сено, я видел.

— Как хочешь…

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Воронько с его группой больше не появлялся. По видимому, в ЧК они вернулись другой дорогой.

Когда Алексей снова принялся за работу, день уже догорал. В воздухе острей стали запахи, заметней тишина. Врангелевская артиллерия сегодня молчала, не желая, должно быть, впустую тратить снаряды. Это был первый ощутимый результат вчерашней операции. На какой-то срок связь между шпионами и левым берегом была прервана.

Алексей бойко стучал топором. В соседнем дворе хозяйничала согнутая, одетая по-вдовьи старуха со скрюченным носом. От Анны Алексей узнал, что это мать Надежды Дунаевой. Сама Надежда почти не появлялась на дворе.

Алексей размышлял. Имевшиеся у него смутные подозрения относительно этой женщины подтвердились. Дунаева была вдовой деникинца, расстрелянного ЧК. Эго о многом говорило. Во-вторых, она связана с какими-то таинственными людьми, которые ходят к ней по ночам. Если эти люди не созданы пылким воображением Алексеевой хозяйки, то кто они такие? Счастливые соперники Филиппова? Или, может быть, это те самые, что подсунули ему приказ о вылете в Николаев?

Обдумывая все это, Алексей еще раз по-настоящему оценил тот счастливый случай, который привел его сюда, на чердак старого сарая, к гостеприимной и доверчивой Анне Усаченко. Здесь он, кажется, все узнает…

Алексей работал дотемна.

В сумерках к дому Дунаевой, тарахтя на всю улицу, подкатила извозчичья пролетка. С нее соскочил Филиппов. Махнув рукой вознице, он вошел в ворота. Пролетка умчалась.

Навстречу Филиппову выбежала Дунаева. Он чмокнул ее в щеку и, обняв, повел в дом. Проходя мимо хромой старухи, громко сказал:

— Здорово, Михеевна!

Та отвернулась и что-то злобно забормотала, тряся головой.

— Пойдем, пойдем, — позвала Дунаева, беря летчика за плечо.

Филиппов засмеялся и взошел на крыльцо. Возле Алексея немедленно появилась Анна.

— Приехал! — сообщила она. — Это полюбовник ее, самый главный летчик у красных — Филиппов. Может, слыхал? Старуха видеть его не может: зятя любила крепко. А самой-то Надьке лишь бы кто. Сейчас они загуляют!

— Ну и пусть их! — Алексей пренебрежительно сплюнул. — Гляди лучше, как я тут крышу приспособил. Теперь она до второго пришествия простоит…

Поужинав остатками обеденного борща, Алексей сослался на усталость и попросил разрешения лечь спать. Хозяйка хотела постелить ему в горнице, но Алексей сказал, что после болезни не может терпеть духоты, взял предложенную ею для подстилки старую, армейского сукна куртку и забрался на свой наблюдательный пункт.

Быстро спустилась ночь. Позажигались звезды над Херсоном. В крутой чернильной темноте заглохли звуки.

В соседнем доме «гулял» летчик. Иногда во двор выходила старуха, и, когда отворялась дверь, слышно было, как дребезжали струны гитары и пела Дунаева. Голос у нее был грудной, печальный. С ним переплетался надорванный филипповский басок.

Потом они замолчали. Желтый свет, пробивавшийся меж ставен, погас. Мягкая, совсем не военная тишина воцарилась вокруг.

Алексей лежал на чердаке сарая, вслушиваясь в каждый звук, доносившийся из-за плетня. Он мало спал за последние двое суток, и постепенно его начала одолевать дрема. Чтобы не поддаться ей, Алексей постарался принять самую неудобную позу. Повернулся на живот, уткнул подбородок в положенные один на другой кулаки. Но сон как бы наплывал откуда-то сверху, путал мысли, властно и настойчиво смежал веки. Все вокруг стало призрачным, безразличным…

И вдруг что-то произошло. Алексея будто толкнули в спину. Он. встрепенулся и поднял голову.

В соседнем дворе было какое-то движение. Смутно проступали белесые стены, и Алексею показалось, что в том месте, где к дому примыкает сарай, темнота шевелится. Спросонок у него еще шумело в ушах, но он все-таки отчетливо услышал шорох, словно кто-то переступал с ноги на ногу. А спустя несколько секунд уже не требовалось особенного напряжения, чтобы понять, что там происходит.

Дверь на заднем крыльце приоткрылась, и женщина — это была молодая Дунаева — негромко произнесла:

— Сейчас…

Ей так же тихо отозвался мужчина:

— Уснул?

— Да. Идите в сарай, я сейчас.

— Ключ?

— Да вот же он, где всегда!

Женщина скрылась. Большая тень передвинулась через двор. Стало слышно, как скребется ключ в замке, затем заскрипела открываемая дверь. Мужчина тихонько свистнул.

И со стороны огорода к нему придвинулась вторая тень.

«Эге, да вас двое!» — подумал Алексей.

Когда дверь сарая закрылась, Алексей соскочил с чердака, на цыпочках подошел к плетню, перелез через него и тотчас же пластом упал на землю: из дому вышла Дунаева.

Прошлепав босыми ногами мимо Алексея, Надежда скрылась за дверью сарая. Там зажгли фонарь.

Нащупав браунинг, Алексей пробрался к стене, нашел щель и заглянул в нее.

Мужчины прятали в сене, что навалом лежало в глубине сарая, тяжелый продолговатый ящик, который они принесли с собой. Женщина светила им «летучей мышью». Они изредка обменивались короткими фразами. Управившись, все трое вернулись к двери.

Теперь Алексей разглядел, что один из пришельцев в военной форме и затянут ремнями портупеи. Другой был одет в сермяжный армяк, на голове широкополый соломенный брыль. Утираясь рукавом, военный отрывисто бросил Дунаевой:

— Давайте!

Из-под платка, в который она куталась, женщина достала темный квадратный предмет. Это был… большой летный планшет Филиппова.

Если до этого момента у Алексея еще оставались какие-то сомнения, если среди прочих мыслей, мелькавших в голове, было предположение, что Дунаева — обыкновенная спекулянтка, уголовница, укрывающая краденое, то теперь он больше не сомневался: перед ним — шпионы.

Военный раскрыл планшет и сделал Дунаевой знак приподнять фонарь. Едва только свет упал на его одутловатое лицо, как Алексей вспомнил: это был тот самый человек, которого они с Фоминым видели в обществе летчика в день приезда Алексея.

Чувствовалось, что он не в первый раз осматривает планшет. Многие бумаги были ему знакомы, он даже не вынимал их. Другие бегло просматривал и осторожно клал на место, не нарушая их обычного порядка, Наконец он нашел то, что искал.

— Вот последний приказ, — сказал военный вполголоса, прочитав бумагу. — Завтра Филиппов полетит на Серогозы, разведывать конницу генерала Барабовича. На ночь вернется не сюда, а в Берислав, чтобы послезавтра лететь еще дальше — на Веселое. Должен вас огорчить, Надежда Васильевна, завтра он не будет ночевать…

— Знаю, уже сообщил, — ответила женщина, брезгливо передернув плечами.

Военный усмехнулся. Обращаясь к человеку в брыле, он сказал, что отсутствием летчика нужно воспользоваться, чтобы «собрать и проинструктировать людей».

— Другого такого случая может и не представиться, — говорил он. — Сегодня же необходимо всех оповестить. Завтра ночью я буду ждать их здесь от двенадцати до половины второго. Сами приходите обязательно. Возможно, я найду способ переправить вас туда, к нашим. Накопилось много новостей.

— Имейте в виду, — сипловатым, как от простуды, голосом проговорил человек в брыле, — Чека сегодня шарило в доме, где скрывался наш злополучный телеграфистик, а ведь это всего в квартале отсюда.

«Крученый! — пронеслось в мозгу Алексея. — Это Крученый!»

— Я знаю, — сказал военный, — и все-таки здесь безопасней, чем где бы то ни было. Дом, куда ходит летчик Филиппов, для них вне подозрений. Отправляйтесь и предупредите всех. На всякий случай, пусть идут не через Маркасовский, а через огороды. Пароль… ну, скажем, «Расплата». Вы поняли меня?

— Да.

— Кстати, как насчет лодки? Окончательно пропала?

— О лодке надо забыть. Сегодня возле нее была засада. Я послал к ней какого-то беспризорника для проверки, так его задержали. Ничего, найдем другую.

Алексей закусил губу.

— Ну что же, — военный встал, — это все. Теперь, Надежда, идите: как бы не проснулся наш красный орел. Мы выйдем чуть позже.

Дунаева отдала фонарь человеку в брыле, спрятала под платок планшет и пошла к двери.

Наступил момент, когда Алексею приходилось решать, что делать: брать этих двух шпионов немедленно или выпустить их из мышеловки, в которую они сами залезли, и ждать завтрашнего дня?

Это был нелегкий выбор.

Случай, удивительный, неповторимо счастливый случай отдавал в его руки двух отъявленных врагов, поимка которых была сейчас едва ли не самым ответственным делом ЧК. И это может сделать он, Алексей Михалев, один, без посторонней помощи…

С другой стороны, теперь было совершенно ясно, что дело не только в этих двух шпионах, что существует организация, шпионский центр, заговор, что завтра главари соберутся здесь. Одним ударом можно раздавить всю шайку!

И решение было принято.

Еще днем Алексей приметил во дворе большую рассохшуюся бочку. За ней он и притаился.

Дунаева вышла, быстро прикрыв за собой дверь, постояла, послушала, потом прошла в огород. Возвращаясь, мимоходом стукнула в стену: все, мол, в порядке.

Алексей еще раз глянул в щель.

Шпионы, выжидая, стояли посреди сарая, Человек в брыле медленно поднял фонарь, дунул, и тотчас потонуло во мраке его на миг осветившееся лицо с твердыми скулами, выпирающим подбородком. При виде этого лица у Алексея сдвоило сердце: он узнал Виктора Маркова…

Враги ушли. Когда их шаги замерли в огородах, Алексей перелез через плетень во двор Анны, оттуда на улицу и со всех ног помчался в ЧК.

…Он вернулся часа через два. Залез на чердак, И долго лежал без сна, обдумывая происшедшее.

ОБЛАВА

Следующий день показался Алексею самым длинным днем в его жизни. Ему не давала покоя мысль, что, если какое-нибудь непредвиденное обстоятельство помешает врагам собраться, если изменятся их планы или они заметят что-либо подозрительное — все пропало! Он один будет повинен в том, что два матерых шпиона останутся на свободе. И тогда нет для него оправдания!

Впрочем, в отношении одного из них Алексей тревожился меньше. Федя, конечно, вспомнит, с кем они видели пьяного Филиппова. Он и тогда называл его фамилию, непростительно пропущенную Алексеем мимо ушей. Но Марков… Виктор Марков, эсеровский прихвостень, причастный к разгрому фронтовиков немцами… Марков уйдет! А ведь всего несколько часов назад он был во власти Алексея. Надо было только протянуть руку и задвинуть засов на дверях сарая. Только протянуть руку! Шпионы попались бы с поличным, потому что совершенно очевидно, что в принесенном ими ящике — оружие. Уж он сумел бы задержать их до утра! К тому же поблизости был Филиппов, свой человек как-никак!

Алексей успокаивал себя тем, что для опасений нет особых причин. Как и вчера, с утра принаряженная Дунаева несколько раз выходила из дому, вялой, вихляющей походкой прогуливалась по двору, лениво переругивалась со старухой.

К вечеру по некоторым, незаметным для постороннего взгляда приметам Алексей знал, что дом уже окружен, что, кроме него, за женщиной наблюдают еще не меньше пяти пар глаз. Между тем в ее поведении ничто не выдавало тревоги или беспокойства.

И все-таки окончательно Алексей успокоился только ночью, когда по огородам в Дунаевский двор проскользнула тень первого из тех, кого он с таким нетерпением ожидал…

К этому времени в кустах у плетня, отделявшего двор Анны от Дунаевского, лежали уже три человека: Воронько и два парня из оперативного отдела — Володя Храмзов и Матвей Губенко, а сама Анна давно ушла спать, сердито намекнув Алексею, что если он и завтра будет работать с такой же прохладцей, как сегодня, то она, пожалуй, обойдется и без его помощи…

Затем в течение двадцати минут в Дунаевский дом пришли еще шестеро. Слышался скрип порожков, вороватый шепоток возле крыльца, где кто-то стоял на страже. И дом вобрал в себя эти тени не тени, а скорее какие-то плотные, бесформенные сгустки темноты. Ночь, к счастью, была темная, хоть глаз выколи…

Облавой руководил Величко. Обстоятельность начальника выводила Алексея из себя. Величко сам расставил людей по местам и, хотя в облаве участвовали опытные чекисты, каждому объяснил его задачу.

Через полчаса после того как последняя, седьмая, тень скрылась в доме, чекисты замкнули кольцо на огородах, и Величко послал Никиту Боденко снять сторожевого, поставленного заговорщиками.

— Пароль «Расплата», — напомнил он.

Боденко нырнул в темноту.

Алексею это показалось ошибкой: слишком громоздок и неуклюж на вид был «киевский богатырь».

Однако вскоре возле дома послышалась негромкая возня, а затем Боденко принес Дунаеву. Он именно принес ее, обхватив поперек туловища и зажимая ладонью рот, для чего ему пришлось крепко притиснуть голову женщины к своей груди. Когда Дунаеву связали и заткнули рот кляпом, скрученным из ее головного платка, Боденко тихонько попросил Алексея:

— Тряпицы якой-нибудь нема? До кости прокусила руку дурная баба…

Величко, а за ним Алексей, Воронько, Боденко и Храмзов поднялись на крыльцо. В темных сенях, где пахло рогожей, на ощупь нашли дверь. За нею невнятно бормотали голоса. Величко взялся за ручку.

— Ну…

Остальные придвинулись к нему. Помедлив, Величко рывком распахнул дверь.

— Руки вверх!

От резкого движения воздуха качнулась лампа под потолком, оплеснув ярким после мрака светом вытянувшиеся оцепеневшие лица, стол, неначатую четверть самогона, кружки…

Первое, что, холодея, отметил Алексей: Маркова не было!

— Руки вверх! — повторил Величко. Оцепенение кончилось. Медленно поднялись руки. Шестеро стояли вокруг стола. Один, одутловатый, продолжал сидеть, откинувшись к спинке стула.

Величко повел стволом револьвера:

— Кому сказано! Живо!

Тот тяжело встал, глядя исподлобья, глухо, точно борясь с удушьем, проговорил:

— В чем дело? Почему врываетесь?

— Не ломайте, Крамов, комедию! Не нравится — пожалуетесь в чека. Последний раз говорю: поднимите руки!

Вот кто это был: Крамов — начальник артиллерии всего херсонского участка!

Он как бы через силу поднял руки.

— Выходить по одному. Вы!

Чернобородый мужчина в пиджаке поверх военной гимнастерки, растерянно оглянувшись на Крамова, пошел к двери. В сенях его приняли Боденко и Храмзов.

— Следующий…

Алексей не узнавал своего начальника. От его обычного добродушия и медлительности не осталось и следа. Слегка расставив ноги, он стоял перед врагами, рябой, большеголовый, весь собранный, держа револьвер в согнутой руке, и, казалось, видел всех сразу.

В тот момент, когда чернобородый вышел в сени, один из заговорщиков (это был длинный землисто-смуглый детина с закрученными усами) схватил бутыль с самогоном и взмахнул ею, намереваясь, по-видимому, разбить лампу. Не изменив позы, даже не повернув головы, Величко выстрелил, и детина упал лицом на стол. Потом сполз на пол. Стоявшие рядом посторонились.

Загремели разбиваемые ставни, брызнули стекла, в окна просунулись винтовочные стволы.

— Больше нет желающих? — чуть побелевшими губами спросил Величко. — Тогда быстро! — И, мельком взглянув на Крамова, добавил — Михалев, обыщи сарай. В сене пошарь, авось найдешь чего..

КРАМОВ И КРУЧЕНЫЙ

Соловых, которому устроили очную ставку с арестованными, не признал среди них Крученого. Для Алексея это было лишним доказательством того, что Крученый и Марков — одно лицо. И Марков ушел!.. Возможно, он опоздал на явку, возможно, Крамов успел переправить его к «своим», как обещал. Как бы то ни было, хитрое шпионское счастье на этот раз улыбнулось Маркову. Он скрылся, а Алексей потерял покой.

Алексей пришел в революцию зеленым юнцом. Не было в его душе ни большой ненависти, ни большой любви, только слепая мальчишеская вера в правоту отцовского дела. Потребовались время и гибель товарищей, пропахшие потом военные дороги, разговоры с однополчанами у походных костров и долгие раздумья наедине с самим собой, чтобы отцовское дело стало своим, кровным, единственным делом. И Алексей научился ненавидеть все, что стояло на пути, что цеплялось за ноги людей, деливших с ним тяготы гражданской войны. Но Марков навсегда остался для него живым воплощением того мрачного мира, который открылся ему однажды апрельской ночью восемнадцатого года. В Алексее всегда жила уверенность, что он обязательно найдет Маркова и заставит его ответить за все!

Надо же было случиться, что он действительно нашел его, держал в руках и сам же отпустил…

При обыске у бывшего начальника артиллерии нашли пачку документов, зашитых в нижнем белье. По документам он был Стецевским Станиславом Владимировичем, штабс-ротмистром гвардии его императорского величества. Но лучше всего о нем рассказал небольшой треугольник, вырезанный из визитной карточки. Для председателя Херсонской ЧК этот кусочек плотной бумаги, на котором стояли только две буквы «О» и «К», действительно был визитной карточкой пойманного шпиона.

В тысяча девятьсот восемнадцатом году в Ярославле вспыхнул антисоветский мятеж. Возглавили его эсеры под руководством полковника Перхурова — ставленника отъявленного врага Советской власти, террориста и резидента иностранной разведки Бориса Савинкова. Брокман, который в то время работал в ВЧК, принимал участие в подавлении этого мятежа — одного из самых кровавых белогвардейских выступлений. Он хорошо знал, что означает скромный бумажный треугольник, помеченный литерами «О» и «К». Это был пароль для связи, выдававшийся только самым доверенным лицам савинковского подполья.

Когда Крамов-Стецевский понял, что бесполезно отпираться и выдавать вчерашнее сборище за дружескую пьянку, он рассказал, как ему удалось попасть в Красную Армию.

После разгрома ярославского мятежа он с группой уцелевших офицеров пытался пробраться к Деникину. В пути они попали в облаву, и, спасаясь от нее, Стецевский растерял всех своих попутчиков. С большим трудом он добрался до Харькова. Здесь ему удалось пристроиться в эшелон беженцев, двигавшихся на юг. В Каменец-Подольске в вагон сел пожилой военный, показавшийся ему знакомым. Разговорились. Выяснилось, что им не раз приходилось встречаться в Москве еще до войны, в доме некой госпожи Крамовой, которая оказалась родной сестрой нового попутчика. В долгие часы дорожного безделья Крамов рассказал Стецевскому о себе. По образованию он был инженер-строитель и всю жизнь придерживался либеральных взглядов. В четырнадцатом году его призвали в армию, и в чине артиллерийского поручика он провоевал с немцами до самой революции. На фронте он пересмотрел свои убеждения. По мнению Стецевского, он преступно и непоправимо «качнулся влево». Крамов был из тех российских интеллигентов, которые без особых колебаний приняли революцию. И вот сейчас он ехал в армию Антонова-Овсеенко, направленный туда в качестве военного специалиста.

Эта встреча изменила планы Стецевского.

Эшелон часто останавливался. Ночью в степи Стецевский вышел из теплушки вместе с Крамовым. В придорожных кустах он оглушил своего попутчика и добил рукояткой револьвера.

В вагоне никто не удивился исчезновению пассажира. В дороге отставали многие. А на следующее утро, при проверке документов на каком-то полустанке, Стецевский предъявил бумаги убитого.

Так он стал Крамовым. Новые документы открыли ему дорогу к командным постам у красных.

Сложными путями, кочуя из армии в армию, Крамов-Стецевский попал в Николаев. О переходе к белым он теперь и не помышлял: для него нашлось достаточно дела и по эту сторону фронта.

В Николаеве Крамов-Стецевский неожиданно встретил своего старого соратника по Ярославлю, который так же, как и он, работал у красных военспецом. Они быстро нашли общий язык…

Два месяца назад Крамова-Стецевского перевели в Херсон командовать артиллерией. Знакомый военспец дал ему явку: Маркасовский, 5. Хозяйка этого дома, вдова деникинца — женщина красивая, покладистая и без предрассудков — оказалась весьма полезным человеком.

В Херсоне новый начальник артиллерии близко сошелся с Филипповым. Это было не трудно: они делали «общее дело» — один командовал артиллерией, другой осуществлял ее разведку. Однако о том, чтобы «совратить» летчика, нечего было и думать. Крамов скоро понял, что Филиппов из «твердокаменных», и даже не делал попыток договориться с ним. Но у «твердокаменного» летчика нашлась червоточина: он был честолюбив, любвеобилен и не дурак выпить. Крамов свел его с Дунаевой. Сделать это удалось так ловко, что Филиппов даже не заподозрил, кому он обязан своим знакомством с этой женщиной.

Крамов рассчитывал убить сразу двух зайцев: во-первых, связь Дунаевой с летчиком, по его мнению, ставила ее дом вне подозрений, а во-вторых, это давало возможность воздействовать на летчика исподволь, незаметно, как и было в случае с подложным приказом.

Чтобы по возможности укрепить свою базу и не вызвать у Филиппова подозрений, Крамов ни разу не приходил к Дунаевой вместе с ним и вообще не показывался у нее днем. Но по ночам в Дунаевском сарае он встречался и с Крученым…

Крученый (Крамов не интересовался его подлинной фамилией) прекрасно знал город и был связан с большим количеством людей, из которых они впоследствии создали ядро подпольной организации. Крученый был смелым человеком. Его исступленная ненависть к красным иной раз вызывала изумление даже у такого матерого волка, каким был сам Крамов, тем более, что по возрасту Крученый годился ему в сыновья. Без него начальнику артиллерии пришлось бы туго. Крученый делал всю «черную» работу. Неизвестно, где он спал и у кого скрывался днем, где находил одежду для переодевания, но всегда точно в условленное время он являлся на свидание с Крамовым, одетый то в крестьянский армяк, то в красноармейскую шинель, то в лохмотья портового босяка, и неизменно докладывал, что все порученные ему задания выполнены.

Важнейшей обязанностью Крученого была связь с левым берегом, и до поимки телеграфиста Крамову ни разу не приходилось беспокоиться на этот счет. У него еще никогда не было помощника надежней Крученого. И он не мог скрыть своего удовлетворения от того, что Крученому удалось выскользнуть из рук ЧК…

Брокман тем не менее был доволен результатами облавы. У Дунаевой захватили почти всех главарей крамовской организации. Крамов собирался приурочить выступление своей группы к тому моменту, когда красные начнут форсировать Днепр. У него был дерзкий план: в разгар военных действий неожиданно разгромить штаб и оставить красные войска без руководства. В Дунаевском сарае чекисты нашли несколько ящиков с винтовками и бутылочными гранатами, а у одного из арестованных отобрали список членов организации.

Начались аресты.

Революционный трибунал заседал почти непрерывно.

В эти дни нельзя было узнать коменданта ЧК Сергея Никишина. В наглухо застегнутой косоворотке, в надвинутой на уши бархатной кепке, он показывался редко, вздрагивал, когда к нему обращались, отвечал невпопад, смотрел невидящими глазами.

За ним тенью ходил Федя Фомин, специально приставленный Брокманом. Встретившись в коридоре с Алексеем, Федя шепотом сообщил:

— Запить может человек! Психологическое расстройство у него… — И вздохнул как-то по-девичьи, жалостливо. — Конечно, нелегко..

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДИАНА ИЗ АЛЕШЕК

ПО СЛЕДУ

В ночь на седьмое августа заговорили пушки, а с рассветом к левому днепровскому берегу ринулась флотилия баркасов, шаланд и черных искалеченных пароходиков, до отказа набитых войсками. Над Днепром скрестились невидимые снарядные трассы, распушилась шрапнель, и ветер понес к берегам пороховую гарь. Правобережная группа Красной Армии форсировала Днепр.

К вечеру белых вышибли из Алешек и, развивая успех, двинулись на Большие Копани, громя левый фланг врангелевского генерала Драценко. В движение пришел весь каховский плацдарм. Херсон, отделенный Днепром от основного театра военных действий, оказался в тылу, но зато неизмеримо возросло значение Алешек, через которые шел поток войск и военных грузов.

Кроме всяких прочих дел, чекистам теперь приходилось в помощь Особому отделу работать с пленными, которых нагнали из-за Днепра великое множество. Надо было отобрать тех, кто попал к белым по недомыслию, кого мобилизовали насильно, угрозами или обманом. Затем с ними работали агитаторы.

За два дня до начала наступления Алексей с конным отрядом ЧОНа выехал в сельские районы. У Крамова в близлежащих селах была большая агентура. На ее ликвидацию ЧК послала два отряда. Со вторым отправился Воронько.

Отрядом, в который попал Алексей, командовал Филимонов, донской казак, кряжистый и весь точно наспех вырубленный из мореного дуба. Он был предприимчив и неутомим, как машина.

Больше месяца отряд мотался по селам и хуторам. Кое-кто из крамовцев был уже предупрежден и успел скрыться. Захватить удалось девятнадцать человек.

Каждого арестованного Алексей выспрашивал о Маркове. Да, говорили они, наезжал, привозил распоряжения от Крамова, долго не задерживался. Внешность описывали точно. Знали его как Крученого. И только один богатенький дьячок из Снегиревки сказал:

— Фамилие у них другое было. Я ихнего папашу знавал — сурьезный человек купеческого звания, Михаил Степанович Марков. Говорят, в Чека шлепнули. Сын в него пошел. Он вам папашу не простит, я думаю. Закваска у него лютая, купеческая.

— А где он сейчас?

— Э-э, кто ж знает! Он всю округу насквозь изучил, что здесь, что за Днепром, каждую тропку, ровно волк какой. Бродит где-нибудь. А может, с Врангелем ушел. Только не думаю…

— Почему?

Дьячок хитро поморгал глазами:

— Зверь от берлоги далеко не бежит. У нас разные власти бывали: и Деникин, и Григорьев-атаман, и ваши приходили, и чужеземцы хозяйничали, а он все тут, при любых властях. То на свет, то в тень, а уходить не уходил ни разу. У него много уголков вокруг.

— Что за уголки?

— Вот того не знаю. Все слухами пользуюсь.

— А какие слухи?

— Болтают люди… Так ведь слух — что? Воздушная ткань. Пролетел — и нет его.

— Что же про него сейчас говорят?

— Разное… Все разве упомнишь! Память уже не та…

Дьячок начал путать. Больше от него ничего нельзя было добиться.

Несколько позже задержали мельника, который когда-то имел дела с Марковым-старшим. От него узнали, что, по некоторым сведениям, Марков-сын скрывается в Алешках или поблизости от них.

После всех этих допросов в представлении Алексея Марков начал вырастать в еще более значительную фигуру, чем ему казалось раньше. Было очевидно, что два года и для него не прошли даром. Он заматерел, превратился в опытного, испытанного врага, избравшего совершенно определенную область деятельности: подполье, шпионаж. При Крамове Марков проделывал самую трудную работу, связанную с постоянной опасностью, а сам все время оставался в тени. И Алексей не был склонен объяснять это простой осторожностью, вернее, не только ею. «Скромность» Маркова была для него свидетельством того, что Марков — враг по вдохновению, упорный и последовательный, не выбирающий средств и на все готовый…

Отряд Филимонова вернулся в Херсон в сентябре. На трех телегах везли арестованных, на четвертой — раненых бойцов. Филимонов тоже был ранен, но сесть на телегу не пожелал. В Херсоне его сняли с седла и на руках отнесли в госпиталь.

Алексей так устал, что по приезде лишь с большим трудом смог отчитаться перед Величко. Домой он не пошел, а лег в дежурке на лавке и как убитый проспал до следующего утра. Проснувшись, сходил в столовую и затем поднялся к себе.

Воронько еще не приезжал. В их комнате расположился Федя Фомин. Он допрашивал пленных. Кубанка его была надвинута на брови, что должно было придать суровое выражение его румяному лицу. На столе в боевой готовности лежал револьвер.

Трое пленных переминались с ноги на ногу возле двери, ожидая своей очереди, и с почтительным испугом разглядывали грозного чекиста; четвертый топтался перед столом. Это был невзрачный мужичонка в английской шинели, висевшей на нем, как на палке.

Увидев Алексея, Федя обеспокоился.

— Эге, приехал! — как-то уж слишком радостно закричал он. — Выполнил сложное боевое задание? Подавил местную контрреволюцию?

Пленные вытаращились на Алексея, решив, что перед ними очень важная шишка красной ЧК.

Не давая удивленному таким приемом Алексею ответить, Федя объяснил;

— Пришлось занять твой кабинет: у меня в комнате сейчас нельзя, там очень секретное одно дело… — И, повернувшись к пленным боком, усиленно заморгал ему левым глазом: помалкивай, мол.

Никакой комнаты, даже постоянного места у Феди не было, и он боялся, как бы Алексей нескромным замечанием не уронил его авторитета. Алексей это понял и промолчал.

Федя, надо заметить, высоко ценил его сдержанность, особенно после поимки сигнальщика: Алексей никому не сказал, что в ту ночь Федя упустил Крученого. А так как один шпион был все-таки пойман, то и честь этой операции делилась ими поровну.

Видя, что со стороны Алексея его авторитету не грозит никакой опасности, Федя уверенно продолжал допрос:

— Из каких будешь, Петр Киселев?

— По крестьянству мы, — гундосо отвечал пленный.

— Ты в нас стрелял?

Пленный потупился.

— Говори, как на духу! Не бойся.

— Стрелял.

— Зачем стрелял?

— Приказали.

— Кто приказал?

— Взводный, кто…

Пронзительно глядя на него, Федя повысил голос:

— А ты знал, что стреляешь в Советскую власть, в твою же родную крестьянскую власть?

— Знал.

— Так зачем стрелял?

— Да приказали же!

— А ты понимаешь, — врастяжку спросил Федя, — что тебе за это следует?

Пленный посмотрел на носки ботинок, помялся и неуверенно проговорил:

— Расстрелять меня, потому, правда, не знал…

— А! — удовлетворенно усмехнулся Федя — Понимаешь, что расстрелять за это мало! Ну так ступай. В другой раз разбирайся! Иди по коридору налево, последняя дверь, к товарищу Павликовичу. Он тебя определит куда надо…

Допросив подобным образом остальных пленных, Федя отпустил их и, сразу утратив солидность, бросился к Алексею:

— Здорово, Лешка! Приехал… Целый? — говорил он, ощупывая Алексея, точно не веря, что это на самом деле он, из плоти и крови.

— Ты что здесь наделал, чакист? — сказал Алексей, указывая на вороньковские книги, с которых была снята дерюжка.

— А что! Я только посмотрел.

— Погоди, приедет Воронько, он тебе пропишет ижицу!

Федя пренебрежительно свистнул:

— Сегодня не приедет, а завтра я — фьють, и ищи-свищи!

— Что такое?

— Уезжаю на ответственное задание! — торжественно объявил Федя.

— Куда?

— В Алешки. Целую группу посылают и меня тоже.

— Зачем?

— В Алешках контра расходилась. Наших из-за угла бьют. Одним словом, надо все разоблачить. Самых боевых ребят отобрали. Я, между прочим, не напрашивался, меня Величко назначил.

— Правда?

— Ну вот, стану я врать!

Алексей побежал к Величко.

— Верно, что в Алешки едет группа?

— Едет.

— Отпустите меня с ними, товарищ Величко!

— Там людей достаточно.

— Товарищ Величко, арестованный Серденко, мельник, показывает, что Крученый сейчас в Алешках. Прошу разрешить мне продолжить это дело.

Величко смял пальцами нижнюю губу, подумал.

— Пошли к Брокману, — сказал он. Председатель ЧК встретил Алексея приветливо:

— А, путешественник! Зачем пожаловал?

— Просит послать его с группой Илларионова, — сказал Величко. — Узнал, что Крученый в Алешках.

Алексей доложил о показаниях мельника.

— Слухи не проверенные, — сказал он, — но все-таки… Я ведь один знаю его в лицо, товарищ Брокман.

— Мгм… Как ты думаешь? — спросил Брокман у Величко.

— Я так считаю: с Илларионовым мы его не пошлем. Подожди, подожди, — остановил он Алексея, — поедешь отдельно. Ты в Чека новый человек, еще не примелькался, это надо использовать. Сведем тебя с Королёвой…

— С какой Королевой?

— Есть одна в Алешках. Жила там при белых, надежный человек. Будет связывать тебя с Илларионовым. Сам держись особняком: Алешки — маленький городок, в момент все будет известно. Илларионова я предупрежу. Теперь насчет обстановки. Крученого, конечно, поймать надо, но, смотри, не увлекайся, дело не только в нем. В Алешках штаб группы войск. Через город идут войска. Сейчас там самое место для шпионов. За последнее время они убили трех командиров и шесть красноармейцев. Скорее всего, там шайка, и твой Крученый, если он в Алешках, не последняя, должно быть, спица в ихнем колесе. Я думаю, вот как надо действовать…

Величко изложил свой план. Брокман этот план одобрил.

— Перед отъездом зайди, напишу записку к начальнику штаба Саковнину, я его хорошо знаю, — сказал он. — Величко, подготовь ему документы по всей форме… — И улыбнувшись: — Фамилию изобрети самую красивую.

— Пусть едет под своей, — возразил Величко. — Он ведь здешний. Встретит знакомого — и все, провал.

— Тоже верно, — согласился Брокман. — Подумайте как следует над мелочами и не тяните. Завтра же отправь его…

МАРУСЯ КОРОЛЕВА

Группа, возглавляемая Илларионовым, отбыла на рассвете. Алексей выехал днем. В кармане у него лежали назначение в армию на должность штабного писаря и бумага из херсонского госпиталя, где он якобы «проходил лечение по поводу возвратного тифа».

Старый, сочащийся паром и дымом пассажирский пароход «Петр», совершавший регулярные рейсы между Херсоном и Алешками, отходил в три часа пополудни. На двух его палубах в страшной тесноте сидели беженцы с мешками и корзинами. Мужчин было немного. Больше — женщины, измученные и озлобленные. Молчаливые дети равнодушно смотрели на проплывающие берега.

«Петр» шлепал колесами мимо высохших за лето плавней, мимо ивовых зарослей и буйно разросшихся камышей. Белые цапли степенно перелетали через пароход, опускались возле берега и, поджимая одну ногу, неподвижно застывали на обводьях.

Через час в излучине днепровского рукава — он назывался рекой Конкой — показались красные пристанские крыши, дебаркадер и рядом с ним — песчаный спуск к воде. Алешки.

Занимая всю реку, «Петр» неуклюже развернулся и подвалил к дебаркадеру. Началась высадка. Минуя проверявших билеты матросов, Алексей спрыгнул на берег и вместе с толпой вышел в город.

В детстве он часто бывал здесь у тетки, умершей в начале революции. Городок напоминал большое село: белые, крытые соломой мазанки, баштаны, сады, огороды, сбегавшие к реке, тихие травянистые улицы, где свободно паслась скотина. Сейчас и в помине не было той безмятежной тишины, которой когда-то славились Алешки. На улицах обозы, тачанки, коновязи. Не выветриваясь, стоит смешанный запах навоза, дегтя и пекущегося в домах хлеба для армии. Всюду красноармейцы, матросы; то и дело, улюлюкая, проносятся верховые — ординарцы.

Алексей явился в штаб.

Оформление на должность писаря отняло немного времени. Полный, насмешливый начальник штаба Саковнин, прочитав записку Брокмана, сказал:

— Сегодня приходил один из ваших, Илларионов, предупреждал, что приедете. Ну что ж, писарь из вас, как я понимаю, неважный. Будете состоять при мне. Можете отлучаться не докладывая. Понадобится что — обращайтесь…

Алексей откозырял и пошел искать Королеву.

Королева жила в похилившейся хатенке на самой окраине городка, вблизи песчаных дюн (за Алешками начиналась обширная степь, сухая и безводная, как пустыня). При доме был небольшой садик с огородом, засаженным главным образом картошкой. У калитки- собачья будка. Лохматый черномордый кобель бросился под ноги Алексею.

Алексей остановился, ожидая, что на собачий лай кто-нибудь покажется.

Через минуту вышла девушка в косынке, желтом сарафане и белой рубахе с засученными рукавами, сердито крикнула:

— Зачем собаку дразнишь! Кого надо?

— Королева здесь живет?

— Фомка, на место! — Девушка загнала пса в будку и ногой загородила вход, не давая ему выскочить.

— Иди в избу, — сказала она Алексею, глядя на него строгими светлыми глазами.

Наклонившись в дверях, Алексей вошел в тесную хату с большой русской печью и до блеска промытыми оконцами. Здесь было очень чисто, пахло сушеными травами. Возле окна сидела пожилая женщина в серой кофте, с темным лицом, покрытым мелким кружевом добродушных морщин. Она что-то растирала в глиняной миске.

— Здравствуйте, — сказал Алексей.

— Садись, садись, — закивала женщина, — ничего…

— Она глухая, — сказала девушка, входя в комнату, — ты с нею погромче.

— Кто здесь Королева?

— Обе мы Королевы, а что надо?

Стараясь скрыть удивление (не таким рисовался ему подпольный работник ЧК!), Алексей сказал:

— Величко тебе привет передает.

— Ты Михалев?

— Я.

— Мне Илларионов говорил.

«Уже успела повидать!» — все больше удивляясь, подумал Алексей.

— Документ у тебя есть?

— Вот он…

Она прочитала его госпитальную бумагу, придирчиво всматриваясь в подписи врачей, хотя — Алексей знал — все они были сделаны рукой Величко. Вернув бумагу, девушка улыбнулась, и ему сразу стало понятно, что ее строгость, и резкие интонации в голосе, и независимая манера держаться — все это напускное, что ей свойственно улыбаться, быстро и много говорить, бурно выражать радость и неудовольствие. На вид ей можно было дать лет восемнадцать, а то и меньше. У нее была крепкая фигурка, миловидное лицо с ямочкой на правой щеке, рот маленький — верхняя губа тоненькая, нижняя пухлая. А глаза уже не казались строгими и удивляли своей величиной — они были почти круглыми.

— Здравствуй, — сказала она и протянула руку, — Маруся. Вспомнили-таки обо мне! А то ведь с тех пор как белых прогнали, сижу здесь, будто никому не нужна. Я и в райком комсомола писала, и Величко, и Адамчуку, а они отвечают: сиди и все!.. Ты надолго? По какому делу?

Алексей оглянулся на женщину, которая, не обращая на них внимания, продолжала тереть деревянным пестом в глиняной миске.

— Она не слышит, — отмахнулась Маруся. — Это моя тетя, папина сестра. Она лекарка, травами лечит. У нее голова… При ней все можно говорить.

Алексей рассказал, зачем приехал. У Маруси разгорелись щеки. Она всплеснула руками:

— Ой, верно! Здесь нечисто, в Алешках. После белых столько дряни пооставалось — беда! Офицерики разные, кулачье. Их можно хоть сейчас взять. Хочешь, проведу? — она вскочила и, готовая к немедленным действиям, стала оправлять косынку на голове.

— Подожди, Маруся, — остановил ее Алексей. — Тебе Илларионов говорил, что положено делать?

— Поймешь этого Илларионова! Не то тебе помогать, не то ему…

— По указанию Величко, будешь при мне для связи. Сразу договоримся: приказы выполнять точно и без споров, обстановка сложная!

На миг в ее глазах сверкнули строптивые огоньки, но сразу погасли.

— Ладно, — сказала она, — со мной хлопот не будет!

— Кто-нибудь знает в городе, что ты была в подполье?

— Никто!

— Ты ведь и при белых тут жила?

— Да.

— А что делала?

— Разве Величко тебе не говорил?

— Нет.

— Совсем-таки ничего?

— Совсем.

Ему показалось, что Марусю это огорчило.

— Хватало дела, можешь быть спокоен! — сказала она и сдвинула тоненькие брови. — Мы с Аней Гольдман всю разведку вели…

Алексей посмотрел на нее с недоверием. Он и раньше знал, что из занятых белыми Алешек все время поступают сведения о врангелевских войсках, но он никогда не мог бы предположить, что исходят они от такой хрупкой на вид девушки, почти ребенка.

— У нас связным был дядя Фрол Селемчук, он рыбачит на Конке, — рассказывала Маруся. — Чуть не через ночь ездил в Херсон, а он старик, шестьдесят три ему… Мы здесь такое затевали!.. Я ходила к ним в штаб на работу наниматься, только не получилось. Один офицеришка — мокрогубый такой, зубы гнилые — сильно приставал. Думала, живая не уйду.

Алексей открывал в девушке все новые и новые черты. Он заметил две, точно бритвой проведенные, морщинки на стыке бровей, — когда Маруся хмурилась, они придавали упрямое, недоброе выражение ее лицу. Иногда она большим пальцем заправляла под косынку выбивавшуюся возле уха русую кудряшку, это было нервное движение, в котором угадывалась привычка постоянно быть настороже.

— А где сейчас Аня? — спросил Алексей.

— Аню поймали, — потемнев глазами, ответила Маруся. — Тот гнилозубый — Кароев его фамилия — солдатам ее отдал на потеху, а после ее повесили за косу. Она одна про меня знала и не выдала. Нас с нею вместе в Чека направил горком комсомола.

— Кароев? — переспросил Алексей. Это был контрразведчик, который завербовал Соловых…

Замучили Аню… — Маруся собрала складки на носу, дернула подбородком. — Сама виновата! Со мной небось они такого не сделали бы!

— А чем ты лучше?

— Не лучше. — Девушка пошарила пальцами по сарафанной лямке и из вшитого в нее карманчика выдавила серебряный комок, сделанный из фольги.

— Вот, — сказала она, — знаешь, что это такое? Самый сильный на свете яд, мне один врач объяснил. Называется ци-ян. Верно, китайский: в тринадцатой армии были ребята из китайцев, так у них имена похожие. Сунешь такую штуку в рот, зубами — р-раз, и сразу смерть. В момент убивает! В Херсоне добыла, когда аптеку конфисковали. Я Аньке говорила: возьми, пригодится, у меня еще есть, А она говорит: не надо, все равно не решусь. Муку принять решилась, а ци-ян нет…

— Слушай, Маруся, — сказал Алексей, — здесь был раньше телеграфист Соловых.

— Был такой, — подтвердила Маруся, засовывая пакетик на прежнее место, — он при белых пропал.

— Ты знаешь, где он жил?

— Нет.

— Дам тебе адрес. У него должны быть родственники. Постарайся узнать, что им известно о нем, как их имена и вообще обо всем семействе. С соседями поговори. Только осторожно, чтобы потом не болтали: вот, мол, являлись, выспрашивали.

— Понятно.

— Завтра утром найди меня в штабе. Если будут приставать, кто да зачем, ну, скажи, что знакомая… или там невеста, неважно.

— Ладно. — Маруся поправила кудряшку возле уха. — Сделаю.

РОДСТВЕННИКИ СОЛОВЫХ

Побывать у родственников Соловых Алексею посоветовал Величко.

Злополучный телеграфист, несмотря на трусость, отказался назвать даму сердца. Когда его расспрашивали о ней, он точно преображался.

— Нет, нет! — говорил он, прижимая руки к груди и лихорадочно блестя глазами. — Я жертва, и она жертва! Я готов все рассказать! Я их ненавижу, этих негодяев! Они обманули ее так же, как и меня. Она поэтическое создание… Она верила в меня… Умоляю вас: пусть я один пострадаю! — Он тут же пугался своих слов и начинал клясться, что, поддавшись на уговоры контрразведчиков, поступал необдуманно, не желая никому причинить вреда.

Его упорство вызывало у Алексея чувство, похожее на уважение: как-никак это было проявление характера.

Возможно, телеграфист говорил правду, и пленившая его «особа» действительно была игрушкой в руках контрразведчиков. Но Алексей и тем более Величко знали, что связи с контрразведкой легко не порываются. Даже заблуждаясь и не отдавая себе отчета в том, как используют ее врангелевцы, «особа» могла знать, кого, уходя, оставили они в Алешках.

Да и вообще, надо же было с чего-нибудь начинать!

План у Алексея был такой: прийти к родственникам Соловых, выдать себя за человека, сидевшего в ЧК вместе с телеграфистом и постараться выведать, кто она, эта «особа». Надо сказать, что в ЧК попал случайно. Нет, он не контра в том смысле, какой они придают этому понятию. Но он и не красный. Он — колеблющийся. Плывет себе по течению, куда вынесет. Вынесло к красным — работает на них. Попал бы к белым — еще лучше… Но вот не попал. Ну что ж, подождем, посмотрим, как пойдет дальше. Война еще не завтра кончается, всякое может быть…

Если спросят, за что взяли в ЧК и почему после этого красные все-таки оставили его у себя на работе, можно наболтать про госпитальную бузу с уварившимся мясом, которую расхлебал Воронько. Сказать, что, не подумавши, выступил на митинге, требовал самосуда над врачами. Чекисты забрали его и еще несколько человек, подержали, попугали и выпустили. И вот там-то встретил Соловых, сидел с ним три дня в камере. Делились последним. А когда Алексея освобождали, Соловых попросил зайти к родным, если случится попасть в Алешки.

Все, кажется, выглядело правдоподобно…

Утром прибежала Маруся. По соседству с Соловых жила старушка, ходившая к ее тетке за травами. Маруся узнала от нее, что сестру телеграфиста зовут Вандой. Ее муж — Владимир Апполинарьевич — когда-то служил в Аскании-Нове — имении известного в округе помещика Фальцфейна. Отец Соловых, акцизный чиновник, умер давно, а мать всего год назад отравилась грибами и тоже умерла. Ванда и ее муж ничего не делают, приторговывают чем-то на базаре.

О телеграфисте ничего не известно. Сестра, возможно, знает, но молчит, с соседями не делится.

Алексей велел Марусе ждать его вечером и пошел к родственникам телеграфиста.

Дом у них был одноэтажный, с гранитным цоколем и крытым крыльцом. Позади — яблоневый сад. В саду Алексей увидел тучного мужчину в ночной рубахе, выпущенной поверх брюк, и в стоптанных шлепанцах на босу ногу. Он обрезал садовыми ножницами сухие ветки на обмазанных известкой яблонях. Большую часть головы этого человека занимала лысина. Там, где не было лысины, росли длинные редкие волосы. Под рубахой колыхался живот. По всей вероятности, это был зять телеграфиста.

Алексей несколько раз прошелся взад-вперед перед домом, пока не заметил, что толстяк начал с беспокойством коситься на него. Тогда, вразвалку подойдя к забору, он достал кисет и принялся скручивать козью ножку.

Зять Соловых понял его маневры. От дерева к дереву он тоже приблизился к забору и остановился шагах в трех от Алексея, у крайней яблони, минуту оба молчали, первым заговорил толстяк:

— Вам кого?

Алексей осторожно повернул голову и осмотрел улицу.

— Соловых, Владислав, здесь жил? — спросил он.

— Ну здесь, — сказал толстяк, помедлив. — А вам на что?

— Вы, случаем, не зятем ему приходитесь, Владимир… запамятовал отчество?

— Апполинарьевич.

— Значит, вы? — Алексей заговорил приглушенной скороговоркой: — Поклон велено передать вам и сестре Ванде. Сказать, чтоб не убивались, что живой… Надежду имеет повидать лично…

— Ага…

— Пусть, говорит, не беспокоятся, вскорости, мол, еще дам весточку.

— Та-ак…

— Вот.

— Поня-ятно…

Алексей ожидал расспросов. Их не было. Толстяк молчал и смотрел на Алексея в упор, впустую щелкая ножницами по ветке.

— Если чего надо, я в штабе работаю… писарем, — сказал Алексей. — Спросить Михалева.

Он оторвался от забора и пошел, не оглядываясь, но чувствуя, что тот смотрит ему вслед…

Алексей вернулся в штаб мрачный и сел переписывать какие-то приказы. Приходилось все передумывать заново. Неудача сломала такой простой и ясный план. Почему? В разговоре с толстяком он вел себя правильно и ушел тоже вовремя: назойливость сразу выдала бы его. Может, зять просто испугался, а после одумается и все-таки придет узнать о судьбе своего незадачливого родственника? Навряд ли. Видно, стреляный воробей, почуял неладное. Эх, надо было не с ним разговаривать, а подкараулить Ванду, сестрицу: с женщинами все-таки легче… Конечно, дурная башка задним умом только и сильна!

Так Алексей казнил себя до тех шор, пока от этого бесплодного занятия его не оторвал голос дежурного по штабу:

— Михалев, к выходу! Принимай гостей: дамочка до тебя пришла!

Писаря, радуясь случаю оторваться от работы и позубоскалить, загалдели:

— Силен парень! Не успел приехать, а уже и дамочку завел!

— Чего не завести! Уходит, когда хочет. За какие заслуги?

«Ну, погоди же! — думал Алексей, идя к выходу. — Сказано, дома ждать, лишний раз глаза людям не мозолить», — Он решил, что пришла Маруся.

Но у входа вместо Маруси стояла высокая худая женщина с припухшим, точно от недавних слез, лицом. Едва увидев ее выпуклые водянистые глаза и белые, будто кислотой травленные, волосы, Алексей догадался, что это — Ванда Соловых! У него радостно забилось сердце…

Теребя бахрому платка, женщина с испугом смотрела на вооруженных людей, сновавших возле штаба.

Алексей прошел мимо нее, слегка задев локтем, негромко бросил:

— Пойдемте…

Женщина вздрогнула, сжала бахрому в кулаке и двинулась за ним.

Алексей свернул в один переулок, в другой, отыскивая место поукромней. Найдя пустынный тупичок, он остановился и подождал женщину. Она подошла, глядя на него со страхом, недоверием и надеждой.

Алексей вдруг почувствовал всю сложность своей задачи.

Соловых был врангелевским шпионом и справедливо должен был понести наказание. Такова логика великой борьбы, которую они вели, и даже тень жалости к нему не тревожила Алексея. Но сейчас перед Алексеем стояла женщина, для которой плюгавый алешкинский телеграфист был родным человеком — братом. Страх за его судьбу пригнал ее сюда, несмотря на опасность. Муж, должно быть, не пускал… Плакала: вон как опухло лицо. И все-таки пришла… Алексей вспомнил свою Екатерину. Та, наверно, тоже прибежала бы, забыв все на свете, чтобы получить о нем весточку. И Глущенко не смог бы помешать… Где она теперь?..

— Вы сестра Владислава? — спросил он. Она молча кивнула.

— Я с ним сидел в чека три дня…

— Он жив?

— Живой… Велел кланяться. Говорил, чтобы не убивались о нем.

Эти слова произвели как раз обратное действие. Женщина начала глубоко дышать, веки ее покраснели.

— Вы не плачьте, — вполголоса сказал Алексей, — может, еще обойдется.

— За что… его… схватили?

— Точно не скажу. Там ведь не разговоришься. Только, кажется, влип ни за что ни про что. Владислав-то не унывает. Имеет надежду вылезти и вам велел передать. И еще говорил, что какой-то человек должен вам сообщить о нем…

Это был пробный ход, но женщина поддалась на него.

— Да, да, — сказала она, — действительно, заходил какой-то мужчина. Только мы не знали, верить ему или нет. Муж у меня такой подозрительный… Он и про вас плохо подумал, вы уж извините, такое время…

Алексей великодушно махнул рукой:

— Пустяк. Нынче к каждому нужно с проверкой… А когда он заходил, при белых?

— Нет, позже.

«Крученый, — подумал Алексей. — Кому же еще».

— А вы, простите, как туда попали? — робко спросила женщина.

Алексей в нескольких словах поведал ей про «мясной бунт» в госпитале и как его для устрашения взяли в ЧК, и как в камере подружился с Соловых… Он сказал, что кормят в ЧК вполне прилично и жить можно. Главное, вывернуться насчет обвинения. Там ведь тоже не звери, чего зря болтать, без толку не расстреливают…

— Когда меня отпускали, мне Владислав говорит: «Передай поклон Ванде — ведь вас Вандой зовут? — и мужу ее, Владимиру, и ей», — Алексей понизил голос.

— Кому «ей»? — живо спросила Ванда.

— Ну, ей… Сами, верно, знаете…

— Дине? — у нее моментально высохли глаза. — Федосовой? Этой змее?!

— Тихо! — напомнил Алексей.

Но женщина, забыв про осторожность, громко заговорила, что эта девица — несчастье их семьи, что она погубила Владислава, вскружив ему голову своими сумасшедшими фантазиями! Он был готов для нее на что угодно, а она, вертихвостка, даже ни разу не зашла с тех пор как он исчез.

— Тихо! — остановил ее Алексей. Теперь он знал все, что его интересовало. — Нельзя так… громко.

— Простите!.. Ужасные нервы!.. Столько переживаний…

— Мне, пожалуй, нужно назад, — сказал Алексей, делая вид, что его испугала невыдержанность Ванды.

— Да, да… Спасибо вам. Простите…

— Ступайте вы раньше, — сказал Алексей, — я потом.

Она промокнула платком слезы, всхлипнула, кивнула на прощание и вышла из тупичка.

Алексей, помешкав, бросился в противоположную сторону — к Марусе.

ДИАНА

— Динка Федосова? — удивилась Маруся. — Да ее в Алешках все знают!

— Кто это такая?

— Дочка здешнего почтмейстера.

— Что ты о ней можешь сказать?

— Ничего особенного. В гимназии училась, образованная…

— Какая из себя?

— Красивая…

— Это не примета, ты тоже красивая.

У Маруси неприступно поджались губы, а щеки все-таки покраснели от удовольствия.

— Сравнил гусыню с курицей, — сказала она сухо. — Динка в любительских спектаклях играла всяких дам да цариц. Погоди, увидишь ее…

— Где она живет?

— На Портовой, недалеко от пристани. А работает на почте. Недавно начала. Раньше-то дома сидела: ее папенька с маменькой за барыню держат.

— А при белых как себя вела?

— Увивались за ней, конечно, всякие офицерики.

— Ну вот, а говоришь «ничего особенного»!

— Да мало ли здесь таких, которым белые — свой брат! Ну и Динка…

— Где она живет, говоришь?

— На Портовой. Иди лучше завтра с утра на почту: она там…

Алексей увидел Федосову сразу, как только вошел в грязное, запущенное здание почты, где среди длинных столов валялись на полу окурки и бумажные обрывки, у входа стоял жестяной бак с питьевой водой и болтающейся на бечевке кружкой, а на стенах висели плакаты: «Добьем Врангеля!», «Белому барону — кол, а не корону!» У плакатов были ободраны уголки: на закрутки. Помещение перегораживала стойка, над которой до самого потолка поднималась проволочная решетка с полукруглыми отверстиями — окошками. За стойкой сидела Федосова.

Теперь Алексей понял, откуда бралось упорство у ее бывшего поклонника, когда он отказывался говорить о ней.

Федосова была красива. Более того: очень красива. Лицо у нее было смуглое, чуть удлиненное, очерченное тонко и нежно, а глаза синие, с влажным блеском в темных зрачках; ресницы, взлетая, касались длинных и словно надломленных посередине бровей. Волосы расчесаны на прямой пробор и заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо на грудь, и только у висков оставлены пушистые каштановые завитки.

На нее, как на чудо, не мигая, уставился молоденький белобрысый красноармеец. Он, видно, только что привез и сдал почту, а теперь что-то без нужды уминал в глубоком холщовом мешке и смотрел на девушку заворожено, с изумлением, которого и не пытался скрыть.

Были здесь еще двое: чубатый конник, нахальный и веселый, в казачьем чекмене и серых штатских штанах, к которым были пришиты алые шелковые ленты вместо лампасов, и его приятель, тоже кавалерист, огромный голенастый парень, туповатый и самодовольный, с красным бантом на портупее. Их кони стояли на улице у крыльца.

Чубатый похлопывал плетью по ножнам уланского палаша и что-то негромко говорил, наклоняясь к стойке: любезничал. Федосова слушала его снисходительно, с терпеливой скукой.

— Как мы есть разведчики, — говорил чубатый, — то, конечно, глаз у нас наметанный. Едем мы мимо на боевых конях, а я в окошко глянул и говорю напарнику: «Афоня, говорю, — это его такое имя — Афанасий, — сигай наземь, дело будет, поверь моему боевому опыту». Сказал я так, Афоня?

— Точно! — Афоня громогласно хохотнул и поправил бант на портупее.

— И еще говорю: кажись, боевой товарищ, наступает полное сопряжение судьбы для красной разведки и…

Он оборвал на полуслове и оглянулся, недовольный, что ему помешали.

Алексей шагнул к стойке и сказал первое, что пришло в голову:

— У вас не найдется листка бумаги, письмецо написать?

— Ах, вам листка бумаги! — вместо Федосовой отозвался чубатый и многозначительно подмигнул приятелю.

Нагловатые глазки его ощупывали Алексея. Он явно заподозрил, что этого высокого подтянутого парня привела сюда совсем не нужда в бумаге, а те же причины, что и его самого.

— Промежду прочим, тут не магазин, бумагой не торгуют. Ошиблись адресатом! — он шутовски выпятил челюсть.

Афоня радостно заржал и снова поправил свой шикарный бант.

— А тебе что? — Алексей, прищурясь, взглянул на него. — Больше других требуется?

— Не, я так, промежду прочим.

— Ах, «промежду прочим»! Ну и держи язык за зубами, не суй, куда не надо!

— Ого-го! — протянул конник, не ожидавший, по-видимому, такого решительного отпора. — Ты, гляжу, смелый!

— А кого бояться, тебя что ли?

— Может, и меня. Неровен час, мозоль отдавлю.

— Оступишься.

— Не оступлюсь! — Чубатый начинал злиться. — Не таких давили!

Привалясь спиной к стойке, он задрал на нее локти, загораживая окошко.

Стычка с ним на глазах у Федосовой была совсем некстати, но отступать было поздно. Девушка смотрела на них насмешливо и выжидательно.

— Ну-ка, пусти!

— А шо будет? — вкрадчиво спросил чубатый.

— Там увидишь.

— А может, мне смотреть неохота? Может, мне желательно, чтобы ты прыснул отседова и дверцу подпер, бо задувает?

— Еще раз говорю: посторонись!

— А то?

— А то пообдеру с порток ленты и девкам отдам в косы заплетать…

Чубатый побагровел.

— Чего-о? — он спустил локти со стойки и зашевелил пальцами на черенке нагайки.

Слева на Алексея горой надвинулся Афоня. Положение становилось угрожающим.

— Перестаньте, пожалуйста! — За стойкой поднялась Федосова. — Если вам надо, идите на улицу, здесь не место…

— Что привязались к человеку? — К Алексею подошел и стал рядом белобрысый красноармеец. — Какого рожна задираете? Пришел человек мирно, письмо написать…

— О, еще один! — удивленно проговорил чубатый. — А ты откуда взялся? Тебе кто межу перепахал?

— Ты, паря, не приставай, — сказал красноармеец. — Не то, смотри, худо выйдет!

— Ого-го!

— Будет тебе и «ого-го».

— Перестаньте же! Вот вам бумага! — Федосова через плечо кавалериста протянула Алексею белый листок бумаги. — Перестаньте…

Алексей взял бумагу и тронул красноармейца за рукав:

— Брось связываться, ну их!

— Идите, идите! — посоветовал чубатый. — А то повыдергаем ходилки, ползти придется! — Он повернулся к Федосовой: — Извиняемся за беспокойство. Неохота вашу самочувствию портить, а то бы мы ему язык-то поукоротили…

Он еще что-то такое говорил, желая покрепче задеть Алексея.

Афоня гудел ему в лад.

Но Алексей уже взял себя в руки, помалкивал.

— Ну, пока до свиданьица, — сказал наконец чубатый, — как-нибудь заедем еще.

— Заходите, заходите, — приветливо пригласила Федосова.

— Заедем! — пообещал чубатый. — Теперича нас не отвадишь. Разведчики — народ верный. Разрешите ручку пожать…

Они попрощались и пошли к выходу. Проходя мимо Алексея, Афоня задел стол, за которым сидел Алексей, а чубатый просипел себе под нос:

— Я тя що встречу, языкатого!

— Давай, давай, разведчик…

Когда за ними захлопнулась дверь, Федосова звонко засмеялась:

— Как вы его поддели лампасами! Убийственно!

Алексей усмехнулся и махнул рукой.

— Пустобрех! — оживленно заметил красноармеец. — Обозники они. Фронтовые ребята так не выламываются.

— Но вы все-таки поступили опрометчиво! — сказала Федосова. — Они могли с вами расправиться, чтобы проявить лихость.

— В такие минуты не думаешь, — возразил Алексей. — Не всегда, знаете, можно сдержаться.

Он наклонился над бумагой, успев заметить, как внимательно посмотрела на него Федосова.

В это время из-за открытой двери в глубине помещения кто-то позвал: «Дося!» Девушка собрала с конторки разложенные на ней письма и вышла, легко и часто постукивая каблучками. Белобрысый красноармеец посмотрел ей вслед и, обернув к Алексею восхищенное лицо, вытянул губы, как бы говоря: «Ух ты, мать честная?» Он еще повозился со своим мешком, попросил у Алексея табачку, закурил, потом долго читал плакаты на стене. Ему не хотелось уходить. Наконец, разочарованно вздохнув, сунул мешок под мышку и тоже ушел.

Алексей нашел на столе обгрызанную ручку, очистил перо от налипшей на него чернильной гущи и задумался. Кому писать? Силину? Может, Воронько? Нет, все не то. Девица работает на почте, вдруг письмо попадет ей в руки?

Он поскреб в волосах и сочинил следующее:

«Здравствуй, Сергей!

Пишу тебе в третий раз, а ответа все нет. Теперь я не в Херсоне, а в Алешках, Родных не нашел. Катя с мужем куда-то уехала. От отца нет вестей. В госпитале, где я лежал, со мною чуть не приключилась беда…»

Алексей описал «мясной бунт» и свое вымышленное участие в нем.

«Сейчас я — писарь в штабе. Работа скучная, а мне другой и не надо. Надеюсь на перемены в жизни, о которых ты знаешь, но пока нет случая…»

Слово «перемены» Алексей дважды подчеркнул: пусть Федосова гадает, что он хотел сказать!

В конце письма он передавал приветы каким-то несуществующим Глебу и Олегу…

Пока Алексей писал, Федосова вернулась за стойку. Поднимая голову, он несколько раз ловил на себе ее зоркий изучающий взгляд. Народу за это время заходило немного: две старушки, беременная женщина с ребенком на руках да пожилой красноармеец из обоза, принесший пачку писем. Все они не вызывали подозрений и долго не задерживались.

Перечитав свое сочинение, Алексей придумал адрес: «Харьков, Церковная улица (в каждом городе есть такая, авось и в Харькове), дом Соколова, Сергею Петровичу Соколову», и, сложив письмо треугольником, понес его к висевшему возле двери почтовому ящику.

— Написали?

Алексей остановился. Федосова улыбалась ему из своего окошка.

— Да вот… написал. Спасибо за бумагу.

— Давайте сюда, я в очередную отправку пущу.

— Пожалуйста…

Она взяла письмо, взглянула на адрес.

— В Харьков? У вас там родные?

— Нет, просто друг. Сам я здешний, херсонский.

— Выходит, мы земляки.

— Вы тоже из Херсона?

— Я родилась в Алешках, но ведь это все равно, — она засмеялась. — А в Харькове я тоже жила — у дяди на Сумской улице, знаете такую?

— Слышал…

— Соколов, Соколов, — повторила она, точно припоминая, — знакомая фамилия. Это не фабрикант Соколов?

— Нет, он… адвокат. То есть не мой друг, разумеется, а его отец.

— Значит, не тот. — Она отложила письмо. — В Харькове был фабрикант Соколов, родной брат известного херсонского предпринимателя. А ваш — адвокат? По-моему, тоже что-то слышала. А как вы попали в Харьков? — общительно спросила она.

— Да я, собственно, там не был, — сказал Алексей. Он решил не слишком завираться, чтобы не напутать чего-нибудь. — Мой отец в молодости дружил с отцом Сергея, и Сергей каждый год приезжал к нам на лето.

— А чем, если не секрет, занимался ваш отец?

— Он… Он работал у Вадона, — ответил Алексей тоном, по которому можно было заключить, что его отец был не менее чем инженером.

Она небрежно спросила:

— Он и теперь там работает?

— Сейчас я ничего не знаю о нем…

— А… простите! Ужасное время! Все так перепуталось, перемешалось. Братья против братьев… Когда это кончится! Ведь так не может быть вечно? А? Вот вы, военные, вы ведь должны знать, сколько это еще продлится?

Алексей, улыбаясь, развел руками.

— Вот и все так, кого ни спросишь, а ты гадай! — Она обиженно надула красивые яркие губы.

— Кто ж вам ответит! — засмеялся Алексей, стараясь не сбиться с предложенного ею тона легкого «интеллигентного» разговора. — Я работаю в штабе (Федосова вскинула брови) и то не знаю. Правда, пост у меня скромный: всего только писарь, но, думаю, что и командующему не под силу такой вопрос.

— Да, да, верно! — вздохнула она.

Так они беседовали возле почтовой стойки, и их разговор ничем не отличался от десятков тысяч подобных же разговоров, какие велись на вокзалах, пристанях, в теплушках, на базарах — всюду, где военная неразбериха случайно сталкивала людей. Каждому хотелось выговориться, поведать о своих горестях, узнать о чужих, поделиться слухами и новостями.

Как-то само собой получилось, что Алексей рассказал Дине (они познакомились) «все» о себе: учился в гимназии, мать умерла, отец добровольно пошел в армию, а когда грянула революция, исчез — ни слуху ни духу… Рассказал про Катю, про ее мужа, которого возвел до положения владельца магазина. О том, как в восемнадцатом году, поддавшись мальчишескому порыву, пристал к фронтовикам, а когда победили немцы, был вынужден бежать из Херсона, попал в армию — и закружило, и понесло… Потом ранило в плечо близ Верхнего Токмака, отпустили на побывку домой, а по дороге схватил тиф и вместо дома снова угодил в госпиталь. Родных в Херсоне не нашел. Что оставалось делать? Опять попал в армию…

Дина в свою очередь рассказала, что успела закончить гимназию. Нет, ее жизнь протекала, конечно, не так бурно, как у Алексея, но что с того! Разве это жизнь! Мечтала об артистической карьере, верила в высокие идеалы, ждала чего-то необычайного. Где это все? Один прах да тлен. Хоть бы поверить во что-нибудь… Кругом грубые неинтересные люди. «Вы же видели…»

Беседа постепенно становилась все задушевней. Что ж мудреного? Оба воспитывались примерно одинаково, учились в гимназии. Интересно ведь узнать, как в эти трудные годы складывались их судьбы. Вот Алексей служит у красных, а Дина знает кое-кого, кто служит у белых, и, представьте себе, это тоже неплохие люди. Кто же из них прав? Трудно, очень трудно разобраться!

— У вас, наверно, таких сомнений не бывает, — говорила она вздыхая. — Вы, должно быть, твердо убеждены в своей правоте?

— К сожалению, — отвечал Алексей, — и я не могу этого сказать. Раньше, правда, был убежден, верил, даже, если хотите, горел. Дома меня не понимали, пошел наперекор всем. Думал: революция, мечта человечества… А что она принесла, эта мечта человечества? Голод, сыпняк, разруху… А, да что говорить!

— Вы еще долго пробудете в Алешках? — опросила Дина.

— Пока штаб не переедет. Боюсь, что скоро придется собираться.

— Заходите, пока здесь. Хоть поговорим…

— Спасибо. Обязательно приду.

— Домой заходите, — сказала она просто, — я живу с родителями. Они несколько странные, вам может показаться, но добрые. Улица Портовая, четвертый дом слева, если идти от пристани. Вы свободны вечером?

— Теперь-то уж освобожусь!

— Тогда часов в девять… ладно? У вас, наверно, как у штабиста, есть ночной пропуск?

— Это есть, чего-чего!

— Ну и хорошо, я вас встречу.

Она улыбнулась ему ласково, как старому знакомому, и протянула руку.

…Дойдя до угла, Алексей повернул обратно. Он снова прошел мимо почты и заглянул в окно.

Дина разворачивала только что написанное им письмо.

«СВОЙ ЧЕЛОВЕК»

В девять часов Алексей подходил к дому Федосовых.

Девушка ждала его возле калитки.

— Вы точны, — сказала она, улыбаясь и идя навстречу. — Впрочем, так и должно быть: ведь вы же военный.

На ней было белое платье, перехваченное в талии широким бархатным кушаком. Коса толстыми кольцами оплетала голову. В серых сумерках теплого осеннего вечера Дина казалась совсем невесомой. Подхвати такую на руки — и не почувствуешь тяжести…

— Заходите, — сказала она, отворяя калитку, — я очень рада, что вы пришли.

Дом стоял на отлогом берегу Конки. Был он о шести окнах по фасаду, с большим двусторонним мезонином и железкой кровлей. Как и все зажиточные дома в Алешках, его окружал сад. Яблони, черешни и вишни росли вперемежку с многолетними акациями и сиреневыми кустами.

— Хотите, погуляем? — предложила Дина. — Вечер теплый…

Мимо беседки, с которой свисал увядший плющ, она привела Алексея к низенькой бревенчатой изгороди в глубине сада. За изгородью лежал заливной луг и текла Конка. У самой воды виднелась купальня — свайные мостки и дощатая будка с односкатной крышей. Вода чуть розовела, отражая непомеркшее еще небо. За рекой подымались темные ивовые кущи речных плавней. Воздух был тих, недвижен. Откуда-то доносились переборы гармошки.

Дина легко вскочила на изгородь и уселась на поперечном бревне.

— Вот здесь мы живем, — сказала она. — Вам нравится?

— Очень нравится.

— Я люблю наш сад: тишина, никого нет. Папа хотел расчистить его от кустов, проложить дорожки, он называет это «навести порядок», но я не дала, так лучше, правда?

— Пожалуй…

— Еще хорошо, что все уцелело, — говорила Дина. — Нам просто повезло. Когда-то я очень огорчалась, что мы живем не на главных улицах, а теперь это счастье. Нас ни разу не «уплотняли» никакими воинскими постоями. К тому же мы с папой работаем на почте, мы ведь труженики, а не буржуи! — Она весело засмеялась, запрокидывая голову. — Вот и уцелел сад. Я люблю приходить сюда одна…

«И с офицериками!» — подумал Алексей. Он всеми силами старался не поддаться тревожному обаянию этой девушки, и вечера, и сада…

— Весной здесь просто изумительно! — продолжала Дина, раскачиваясь на бревне. — Знаете, когда цветут ивы, кажется, будто воздуха вовсе нет, один аромат. Вы бывали в Алешках весной?

— Бывал.

Дина сделала кислую гримаску:

— Что вы все «бывал», «пожалуй», будто других слов нет? Утром вы были разговорчивей!

Алексей смущенно почесал затылок:

— Видите ли… я… мне так давно не приходилось разговаривать с людьми вроде вас, что… я боюсь что-нибудь такое ляпнуть… не к месту.

— Какой вы глупый!.. — Дина всплеснула руками и тотчас опять схватилась за бревно, чтобы не упасть. — Простите меня! Да говорите, пожалуйста, что угодно!

Вы уж, наверно, думаете про меня: вот болтунья неуемная! А я ведь серьезная, Алексей, это только кажется! Алексей… Можно, я вас буду звать Алешей? Можно? Алеша. Алешка в Алешках — ужасно смешно! — и она снова захохотала. — Холодно становится. Пойдемте, я вас буду чаем поить!

Дина соскользнула на землю и, схватив Алексея за руку, потащила к дому.

В окнах было темно.

— Мои уже спят, — предупредила Дина, — они рано ложатся. Сейчас пойдем наверх, там моя обитель…

По темной лестнице Дина провела Алексея в мезонин. Здесь было две комнаты: в меньшей — спальня, большая- для гостей. В этой, второй, комнате Дина раздернула занавески на окнах, зажгла пузатую керосиновую лампу под синим абажуром, стоявшую на круглом столике, и придвинула его к низкой, обитой плотным зеленым плюшем кушетке.

— Садитесь вот сюда, Алеша, к огоньку, — пригласила она. — И пожалуйста, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома. Сидите, привыкайте и ждите меня. Я сейчас…

Она выпорхнула из комнаты и застучала каблучками по лестнице, оставив Алексея удивляться обстановке, в которую он попал.

В комнату Дины снесли, по-видимому, все самое ценное в доме: большие, как шкаф, часы с медными гирями, похожими на снарядные стаканы, кушетку, ковер, два глубоких кресла, фисгармонию, на которой лежали ноты и толстые тома «Чтеца-декламатора», Над фисгармонией висела гитара с красным бантом на грифе. Рядом с нею — портрет Дины: глаза мечтательно устремлены в пространство, пальцы задумчиво перебирают кончик косы.

Алексей встал с кушетки и внимательно всмотрелся в фотографию. Кто она, эта девушка? Неужели враг? Что-то южное, нерусское в лице. Смуглая, нервные ноздри… Да, Соловых попался недаром! Кстати, она ни разу не вспомнила о нем. Положим, это еще можно понять. А офицеры? Может быть, ее отношения с ними и в самом деле не шли дальше простого знакомства, ухаживаний и тому подобного? А его «письмо», которое она вскрыла и прочитала?

На лестнице забарабанили каблучки. Дина вошла с двумя тарелками в руках. Алексей сидел на кушетке, где она его оставила.

— Знаете, — обескураженно сказала Дина, — самовар уже остыл. Но зато я принесла маминого печенья и яблок из нашего сада, самых вкусных.

— Вы это зря! Мне даже неловко, — произнес Алексей.

— Глупости! — Дина поставила тарелки на столик. — Ешьте, вы такого печенья еще не пробовали. Ну, берите же!

Она всунула ему в руку румяный рассыпчатый пряник с маковыми узорами, взяла с тарелки яблоко и прыгнула в кресло.

— Ну как, освоились немножко? — спросила она. — Правда, у меня неплохо?

— Даже очень… Я бы сказал, совсем, как раньше. Будто все на свете в полном порядке.

Действительно, в этой уютной комнате с занавесками, гитарой и удобной мебелью и впрямь можно было забыть, что идет война, что еще вчера только в десяти верстах от Алешек был перехвачен кавалерийский рейд белых, что через городок непрерывно движутся войска, стягиваясь для удара по Врангелю. Где-то далеко за пределами тихого мезонина остались ЧК, товарищи, Брокман, Маруся, хранящая в лямке дешевого сарафана кулечек страшного яда — защиту от девичьего позора… Перед Алексеем сидела девушка, такая непохожая на Марусю, что казалась совсем из другого мира, смотрела томно, загадочными синими глазами, и что-то тревожило в ней, что-то одновременно притягивало и заставляло постоянно быть начеку.

— Интересно вы сказали: «Как раньше»! — говорила она. — Мне и самой так кажется. Придешь вечером с почты и словно отодвигаешься на три года назад. Здесь, как на острове: кругом бушует, ревет, а у меня тихо. Какая-никакая иллюзия нормальной жизни. — Она вздыхала. — А работать приходится… Кстати, увидя вас, я подумала: такое интеллигентное лицо и — красный солдат, даже не командир! Впрочем, надо сказать, вы отлично освоились среди таких, как эти ухажеры с чубами и бантами. Как вы его осадили! Просто чудно! А вы знаете, они могли что-нибудь такое сделать с вами, у меня даже сердце упало! Вы смелый!

— Ну уж!

— Нет, правда, вы очень смелый! Их двое, а вы одни! Вы же не могли знать, что тот солдатик вступится!

— На худой конец, и нас двое, — сказал Алексей, указывая на револьвер.

— Нет, нет, не говорите, это было безрассудно! — Дина замахала руками. — А когда вы сказали, что не всегда удается сдержаться — помните, вы так сказали? — я поняла, что вы из себя представляете!

— Что же?

Дина шутливо насупилась:

— Алеша, вы заставляете меня говорить вам приятные вещи! Но я не скажу, и не рассчитывайте! Вот возьмите еще печенье и будьте довольны! — Она потянулась, схватила с тарелки пряник и бросила его на колени Алексею. Потом откинулась в кресле, положила голову на спинку. — Да, вот вы говорите: «Как раньше»… А вы помните, что была за жизнь? Театры, вечера поэзии, Игорь Северянин… А балы в дворянском собрании? Вы-то, гимназисты, положим, там не бывали. А я была! Два раза! Это незабываемо, Алеша! На всю жизнь!.. А помните, какие артисты приезжали? Розанов-Питерский — изумительный трагик!

— Конечно, помню! — сказал Алексей. Он действительно помнил афиши с этой фамилией.

— Мы с мамой ездили его смотреть. Бледный, точно выходец из потустороннего мира… Это было как раз, когда освящали новые верфи.

— А… с фейерверком? Меня отец водил…

— Да. Чудесно!..

Глядя на потолок, где колебалось круглое световое пятно от лампы, Дина начала вспоминать катания на яхтах по Днепру, которые устраивала одесская пароходная компания в целях рекламы, гастроли киевской оперетты, кинематограф и Веру Холодную в знаменитом фильме «Счастья нет у меня, один крест на груди». Алексей тоже припомнил пестрые весенние ярмарки с балаганами и каруселью, состязания борцов в цирке, холодное кофе «гляссе» с мороженым в ресторане «Золотой якорь», куда гимназистов пускали только в сопровождении взрослых…

— Кстати, — сказала Дина, — вы учились в первой гимназии?

— В первой.

— Здесь есть один бывший ученик из вашей гимназии. Может быть, он вам знаком? Его зовут, кажется, Виктор.

Кусочек печенья застрял у Алексея в зубах. Он осторожно выковырял его языком. Спросил как можно равнодушней:

— А фамилия?

— Фамилию не помню. — Дина смотрела на него пристально.

— Со мной в классе учился Витька Корсаков, по прозвищу Попчик, — медленно сказал Алексей. — Сын письмоводителя из городской управы, ябеда и фискал, его все лупили.

— Нет, — улыбнулась Дина, — у этого отец был, по-моему, негоциантом. Его фамилия не то Мохов, не то Маков…

— Может быть, Марков? Был такой. Только старше классом. Моторку имел, мы все ему завидовали.

— Точно не помню, — сказала Дина, — но что-то похожее. А какой из себя ваш Марков?

— Какой? — Алексей наморщил лоб, словно припоминая. — Крепкий… Пониже меня. Подбородок вот так, вперед…

— На виске родинка?

— Вроде, да…

— Тот самый. Вы его хорошо знали?

— Не-ет. Он старше, да и воображал много…

У Алексея так стучало сердце, что он боялся, как бы Дина не услышала. Говорил он ровно, даже посмеивался, а мысли суматошно прыгали в голове. Марков… Здесь… Теперь уж точно! Дина знает его… расскажет о новом знакомстве. А Марков помнит? Наверно, помнит… Ну, был у фронтовиков, еще что? В худшем случае, считает дураком, который помог ему когда-то проникнуть в штаб фронтовиков. И все. С тех пор ни разу не видел, если только не разглядел в ту ночь, когда поймали Соловых. Нет, не мог разглядеть.

— Насколько мне известно, — сказала Дина, — этот Марков интересный человек… (Алексей пожал плечами.) Если хотите, я могу вас с ним свести как-нибудь.

— Отчего же, можно…

Если бы Дина догадывалась, какого труда стоило Алексею равнодушно произнести эту фразу!

Она взяла с тарелки второе яблоко и, задумчиво покусывая, несколько секунд смотрела на Алексея. Он аккуратно счищал крошки с колен.

— Знаете, Алеша, я сегодня целый день думала о вас.

— Обо мне?

— Да, о вас. Не притворяйтесь удивленным и, пожалуйста, не задирайте нос, иначе я рассержусь! — На миг появилась кокетливая гримаска и моментально исчезла. Лицо стало серьезным и даже как будто старше. — Вы для меня загадка. Да, да, загадка! Мне, например, совершенно непонятно, как может такой человек, как вы, — а мне, между прочим, кажется почему-то что мы знакомы уже много-много лет, — как может такой человек мириться со своим нынешним положением?

Алексей насторожился.

— Алеша, поймите меня правильно, — мягко продолжала Дина. — Мне самой необходимо разобраться в происходящем. Все так сложно вокруг! Помогите мне! Возьмем хотя бы вас. Вы — из интеллигентной семьи. Ваш отец защищал отечество. Какое отечество, Алеша? То, которое мы с вами знаем и любим с детства, в котором нас воспитывали в любви к богу и… к государю! Да, да, зачем играть в прятки! Разве не за эти идеалы он пошел воевать и пролил свою кровь? Алеша! — Дина страстно прижала к груди сцепленные в пальцах руки. — Может быть, то, что я говорю, кажется вам чудовищным. Тогда скажите лучше сразу!

Глядя ей прямо в глаза, Алексей ответил:

— Нет, Дина.

Она продолжала:

— Не знаю почему, но я поверила в вас с первого взгляда. Возможно, я ошиблась. Тем хуже. Но я все-таки скажу вам все! Я не могу понять… Неужели ваш отец воевал за то отечество, какое оно сейчас — разбитое, истерзанное, в котором попрано все самое святое? Кто это сделал?.. Вы молчите! Это сделали люди, которым вы служите! Да, Алеша! Объясните мне, что вас связывает с ними? Есть ли у вас уверенность в их правоте? Может быть, вы сами большевик?..

Алексей, нахмурившись, отрицательно покачал головой.

— Я так и знала! — Дина радостно подпрыгнула в кресле. — Я не ошиблась! Я все понимаю, все! Вы были мальчишкой, увлеклись скандальностью этих событий — все мальчишки такие! Ну, а теперь? Неужели у вас не открылись глаза?

Медленно, взвешивая каждое слово, Алексей проговорил:

— Я уже думал об этом, Дина. Но мне сейчас… трудно вам ответить. Я…

— И не надо! — Дина спустила ноги на пол, наклонилась, взяла его за руку. — Не надо ничего говорить! Мне ясно самое главное: вы тот, за кого я вас принимала! А если так, — Дина сжала его пальцы, — почему вы не ищете путей исправить зло?

— Я ищу, — проговорил Алексей и снова, второй раз за сегодняшний вечер, не собрал.

— Это правда?

— Правда!

— В таком случае, я могу вам помочь.

— Вы?

— Я! — она выпустила его руку, выпрямилась. — Не ожидали? Да, я знаю людей, которые не сидят сложа руки, которые борются! Вас удивляет, что я говорю об этом человеку, которого впервые вижу? Но я не боюсь! Прежде всего, я верю вам, а меня никогда еще не обманывала интуиция. А во-вторых, меня не пугает предательство! Поверьте, — она вздернула подбородок, — я совсем не такая, какой, возможно, кажусь, — мечтательная, кисейная гимназистка! У меня хватит сил противостоять любым палачам! Никому не удастся вырвать у меня ни слова, если я сама того не захочу!

И тут, вскочив с кресла, она подошла так близко к Алексею, что коснулась платьем его колен.

— Вот, Алеша, теперь вы знаете обо мне все! Хотите, чтобы я помогла вам? Хотите, я сведу вас с людьми, которые неизмеримо ближе вам по духу, чем нынешнее окружение?

Подделываясь под ее тон, Алексей сказал:

— Да, хочу.

Она, настороженно щурясь, посмотрела на него.

— Я иного и не ожидала… Но вы, конечно, понимаете, что они потребуют от вас дела?

— Понимаю.

— Хорошо… Сегодня я вам ничего не скажу, мне надо посоветоваться, предупредить. Ведь это очень серьезно. То я одна рискую, а то… Мы ведь все-таки первый день знакомы. Вы, конечно, не обидитесь?

— Нет, Дина.

— Давайте договоримся так: завтра вы зайдете на почту. Когда вам удобно? Вы днем можете освободиться?

— Освобожусь…

— Лучше всего часа в три: в это время меньше народу. И тогда мы окончательно условимся. Ладно?

— Да.

— Чудесно! — она тряхнула косой, сразу становясь прежней — веселой и кокетливой. — Я так рада, Алеша, вы не можете себе представить! Я чувствую себя первохристианкой. Это все равно что обратить заблудшую душу. Я уверена, что не ошиблась. — Казалось, она сама себя старается в этом убедить. — Ведь верно, Алеша?

Он развел руками.

— Нет, нет, конечно, это невозможно! И потом, знаете, я где-то читала, что подобные «обращения» никогда не проходят бесследно. Помните «Камо грядеши» Сенкевича? Там то же… Ну, хватит, уже поздно, вам пора.

Алексей поднялся, взял фуражку.

— Какой вы большой! — сказала Дина, отступая на шаг и оглядывая его. — Большой и сильный. Я рядом с вами, как пигмей рядом с циклопом!

— Ну что вы!

— Правда! Постойте! — Она собрала с тарелки оставшееся печенье и сунула в карман его френча.

— Зачем, не надо!

— Молчите! Будете есть и вспоминать меня.

— Я и так…

— Ну, ну, идите! — Она легонько подтолкнула его к двери. — Я буду очень ждать вас завтра. Не опаздывайте!

ПОМОЩНИКИ

Было совсем темно. Поднялся ветер. Он нес со степи мелкие песчинки и пахнул нагретой полынью. Очутившись на улице, Алексей с неожиданным облегчением вдохнул этот горький диковатый запах степного простора.

Шагая к штабу, он старался разобраться в событиях сегодняшнего вечера. Его вовлекают в подпольную организацию! Это значит, что если ему удастся внушить доверие тем, для кого старается Дина, то в самом скором времени он будет знать всех заговорщиков. Его будут испытывать. Как?

А Марков? Какую роль он играет в этом деле? По-видимому, не малую. «Интересный человек»… Ого, до чего интересный!

Настороженное недоумение и еще какое-то сложное чувство, в котором было трудно разобраться, вызывала в Михалеве Дина. Удивляла быстрота, с которой она решилась «воздействовать» на него.

«Рисковая, — думал Алексей. — И небось знает себе цену…»

Тут мысли спотыкались, и перед глазами всплывала девушка в белом платье, с косами вокруг головы и крутыми, будто нарочно сломленными посередине, бровями. Как она посмотрела на прощание! Ух ты, бестия!.. Алексей тряхнул головой, сказал вслух: — Не пройдет! — И с каким-то даже сочувствием подумал о Соловых — о несчастном телеграфисте, которому, конечно, не под силу было выдержать такой натиск.

Теперь следовало решить, что делать дальше. До трех часов завтрашнего дня Дина должна с кем-то встретиться и получить инструкцию. Может быть, предупредить Илларионова; пусть поставит у почты людей? Нет, малейшая неосторожность — и все лопнет. Надо ждать…

Через город, по центральной улице, шла кавалерия. Слитно цокали копыта по мощеной дороге; постукивая, катились тачанки. Проплывали огоньки цигарок, вспышками вырывая из тьмы усатые лица всадников в остроконечных буденовках. Улучив просвет в лошадином потоке, Алексей перебежал через улицу к штабу. Возле штаба горели костры. Когда Алексей проходил мимо, его окликнули. Маленькая девичья фигурка очутилась рядом.

— Маруся? — почему-то вдруг обрадовался Алексей.

— Где ты бродишь? — сердито сказала Маруся. — Полчаса дожидаюсь. Пошли скорее.

— Куда?

— Ко мне. Там Илларионов и еще какой-то из Херсона приехал. Велели привести.

— На кой я им сдался? Сказано ведь: не встречаться.

— Ничего, у меня можно.

Они быстро пошли от штаба.

— Что там случилось? — спросил Алексей.

— Трех человек убили.

— Когда?

— Нынче вечером. Один вестовой с пакетом, пакет взяли, а двое просто красноармейцы.

Так… Значит, пока он был у Дины, ее сообщники не сидели сложа руки. Кто это сделал? Марков?

При мысли о Маркове Алексей невольно оглянулся. Где-то здесь, в одном из домишек засыпающего городка, скрывается этот зверь. И не просто скрывается. Действует… Ну, ничего, теперь уже недолго. Важно, что он здесь!..

Пройдя немного, Маруся спросила:

— Динку видел?

— Видел.

— Разговаривал?

— Разговаривал.

— Ну как она?

— Как! Нормально… Постой, для тебя гостинец имеется. Держи-ка.

И рассыпчатое печенье с маком перешло в жесткие Марусины ладошки.

— Ой, где ты взял?

— Ешь, и все! Вкусно?

— Слаще сахара!

— То-то же!

Маруся спросила подозрительно:

— Ты, никак, дома у нее был?

— Ага.

— И коржики оттуда?

— Оттуда.

Помолчав с минуту, она сказала:

— Смотри, окрутит тебя Динка, У нее похлеще бывали…

— Поглядим, — Алексей самоуверенно подмигнул Марусе, — таких она еще не окручивала!

В низенькой, пахнущей травами Марусиной хатенке ожидали Илларионов и приехавший из Херсона Володя Храмзов, которого Величко прислал в помощь Алексею.

Храмзов, как и Алексей, недавно начал работать в Херсонской ЧК, но уже успел стяжать себе репутацию надежного оперативника. Была в Володиной биографии одна подробность, которая сразу поставила его на особое положение среди других сотрудников, хотя сам он никогда о ней не распространялся: в Москве, откуда он приехал, Володя некоторое время состоял в личной охране товарища Ленина. Однако вытянуть хоть что-нибудь об этом периоде его жизни было невозможно: Володя отличался необыкновенной замкнутостью, слова цедил, по выражению Воронько, «как дурную самогонку, по три капли в час». Роста чуть выше среднего, курносый, с неприметной внешностью обыкновенного крестьянского парня, он с десяти шагов пробивал из нагана серебряный гривенник, а силой уступал разве только Никите Боденко. В первые же дни работы в Херсонской ЧК Володя попал в бандитскую засаду. Собственно, засада предназначалась не для него, нового и еще неизвестного тогда сотрудника, а для уполномоченного Адамчука, возле квартиры которого она и устраивалась. Володя угодит в нее случайно, идя к Адамчуку с каким-то поручением. Бандитам, как говорится, крупно не повезло. Володя пристрелил двоих, а третьего скрутил и привел к Адамчуку на квартиру. Там задержанному был учинен допрос, и он тут же с перепугу выдал большую «малину» в Сухарном (на следующую ночь во время облавы на той «малине» был ранен Брокман). Этот эпизод стал известен от Адамчука: сам Володя не обмолвился о нем ни словом.

И еще было известно, что по приезде в Херсон Володя влюбился в делопроизводительницу оперотдела Соню Агинскую, разбитную девицу, принимавшую ухаживания многих его товарищей. В короткий срок Володя отвадил всех ее ухажеров, а самого нахального, Шурку Коробкова — форсуна и сердцееда, — который допустил непочтительное замечание по адресу Сони, так притиснул в общежитии, что навсегда отбил у него охоту распространяться о своих любовных победах и еще заставил плакать из-за разорванной рубахи.

Таков был Володя Храмзов. И хотя его приезд означал, что Величко не слишком уверен в том, что Алексей способен самостоятельно справиться с возложенным на него заданием, Алексей тем не менее был доволен: Володя не подведет, на такого можно положиться.

Вот про Илларионова этого нельзя было сказать.

Мужчина он был видный: бледный, с лихим зачесом вьющихся желтоватых волос, с горящими маленькими глазами, задвинутыми глубоко и куда-то вверх, отчего всегда казалось, что смотрит он исподлобья. Выражаться Илларионов любил учено, пышными, многословными фразами, имел маузер с серебряной насечкой и даже во время операции не выпускал изо рта прямой трубки с золотым ободком. Человек, без сомнения, смелый, но резкий и самоуверенный, Илларионов вносил в работу ненужную нервозность, был склонен к скороспелым и не всегда оправданным решениям. В работе он любил размах, шум, широкую гласность в отношении каждой проведенной операции. «Чтоб знали, — говорил он, — не дремлет чека!..» Кое-кому из товарищей это нравилось. Но у Алексея начальник группы вызывал глухое чувство недоверия, и не потому, что он сомневался в его честности, а, скорее, из-за собственной врожденной сдержанности. Илларионов тоже недолюбливал Алексея: как и все люди подобного рода, он чутко улавливал отношение к нему окружающих.

Не без ехидства сообщив, что по указанию Величко Володя Храмзов должен помочь Алексею своей проверенной на серьезных делах опытностью, Илларионов потребовал отчета: чем Алексей занимался три дня?

— Кое-что сделал, — уклончиво ответил Алексей. Пока не прояснилась обстановка, он не хотел посвящать Илларионова в историю с Диной.

— Кое-что — мало! — заявил Илларионов и постучал чубуком трубки по столу. — Мне надо не «кое-что», а шпионский центр! Три дня сидим здесь, хватит баклуши бить! Вот какую я замыслил комбинацию. Возле церкви живет бывший учитель местной гимназии Дугин, эсер. Если меня не обманывает профессиональное чутье, — а я не припомню случая, чтобы оно меня обмануло, — этот тип с кем-то связан. Тебя здесь никто не знает. Определим к нему на квартиру. Будешь следить и держать меня в курсе происходящего в его доме.

— И все? — спросил Алексей.

— Пока все.

— А Володя? Его тоже на квартиру? Ведь он помогать мне должен.

— Для Храмзова временно найдется другое дело. В дальнейшем, вероятно, тебе удастся что-нибудь обнаружить у Дугина, тогда будете действовать совместно.

— Тебе Величко говорил, что у нас не такой план? — с плохо скрываемым раздражением спросил Алексей.

— Это насчет какой-то бабы, любовницы того сигнальщика? Говорил! — Илларионов вздохнул, показывая, что ему скучно объяснять всем известные вещи. — Михалев, не будь дитей! Отвыкни от ученического следования тому, что тебе велели старшие. Величко указал на одну из многих возможностей оперативного подхода к заданию, примерную и, если так можно выразиться, оп-ти-мальную, гм… возможность. Но он не знал местной ситуации. А я знаю. И я говорю: поиски той бабенки отнимут драгоценное время, а пользы не принесут. Придется тебе работать в одном направлении с нами.

— Придется… — Алексей, хмурясь, достал кисет, подержал его в руках и, не закурив, сунул обратно в карман. — А если я тебе скажу, что уже нашел ту «бабенку» и что час назад меня завербовали в шпионы?

— Тебя?!

— Вот именно, меня.

Маруся загремела чугунком, который ставила в печь, и вода, шипя, плеснулась на угли. Храмзов приоткрыл рот.

Настороженно глянув на Алексея — не врет ли? — и, убедившись, что не врет, Илларионов отрывисто приказал:

— Рассказывай!

Алексей рассказал все, начиная со встречи с Вандой и ее мужем и кончая свиданием с Диной у нее на квартире.

Илларионов вскочил. Быстрыми шагами прошелся от стены до стены, волоча за собой кудрявые завитки дыма. На щеках его играли желваки.

— Так! — сказал он, останавливаясь посреди хаты. — За Федосовой немедленно установить слежку. Перехватим тех, кто к ней явится. Завтра вместо тебя я сам пойду к ней с людьми. Что касается родственников сигнальщика, то их ночью же возьмем!

Теперь вскочил Алексей.

— Ты соображаешь, что говоришь?! — чуть не закричал он. — Угробить все хочешь? Да я!.. Слушай, Илларионов: операция только начинается! Если ты не будешь мне мешать, я через три — четыре дня дам тебе полный список всего подполья!

— Четыре дня! — Илларионов прыгнул к столу. — Завтра! Завтра же вечером я буду знать! Девка всех выдаст!

— Не выдаст! Не сразу, во всяком случае!

— Вы-ыдаст!

— А я говорю — нет! Да пока ты будешь ее допрашивать, они все разбегутся!

— Плохо ты меня знаешь! — Илларионов выдернул трубку изо рта, мундштуком ткнул себя в грудь: — За один вечер всех переловлю! Ни одна гадина не уйдет!.. Словом, чего размазывать: сказано — и конец!

От сознания совершенной ошибки Алексей готов был откусить себе язык. Ведь не хотел же говорить, так нет — брякнул! Этот Илларионов одним махом все погубит!

Начальник опергруппы уже надевал кавалерийскую фуражку с оттянутой назад тульей и коротким круглым козырьком.

— Подожди, Илларионов, послушай, как я хочу…

— Незачем! Все ясно! Собирайся, покажешь дом этих… Соловьевых, что ли?

— Соловых? А их-то за что?

Об этом, по-видимому, Илларионов не думал. Он проговорил не так уверенно:

— Как — за что! — Но тут же, не давая себя сбить с толку, закричал: — Не понимаешь? Контру на свободе оставлять?!

— Ладно, начальник, — сказал Алексей. — Поступай, как хочешь… Но только я с тобой не пойду, а сейчас сяду и напишу рапорт Брокману, и Маруся доставит его в Херсон еще до утра. Опишу, какое положение, и свой план, который ты даже слушать не желаешь, ребята подтвердят! А там шуруй на полную свою ответственность!

Угроза привлечь в качестве судьи председателя ЧК подействовала на Илларионова. К тому же молчавший в течение всего разговора Володя миролюбиво пробасил:

— Чего ты горячку порешь! Дай человеку сказать.

Илларионов сорвал фуражку, в сердцах шмякнул ею об стол, опустился на лавку. С минуту смотрел в угол, подрыгивая худым коленом, а потом заговорил неожиданно спокойным голосом:

— Поработаешь тут! Тоже мне оперативники, за смертью с вами ходить! Послушаем, что ты надумал!

— Никаких арестов и никаких слежек пока не устраивать, — сказал Алексей.

Илларионов сильнее дрыгнул коленом, но сдержался.

— Я войду в организацию, — продолжал Алексей, — заслужу доверие. Много времени это не займет: они и сами, наверно, торопятся. Будут меня испытывать, как — не знаю, но тут уж вместе что-нибудь придумаем. Если получится, возьмем всю шайку разом и еще установим, какие у них связи, нет — арестовать Федосову всегда успеем. В любом случае я и без допросов узнаю, кто на них работает.

— Мазня! — загорячился Илларионов. — С такими вариантами еще неделю проваландаемся! А если шлепнут тебя?

— Ты обо мне заботишься?

— Что, если тебя уберут до того, как мы что-нибудь получим?

— Тогда делай по-своему. А сейчас надо воспользоваться случаем — другого такого не будет. Я считаю так: пусть Храмзов следит за мной. Не за Федосовой, а за мной, понимаешь? Он сумеет незаметно.

— Для охраны, что ли? — презрительно подымая бровь, спросил Илларионов.

— Чтобы быть в курсе и помочь, если понадобится, — сказал Алексей.

Илларионов бросил руки на колени, хотел возразить, но его перебил Храмзов.

— Михалев толково предлагает, — сказал он негромко. — Лучше все равно не придумаешь.

Поняв, что соотношение сил не в его пользу, Илларионов круто изменил тактику.

— Чудаки вы, люди! — сказал он. — Как будто я хуже хочу… Пожалуйста: план Михалева по разведывательной терми-но-логии гм… называется «двойная игра». У меня своя точка зрения на методы разведки, но я не настаиваю, пожалуйста. Все это можно было бы провернуть быстрей, но… — он приподнял плечи и сделал рукой жест, который означал: «было б с кем».

— Значит, никакой слежки устанавливать не будешь? — еще раз спросил Алексей.

— Пожалуйста, не буду.

— Ой, как хорошо! — воскликнула Маруся. Она с волнением следила за их спором. — Вот и договорились.

— Но рапорт я все-таки пошлю, — предупредил Алексей. — И напишу, что ты согласился с моим планом.

— Пиши, сделай милость…

— Сможешь доставить сегодня же? — спросил Алексей у Маруси.

— Я дядю Селемчука пошлю, до утра успеет! — ответила девушка, глядя на Алексея так, будто впервые видела.

— Да, Илларионов, сегодня убили вестового с пакетом?

— Убили.

— А что в пакете?

— Ничего особенного: уведомление в штаб фронта, что получена оперативная карта… Учти, Михалев, я должен знать о всех твоих действиях!

— Само собой разумеется! — сказал Алексей. Потом они, уже вполне мирно, договорились обо всех подробностях. Илларионов стал прежним — говорил солидно и энергично сосал трубку. Затем он ушел, а Володя с Алексеем остались: один — ночевать на Марусином сеновале, другой — писать рапорт.

ВСТРЕЧА НА ОСТРОВЕ

На почте был народ. Алексей уселся на скамью у двери и подождал. Дина встретила его беспокойным взглядом и чуть заметно кивнула.

Расхлябанная дверь поминутно хлопала, впуская и выпуская посетителей. Выбрав момент, когда на почте остались только вихрастый подросток в гимназической рубахе и женщина, под диктовку которой он что-то писал, Дина покашляла, привлекая внимание Алексея, и карандашом указала через свое плечо на вход в соседнюю комнату.

Он прошел туда через откидную Дверцу почтовой стойки.

В комнате с зарешеченными окнами, шкафами с множеством квадратных отделений для писем и чугунным штампом на столе был один человек — седой, с вытянутым лицом, составленным из небритых вертикальных складок. Он угрюмо покосился на Алексея поверх очков в металлической оправе.

— Папа, — сказала Дина, входя за Алексеем, — посиди за меня в зале.

Ни слова не говоря, старик удалился, далеко, точно боясь обжечься, обойдя Алексея.

Дина прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Ну, что скажете?

— Вот… пришел.

— Вы думали над нашим вчерашним разговором?

— Думал.

— И как?

— Я уже решил, Дина.

— Вы уверены?

— У меня другого пути нет, — тихо проговорил Алексей: эти слова он приготовил заранее.

Оттолкнувшись от двери, Дина сделала несколько шагов к нему.

— Вы понимаете, как это серьезно?

— Я все обдумал…

— Я очень рада, если так, — сказала она, глядя на него с недоверием, которого вчера не было. — Я рассказала о вас… моим друзьям. И должна признаться, они обвинили меня в легкомыслии.

Алексей нахмурился. Неприятный холодок — предчувствие неудачи — подступил к горлу.

— Но мне все-таки удалось их уговорить, — продолжала Дина. — Они согласились встретиться с вами.

— Конечно, — проговорил Алексей, — я ничем не могу доказать, что я… что мне можно доверять, но они сами увидят.

Дина подошла вплотную, положила ладонь на верхний карман его френча.

— Я вам верю, Алеша! Я знаю, я чувствую, что вы — наш! Мы им вместе докажем, верно? — И казалось, сама себя убедив, повеселела, оживилась и заговорила быстро, вполголоса, оглядываясь на окна: — Вечером ко мне, часов в девять, как вчера, я вас отведу… Кстати, вы не можете достать лодку?

— Лодку?

— Хотя, где вам взять!

— Надолго нужна лодка?

— Часа на два..

— Может быть, смогу, — сказал Алексей. Он вспомнил про Марусиного дядю Селемчука. — Я с одним рыбаком познакомился. Попрошу у него, авось даст.

— Попросите. Если не достанете, приходите так, я сама что-нибудь раздобуду, а достанете — тем лучше. Посвистите мне тихонько, я выйду. Если все будет в порядке, я зажгу лампу в моей комнате, а занавески задерну. Если лампа будет гореть, а занавески раскрыты- тогда подождите. И будьте осторожны, Алеша, смотрите, чтобы за вами кто-нибудь не увязался.

— Ясно…

Через полчаса Алексей вместе с Марусей побывал у дяди Селемчука. Тот еще не вернулся из Херсона, но его жена, сухонькая деловитая старушка, которую Маруся звала тетей Любой, сама отвела их на берег, где стоял кособокий шалаш и на кольях висели рыболовные сети. У дяди Селемчука было две лодки. На одной, получше, с парусом, он уехал сам, другая была зачалена в мелком и узком затоне — плоскодонная, чуть больше душегубки. Эту лодчонку тетя Люба разрешила взять. Ее вывели из затона и спрятали в камышах.

Потом, зайдя к Марусе, Алексей поговорил с Храмзовым, который со вчерашнего вечера прохлаждался на сеновале, и пошел в штаб исполнять в оставшееся время обязанности писаря.

…Алексей выехал, когда совсем стемнело. Ночь была ясная, ветерок сдул туман с реки; вода рябилась и от лунного света казалась студеной.

Алексей спустился по течению до самой пароходной пристани, в темноте не заметив федосовского сада. Пришлось возвращаться. Он повел лодку вдоль берега и скоро увидел купальню. Она слабо серела во мраке, сливаясь с какими-то кустами. А за ней, на берегу, довольно высоком отсюда, мерцал сквозь деревья голубоватый огонек — окно в комнате Дины.

Привязав лодку к свае, обросшей речной слизью, Алексей поднялся на мостки и, миновав лужок, перелез через изгородь.

В доме спали. Динино окно было открыто, занавески задернуты. Алексей свистнул, подождал и свистнул еще раз.

На занавески легла тень.

— Слышу! Свет погас.

Через минуту отворилась дверь, заскрипела галька на дорожке и подошла Дина, закутанная в темный платок.

— Это вы, Алеша?

— Я.

— Лодку не достали?

— Достал. Там, у купальни…

— Ну! Молодец! Нет, честное слово, вы мне нравитесь! — она сжала его руку у кисти. — Пойдемте скорее: нас уже ждут.

Они сбежали к берегу. Алексей помог Дине сойти в зыбкую, пляшущую на воде лодчонку, спрыгнул сам и, отвязав конец, сильно оттолкнулся. Лодка вылетела на освещенное луной пространство. Алексей взялся за весла и направил ее в тень, к плавням.

— Теперь куда?

— По течению. Я покажу… Заскрипели уключины.

— Тихо! — испугалась Дина. — Нас услышат! Садитесь на корму, гребите одним веслом…

Держась друг за друга, они поменялись местами.

…Медленно придвинулась пристань. На дебаркадере светился огонь. Горели фонари, и были хорошо видны люди с мешками, ожидавшие последнего парохода из Херсона. Слышались их голоса. Плакал ребенок. По дебаркадеру шагал кто-то с винтовкой.

— Ради бога, осторожней! — шепнула Дина. — Ближе к берегу…

Возле пристани река разветвлялась. Один рукав тянулся прямо, другой — «проезжий», по которому ходили суда, — заворачивал вправо.

— Ближе к берегу! — шепотом командовала Дина.

Они свернули в «проезжий» рукав. Лодка скользила, почти касаясь бортом камышей. Алексей осторожно погружал весло, загребал сильно и беззвучно.

Пристань начала постепенно отдаляться. Когда их уже невозможно было разглядеть с пирса, Дина приказала:

— Теперь к острову!

Развернувшись, Алексей пересек реку. Впереди зажелтела отмель. Скребнув днищем по песку, лодка вползла носом на берег.

Дина выскочила первая.

— Приехали! — облегченно вздохнула она. Алексей вылез, закрепил лодку и огляделся.

Они были на одном из больших, заливаемых в половодье островов, каких много в дельте Днепра. Ивы, вцепившись корнями в берег, наклонялись к воде. За ними простиралась обширная плоская поляна, а дальше деревья чернели глухо, как стена. Было тихо, только ветерок путался в ветках. Что-то плеснуло на реке, должно быть, крупная рыбина ударила хвостом, но от этого неожиданного звука Алексей невольно подобрался. Вот еще раз плеснуло…

«Гм… заехал», — подумал Алексей и локтем потрогал кобуру нагана.

— Пойдемте, что же вы! — поторопила Дина.

Они вошли в заросли. Дина вела Алексея за рукав. Он шел, как слепой, ничего не видя вокруг. Под ногами чавкала вода. Но Дина хорошо знала, куда идти… Она уверенно сворачивала, предупреждала: «Здесь коряга»… «Кустарник-глаза берегите» — и вела все дальше, в глубь острова.

Вдруг их окликнули:

— Кто?

— Свои, — ответила Дина.

— Кто, я опрашиваю?

— Верные долгу. — Это, очевидно, был пароль.

— Дося, вы?

— Я.

Вспыхнула спичка. Кто-то, наклонившись, разжигал фонарь. Затем человек приблизился и осветил их лица.

— Привели?

— Привела, как видите.

— Почему так долго? — недовольно проговорил тот. — Дожидайся вас в этакой сырости.

— Боитесь простудиться? — насмешливо сказала Дина. — Он здесь?

— Давно уже…

Человек, ссутулясь, пошел впереди. Он был в шинели и надвинутой до ушей кепке. В свете фонаря возникали кусты, черная, пропитанная водой тропка, трухлявые пни. Тусклые блики прыгали по влажным от росы листьям.

Тропа поднялась на пригорок. Стало суше. Впереди Алексей различил тоненькую желтеющую полоску — дверную щель, а затем уже и самое строение — низкую, без окон, хижину непонятного назначения.

Их проводник приотворил дверь, впустил Дину, потом Алексея и вошел сам.

На земляном полу посередине хижины лежал короткий круглый чурбан, на нем пристроили «летучую мышь».

Рядом, повернувшись к двери и засунув руку в карман пиджака, стоял Марков.

В первую минуту Алексей не узнал его. Лампа помещалась низко, и лицо Маркова было в тени. Но вот он сделал движение, чуть наклонился, и Алексей увидел знакомые выпирающие скулы, торчащий подбородок, узкие глаза…

— Долго ж вы добирались, — сипловато сказал Марков, вглядываясь в пришедших. — Никто вас не видел?

— Никто, не беспокойся! — ответила Дина. — Вот человек, о котором я говорила.

— Ага… — Марков поднял лампу, посветил на Алексея и развел губы в улыбку. — Да, да, при-по-ми-наю, что-то такое знакомое… Мы ведь, кажется, учились вместе в первой гимназии?

— Учились, — Алексей тоже заставил себя улыбнуться. — И после встречались.

— Помню, помню! Это было, по-моему, еще при немцах, правильно? Как, бишь, твоя фамилия?

— Михалев.

Марков прищурился, копаясь в памяти.

— Ага, теперь все вспомнил! Ты меня как-то в штаб провел, что-то такое объяснял… да? Было?

— Что-то вроде было…

— А ты, брат, возмужал, трудно узнать. Ну, здорово, рад видеть.

Он поставил лампу на чурбан, протянул руку, и Алексей пожал ее.

— Садись, — пригласил Марков, — бери чурку.

— Витя, ты мне нужен на два слова, — сказала Дина.

«Витя», — отметил про себя Алексей. — Сейчас. — Марков многозначительно посмотрел на встречавшего их человека. Тот встал у двери.

— Подожди минутку, — попросил Марков Алексея и вместе с Дикой отошел в угол.

Алексей нашел чурку, сел и, сложив руки на коленях, сцепил пальцы. Вот он и встретился с Марковым лицом к лицу… Только бы не ошибиться теперь! Только бы не выдать себя!..

Дина что-то горячо шептала Маркову на ухо. Он молча слушал, иногда покачивал головой. Он был в коротком драном пиджаке поверх расшитой украинской рубахи с веревочной опояской и в холщовых партах, заправленных в грубые сапоги. На голове брыль. Ни дать ни взять — деревня… До чего ж изменился этот некогда холеный купеческий сынок! Был он старше Алексея на год или два, а на вид казался лет тридцати. Кожа на щеках задублена, глаза стали еще уже и завалились; он раздался в плечах, а голову держал низко, вытягивая коричневую жилистую шею. «Ровно волк какой…» — вспомнил Алексей слова снегиревского дьячка.

Слушая Дину, Марков искоса изучал Алексея. Тот отвернулся и начал рассматривать обомшелые стены избенки. Было заметно, что посещали ее редко. Должно быть, Марков нарочно выбрал это место для встречи с неизвестным человеком. Над камышовым потолком — стоя, Алексей касался его фуражкой — шуршали листья, где-то рядом поплескивала река, и вдруг басовито и сипло заревел гудок, заставив вздрогнуть всех присутствующих: шел пароход из Херсона. Потом гудок оборвался и послышались частые удары плиц по воде.

— Добре, сейчас разберемся! — громко произнес Марков.

Он подошел, сел на чурку напротив Алексея. Дина осталась в тени.

— Выкладывай, однокашник, каким ветром тебя занесло сюда? — сказал Марков.

Он улыбался, показывая десну. Уголки губ морщились, еще больше придавая ему сходство с оскалившимся волком.

— Что выкладывать-то, — сказал Алексей угрюмо. — Дина уже все, наверное, рассказала.

— Дина Диной, а я от тебя хочу услышать. Ты понимаешь, на что идешь?

— Не ребенок, понимаю.

— Вижу, что не ребенок, слишком велик. Тем более неясно… Объясни-ка мне, что случилось? Служил ты, служил у красных и вдруг, на тебе, — передумал! С чего бы?

— Значит, есть причина.

— Какая? Ты не бойся, выкладывай все начистоту! Алексей, будто колеблясь, оглянулся на Дину, Она ободряюще кивнула:

— Говорите, Алеша! Алексей сжал кулак.

— Я давно ищу такого случая, — сказал он сквозь зубы. — А служить можно по-разному… Вон где у меня эта служба! — И он провел кулаком по горлу.

— Что же, обидели тебя? В начальство не вышел?

— Я постов не добивался! Захотел бы — вышел…

— Значит, не захотел? А почему?

— Слушай, Марков! — Алексей подался вперед, к фонарю, глядя прямо в серые глаза шпиона. — Ни черта я тебе не скажу! Если вы те, что я думаю, так испытайте меня — сами увидите, нет — я других найду, на вас свет клином не сошелся!

— Ишь ты какой! — Марков, откачнувшись, несколько секунд вглядывался в Алексея, словно хотел проникнуть в самые сокровенные мысли. Потом медленно проговорил — Что же… Причины в конце концов всякие могут быть. Ладно, испытаем… Но пока не докажешь, что готов ради нашего дела на все, доверия не жди. А предашь… Должен тебя предупредить, Михалев: Дося тебя нашла, она одна и в ответе. Но если с нею что-нибудь случится, живым тебе не быть. Разыщем хоть на краю земли. И тогда пеняй на себя!

На один миг мелькнула у Алексея мысль плюнуть на все и выдернуть наган. Но он тотчас же отогнал ее. За спиной, простужено сопя, стоял второй бандит.

— Пугать меня нечего, — промолвил Алексей, — дело говори.

— Сейчас и дело… Ты писарь? В штабе работаешь?

— Да.

— Если хочешь, чтобы мы тебе поверили, сделай такую штуку… Вчера штабом получена новая оперативная карта фронта.

— Ага…

— Что, знаешь об этом? — быстро спросил Марков.

— Нет, нет, слушаю.

— Вот эту карту надо заполучить.

— Выкрасть, что ли?

— Ну выкрасть. Сможешь?

Алексей, приподняв фуражку, поскреб ногтем ежик своих отрастающих волос, перевел взгляд с Маркова на фонарь и снова на Маркова. Он «думал». Потом сказал:

— Трудно.

— Чего здесь трудного! Знаешь, где она висит?

— Знать-то знаю…

— А если знаешь, неужели не сможешь найти момент и снять? Как-нибудь ночью…

— Может, что-нибудь другое?

— Нам карта нужна!

К Алексею подошла Дина.

— Вы сделаете это, Алеша! — Она положила на его затылок теплую влажную ладонь. — Я уверена, вы сделаете! Помните: я поручилась за вас!

— А если заметят?

— А ты осторожно, — сказал Марков. — А влипнешь — тоже не беда: мы тебя так упрячем, что ни одна собака не найдет! Видишь: нас-то ведь ловят-ловят, а поймать не могут. В крайнем случае переправим в Крым. И уж поверь, мы услуг не забываем!

— Решайтесь, Алеша! — Дина нетерпеливо потормошила его за шею.

— Ладно, — сказал Алексей, — попытаюсь… Но только, честно говоря, не пойму, на кой вам эта карта?

— Ты что, дурной? — удивился Марков.

— Не я дурной, а вы дурные! Ну, выкраду я карту… предположим. А ее в тот же день отменят. Ты думаешь, они глупее тебя?

— Вон ты о чем! — усмехнулся Марков. — Пусть отменяют. Тем лучше. Укрепления за два дня не переделаешь, а войска уже размещены. Их переставлять надо. Сколько на это времени уйдет? А? Сообразил?

— А карту куда?

— Это тебя не касается! Доставим куда следует. Короче: сможешь ее добыть или нет?

Алексей надел фуражку, насунул ее до бровей.

— Зря болтать не буду. Постараюсь!

Дина удовлетворенно переглянулась с Марковым.

— Два дня тебе хватит? — спросил тот.

— Не знаю. Думаю, хватит.

— Карту принесешь к Досе, — уже начальническим тоном заговорил Марков. — Постарайся не вызывать подозрений, нам еще понадобится твое присутствие в штабе. Если же приключится какая-нибудь петрушка, тогда уходи немедленно, спрячься где-нибудь и дай знать тоже Досе. Прямо к ней являться нельзя, понял?

— Понял.

— И запомни, что я тебе сказал о предательстве! — Ладно! — Алексей махнул рукой.

— Тогда будем расходиться… Ты, Михалев, возвращайся один, Досю мы доставим другим путем. Кстати, пока не добудешь карту, к ней не наведывайся, еще наследишь. Сева, проводи его.

— Айда, — сказал Сева.

Алексей разглядел, что у этого второго шпиона бабьи безбородые щеки, замурзанные и угреватые, точно он целую вечность не умывался.

Дина вышла вместе с ними. В темноте за дверью она закинула руки Алексею на плечи.

— Алеша, вы сделаете то, что сказали! — зашептала она. — Вы ведь не подведете меня, я уверена!

— Что смогу, сделаю! — ответил Алексей.

Дина прижалась лбом к его подбородку, потом оттолкнула и убежала в хижину…

Алексей с Севой опустились с пригорка к реке. Сева помог столкнуть лодку и постоял на берегу, пока Алексей не исчез.

Алексей вставил в уключины весла, переправился через реку и, загнав лодку в камыши противоположного берега, подождал от пристани с минуты на минуту должен был отвалить пароход в обратный рейс. Алексей не хотел, чтобы его заметили, задержали и приставали с расспросами.

Ждать пришлось довольно долго. Журчала вода, обтекая камыши. Небо покрывали облака, гася звезды. Из плавней тянуло сладковатым запахом прели…

И вдруг донесся отчетливый плеск, такой же, какой послышался Алексею по пути на остров. Но теперь было ясно, что это не рыба: плеск раздавался равномерно и все ближе и ближе… Кто-то вплавь пересекал реку, направляясь к камышам, где прятался Алексей. Вот уже можно различить, как отфыркивается пловец и оплевывает затекающую в рот воду…

Человек появился метрах в пяти от лодки. Схватился за камыши и, тяжело выволакивая ноги из прибрежного ила, выбрался на берег. Он был в одних штанах, белевших во мраке, да на голове у него торчала не то шляпа, не то какой-то четырехугольный колпак.

Первым делом человек снял свой странный головной убор. Повозился с ним, засунул, кажется, за пояс, огляделся и тихонечко свистнул.

Алексей, сдерживая дыхание, расстегнул кобуру.

Человек подождал, прислушался и вдруг отчетливо произнес:

— Михалев… Эй, Михалев…

— Сюда! — позвал Алексей.

Храмзов (это был он) соскочил в воду, раздвигая камыши, пробрался к лодке. Алексей помог ему влезть в нее.

— Ты откуда взялся?

Храмзов трясся от холода. Он был не в штанах, а в исподниках, а то, что Алексей принял за головной убор, оказалось револьверной кобурой, которую Володя ремнем привязывал к голове, чтобы не замочить.

— Бррр-р… Д-дай чего-нибудь… с-смерз… — только и мог он выговорить.

Алексей накинул на него свой френч. Согревшись, Володя сказал:

— Думал, уберут тебя… Пришлось сплавать…

— Ты на острове был? У домика?

— Ага…

Больше Алексей не расспрашивал. Все и так было ясно: Володя следил за ним и за Диной, когда они ехали на остров, и, опасаясь за жизнь товарища, а может быть, и для контроля (не помешает!), вплавь последовал за ними. Это был настоящий помощник.

Когда наконец мимо них прошлепал пароход и скрылся в излучине реки, Алексей вывел лодку из камышей. Володя лег на дно.

— Правь за пристань, метров сто, — сказал он, — там мои шмутки.

«ПОХИЩЕНИЕ» КАРТЫ

Задание, полученное от Маркова, выполнить было нелегко. И все-таки ровно через два дня Алексей имел в своем распоряжении оперативную карту врангелевского фронта. Вот как это произошло.

Начальник штаба Саковнин был человек понятливый и видавший виды. Объяснять ему долго не пришлось.

— Где же я возьму вам карту? — сказал он, захватывая в горсть свой объемистый подбородок. — Не отдавать же настоящую! Хотя, постойте, есть одна мыслишка. Дело вот в чем. О новой оперативной карте эта сволочь узнала из пакета, который находился при убитом ординарце. Но им не известно, что за два дня до получения новой карты была прислана другая, где было допущено несколько грубых ошибок, и ее отменили. Вот эту, старую, карту я мог бы вам дать. Подождите, не радуйтесь: карта подлежит уничтожению и, возможно, уже не существует. Сейчас узнаем…

Он кликнул дежурного и попросил вызвать начальника секретного отдела. Тот явился.

— Сохранилась оперативная карта, погашенная позавчера? — спросил у него Саковнин.

Молодой начальник секретного отдела покраснел, как бурак, и начал оправдываться, говоря, что он как раз сегодня собирался ликвидировать ее вместе с некоторыми другими бумагами…

— Цела эта карта или нет? — резко опросил Саковнин.

— Цела.

— Стоило бы взгреть тебя, как Сидорову козу, за такое обращение с документами! В другой раз пойдешь под трибунал, имей в виду! А сегодня, считай, повезло. Принеси ее сюда и заодно позови Туляковского… Все в порядке! — сказал Саковнин обрадованному Алексею, когда начальник секретного отдела ушел. — Будет вам карта. Только придется ее немножко «подработать»: ошибки мы оставим, а то, что там указано правильно — номера подразделений и их местонахождение, — изменим так, чтобы ни одна сволочь не заметила. Но это не все. Карту я вам сейчас не отдам. Всю махинацию надо согласовать со штабом фронта и использовать ее не только для того, чтобы дать вам выслужиться перед шпионами. Подумайте: карта, очевидно, попадет к белым. Возможно, исходя из ее данных, они захотят что-нибудь предпринять. Это, правда, маловероятно, так как они понимают, что похищенная и расшифрованная карта вряд ли останется неизменной, но все-таки… Короче: о тех данных, которые достанутся белым, должны знать в штабе фронта! Я пошлю адъютанта с рапортом. Он обернется дня за два. Вы можете подождать?

— Пару дней могу. Но хотелось бы не больше.

— Больше не требуется. Через два дня получите… если в штабе не будет возражений. Ничего, небольшая задержка даже к лучшему: не так просто выкрасть этакий документ! — Начштаба весело подмигнул.

Все эти соображения он изложил молодцеватому, черноусому адъютанту Туляковскому и начальнику секретного отдела, принесшему карту. Довольный, что его миновала гроза, начальник секретного отдела не протестовал.

Через полчаса адъютант ускакал в штаб фронта.

Он управился даже скорее, чем можно было ожидать. К исходу следующего дня Туляковский вернулся и привез разрешение передать карту Алексею. Соответствующие изменения были уже внесены, более того: карту пометили девятым сентября — днем, когда прислали новую. Поправки были сделаны так чисто, что даже осведомленные люди — начальник штаба и начальник секретного отдела — не сразу их заметили.

— Теперь постарайтесь, чтобы карта без препятствий попала по назначению, — сказал Саковнин Алексею. — Сегодня понесете?

— Пожалуй, завтра.

— Значит, похищение произойдет ночью. С утра поднимем тревогу…

И на следующее утро в штабе начался переполох. Носились встревоженные, озабоченные адъютанты. Кое-кого из вольнонаемных и писарей (Алексея в том числе) вызывали в Особый отдел, расспрашивали, кто ночью оставался в штабе, зачем, что делал… Об истинном положении вещей знало всего человек пять — шесть. Среди остальных распространился слух, что из комнаты командарма исчезла какая-то бумага. Что за бумага, какого содержания, кому понадобилась — об этом можно было строить любые предположения. Случилось, что именно в этот день командующий выехал в штаб фронта, и его отъезд тоже связывали с происшедшим.

Шел дождь. Он зарядил с рассвета, лениво булькал весь день, и к вечеру Алешки покрылись непролазной грязью. На улицах дотемна раздавалась отборная ругань- это обозники прибывшей из Херсона части вытаскивали телеги из раскисших выбоин дороги. Дождь рано загасил жизнь в городке. Ночь наступила часов в десять; мокрая слепая чернота затянула домики, и стало тихо, только с ровным шелестом сыпался дождь да чавкали изредка шаги патрулей.

Перелезая через забор в сад Федосовых, Алексей оступился и забрызгал грязью брюки и рукав френча до самого плеча. Стараясь не производить шума, он обошел дом и взглянул на Динино окно. Занавески были плотно задернуты.

Алексей подобрал горсточку песка и бросил в стекло. Окно осветилось. На занавесках появилась тень и сделала знак ждать. Алексей встал под навес заднего крыльца.

…Стук каблучков по лестнице и голос Диньг.

— Кто там?

— Это я, Алексей…

Слетел крючок, шаркнула задвижка.

— Вы?! Пойдемте!

Они торопливо поднялись в мезонин.

— Достали? Принесли?

— Да.

— Я уже знаю: весь город говорит об этом! Ах, какой вы молодец, Алеша! Просто прелесть!.. И никто вас не подозревает?

— Кажется, нет. Сегодня вызывали в Особый отдел, допрашивали. Не одного меня — многих, и ничего…

— Где она? Давайте сюда скорей!

Алексей поискал глазами, куда присесть.

— Чего вам?

— Сапог надо снять.

— Садитесь на кушетку!

— Я грязный, упал…

— Пустяк, садитесь!

Алексей присел на кушетку и примялся стаскивать сапог. Дина отвернулась, отошла к двери, но нетерпение ее было слишком велико — вернулась обратно.

Алексей размотал портянку и из-под брючины извлек сложенную вчетверо карту. Дина выхватила ее, разворачивая на ходу, бросилась к свету. Обуваясь, Алексей видел, как она жадно просматривала пометки, подписи и штабные печати, водила пальцем по цифрам, обозначавшим номера частей. Потом, кинув развернутую карту на столик, порывисто, как все, что она делала, Дина подскочила к кушетке и опустилась на нее рядом с Алексеем.

— Алеша!.. — проговорила она задыхаясь. — Алеша!.. Вы не знаете… Нет, вы совершенно не знаете, что сделали!

И вдруг, притянув к себе, начала целовать в щеки, в губы, в колючий подбородок…

Перед самым строгим судом товарищей, перед любым трибуналом Алексей смог бы оправдаться в том, почему он обнял Дину: ничего другого ему не оставалось делать. Это было необходимостью, тактической уловкой — и так далее и тому подобное…

Но никому на свете, и в том числе самому себе, он не смог бы объяснить, почему в этот момент что-то дрогнуло в нем и к сердцу подступила острая жалость к девушке, не нужная, не заслуженная ею жалость. Он совсем близко видел ее сияющие, радостные глаза, ощущал ладонями гибкую, доверчиво-податливую спину, и где-то в отдаленном уголке сознания шевельнулась предательская расслабленная мысль: правильно ли он поступает, прибегая к такому жестокому обману?

И вот что самое опасное: в тот момент он ее нашел достаточно убедительного опровержения этой мысли.

— Подождите, Алеша! — отстранилась вдруг Дина — Сидите здесь, я на одну минуту!

Она метнулась к столику, сложила карту, сминая ее от торопливости. Без стеснения расстегнула ворот, сунула карту на грудь. Затем сдернула с кресла висевший на нем платок и выбежала из комнаты. Она выглядела именинницей, получившей самый желанный подарок…

Алексей слышал, как она спустилась в сад и шаги ее зашелестели, удаляясь в сторону реки.

Только оставшись одни, он немного успокоился. Все правильно. Все как надо… Нет, он не Соловых, его на такие штучки не поймаешь!..

Справедливость требует отметить, что теперь в мыслях Алексея не было уверенности…

Минут через пятнадцать он услышал: идут. Дина была не одна.

«Поблизости прячет», — мелькнуло в голове.

Лестница заскрипела под тяжелыми шагами. Дина распахнула дверь.

— Вот он! — возбужденно провозгласила она. Вошел Марков. За ним всунулась угреватая рожа его телохранителя — Севы. Марков улыбался:

— Здравствуй, друг! Поздравляю!

Полез здороваться и Сева, умильно хлопая красноватыми бугорками век без ресниц.

— Что я вам говорила! — торжествовала Дина. — Вы себе не можете представить, Алеша, как они меня пробирали из-за вас! И легкомысленная я, и девчонка, и чуть не предательница! Вот, пожалуйста! Кто прав?

— Ты, ты! — снисходительно сказал Марков, расправляя карту на столике. — Она самая! Как же тебе удалось?

— Не спрашивай! Две ночи караулил…

Историю «похищения» карты Алексей добросовестно продумал. Карта висела у командарма, прикрытая занавеской, ночью при ней находился дежурный. А в соседнем помещении, служившем канцелярией, круглые сутки посменно трудились писаря. Алексею посчастливилось попасть в ночной наряд… В три часа пополуночи они закончили работу. Алексей вышел вместе со всеми, а в коридоре отстал и, вернувшись в канцелярию, спрятался под столом. Расчет был на то, что дежурный время от времени выходит осмотреть штаб. Через несколько минут он действительно вышел. Алексей проскользнул в комнату, где висела карта, снял ее со стены и через окно выпрыгнул во двор, не забыв аккуратно задернуть занавеску, чтобы отсутствие карты не сразу обнаружилось. Ему удалось незаметно пройти мимо часового, а дальше все было просто: карту он припрятал под камнем возле нужника, где она спокойно пролежала до сегодняшнего вечера. Все это заняло так мало времени, что Алексей успел прийти в хату, отведенную для писарей, раньше своих сослуживцев: те надумали среди ночи варить кашу в штабной кухне, и, когда, наевшись, заявились домой, он уже спал. На допросе они единодушно подтвердили это, а один сукин сын даже сказал, что ему кажется, будто Алексей бросил работу раньше других: он, мол, всегда от нарядов увиливает. В результате пострадал только дежурный: его забрали в Особый отдел и держат до сих пор…

— Ото скачок! — одобрил Сева. — Мог бы еще дежурного пришить, чтоб я пропал!

— Шум поднимать! — возразил Алексей. — Так-то вернее.

— Значит, тебя никто не подозревает? — спросил Марков.

— Пока никто.

— Денька два переждем, чтобы улеглось, а после дам тебе еще заданьице. А сейчас иди, как бы не хватились.

Алексею следовало торопиться, но ему не хотелось уходить, ничего не выведав у шпионов. Марков сам пришел ему на помощь.

— У тебя ночной пропуск? — спросил он.

— Да.

— Возьми с собой Севу. Надо карту доставить. Наткнетесь на патруль — отвлеки… Завтра заскочишь на почту, Дося скажет, что делать дальше.

— До утра не можешь дождаться, — заворчал Сева. — Обязательно гонять человека в дождь. Что, Дося не передаст?

— Молчи! — оборвал его Марков. — Вот тебе карта, спрячь. И скажи там, чтобы сейчас же отправили.

Дина проводила их до калитки. На прощание она сказала, будто извиняясь:

— У нас еще все впереди, Алеша…

НА ЯВКЕ СМАГИНЫХ

Сева продолжал ворчать и на улице:

— Отделался! Выгнал, словно собаку…

Ростом Сева был такой же, как Алексей, и в его рыхлой нескладной фигуре угадывалась недюжинная сила, а голосок имел плаксивый, тонкий и говорил нараспев, слегка пришепетывая:

— Это же не человек, а эгоист! Отдай за него душу, а он и не покашляет! Тебе хочется побыть с девочкой, что я имею против? Так нет! Ему надо, чтобы я совсем ушел!

— Что ты болтаешь! — теребил его Алексей. — С какой девочкой?

— А ты сам не додумал?

— С Диной?

— С кем же еще!

— С чего ты взял, дурак! — неизвестно почему вспылил вдруг Алексей. — Что ты языком вертишь!

— Ты в нее врезался, — спокойно сказал Сева, — это видно даже слепому, так тебе не хочется верить. Ой, мальчик, не ты первый, не ты последний!

— Подожди! Почему ты решил, что она с Марковым?

— Смотрите на него: я решил! У них же пламенная любовь! Чувства!.. Плевал я на те чувства! Я бы эту Досечку своими руками придушил! Одна только польза от нее, что приманивает таких, как ты. Теперь они тебя возьмут за жилку, все высосут до капелюшечки, а ты дожидайся, может, Досечка не обманет!

— Болван! — проговорил Алексей. — Разве я ради бабы? Чихать мне на вашу Досю!

Они подошли к центральным улицам. Сева замолчал и пропустил Алексея вперед.

…Конечно, Сева мог и приврать, но Алексей почему-то поверил сразу. Он по-новому оценил и те взгляды, которыми обменивались Марков и Дина (в них было больше, чем простое взаимопонимание), и то, что они обращались друг к другу на «ты», а Дина звала Маркова уменьшительно «Витей»… Нет, Сева не врет… Но тогда непонятно, зачем понадобились Дине сегодняшние нежности? Еще вчера это было оправданно: завлекала простодушного парня. Но зачем это ей сегодня, когда карта похищена и Алексей, по их мнению, связан по рукам и по ногам?

Сева приглушенно командовал: «Налево…», «Прямо…», «Сюда».

Они благополучно добрались до окраины, покружили по переулкам и наконец пришли.

Это был запущенный постоялый двор: дырявые навесы, затон, покрытый липкой навозной грязью, с поломанными яслями для скота и какой-то несуразный приземистый дом, сложенный из толстенных бревен, в которых прорезаны крохотные оконца. Посреди двора стояли телеги с задранными оглоблями, где-то в темноте жевали лошади.

— Айда со мной, — сказал Сева, — сейчас обратно отведешь.

На условный стук — три двойных удара и, чуть погодя, еще один-дверь отворил босой бородатый мужик в посконной рубахе, свисавшей на солдатские линялые штаны. Он держал в кулаке витую церковную свечу.

Увидев рядом с Севой незнакомого человека, мужик поспешно задул свечу.

— Свой, — успокоил его Сева. — Крученый прислал. Григорий у тебя?

— Туточки… Спыть.

— Буди по-быстрому!

Мужик впустил их в большую, освещенную коптилками комнату с двухэтажными нарами вдоль стен. Горько пахло промокшей одеждой. На нарах спали какие-то люди. Когда стукнула дверь, они зашевелились, приподняли головы.

— Це Сева, — сказал хозяин. Головы опустились.

Хозяин ушел за занавеску, отделявшую печной угол, и вскоре вернулся с высоким заспанным человеком, вид которого в первый момент изумил Алексея. Он был в расстегнутой студенческой тужурке с блестящими пуговицами и бархатными петлицами на воротнике. На ногах шевровые сапоги с голенищами, сдавленными в гармошку. Под тужуркой, высовываясь наполовину, висел маузер.

Не только тужурка, но и каждое движение выдавали в этом человеке городского жителя. Лицо, опушенное светлой бородкой, было бы даже красивым, если бы не красные пятна на переносице и отечные мешки на скулах — следы систематического пьянства. Густые брови, срастаясь, оплошной линией тянулись от виска до виска, на них спадали путаные, давно не стриженные волосы.

Он окинул Алексея въедливым подозрительным взглядом и, когда Сева повторил, что это — свой, поздоровался отрывистым кивком.

Они с Севой сели к столу и заговорили вполголоса, сдвигаясь лбами. Сева передал «студенту» (так Алексей окрестил его про себя) присланную Марковым карту и строжайший наказ немедленно переправить ее через Чалбасы, Каланчак, Новотроицкое. Алексей понял — в Крым…

— Доставим, — хрипато, как от перепоя, сказал «студент», растирая на щеке розовую вмятину от подушки. — Сейчас же поеду на хутор, не позже чем утром, отправлю Мартыненко, так и скажи ему. А как добыли карту?

— Вон тот постарался, — указал Сева на Алексея. — Добрый скачок отмочил!

«Студент» снова, на этот раз с большим расположением, оглядел Алексея. Сева наклонился к нему и что-то долго шептал в самое ухо. Как ни напрягался Алексей, он расслышал только отдельные слова: «Приготовил такую… долбанет к чертовой матери!., тебе… чтобы там и дожидался… может послезавтра… она одна закончит…»

— Ладненько, — громко сказал «студент», — все ясно.

Он начал одеваться. Поверх тужурки натянул длинную, до колен, бекешу, покрылся широкополым брылем и сказал хозяину:

— Хвыля, буди Макарку. А вы, — повернулся он к Севе и Алексею, — поспешайте, я за вами. Скажите Крученому, что все будет в ажуре…

За воротами Алексей опросил:

— Кто он такой?

— Так то же ж Смагин. Григорий Смагин! — словно удивляясь неосведомленности Алексея, сказал Сева. — Неужто не слыхал?

— Бандит? — вырвалось у Алексея. Сева остановился.

— Сам ты бандит, курья печенка! — зашипел он. — Это твои краснопузые — бандиты! Ан-ти-ли-гент! Таких на всю Россию две бутылочки! Бандит!.. Может, и я, по-твоему, бандит? Григорий образованность имеет, на адвоката учился… Что ты можешь о нем понимать, дерьмо ты!

…Слышал ли Алексей про Смагина, вернее, про братьев Смагиных? Их было двое — Григорий и Василий.

С тех пор как он начал работать в Херсонской ЧК, не проходило недели, чтобы о братьях-разбойниках не говорили громко, со скандалами, с упреками в адрес то одного, то другого оперуполномоченного. Особенно доставалось Адамчуку, в обязанности которого входила ликвидация подобных субъектов.

У Смагиных была банда, действовавшая на правом берегу Днепра, где-то в районе Большой Александровки, но засечь место ее основной базы не удавалось, как ни бились. Трижды против нее высылались отряды ЧОНа, и каждый раз они приезжали назад ни с чем, да к тому же еще изрядно потрепанные. Подвижная, небольшая — в ней насчитывалось около полутора сотен сабель, — банда налетала внезапно и легко уходила от преследования: следы ее безнадежно терялись среди богатых деревень и хуторов «черного» кулацкого района. Вначале существовало мнение, что Смагины просто «гулящие», у которых лозунг незатейлив: грабь, пока возможно! Однако в середине августа вблизи Большой Александровки разыгралась трагедия, пролившая свет на их подлинную сущность. Смагинцы захватили проезжавшего в тех краях секретаря Херсонского укома партии и его трех спутников — местных большевиков. С ними расправились зверски, по обыкновению политических бандитов: выкололи глаза, обрубили уши, а распоротые животы набили пшеницей — нате, мол, жрите, большевики, наш хозяйский хлебушек…

Постепенно собрались кое-какие сведения о Смагиных. Оба из дворян, коренные феодосийцы. Младший, Григорий, юрист-недоучка, по убеждениям эсер, стоит за крепкого хозяйчика. Старший, Василий, в прошлом деникинский доброволец, садист и пропойца, в банде исполняет обязанности палача, уступив руководящую роль Григорию, перед которым, как говорили, благоговеет.

И вот этого неуловимого Григория Смагина только что видел Алексей. Надо вернуться, остановить, не дать уйти! Поздно! Да и не получится в одиночку. К тому еще — Сева…

— Бандит… — бубнил он. — Горло надо рвать за такие слова! Набрался у красных разных слов! Люди за идею страдают, а всякая мразь… бандит!..

— Ну ладно, ладно, — сказал Алексей, — подумаешь, оговорился.

Сева еще долго не мог успокоиться.

НОВОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Пока Алексей «налаживал» отношения с Марковым, Илларионов тоже не бездействовал. Спокойно рассчитывать, маневрировать и терпеливо выжидать было не в его привычках. Кипучая натура начальника опергруппы требовала более прямолинейных и, главное, быстродействующих методов борьбы с контрреволюцией. Несмотря ни на какие обещания, данные им Алексею, которого, кстати сказать, Илларионов считал неоперившимся юнцом в контрразведывательной работе, он, конечно, не стал дожидаться, пока тот все подготовит. Бездействие в такой напряженный момент ущемляло его непомерно раздутое самолюбие. Илларионов решил, пока суть да дело, начать «разматывать клубок с другого конца». Для этой цели он велел Марусе переписать всех, кто был у нее на подозрении. Маруся составила список. В него вошли два преподавателя частной женской гимназии, ветеринарный фельдшер Лабудько и несколько местных жителей, связанных в прошлом с белыми, а также лавочники и мелкие торговцы, дела которых процветали до прихода Красной Армии…

Когда на следующий день Алексей пришел на почту, Дина завела его в заднюю комнату, откуда, как и в первый раз, был выставлен папаша Федосов, и в сильном волнении предупредила:

— Алеша! Будьте осторожны! В городе хватают людей! Очень важно, чтобы вас это никоим образом не коснулось. В нынешней обстановке вы — единственный у нас человек, который может появляться, где угодно… Марков велел, как только придете, прислать вас к нему.

— Куда?

— Ко мне домой. В саду, справа от беседки, увидите кусты, за ними погреб. Постучите вот так… — И она выстучала на столе тот же сигнал, который Алексей вчера уже слышал: три двойных удара и, чуть погодя, еще один.

— Погуляйте сначала по городу, — наставляла Дина, — не дай бог, чтобы вас выследили! Вы знаете, я боюсь, что и за мной уже присматривают!

— Почему вы думаете? Кто-нибудь заходил сюда?

— Нет. Но так., интуиция…

На улице Алексей убедился в том, что на сей раз интуиция ее не обманывает. Недалеко от почты он неожиданно увидел — кого бы можно было предположить? Федю Фомина!

В заломленной набекрень папахе, сунув руки за пояс, Федя с самым праздным видом прогуливался вдоль почтового забора, разглядывая висящие на нем захлестанные ветром и дождями обрывки рекламных афиш, объявления о пропаже скота и приказы местных властей. Но обмануть Алексея ему не удалось: от того не укрылось, каким внимательным взглядом Федя провожает всех, кто имел дела на почтамте.

Заметив Алексея, Федя отвернулся с полным безразличием (надо отдать ему должное, он даже бровью не повел при виде старого друга).

Не будь этой случайной встречи, Алексей, возможно, не возражал бы против активности Илларионова: лишь бы не трогал пока главных участников. Теперь же стало ясно, что тот и не собирается выполнять условий их уговора и что удержать его без помощи старших товарищей невозможно. Придется вызвать кого-нибудь из Херсона. Другого выхода нет…

С этими мыслями он подошел к федосовскому дому.

В саду, за беседкой, скрытый густыми кустами малины, горбатился не замеченный им в прошлые посещения обложенный дерном пригорок, из которого торчала короткая вентиляционная труба. На узкой дубовой двери чугунная задвижка; на одной ее скобе висел большой амбарный замок.

Алексей постучал. Открыл ему сам Марков.

— Заходи, — сказал он, убирая в карман револьвер.

На Алексея пахнуло затхлой известковой плесенью. В глубине подземелья, куда вели глинобитные ступени, рябым пятном расплывался свет шахтерской лампы. Среди банок, горшков и бочек с какими-то засолами были втиснуты два топчана. На одном из них спал Сева, с головой завернувшись в шинель. На другой сел Марков, накинув на себя широкий овчинный тулуп, валявшийся на досках. Лицо Маркова казалось зеленоватым в сумерках. Он указал Алексею место рядом с собой. Спросил:

— Жрать хочешь?

На ящике, заменявшем стол, стояли тарелки, бутылка со спиртным и два горшка с какой-то едой. Алексей отказался.

— Что нового? — поинтересовался Марков. — В штабе тебя не трогают?

— Нет, пока ничего. Никому и в голову не приходит.

— Хорошо. Слушай, для чего я тебя вызвал. Сюда понаехало чекистов до черта. Начались аресты. Вчера и сегодня они забрали человек двадцать. Народ больше пустяковый. Если и попались два — три таких, что более или менее — он покрутил в воздухе сухими цепкими пальцами, — так и они ничего толком не знают. Но как бы то ни было, стало опасно. Мне с Севой нельзя до ночи соваться на улицу. А время подходит горячее. Слушай: на днях наши начнут наступление по всему фронту!

— Да ну? — не удержался Алексей. — Откуда ты знаешь?

Марков по-своему понял его волнение.

— Знаю! Можешь быть уверен, на этот раз большевикам солоно придется! Заваруха затевается, как никогда! Наши ударят на правобережье, а из Польши пробивается ударная армия генерала Юзефовича. Покрутятся большевички! На Киевщине их Петлюра поджимает, в Белоруссии Булак-Булахович. А союзники?.. Словом, будет им по первое число! В такой момент зевать нельзя. Есть дело. Если выгорит — нет нам цены! И главное, просто. — Он придвинулся, облокотясь на колено, снизу вверх заглянул Алексею в лицо.

— Что? — чуть осипшим голосом проговорил Алексей.

— Вот какое… Перед нашим наступлением… — Марков точно вырубал слова, — …нужно, чтобы здешний штаб разнесло к чертовой матери! Понял?

— Нет.

Марков нетерпеливо поправил тулуп на плечах.

— Объяснять надо? Слушай как следует… Есть у нас одна штучка… Не наша, не русская. Вот такой величины, — он раздвинул руки, — с чемодан. И в ней приспособленьице… Вроде часов — циферблат, стрелочки. Можно поставить на любой час…

— Адская машина?

— Вот-вот.

— Ну и что?

— Положишь ее в мешок и — в штаб. Оставь где-нибудь в закутке, неважно, лишь бы не сразу обратили внимание. Остальное тебя не касается. Адрес, где эта штука хранится, получишь от Доси, когда подойдет срок. Это надо сделать. Кроме тебя, некому.

— Так, — проговорил Алексей, забираясь пальцами под фуражку и поскребывая голову. — А дальше?

— Что дальше?

— Сам-то я… куда?

— О себе не беспокойся. Когда рванет, мы далеко будем. Для начала — к Смагину, ты видел его вчера, а от него — за линию фронта. Можно и за границу махнуть, если хочешь. Есть там одно местечко, где нас, как родных, примут. На всю жизнь будешь обеспечен, можешь поверить! Только, откровенно скажу, я уходить не собираюсь. Если выгорит, что мы задумали, мы и тут неплохо устроимся!

По лицу Алексея было видно, что его «убедили» эти доводы.

— Слушай дальше, — продолжал Марков, — может случиться, что мы больше не увидимся… до взрыва, — добавил он, заметив, что Алексей быстро поднял голову, и расценив этот жест, как боязнь за свою судьбу. — И так как нам с Севой нельзя показываться в городе, тебе придется самому предупредить кое-кого… возможно. Это еще не точно.

Алексей насторожился. Вот они — явки! Но Марков не спешил их называть.

— В свое время Дося сообщит тебе адреса и пароль. Надо будет обойти их часа за два до взрыва… Подробности узнаешь от Доси. Условимся так: по утрам, завтра и послезавтра, наведывайся на почту. Зря ходить и туда не надо. Если понадобишься, Дося, предположим, повесит на окно белую тряпку. Повтори, что я сказал.

Алексей повторил.

— Ну, Михалев, обещать не люблю, но так и знай: если удача — будешь представлен самому главнокомандующему! Об этом я сам позабочусь!

Алексей, конечно, поблагодарил за такие блестящие перспективы.

— Всяческого успеха! — приподнято пожелал Марков.

Сева высунулся из-под шинели:

— Ни пера тебе ни пуха, длинный!

— Иди-ка ты!..

Через час в штаб фронта ускакал нарочный с донесением, а Храмзов с первым же пароходом уехал в Херсон за авторитетной поддержкой против Илларионова. Он нашел ее в лице Величко и Воронько, на днях вернувшегося с облова членов крамовской организации.

В ту же ночь они приехали в Алешки на катере военной речной флотилии.

В хате у Маруси произошел крупный разговор. Илларионов с места в карьер напал на Алексея. Он исчерпал весь запас «красивых» слов и юридических терминов, обвиняя его в медлительности, в неумении работать, в том, что он не желает признавать дисциплины и все стремится делать самостоятельно, не согласовывая своих действий с ним, начальником опергруппы, который несет ответственность за все.

Приходилось признать, что в его претензиях есть известная доля справедливости. После первого разговора, когда позиция, занятая Илларионовым, едва не поставила всю операцию под угрозу провала, Алексей не слишком баловал его доверием. Он, правда, сообщил ему через Храмзова о встрече с Марковым на острове и о маневре с картой, но подробности этого маневра Илларионову пришлось выяснять самому у начальника штаба. Что же касается постоялого двора, куда Сева водил его вчера, то о нем Алексей и вовсе не упомянул, боясь, как бы пылкому начальнику опергруппы не вздумалось немедленно затеять облаву.

— Отвечаю я за операцию или не отвечаю? — кричал Илларионов. — Кто должен делать ко-ор-ди-нацию, гм… не я, черт меня побери?!

Алексей молчал: расскажи он о своих опасениях — Илларионов полезет в бутылку, и тогда договориться будет совсем невозможно.

Положив локти на стол, Величко устало глядел мимо начальника опергруппы, поглаживал рубцы на своей двупалой руке, и было непонятно, как он относится к сказанному. Другое дело Воронько. Этот слушал во все уши и кивал головой, когда Илларионов произносил свои излюбленные словечки: «координация», «согласованность операций» и «взаимодействие». Завзятый книжник, он питал уважение к людям, умевшим красиво выражаться.

Величко дал Илларионову выговориться досыта. Когда тот кончил и с шумом опустился на табурет, уверенный, что вконец разгромил Алексея, он опросил:

— Все? — И повернулся на скамье: — Докладывай, Михалев, по порядку.

Вид у Величко при этом был такой, будто разговор только начинается. По-видимому, Володя успел уже кое-что ему рассказать.

— Верно, не все передавал Илларионову, — начат Алексей. — Может, я и не прав, но только…

— По существу говори, обрисуй обстановку, — оборвал его Величко, чем сразу привел Илларионова в замешательство. Казалось, его ничуть не интересовали взаимоотношения его подчиненных.

Алексей подробно доложил, что произошло с момента его отъезда из Херсона, о явочной квартире, на которой встретил Смагина, о поручении взорвать штаб и о сведениях относительно предстоящего контрнаступления белых. Сделано было немало. Это понимали все, даже Воронько, только что восхищавшийся красноречием Илларионова. И когда Алексей сказал, что слишком поспешные действия, а также слежка, установленная за Федосовой и уже замеченная ею, могут все погубить, Воронько первый согласился с этим.

— Лихорадка у тебя, что ли, Семен Степаныч, — сказал он Илларионову. — Говоришь красиво, а у самого точно-те шпильки в заду, ей-богу!

— Спросите у него лучше, почему я только теперь обо всем узнаю! — закричал Илларионов, покрываясь красными пятнами.

— После! — нахмурился Величко. — Ну-ну, Михалев…

— Почему, например, нужно обойти явки, предупреждать? — продолжал Алексей. — Думаю, они, кроме взрыва, еще что-то затеяли.

— Адреса явок знаешь?

— В том то и дело, что нет! Адреса получу, когда и взрывчатку. Понимаете, товарищ Величко, самые важные сведения поступят только в последний момент!

— Да-а… Надо ждать…

Снова раскричался Илларионов, обвиняя Алексея. За Алексея вступилась Маруся, Храмзов поддакивал ей. Воронько что-то неясно гудел в усы.

Величко отсутствующим взглядом скользил по их разгоряченным лицам, тискал пальцами нижнюю губу. Наконец, шлепнув ладонью по столу, водворил тишину.

— Раскудахтались, стыдно! У тебя, Илларионов, одна забота: свой фасон соблюсти, а в деле фасон забывать надо, не на пользу это. Сообщал тебе Михалев, что сделано? Сообщал. Знал ты, в какую он кашу залез? Знал. Чего тебе еще? Ему помогать надо было, а не контролировать. Чтобы человек уверенность чувствовал. Не перебивай! Мне копаться в вашей сваре некогда. В Херсоне будет время — разберемся… До конца операции остались считанные дни. На это время всю группу беру на себя. Завтра посмотрим, кого ты нахватал, Илларионов, половину, должно, выпустить придется, знаем твои манеры! Слежку за Федосовой уберем. Храмзов как ходил за Михалевым, так пусть и ходит. Он при случае и за Федосовой присмотрит. Теперь главное — спокойствие, словно мы и не подозреваем ничего…

Величко отдал еще несколько распоряжений и велел расходиться. Проводить Алексея до калитки вышли Маруся и Воронько. Во дворе Воронько сказал:

— Соскучал я по тебе, парень! Поговорить даже толком не пришлось. Ты как, здоров?

— Как видите, Иван Петрович.

— Вижу, молодцом! Смотри, не сорвись!

— Нет, он не сорвется! — сказала вдруг Маруся с такой горячей уверенностью, что Воронько удивленно хмыкнул.

ПОСЫЛКА ОТ МАРКОВА

Белая тряпка на окне почты появилась через день, утром.

— Ну, Алеша, начинается! — объявила Дина, когда они остались одни в служебной комнате за почтовым залом. — Все произойдет сегодня! Как вы себя чувствуете?

— Нормально.

— Через некоторое время сюда доставят ту вещь, о которой вам говорил Марков. Она будет иметь вид почтовой посылки. Вы придете к концу дня и получите ее в общем зале. Это никому не покажется странным. Затем отнесете в штаб. Механизм поставлен будет на десять часов вечера, запоминайте. В девять Марков велел вам обойти людей по следующим адресам… Нет, не записывайте, это опасно… — Она сказала три адреса, которые Алексей несколько раз повторил. При этом он заметил, что адрес постоялого двора, где он был с Севой, Дина не назвала.

— Пароль всюду один и тот же. Вас спросят: «Что надо?» Отвечайте: «Ищу, где переспать до десяти часов». Вам скажут: «Принимаем только на сутки». И все. Когда сделаете это, приходите ко мне домой.

— А потом, Дина?

— Остальное я вам скажу вечером.

— Почему не сейчас? Вы мне не доверяете?

— Не в том дело, у Маркова свои планы, я и сама не все знаю. — Она с досадой насупилась. — Вы, кажется, очень сильно опасаетесь за свою персону? Не бойтесь! Я рискую больше: у меня мать, отец, дом… Я, я сама отвечаю и за вас и за себя! В самом худшем случае у нас есть куда скрыться. Короче говоря, как только побываете по всем адресам, сразу ко мне. А там — мое дело.

— Но где будет Марков?

— Повторяю вам, Алеша: вас это сейчас не касается! Будет там, где нужно! Да не тревожьтесь вы! — Дина улыбнулась и, точно успокаивая капризного ребенка, провела ладонью по его щеке. — Ну ладно, ладно, скажу: он будет у меня. Вы удовлетворены? Только не волнуйтесь. От вас зависит успех всего нашего дела. Вы вдумайтесь, Алеша, какая необыкновенная миссия вам предстоит! — Она перешла на возвышенный тон. — Выполните ее, и тогда… — Дина не договорила, считая, что остальное должны сказать ее глаза.

И они действительно говорили многое. Они выражали как раз то, что, по всей вероятности, погубило когда-то душу местного телеграфиста, и Алексей еще раз вынужден был признать, что у Соловых есть если не смягчающие, то, во всяком случае, объясняющие его вину обстоятельства.

Он пробормотал:

— Я готов…

Раздался голос папаши Федосова:

— Ди-на!

— Иду! — отозвалась она. — Ступайте, Алеша, ничего не забудьте! В половине шестого — за «посылкой». Если мало народу, я выпущу вас через почту.

Она подошла к двери, выглянула в зал и повернулась к Алексею:

— Идите через двор. Он уже тут.

— Кто?

— Человек, который должен был привезти эту самую «посылку». Вам незачем встречаться.

Слегка отстранив ее, Алексей заглянул в приотворенную дверь и быстро убрал голову.

— Что такое? — встревожено спросила Дина.

— Ничего… Так я пойду.

— Постойте. Почему вы так побледнели?

— Я?.. Разве?

— На вас лица нет! Что случилось? Вы знаете этого человека?

— Впервые вижу. Просто… — Алексей криво усмехнулся и развел руками, как бы говоря: «Сами понимаете, момент ответственный, можно слегка и поволноваться».

— Ну, идите. Я вас провожать не буду. Итак, в половине шестого…

У крыльца почты стояла линейка с запряженной в нее сытой каурой кобылой, привязанной вожжами к стойке крыльца. Ветер гнал по улице песок и опавшие листья. Прохожие оплевывали набивавшуюся в рот песчаную пыль. Лошадь до земли опускала морду, перебирала тонкими ногами.

Недалеко от почты хромой старик крестьянин скреплял веревкой треснувшее ярмо бычьей упряжки. Рядом, покуривая и подавая советы, стоял Храмзов.

Алексей прошел мимо, коротко бросил:

— Иди за мной.

За тополями, росшими у дороги в конце квартала, он подождал Володю. Храмзов остановился в двух шагах от него и, наклонившись, стал поправлять голенища своих коричневых сапог, сшитых из той же кожи, что и сапоги Алексея.

— Видел, кто на линейке приехал? — опросил Алексей.

— Толстяк в кацавейке, хуторянин…

— Арестуй и доставь к Величко. Только не здесь, подальше… Смотри не упусти! Пусть Величко допросит: он адскую машину привез. Один справишься?

— Угу…

— Скорей, он сейчас выйдет!

Володя еще разок поддернул голенища и пошел назад. Алексей, стоя за тополями, следил за ним. В дверях почты показался приезжий. Глянув по сторонам, он сошел с крыльца, отвязал вожжи и грузно взобрался на облучок. Лошадь тронула, клонясь вперед и подставляя ветру лобастую голову.

Алексей видел, как Храмзов догнал линейку и пошел рядом, что-то говоря приезжему.

«Просит подвезти», — догадался Алексей. Володя договорился и вскочил на линейку. Они скрылись за поворотом.

В половине шестого, перед самым закрытием почты, Алексей получил от Дины обмотанный бечевкой дощатый ящик. Он был невелик, но очень тяжел.

Алексей хотел положить ящик в принесенный им мешок.

— Не надо! — сказала Дина. — Так лучше…

Она была мертвенно-бледна. Лицо заострилось, руки дрожали. Передавая «посылку», она шепнула:

— Счастливо, Алеша, благослови вас бог! Жду… Несите осторожно…

…Ящик водрузили на стол в кабинете начальника штаба. Собралось человек десять: Саковнин, Туляковский, трое из Особого отдела; из чекистов-Алексей, Величко, Илларионов и Воронько.

Ящик вскрывал комендант штаба, сапер старой службы, угрюмый бородач в морской форме. Он перочинным ножом расковырял древесину, поддевая ногтями за шляпки, вытащил несколько гвоздей и осторожно приподнял крайнюю доску. Лоб его заблестел от пота. Присутствующие молчали, и треск отделяемой доски казался пронзительным. Под доской лежала плотная оберточная бумага.

Воронько, желая разрядить напряженную тишину, сказал:

— Упаковка что надо! Образцовая! Никто ему не ответил.

Комендант снял верхние доски, аккуратно отвернул бумагу. Под ней обнаружилась матерчатая прокладка. Комендант наклонился к ящику.

— Стучит, — проговорил он.

Было так тихо, что все услышали постукивание часового маятника.

— Фланелью обернули, чтоб заглушить, — заметил Илларионов.

Комендант вспорол материю, обнажилась серая шершавая поверхность мины. Минут десять он оглядывал и ощупывал ее, едва касаясь пальцами, и наконец отвинтил сбоку небольшой металлический кожушок. Открылся круглый, как блюдце, белый циферблат с тремя стрелками. Все сдвинулись к столу.

Стук маятника был похож на дребезжание плохо натянутой струны. Размеренно и неумолимо он отбивал короткие секунды. Комендант, щурясь, старался разобрать надпись на циферблате. Написано было не по-русски. Воронько, знакомый с латинским шрифтом, по слогам прочитал:

— Бла-се-мер-гохн, енг-ланд…

— Блесмергон, Ингланд, — поправил его Илларионов. — Английского происхождения. Известная фирма.

— Разрядить сумеешь? — спросил Саковнин коменданта.

— Не знаю. Опасная штука, устройство незнакомое.

— Что же делать?

— Может быть, остановить часы? — предложил молодой сотрудник Особого отдела. — Придержать стрелку- и все, остановятся.

— Нельзя, — возразил комендант. — Почем я знаю, какой взрыватель. Задержишь стрелку — тут она и сработает. Вернее всего унести в степь, пусть там и взрывается.

— Погоди. Пусти-ка. — Величко, отстранив коменданта, присел к столу.

Осмотрев мину и циферблат, опросил:

— А это что за стрелка, третья?

— Регулятор, — объяснил комендант. — Вроде дистанционной трубки. Поставили ее на определенное время, как дойдет, так она и сработает.

— Михалев, поди-ка сюда, — позвал Величко. Алексей подошел.

— Смотри, на когда поставлено…

Длинная серебристая стрелка острым концом стояла двумя минутными делениями ниже цифры 8.

Алексей, не веря своим глазам, наклонился к самому циферблату. Сомнений не оставалось: взрывная машина была настроена на восемь часов, даже немного раньше…

— Когда же, по-твоему, она должна рвануть? — негромко спросил коменданта Величко.

Комендант подумал.

— Минут этак без двадцати восемь.

Все одновременно посмотрели на циферблат. Было двадцать две минуты седьмого.

— Что же ты говорил — в десять? — вырвалось у Илларионова.

— Тихо! — осадил его Величко. — А скажи, товарищ комендант, перевести эту стрелочку подальше, часиков этак на двенадцать, нельзя?

— Кто ж его ведает, — сказал комендант, придвигаясь к столу. — Попробую…

— Э, нет, — остановил его Саковнин, — разворотишь мне все тут к чертовой матери! У тебя еще больше часу. Бери эту чертовщину и неси подальше, в степь, пробуй там. В крайнем случае — взрывай.

Мину снова уложили в мешок, и комендант, сопровождаемый Туляковским, унес ее.

— Все ясно, — сказал Величко. — Михалева обвели. Известный прием. Чтоб не трусил. Он для них особой ценности не представляет: взорвал бы штаб и ладно, больше не нужен… Думается мне, так. Ты, Михалев, прав: одним взрывом не обойдется. Еще что-то готовится. Вопрос: откуда они начнут?

— А адреса? — напомнил Алексей.

— Грош цена этим адресам! Я тебе десяток таких адресов могу дать. В девять часов их велено обойти, а в половине восьмого из тебя делают жидкую кашицу! Единственное место — это где ты видел Смагина. Пойдут туда Илларионов и Воронько. Товарищ Саковнин, выдели им бойцов для облавы. Людей из Особого отдела прошу в мое распоряжение: оцепим базар… Второй адрес — сама Федосова, Михалев, бери наших ребят и жми туда без промедления, живо!

Саковнин завертел ручку полевого телефона.

БАНДИТЫ

Солнце еще только шло на закат, когда Алексей с группой добежали до Портовой улицы.

— Расставь людей, — приказал Алексей Храмзову. Займи соседние дворы. Двух — трех пошли к реке.

— Ты один пойдешь? — спросил Володя.

— Пока один. Если что — выстрелю или свистну. До тех пар с места не трогайся.

— Давай.

Алексей пошел к дому Федосовых.

План у него был такой: сказать Маркову, что все сделано, машина надежно пристроена, а по явкам не пошел потому, что за ним, кажется, начали присматривать. С большим трудом удалось незаметно ускользнуть из штаба — и сразу сюда: предупредить… Что дальше- будет видно. Главное — добраться до Маркова, держать его на мушке, а там…

Ворота и калитка были заперты. Алексей перелез через забор. В федосовском саду было, как всегда, тихо. Ветер улегся к вечеру. Под ногами тонко похрустывали опавшие листья. Возле дома ни шороха, ни звука.

«Затаились, — подумал Алексей, — ждут».

Он взбежал на заднее крыльцо. Дверь была заперта на висячий замок. Алексей соскочил с крыльца и, задрав голову, посмотрел на Динино окно. Оно было плотно закрыто ставнями. И тут он заметил, что в доме заложены все окна. Еще не понимая, что это значит, Алексей оглянулся по сторонам и увидел запертый курятник, пудовый замок на дверях сарая, а на крышке круглого выложенного кирпичами колодца — железную щеколду, прикрученную толстой проволокой. Что за черт!..

Алексей забарабанил кулаками в ставню. Тишина.

«Погреб! — мелькнуло в голове. — Спрятались в погребе!»

Сквозь кусты, напролом, похолодев от тревоги, он бросился к малиннику позади беседки.

Дверь погреба была распахнута настежь. У порога подсыхали выплеснутые на землю остатки бобового супа, валялись какие-то тряпки.

Алексей крикнул:.

— Эй, кто здесь?

Никто не отозвался. Голос потонул в глухой черноте подземелья.

Алексей сбежал вниз по лестнице, нашарил в кармане спички, чиркнул, вспыхнул огонек.

Погреб был пуст, и только голые топчаны, брошенный на полу тулуп да разбитая бутыль напоминали о жившем здесь Маркове.

Алексей осмотрел все углы, зачем-то даже сдвинул с места кадку с солеными огурцами, и лишь тогда до него в полной мере дошло, как велика постигшая его неудача. Удрали! Все удрали — и Марков, и Дина, и даже родителей ее увели! Почему? Что случилось? Узнали правду про него? Но как, от кого? Где их теперь искать? Все, казалось, было так тщательно продумано, подготовлено, и на вот!..

Алексей присел на край кадушки, ошарашено провел рукой по лицу. Что теперь делать?

Свет, лившийся сверху из распахнутой двери, внезапно померк. Кто-то остановился у входа. Алексей подумал, что это Володя Храмзов, не дождавшись сигнала, уже занял двор, и хотел было окликнуть его, но тут раздался знакомый писклявый голос:

— Ну-ка, вылазь!

Прыгая через две ступеньки, Алексей бросился наверх.

Наверно, никому и никогда еще вид толстого и безбородого Севиного лица с широким, как картофельная нашлепка, носом и черными от угрей ноздрями не доставлял такой радости, как Алексею. В одно мгновение к нему вернулась надежда: раз Сева здесь, значит, и остальные поблизости!

Сева стоял напротив входа, держа в руке большой многозарядный кольт.

— А я думаю, ты или не ты? — проговорил он, настороженно разглядывая Алексея своими маленькими глазками в красноватых веках. — Как сюда попал?

— Где Марков? — крикнул Алексей.

— Марков? — как будто даже удивился Сева. — А на кой тебе Маркова?

— На кой, на кой! После будешь спрашивать! Где он?

— Где надо, там и есть.

— Не финти, сволочь! Веди к нему живо!

— Да что случилось? Постой! Ты ведь должен был… Почему ты здесь?

Нельзя было давать Севе время на размышления. Сжав кулаки, Алексей закричал:

— Да говори ж ты, черт! Все можем завалить! Где он?

— Почем же я знаю… — озадаченно проговорил Сева. — Он еще с ночи на Выселки подался.

— Куда?!

— На Выселки. Верст двенадцать отсюда. А сейчас уже поближе где-нибудь. Как рванет штаб, так он со Смагиным будет тут…

Вот оно что! Значит, к моменту взрыва приурочено нападение бандитов на Алешки! Хитро придумано: войска стянуты на передовую в предвиденье контрнаступления белых, в городе только один резервный батальон. Но Маркова еще можно накрыть, если удастся ликвидировать банду!..

— По какой дороге они пойдут? — спросил Алексей с таким видом, словно от Севиного ответа зависел успех всего дела.

— Кажись, через станцию, — растерянно ответил Сева.

— А где Дина? — продолжал спрашивать Алексей, не давая ему опомниться.

— На острове отсиживается. Марков велел отвезти ее туда со стариками и сидеть ждать, а она меня… Да скажи ж ты, бога ради, что стряслось?

— Стряслось-стряслось! — передразнил его Алексей, лихорадочно обдумывая, что теперь предпринять. Севу надо было обезвредить. Проще всего выбрать момент и пристрелить. Но он знает явки…

И вдруг придумал…

— Все пропало, вот что случилось! — выпалил он. У Севы отвисла губа. — К-как, пропало?

— Вот так вот! Иди сюда, увидишь!

Алексей подскочил к погребу, махнул Севе рукой, чтобы тот следовал за ним, и нырнул вниз. Сева в нерешительности задержался у входа.

— Что встал! Иди скорей! — торопил его Алексей. — У тебя спички есть?

— Есть…

— Свети!

Сева зажег спичку, для чего ему пришлось зажать кольт под мышкой, и опустился на несколько ступенек.

— Видишь теперь?

— Не-е… — проговорил Сева, с опаской всматриваясь в темноту погреба.

— Мерин слепой! — выругался Алексей. — Смотри лучше!

Он пропустил Севу вперед и, когда тот очутился одной ступенькой ниже его, схватившись руками за стены, изо всей силы пнул ногой пониже поясницы.

Сева загремел вниз по лестнице.

Выбравшись наружу, Алексей захлопнул дверь и щелкнул задвижкой.

В погребе благим матом заорал Сева, осознавший свою роковую оплошность. Алексей сунул пальцы в рот и свистнул, приседая от натуги.

Сева громил кулаками дубовую дверь.

— Открой, гад! — вопил он, изрытая несусветную матерщину. — Открой, матери твоей черт!.. Убью, сволочь!..

— Посиди пока! — тяжело дыша, ответил Алексей. — Скоро выпустим…

Ему пришлось отскочить в сторону: Сева выстрелил в дверь. Пуля, брызнув мелкой щепой, пробила доску и чиркнула где-то рядом. Сева выстрелил еще раз. — Стреляй, стреляй! — сказал Алексей. — Ничего…

Но выстрелы в закрытом подземелье, видимо, оглушили бандита. Сева замолчал и опустился вниз: было слышно, как он затопал по лестнице.

— Сюда! — крикнул Алексей. К нему бежали чекисты.

Ликвидация явочной квартиры на постоялом дворе надолго стяжала Илларионову славу лучшего оперативника.

У ворот постоялого двора по мосткам, перекинутым через канаву, прохаживался молодой кудлатый хлопец в просторной кацавейке, подозрительно оттопыривавшейся на пруди.

Снял его Воронько. Проходя один мимо хлопца, он спросил огоньку прикурить. Хлопец адресовал его к покойной матери.

— Чего ты лаешься! — с упреком сказал Воронько, останавливаясь на мостках. — Помоложе ведь, кажись.

— Иди, батя, своей дорогой, — посоветовал хлопец, — а то не дойдешь!

Воронько сокрушенно промолвил:

— Невежливый ты какой-то… — и боцманским своим кулаком въехал парню в челюсть.

Не успел тот прийти в себя, как его скрутили, отняли спрятанный за пазухой обрез, и красноармейцы в полной тишине заняли двор.

Хлопец оказался — просто клад. Поняв, с кем имеет дело, он перетрусил до икоты и по первому же слову Илларионова согласился на что угодно, лишь бы уцелеть. Подталкивая его наганом в спину, Илларионов привел парня на крыльцо и велел спокойненько вызвать хозяина. Когда тот вышел, его хлопнули рукояткой револьвера по темени, зажали рот и упрятали отлеживаться в отхожее место. Затем бывший дозорный таким же порядком вызвал еще двух бандитов «посурьезней», и их отправили туда же, куда и хозяина.

Остальное произошло просто и не без эффекта, на который Илларионов был мастак.

У окон встали красноармейцы. Воронько заблокировал дверь, выходившую на задворки. Илларионов с четырьмя бойцами вошел в дом.

Стрельбы почти не было. Только один полупьяный старичок с проваленным носом выпалил в Илларионова из браунинга, оцарапав ему пулей щеку. Старичка обезвредили. Остальные восемь вооруженных бандитов без сопротивления подняли руки.

Илларионову забинтовали голову, и он тут же, за обеденным столом, допросил бывшего дозорного. Хлопец без задержки поведал, что выступить они должны были по взрыву, что в то же самое время в город ворвутся смагинцы (откуда — он не знал) и что из всех арестованных только один хозяин, Хвыля, знает, кажется, городские явки Крученого. Но допрос Хвыли пришлось на время отложить, как сказал Воронько, «но состоянию здоровья».

Связанных бандитов повели в штаб…

Вся операция была проведена при солнечном свете, заняла меньше часу и закончилась еще до того, как ударил взрыв.

Да, взрыв все-таки произошел. Комендант, поразмыслив, решил не искушать судьбу, отнес мину за город и не стал копаться в ее опасном механизме. Мина сработала в девятнадцать часов тридцать пять минут. Взорвалось не меньше 25 фунтов динамита. Такого грохота здесь еще не слыхали. В самых отдаленных кварталах Алешек задребезжали оконные стекла.

А немного спустя на дороге, ведущей к городу, зачастили, захлебываясь и перебивая друг друга, пулеметные очереди.

…Братья Смагины мчались на Алешки, уверенные, что застанут красных врасплох, что в городе паника и неразбериха после взрыва, уничтожившего штаб, что нет сейчас в Алешках такой силы, которая могла бы противостоять их лихому остервенелому налету.

У Саковнина не было времени продумать и организовать засаду так, чтобы в этот сентябрьский вечер банда братьев Смагиных закончила свое существование. Поздно предупрежденный Алексеем, он успел только выслать навстречу ей имевшиеся в его распоряжении две стрелковые роты и выставить пулеметный заслон.

Наткнувшись на них у городской заставы, банда не приняла боя. Едва заработали пулеметы, едва из палисадников грянули залпы красноармейских винтовок, едва кувыркнулись через конские шеи первые всадники, как смагинцы повернули лошадей и стали уходить. Пыль коричневым облаком вспухла над дорогой, и из нее брызнули неприцельные ответные выстрелы. А когда пыль рассеялась, на дороге валялось больше десятка трупов и в канаве торчком на боку лежала тачанка, у которой при развороте отлетело колесо. Рядом билась лошадь с переломанными ногами. На двух других лошадях, обрезав постромки, улепетывали возничие, а за ними, хромая, бежал спешенный бандит, у которого вырвалась ошалевшая лошадь, стрелял в воздух и слезно молил «братиков» не покидать. Убедившись, что помощи ждать не приходится, он залег на пригорке и долго отчаянно отстреливался, убив двух красноармейцев и тяжело ранив командира взвода…

…Ничего этого Алексей не видел.

Оставив Храмзова обыскивать федосовский дом и добывать Севу из погреба, Алексей стремглав помчался в штаб, чтобы предупредить Саковнина о предстоящем налете. Начальник штаба послал его к Величко на рынок с приказом отправить людей к городской заставе, а самому немедленно явиться в штаб.

Когда Алексей доложил о печальных результатах облавы у Федосовой и попросил разрешения вместе с особоотдельцами идти встречать банду, Величко разнес его непечатно.

— Без тебя обойдусь! Крученого упустил, теперь и девку хочешь? Марш за Федосовой! Без нее не возвращайся!

Алексей вернулся на Портовую. Сева все еще отсиживался в погребе и в переговоры с чекистами не вступал, думая, очевидно, дождаться прихода своих. Володя показал Алексею найденные в подвале федосовского дома толовые шашки и обрывки телефонных проводов: кто-то из Дининых друзей систематически рвал нашу связь.

Приказав продолжать обыск, Алексей спустился к купальне. Возле нее покачивался на воде вместительный рыбачий дубок, на котором приехал Сева.

Алексей отвязал лодку и один отправился на остров.

ЗА ДИНОЙ

Взрыв он услышал, когда проезжал мимо пристани. Над плавнями горел красный предветренный закат, тихонько покачивались ивы, уже заметно подпаленные осенью; тень от них наплывала на реку. Алексею показалось, будто ивы, и холодная речная гладь, и красные облака, и прибрежные домики — все дрогнуло, сместилось, как от толчка, и потеряло устойчивость. Люди на дебаркадере засуетились.

Алексей прислушался к медленно оседающему гулу разрыва, пытаясь угадать, где рвануло. Он зябко свел лопатки, когда подумал, что этот взрыв предназначался для штаба, расположенного в тесном окружении жилых домов, и что сам он, по замыслу Маркова, должен был находиться там. И Дина знала об этом?..

…Алексей проехал мимо песчаной отмели, на которой высаживался в прошлый раз, и причалил в тихой заводи, где камыши росли пореже. Вылез на берег и, достав револьвер, пошел искать хижину.

В зарослях скапливались вечерние сумерки. Плавни размякли от недавних дождей, влажный мох причмокивал и глубоко оседал под сапогами. Он продвигался медленно, на ощупь, выбирая твердую почву. Иногда Алексей оступался, и ноги по колено уходили в топкую грязь.

Послышались голоса. Алексей остановился. Голоса раздавались чуть сзади и как будто сверху. Слева тянулся низкий, в полроста, обрывистый склон овражка, густо поросший молодым ивняком. Схватившись за куст, Алексей взобрался наверх, прошел несколько метров и увидел заднюю стену хижины. В хижине разговаривали.

С минуту он стоял, стараясь по голосам определить, сколько там человек. Вот заскрипел недовольный баритон папаши Федосова. Ему громко и повелительно ответила Дина. Она сказала:

— Откуда ж я знаю! И оставьте меня в покое!..

Потом долго брюзгливо говорила женщина, должно быть, мать. Других голосов не было. Сева, кажется, не обманул: кроме него, никто Федосовых не охранял.

— Ох, и надоели! — с досадой сказала Дина. — Господи, до чего надоели!.. — (Было слышно, как она встала, задев какой-то гулкий предмет, похоже — ящик.) — Сидите, не высовывайтесь, я сейчас вернусь…

На противоположной стороне хижины стукнула дверь. Дина быстро пошла по тропинке, Алексей хорошо знал ее шаги.

Бесшумно раздвигая ветки, он обошел хижину и, скрытый кустарником, увидел, как Дина остановилась возле широкого старого пня и, сначала потрогав ногой, легко взобралась на него.

Она была в том самом коричневом платье, в каком являлась на работу (видно, второпях не успела переодеться), на плечах клетчатый кашемировый полушалок, ноги в высоких, до середины икр, шнурованных ботинках…

Что ни говори, а девятнадцать лет от роду — это немного даже для чекиста! Минуты шли, а Алексей все не двигался с места…

Вскинув красивую голову, Дина стояла неподвижно на широком пне. Ветерок шевелил ее отливающую начищенной медью, чуть встрепанную косу, прижимал платье к высоким ногам, и вся ее тоненькая фигурка казалась на ветру напряженной, как струна.

Дина к чему-то прислушивалась…

И тут сквозь шелест деревьев Алексей различил далекий невнятный шум, похожий на хруст валежника. Это были выстрелы — то пачками, то долгой пулеметной строкой, то сбивчиво и густо, словно вдалеке кто-то яростно разламывал ногами сухие ветки.

«Смагины! — пронеслось в голове. — У заставы бой!..»

И уже не колеблясь, стиснув челюсти, Алексей шагнул на тропинку.

Вскрикнув, Дина обернулась…

Он ожидал растерянности, остановившихся от ужаса глаз, жалких несвязных оправданий… Ничего подобного!

— Алеша!

Спрыгнув с пня, она точно по воздуху перелетела разделявшее их расстояние, с ходу обняла, прижалась, потом, отпрянув, схватила за руки, не замечая даже, что в одной из них он продолжает сжимать наган.

— Алеша, вы! Милый!.. Он успел вас предупредить. Я ведь места себе не находила! Алеша, вы герой! Я все слышала!..

Самой искренней неподдельной радостью светилось ее лицо, глаза, вся она, возбужденная и торжествующая.

«Успел предупредить?.. Значит, с ним не собирались расправляться? По крайней мере, так думала Дина. Значит, перед ним-то, во всяком случае, она ни в чем не виновата!..»

Сбитый с толку Алексей растерянно молчал.

— Какое дело провели, ах, какое дело! — говорила Дина, тормоша его за рукав френча. — Ведь только подумать: штаб! Это самый большой успех за все время! И все вы, вы, Алеша! Сначала карта, теперь это! Вы — моя гордость, это я вас нашла!.. И ведь еще не конец! Слушайте! Слушайте, что там творится! Наши уже, наверно, в городе!

Она зачем-то потащила Алексея к тому пню, на котором только что стояла.

— Слышите?

И лишь теперь, глядя на ее восторженное лицо, Алексей почувствовал, как в нем растет, подступает к горлу нестерпимая злоба к этой девице с ее звериной радостью оттого, что по ее вине погибли, как ей показалось, десятки людей — его, Алексея, боевые товарищи. Это их гибель наполнила ее праздничным волнением, навела румянец на щеки, счастливым блеском зажгла глаза. Контра! Убежденная контра!

Если бы Дина была немного внимательнее, она все это прочитала бы на его лице. Но ей было не до того. Она капризно топнула ногой:

— Я больше не могу здесь сидеть! Не мо-гу! Везите меня туда! Постойте, а где Сева?

— Он там остался, ждет.

— Поехали! Немедленно поехали!

— Что ж, — проговорил Алексей, засовывая наган в кобуру, — со своими попрощаетесь?

— Не надо, начнутся истерики. Ничего с ними не будет!

— Ну, идите за мной!..

Напрямик через болото они пробрались к заводи, где стояла лодка. Дина устроилась на корме. Алексей столкнул дубок, залез в него и вывел на широкую воду. Дубок медленно двинулся против течения.

Теперь они сидели друг против друга. Алексей, морщась от усилия, ворочал веслами, Дина говорила не переставая:

— Как я ждала вас, боже мой! Если бы вы знали, как я думала о вас все это время, вы бы загордились, Алеша! Ужасно, что они заставили меня уехать! Я должна была остаться дома, неизвестность куда хуже любой опасности! Ну, расскажите, как Сева нашел вас? Знаете, я начинаю лучше о нем думать! У этого подонка нет ничего святого. Я говорю: если ты не предупредишь Михалева, я заставлю Виктора расправиться с тобой, как ты того заслуживаешь! Он понял, что я не шучу, и пошел. Но разве я могла быть уверена, что у него хватит смелости искать вас в штабе? Я думала: пусть лучше этого мерзавца поймают, лишь бы вас спасти! Вы понимаете, Алеша, они ведь и от меня скрыли, на когда назначен взрыв! Сева сказал об этом только на острове. Я чуть с ума не сошла! Я и уезжать-то сюда не хотела. И все из-за вас Он меня уговорил, дескать, Михалев не ребенок, придет на Портовую, увидит, что никого нет, и сам сумеет спрятаться до прихода наших!..

Алексей придержал весла.

— Я ведь не знал, что готовится налет.

— Да, да, верно, — виновато сказала Дина, — это была ошибка, что вас не предупредили. Но Виктор такой скрытный! Он взял с меня клятву, что я не обмолвлюсь ни словом… Алеша, на него нельзя сердиться! — примирительно добавила она. — Он ведь человек дела, вы сами должны понять. Готовилась такая операция! Сейчас я вам все расскажу, теперь можно. Он специально связался со Смагиными… Вам, по-видимому, неизвестно, что отряд Смагиных действует не здесь, а за Днепром, у Большой Александровки. Там их район. Виктор буквально заставил их переправиться сюда. Это было нелегко, поверьте мне! Отряды, вроде смагинских, не любят отрываться от своих мест. Там им все знакомо… А Виктор заставил! У него удивительная сила воли. Но они выдвинули условие, чтобы все было подготовлено на совесть. Вот он и старался, нервничал, скрывал… Алеша, куда вы едете?

Алексей направил лодку мимо «проезжего» рукава Конки.

— Обогнем тот островок, пусть поуспокоится в городе, сейчас там опасно, — объяснил он.

На самом же деле его беспокоило другое: стрельба у заставы не утихала, и он не мог понять, как там разворачиваются события. А вдруг смагинцам все-таки удалось прорваться? Это, правда, было маловероятно, однако рисковать он не хотел. Надо было выиграть хоть полчасика, пока совсем стемнеет, и убедиться, что Смагины отбиты. В противном случае везти Дину прямо в Херсон…

— Не глупите, Алеша! — сдвигая брови, сказала Дина.

— Нельзя! А что, если наших отбили?

— Это невозможно! Я себе представляю, какая у красных паника! Они, наверно, очухаться не могут, не то что сопротивляться. Ведь в городе почти не осталось войск!

— Так-то так, а все-таки… По крайней мере, переждем где-нибудь здесь…

— А я говорю, поезжайте прямо!

Но Алексей уже гнал дубок к плавням. Метрах в ста от того места, где его когда-то нашел Володя Храмзов, он врезался в камыши.

— Немедленно выбирайтесь отсюда! — рассердилась Дина. — Я не желаю ждать ни минуты!

— Слушайте, — хмуро сказал Алексей, — сейчас я отвечаю за вас!

Сминая камыш, он развернул лодку так, чтобы с носовой банки была видна пристань.

— Зачем вы увезли меня с острова? — Дина сшибла кулачки костяшками пальцев; они сухо стукнули. — Зачем вы это сделали? Здесь время терять?

— Сейчас поедем. Тише!

Алексей уже понял, что смагинцев отбили: перестрелка стала затихать и как будто отдалилась. Вполне можно было ехать дальше. Но на уме у него было другое. Пока Дина ни о чем не догадывалась, он хотел еще кое-что выяснить…

Он подобрался к ней поближе.

— Потерпите немного, — сказал успокоительно. — Осторожность не мешает… Я, кстати, хотел у вас спросить об одной вещи…

— Алеша, поедемте! — попросила Дина.

— Сейчас. Дина, кто тот человек, который привез вам машину, полный такой? Что-то знакомое…

— Тот, что приезжал на почту? Вы же говорили, что первый раз его видите!

— Правильно, говорил. И соврал… (У нее удивленно взлетели ресницы.) Да, соврал, сам не знаю почему. Как его фамилия?

— Да зачем это вам?

— Я объясню…

Охваченная внезапным подозрением, она медленно покачала головой:

— Не знаю…

— Ладно, я сам скажу, только не скрывайте, если правильно, могло ведь и показаться. Помните, я вам рассказывал, что у меня есть сестра, которую я не нашел в Херсоне. Ее зовут Екатерина, Катя… Она замужем. Ее муж — Глущенко, Павел Никодимович, — с усилием вытолкнул Алексей последние слова.

По мере того как он говорил, Динины брови поднимались все выше и выше.

— Вы шутите!

— Нет, не шучу.

— Батюшки мои! Алеша, что же вы мне раньше не сказали! Ну конечно это Глущенко! Надо же, такое совпадение!..

Странное это было существо! От возможности сообщить ему приятную новость она, казалось, забыла даже о своем желании немедленно ехать дальше.

— С ума можно сойти! Почему вы молчали? Вы — родственник Глущенко! Да ведь для вас это самая лучшая рекомендация!

Алексей угрюмо хмыкнул.

Ничего не замечая, она оживленно продолжала:

— Я бы уже давно могла вас свести! Впрочем, что я говорю, откуда вам было знать! Глущенко — абсолютно наш человек, испытанный, верный! Он очень много сделал для общего дела. Ведь это через него мы все время поддерживаем связь с Крымом! В прошлом году он участвовал в организации повстанческого украинского отряда — он ведь по убеждениям «жовто-блакитный» — в районе Екатеринослава. Их разбили, и он перебрался сюда…

«Ишь, как развернулся родственничек! — подумал Алексей. — Кто бы мог предположить!..»

А Дина продолжала выкладывать о нем все новые и новые сведения.

— Он купил дом на хуторе верстах в десяти от Алешек. Место укромное, далеко от дорог. У него ведь главная явка для тех, кто приходит оттуда, из-за фронта!.. Алеша, да ведь я и сестру вашу знаю! Ну конечно знаю! Она приезжала к нам, привозила продукты. Подумать только — это ваша сестра! Такая милая, скромная!

— Здорова?

— По-моему, да. Хотя на вид немножко болезненная.

— Всегда такая была, — хрипло проговорил Алексей. У него спазмой перехватило горло. «Ай, Катя, сестренка… Вот как все повернулось!..»

— Вы их теперь скоро увидите, — сказала Дина. — Какая радость будет для нее!

У Алексея такой уверенности не было. Дина схватилась за его колено:

— Алеша, слушайте!

— Что?

— Почему так тихо?

Он прислушался. Перестрелка кончилась. Ветер шумел в плавнях, качал камыши, да под доской, положенной на выступающие лодочные ребра, плескалась на дне вода…

Тишина могла означать только одно: смагинцев отогнали. Какой оголтелой стрельбой на улицах, гиканьем, взрывами без толку разбрасываемых гранат возвестили бы торжествующие бандиты о своей победе!

Алексей перелез к носовой банке, посмотрел на пристань. Там мирно горели фонари. В окнах домов зажигались огни. В городе все было спокойно.

Алексей обернулся и глухо сказал:

— Плохо, Дина. Кажется, наших отбили!

— Вы с ума сошли!

Он развел руками.

В сгустившихся сумерках Динино лицо виднелось расплывчатым белым пятном с черными провалами глазниц. С минуту они молчали.

— Поедемте! — сказала Дина.

— Куда?

— Назад, к моим…

— А дальше?

Она не ответила. Дрожащими руками набросила платок, хотела завязать, но пальцы не слушались, уронила руки на колени.

— А дальше что? — повторил Алексей, перебираясь на корму. — Домой вам возвращаться нельзя. Если кого-нибудь захватили, вас могут выдать.

Она замотала головой.

— Нет, нет, только не туда!

— Куда же? Как вы условились с Марковым? Неужели он не подумал, что возможна неудача? Или он велел ждать на острове? Может быть, он сам хотел за вами приехать?

Она проговорила, как бы собираясь с мыслями:

— Нет… Мы условились… Сева должен был… Где Сева? Поедемте скорее назад: может быть, он вернулся!

— Нет, мы бы его не пропустили, другой дороги нету. Да он и не вернется. Он поручил мне вас охранять.

— Что же делать! — с отчаянием проговорила она и взялась руками за щеки. — Что же делать, где его теперь искать?

— Да говорите же, как вы условились? — крикнул Алексей, встряхивая ее за плечо.

— Сева должен был отвезти нас. с папой и мамой… в Степино. Там будет Виктор…

— Когда?

— Завтра ночью. Он сказал: если что случится, дождитесь утра на острове. Сева достанет лошадей..

— А где Степино, вы знаете?

— Нет…

Выдернув из уключины весло, Алексей уперся им в вязкое дно и вытолкнул дубок из камышей. Усевшись плотней, наладил весла и сильным гребком повернул лодку к пристани.

— Куда вы?

— В город.

— Зачем?..

— Спрячу вас, потом съезжу за вашими родителями. Сидите тихо. Я знаю, что делаю!

Она как-то сразу поверила и съежилась на корме, со страхом глядя на приближающиеся пристанские огни.

Алексей причалил к отлогому водовозному спуску рядом с пристанью. Их окликнули:

— Эй, кто там? — и с высокого пассажирского трапа спрыгнули двое с винтовками и фонарем.

— Стойте здесь, Дина, не трогайтесь с места! — приказал Алексей и пошел навстречу красноармейцам.

Он предъявил свой чекистский мандат. Красноармейцы по очереди прочитали его. Один из них стал было спрашивать, откуда едет, с кем, по какой надобности. Алексей зло пробормотал:

— Зайди завтра в чека, я тебе доложу!

— Брось, я его знаю, — сказал второй красноармеец и протянул мандат Алексею. — Иди, товарищ Михалев, порядок. Не обижайся, сам понимаешь, какой денек.

— Что там было, расскажи?

— Что было! — с охотой отозвался красноармеец. — Бандюков налетела куча! Бомбу взорвали в ямах за Алешками, жахиуло так, небось в Херсоне было слышно…

— Ну, ну!

— Вот. Это они для отвода внимательности, сами-то со станции вдарили. Ну и турнули их, аж пыль столбом!

— Пленных взяли?

— Одного вроде, точно не скажу…

Алексей вернулся к Дине. Она ждала его в тени маячного столба, сгорбившись, до глаз запахнувшись в полушалок.

Они пошли в обход, минуя Портовую. Им долго никто не попадался навстречу. Городок, напуганный событиями, затих, притаился.

Только по центральной улице, сбив строй, оживленно переговариваясь, шли с заставы красноармейцы.

Взяв Дину за плечи, Алексей вывел ее к целому и невредимому зданию штаба…

Мимо удивленно расступившихся бойцов, мимо часовых, по длинному гимназическому коридору, где было чадно от больших масляных светильников, через уставленную столами штабную канцелярию он почти на руках протащил бьющуюся, кричащую от ужаса женщину. Кто-то помог внести ее в комнату Саковнина.

Когда Алексей разжал руки, она опустилась на пол, отползла к стене и прижалась к ней спиной. Платок ее упал, коса расплелась, платье было сбито, и что-то знакомое, уже однажды виденное на миг почудилось Алексею…

Взглядом, в котором не было ничего разумного, она обвела стоявших перед нею людей.

— Федосова? — спросил Величко.

— Она, — тяжело дыша, ответил Алексей.

При звуке его голоса Федосова дернулась, как от электрического удара, и вдруг, не сводя с Алексея побелевших, иссушенных ненавистью глаз, начала лихорадочно шарить на груди под платьем. Стоявший рядом Туляковский успел вырвать у нее маленький, блестящий и в общем неопасный дамский револьвер системы «бульдог».

Тогда она заплакала, кусая костяшки пальцев.

— Уведите, — сказал Величко, морщась.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В СТЕПИ ПОД ХЕРСОНОМ

НАДО ЕХАТЬ!

Теперь было впору, как два года назад уйти куда-нибудь, лечь, уткнуться, не думать ни о чем, дать отдых напряженным, взбудораженным нервам. Но уходить было некогда и некуда. И время было не то, и не тот был Лешка Михалев…

Надо было позаботиться, чтобы кто-нибудь съездил на остров за стариками Федосовыми. Потом обыскивали и размещали арестованных…

Когда все было сделано, в Особом отделе состоялось короткое совещание. Алексей рассказал об аресте Дины и добытых у нее сведениях, в том числе и о Глущенко. Его родство с контрреволюционным заговорщиком никого не удивило: сплошь и рядом по разные стороны фронта, в смертельно враждующих лагерях оказывались родные братья, отцы и сыновья, не то что какой-то там сестрин муж…

Храмзов доложил о результатах обыска у Федосовых и о том, как был взят Сева, который после часовой осады, осознав провал марковской авантюры, сам вылез из погреба и, ничтоже сумняшеся, заявил Храмзову, что, поскольку его «продали, он этим сучим хвостам отплатит!»- и тут же выдал пять явок Крученого.

Последним говорил Илларионов. Нахмуренный, забинтованный сверх необходимости, он в сильных и красочных выражениях описал облаву на постоялом дворе и затем без перехода обрушился на Алексея.

Упущен Крученый — главный руководитель контрреволюционного подполья — кто в этом повинен? Он не станет называть фамилии, но считает своим долгом указать: вот к чему приводят в оперативной работе несвоевременные эксперименты! Все, несомненно, было бы иначе, если бы ему, Илларионову, не ставили палки в колеса. Крученый давно уже сидел бы в изоляторе Херсонской ЧК, вместо того чтобы шлендать сейчас по степи и затевать новую авантюру. Пусть этот провал послужит уроком некоторым излишне самоуверенным чекистам, которые пытаются домашними средствами заменить опыт и железную последовательность оперативных мероприятий.

— Ты бы без ехидства! — не выдержал Воронько. — Провал, провал! Никакого провала нету! А что не по-твоему, так ты и ершишься. Крученый! Конечно, Крученый… Ты бы его прибрал, а остальных по сторонам!

— Никуда б они не делись! Да если хотите знать, — разгорячился Илларионов, — так одна эта личность стоит всех других скопом! Завтра он еще столько же наберет, и начинай все сначала!

— Что упустили Крученого, конечно, оплошка, — сказал Величко, — но раздувать ее нечего. Без сучка, без задоринки ни одна операция не проходит. А насчет твоей железной последовательности, Илларионов, так она известна: хватай кого ни попадя, авось угадаешь! Тоже не способ… И ты, Михалев, не думай: я тебя защищать не собираюсь. Главного не сделал. Ехал ловить Крученого, а его-то и проворонил. Хорош…

— Проруха и на старух бывает. — снова вступился за Алексея Воронько, — а Михалев молодой!

Почерневший за день и весь точно подсохший, Алексей сказал:

— Крученого еще не поздно взять. Дайте мне отряд, я его в Степино накрою.

— Отряд! Где я тебе возьму отряд?

— Пусть Саковнин выделит. А не выделит, так надо всей опергруппой ехать.

— Пошли к Саковнину, — сказал Величко, вставая. — А вы, товарищи, начинайте допросы. Завтра будем помаленьку переправлять арестованных в Херсон…

Саковнин обещал помочь, но утро опрокинуло все планы. На рассвете в степи загрохотали пушки: началось контрнаступление белых. Резервные части, находившиеся в распоряжении Саковнина, ушли на передовую, да и весь штаб вместе с Особым отделом снялся с места и отправился туда же. Белые нажали крепко. Величко был вынужден поспешить с эвакуацией арестованных. Набралось их около пятидесяти человек. Транспорта не было. Пароход из Херсона не пришел. Решили взять шаланды у алешкинских рыбаков.

О том, чтобы выделить людей для облавы на Маркова, теперь не могло быть и речи.

Алексей разыскал Величко в рыбачьей слободке, где он, Воронько и Илларионов выдавали расписки на мобилизованные шаланды.

— Что же будет, товарищ Величко?

— Ты о Крученом? Сам видишь, какое положение. Придется отложить.

— Откладывать нельзя! Они с Федосовой условились на сегодня. Завтра будет уже поздно!

Величко неожиданно вспылил:

— Что же прикажешь делать? Бросить арестованных, пусть разбегаются? Людей нет! Самим на весла придется сесть, чтобы эту шваль с удобствами доставить. Вовремя надо было думать! Теперь — что! На коне не усидел, за хвост не удержишься!

Илларионов усмехнулся. Воронько молчал, топорщил усы.

— Отпустите со мной Храмзова, — попросил Алексей, — мы сами справимся.

— Храмзова! Да Храмзов ночью еще укатил на катере в Херсон с рапортом.

— Тогда я один поеду!

— Что ты сможешь, один-то!

— Смогу! Не поймаю, так пристрелю!..

Величко сбоку, искоса, посмотрел на Алексея.

— Кончай болтовню! Не верю я в это дело. Тут заговорил Воронько:

— Знаешь, Величко, я бы сам с ним поехал, дело-то стоит того. Одному туго придется — в два человека, что ни говори, легче. А?

О лучшем спутнике Алексей и мечтать не мог. Он с надеждой посмотрел на Величко.

Тот подумал, пожмурил умные, утомленные от недосыпания глаза.

— Черт с вами, поезжайте!

…Надо было узнать дорогу на Степино и раздобыть верховых лошадей или, на худой конец, телегу. Они пошли к Марусе.

Маруся и ее заплаканная глухая тетка укладывали в крашеный, обитый узорной жестью сундучок немудреное Марусино приданое — всякую полотняную мелочь. Маруся просияла, увидев Алексея и Воронько, и радостно сообщила, что ее переводят в Херсон, что Величко сказал: «Хватит, насиделась тут, в Херсоне тоже занятие найдется», и что она поедет вместе со всеми — для нее будет местечко на одной из шаланд. Но когда она узнала, зачем они пришли, ее намерения моментально изменились. Она тут же изъявила готовность их сопровождать и заметно обиделась, когда Воронько решительно и безоговорочно отверг ее услуги. Дело, сказал он, опасное, не женское, что там будет — неизвестно, и возиться с нею недосуг…

Достать лошадей оказалось нелегко. Выручил снова дядя Селемчук, к которому повела их Маруся.

Этот спасительный дядя Селемчук — Алексей наконец-то увидел его — был саженного роста старик, сплетенный из крепких узловатых сухожилий, костистый, с запавшей грудью и негнущейся спиной. Он сказал, что, у кого в самих Алешках есть сейчас лошади, он не знает, но верстах в трех — четырех от города живет его кум, у которого есть меринок и таратайка.

— Пийдемо до кума, — предложил он, — вин не откаже.

У городской заставы они простились с Марусей. Девушка придержала Алексея за руку.

— Ты смотри там, — сказала она, глядя в подбородок Алексею, — поосторожней все-таки…

— А что?

— Ничего. Так. Но вообще… — И на миг подняв к нему покрасневшее лицо, повернулась и пошла обратно какой-то несвойственной ей напряженной походкой.

Алексей несколько раз удивленно оглядывался и смотрел ей вслед. А Воронько, краем уха уловивший их разговор, сказал вполголоса, чтобы не слышал дядя Селемчук:

— Дивчина-то к тебе того… присохла.

— Скажете!

— Точно! Я в таких вещах не ошибусь. — И, помолчав, добавил рассудительно: — А что? Очень даже симпатичная дивчина, самостоятельная.

Алексей отмахнулся. Но всю дорогу до станции он с непонятным волнением думал о Марусе, вспоминал ее лицо с ямочкой на правой щеке и маленьким ртом, у которого верхняя губа была тоненькая, а нижняя — пухлая…

Кум дяди Селемчука, Аггей Васильевич Кучеренко, хмурый и плешивый, с носом, похожим на губку, так он был изъеден оспой, согласился отвезти их до Степино, но ждать сутки или двое, пока они управятся с делами, отказался наотрез.

— Я еще засветло назад вернусь, — сказал он. — Неспокойно стало. Вчера вон банда налетала, нынче, верно, бродит окрест. А Степино, знаешь, что за место? Там бандюков видимо-невидимо, вся округа кишит!

— Ладно, — сказал Воронько, — нехай в один конец. На обратно сами лошадей добудем, нет — конфискуем у какого-нибудь кулачины.

Через полчаса они выехали. День был ветреный, но теплый. По небу суетливо бежали облака, точно спешили куда-то к месту осеннего сбора.

Недолго ехали степью, где шелест стоял от обожженных солнцем ковылей. Ветер подметал дорогу, относил пыль в сторону, и она широкой мглистой пеленой повисала над суходолами. Потом дорога пошла вдоль реки, то отдаляясь от нее, то спускаясь к самому берегу, заросшему высокими и редкими кустами ивняка.

Деревеньки и хутора Кучеренко объезжал. Вел он себя неспокойно, встречи с бандитами боялся до дурноты. Несмотря на внешнюю хмурость, был словоохотлив и всю дорогу рассказывал о бандитских расправах с теми, кто держится Советской власти. Таких историй он наслушался пропасть. А совсем недавно к нему на жительство с гуляйпольского района перебралась овдовевшая сестра. Муж ее служил в Красной Армии, был ранен и отпущен домой. Места там махновские, кругом кулачье. Бывшего красноармейца чурались, как прокаженного. А как-то днем в хату зашли двое — оба в красных галифе, оружием увешаны до зубов. Спросили, где хозяин. Сестра Кучеренко ответила, что хозяин в поле. Они настрого приказали ей из хаты никуда не выходить и остались ждать. Потом велели собрать на стол. Чуя беду и надеясь задобрить страшных гостей, она выложила им все, что было в доме, и даже полбутылки самогону достала. Только что принялись за еду, вернулся муж. «Эко ты не во время пришел! — подосадовал один из „гостей“. — Ну, садись, закусывай, не стесняйся…» Ему налили самогону, чокнулись, заставили выпить за «единую самостийную Украину». Целый час мирно беседовали, расспросили, где воевал, как думает ставить хозяйство. Сестра Кучеренко уже надеялась, что все обойдется добром. Когда встали из-за стола, один сказал: «За потехой о деле забыли, пошли на баз, побалакать треба…» Увели хозяина во двор и повесили на перекладине ворот.

— Сестру не тронули, — рассказывал Кучеренко, косясь на придорожные кусты, — но она все одно рассудком ослабела, заговаривается, как блаженная. Ворота видеть не может. Чуть глянет — криком кричит, покойник ей мерещится.

Воронько сосал кончик длинного уса.

— Самая поганая штука — бандиты, — задумчиво сказал он. — Стойкая болячка. Видал когда-нибудь пожар на торфянике? Нет? Огонь в землю уходит. Загасишь в одном месте, а он в другом пробился. В другом загасишь, глядь, а уже в пяти местах полыхает. А то бывает, что и нет вроде огня, а все равно дымом пахнет и пятки жжет… Ничего, дядя Аггей, загасим, дай срок!..

А Алексей смотрел на желто-зеленые полотнища листвы, проплывающие мимо, и думал о своем. О Кате, о предстоящей встрече с ней и об отце. Он думал, насколько ближе и понятней был бы ему теперь отец, если бы им довелось встретиться. И припомнилось ему, как шесть лет назад, собираясь на фронт, перед тем как надолго, а может, и навсегда покинуть семью, отец решил поговорить с ним, надеясь, должно быть, оставить в душе сына зерно собственной веры в будущее. Тогда Алексей впервые услышал слово: «социализм». Отец долго и терпеливо объяснял его значение. В тот вечер Алексей почти ничего не понял, кроме того что социализм- это хорошее дело и отец за него горой. Но цепкая приемистая мальчишечья память сохранила все, от первого до последнего слова. Эту единственную беседу, когда отец разговаривал с ним, как с равным, Алексей вспоминал часто, с каждым разом обнаруживая, что все лучше и лучше понимает ее. А потом отцовские слова как будто растворились в сознании, и Алексей уже не мог вспомнить, что ему сказал отец, а что он понял самостоятельно. Он узнал цену человеческой крови, заливавшей просторную землю для того, чтобы на ней лучше и крепче взошло предсказанное отцом будущее… Алексей многое понял, и сердце в нем, не зачерствев, стало тверже — он почувствовал это не дальше, как вчера, когда Дина Федосова напомнила ему ту первую шпионку, которую он видел в своей жизни. Как и когда-то, были в его душе и смятение, и щемящая жалость, и глупая, неведомо откуда взявшаяся неловкость оттого, что он обманул ее, — но все это не могло уже заслонить главного: сознания, что сделанное им дело справедливо и что, если потребуется, он повторит все с самого начала…

И еще он думал о Марусе…

ТИХИЙ ХУТОРОК

Около трех часов пополудни они подъехали к Степино, небольшому, всего в семь дворов, зажиточному хутору, стоявшему на берегу Днепра. В лесу, не доезжая с полверсты, Кучеренко остановил лошадь.

— Степино, — сказал он, указывая кнутовищем на видневшиеся между деревьями коричневые груды соломенных крыш. — Тут и пешком пройти ровно ничего. Не осудите, милые, дальше не поеду: бандитское это гнездо!

— Дальше и не надо. — Воронько спрыгнул с таратайки и размял затекшие ноги. — А тебе я скажу, дядя Аггей, — напророчил он Кучеренко. — помрешь ты не от бандитов, а от несварения пищи: больно у тебя кишки тонкие, трусоват вышел. Слезай, Алексей, пешечком дотопаем.

— Так я ж не военный, — в оправдание пробормотал Кучеренко.

— Ладно, довез — и на том спасибо. Прощай.

Кучеренко с виноватым видом повернул меринка и, пожелав им удачи, уехал.

— Прячь пушку, — сказал Воронько Алексею, — нечего людей пугать. Хай их думают, что мы дезертиры или еще что. От лишних вещей отделаться надо. Не сообразили мы, Лексей, дорожные узелки соорудить, была б маскировка…

Под кустом татарника, заломив на нем стебли для памяти, они закопали кобуры и полевую сумку Воронько (документы он переложил в верхние карманы гимнастерки, которую надел вместо сюртука). Оружие спрятали под одеждой. Хлеб и кусок шпика, припасенные Воронько, съели.

Круто свернув вправо, глубокой лесной балочкой, промытой родниковым ручьем, они обогнули хутор и подошли к нему с противоположной стороны, чтобы на случай казалось, будто путь их лежит не из Алешек.

Перед хутором возвышался большой холм, поросший низким кустарником. Дорога прорезала его насквозь как раз посредине, и холм был похож на разделенный пополам каравай.

Воронько и Алексей поднялись на вершину и залегли в кустах. Надо было убедиться, что Маркова еще нет.

С того места, где они находились, хутор был виден из конца в конец. Белые хаты, похожие одна на другую-все большие, пятистенные, с куренями и пристройками, — стояли в ряд вдоль дороги, повернувшись окнами к Днепру. Лес размашистым полукругом отделял от прочего мира богатый хуторской участок с огородами и хлебными полями с одной стороны и крутым скатом к реке — с другой.

У пологого травянистого берега стояли дубки и шаланды. Их было много, значительно больше, чем могло понадобиться жителям, даже если бы каждый из них промышлял рыбалкой. Среди лодок темнел широченный паром с дощатым настилом поверх толстых бревен, с брусковыми перилами и бочками-поплавками, привязанными к бортам. Неподалеку от него мальчишка-подросток, голый до пояса, поил быков. Его отец или дед, бородатый и босой, в полотняных шароварах, курил, сидя на грядушке арбы. Рядом было свалено сено, которое они только что привезли.

Во дворах возились женщины; над летними кухнями, сложенными под открытым небом, вился дым; у лесной опушки, на лугу, паслось стадо, похожее издали на крошки хлеба, рассыпанные по зеленой скатерти.

Чего топят, чего топят? — бормотал Воронько, разглядывая эту мирную картину — Парят, жарят, как на праздник. А праздника по святцам никакого не намечается…

Алексея больше занимал паром. Откуда ему здесь взяться? Место глухое, до большака далеко…

— Что будем делать, Иван Петрович? — спросил он. — Пойдем в хутор? Маркова, по-моему, здесь нет.

Черт его знает… — Воронько лежал на животе, покусывая травяную былинку, что-то соображал. — Лежи пока, отдыхай. — Он достал часы. — Полчетвертого, время есть, куда торопиться… Я, знаешь, что думаю: не нравится мне эта стряпня… Ага! Чуешь? — и, различив что-то, подтверждавшее его мысли, поднял палец.

Сзади тарахтели колеса, глухим рокотом наплывал топот конских копыт.

Алексей, за ним Воронько подползли к краю холма, где он крутым срезом обрывался к дороге.

По широкому пыльному проселку, вытекая из лесу и направляясь в лощину между скатами холма, двигался большой конный отряд.

Броской рысью бежали кони, всадники держались плотно, звякали шашки, ударяясь о стремена.

Пестрое зрелище представлял отряд. Хмурые, молчаливые всадники были одеты кто во что горазд: в шинели, бекеши, матросские бушлаты, в галифе различных оттенков, в штатские пиджаки и военные френчи; на головах фуражки, папахи, бескозырки, гайдамацкие шапки со свисающим красным верхом. Один из всадников был, совсем не по сезону, в зипуне, другой в ослепительно сиявшей на солнце поддевке, сшитой из поповской филони.

Это была банда братьев Смагиных. А вот и они сами, чуть впереди других: старый знакомый Алексея — Григорий, в бурке и студенческой фуражке, рядом его братец в полной офицерской форме, но без погон, и третий- Марков… Алексей узнал его, еще даже не различив лица, по коренастой фигуре с опущенными прямыми плечами, по какой-то особой, одному Маркову присущей звероватой стати, но больше всего по тому, как при виде этого человека у него на миг замерло сердце и вдруг застучало торопливо и сильно.

Воронько никогда не видел Маркова, но и он догадался, кто этот третий, едущий впереди отряда.

Повернув голову, спросил беззвучно:

— Он?

Алексей кивнул.

Вблизи холма от строя отделился один в бушлате и кавказской мохнатой папахе и, шпоря коня, первым влетел в хутор, крича и размахивая плетью.

Хутор ожил, женщины во дворах забегали быстрее, откуда-то появилась толпа ребятишек и с радостным визгом помчалась навстречу всадникам.

Бандиты проехали так близко от чекистов, что от поднятой ими пыли запершило в горле и в нос ударил смешанный запах дегтя, конского пота и махры.

Прогудела под копытами земля, прокатились тачанки, на одной из них среди вороха мануфактуры блеснул медным боком самовар, и вся ватага въехала в хутор. Сразу стало понятно, для кого старались степинские хозяйки. Плетни в несколько минут превратились в коновязи, на лошадиных мордах повисли торбы с овсом, часть коней свели на берег к разложенному грядками сену, а бандиты набились во дворы, ближе к кухням. Ветер пропитался дразнящим запахом варева, зажужжал голосами…

Эх, одну бы роту сюда, только одну роту! Поставить пулеметы на холме, раскинуть цепь за огородами, перерезать лесную дорогу — и конец Смагиным, ни один бандит не ушел бы от красноармейской пули!

Но сейчас об этом можно было только мечтать и, лежа на вершине холма, цепенея от досады и бессилия, смотреть, как, уверенные в своей полной безопасности, бандиты жрут, чистят обмундирование, смазывают колеса тачанок. Где-то даже запиликала гармошка, но сразу оборвала: бандитам было не до веселья.

Марков и Смагины ушли в крайнюю, ближнюю к лесу, хату и не показывались. Алексей и раньше предполагал, что для встречи с Диной Марков может приехать с охраной, но что сопровождать его будет вся банда в полном составе — ему и в голову не приходило. Что же дальше? Сиди здесь хоть сутки, хоть двое — все равно ничего не высидишь!

Было, впрочем, непохоже, что бандиты собираются долго прохлаждаться на месте. Коней они не расседлывали, тачанок не разгружали. Человек пятнадцать опустились на берег и что-то делали возле шаланд.

Спустя примерно полчаса из хаты, в которой скрылись главари, вышел увитый пулеметными лентами мужик с черной повязкой на глазу и что-то зычно гаркнул, взмахнув треххвостой нагайкой. Бандиты тотчас же высыпали из дворов, стали отвязывать лошадей и сводить их по скату к реке. Вплотную к берегу уже был подтянут паром, на котором босой хуторянин укреплял длинные, как оглобли, смоленые весла. На паром вкатили тачанки, по одной завели лошадей. Когда паром наполнился, его оттолкнули шестами. Бандиты на шаландах заехали вперед и взяли его на буксир.

Нагло, среди белого дня, банда братьев Смагиных начала переправляться на правый берег Днепра, туда, где находились ее основные «интендантские» базы. Чуть не плача от обиды и злости, Алексей думал о том, что Марков в четвертый раз ускользает от него и теперь ищи-свищи его в кулацком захолустье Большой Александровки. Вот он стоит на берегу рядом с Григорием Смагиным, заложив руки за поясной ремень, что-то втолковывает ему. Весь он на виду, будь винтовка-ничего не стоило бы снять, а из нагана разве достанешь!

Точно угадав, о чем Алексей думает, Воронько прошептал:

— Твой-то не уйдет, помяни мое слово! Гляди, как он Смагину наставления дает! Убей меня, если он не останется Федосову поджидать!

Приходили такие мысли и Алексею, но он суеверно отгонял их, чтобы не сглазить…

Паром трижды возвращался и увозил новые партии коней и бандитов. Наконец, когда он отваливал в последний раз, на него взошел один Смагин. Воронько оказался прав.

С Марковым осталось человек двадцать. Стемнело. Когда паром скрылся из виду, направляясь к мерцавшему по ту сторону реки сигнальному костру, бандиты разошлись по хатам…

Радость Алексея оттого, что Марков не уехал, была очень кратковременной. Ничего в сущности не изменилось. Двадцать вооруженных головорезов охраняли его и, хотя всего каких-нибудь двести метров отделяли чекистов от хаты, где Марков устроился на ночлег, был он по-прежнему недосягаем.

Надо было, не теряя времени, придумывать что-то, а мысли лезли самые нелепые и фантастические. Наконец Алексей предложил такой план: он сам, не скрываясь, пойдет к Маркову и скажет, что Сева погиб и что он прислан Диной, которая с его помощью удрала из города, но почему-либо застряла в деревне близ Алешек: не на чем ехать, устала, заболела или еще что-нибудь в этом роде. О себе можно сказать, что уцелел совершенно случайно, потому что, едва только пристроил мину в штабе, его послали с каким-нибудь поручением…

Воронько этот план забраковал начисто. Если из Алешек посчастливилось удрать хоть одному из марковских приспешников, то Марков уже знает и про облаву на постоялом дворе, и об аресте Федосовой, и о провале всех его явок, и о том, что адская машина, вместо штаба красных, подняла в воздух несметные тучи песку за городом. Кто мог это сделать, кроме Алексея? Никто.

— О Федосовой он еще не знает, — возразил Алексей. — Зачем бы он тогда оставался здесь? Ждет ведь ее.

Воронько подумал.

— Ну, положим, не знает, — проговорил он, почесывая шею под воротником, — положим, он тебе даже поверит. Поедете вы за Федосовой, не найдете ее — и все. Тут уж ты — лучший подарок для бандитов. Они на тебе за все отыграются!

— Пусть! — упрямо твердил Алексей. — Пусть отыгрываются. Я все-таки успею эту сволочь пристрелить, Марков-то хоть не уйдет!

— Ну и дурак, — без всякого уважения к товарищу сказал Воронько. — Ишь, наплановал! Отдать себя бандитам на потеху! Они ведь не сразу убьют, не-е, они побалуются. Звездочек со спины нарежут, пятки поджарят, а то и еще чего похуже… Не то. Леша, не то! Если не брать Крученого живьем, так уж кончить-то мы его кончим… Не додумали мы с тобой гранатами запастись. Сейчас бы насовали в хату и будь здоров!.. А, знаешь, гранаты мы достанем, ей-богу!

— Где?

— А вон у него, гляди!

Белые мазанки, поблескивая освещенными окошками, проступали сквозь тьму смутными лунными пятнами. Тишина заволакивала хутор, и черная мгла набилась по дворам. Чуть светлее было на дороге, а у ближней хаты Алексей различил человека с винтовкой. Это был часовой — за разговором Алексей не заметил, как он тут появился.

— Ша! — предупредил Воронько. — Погодим малость, пусть заснут.

Еще около часу лежали они не шевелясь, пока в хуторе одно за другим не погасли все окна. Часовой сначала ходил, потом сел на землю. Невидимый в темноте, он лишь угадывался на голом пригорочке возле дороги.

— Берись, Михалев, — прошептал Воронько, — будем начинать помаленьку. Ступай на шлях, добирайся ползком. Я отсюда зайду. Как достигнешь, глуши без разговоров, не дай бог нашуметь!

И они расползлись в разные стороны.

Алексей спустился по отвесному срезу холма и осторожно пошел вперед.

Почти до самого хутора вдоль дороги тянулись кусты. Их шелест скрадывал шаги. В том месте, где холм сравнивался с полем, Алексей лег на землю и пополз.

Локти уходили в вязкую почву, френч насквозь промок от росы, жесткая трава резала руки. Алексей полз долго, останавливался, вертел головой, отыскивая взглядом часового или Воронько, и не видел ни того, ни другого. Но вот холм остался позади. Открылся Днепр, темный, чуть посеребренный звездами. Алексей продвинулся еще метров на двадцать-двадцать пять и замер, распластавшись на земле. Где-то совсем рядом он услышал ровное хрипловатое дыхание.

Убедившись, что не обнаружен, он поднял голову и увидел часового. Незаметно для себя Алексей подполз к нему так близко, что теперь их разделяло всего три — четыре шага. Часовой сидел на пригорке, подтянув ноги и обнимая зажатую между ними винтовку. Он спал.

Алексей поднялся во весь рост, шагнул ближе и в тот самый момент, когда встрепенулся потревоженный шорохом часовой, что было силы обрушил на его плоскую кубанку рукоять своего револьвера.

Гукнув, будто у него перехватило горло, часовой упал на бок. Алексей навалился сверху, зажал ему рот.

— Готов? — спросил, возникая из тьмы, Воронько.

— Кажется, готов…

— Спешишь ты, Леша! — сказал Воронько тоном терпеливого поучения. — Прешь, как оглашенный, чуть не разбудил до времени!

— Не заметил я его, — переводя дух, виновато ответил Алексей.

Бандит был увешан оружием. Пистолетов разных систем у него было четыре: на ремешке через плечо, за пазухой и в обоих голенищах яловых сапог. Кроме того- охотничий нож, сабля, винтовка и четыре гранаты. Весь этот арсенал чекисты не тронули, сняли только гранаты. Каждый взял по две.

Медленно, чтобы не привлекать внимания дворовых собак, они пошли к дальнему концу хутора, где находилась хата, занимаемая Марковым.

Они были уже близко от цели, когда случилось то, в чем в равной мере были повинны оба — и Воронько и Алексей. У них не поднялась рука, чтобы добить оглушенного бандита, и это была роковая, непоправимая ошибка.

Часовой был здоровенный парнюга. Кубанка, видимо, значительно смягчила удар, нанесенный ему Алексеем, и, полежав на мокрой траве, он пришел в себя. Очнувшись, сообразив, что с ним произошло, он заорал истошным голосом и принялся палить в воздух сразу из двух пистолетов.

Лопнула, разодралась над хутором тишина. Дружным визгом залились собаки. Захлопали двери, кое-где посыпалось стекло. Через минуту из дворов уже выводили коней — их не расседлывали даже на ночь, — по улице заметались всполошенные тени.

Воронько толкнул Алексея к плетню, в колючие заросли бурьяна и татарника. Никто не обратил на них внимания. Бандиты решили, видно, что хутор окружен красными. Некоторые бросились на берег, к шаландам…

В суматохе ничего не стоило уйти в лес через огороды, тем более, что замысел Воронько провалился — это было совершенно очевидно. Но тут Воронько допустил вторую ошибку.

— Отсидимся! — твердо сказал он, когда Алексей потянул его в ворота ближнего двора. — Сейчас они утихнут. Это даже к лучшему: увидят, что ложная тревога, спокойней будут… А хочешь, иди, я один управлюсь. Правда, иди, Лексей, зачем двум-то рисковать!

— Заткнули б глотку! — грубо ответил Алексей.

Паника улеглась довольно быстро. Бандитам не трудно было убедиться, что никаких красных возле хутора нет. Из своего убежища под плетнем чекисты слышали, как они учиняли допрос часовому. Тот ничего толком не мог объяснить. Что он видел? Какую-то неясную тень, неожиданно возникшую перед ним. Да и это воспоминание Алексей основательно вышиб из него.

— Спал, сучья морда, на посту спал! — орал кто-то, должно быть главный, и крыл часового густым и свирепым матом.

— Та ни, не спав я, убий бог!.. — оправдывался тот. — Дывись, яку воны мени гулю насадылы!..

— Ото я зараз покажу тоби гулю!.. — И звучали удары.

Часовой кряхтел и пытался что-то доказать.

— Стой-ка!.. (Алексей узнал голос Маркова.) Пусти его, после посчитаемся! А вы… — это относилось к толпившимся вокруг бандитам, — живо по дворам! Обшарьте каждый уголок!

Не сговариваясь, Воронько и Алексей попятились к распахнутым воротам, заползли во двор и, поднявшись на ноги, побежали к плетню, отделявшему огороды.

Все могло обойтись благополучно, если бы им удалось незамеченными перемахнуть через плетень. Но во дворе Алексей опрокинул свиное корыто, поскользнулся в разлитом пойле и упал, а когда поднимался, на него, давясь от озверелого лая, набросилась дворовая собака. Он отшвырнул ее, но она снова вцепилась в брюки. Волоча ее за собой, Алексей достиг плетня. Но время было уже упущено.

В воротах появились бандиты.

Воронько был уже на огороде. Он закричал:

— Прыгай!

И когда Алексей перевалился через плетень, Воронько метнул во двор гранату и следом за ней вторую…

Потом они бежали по огородным грядкам, по жесткой стерне хлебного поля…

Пули посвистывали вокруг. Сзади, вопя, топали бандиты…

Кустарник на опушке впивался в лицо, в руки, в одежду твердыми жалами колючек. Они продрались сквозь него, и лес принял их в свою спасительную черноту…

ОБРАТНАЯ ДОРОГА

— Меня, кажись, зацепило, — сказал Воронько.

Они быстро шли по лесу, торопясь выбраться из него до рассвета. Лес был невелик. Утром конные бандиты окружат его, и тогда уйти будет трудно.

По дну той самой балочки, по которой они днем обходили хутор, чекисты достигли проселочной дороги на Алешки, но, едва приблизились к ней, услышали конский топот и взяли в сторону. Лес скоро кончился. Некоторое время они шли полем, пересекли сухой овраг, снова шли полем и наконец углубились в какую-то небольшую редкую рощицу. Здесь можно было считать себя вне опасности.

— А меня-то зацепило, слышь, Алексей, — повторил Воронько.

Последнюю треть пути он шел тяжело, сгорбившись, подняв плечо, и как-то неловко левой рукой прижимал к телу правый локоть. Алексею бандитская пуля слегка оцарапала шею. Ранка побаливала, и Алексей молчал, сердясь на Воронько за случившееся. Не вздумай тот отсиживаться в бурьяне, возможно, им все-таки удалось бы прикончить Маркова…

Воронько сказал в третий раз:

— Зацепило меня. — Помолчав, добавил: — Сядем-ка, Леша, посмотреть бы надо… Что-то не пойму… — и вдруг покачнулся, схватился за дерево и, с сухим хрустом шелуша ладонями кору, сел на землю.

Алексей испугался. Только сейчас он сообразил, что такой человек, как Воронько, не станет жаловаться, да еще трижды повторять свою жалобу, без очень серьезных к тому оснований.

— Что, Иван Петрович? — спросил Алексей, наклоняясь к нему.

Воронько, прислонясь лбом к дереву, дышал с хрипом, и казалось, будто каждый вздох стоит ему огромных усилий.

— Иван Петрович!

Воронько проговорил, отдыхая после каждого слова:

— Глянь-ка… Алексей… чего… у меня… тут… — он указал на свое правое плечо. — Серники есть?.. У меня возьми… в кармане…

Распахнув ворот гимнастерки, Алексей увидел при свете спички, что тельняшка Воронько черна от крови. Он попытался стащить гимнастерку.

— Режь! — сказал Воронько. — Руки не подниму… Плевать…

Перочинным ножом Алексей распорол гимнастерку и тельняшку до пояса. Пальцами шаря по выпуклой, липкой от крови груди товарища, чуть ниже ключицы нащупал рваные края ранки.

Разодрав рубаху на полосы, Алексей туго забинтовал Воронько плечо. Потом кое-как натянул распоротую гимнастерку.

— Идти сможете? — спросил Алексей.

— Смогу, чего там…

И, с помощью Алексея поднявшись на ноги, он действительно прошел еще метров двести по мягкому изволоку, сам спустился в овраг и только здесь, услышав где-то вблизи журчание ручья, виновато сказал:

— Леша, водички бы мне… — и сел на землю. Когда Алексей, по плеску найдя ручей, в фуражке принес воды, Воронько лежал на боку, согнув ноги и прижавшись щекой к траве. Воду он выпил жадно, мокрой фуражкой отер лицо и горло и снова лег.

Теперь он дышал часто и коротко, словно тугая повязка мешала ему глубоко вздохнуть.

— Туго, Иван Петрович? — вздрагивая от острой жалости к нему, спросил Алексей. — Может, ослабить?

— Ничего… Слышь, Алексей… — Воронько нашел его руку, слегка притянул к себе. — Ступай в Алешки один… Вернешься с телегой… А я здесь подожду…

— Куда! До Алешек все двадцать верст!

— До утра дойдешь…

— Не оставлю я вас тут! — сердито сказал Алексей. — Черт его знает, что там, в Алешках. Наши уехали. Может, там белые!

— Иди, Леша… Иди, говорю!..

Алексей сел на траву, кулаками сдавил виски.

В такое трудное положение он еще никогда не попадал. Ночь, раненый товарищ, до Алешек без малого двадцать верст, а вокруг враждебные кулацкие села, поблизости Марков с бандитами, и можно ожидать, что на рассвете они не преминут пошарить вокруг, поискать их. А если еще Марков догадывается, кто давеча пугнул его — облавы не миновать!

Что делать! Идти в Алешки, как предлагает Воронько? Пешком, по незнакомой дороге, с обходами да поворотами раньше чем к полудню, не доберешься. А что в Алешках? Чекисты уехали, войска на передовой, даже Маруси — и той нет. Подводы тоже не достать. Кучеренко струсит, не поедет. Дядя Селемчук… А что он? Дядя Селемчук и так уже сделал все, что мог… Ну ладно, допустим, подводу он как-нибудь достанет — все равно раньше чем завтра к ночи обратно не приехать, а что за это время станет с Воронько?

Единственная возможность: пробираться к Днепру, в какой-нибудь деревушке выпросить или выкрасть лодку и спуститься по течению до самого Херсона-лучше ничего не придумаешь!

Алексей встал:

— Иван Петрович, надо идти, давайте помогу… Иван Петрович!

Воронько молчал. Похолодев от ужаса (неужели умер?), Алексей припал ухом к его груди. Сердце билось. Воронько был без сознания.

Алексей оглянулся, словно надеясь, что из окружавшей его кромешной тьмы явится неожиданная помощь. Над оврагом мертвенно шумели ковыли, ветер пригибал кустарник, ручей шевелил гальку.

Алексей подтянул ремень, закинул вялые руки Воронько себе за плечи, ухватился покрепче и встал на ноги. Воронько был пониже Алексея и на первых порах показался даже не очень тяжелым. Алексей слегка встряхнул его, устраивая поудобней — Воронько глухо застонал, — и медленно пошел по неровному дну оврага.

…Остаток ночи и весь следующий день слились в памяти Алексея в одно непрерывное, почти нечеловеческое усилие.

Он потерял дорогу и долго продвигался не к Днепру, а вдоль него. Когда он все-таки определил верное направление, на пути попалась широкая старица с топкими заболоченными берегами, пройти по которым с Воронько на плечах было невозможно, пришлось делать большой крюк.

Заходить в деревни, чтобы попытаться раздобыть подводу или хотя бы уточнить дорогу, было опасно.

Алексей довольно скоро понял, что Воронько ему не донести. Вернее, не донести живого. Воронько все реже приходил в себя. Он весь горел. Повязка на его груди насквозь пропиталась кровью. Алексей во время одной из остановок разорвал свою нижнюю рубаху на полосы и намотал их поверх старой повязки, но и это не помогло- кровь снова выступила.

Воронько умирал. Он умирал трудно. Жизнь крепко сидела в нем. Алексей не разбирался в медицине, но ему было ясно, что спасти товарища может только быстрая помощь, а ее не было. Все, что мог сделать для него Алексей, — это приносить в фуражке воду, если она попадалась на пути, и тащить, тащить его на себе с угасающей надеждой добраться вовремя, пока жизнь еще не совсем оставила сильное и теперь такое беспомощное тело товарища…

Лицо Воронько подернулось синеватой желтизной. Усы обвисли и казались особенно черными. Приходя в себя, он просил оставить его, не трогать, дать отдохнуть, теряя сознание, стонал…

Алексей старался реже останавливаться. Так, казалось, легче было идти.

Пятки липли к земле, деревенели бедра, под коленями скопилась стойкая вяжущая боль.

Алексей ступал, ступал налитыми болью ногами, вдыхая запах крови и пропитанной потом вороньковской гимнастерки. Каждый следующий шаг казался последним, но он делал этот шаг, за ним другой, третий… десятый, сотый…

Проползала, колыхаясь под ногами, верста, вторая…

И Алексей потерял им счет, боясь остановиться, потому что знал, что достаточно сбросить Воронько и упасть на землю, чтобы не хватило ни сил, ни, особенно, воли встать.

На исходе дня, в глубоких сумерках, он подошел к какой-то приднепровской деревне.

ЗА ВОРОНЬКО!

У загона, возле старого засыпанного колодца, Алексей положил Воронько на траву.

Воронько не стонал. Он только всхлипывал тихонько, вздрагивая головой, да еще в горле у него что-то дрожало низко и хлюпко. Из-под усов к шее тянулась черная полоса. Алексей попробовал пальцем — кровь. Он присел, рукавом отер щеку, шепнул:

— Подожди, Иван Петрович, я ненадолго… Воронько не ответил. Алексей оглянулся, нащупал в темноте какой-то чурбан, подсунул его Воронько под голову и встал.

— Так я сейчас, пять минут…

Он вытащил наган и, придерживаясь за изгородь, пошел по обочине.

Впереди белели хаты. Колодезный журавль, казалось, торчал из рябого, светло-серого неба. Ветер с Днепра трепал и мял жесткую листву.

У дороги валялась сломанная бесколесая телега. Алексей остановился возле нее, обдумывая, куда идти, и свернул к стоявшей на отлете хатенке.

Заплетаясь ногами в огородной ботве, он добрался до забора, нашел калитку. Собаки во дворе не было.

В хате, видимо, прислушивались. Как только Алексей постучал, раздался тонкий, настоенный страхом девчоночий голос:

— Маманя, ты?

— Откройте…

— Дядя Степан?

Стукнула о доски тяжелая заставка. Алексей надавил и, едва запор был снят, он отодвинул тугую, трущуюся об пол дверь и протиснулся в сени. Натыкаясь на рухлядь, пробрался в комнату.

На столе горела коптилка. От ветерка, влетевшего в дверь, огонек заколебался, удлиняясь, и Алексей успел мельком окинуть взглядом старую, давно не беленную хату. В углу на кровати, под лоскутным одеялом, кто-то лежал.

Девочка, заложив запоры, вошла следом за Алексеем, плаксиво говоря:

— Чего долго, дядя Степан? Мамани-то все нет. Как уехала вчера, так и не возворачивалась. Чего бы, дядя Степан? А-а!.. — закричала она, разглядев его, и зажала рот ладонями.

— Тихо! — попросил он. — Тихо, девочка, не кричи! Кто-нибудь есть дома постарше?

На кровати поднялась женщина. Алексей вгляделся — молодая.

— Вам чего? — спросила она, до подбородка натягивая одеяло.

— Хозяюшка, красноармейцы мы, от бандитов спасаемся. Дорогу потеряли…

Скрывать не имело смысла. Темное исцарапанное лицо Алексея, кровь на распахнутом френче, наган в руке, да и его неожиданное появление в таком виде здесь ночью, в центре бандитского района, — все это красноречиво говорило о том, кто он такой.

Женщина опустила ноги с кровати и начала шарить на полу обутки. Алексей торопливо продолжал:

— Товарищ у меня тяжело раненный. Помирает. Помогите, хозяюшка дорогая…

Женщина нашла обутки и, одергивая длинную нижнюю юбку, встала.

— Чего вам? — переспросила она, будто не расслышав.

— Красноармейцы мы… Товарищ умирает у колодца… Ему помочь надо!..

Она заговорила быстро, рассматривая Алексея завалившимися глазами:

— Ой-и нет, не можем мы, не можем, добрый человек! В деревне же зеленые!

— Зеленые?!

— Пять человек у Сафонова, старосты! Давеча их много приезжало, а после, бог дал, уехали, только пять и осталось… Да ведь все равно, узнают — не жить нам. Не возьмем его, ох, не возьмем, добрый человек!..

— Да нет же… — начал Алексей. Она не дала ему продолжать:

— Что мы, миленький, с им делать будем? Я вот больная да сестренка малая…

Девочка, оправившись от испуга, стала, захлебываясь, выговаривать, что мамка их уехала за мукой в соседнюю деревню к тетке Ефросинье, да все нет ее.

— Ты, дяденька, не видал, случаем?

— Не видел, — сказал Алексей. Перед этими плачущими женщинами он на минуту забыл, зачем пришел.

А они рассказывали наперебой, что утром приехали бандиты, объявили «нибилизацию», двух мужиков взяли, а третьего, Ивана Лотенко — он идти не хотел, — увели силой, после уехали, а пятеро осталось у старосты Сафонова, который и сам в налеты ходил, а ныне наворовался, так дома сидит.

— Если он у нас красноармейца найдет, лютой смерти предаст, душегуб! — говорила женщина. — Я ведь сама богом только и жива: мой муж второй год в красных воюет…

— Да я его оставлять не собираюсь! Мне лодку нужно, до Херсона доехать!

— Лодку? — переспросила женщина, и по тому, как она вдруг замялась, Алексей понял, что лодка у них есть.

— Хозяйка, выручи! — сказал он, вкладывая в свою просьбу все свое отчаяние, всю боязнь за Воронько. — Помрет товарищ! У тебя у самой муж такой, как мы…

— Миленький, как же без лодки-то? — проговорила женщина и, точно ища поддержки, оглянулась на сестру. — Ведь она одна у нас…

— Вернем лодку! Обязательно вернем! Вот тебе большевистское слово! Веришь? — и, видя, что она все еще колеблется, вытащил из кармана свой чекистский мандат. — Смотри сюда: чекисты мы из Херсона. Хочешь, расписку напишу?

— Да не надо мне! — замахала она руками. — На кой мне твоя расписка!

— Мы тебе вместо лодки шаланду приведем с парусом! И будет тебе вечная благодарность от Советской власти!

— Чего уж, — нерешительно проговорила женщина. — Ежели помирает человек… Рази я не понимаю! — И повернулась к сестре: — Нюрка, сведи его, нехай… Весла в курене.

Девочка вскарабкалась на печку и через минуту спустилась вниз, связывая за спиной концы большого рваного платка. Увидев ее готовой, старшая всхлипнула, притянула к себе и, оправляя платок, зашептала:

— Низом идите, бережком, тихонько, не услышали б у Сафонова.

Опасаясь, как бы она не передумала; Алексей слегка подтолкнул девочку к двери.

Женщина сняла запоры, и они вышли из хаты. Девочка юркнула в сарай и приволокла по земле два весла. Алексей закинул их на плечо и шепнул женщине, отпиравшей калитку:

— Спасибо тебе, сестренка!

Она, уже, возможно, сожалея о своей доброте, напомнила:

— Лодку-то не погуби!

— Не бойся…

Воронько не дышал.

Алексей опустился на землю, подтянул колени и положил на них тяжелую, гудящую голову.

Только теперь он почувствовал, как устал. Болели ноги — до крови, должно быть, стер; плечи и спину резко саднило.

Он подумал, что сейчас можно бы лечь возле Воронько и уснуть.

— Дядя, — позвала его девочка, — что ж ты? Пойдем, а, дяденька…

Тогда Алексей встал на колени и начал обшаривать Воронько. Из карманов гимнастерки достал пачку документов, часы, в брюках нащупал наган, вытащил его и сунул за пояс рядом со своим. Потом сложил Воронько ноги, руки вытянул вдоль тела и, совсем разбитый, присел рядом.

Сзади всхлипнула девочка.

— Тише…

Она замолчала, сильно вздрагивая. Придвинувшись к ней, он зашептал:

— Понимаешь, умер Воронько. Пока я к вам ходил, умер… понимаешь, девочка, я его с прошлой ночи, верст… — он махнул рукой.

Девочку била дрожь.

Он замолчал и некоторое время смотрел на нее, не понимая, что с нею. И вдруг почувствовал, что у него горит лицо. И странно — будто смывалась усталость: легче стало голове. В груди будто освобождалось что-то. И совсем неожиданно для себя он издал горлом какой-то низкий надорванный звук и понял, что плачет…

Он поднялся, взял весла.

— Ну, пойдем, лодку приготовим. Его после… Девочка живо вскочила и, всхлипывая и шмыгая носом, побежала вперед.

— Сейчас я… — Он вытер лоб. Ему стало жарко. — Взгляну. Подожди… Я скоро.

— Ой, дядю, не надо!

Он бросил весла и достал револьвер. Только проверив, все ли патроны на месте, и отойдя на несколько шагов, он вспомнил о девочке, обернулся и сказал:

— Ты не уходи. Сиди здесь. Не бойся, я вернусь… Девочка, не отвечая, смотрела на него с ужасом, сдвинув локти и прижав кулачки к подбородку.

Деревня была большая. Как и многие приднепровские деревни на левобережье, она стояла на небольшой возвышенности, спасавшей ее во время половодья. Слева простирались заливные луга, справа — один из рукавов Днепра. Девочка провела Алексея мимо каких-то амбаров, и они оказались на середине деревни.

— Стой, — сказал Алексей, — куда ты меня завела? На собак нарвемся.

— Собак нет. Которые собак имеют, в хаты забрали. За тем куренем тропка до речки…

Алексей помедлил, прислушался.

Было тихо. Вязкая темень делала деревню широкой и несуразной. Над крышами покачивались купы деревьев. От этого казалось, будто вся деревня скрытно и боязливо шевелится.

Вдруг что-то звякнуло раз, другой, потом донесся негромкий густой голос, и Алексей увидел, как колодезный журавль, все еще заметный в небе, качнулся и исчез.

Девочка потянула Алексея в сторону.

— То они… у Сафонова… — от страха она совсем потеряла голос.

— Погоди, — сказал Алексей, освобождаясь. — Погоди!

Скрипело дерево, заговорила женщина, и снова ей что-то коротко, басом, ответил мужчина. Опять звякнуло, и стало тихо.

— Ты вот что… — сказал Алексей. — Ты подожди меня здесь, слышишь?

Девочка всплеснула руками:

— Ты куда, дяденька?

Дом стоял посреди палисадника, заросшего сиреневыми кустами. Когда Алексей подходил, хлопнула дверь. Он лег на землю и подождал. Часовых не было видно. Алексей перелез через ограду и в два прыжка перебежал к стене.

Окно было отмечено в темноте желтой щелью между ставнями. Ставни были заперты. Алексей потянул одну: скрипнув, она поддалась. Полоска света упала на кусты.

Алексей прижался к стене.

В хате слышалось несколько мужских голосов и один высокий — женский. Алексей приподнялся и заглянул в окно.

В комнате было светло, горели две лампы. Одна — пузатая, под зеленым козырьком — была подвешена к потолку, другая стояла на краю печной лежанки.

Алексей сосчитал бандитов: один у двери, трое за столом, один моет ноги — пять, все. Еще хозяин и женщина…

Он всматривался напряженно, точно стараясь запомнить на всю жизнь. В хате одна комната. Справа дверь, за нею печь. У стены кровать. Стол недавно, по-видимому, выдвинут на середину. В темном углу — иконы, огонек лампадки.

Рыжий бандит, в солдатской папахе и гимнастерке, с карабином и набором гранат у пояса, стоял, привалившись к печи. Когда он улыбался, у него широко раздвигались толстые, поросшие красным волосом щеки.

«Часовой, выходит, — подумал Алексей. — Этого раньше…»

Второй, совсем молодой еще, по виду бывший кадет или гимназист-старшеклассник, сидя на скамье у кровати, мыл ноги в жестяной шайке. У него были розовые, будто ошпаренные уши. Вымыв одну ногу, он закинул ее на колено, вытер пестро расшитым полотенцем и осторожно поставил на пол круглой пяткой.

Трое ужинали. Двое из них сидели спиной к окну, их лиц Алексей не видел. Третий, должно быть старший, лысый, с калмыцкими скулами, медленно жевал, полузакрыв глаза.

Рослый мужик в жилете поверх выпущенной из штанов рубахи, присев на краешек кровати, что-то быстро говорил. У него часто двигалась черная плоская борода.

Возле двери на табурете были сложены шашки, несколько кобур, стояли прислоненные к стене винтовки.

Алексей смотрел, стискивая наган и скрючив палец на спуске. Он знал, что стоит прижать его — исчезнет тишина и уже не восстановится. И сам он из охватившей его тяжелой расслабленности перенесется в лихорадочную поспешность. Он заранее представил себе, что произойдет. Задергается наган, затопит комнату грохотом… Что будет дальше, он представить не мог, но знал, что, как бы ни было, каждый мускул будет действовать безошибочно, опережая сознание.

И все-таки он медлил. Хотелось не шевелиться, чувствовать послушное пока еще тело и смотреть, смотреть, запоминая все до мельчайших подробностей…

Коренастая коротконогая баба поставила на стол глиняную крынку со сметаной. Молодой бандит, тот, что мыл ноги, ущипнул ее за крутую спину. Она взвизгнула и засмеялась.

Бандиты захохотали. Мелко, прикрывая рот, смеялся мужик. Рыжий у печи что-то крикнул, и молодой, обхватив бабу, привлек к себе. Она взвизгивала, отталкивая его.

Судорожно сглотнув, Алексей сунул наган в стекло…

Казалось, будто вихрь врезался в хату, и, сметенные им, метнулись, нелепо перемещаясь, предметы.

Пронзительно взвился женский крик. Сбитая с печи лампа шлепнулась об пол, и тотчас на половице вспыхнул и пополз низкий лохматый огонек…

Не замечая, что осколки стекол режут ему лицо, Алексей почти до пояса влез в окно. Он стрелял расчетливо, точно — сначала в того, что у печи, потом в тех, кто за столом, потом в молодого.

Рыжий развел руками и стал валиться вперед, описывая головой дугу. Старший бандит, вскакивая, повалил стол на тех, что сидели спиной к окну, — они были убиты, когда поднимались, а сам, пойманный пулей уже возле табурета с оружием, согнулся и сунулся головой в стену… Молодой перевернул шайку и, будто поскользнувшись в луже, рухнул рядом с ним.

В нагане кончились патроны. Алексей швырнул его, выхватил второй, вороньковский…

…Когда все было кончено, он еще некоторое время не шевелился, всей тяжестью повиснув на подоконнике. Смотрел в хату на разгорающееся пламя и на разлив тую сметану, которая тоненькой струйкой стекала в отверстие от сучка в половице…

Спохватившись, он отскочил от дома и быстро пошел назад, к амбарам.

При каждом шаге что-то ударялось в бедро. Алексей сунул руку в карман и лишь тогда вспомнил о своих двух неиспользованных «лимонках»…

В деревне били в набат. Высокое пламя обшаривало облака, и они воспалялись, багровели, накрывая деревню широким раскаленным куполом. Ржаво-красные отблески плясали на беспокойной поверхности реки, освещали лицо Воронько, лежавшего на корме развалистой неуклюжей лодки.

Переправившись ближе к правому берегу, Алексей развернулся поперек течения, опустил весла и долго смотрел на удаляющееся зарево…

РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ

Девятого ноября тысяча девятьсот двадцатого года херсонский военный трибунал по делу «контрреволюционного подполья в Алешках» приговорил к расстрелу пятнадцать человек. Были среди них и Диана Михайловна Федосова, девица, 1901 года рождения, русская, из дворян, служащая, и Павел Никодимович Глущенко, мещанин, 1886 года рождения, украинский националист, женатый, и Соловых Владислав Адамович, тоже мещанин, 1893 года рождения, поляк, холостой, служащий телеграфа…

Приговор обжалованию не подлежал и десятого на рассвете был приведен в исполнение.

Решение военного трибунала совпало с крупнейшим успехом Красной Армии на врангелевском фронте: были прорваны белогвардейские укрепления на Перекопском перешейке. Началось освобождение Крыма.

Тогда же отдел по борьбе с бандитизмом Херсонской ЧК приступил к операции по уничтожению банды Смагиных.

Но прежде надо рассказать о некоторых событиях, происшедших в жизни Алексея Михалева.

Горестно и тяжко переживал Алексей смерть Воронько. Он готов был приписать себе одному всю вину за его гибель. Не было дня, чтобы он, перебирая в памяти подробности их неудачной вылазки, не упрекнул себя в том, что не добил часового, что не уговорил Воронько скрыться сразу, как только часовой поднял тревогу, что не послушался Воронько и тащил его на себе, а не пошел, как тот предлагал, в Алешки за подмогой (а вдруг и вправду успел бы привести?..). Даже в том, что вообще добился разрешения на это предприятие, он готов был себя упрекнуть.

И ему казалось, что товарищи тоже молчаливо осуждают его.

Когда Алексей привез в Херсон убитого Воронько, в Степино был послан на баржах конный отряд ЧОНа под командованием Филимонова. Бандитов там уже не застали: они успели переправиться на правый берег, и Филимонов последовал за ними.

Вблизи деревни Воскресенки он настиг и окружил братьев-разбойников. Бой был горячий, но довести дело до конца Филимонову не удалось: часть банды — а с нею Марков и оба Смагина — вырвалась из окружения и ушла в дебри кулацкого района Большой Александровки. Филимонов начал преследование, которое длилось больше месяца, но ни к чему не привело…

Обстоятельства, при которых погиб Воронько, Алексей подробно изложил в докладной записке председателю ЧК, но он не знал, что с Филимоновым в Степино поехал сотрудник «б. б.» Матвей Губенко, которому Брокман поручил тщательно проверить все, что написал Алексей. Губенко вскоре вернулся и доложил, что факты правильные. Хуторяне подтвердили, что ночью после переправы Смагиных на правобережье среди оставшихся смагинцев был переполох. Считали, что на хутор случайно забрели красные и, напоровшись на бандитов, «пошвыряли бомбы та и утеклы. Шукалы их, шукалы на другий ден окрест, тильки ничого не вышукалы». А после был слух, что в селе Казачьи лагери красные перебили до последнего огромную банду. Исполнительный Губенко с тремя бойцами съездил в Казачьи лагери, нашел женщину, которая ссудила Алексею лодку, узнал от нее и от ее сестренки, как все произошло, и даже осмотрел пепелище на месте сафоновского дома. Он, кстати, сделал то, о чем забыл подавленный всем происшедшим Алексей: конфисковал для красноармейки в Степино большую парусную шаланду. Однако женщина наотрез отказалась взять ее, боясь мести бандитов. Тогда Губенко оставил ей расписку в том, что у нее «на нужды Советской власти временно позаимствована лодка, которую она может в любой отдельный момент получить в Херсонской ЧК по предъявлении данной бумаги»…

Пока шло следствие по делу шпионского подполья, Алексей только раз встретился со своим зятем. Это случилось в первые дни по его возвращении из Степино.

Дело вел Величко. Глущенко вначале запирался, хотел выдать себя за беженца из-под Киева, осевшего на хозяйство в Таврической губернии. Тогда Величко вызвал Алексея. Не подготовленный к встрече с ним Глущенко был так ошарашен, что щекастое лицо его в один миг обмякло и сморщилось, как матерчатый кулек, из которого разом вытряхнули содержимое.

— Знаете этого человека? — спросил Величко.

Глущенко затряс головой:

— Не… нет, откуда же?.. Не ведаю, кто такой!..

— Не узнаешь? — сказал Алексей, подходя ближе. — А ты лучше посмотри, небось не чужие! Ну, узнал?.. Это, товарищ Величко, муж моей сестры, Глущенко Павел Никодимович. По показанию Федосовой — украинский националист, был членом повстанкома под Екатеринославом в прошлом году… А раньше служил приказчиком по готовому платью. К немцам подмазывался… У Маркова связным был, держал на хуторе явку. Это он адскую машину доставил Федосовой — я сам видел…

Величко занес показания Алексея в протокол.

— Ну как, будете признаваться теперь? — спросил он Глущенко.

Тот беззвучно хлопнул губами.

— Подпишись, Михалев, — сказал Величко. Алексей взял ручку, наклонился над столом. Тогда Глущенко наконец приглушенно проговорил:

— Алексей… Леша… Что же ты? Родного-то человека… Ведь так ждали тебя…

В кулаке Алексея хрустнула сломанная ручка.

— Родного?.. Контра ты! Вот я тебе покажу родного!

— Эй, эй! — крикнул Величко. — Не забываться!

Трясущимися руками, едва владея собой, поставил Алексей свою подпись и выскочил из комнаты…

А через два дня Величко пришел к нему, помялся и сказал, глядя в угол на запыленный штабель вороньковских книг:

— Там у меня сестра твоя сидит, зайди… — и, помолчав, добавил, точно преодолевая неловкость: — Между прочим, опроси, может, она знает чего.

…Постарела Катя. Появилась у нее рыхлая нездоровая полнота, в глазах дневало какое-то беспомощное покорное выражение, вокруг рта лежали привычные скорбные складочки. Увидев эти несчастные глаза и складочки у рта, Алексей почувствовал одновременно и жалость к сестре, и облегчение. В глубине души он опасался, что жизнь с Глущенко не прошла бесследно для слабой, податливой Екатерины, что и ее, дочь красного командира и большевика, он сумел обратить в свою поганую веру. Затравленные глаза сестры яснее слов говорили о том, как ей далась жизнь с мужем: жила как живется, плакала, подчинялась, не вдумываясь в происходящее вокруг нее. Было в ней что-то отупелое, усталое, какая-то забитость и тоска. Даже сидела она по-новому, приниженно горбясь, сложив на коленях большие потрескавшиеся руки, одетая в поношенную старушечью накидку.

Трудно сказать, чего было больше в их встрече — горечи или радости.

Выплакавшись, Катя рассказала, что четыре месяца назад первый раз получила весточку от отца — он был в Сибири, воевал там с Колчаком, все спрашивал, где Алексей, только она не ответила: Глущенко не позволил.

— Как же это! Адрес-то хоть помнишь?

— Забыла, Лешенька! Паша письмо разорвал, он ведь папу никогда не любил.

Ну что с нею делать! Ладно уж: знать, что отец жив, и то хорошо!

— Леша, а ты что… чекист?

— Чекист.

Катя посмотрела на него со страхом, который в ней, жене Глущенко, вызывало это слово. Потом спросила:

— А что же с ним будет, с Пашей?

— О нем забудь, — отводя глаза, сказал Алексей. И обнял зарыдавшую сестру: — Ну, брось, брось!.. Какой он тебе был муж! Тиранил он тебя. Теперь вместе будем жить, в Херсоне… Мне вот, наверно, комнату дадут. Папу найдем. Ну прошу, не плачь!

— Повидать бы… его… хоть!.. — сквозь рыдания выговорила она.

— Не к чему. Сразу надо отрезать. Ну брось, Катенька, сестренка!

Ни о чем он ее, конечно, расспрашивать не стал. Только позже окольными вопросами выяснил, что на хуторе, за свинарником, есть погребок — в нем Глущенко прятал какие-то ящики, которые привозили ему издалека…

Через четыре дня на хутор был отправлен чекистский наряд, и Катя уехала с ним. Сказала, что за вещами. Обратно она не вернулась. Прислала записку:

«Дорогой братик Лешенька, не сердись на меня, поживу пока здесь. Поплачу одна. Хозяйство тоже не бросишь. Ты уж не сердись, родненький мой!..»

Честно говоря, Алексей был даже рад этому: он отвык от сестры. Ее непрерывные слезы, жалобы на его бессердечность, просьбы помочь мужу и вызволить его из беды и полное непонимание того, чем жил Алексей, — все это отделяло его от Катерины, вызывало подчас недоброе раздражение, к которому примешивалась еще и обида за то, что она не сохранила отцовский адрес. Для Алексея это было хуже, чем предательство.

Чекисты привезли с хутора три ящика с боеприпасами…

В день отъезда Екатерины у председателя ЧК состоялось очередное оперативное совещание. Когда оно кончилось. Брокман задержал Алексея.

— Отправил сестру? — спросил он.

— Отправил.

— Посиди. Давненько я с тобой не беседовал. — Брокман сел за стол и, набивая трубочку, спросил: — Что у вас там вышло с Илларионовым?

Алексей давно ожидал этого разговора.

— Не сработались, — сказал он угрюмо.

— А кто виноват?

— Вам видней. Может, и я. Он начальник, я — подчиненный…

— Мг-м, значит, ты, — точно взвешивая его слова, повторил Брокман.

Он прикурил и, попыхивая дымком, заметил вскользь:

— Быстро ошибки признаешь… А скажи, если бы было по-илларионовски, ушел бы Крученый или нет?

— Может, и не ушел бы…

— Та-ак. — Брокман, все еще заметно прихрамывая, подошел к окну, прислонился к подоконнику. — Странно, — проговорил он. — Невеселая картина. Я вот заметил: когда человек слишком быстро признает свои ошибки, это либо трус, либо предатель. Сиди! — прикрикнул он на вскочившего Алексея. — Получай, что заслужил! И без истерик мне тут! — добавил он, хотя Алексей не проронил ни одного слова.

Алексей опустился на стул и так закусил губу, что почувствовал во рту солоноватый привкус крови.

«Так и надо! — подумал он. — Так и надо!..»

Брокман молчал долго, очень долго, и грозным казалось Алексею это молчание. Он даже вздрогнул, когда председатель ЧК вдруг засмеялся. Да, Брокман засмеялся, негромко, неумело, будто покашливая.

— Чудак ты, парень! — проговорил он. — Его тут оговаривают, а он туда же! Виноват, раскаялся!.. Ты каяться не спеши! Докажи, объясни, какие у тебя были планы! Ошибиться — не беда… если ты честный человек. Конечно, упустил Крученого — что ж хорошего. Напутал кое-где, не использовал всех возможностей — тоже есть. Но все-таки сделал порядочно, так и скажи!.. А Воронько — большая потеря. Прозрачной души был человек. Большая потеря… — Он помолчал, приспуская брови на глаза. — Надежней трудно найти. Книги любил… Мечтал после войны учителем стать. Образования у него никакого, говорил, учиться будет. А ведь ему за сорок… — Брокман подошел, прямо посмотрел Алексею в глаза. — Ладно, Михалев, иди, работай. А насчет сестры не беспокойся, это ничего…

Алексей не понял, что он хотел сказать последней фразой, но Брокман смотрел на него с таким простым человеческим неслужебным пониманием, что его окатила горячая облегчающая волна благодарности к этому суровому человеку, и что-то напряженно задрожало в груди — вот-вот сорвется…

Странный этот разговор стал ему понятен вечером. Ясность внес Федя Фомин.

— Лешка, ты здесь? Чего расскажу! — возбужденно возвестил он, заскочив в комнату. — Я еще утром хотел, так на операцию послали. Между прочим, сегодня самолично проводил обыск у одного адвоката. Вот где книжек, мать честная! Три стенки-и все книжки, книжки, убей меня на месте, не вру!..

Рассказал он следующее.

Утром, когда Алексей провожал Екатерину, Федя принес Брокману какие-то бумаги и застал у него Илларионова, который в непочтительных тонах поминал Михалева. Федя скромненько присел у двери, решив вступиться за друга, если понадобится.

Будучи человеком самолюбивым, Федя более всего боялся брякнуть что-нибудь невпопад, чтобы не подумали, что он не разбирается в самых сокровенных глубинах чекистского дела, и потому, когда Илларионов крыл Михалева за неправильное ведение операции в Алешках, он молчал. К тому же было видно, что доводы Илларионова производят на Брокмана слабое впечатление.

— Брокман ему говорит: у меня, говорит, другая информация! — рассказывал Федя. — Мне, мол, Величко все представил в ином свете, и я считаю, что Михалев — способный оперативник. Так и сказал: молодой и способный. Сознаешь?

— Ну, ну.

— А Илларионов, гад, опускает губу ниже подбородка, вот так, и говорит: способности, мол… Как это он сморозил? Ах, черт, забыл! У него словечки — язык вывернешь. Словом, в том смысле, что бабушка надвое гадала. И вы, говорит, товарищ Брокман, совсем зазря даете ему такую веру, потому что один из самых сволочей в том заговоре — близкий родственник Михалева, муж его родной сестры, и сестрица, верно, того же поля ягода, ее надо притянуть, как соучастницу, а Михалев ее, совсем наоборот, покрывает и даже, пока мы здесь разговариваем, отправляет подальше с глаз, чтобы не было против него улик! Ну, тут, Лешка, я ему дал! Не посмотрел на Брокмана! Язва ты, говорю, товарищ Илларионов, а не чекист! Лешка тебя переплюнул, так тебя завидки берут и за кишки дерут! А за то, что ты его хаешь, так надо бы намять тебе скулы, как последнему гаду!..

Федя несколько преувеличивал. Он действительно не сдержался, услышав поклеп на друга, но выразил это не в такой определенной форме, как рассказывал. Он просто забормотал, краснея и заикаясь от волнения: «Что же это он!.. Товарищ Брокман, что это он такое говорит!.. Скажите ему! Да Михалев!.. Это же свой, Михалев!..»

Брокман велел ему сесть на место и помалкивать, пока не спросят, и обратился к Илларионову:

— Тебе известно, кто задержал родственника Михалева?

— Конечно. Храмзов. Вскоре после того, как этот тип привез Федосовой взрывную машину затяжного действия.

— Федя, найди-ка Храмзова, он только что у меня был, — сказал Брокман, — пошли сюда.

Когда приведенный Федей Храмзов в очередной раз доложил, как задержали Глущенко, разговор был исчерпан.

— Что же касается сестры, — сказал Брокман, — то ее допрашивал Величко. Безвредная бабенка, запуганная. Кстати, сам Михалев узнал у нее об оружии, которое хранил ее муженек. Так что и тут все чисто. А что ты мне все это сказал, товарищ Илларионов, возможно, и не вредно. Только запомни: бдительность — это хорошо, подозрительность — плохо. Михалев показал себя хорошо, зачем же чернить человека. Ему, имей в виду, нелегко сейчас. Ты знаешь, что он сделал в одиночку на левом берегу?..

И Илларионов, а с ним Федя и Храмзов узнали о похождениях Алексея в Казачьих лагерях…

БУДНИ

Жизнь в ЧК текла своим чередом, бурная, сложная, разнообразная. Перед глазами проходил многоликий разношерстный поток людей различных сословий, возрастов и положений. Здесь страшное нередко соседствовало со смешным, правда — с ложью, честный человек- с жуликом. И часто их нелегко было отличить друг от друга.

Считалось, что сотрудники ЧК расписаны по отделам и занимаются строго определенными делами: одни разведкой и контрразведкой, другие борьбой с бандитизмом, третьи — со спекуляцией и саботажем.

В действительности же дела постоянно смешивались, перепутывались так, что иной раз трудно было определить, какому отделу они подлежат. Порой за незначительным на первый взгляд должностным проступком скрывался злостный саботаж, налет уголовников на частную квартиру оказывался деталью большого контрреволюционного заговора, болтливый нищий на базаре — провокатором, заезжий спекулянт — шпионом. И от чекистов требовалось подлинное искусство, чтобы в этой путанице, отметая второстепенное и случайное, высмотреть, почувствовать, угадать врага, не обидеть друга…

В ЧК служили простые люди. У подавляющего большинства из них не было в жизни ничего такого, что могло бы подготовить их к суровой и ответственной работе в органах власти. С оружием в руках добывали они для народа свободу и землю. А потом победившая революция сказала им: научился дарить, научись и карать врагов. Но будь зорок! Не ошибись! Не спутай друга с врагом! Такая ошибка — тягчайшее преступление! Будь справедлив, как справедлива революция, вручившая тебе оружие! Но уж если встретился с врагом-не жалей, скрепи сердце, сражайся до последнего, ибо ты — солдат революции!..

Все это понимал Алексей, понимали его товарищи. Были, конечно, среди них и такие, которым ненависть к врагу или излишнее служебное рвение, или свойства личного характера мешали добросовестно разобраться в обстановке, толкали порой на необдуманные крайние меры. По мнению Алексея, к их числу относился и Семен Илларионов. Однако можно с уверенностью сказать, что людей, подобных Илларионову, было немного среди чекистов. Да и тех, что были, сковывала обстановка деловитой сдержанности, которую поддерживали старые большевики — Величко, угрюмый седой Адамчук, который начинал вместе с Дзержинским, и особенно — Брокман. Казалось просто непостижимым, как удается председателю быть в курсе всего происходящего в ЧК. Он хранил в памяти мельчайшие подробности самых разнообразных дел, помнил, что, когда и кому было поручено, и спрашивал с каждого строго. Его взыскательность создала в ЧК атмосферу высокой ответственности за свои поступки, ответственности, которой был проникнут каждый чекист.

Как-то Федя Фомин, разруганный за что-то Брокманом, пожаловался Алексею:

— Говоришь с ним, а он словно бы все наперед знает. — И, подумав, добавил: — Большого опыта человек!

Федя располагался теперь в одной комнате с Алексеем: он унаследовал стол Воронько. Шумное это было соседство. Запас энергии у Феди огромный, а девать ее было некуда: к самостоятельному ведению дел его не допускали, поручали главным образом разного рода оперативные задания. Был он самым молодым среди сотрудников, его любили за веселый, непоседливый нрав, и мало кто звал его по фамилии — просто Федюшка и Федюшка. Всякое проявление неуважения к своей особе Федя переживал болезненно и всеми силами сокращал сроки своей молодости: прибавлял себе года, говорить старался басом и тайно мечтал отпустить усы, но они не спешили расти на его свежем мальчишеском лице. Затейник он был большой: хорошо плясал, умел показывать смешные сценки про пьяных и юродивых и проделывал это так здорово, что заслужил даже похвалу Илларионова, бывшего профессионального актера.

С некоторых пор Федя стал часто бегать на Виттовскую, в угрозыск, где завел дружбу с одним из следователей, Петром Константиновичем Буркашиным. Алексей встречал Буркашина — человека лет тридцати пяти, крепыша, с короткой шеей и фельдфебельскими закрученными усами. Однажды Федя поделился с Алексеем, чем они с Буркашиным занимаются:

— Он, понимаешь, бывший цирковой борец, выступал под именем Маска победы, си-ла!.. — Федя посмотрел на дверь, понизив голос, попросил: — Ты пока не болтай никому, после мы их всех удивим! Буркашин меня джиу-джитсу обучает.

— Ну?

— Точно. Три приема уже освоил. Хочешь покажу?

— Покажи.

— Пошли в сад, тут места мало…

В дальнем углу сада, примыкавшего к зданию ЧК, Федя сбросил кожанку, подвигал руками, разминая мускулы, и предложил Алексею:

— Давай, бей меня по голове.

— С чего это?

— Бей, я отвечаю. Покажу тебе один прием — ахнешь!

— Смотри, Федюшка!

— Вот дурной! — загорячился Федя. — Думаешь, мне охота плюху получить? Говорю, значит, знаю секрет. Ты попробуй! Да бей же, говорят тебе!

Алексей усмехнулся и с сомнением опросил:

— Сильно бить?

— Ну, как можешь. Целься в лоб!.. Давай!

Алексей пожал плечами, размахнулся и ударил. Федя подскочил, хотел что-то сделать с его рукой, но не успел.

Плюха получилась крепкая. Отлетев шага на три, Федя сел на заглохшую клумбу. Рот его округлился, глаза посоловели.

— Ты что, Федюшка? — обеспокоился Алексей. — Я ведь не хотел, ты сам просил.

Федя помотал головой, сердито проговорил:

— Ишь, силы накопил! Я еще и приготовиться не успел…

Он встряхнулся и, растопырив локти, снова подошел к Алексею, похожий на нахохлившегося петуха.

— А ну, давай еще раз!

— Да брось ты, Федюшка, — сдерживая улыбку, сказал Алексей. — Так и мозги вышибить недолго!

— Бей, говорю! — разозлился Федя. — Мне Буркашин не так еще дает, тебе до него тянуться! Бей!

Чтобы не обидеть его, Алексей ударил еще раз, но не сильно, больше для виду. И тогда случилось то, чего он никак не ожидал.

Федя каким-то особым манером перехватил его руку в воздухе, нырнул куда-то под мышку, и не успел Алексей ахнуть, как ноги его потеряли опору, кусты и небо вкруговую поменялись местами, и он во весь рост шлепнулся на землю.

Оглушенный падением, он тотчас же вскочил на ноги, Федя прыгал вокруг, возбужденно кричал:

— Что, ловко? Ловко? Уразумел?

Теперь попросил Алексей:

— А ну, еще раз!

Повторили. И снова Алексей очутился на земле. Потом Федя показал еще прием, как ломать руку, если нападут с ножом.

— Ловко! — признался Алексей. — Занятная штука, может пригодиться! Ты меня сведи к твоему Буркашину на досуге.

— Сведу! — пообещал Федя. — Мне не жалко… Однако не скоро еще довелось Алексею постигнуть премудрости японской борьбы: досуга у него не было…

Хороший врач время, еще лучший — работа. В сбитом, но напряженном ритме сменялись облавы, допросы, обыски, расследования. За один только месяц Алексей удвоил свои познания о Херсоне. Правда, знания эти не украшали город, в котором он родился и вырос. В нем обнаруживались десятки бандитских «малин», грязных ресторанчиков, черных валютных рынков, притонов, где сбывались контрабандные товары и можно было за сходную цену достать так называемую «малинку» — чудовищную смесь из морфия, опия и хлороформа. Все эти злачные места кишмя кишели спекулянтами, анархистами-террористами, провокаторами, белогвардейскими и иностранными шпионами и прочей нечистью. Разбитая, но еще не уничтоженная контрреволюция защищалась яростно. Это была настоящая война, и, как на всякой войне, обе стороны несли потери. На Забалке были зверски зарезаны два молоденьких красноармейца из отряда ЧОНа — им не исполнилось еще и семнадцати лет. В перестрелке, вспыхнувшей среди бела дня на городском базаре, был тяжело ранен добродушный богатырь Никита Боденко. Выстрелом из-за угла ранили в голову Николая Курлина. Под крыльцо дома, где жил Брокман, бандиты однажды вечером подложили бомбу, спусковой механизм бечевкой соединили с дверной ручкой. Расчет был на то, что председатель ЧК позже всех возвращается домой. Спасла его чистая случайность: на бечевку наткнулась дворовая собака. Собаку разорвало, дверь разнесло в щепки, но в доме, к счастью, никто не пострадал…

Такие случаи считались в порядке вещей. Их даже не учитывали. Опасность была естественным свойством чекистской работы.

В насыщенных событиями трудовых буднях ЧК не оставалось времени для личных переживаний. И заповедным казалось все, что не было направлено непосредственно на работу…

С Марусей Алексей виделся редко. Она относилась к тому разряду засекреченных сотрудников, которых придерживали для специальных поручений. Чекисты постоянно ощущали на себе неусыпное зловещее внимание преступного мира, которому рано или поздно становились известны все, кто имел отношение к ЧК. Поэтому Марусе было категорически запрещено без крайней нужды общаться с кем-либо из «легальных» сотрудников, а тем более появляться в здании ЧК. Райком комсомола направил Марусю на работу в наробраз, жила она в общежитии где-то на улице Говарда, и Алексею за все время удалось только три или четыре раза перекинуться с нею несколькими фразами.

Но как ни случайны и кратковременны были их встречи, они всякий раз оставляли у него такое чувство, будто надвигается что-то большое, неясное еще, но радостное, чего словами-то и не назовешь. Словно из всего сложного мира, который, кстати, чаще обращался к нему самой мрачной своей стороной, неожиданно выделилась какая-то светлая точка, стала расти, расти и приняла в конце концов облик невысокой девушки с ямочкой на правой щеке, по-детски припухлым ртом и упрямой морщинкой между бровями.

Возможно, Алексей еще не скоро заметил бы все это, если бы не разговор с Воронько по дороге в Степино. Он тогда впервые подумал о Марусе не только как о сотруднике, товарище по работе. Он перебрал в памяти подробности их встреч, вспомнил, как в последнее время, разговаривая с ним, Маруся вдруг беспричинно заливалась краской и начинала говорить резким независимым тоном, как горячо вступалась за него в спорах с Илларионовым, вспомнил еще много незаметных, но значительных мелочей и с удивлением пришел к выводу, что Воронько, пожалуй, не так уж неправ…

И чем больше он думал о Марусе, тем больше ему казалось, что уже давно его тянет к этой девушке.

Случалось, что красивая и знающая цену своей красоте Федосова с ее расчетливым кокетством вызывала в нем темное, острое и беспокойное чувство, в котором он постыдился бы признаться даже самому себе. И ни разу он не задумался над тем, почему, встречая в тот период Марусю, он испытывал такое облегчение, будто из гостей возвращался домой. Он никогда не сравнивал их. Он просто чувствовал, что там — чужое, ускользающее, враждебное, а здесь — свое, понятное и близкое. С Марусей было просто и легко: товарищ, свой человек!..

Она не была так красива, как Федосова. Трудно сказать, была ли Маруся вообще красива. Здоровая свежесть, крепкая фигурка, живые глаза, всегда готовые к улыбке, — это еще не красота. Но это, пожалуй, лучше…

Встречаясь, они успевали сказать друг другу немного: «Как живешь?» — «Твоими молитвами». — «Здоров?»- «Не жалуюсь. А ты?» — «А что мне сделается! Рана не болит? (Рана! Это о царапине-то на шее!) Похудел ты, смотреть страшно. Работы много?»-«Не спрашивай!»

И расходились. Нельзя было даже сказать на прощание: «Заглядывай» или «Вечером свободна?..»

Но зато, расставшись, можно было еще и еще раз припоминать встречу и находить глубокий смысл в том, как запунцовели у Маруси щеки, когда она внезапно увидела его, как сказала «похудел, смотреть страшно»- так Катя когда-то говорила, — и что назвала Лешей, а раньше всегда по фамилии, и что руку задержала, когда прощались, и, кажется, что-то еще хотела сказать…

ПОДГОТОВКА ОПЕРАЦИИ

Двенадцатого ноября вернулся Филимонов с отрядом. Последнее время ему не везло. После первого успеха в деревне Воскресенка он еще два раза основательно пощипал Смагиных, но затем счастье изменило ему. Две недели он безрезультатно рыскал по степи, топтал следы смагинских тачанок, был даже несколько раз обстрелян бандитами, но завязать с ними боя так и не смог.

Банда за это время уменьшилась почти вдвое. Около половины своего состава она потеряла при первой стычке, часть разбежалась, другие явились в органы Советской власти, когда была объявлена амнистия дезертирам и добровольно сдавшимся бандитам. При Смагиных оставалось всего около сорока человек, но зато это были самые отпетые головы, такие, кому не приходилось надеяться на снисходительность Советской власти. Об их лютости уже рассказывали легенды.

С ликвидацией Смагиных следовало торопиться: надвигалась зима, время, на которое бандиты уходили отсиживаться в леса. Операцию пришлось бы отложить до будущего года.

По показаниям сдавшихся смагинцев, Марков неотлучно находился в банде. Он, по-видимому, тоже ждал зимы.

Между тем, опасаясь предательства, Смагины сменили свои базы. Придерживались они обычной бандитской тактики — наступать на «пустом» месте. Врывались в деревни, убивали коммунистов, жгли их дома и скрывались до подхода советских отрядов. Фактически в районе Большой Александровки не было Советской власти. Население было терроризовано, Советы уничтожены.

Банда, сократившись, приобрела еще большую маневренность и казалась неуловимой; наглость ее росла с каждым днем. Дошло до того, что однажды из деревни, где ночевал отряд Филимонова, бандиты выкрали председателя комбеда, бывшего бойца Красной Армии.

На рассвете, выезжая из деревни, чоновцы увидели на столбе за околицей раздетый до нижнего белья труп. Он висел высоко над землей. Ладони его были прибиты к столбу гвоздями, голова рассечена. К залитой кровью рубахе приколота записка, написанная изящным каллиграфическим почерком:

«Узнай у него, Филимонов, где мы. Ему сверху виднее».

Весь день чоновцы гнали лошадей, стремясь настичь банду, но Смагины сумели ловким маневром запутать следы и уйти от преследования.

На совещание к Брокману были вызваны оперативные сотрудники ЧК. Когда все собрались, уполномоченный по борьбе с бандитизмом Адамчук обвел людей насмешливым взглядом из-под белых бровей и сказал:

— Хороши чекисты! Орлы! Бандитов не можем перехитрить. Филимонов весь ковыль в степи потравил… Спросите у него про Смагиных. Он расскажет! У смагинской кобылы хвост из конского волоса да четыре ноги, на передние кованы — вот его сведения! — и свирепо сверкнул глазами на Филимонова, который хотел было что-то возразить.

Кряжистый большеголовый Филимонов сидел неестественно прямо, стараясь не скрипеть новыми наплечными ремнями. На висках его и на бритой губе выступила испарина.

— Стыдно сказать, — продолжал Адамчук. — Весь мир будет смеяться! Слушайте сюда! Ответственным за операцию назначен Михалев, поскольку он, вроде Филимонова, крупный специалист по Смагиным и по Крученому… Но чтобы думать всем! Слышите? Всем до одного! К завтрашнему дню чтобы каждый из вас придумал план, а там выберем, какой лучше. Все! Идите, мозгуйте. Орлы…

Уже к вечеру в планах не было недостатка. Одни предлагали преследовать банду несколькими группами, разделив район ее действия на участки; другие, наоборот, считали, что следует на время прекратить преследование, усыпить бдительность Смагиных, а затем накрыть их внезапным рейдом; кто-то из наиболее отчаянных вызвался даже завербоваться в банду и действовать, так сказать, изнутри…

После недолгих споров приняли к исполнению следующий план: в район Большой Александровки направить двух человек с заданием уточнить главные базы Смагиных. Один агент поселится в какой-нибудь деревушке, расположенной в центре района, другой будет осуществлять связь. Выбрали деревню Белую Криницу. На подготовительную работу отводилась одна неделя с тем, чтобы к 22–23 ноября все сведения были собраны. В этих числах усиленный отряд Филимонова прибудет на мельничный хутор, в десяти верстах от Белой Криницы.

Стали думать, кого послать.

— Я бы сам поехал, — неуверенно предложил Алексей.

— Смеешься! — махнул на него рукой Адамчук. — Там же Крученый, а сам ты для них меченый, — улыбнулся он. — Нужно человека понезаметней, Королеву например.

— Я еще думал про Федю Фомина, — с неоправданной поспешностью сказал Алексей. — Он справится.

— А чем тебе Королева не показалась? Девчонка умная, имеет опыт, комсомолка. Вчера видел ее: чуть не ревет, до дела просится. Между прочим, она пристроена в наробразе. Оформим ей направление учительницей.

— Я против, — сказал Алексей. И, чувствуя, что краснеет, разозлился и добавил совсем уже невразумительно словами Воронько: — Не женское это дело!

— Вот-те раз! — удивился Адамчук. — Это еще почему? Как раз самое что ни есть женское! Приезжает в село молодая учительница, детишек учить. К ней бабы валом повалят — кто за советом, кому письмецо написать. Вот где источник информации!

— Королева подойдет, — согласился Брокман. — А связным можно и Фомина. Паренек шустрый.

Величко тоже высказался за Королеву и Федю. Алексею ничего не оставалось, как согласиться с ними. Он и сам понимал, что Адамчук прав, но легче ему от этого не было.

Вечером, предупредив Марусю, они с Адамчуком и Федей пришли в наробраз.

Обсудив детали предстоящей операции, решили, что Марусе и Феде надо ехать вместе под одной фамилией — как брату и сестре. Феде тогда не придется прятаться и выжидать удобного случая, чтобы встретиться с Марусей. К тому же они были похожи друг на друга: оба светлоглазые, русые, румяные. Выдать их мог только говорок: Федя был из Рязани и акал на рязанский манер, за что и получил прозвище «чакист». А Маруся была волжанка: она окала. Разница в выговоре становилась особенно заметна, когда они разговаривали между собой. И Адамчук предложил Феде выдавать себя за глухонемого. Это, кстати, избавило бы его от расспросов дотошных деревенских кумушек, уменьшило бы шансы проболтаться, но зато услышать можно было много интересного: глухих не стесняются.

Задача была нелегкая, но Феде она пришлась по душе. Поручение казалось ему пустяковым, некоторое усложнение только украшало его.

— А справишься? — спросил Адамчук прищурясь. — Молчать придется и днем, и ночью, и наяву, и во сне. Даже когда вы одни будете, и то нишкни: не дай бог, поблизости кто пройдет! Выдержишь? Тебе ведь это не по характеру.

— Хо! — самоуверенно сказал Федя. — Год буду молчать, если надо, огнем из меня не выжгешь. Глядите, и сейчас начну. Для тренировки, — сказал он новое словечко, позаимствованное у Буркашина.

И действительно промолчал весь вечер. У парня был недюжинный актерский талант. Алексей не мог удержаться от улыбки, глядя на туповатое, безучастное выражение лица своего приятеля.

Кончая разговор, Адамчук спросил:

— Все понятно? Вопросов нет? И у тебя, Федюшка? Федя не ответил. На его лице были написаны скука и безмятежное добродушие.

— Эй, я тебя опрашиваю! Все ясно?

Федя смотрел в завешанный паутиной угол и сонно моргал глазами.

— Федюшка, ты что? — Маруся тронула его за руку. — Тебя же спрашивают!

Федя непонимающе уставился на нее и быстро зашевелил пальцами, издавая при этом какие-то нечленораздельные «ао» и «уы».

На что неулыбчивый человек был Адамчук, и тот засмеялся, глядя на него. Маруся и Алексей закатились от хохота. А Федя удивленно смотрел на них, моргал глазами, а потом тоже радостно осклабился глуповатой улыбкой глухонемого, привыкшего к тому, что его порок вызывает у людей веселье.

— Все бы хорошо, — заметил Адамчук, становясь серьезным, — только чуб убери: слишком лихо для убогого.

Но Федя в ловушку не пошел и продолжал улыбаться блаженно и глуповато.

— Хитер! — похвалил Адамчук. — Теперь вижу: сможешь.

И лишь тогда Федя шмыгнул носом, запихнул чуб под кубанку и самодовольно подмигнул Алексею.

Вышли они вместе. Было холодно и темно. У подъезда Алексей сказал Феде и Адамчуку:

— Вы идите, мне тут надо… заглянуть кой-куда…

— Ага, — проговорил Адамчук и покосился на Марусю. — Потопали, глухонемой, — взял он Федю под руку, — нам с тобой вроде заглядывать некуда. Бывайте…

…С минуту они стояли друг против друга. Алексей сказал:

— Идем, провожу!

— Ой, не надо, Леша!

— Пустое. Ночь, все равно уж…

И они пошли рядом по темным улицам, где на холодных неметеных тротуарах шуршали сухие листья и в воздухе уже пахло снегом. Оба долго молчали, не решаясь и не умея начать разговор. Потом Маруся споткнулась, Алексей неловко поддержал ее за локоть. Маруся локоть не отняла, но отвела его подальше, держа под острым углом, и они почему-то пошли очень быстро, точно опаздывали куда-то…

Так и подошли к Марусиному общежитию, не обмолвившись ни единым словом. Только у крыльца, когда нужно было прощаться, Алексей деловито сказал:

— За Фоминым присматривай, чтоб не забывался, а то обоих выдаст. Внимание к себе не особенно привлекайте. — И, сорвавшись с тона, добавил совсем так же, как она когда-то сказала ему: — Ты там поосторожней!..

Из ближнего окна падало немного света, и Алексей видел поднятое к нему лицо Маруси.

— Знаешь, Леша, — сказала она, — когда я приеду, что-то тебе скажу.

— Что?

— Вот когда приеду… Ну, прощай, до двадцать второго!

Он задержал ее.

— Говори сейчас!

— Сейчас нет. После…

— Тогда я скажу.

— Ну?!

Он слегка потянул ее за руку, но рука не поддалась, стала твердой и выскользнула из его ладони.

— Ну, ладно, когда приедешь…

Маруся засмеялась и взбежала на крыльцо. Алексей постоял-постоял и пошел обратно. Это была последняя их встреча и первый разговор, в котором хоть что-то стало ясно…

В БЕЛОЙ КРИНИЦЕ

И началась операция, простая, заурядная, со своей героикой и со своим трагизмом, операция, каких много было в ту беспокойную пору.

Наутро оформили документы и переодели Федю в штатское — он выглядел в нем не старше пятнадцати лет. Подрядив на базаре попутную телегу, Маруся с Федей уехали. А спустя шесть дней из Херсона выступил отряд Филимонова.

В один ночной переход, объезжая деревни, он достиг мельничного хутора в десяти верстах от Белой Криницы. День прошел спокойно, бойцы отдыхали, чистили коней. Погода выдалась скверная: холодный дождь с ветром, и на мельницу никто не приезжал. Алексей устроился на сеновале, хотел уснуть, но сон не шел к нему. Чем больше он думал об опасностях, которым подвергались Маруся с Федей, тем значительней они ему казались. В центре «черного» района, фактически беззащитные (Адамчук запретил брать с собой оружие: видно, не очень доверял Фединой выдержке), лишенные возможности в течение долгой недели рассчитывать на какую-либо помощь, — каково им было там! А что, если в деревню наедут бандиты?

Работа не клеилась, все валилось из рук. Шесть дней, прошедших с Марусиного отъезда, Алексей прожил словно в каком-то мутном оцепенении. По его настоянию отряд Филимонова выступил на сутки раньше срока, и прибыл вовремя…

В десятом часу вечера Филимонов позвал Алексея пить чай к мельнику. Не успели сесть за стол, как в сенях затопали, дверь ударила в стенку, сбив стоявшее на табуретке ведро с водой, и в комнату влетел Федя. За ним всунулись чоновцы из дозора.

Федя был без пальто. На стоптанные ботинки комьями налипла грязь. Штаны и розовая в горошек рубаха были мокры насквозь. Волосы, распавшись на пробор, прилипли к искаженному лицу.

— Скорей! — крикнул он с порога. — Братцы, родненькие, скорей!

Алексей, рукавом сметая чашки на пол, бросился к нему.

— Что случилось?!

— Маруся!.. Смагины там…

— Где?

— В Белой Кринице!

— Маруся! Что Маруся?

— Замордуют ее! Смагин свадьбу затеял!

— По коням! — приказал Филимонов, хватая с лавки шинель.

Через несколько минут отряд мчался по степи. Ветер метал в лицо пригоршни дождя. Чавкала под копытами развязшая дорога. Гнулись к конским шеям бойцы. Сзади, на тачанке, кутаясь в попону, трясся Федя.

О многом сказали Алексею Федины слова.

«Свадьба!» Бандитская «свадьба»! Кто в ту пору не знал, что это означает! В селах и деревнях, затираненных бандитами, вербовали атаманы девушек на короткую забубённую любовь. Какой-нибудь расстрига-поп в несколько минут окручивал их, используя вместо аналоя уставленный бутылями стол, шумел над деревней пьяный разгул со стрельбой и матерным ревом, а потом, попировав, атаман неделю-другую таскал свою жертву за собой по степи в тачанке, а то, случалось, бросал уже наутро после «свадьбы». Много было в деревнях таких несчастных, раздавленных позором, зараженных мерзкими болезнями бандитских «жен», отмеченных на свою беду недолгим вниманием веселых атаманов.

Перед глазами Алексея стояло смазливое, с светлой бородкой и красными пятнами на переносице лицо «студента». Он вспоминал его недобрый взгляд, и страх за Марусю теснил грудь.

Скорей! Скорей! Только бы успеть! Только бы добраться вовремя!

В эти минуты он даже забыл о Маркове…

А случилось вот что.

Как и предсказывал Адамчук, приезд учительницы вызвал большое оживление среди деревенских женщин. Год назад умер старый школьный учитель, новые ехать боялись, с ребятишками не было никакого сладу. Марусю встретили хорошо, посетовали только, что больно уж молода. Спросили, когда начнет уроки. Маруся сказала, что недельку поживет, привыкнет, оглядится, а там и начнет с богом.

Была в деревне школа — большая низкая изба со слепыми оконцами, точно бельмами, затянутыми копотью и паутиной. В ней стояли колченогие лавки и длинные столы, до черного блеска затертые ребячьими локтями. Использовали эту избу для деревенских сходок, а до воцарения в районе братьев Смагиных — под сельскую раду. Тут же, за классной комнатой, имелась довольно большая и теплая кладовка, без окон, но вполне пригодная для жилья.

В первый же день то приезде Маруся повязала голову цветной косынкой, подоткнула подол и принялась за уборку. Федя тоже был «пущен в дело». Он вначале запротестовал было, но Маруся так цыкнула на него, что пришлось уступить, тем более что в положении глухонемого не особенно разговоришься. Впрочем, он скоро примирился со своей участью. Легкая, быстрая, полная упругой девичьей силы, Маруся с таким энтузиазмом взялась за наведение порядка, что было весело подчиняться ей, и тогда обнаружилось, что совсем не унизительно для мужского достоинства мыть окна, обтирать со стен пыль и паутину или, ползая на коленях, скрести найденным в кладовке обломком косы серые замытые доски пола…

Весь день к ним наведывались бабы, расспрашивали, откуда да что, пугали бандитами, жалели Марусю, что такая молодая, а уже столько натерпелась — родителей потеряла, через всю Россию пробиралась с убогим на руках, — и «убогого» жалели… Принесли яиц и молока. Бабы были общительны и разговорчивы. Уже к вечеру Маруся знала, кто в деревне со Смагиным запанибрата. Узнала она также, что на неделе раза по два бандиты заглядывают сюда. Вот не приезжали дней пять, значит, скоро будут.

И действительно, они приехали в середине следующего дня. Шел дождь, сквозь слезящееся окошко Маруся с Федей видели, как по улице протрусили съежившиеся, увешанные оружием всадники, направляясь к дому местного старосты Матуленко, солидного благообразного мужика, которому Маруся отдала свои и Федины документы. Тачанки, запряженные четверней, ехали сзади. Сидевшая в гостях у Маруси бабенка всполошилась, ахнула: «Пожаловали!» — и убралась домой.

Федя залез на чердак и оттуда сообщил, что Смагины привезли к старосте раненого. Спешились… Раненого сняли с тачанки, ведут. Пошли по хатам. Коней не распрягают. Идут сюда…

Бандиты, видимо, не знали еще, что в деревне новая учительница. Заметив промытые окна в заброшенной школе и подметенное крыльцо, удивились и заглянули. Их было трое.

— Эге! — проговорил один из них, щетинистый, с разрубленной щекой. — Это еще что за краля?

— Я здешняя учительница, вчера приехала, — сказала Маруся спокойно.

— Учительша? — изумился бандит. — Этакая-го пигалица? Врешь! Бумага есть?

— Мои документы у старосты.

— Санько, — мигнул он товарищу, — беги к Матуленко, скажи батькам, шо тут большевичка объявилась.

— С ума, что ли, сошел! — сказала Маруся. — Я не большевичка.

— Там увидим!

Молодой Санько затопал по грязи к дому старосты.

— А это кто? — спросил бандит, указывая на Федю, который с любопытством разглядывал пришедших.

— Это мой брат, он глухонемой.

— Нёмый? — недоверчиво проговорил бандит. — Поди-ка сюда, ты! — обратился он к Феде. — Иди, говорят!

Федя вопросительно посмотрел на Марусю.

— Иди, Феденька, иди, — сказала она, показывая пальцем на бандита. — Не бойся, иди…

Федя подошел.

— Так ты, сталоть, нёмый? — спросил бандит. И вдруг вытянул Федю плеткой по плечу.

Никто, кроме Маруси, не мог оценить Фединой выдержки. Он отшатнулся, присел от боли, но не издал ни звука.

— Что ты делаешь! — закричала побелевшая Маруся, закрывая Федю собой. — Больного бьешь!

Федя, опомнившись, что-то плаксиво и обиженно залопотал.

— Що робышь! — недовольно сказал второй бандит. — Це ж убогий!

— Ничего! — засмеялся первый. — Съест, не вредно. Это для проверки…

Затем они уселись на лавку и стали ждать. Первый бандит как ни в чем не бывало задавал Марусе вопросы, откуда они, кто их прислал, кого знают в деревне. Маруся отвечала односложно, отворачиваясь и гладя по голове всхлипывающего Федю.

Под окнами зачавкала грязь. Дверь хлопнула, и перед Марусей предстали Григорий Смагин (она сразу узнала его по описанию Алексея), его брат, обрюзгший, с отечными испитыми щеками, одетый в щегольской романовский полушубок, и еще четверо.

— Ну-ка, покажите мне учительницу! — сказал Смагин Григорий. — Вы?!

Он уставился на Марусю, и глаза его, пустые, наглые глаза бывалого женолюба, стали маслеными.

— Вот не ожидал ничего подобного! Тю-тю-тю… — сказал он, оглядываясь на брата. Тот слегка кивнул.

— Здравствуйте, мадам! — шутовски поклонился Григорий. — Какая приятная неожиданность! Думал увидеть какую-нибудь гимназическую мегеру, и вдруг на тебе: очаровательный цветок! Говорят, вы большевичка? — спросил он, чуть прищурившись и поклонившись еще более галантно.

— Глупости он болтает! — горячо сказала Маруся. — Это выдумал ваш… ну вот этот, словом! — показала она на бандита со шрамом. — Моя фамилия Королева, Мария Петровна. Мы с братом беженцы из Нижнего Новгорода, брат глухонемой, мы столько натерпелись, мы голодали, а он бьет брата плеткой! — Она прижала платок к глазам.

— Он бил вашего брата! — с преувеличенным возмущением воскликнул Смагин. — Да как ты посмел, мерзавец! Геть отсюда! Все, все, геть! Я сам тут займусь!..

Он выставил бандитов из избы — не ушел только Смагин-старший — и обратился к Марусе:

— Успокойтесь, пожалуйста! Это недоразумение, он будет наказан. Ах, негодяи, негодяи, как распустились!. Подумать только: ни за что ни про что ударить плеткой. Очень нехорошо! Ну, успокойтесь, разрешите задать вам несколько вопросов.

— П-пожалуйс-та…

Смагин сел за стол, указал ей место напротив. Он развязал мокрый башлык, расстегнул и спустил на лавку просторную кавалерийскую бурку, снял с головы свою сизую студенческую фуражку и положил ее так, чтобы Маруся видела технический значок.

— Давно ли вы в большевистской партии? — вежливо опросил он.

— Вы смеетесь надо мной! — всплеснула руками Маруся.

— В таком случае, кто же вы, простите?

Она с самого начала повторила придуманную совместно с Алексеем и Адамчуком историю о том, как она потеряла родителей, как бежала из Нижнего Новгорода, когда там начался голод, как скиталась с братом по вокзалам и как в Херсоне ей предложили поехать в деревню учительницей, хотя она никогда не готовилась к этой деятельности и просто даже не знает, как будет учить… Она была согласна на все, лишь бы наконец обрести кров и не думать о куске хлеба для брата…

— А вам не говорили, что здесь опасно? — спросил Смагин. — Вернее, опасно для тех, кто распял Россию, — поправился он, — для красных?

— Г-говорили… Но я подумала, что нам никто не захочет причинить вреда. За что?

— Вы правы! — сказал Смагин. Он поверил каждому ее слову. Это было видно по тому, как он ее слушал, и по тому, как переглядывался с братом. — Вам нечего бояться. Мы преследуем только врагов. Друзей мы любим… — Он потянулся через стол и, сладко улыбаясь, погладил ее по руке.

Маруся невольно отдернула ее.

— Повторяю, вам нечего бояться! Особенно меня, — подчеркнул он. — С этого дня я сам буду, как говорится, опекать вас. Вам нравится такой опекун?

— Я, право, не знаю, — пробормотала Маруся.

Он засмеялся, уверенный, что первый шаг к победе сделан, и сделан успешно.

— Вы скоро опять увидите меня! — пообещал он. — Я знаю, что наша дружба в короткое время станет крепче и… ближе.

И хотя то, что он говорил, было на руку чекистам, Маруся от этого взгляда побледнела еще больше и с трудом заставила себя кивнуть головой.

— На днях вы получите весточку, — сказал Григорий вставая. — А теперь позвольте откланяться…

Рукопожатия ему показалось мало, он попытался обнять ее. Маруся увернулась. Он захохотал и надел бурку.

— Пойдем, Васек, — сказал брату, — мы еще вернемся сюда.

Обрюзгший Васек пробурчал что-то на прощание. Григорий подмигнул Марусе и напомнил:

— Ждите вестей! — наклонился в дверях и вышел. Вскоре банда уехала из деревни…

На другой день, в обед, перед школой остановилась телега. Кривоногий мужичок с куцой, точно прореженной, бородой спросил «учительшу Машу».

— Принимайте, — неприветливо сказал он, — имущество привез.

— От кого это?

— Григорий Владимыч кланяется.

Федя помог ему втащить в школу большой окованный сундук. Немедленно сбежались бабы смотреть присланное Смагиным богатство: шали, полушалки, две шубы, платья городских фасонов, обувь и несколько штук мануфактуры. Бабы ахали, восхищались и с нескрываемой жалостью поглядывали на Марусю. Ей и самой был понятен зловещий смысл этих подношений. Хорошенькая учительница, одинокая и беззащитная, была для Смагина заманчивой добычей. Нередко любовные похождения атаманов вызывали взрывы такого возмущения, что, случалось, из повиновения выходили целые деревни, а от родственников опозоренной девушки можно было ожидать любого предательства. С Марусей нечего было беспокоиться на этот счет. Вступиться за нее было некому, кроме убогого брата…

Когда бабы, судача и вздыхая, разошлись, Федя сердито спросил Марусю, которая весело перебирала тряпки в сундуке:

— Чего скалишься, невеста? Обрадовалась? Дела ни в пень! Жди теперь свадьбы. Надо сейчас же в Херсон подаваться, наших привести.

— Дурной ты! — сказала Маруся, прикидывая, как ей пойдет муаровое бальное платье с длиннющим шлейфом, какие носили, наверно, в прошлом веке. — Сиди и не рыпайся. О таких делах только мечтать можно! Протянем дней пяток, пока Алексей с Филимоновым прибудут, а там мы им такую свадьбу закатим, не проспятся!

— Пять дней! Станет он ждать пять дней! Увидишь, сегодня же завалится!

— Ничего, Федюшка, перекрутимся как-нибудь…

Федя не ошибся. Перед вечером явился новоявленный Марусин жених. На этот раз вся ватага, минуя дом старосты, подъехала прямо к школе. Смагин вошел оживленный, улыбающийся.

— Принимайте гостей! Не ждали?

«Гости» набились в избу, наполнив ее гомоном, грохотом сапог и шашек, запахом конского пота и овчины.

— Здрасте, Маша! — приветствовал Смагин Марусю. — Соскучились? Приехали вас веселить. Рады?

— Милости прошу, — поклонилась Маруся.

— Давайте поздороваемся. По-старинному, по-русски.

Он облапил ее, хотел поцеловать в губы, но, промахнувшись, сочно чмокнул в щеку.

Маруся вырвалась, покраснела до слез. Смагин удовлетворенно потер руки, но вдруг нахмурился, глядя на ее скромное платье.

— Вы от меня гостинцы, получили?

— Получила… Только мне не надо!

— Вот еще! Когда дарят от сердца, надо брать! — недовольно сказал он. — Впрочем, ладно, и в таком наряде хороша, как говорится. Несите на стол, — приказал он своим. — Албатенко и ты, Макар, ступайте к старосте, пусть закуску дает. Скажите, утром наведаюсь.

«Утром» — это означало, что они останутся ночевать…

Маруся нажарила свинины на двадцать человек-остальные разбрелись по деревне, — и началось пиршество. Столы составили в ряд. Оба Смагины сели в красном углу. Возле себя Григорий посадил Марусю, рядом с нею Федю. Сколько ни старался Федя, он не мог определить, кто из присутствующих Крученый: ни один не подходил под описания Алексея.

Григорий пил много, быстро хмелел. Брат его выпил еще больше, но по нему этого не было заметно. Он глыбой громоздился над столом, положив перед собой тяжелые, как гири, руки. У него был прямой неломкий взгляд, в котором темнела неподвижная, навсегда застывшая ненависть.

Смагинцы пили сдержанно. Опьянел, пожалуй, один Григорий. Иногда кто-нибудь, чтобы угодить атаману, кричал: «Горько!» — и Григорий, похохатывая, лез к Марусе целоваться. От него разило сивушным перегаром и зубной гнилью. Пятна на переносице стали еще ярче, губы обслюнявились и обвисли. Федя слышал, как он шептал Марусе:

— Хозяйкой будешь на весь округ!.. Что хочешь — твое!.. Мое слово — кремень… Не выламывайся, пей! — и толкал ей в губы кружку с самогоном.

— Не надо… Гадость какая, уберите!

Смагин хохотал, откидываясь на лавке, и смотрел на нее налитыми бешенством глазами…

Наконец пиршество кончилось. Оставшийся самогон слили в четвертную бутыль и унесли в тачанку. Бандиты стали устраиваться на ночлег. Маруся с Федей ушли в кладовку, заперлись.

Вскоре к ним постучал Смагин. Маруся долго уговаривала его через дверь пойти лечь, но в конце концов он сорвал задвижку.

Стали бороться в темноте. Григорий хрипел:

— Женюсь… Цыть, дура! Женюсь, говорю! Церковным браком… с попом! Как положено…

Когда Федя понял, что Смагин одолевает, он вцепился в его тужурку, оттянул от Маруси.

— Кто?! — заорал тот. — Кто, гад? Убью!

К счастью, он был очень пьян и безоружен. В каморку вошел Смагин-старший.

— Иди спать, Гришка, — строго сказал он. — Не успеешь, что ли? Иди!

И увел его с собой. Григорий сквозь зубы цедил матерщину.

Маруся легла на койку и заплакала. Она плакала горько, зло, взахлеб, и Федя сам чуть не заревел, слыша, как она давится от рыданий, уткнувшись головой в подушку. Он подобрался к ней, зашептал:

— Маруся, хочешь, я в Херсон махну? К утру достигну. Приведу наших…

— Не смей! — ответила она. — Заметят, что ушел — все пропало… Перетерпим. А нет — я им… — И скрипнула зубами.

Наутро Григорий улыбался Марусе, словно ничего особенного не произошло. Бандиты куда-то торопились. Наскоро позавтракав остатками вчерашней свинины, стали собираться в дорогу. Григорий, уже в бурке, отозвал Марусю в сторону:

— Маша, вчера-то я побаловался спьяну, ты не сердись. Но вот что я тебе скажу: мне без тебя теперь невозможно. Жениться на тебе хочу! Ты как?

— Ой, что вы, Григорий Владимирович! Как можно! Так у вас быстро…

Он усмехнулся.

— А жизнь нынче какая? Торопиться надо жить, кто знает, что нас завтра ждет! Но ты не сомневайся, Маша, у нас с тобой по-хорошему будет. Я эту петрушка-он сделал неопределенный жест, — скоро прикончу, вот только должки кое-какие отдам. А после на север с тобой поедем, к Москве поближе. Хочешь в Москву?

— Подумать мне надо, Григорий Владимирович.

— Сколько же ты думать собираешься?

— Ну, недельку…

— Тю, очумела! Четыре дня думай, пока меня здесь не будет, а через четыре дня приеду и сразу свадьбу сыграем. Ух и гульнем!

— Да что вы, Григорий…

— Сказал, и все! Жди меня. Через четыре дня прилечу, как на крыльях! Не бойся, Машутка, любить буду, нравишься ты мне! Но смотри, — у него жестко сузились глаза, — уехать без меня и в мыслях не держи, есть кому присмотреть! — Он снова заулыбался — Да куда ты от меня денешься, суженая ты моя! Жизнь тебе такую устрою, будет о чем вспомнить! И братишку твоего пристроим. Ну-ка, обниму на прощание!.

Маруся съежилась, выставила локти. Он засмеялся:

— Ладно, прощай. Жди.

…Четыре дня! Ровно столько, сколько оставалось до двадцать второго числа!

Все складывалось как по-писаному. В день «свадьбы» Федя исчезнет после обеда. Любопытным Маруся объяснит это тем, что брат сильно переживает, и вот удрал, забился куда-нибудь и плачет: больной все-таки…

Однако вернулся Смагин не на четвертый, а на третий день, двадцать первого ноября.

В шесть часов вечера банда на рысях въехала в деревню. На тачанках везли раненых. Смагин, не останавливаясь, проехал к дому старосты, пробыл там с полчаса и затем со всею свитой явился к Марусе. И с первого же взгляда, едва он вошел, Маруся поняла: случилось что-то непредвиденное, что-то такое, отчего обстановка резко меняется к худшему.

Смагин был мрачен. Скинув у порога мокрую бурку (погода была ненастная, с дождем и ветром), он рукавом отер воду с лица и криво улыбнулся Марусе:

— Здравствуй, душечка! Видишь, как спешил к тебе, на день раньше приехал! Помыться мне дай…

Но было совершенно очевидно, что вовсе не пламенная любовь к Марусе сократила срок его отсутствия. Позже, прислушиваясь к разговорам смагинцев, Федя понял, в чем дело. Смагины, по-видимому, крепко приелись местным жителям. В одном из сел, которое братья считали вполне преданным им, крестьяне своими силами устроили засаду, в результате которой Смагины потеряли шесть человек убитыми и четырех ранеными. Под их началом оставалось теперь всего около тридцати сабель. Смагины захотели восполнить свои потери и в другом селе объявили мобилизацию. Но в ту же ночь все завербованные ими мужики удрали в леса…

Помывшись, Григорий Смагин зашел в Марусину каморку. Сел за столик, спросил:

— Ты готова?

— К чему?

— Сегодня окрутимся. Я уже и попа привез из Большой Александровки. Он у Матуленки отдыхает.

— Говорили же, ч-четыре дня, — прошептала Маруся, помертвев.

— Мало что говорил! День роли не играет. Сегодня все и кончим.

— К-как же это? Ой, не надо! Ради бога, не надо сегодня, Григорий Владимыч! Ну, денек еще? Завтра…

— Ерунда! — он нахмурился, на щеках забегали желваки, глаза ушли под брови. — Нюни не распускай, на меня не действует! Бога должна благодарить: я всерьез женюсь, поп настоящий. Все будет честь по чести. — И вдруг, зверея, саданул кулаком по столику. — Да завтра я расплююсь с этой поганой дырой навсегда! К матерям! Уйду! Сволочи! Уйду!.. На Украине еще места много. Пусть их большевики хоть в жернова суют — начхать мне! Предатели, гады!.. — сатанея от ненависти, он заикался, и капельки слюны повисали на его курчавой бородке.

В каморку заглянул Смагин-старший:

— Гришка, захлопни пасть, забываешься!

Григорий рванул ворот, отлетели пуговицы. Пустыми остывающими глазами он уставился в угол, помолчал и поднялся на ноги.

— Ладно, ерунда все… — он ощерился, изображая улыбку, подмигнул Марусе. — Ничего, Маша, тебя это не касается. Готовься! Мои счеты с мужиками — одно, а любовь — особая статья. Я Матуленке скажу, чтобы своих баб прислал помочь. Готовься, — повторил он и вышел, стуча сапогами.

Ни кровинки не было в лице Маруси, когда она обернулась к Феде.

Он глазами спросил ее: «Что делать?» Она зашептала, почти прижимаясь губами к его уху:

— Беги, Федя! Беги скорей!

— Куда?

— Куда хочешь! На хутор… Или еще куда, хоть в Херсон! Может быть, успеешь! Я их попробую задержать. Приведи кого-нибудь, Федюшенька!..

Он хотел возразить, сказать, что не оставит ее одну с бандитами, что убьет Григория… Но она зажала ему рот:

— Иди! Меня они все равно не возьмут! — И почти силой вытолкнула его из каморки.

Смагинцы уже составляли столы для свадебного пира, у крыльца сгружали с тачанки бочку с брагой и битую птицу — гусей и уток, Бандит с разрубленной щекой, тот самый, что в день знакомства огрел Федю плеткой, подозвал его к себе и, кривляясь, знаками стал объяснять, что сегодня произойдет. Если б он знал, о чем думает, слушая его с идиотской улыбкой, «глухонемой брат» атамановой невесты, у него поубавилось бы веселья!

В это время показались идущие к школе под дождем Григорий, староста Матуленко, две бабы и сухонький старик священник. Федя спрыгнул с крыльца, завернул за угол школы, будто за нуждой, огородами выскользнул за околицу и побежал что было силы…

Мельничный хутор стоял на пути в Херсон — Федя проезжал его вместе с Марусей. Окажись хутор чуть в стороне, Феде и в голову не пришло бы заглянуть туда: никакой надежды, что чекистский отряд уже прибыл, у него не было. Он бежал, захлестываемый ветром и косыми режущими струями дождя, не разбирая залитых водой дорожных выбоин, задыхаясь, с одной мыслью в голове: где угодно, как угодно найти помощь, спасти Марусю…

И когда, уже в полной темноте, какие-то люди схватили его и один из них, присмотревшись, воскликнул: «Федюшка!» — он заплакал в голос, навзрыд, как ребенок…

МАРУСИНА СВАДЬБА

Спешившись у деревни, чекисты окружили школу, не потревожив даже деревенских собак, но это оказалось ненужной предосторожностью. Смагины на этот раз проявили несвойственную им беспечность. Возможно, они и выставили дозоры, но караулить под проливным дождем, пока другие пьют, было несладко, и часовые присоединились к пирующим. Когда бойцы Филимонова вплотную подошли к школе, лишь один смагинец встретился им: он блевал, стоя под дождем у крыльца. Так он и умер от руки Филимонова, не разобравшись, откуда пришла к нему смерть.

Большинство смагинцев было пьяно в лежку. Те из них, кто еще мог соображать, очень быстро поняли безвыходность своего положения. Двое или трое бандитов, попытавшихся выскочить из окна, тут же свели свои счеты с жизнью…

— Сюда! — кричал Федя. — Сюда, Леша!

Через классную комнату, где среди опрокинутых столов чекисты вязали бандитов, они бросились к Марусиной каморке. Распахнули дверь.

Маруся лежала на полу. Страшна была ее рана, нанесенная наотмашь отточенной, как бритва, бандитской шашкой.

Поперек кровати, без сапог и тужурки, валялся, раскинувшись, Григорий Смагин. Он тоже был мертв.

И еще кто-то, третий, живой, неподвижно сидел в углу…

Вот что увидел Алексей. Остальное он понял позже.

…Маруся тянула до последнего момента. Вынесла она и короткий, наспех отслуженный венчальный обряд, и слюнявые поцелуи своего «жениха», и похабные шутки упившихся бандитов. Ждала, надеялась, что спасение все-таки придет.

Когда же надежды больше не осталось, когда распаленный водкой Григорий Смагин, под грязный гогот собутыльников, затащил ее в каморку, решилась на последнее…

Предложила Смагину еще немного выпить: для храбрости… Он согласился, принес водки. Пока он ходил, Маруся вытряхнула в кружку содержимое своего кулечка из фольги. Он ничего спьяну не заметил…

Успел ли он крикнуть перед смертью или брат его, что-то заподозрив, сам вломился в «брачный покой», но это и решило Марусину судьбу. Смагин-старший зарубил ее…

Василий Смагин не оказал никакого сопротивления, Похоже было, что он совсем не слышал шума в соседнем помещении, не понимал, что за люди перед ним. Безумным и страшным было его лицо, когда стали вязать ему руки. И лишь когда выводили из каморки, он уперся в дверной косяк и, повернувшись к брату, выкатывая из орбит водянистые, как студень, белки глаз закричал:

— Гриш-ка-а!., Гришень-ка-а!..

Григория унесли.

Марусю положили на кровать, накрыли широкой, с подзорами, простыней.

И долго стоял над ней Алексей. Мыслей не было. Была боль, острая, почти физическая боль. Она вошла в сердце и осталась там рваным раскаленным осколком…

Филимонов положил руку ему на плечо:

— Пойдем, Михалев…

Алексей крепко потер лоб. Что-то нужно было сделать… Что-то еще оставалось неоконченным. Что же?

Вспомнил. Вышел в классную комнату.

Все бандиты уже были связаны. У стены жались перепуганные растрепанные бабы, священник и два — три мужика. Маркова среди них не было. Ушел! Снова ушел!

Алексей оглянул арестованных.

— Где Крученый?

И тут, по легкому движению среди бандитов, понял, что Марков где-то здесь, рядом, близко!

— Я спрашиваю: где Крученый? — повторил он. Арестованные молчали.

— Обещаю снисхождение тому, кто укажет! Снова движение среди бандитов. Некоторые переглянулись между собой.

— Я скажу! — быстро проговорил бандит с черной повязкой на глазу. — Албатенко я, Микола Албатенко, запомни, начальник…

Но ему не дали купить жизнь. Сразу несколько голосов закричало:

— У старосты он, вон у того!

— Кто староста?

— Я, — забормотал Матуленко. — Есть у меня один раненый… Только не тот, что говорите, не Крученый… Марков его фамилия…

— Веди! — приказал Алексей.

Марков был ранен в стычке с продотрядом. Пуля навылет прошила мякоть правого бедра.

Два месяца он мотался со Смагиным по степи. Вначале была надежда, что Григорию Смагину, который, отказавшись от своей первоначальной эсеровской программы, выкинул желто-голубое знамя и объявил себя украинским националистом, удастся поднять восстание по всей Херсонщине. От этой надежды скоро пришлось отказаться. После разгрома в Воскресенке Смагиным так и не удалось оправиться. С тех пор они думали только о том, чтобы унести ноги от Филимонова. Банда редела. Вместо восстания сбились на мелкий разбой — убивали районных милиционеров, преследовали демобилизованных красноармейцев, грабили потребительские лавки. Марков хотел переждать некоторое время, пока утихнет шумиха, поднятая алешкинским делом, и о нем немного позабудут, а там — податься в Херсон. Нет, надолго задерживаться в Херсоне он не собирался: слишком рискованно. Путей было много: еще гуляет по Украине Махно, еще бушуют мятежи на Дону, еще можно ожидать нового прихода союзников. На худой конец есть заграница: Польша, Германия… Но в Херсон он все-таки заедет!..

Скитаясь со Смагиными, Марков случайно встретил бывшего крамовца, которому посчастливилось бежать из ЧК. Крамовец был одним из тех, кого захватил Алексей во время августовского рейда… Через верных людей Марков знал, что произошло в Алешках. Припоминая события двухгодичной давности, он начал понимать, что Алексей Михалев и тогда уже был причастен к неожиданному разоблачению фон Гревенец и ее казни накануне немецкого наступления.

Желание расплатиться с этим чекистом за Дину, за Крамова, за Гревенец, за его, Маркова, позор было в нем сильнее осторожности. Нет, в Херсоне он побывает!

Но для этого нужно было набраться терпения и продержаться еще хотя бы несколько месяцев. Со Смагиным это становилось труднее. От Филимонова можно уйти, помурыжить красных еще долгое время, но от крестьян не уйдешь! Смагины утратили популярность среди местного населения. Об этом свидетельствовала засада в селе, которое считалось вполне надежным. Теперь под ними загорится земля!

Ветер наваливался на хату, Дождь шипел в соломенной крыше. Несмотря на ненастье, рана сегодня болела меньше. Марков лежал в темной горнице на широкой семейной кровати, которую уступил ему гостеприимный Матуленко, и припоминал тайнички, где можно скрыться. Он вспомнил некую добрейшую офицерскую вдову, содержавшую лавчонку в Бобровом Куте, вспомнил ветеринарного фельдшера, живущего в Снегиревке, вспомнил еще кой-кого, кто, конечно, не откажет ему в приюте, если понадобится…

За стеной кряхтела и охала больная ревматизмом теща Матуленко. Сам староста с женой и дочерью — толстой некрасивой девкой с прыщавыми щеками — ушел пировать к Смагину. Марков был рад этому: хоть с разговорами не пристают — что будет, да скоро ли кончится, да как обернется…

Вдали хлопнули выстрелы, Марков прислушался. Разгулялись! Без стрельбы не обходится ни одна пьянка Григория Смагина. Хоть бы сегодня удержался: деревню пугает. И так люди волками смотрят!

Выстрелы скоро прекратились. Марков долго лежал с закрытыми глазами, пока не начал дремать.

Он очнулся оттого, что кто-то вошел в хату.

— Это ты, Прохорыч? — окликнул он.

— Я, — ответил Матуленко.

Он был не один. С ним, должно быть, пришел кто-то из смагинцев: Марков услышал стук подкованных каблуков по земляному полу.

— Кто там с тобой?

— Свои, — сказал Матуленко после небольшой паузы. — Григорий Владимыч до тебя прислал.

— Пусть идут сюда.

Вошли трое. Матуленко внес лампу. Когда свет упал на того, что был ближе всех к кровати, Марков вскрикнул и сунул руку под подушку. Перед ним стоял Алексей Михалев.

— Подними руки, — глухо сказал он, — не лапай наган, убью на месте!

Марков поднял руки.

— Встань! Отойди от кровати!

— Не могу. Нога…

— Сможешь. Отойди!

Марков встал и, хватаясь за стену, отошел от изголовья.

Алексей достал из-под подушки маузер и передал его Феде Фомину. Коленом отодвинул табурет, на котором лежали гранаты и шашка.

— Одевайся! — сказал он и бросил Маркову одежду, встряхнув ее, чтобы убедиться, что оружия больше нет.

Марков, нагнувшись, медленно натянул брюки. Он боялся поднять лицо, боялся встретиться взглядом с чекистами и прочитать в их глазах подтверждение того, что вдруг отчетливо представилось ему: сейчас они выйдут из этой чистой и теплой хаты, и там, под дождем, где-нибудь посреди утонувшей в грязи дороги раздастся за спиной выстрел… Услышит ли он его?

— Я идти не могу, — сухим, рвущимся голосом проговорил он. — Не дойти мне…

— Ничего, здесь близко, — ответил Алексей. Это был приговор, конец…

— Не смогу я, — повторил Марков. — Не надо… Алексей понял, что творится в душе этого человека.

— Не бойся, — сказал он. — В Херсон поедешь, судить будут.

Марков быстро поднял голову. Правда? Значит, еще не сейчас? Он с надеждой посмотрел на стоявшего перед ним чекиста.

Это был тот самый Алексей Михалев, скромный «писарь», которого так «удачно» завербовала когда-то Дина Федосова, но Маркову казалось, что он впервые видит его по-настоящему.

Он никогда раньше не замечал в этом человеке напряженной суровой собранности и пристального неумолимого блеска в зрачках, будто в их прозрачной глубине мерцали холодные чешуйки слюды…

Утром хоронили Марусю.

Место выбрали за деревней, на пригорке, под высокой акацией, чтобы по весне распускала она над Марусей свои белые грозди.

Была видна с пригорка степь, широкая богатая украинская земля.

Расстреляли по обойме в прощальных залпах.

И через час потянулся из деревни длинный обоз. На телегах тряслись связанные смагинцы.

Алексей далеко опередил своих. Ехал один, думал. Под мерный шаг коня мысли приходили печальные и торжественные.

Нет Пантюшки, Воронько… И Маруси нет. И много еще в степи безыменных холмиков. Сохранятся они или когда-нибудь их распашут под хлеба?.. Не в холмиках дело. В памяти людей останутся те, кто укрыт под ними, кто отдал себя за эту землю, за хлеба, что вырастут на ней, за новую жизнь. Они останутся навсегда!.. Надо только до конца довести дело, ради которого не жалели они ни жизни своей, ни молодости, которому беззаветно отдали все, что имели…

Его догнал Федя. Поехали рядом. Над степью висело тяжелое, кудлатое небо. Ветер улегся. Туман дотаивал на горизонте. Но в воздухе уже совсем ощутимо пахло снегом, первыми ясными заморозками.

«ТИХАЯ» ОДЕССА

Плотный, ниже среднего роста, с круглым и мягким лицом — таков был начальник разведотдела Одесской губчека Геннадий Михайлович Оловянников. Глубокие залысины прорезали его негустую шевелюрку, грозя в недалеком будущем сомкнуться на темени. Сквозь очки со стеклами для дальнозорких внимательно и, в общем, добродушно смотрели сильно увеличенные голубые глаза. Квадратные усики над губой он то и дело трогал пальцем, будто проверяя, на месте ли они. Подобная внешность, казалось бы, вполне подошла врачу или, скажем, учителю, но вовсе не соответствовала боевой репутации Оловянникова.

А репутация была громкая, известная далеко за пределами Одессы. Фамилия начальника разведотдела стала даже нарицательной. В особо трудных случаях, например, оправдывались тем, что, мол, «тут и Оловянников ногу сломит». И похвалой считалось, если говорили: «Вот это по-оловянниковски».

И вот неожиданно Оловянников приехал в Херсон.

Сразу же по приезде он имел длительную беседу с председателем Херсонской уездной ЧК, после чего у председателя заметно испортилось настроение. Содержание беседы осталось тайной, зато настроение начальства скоро почувствовал на себе уполномоченный по кадрам Завадько, которому было приказано доставить в кабинет председателя все личные дела чекистов. Завадько вышел из кабинета взмокший, сказал, отдуваясь: «Гроза!..» — но от дальнейших объяснений отказался наотрез.

В последующие дни поведение Оловянникова породило множество разнотолков. Он заходил то к одному, то к другому уполномоченному, интересовался следственными делами, иногда присутствовал на допросах, но ни во что не вмешивался, только сидел и углу и молча поблескивал оттуда стеклами очков. В свободное время он беседовал с сотрудниками о том о сем, исподволь выспрашивал о работе, о семейном положении и даже о состоянии здоровья.

Некоторые решили: ищет кого-то. Другие сходились на мнении, что Оловянникову поручена негласная проверка кадров. А кое-кто считал, что он подбирает людей для Одесской губчека. Последняя версия особенно заинтересовала: Одесса не Херсон, есть где развернуться!

Разговоры, впрочем, скоро угасли. Чего, в конце концов, гадать? Понадобится — скажут. Тут и своих забот по горло!..

И когда через десять дней Оловянников уехал, его отъезд прошел почти незамеченным.

Правда, в течение этих десяти дней отбыл в командировку один из сотрудников. Уехал он неожиданно, ни с кем не успев попрощаться, но командировки были в порядке вещей, и никто не связывал отъезд товарища с пребыванием Оловянникова в Херсоне.

А связь между тем существовала.

Правы были те, кто думал, что Оловянникой подбирает людей для Одессы. Именно это и испортило настроение председателя уездной ЧК. Людей у него не хватало. Каждый сотрудник был на счету. А Оловянников положил на председательский стол категорическое предписание свыше: «Совершенно секретно выделить в распоряжение начальника разведотдела ОГЧК одного сотрудника по его усмотрению. Не чинить никаких препятствий…» и так далее.

После долгих препирательств председатель сказал:

— Сам выбирай, я тебе не помощник!

— Выберу! — заверил его Оловянникой. — Можешь быть спокоен!

Но как раз потому, что председатель в этом не сомневался, он спокоен и не был.

И Оловянникой действительно выбрал именно того человека, потеря которого была для председателя весьма ощутима.

ДОМ НА МОЛДАВАНКЕ

Рыбаки из Николаева высадили в Одесском порту долговязого парня с худым лицом, опаленным за дорогу морским солнцем. По виду он одинаково походил и на крестьянина, и на мастерового, приехавшего в Одессу на заработки. Старый, видавший виды пиджак сидел на нем мешковато. На голове топорщился мятый картуз. В руке — скромный дорожный узелок.

Простившись с рыбаками, парень широко зашагал через портовый двор, с явным удовольствием ощущая твердую землю под ногами, обутыми в тяжелые яловые сапоги. Такие сапоги считались по тем временам большой роскошью.

Одесский порт лежал в развалинах. Ветер сдувал желтую пыль с разбитых пакгаузов. В обломках возились крысы.

Возле разрушенных эстакад покинуто чернели мертвые пароходы. Единственное живое судно в порту — низкий буксирный катер огибал маяк, возвышавшийся на стрелке полукруглого мола. Вода закипала у его шершавых бортов, покрытых чешуею заплат, из трубы валил густой, дегтярно-жирный дым.

Сваи сожженных причалов, облизанные сначала огнем, потом волнами, блестели, как лакированные. На них пристроилось несколько рыбаков-одиночек. Из прозрачной, отстоявшейся в гавани воды они выуживали головастых бычков.

Минуя ряды пустых лабазов, приезжий выбрался из порта. У выхода, поперек железнодорожных путей, лежал на боку маневровый паровоз с зияющим прокопченным котлом. Рядом стоял ржавый каркас грузового вагона. Все деревянное было ободрано с него, должно быть, на дрова.

Широкая, белая, суживающаяся кверху Потемкинская лестница вывела приезжего на Николаевский бульвар. Здесь начиналась другая Одесса — красивый, солнечный город. На фасадах его домов красовались лепные фигуры кариатид и атлантов, подпиравших высокие балконы с витыми решетками. За бульваром жарко сияло море. Белым и розовым цветом распускались акации, отбрасывая на землю тонкую сетчатую тень.

Но какой лишней, безрадостной была вся эта красота!

Шагая по гулким плиточным тротуарам, приезжий видел мутные потоки нечистот, вытекавшие из подворотен, гниющие остатки прошлогоднего листопада на мостовой, заколоченные витрины магазинов Он искоса всматривался в лица прохожих и, хмуря прямые короткие брови, отворачивался, встречаясь взглядом с их угрюмыми голодными глазами Часто попадались скорбные фигуры крестьян, сидевших где-нибудь на солнечном припеке. То были беженцы из пораженных засухой районов.

Была когда-то Одесса богатым городом. Но богатство давал ей порт, а не земля, окружавшая ее, — сухая, безводная степь. Интервенты сожгли порт и увели все мало-мальски пригодные суда, и голод полноправно воцарился в городе.

Приезжий ни у кого не спрашивал дороги. На перекрестках он читал названия улиц, уверенно сворачивал и шел все дальше и дальше, пока не оказался в пустынных кварталах городской окраины.

Двухэтажный приземистый дом стоял в тихом немощеном тупике. Его нижние окна были вровень с землей. На стенах сквозь отставшую штукатурку просвечивал ракушечник — «одесский» камень, из которого строились все дома в городе, и самые богатые, и самые бедные.

Приезжий вошел во двор. Шумный и грязный, каких много было на одесских окраинах, он, казалось, вобрал в себя всю уличную жизнь. По сторонам тянулись похожие на бараки флигеля с множеством дверей. Возле каждой двери был разбит крохотный палисадник, Над палисадниками нависала открытая галерея, на которой суетились крикливые хозяйки и между стойками болталось на веревках мокрое белье.

Приезжий, осматриваясь, только на мгновение задержался возле подворотни, но его сразу же окликнули.

На скамейке около ворот сидели двое: старик со сморщенным желто-смуглым лицом, одетый в черный сюртук и тусклый от старости котелок, и дюжий мордастый парень в широченных клешах и голубой шелковой рубахе, закапанной на груди жиром.

— Позвольте узнать, кого вам здесь надо? — спросил старик.

Несколько секунд приезжий, казалось, колебался, отвечать или нет, потом решительно сказал:

— Синесвитенко Петра. Здесь он живет?

— Синесвитенко, — повторил старик без всякого выражения. — Ему нужен Синесвитенко, ты слышишь, Петя?.. Синесвитенко стал важной персоной: что ни день, к нему кто-нибудь ходит. Как тебе это нравится?

Петя что-то неразборчиво буркнул. Вытянув толстые губы, он пустил длинную струю слюны в пробегавшую кошку.

— Интересно узнать, — продолжал старик, — для каких таких исключительно важных дел вам понадобился Синесвитенко? У вас с ним акционерное общество? Или вы вместе устраивали Советскую власть?

— Сродственники мы, — насупясь, ответил приезжий. — Жене его, покойнице братом прихожусь, с деревни приехал.

— С деревни… — снова повторил старик. — Он мне объясняет, что он с деревни, ты слышишь, Петя? А то я мог подумать, что он из Парижа!

Петя коротко хохотнул. Звук был такой, будто в горле у него что-то раскрошилось.

Старик покачал головой, точно приезжий вызывал у него самые безутешные размышления, и, повернувшись к Пете, стал горячо доказывать, что какой-то Яблонский имел хорошо поставленное «дело» в Красном переулке. Он, казалось, моментально забыл о приезжем.

— Где же Синесвитенко? — напомнил тот.

— Что ты ко мне пристал! — неожиданно возмутился старик. — Плевать я хотел на Синесвитенко! Вон Пашка бегает, наследный принц твоего сродственника, глаза б мои его не видели! У него и спрашивай! Пашка!

Посреди двора несколько ребятишек резались в «бабки». Обернулся шустрый босой мальчонка в серой косоворотке:

— Вы до нас, дядя?

— Синесвитенко ты?

— Значит, до вас.

Пашка бросил ребятам биту и подошел.

— Ишь вырос, — улыбаясь, проговорил приезжий, — не узнать прямо.

— Писаный красавчик! — заметил старик, толкая Петю локтем.

— Батя дома? — спросил приезжий.

— Дома. Идемте, дядя, проведу.

Пашка повел гостя в дом. За ними увязалась низкорослая мохнатая собачонка с разноцветными ушами: одно ухо у нее было коричневое, другое — белое.

Жили Синесвитенко в первом этаже, возле самых ворот. Пашка, отворив дверь, сказал:

— Папаня, до нас пришли. Приезжий спустился по маленькой лесенке в низкую темноватую комнату. Едко пахло металлической пылью. В глубине комнаты, у окна, стоял небольшой токарный станок. Очень худой, сутулый мужчина в рабочей блузе шагнул навстречу. Приезжий снял картуз:

— Здравствуйте. Привет вам привез из Херсона. Говорили, вы ночевать пускаете, а то и на срок.

— Ежели от Сергея Васильевича, то пускаем.

— От Василия Сергеевича, — поправил гость.

— Верно, — улыбнулся хозяин, — от него можно. Заходите, товарищ, садитесь.

Он сразу стал радушным, придвинул табурет, рукавом смахнул пыль с обеденного стола.

Приезжий сел, пригладил добела выгоревшие волосы и обежал взглядом стол, две железные койки, токарный станок, несколько табуретов и кособокий комод. На комоде красовался убранный бумажными цветами поставец с портретом молодой женщины в черном закрытом платье и лежали рядком новые зажигалки, выточенные хозяином, должно быть, для продажи.

— Удобства у нас, сами видите, какие, — сказал Синесвитенко, — неважные удобства.

— С меня хватит, — махнул рукою гость — А вас я не стесню?

— Какое может быть стеснение! — возразил Синесвитенко. — Никакого нет стеснения! Мы рады, что, значит… можем помочь. Живите себе на здоровье. Спать будете вон тут, на Пашкиной койке, он на чердак пойдет.

— Зачем парня обижать, как-нибудь вместе устроимся.

— Не, дядя, там хорошо, — живо проговорил Пашка, — тюфяк есть.

— Вас как звать-величать? — спросил хозяин.

— Зовут Алексеем, а величаться не будем, — сказал приезжий и, сразу перейдя на «ты», напомнил: — Мы ведь свояки, не забыл?

— Нет, не забыл. Алексей так Алексей. А я, стало быть, Петр и сын Петров. Это так, для памяти. Жену Оксаной звали. Тогда, Алексей, устраивайся, а я побегу: велели сразу доложить, как приедешь. Пашка тебе поесть даст. Слышишь, Пашка?

— Слышу.

Синесвитенко натянул куртку, перешитую из красноармейской шинели, снял с гвоздя кепку и, напомнив сыну, где что лежит из еды, торопливо ушел.

Когда за ним закрылась дверь, человек, назвавшийся Алексеем, спросил:

— Павел, кто эти двое, что со мной разговаривали во дворе?

— Живут здесь. Старого фамилия Писецкий, — стал объяснять Пашка. — Он, дядя, знаете кто? Он с ворами возжается, они к нему краденое носят. А второй — это Петя Цаца. Его здесь все боятся. Он, дядя, запросто зарезать может.

— Да ну?

— Правда! Вы про Мишку Япончика слыхали?

— Слышал.

— Так Петька ему был первый друг!

— Так… — С минуту Алексей что-то соображал, разглядывая вздернутый Пашкин нос, попорченный кое-где рябинками. — Вот что, Паша, обо мне ты не очень распространяйся во дворе. Будут спрашивать, говори: мамкин брат, приехал из деревни работу искать. Зови дядей Лешей. Понимаешь?

— Понимаю! — кивнул Пашка.

Пашке было известно о госте самое главное: он знал, что дядя Леша — чекист. Но тем и ограничивались его сведения о новоявленном дяде, и многое казалось ему непонятным и таинственным. Зачем, например, чекисту скрываться в Одессе, где давно уже крепко стоит Советская власть? Чекисту полагается ходить по городу в кожаной куртке и кожаной фуражке со звездочкой, а по ночам ловить белогвардейцев и контрабандистов. Кроме того, чекисты представлялись Пашке суровыми пожилыми людьми, а дядя Леша был совсем молодой. лет двадцати двух, не больше. Это стало особенно заметно, когда он умылся над ведром и сел есть постный суп из чечевицы, который Пашка разогрел для него на плите. После мытья лицо дяди Леши как будто разгладилось, ярче запылало свежим загаром, мокрые волосы торчали вихрами, и ел он быстро, весело, как едят только молодые.

Словом, было чему удивляться. Но именно тайна, окружавшая гостя, более всего другого привлекала к нему Пашкино сердце. Молодой, а, поди ж ты, сколько у отца хлопот из-за его приезда! Серьезный, видать, человек!.. Вон какой рот у него — будто стамеской прорубленный; на лбу складки. как у пожилого, а глаза быстрые, зоркие и совсем светлые, точно протертые стекляшки. Да и силен, видно. Высокий. Руки большие. В запястье Пашке одной рукой нипочем не захватить. Пожалуй, он и с Цацей совладал бы…

Пока дядя Леша ел, Пашка успел многое рассказать ему.

Гость узнал, что Пашкина мать умерла давно от черной оспы. Пашка тоже болел, но не умер, только оспины остались. Долго жил у бабки в деревне, подпаском работал, потому что отец с самого начала гражданской войны пошел воевать. На фронте отцу прострелили грудь. Привезли его к бабке совсем плохого. Думали, не встанет. А он встал, но от раны так и не может оправиться. Кровью харкает, чахотка к нему прикинулась. Ему бы питание, может, и поздоровел бы. А где взять? Говорят, собачье сало от чахотки помогает. Так какие теперь в Одессе собаки? Шкура одна да кости. Раздобыл Пашка щенка, думал выкормить отцу на лекарство. А щенок такой забавный попался, умненький да привязчивый, что отец и слышать не хочет, чтобы его на сало извести. Вон он уже какой большой, все понимает!..

Щенок возле двери лакал из жестяной миски свою порцию супа. Будто действительно понимая, что речь идет о нем, он поднял морду, махнул коричневой завитушкой хвоста и снова принялся за еду.

— Джекой назвали, — сказал Пашка. — Он дядя, благородный. Я его у одной барыньки увел с Дерибасовской улицы.

Алексей вытряс в ложку последние капли супа из котелка, ложку облизал, завернул в тряпицу и сунул в карман (ложка у него была собственная).

— Знаешь, Павел, — сказал он поглядывая на койку, — сейчас бы в самую пору поспать, как ты думаешь?

— Ложитесь, дядя.

— Разбуди меня, когда отец придет.

— Ладно, разбужу.

Алексей стащил сапоги, портянки развесил на голенищах, из внутреннего кармана пиджака достал браунинг и спрятал под подушку. Пиджак он бросил на табурет и растянулся поверх тонкого одеяла, продев босые ноги сквозь прутья слишком короткой для него кровати.

— Добро, — проговорил он, с удовольствием втискивая голову в подушку. — Так, значит, разбудишь?

— Разбужу, разбужу, спите спокойно, — заверил Пашка.

Алексей взглянул на него совсем уже сонными глазами и пробормотал:

— Хороший ты, по-моему, человек, Павел. А?..

Спал он бесшумно, слегка приоткрыв рот, и во сне, казалось, к чему-то прислушивался.

ВЕЧЕРНИЙ РАЗГОВОР

Алексей рывком соскочил с койки. В комнате за столом сидели Синесвитенко и незнакомый седой человек в матросском бушлате. Окна были плотно заложены ставнями. На столе горела керосиновая лампа.

Пашка маячил в тени у двери.

— Я, дядя, не виноват, — быстро сказал он, — я хотел разбудить, а они не дали.

— Ничего, — произнес человек в бушлате, — было не к спеху. Ну, давай знакомиться. Инокентьев.

— Михалев, — Алексей пожал протянутую ему тяжелую и жесткую ладонь и присел на табурет к столу.

С минуту они разглядывали друг друга. Синесвитенко и Пашка вышли. Инокентьев свертывал цигарку. Широкое лицо его казалось бронзовым от неяркого света лампы, белые брови свисали на глаза. Помолчав, он спросил:

— Оловянников ничего мне не передавал?

— Передал. — Из часового кармашка брюк Алексей вытащил сложенный вчетверо листок бумаги.

Иннокентьев внимательно прочитал записку, затем свернул трубочкой и подержал над лампой, пока бумага вспыхнула. Прикурив от огонька, он бросил горящую бумагу в глиняный черепок, служивший пепельницей.

— Оловянников говорил, зачем ты понадобился?

— Говорил, что для разведки.

— И больше ничего?

— Ничего. Остальное, мол, на месте.

— Так…

Бумага догорела. Огонек съежился и угас под кучкой пепла. Инокентьев растер пепел, щелчком очистил пальцы и заговорил негромко, отрывисто, будто выталкивал из себя слова:

— Дело, значит, такое… В Одессе худо. Голод, разруха, сам мог видеть.

Алексей кивнул.

— К тому же на Молдаванке и на Пересыпи до черта бандитов и блатных. Но это бы куда ни шло. Хуже — заговоры. Не успеем с одним разделаться — другой… В двадцатом году, когда в Крыму сидел Врангель, здесь работала его организация. Руководили Макаревич-Спасаревский, Краснов, Сиевич и Шаворский — все бывшие офицеры. Дело ставили широко. Тогда же, в двадцатом, их и прихлопнули. Макаревича-Спасаревского расстреляли. А Краснов, Сиевич и Шаворский ушли… — Инокентьев запустил руку во внутренний карман бушлата и достал конверт из черной непроницаемой бумаги. Из конверта он вытащил три фотографии. — Вот они. В пенсне — Краснов. Второй — Шаворский, с бородкой… Третий — Сиевич. Карточки я тебе пока оставлю. Присмотрись… Так вот. Больше года об этих людях ничего не было слышно. А недавно они снова всплыли. И знаешь, в какой компании? С петлюровцами! Монархисты, белая кость, ратовали за единую, неделимую Россию и — на тебе — с украинскими самостийниками стакнулись! Это, дорогой товарищ, неспроста. Раньше, сам знаешь, как они грызлись: не могли Россию и Украину поделить. А теперь им не до мелочей. Теперь у них один враг — мы… Первые сведения начали поступать еще в феврале. Стали наблюдать. Выяснить удалось вот что: организация у них большая, связаны с заграницей, по нашим данным, с белогвардейским центром и, возможно, с петлюровским штабом. Структура организации такая: все участники разбиты на группы по пять человек. Есть среди них старший — руководитель, который их объединяет и держит связь с другими группами. Получается этакая цепочка из отдельных звеньев. Допустим, провал, одна какая-нибудь пятерка накрылась. В центре делают перестановку, и цепочка не рвется. Хитро? Так вот… В одной из этих пятерок есть наш человек. Он, видишь ли, «с прошлым»: бывший левый эсер. На том они его и прихватили: подчиняйся, мол, иначе Советской власти будет известно, кто ты такой. Словом, как обычно. И знаешь, кто его завербовал? Вот этот! — Инокентьев указал пальцем на фотографию толстого врангелевского офицера в пенсне на вздернутом носу. — Краснов! Этот Краснов теперь старший в его пятерке и зовется Мироновым. А где Краснов, там и те двое могут быть.

— Краснова можно взять? — спросил Алексей.

— Взять? Зачем? Не, брат, это дешево. Если Краснова поставили на такую мелкую работу, значит, он у них невелика шишка. Нет, дорогой товарищ, одной пятерки нам мало. Нам нужно до конца всей этой цепочки добраться, до самого центра. Пускай Краснов-Миронов гуляет пока…

Инокентьев докурил цигарку, воткнул ее в черепок и сразу же принялся свертывать другую.

— Дело в том, что они кого-то ждут из-за кордона. Вот где можно зацепиться. Слушай теперь внимательно, Михалев. Тех, что являются оттуда, они проводят через три-четыре этапа. План Оловянникова такой: когда «гость» приедет, перехватить его, выяснить, с чем прибыл, и узнать все пароли. Если окажется, что его здесь не знают, тогда… введем в дело тебя. Пойдешь вместо «гостя». — Он выпрямился и несколько мгновений смотрел на Алексея, стараясь, видимо, понять, какое впечатление произвели его слова.

— Вон что… — произнес Алексей.

— Как тебе все это покажется? Справишься?

Алексей ответил не сразу. Сдвинув брови, он смотрел на раздвоенный огонек лампы. В прозрачной глубине его зрачков мерцал холодный желтоватый отсвет. И, глядя в эти глаза, Инокентьев подумал, что, хотя сидящий перед ним человек молод, Оловянников, пожалуй, не ошибся в выборе.

— Так как же? — поторопил он.

Алексей медленно проговорил:

— Кто его знает. Нужно справиться.

— Очень нужно! — сказал Инокентьев. — Судя по всему, заговор самый крупный за последнее время. К тому же есть одна тонкость… Спрашивается, почему нам понадобился чекист из другого города? Думаешь, у нас своих не хватает? Хватает! И кое-кто уже проник в организацию. Но связывать тебя с ними мы не будем. Почему? Скажу тебе прямо, Михалев: похоже — какая-то контра пробралась в чека. Выяснить, кто именно, — это тоже твоя задача. Потому и нужен человек, которого в Одессе не знают ни свои, ни чужие.

— Понятно. — Алексей тоже вынул кисет и принялся молча свертывать козью ножку.

Инокентьев пристально следил за его лицом, ища на нем признаки сомнения или нерешительности. Но лицо у парня было спокойное, малоподвижное, и при всей своей опытности Инокентьев не мог понять, какие мысли бродят у него в голове.

«Крепкий, кажется», — подумал Иннокентьев. Но на всякий случай сказал:

— Давай начистоту. Тебя Оловянников выбрал… Он, конечно, в этом разбирается. Но я-то тебя не знаю… Дело тебе предлагается трудное. Опасное дело. Если сомневаешься или не уверен в себе, лучше сразу скажи. Такой случай, как сейчас, вряд ли еще представится, и действовать надо наверняка, Значит, и человек нужен, который на все готов. В одиночку придется работать. Чуть ошибся — и пропал.

— Это верно! — сказал Алексей. Он помолчал и вдруг смешливо растянул губы: — Того и гляди, испугаете меня, товарищ Инокентьев. Придется домой возвращаться. А ведь дело-то не опаснее других. Давайте уж не передумывать.

— Ну, коли так, передумывать не будем, — сразу согласился Инокентьев. Парень все больше нравился ему. — В таком случае надо договориться…

Договорились они на том, что Алексей до начала операции поживет у Синесвитенко. Хозяин — бывший красноармеец и личный друг Инокентьева. Мальчонка у него смышленый и умеет держать язык за зубами. Алексею не мешает использовать свободное время для знакомства с городом. Что касается связи, то ее будет осуществлять Синесвитенко. А если случится что-нибудь непредвиденное, то вот адрес еще одной конспиративной квартиры, куда Алексей может перебраться, но лишь в самом крайнем случае. Пароль тот же.

— Когда приедет Оловянников, я тебе сообщу, — сказал Иннокентьев, вставая.

Они пожали друг другу руки. Инокентьев надвинул на лоб выцветшую фуражку-мичманку, на все пуговицы застегнул бушлат, чтобы не было видно армейской гимнастерки, и ушел.

Алексей вернулся к столу, придвинул лампу и взял в руки фотографии.

«ТИХАЯ» ОДЕССА

Наступили дни, которые Алексей Михалев прожил тихо и безмятежно, как не доводилось ему ни разу за последние четыре года. Свободного времени было хоть отбавляй. Хочешь — спи, хочешь — броди по городу.

Синесвитенко исчезал из дому чуть свет: у него были дела на заводе сельскохозяйственных машин. Вечерами по дороге домой он где-то встречался с Иннокентьевым, получал от него паек для Алексея и неизменное распоряжение: ждать.

По утрам, закусив пайковой воблой и чаем с сахарином, Алексей с Пашкой отправлялись в город. Босиком (сапоги в целях экономии Алексей оставлял дома) они обошли всю Одессу, побывали в Лузановке и на Ближних Мельницах, исследовали заброшенные особняки Французского бульвара, купались на городском пляже — Ланжероне, удили рыбу с бурых камней Большого Фонтана. Пашка всегда таскал в кармане самодельную леску, свитую из конского волоса, и набор настоящих рыболовных крючков — бесценный по тем временам дар Инокентьева. В жестяной коробочке из-под монпансье у него никогда не иссякал запас дождевых червей. Случалось, к ужину они приносили увесистую связку бычков, а иной раз улова хватало даже для «коммерческих операций» на рынке: бычков удавалось выменивать на крупу и жмых, из которых Синесвитенко умел стряпать вкусные лепешки на пахучем «нутряном» жире из Алексеева пайка.

За эти дни Алексей исходил Одессу вдоль и поперек, изучил не хуже любого старожила. Его все больше привязывал к себе этот удивительный город, на знойных улицах которого цвели каштаны, в тенистых садах властвовала сонная тишина, и каждый дом, особенно в центре, хотелось разглядывать в отдельности. И жители Одессы тоже нравились ему. Он присматривался к пузановским рыбакам, к рабочим с Пересыпи и Ближних Мельниц, к болтливым хозяйкам, торговавшемся на рынках, и все больше убеждался в том, что, несмотря на все трудности, болезни и нехватку продовольствия, одесситы не утратили ни одного из тех качеств, которыми они всегда славились: ни живости своей, ни юморка, ни твердой уверенности в том, что рано или поздно Одесса непременно дождется лучших времен.

Он повидал и другую Одессу — зловонные слободки за Пересыпью, тайные и явные притоны на Молдаванке. Там кишмя кишел уголовный сброд. С наступлением темноты притоны выплескивали его на улицы. Но и днем в городе было неспокойно…

Однажды Алексей с Пашкой шли из порта, где в тот день удили рыбу. У каждого было по связке бычков, и путь их лежал на Привоз — шумный и жуликоватый одесский рынок.

Было два часа дня, знойно. На Пушкинской только несколько прохожих вяло плелись в тени платанов, росших вдоль тротуаров. В подворотне углового дома, возле Малой Арнаутской, прикорнув на скамейке, спал в холодке пожилой дворник. В стороне вокзала стучали колеса по торцовой мостовой: кто-то ехал на телеге…

Крики раздались неожиданно и сразу разрушили призрачное впечатление, будто в городе тишь да благодать. Прохожие зашагали быстрей, торопясь уйти подальше от опасного места. Дворник проснулся и, кряхтя, побрел взглянуть, что там случилось.

— Грабят кого-то! — сказал Пашка, и глаза его заблестели. — Айда, дядь Леша, поглядим!

Как истый одессит, он обожал всякие события.

— Стой, — нахмурился Алексей. — Нечего лезть, по делу ведь идем.

Пашка уже давно заметил, что дядя Леша не любит ввязываться в уличные происшествия, хотя случаев для этого было куда как достаточно: и на рынке, и в порту, и в слободках за Пересыпью.

Из-за угла вышел голенастый парень в примятой, косо надвинутой на самые брови кепчонке. На груди его сквозь сетчатую майку синими узорами просвечивала татуировка. Он тащил на плече большой узел, из которого свисали край оранжевой скатерти и черный рукав зимнего пальто.

За парнем бежала полуодетая, растрепанная женщина. Цепляясь за узел, она кричала высоким, пронзительным голосом:

— Ратуйте, люди! Грабят!.. Что же вы смотрите, люди!.. Ратуйте-е!..

Налетчик отталкивал женщину свободной рукой хмуро косился по сторонам. Прохожие испуганно отводили глаза, стараясь показать, что все это их нисколько не касается.

Алексей сунул Пашке своих бычков:

— Держи-ка!..

Но вмешаться ему не пришлось и на этот раз. Из подворотни большого серого дома в конце улицы выехал на лошади какой-то чекист. Позже Алексей смог хорошо разглядеть его. Это был коренастый, немолодой уже человек в расстегнутой кожаной куртке, под которой, хлопая коня по боку, висела деревянная кобура маузера. Фуражку он сдвинул на затылок, открывая выпуклый, мокрый от пота лоб. Чекист, видимо, с первого взгляда разобрался в происходящем и пустил коня рысью.

Заслышав топот, парень в сетке оглянулся. До чекиста было меньше квартала. Не раздумывая. налетчик бросил узел и метнулся к тротуару. Не успел он, однако, сделать и трех шагов, как на нем, истошно вопя, повисла ограбленная женщина. Он с трудом оторвал ее от себя и наотмашь ударил кулаком в лицо. Женщина, охнув, свалилась на мостовую, зажимая ладонями рот. Налетчик побежал.

— Стой! — крикнул чекист, ловя на ходу болтающуюся кобуру пистолета. — Стой, стрелять буду!

Но бандит опередил его. Он шмыгнул во двор углового дома, у ворот обернулся, и по Пушкинской хлестнул гулкий револьверный выстрел. Было слышно, как с визгом и звоном срикошетировала пуля от чугунного фонарного столба.

Чекист неторопливо подъехал к дому соскочил с коня и широкими шагами вошел в подворотню.

Возле ворот — откуда только люди взялись? — моментально образовалась толпа. Пашка со всех ног помчался туда, и Алексей, не удержавшись, последовал за ним. Они поспели как раз вовремя, чтобы увидеть завершение этой истории.

Стоя в подворотне, положив маузер на согнутый локоть, чекист выстрелил три раза и не попал.

Длинный и узкий двор заканчивался каменным забором в человеческий рост. Рядом находилась помойка. Налетчик успел вскочить на нее и перемахнуть через забор.

Чекист плюнул в сердцах, ни на кого не глядя, прошел сквозь строй расступившихся зрителей, влез на жеребца, смирно стоявшего возле тротуара, и уехал.

— Эх, мазила! — презрительно хмыкнул Пашка. — Из такой пушки промазал! Да я бы!..

— Сиди, стрелок! Много ты понимаешь! — сказал Алексей. — Думаешь, легко в бегущего-то попасть?..

И потом они всю дорогу обсуждали всякие способы стрельбы из разных систем револьверов — дядя Леша в этом хорошо разбирался.

МИТИНГ «МЕСТРАНА»

Спустя два дня шли они по Ришельевской улице и увидели возле Оперного театра скопление подвод, извозчичьих пролеток и ручных тележек всех систем и размеров. Двери театра были открыты, в подъезде толпился народ.

Пашка, посланный Алексеем узнать, что там такое, сообщил:

— Местран митингует. Ох и крику!..[8]

Алексей решил зайти взглянуть.

Пашка уже не раз бывал в театре на митингах и знал в нем все закоулки. Он уверенно провел Алексея на балкон второго яруса. Они устроились в пустой ложе сбоку от сцены.

Театр был красив. Затейливые лепные орнаменты покрывали барьеры его полукруглых ярусов. Мерцала старинная бронза канделябров. Портьеры и обивка кресел были из настоящего темно-красного бархата, и казалось странным, что участники многочисленных митингов, происходивших здесь за последние годы, не ободрали их на портянки.

В партере тесно набились местрановцы. Они принесли сюда крепкий запах махорки, дегтя, сыромятных ремней и конского пота. Табачный дым пластами вздымался к высокому потолку, расписанному порхающими нимфами и голыми бородачами, удобно разместившимися на розовых облаках. Сквозь дым вполнакала светили электрические лампочки.

Сцена была хорошо освещена. В глубине ее висело огромное декоративное полотнище. Оно изображало африканский пейзаж. За столом, покрытым бархатной портьерой, на фоне дикорастущих пальм и египетских пирамид восседал президиум: пятеро здоровенных мужиков в приказчичьих картузах с высокими околышами.

К самой рампе был выдвинут квадратный дирижерский постамент с пюпитром вместо трибуны.

За годы работы в ЧК у Алексея накопился изрядный опыт по части подобных митингов. Он довольно быстро разобрался в обстановке.

Прежде всего он заметил, что толпа митингующих отчетливо разделена на две группы. Первую — большую — составляли ломовые извозчики, или, как их называли в Одессе, биндюжники. Это были главным образом рослые, мускулистые, громкоголосые люди, одетые если не добротно, то, по крайней мере, прочно: в брезентовые куртки, поддевки, матросские робы. Некоторые щеголяли даже в сюртуках и сатиновых рубахах ярких расцветок. Биндюжники занимали переднюю, ближнюю к сцене, часть зала.

Прочие местрановцы — тележники, водители трамваев, грузчики, служащие трамвайного парка — размещались сзади. Как нетрудно было понять, жилось им похуже: лица изможденные, одежда в лохмотьях. Держались они особняком, с биндюжниками не смешивались.

Наконец, присмотревшись, Алексей различил и третью категорию участников: горластых, пестро одетых молодчиков, вроссыпь сидевших близ сцены. Эти были сродни Пете Цаце…

Митинг проходил бурно.

Обсуждалось решение губкома партии об организации обоза для борьбы с голодом. Служащие трамвайного парка, тележники и водители конок считали, что губком надо поддержать. Но они были в меньшинстве. Биндюжникам решение губкома пришлось не по вкусу. Расставаться с лошадьми и подводами, а тем более идти в обоз, им не улыбалось.

К тому моменту, когда Алексей и Пашка явились на митинг, положение уже определилось. Только что ушел со сцены дружно освистанный оратор, который пытался доказать, что губком затеял нужное дело. Его место на трибуне занял бородатый детина в брезентовой куртке.

— Говорить будет Ефим Паперник! — огласил один из членов президиума, исполнявший обязанности председателя.

— Скажите на милость, что он меня агитирует? — негромко начал Ефим Паперник. — Что он меня агитирует, я спрашиваю? — продолжал он несколько громче. И вдруг долбанул кулаком по пюпитру: — У меня дома пять ртов! Я поеду куда-то к черту на кулички, а они будут сидеть и щелкать голодными зубами? Кто их пожалеет? Ты их пожалеешь, агитатор?! Что у тебя есть? Твои тощие руки и ноги? Так они не станут есть твоих рук и ног! Им нужен кусок хлеба, вот что им нужно!

Биндюжники сочувственно зашумели.

— И вообще, кто такой Семка Бриль? — продолжал Паперник. — Что он может понимать в извозе! Он же тачечник, сам себе лошадь! Он поел, и, значит, его лошадь поела У него голова не болит за сено, за сбрую, за деготь, за черт его знает что! Где это все достать? Советская власть даст? Дулю она мне даст! Свое клади, кровное, что я, может, годами наживал. А какая благодарность? Что я с этого буду иметь? Обратно дулю! Если у меня когда-то была несчастная пара битюгов, так я уже для Советской власти частник и буржуй! — Все больше распаляясь, Паперник сорвал картуз с лохматой головы. — А какой я буржуй?! Кто мне сундуки набивал? Что у меня есть — все мое, потом добытое! Если я для Советской власти буржуй, так на черта мне сдалась такая власть? И чтобы я для нее в обоз шел?! На вот! — Паперник выставил залу сложенные кукишем двухфунтовые кулаки. — Нехай без меня проживут! — и, плюнув, ушел со сцены.

В поднявшейся затем буре особенно усердствовали горластые молодчики, которые напомнили Алексею Петю Цацу. Папернику кричали:

— Правильна-а!..

— Долой!..

— Хай сами возы тягають!..

И значительно реже и слабее пробивались крики из конца зала:

— Буржуй ты и есть!

— Проживем, не волнуйся!..

Когда немного поутихло, председательствующий выкрикнул, что слово имеет «представитель гужевого транспорта» Фома Костыльчук.

На сцену взобрался вертлявый человечек в коротком пиджаке с закругленными полами. По виду этот «представитель гужевого транспорта» не имел ничего общего с другими биндюжниками. Лицо у него было обрюзгшее, бледно-розовое от пьянства, волосы зализаны на косой пробор, вместо галстука болтался на шее мятый засаленный бантик.

— Я хочу сказать за свободу, — заговорил он сипло, с надрывом, ударяя себя в грудь кончиками пальцев. — Кругом все уши пробуравили — свобода, свобода! А где она есть, та свобода? Пусть мне кто-нибудь объяснит, где она ховается в Одессе? Давайте рассуждать как соображающие люди. Говорят, царский режим давил нам на горло. Что верно, то верно. Но зато что мы имели? Мы имели в Одессе пароходы со всего мира. В порту было тесно, как на Привозе в базарный день. Бананы, персики, турецкий табак… — Фома Костыльчук с загибал пальцы на руке. — Маслины — хоть завались, за муку и масло я уже не говорю!.. Что? Не каждый мог? А я разве говорю, что каждый мог? Каждый, конечно, не мог. А биндюжники могли! Что на возу, то домой везу. Или не так? Что тебе стоило схоронить пару кило апельсинчиков, например, если их у тебя на подводе полсотни ящиков? А теперь? Смотрите сюда: шо ни день — подай телегу, подай битюга, подай то, подай се… Так где же, спрашивается, свобода? Ежели я хочу жить, как мне нравится, при чем тут чека? Ведь теперь некоторые приличные люди не могут высунуть нос на улицу: их сразу заметут!.. — Фома Костыльчук в большом волнении достал из кармашка платок и отер пот со лба.

Повадки этого субъекта, его бегающий взгляд, воровские словечки, зализанный пробор — все выдавало в нем одного из тех, кого скрывали в своих зловещих утробах молдаванские притоны. И, несмотря на это, каждое его слово падало в толпу, как пылающая головня в сухой хворост.

— Вот я и говорю: пусть, кому нравится, идет себе в обоз, а я, извиняюсь, не сумасшедший! — энергично повертев ладонью перед носом, «представитель гужевого транспорта» закончил свое выступление.

Кто что кричал, понять было невозможно, Выступать полезло сразу несколько человек. Члены президиума повскакали с мест, пытаясь навести порядок на сцене. Председательствующий широко разевал рот и за неимением колокольчика стучал кулаком по столу, но ни голоса его, ни стука не было слышно…

«Разгулялась, контра… — думал Алексей, стискивая зубы. — Слабину почуяли!.. И наших никого, черт знает что такое!..»

— Пойдем, Павел, ну их к дьяволу! — сказал он, вставая.

— Ой, погодите, дядь Леш! — взмолился Пашка. — Интересно же!

Алексей взял его за руку с намерением увести и в этот момент увидел чекистов…

Вернее, сначала он услышал их.

Двое парней в гимнастерках и при оружии вытащили из-за кулис широкую дошатую дверцу, снятую, очевидно, с какой-нибудь театральной кладовой, поставили ее на попа и с размаху грохнули об пол. Резкий, как выстрел, хлопок покрыл все звуки, пыль тучей взвихрилась над подмостками. В зале на миг воцарилась оторопелая тишина.

Не давая биндюжникам опомниться, один из чекистов — молодой ладный паренек — выскочил на середину сцены:

— А ну, тихо! Чего расходились? Митинг у вас тут или чертов шабаш?! Гвалт устроили на всю Одессу, в Балте, должно, слыхать!..

Придя в себя от неожиданности, биндюжники снова загалдели, но теперь шум стал какой-то разрозненный, неуверенный.

При виде чекистов первыми угомонились горластые «приятели Пети Цацы». Некоторые стали даже пробираться к выходу, но, встретив там какое-то препятствие, снова замешались в толпе. Ораторы растеряли боевой задор и поспешно убрались в зал. Шум начал быстро опадать, как опадает парус, потерявший ветер.

— Очистить проход! — командовал чекист со сцены. — Кто там на полу расселся? Кресел, что ли, не хватает? Эй, в углу, предлагаю соблюдать революционный порядок! Тихо, вам говорят!..

Чтобы лучше видеть, Алексей крепко притиснул Пашку к барьеру, но тот даже не заметил этого.

— Внимание! — объявил чекист. — Сейчас будет выступать председатель Одесской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем товарищ Немцов! Ша! Чтоб было тихо!

На этот раз предупреждение было излишним: фамилия председателя ОГЧК, назначенного в Одессу самим Дзержинским, подействовала сильнее, чем удар доской об пол. В проходе между креслами четко раздались его шаги.

Немцов вышел на сцену. Он снял с головы серую фуражку с лаковым козырьком и, оглядывая зал, разгреб пальцами густые рыжеватые волосы. Вытягивая шеи, биндюжники во все глаза разглядывали этого чекиста, грозная и шумная слава которого облетела всю Одесщину. А он стоял на возвышении, слегка расставив кривые и крепкие ноги старого кавалериста. На впалых его щеках темнели твердые морщины. Волосы уже изрядно поблекли на висках. Поверх защитного цвета гимнастерки на тонком ремешке висел револьвер.

— Уважаемые товарищи и граждане! — произнес он спокойным глуховатым баском. — Я тут немного послушал и должен прямо сказать: не то говорят. Совсем не то! Сюда пробрались некоторые субъекты, которые не в ладах с Советской властью. Они, видимо, решили, что у чека руки не дойдут до вашего митинга, контрреволюцию стали пороть. Но они ошиблись! Чекисты обязаны видеть все и все замечать не хуже, чем Патэ-журнал.[9] — Из-под бровей чекиста выскользнула и моментально спряталась улыбка. — И этих господ мы хорошо знаем. Вот, к примеру, Фома Костыльчук. Известная личность! Кличка у него Гнилой. Гнилой отроду не брал вожжей в руки. Папаша его — другое дело. Папаша до революции большой извоз содержал, чуть не двадцать битюгов. И между прочим, вы же сами, товарищи, на него работали. Или не так? Есть тут кто-нибудь, кто знал папашу Костыльчука?

— Я знал! — откликнулись из зала.

— Как не знать?! Два года ишачил!.. — Послышались еще голоса.

— Вот видите! — Немцов поднял палец. — Теперь вопрос: где у вас соображение? Сынок старого хапуги распинается против Советской власти, а вы и уши развесили. А почему он распинается? Кто за ним стоит? Вы о том думали? А стоит подумать и хорошенько разобраться!

Немцов заговорил о трудностях, переживаемых страной. В городах разруха. Заводы стоят. На огромные пространства республики обрушилась засуха — враг пострашнее Антанты и белых генералов. В результате — голод… Всем этим хочет воспользоваться мировая контрреволюция, чтобы задавить народную власть. В одной Одессе за последние полтора месяца раскрыто три крупных белогвардейских заговора. Из белой Польши, где сейчас прижился сам головной атаман Петлюра, тянутся через границу его верные эмиссары. Задача их известна: организовать на Украине широкую сеть политических банд, чтобы по сигналу из-за кордона поднять мятеж против Советской власти. На кого могут рассчитывать петлюровцы? Народ их не поддержит. Честным людям надоело воевать, их к земле тянет, хлеб растить. Остается белогвардейское подонье и уголовный бандитизм. А ведь, как известно, в Одессе дело с борьбой против бандитизма обстоит хуже, чем в других городах. Налетчиков здесь развелось больше, чем крыс в портовых лабазах. И между прочим, они уже давно интересуются извозом. Ничего удивительного: извозчики всегда были связаны с самым злачным местом в городе — с торговым портом. Не случайно, например знаменитый Мишка Япончик был сыном извозопромышленника и на первых порах сам промышлял на битюге…

— А кто есть извозчики? — продолжал Немцов. — Такие же рабочие люди, как и все другие! Горе мыкали, в семь потов исходили для хозяина, вмертвую заливали водкой постылую жизнь. Или, может быть, я ошибаюсь? Может, вам и вправду Советская власть ни к чему? Может, вы соскучились по старому Костыльчуку?

Местрановцы отозвались коротким протестующим гулом.

Алексей чувствовал, что в настроении толпы наступает перелом. Стояла такая тишина, что, когда Немцов ненадолго замолкал, слышалось чье-то хриплое дыхание за столом президиума.

Неприметно и настойчиво председатель ОГЧК поворачивал разговор на главный вопрос митинга.

— Глядите, как вам запачкали мозги эти типы. Вы уже перестали видеть, что вокруг творится. Слыханное ли дело: в Одессе помирают ребятишки! Не от кори, не от скарлатины или еще какой дитящей хворости — от голода помирают! Беженцы из голодных районов тащат их с собою в Одессу. Нашли куда тащить! Но будь я проклят, если я их не понимаю! Они же думают: Одесса — большой город, в нем много рабочего класса, он не даст помереть их детям! Что же получается? Вы, одесский рабочий класс, отказываете в помощи таким же трудовым людям! Сами вы до этого додумались или нет? Ну, вот ты скажи! — Он ткнул пальцем в курносого молодого биндюжника, сидевшего в первом ряду. — Скажи мне, сам ты решил откреститься от обоза или тебе кто посоветовал?

Парень растерянно пробормотал:

— А я-то что?.. Один, что ли?.. Я — как люди скажут…

— Как скажут! — повторил Немцов. — А кто скажет?! Он, что ли? Или он?.. Нет, брат, они тебе этого не посоветуют! Они такие же рабочие, как и ты! А подбивает вас на саботаж всякая уголовная шушера, вроде Гнилого Фомки! Вот откуда все идет! Бывшие богатейчики, недобитые мироеды, на кого у Петлюры главная ставка, — вот кто вам мозги крутит! Не поверю я, чтобы рабочий человек отказал в помощи другому рабочему человеку!

— А ить верно! — пробасил кто-то. — Шнырют тут всякие!..

— Правильно говорит! Чего уж. Мы вроде бараны…

— Я-то с самого начала…

Немцов поднял руку.

— Тихо, я еще не кончил! Так вот, товарищи местрановцы, насчет обоза решайте сами, как вам совесть укажет! А я должен заявить… Уголовников, что затесались среди вас, мы выведем! Налетчики и воры висят на ногах трудового народа. Они играют на руку мировой контрреволюции и мешают нам строить светлое царство социализма! Но чекисты на то и поставлены, чтобы этого не допустить! И мы будем беспощадно… — и тут голос Немцова зазвенел глухо и напряженно, — …уничтожать их всюду, где они есть! Мы очистим ваши честные ряды от бандитского засилия — вот вам последнее большевистское слово. Очистим вполне и окончательно! — И он рассек воздух ребром ладони, будто ставя точку. — Теперь решайте, народ вам доверяет!

Еще мгновение держалась тишина, а затем театр взорвался криками. На сцену снова полезли желающие выступить. Кто-то, вскочив на кресло посреди зала, пытался говорить с места.

Алексей с беспокойством оглядывался. У всех выходов из партера он заметил людей в кожанках. Было похоже, что чекисты не собираются откладывать дело в долгий ящик и уже сегодня начнут чистить ряды местрановцев. Следовало поскорее убираться отсюда.

— Айда, Павел, пора.

— Куда вы, дядь Леш? Посидим, теперь уж недолго!

— Слушай, приятель, — сказал Алексей строго, — либо делай что велят, либо дружба врозь и больше мы с тобой не ходим.

Пашка нехотя поплелся за ним. В пустом сумрачном фойе Алексей спросил:

— Ты знаешь, как выбраться отсюда, чтобы никто не видел?

Это Пашка знал. Они двинулись какими-то служебными проходами и узкими винтовыми лестницами. Спустились в подвал. В пыльной темноте, натыкаясь на сухие занозистые стропила, прошли под самой сценой, слыша наверху рев все еще не успокоившихся местрамовцев, еще немного покружили и наконец вылезли наружу позади театра через взломанную дверь погреба.

Вечерело. В разогретом воздухе пахло акацией. Улицы опустели, и Алексей с Пашкой зашагали быстро, торопясь дойти до дому, пока совсем не стемнело. Сашка всю дорогу шел надутый, в разговоры не лез. Только раз, взглянув на Алексея, он с тревогой спросил:

— Вы чего?

Алексей, улыбаясь, задумчиво смотрел себе под ноги, и Пашка испугался, что, возможно, пропустил на митинге что-нибудь самое интересное. Но Алексей успокоил его:

— Так, вспомнил кое-что… давнишнее…

Думал Алексей о Немцове и о ребятах в защитных гимнастерках. Все, что говорили и делали на митинге чекисты, даже необычный способ, каким они ввели тишину в зале, казалось ему справедливым, точным, единственно правильным в данной обстановке. И оттого ли, что был он сейчас отделен от них, или по какой другой причине Алексей, как никогда остро, чувствовал свою неразрывную, почти родственную близость с этими людьми…

КУСОЧЕК «ПЕСТРОЙ» ИСТОРИИ

Безделье становилось наконец в тягость. Город Алексей уже знал, фотографии, оставленные Инокентьевым, были изучены до последней черточки, рыбалка надоела, и если он продолжал ходить с Пашкой в порт удить рыбу, то лишь потому, что так можно было убить время и существенно пополнить их более чем скудный рацион. От Синесвитенко он узнал, что Оловянников давно приехал, но это не внесло в его жизнь никаких изменений.

Синесвитенко являлся домой поздно. Он возглавлял группу активистов, которые собирали среди рабочих вещи для обмена на продукты. На заводе сельскохозяйственных машин готовилась поездка в хлебные места.

Синесвитенко едва приволакивал ноги. На скулах его пятнами горел румянец. По ночам он надсадно кашлял и сплевывал в тряпку. Ел мало, неохотно, будто через силу.

— Сгоришь, Петро, — сказал ему как-то Алексей, — нельзя так.

— Не сгорю, — отмахнулся Синесвитенко. — От меня одни кости остались, а кости не горят, только тлеют… Завод надо восстанавливать, а у людей руки не поднимаются. Вот продуктов добудем — приободрятся… Отряд собрали, — рассказывал он, прихлебывая чечевичный суп. — Махнем куда-нибудь в сторону Раздельной с кулачьем торговаться. В губкоме обещали обоз. Еще разговор был об охране завода. А я так считаю, не завод надо охранять, а рабочих. Блатные шуруют в городе, как в собственной малине. Долго так будет?

— Недолго, — уверенно сказал Алексей, вспомнив митинг в Оперном театре, — за них крепко взялись.

— Пора! Моя воля, так я бы закон издал — стрелять их, где встретишь, без канители, вроде бешеных собак… Не знаешь ты, Алексей, что творилось в городе при Мишке Япончике!..

Кое-что Алексею было известно. О Мишке Япончике и его банде ходило много слухов.

Низкие кособокие домишки, дворы, пропахшие вонью конюшен и сточных канав, немощеные улицы, удушливо пыльные летом, а осенью затопленные непролазной грязью, — такой была до революции Молдаванка, район одесской бедноты, нищих жилищ, ночлежных домов, мелочных лавок и государственных «монополек». Населяли ее многодетные семьи извозчиков, ремесленников, портовых рабочих. Здесь оседал всякий пришлый люд, чаще всего голь перекатная, которую тянули в Одессу теплое солнце и надежда прокормиться около порта. Убогая, безысходная нищета царила на Молдаванке, и в ней пышно расцветала уголовщина.

Молдаванка создала свой особый вид налетчика, действовавшего в деловом сговоре с лавочниками, барышниками, владельцами извозов и постоялых дворов. Налет, ограбление, купля и продажа контрабанды возводились ими в высокую степень ремесла. Многие налетчики впоследствии открывали собственное «дело» — лавку, извозное хозяйство или увеселительное заведение.

Молдаванские ребятишки играли на пустырях «в налеты». Бандиты волновали их воображение. Налетчики жили на широкую ногу, одевались пестро, с крикливым провинциальным шиком, и разъезжали на лихачах. Это были люди, сумевшие вырваться из окружающей нищеты и «воспарить над ней».

Их главарем и предводителем был сын биндюжника с Госпитальной улицы Михаил Винницкий, прозванный Япончиком за скуластое лицо и черные раскосые глаза. Молва приписывала ему удивительные по смелости и дерзости налеты. По-видимому, среди подобных себе Япончик и впрямь был незаурядной фигурой. Хитрый, волевой, наглый, он сумел сколотить шайку из самых отъявленных молдаванских бандитов. Постепенно весь уголовный мир Одессы признал его своим вождем. Полиция была у Япончика на откупе, закон стыдливо обходил его стороной, поскольку с политикой он не имел ничего общего, и пути ему были заказаны только в те кварталы, где проживала одесская знать. Но разве и без этих кварталов мала Одесса?

Люди Япончика проникали всюду. Они наводили ужас на одесских скототорговцев, магазинщиков, купцов средней руки, и те безропотно платили Мишке щедрую дань, откупаясь от налетов на их конторы и лабазы.

Скандальная популярность Япончика была велика. Этот коренастый узкоглазый щеголь в ярко-кремовом костюме и желтой соломенной шляпе «канотье», с галстуком-бабочкой «кис-кис» и букетиком цветов в петлице гулял по Дерибасовской, сопровождаемый двумя телохранителями из самых отчаянных громил. Городовые делали вид, что не замечают его. Прохожие почтительно уступали дорогу. Небрежно помахивая тросточкой, Япончик отправлялся на Екатерининскую улицу. Там, в знаменитом кафе Фанкони, где собирались преуспевающие одесские дельцы, у него был постоянный столик. Мишка чувствовал себя здесь равным среди равных.

Япончик был честолюбив. На Молдаванке он время от времени обкладывал контрибуцией местных лавочников и закатывал шумные пиршества. Столы ломились от даровой еды, водку подавали ведрами, и в благодарность за бесплатную выпивку молдаванская голытьба нарекла Мишку «королем Молдаванки».

Но подлинную силу Япончик обрел во время гражданской войны.

То были смутные тяжелые годы. За сравнительно короткий срок в Одессе сменилось множество властей. Кто только не топтал ее прямые, выстланные сицилианской брусчаткой улицы! Австрийцы и немцы, польские легионеры, гайдамаки Скоропадского, Петлюры и Центральной рады. Были здесь войска Антанты — французы, итальянцы, греки, англичане. Занимали город генерал Деникин и атаман Григорьев.

Под ударами Красной Армии все они рано или поздно покинули Одессу, но, уходя, оставили в ней многочисленное охвостье, путь у которого был один — к Мишке.

Банда Япончика росла. В разгар гражданской войны под его началом оказалось несколько тысяч вооруженных до зубов головорезов Они хорошо знали город, имели на окраинах много потайных «опорных» пунктов, а про запас, на самый крайний случай, — такое верное убежище, как катакомбы — одесскую преисподнюю.[10]

Впрочем, крайних случаев почти не было. И при Деникине и при Антанте бандиты чувствовали себя превосходно. В прошлое отошли времена, когда Мишка Япончик «ощипывал» купцов и магазинщиков. Теперь он не брезговал и простыми обывателями. Днем в городе лютовали белые, ночью он попадал в руки налетчиков…

Деникинский генерал Шиллинг, главноначальствующий Одесского военного округа, не разобравшись в обстановке, приказал своей контрразведке ликвидировать Япончика. Он не желал делиться властью с каким-то молдаванским бандитом.

Мишку взяли, когда он один, без телохранителей, выходил из кафе Фанкони.

Три офицера-контрразведчика подошли к нему с револьверами в руках и объявили, что он арестован.

— Я?! — страшно удивился Мишка. — Здесь, наверно, какая-то ошибка. Я так думаю, что вы сильно перепутали, просто даже неприятно за вас. Я же Япончик!

— Тебя и нужно! Подними руки, да поживей!

— Зачем такая спешка? — проговорил Япончик, оглядываясь и отступая к стене, чтобы не выстрелили в спину. — Давайте разберемся, мы же свои люди…

— Я тебе покажу «свои люди»! — зарычал один из контрразведчиков. — Руки вверх, бандитская морда!

Япончик укоризненно покачал головой:

— Ай-яй-яй, смотрите на него: такой интеллигентный, а какие нехорошие слова!.. — Но руки поднял.

Когда его обыскивали, Япончик сказал стоявшему перед ним офицеру:

— Могу я просить вас опустить шпалер? А то, не дай бог, вы еще случайно выстрелите и наживете себе крупных неприятностей!

У него отняли висевший под мышкой револьвер и через весь город повели в контрразведку.

Но не успели доставить Япончика по месту назначения, как слух о его аресте распространился по Одессе и достиг Молдаванки.

Через полчаса к зданию контрразведки подкатила кавалькада фаэтонов и извозчичьих пролеток. На них сидели бандиты. У каждого в руках была связка гранат.

На глазах у деникинской охраны бандиты перегородили фаэтонами улицу и, опрокинув несколько проезжавших мимо телег, соорудили баррикаду. Затем один из них, в панцире из пулеметных лент, подошел к растерянным, напуганным этими приготовлениями часовым.

— Ты, — сказал он выбежавшему на шум офицеру, — иди передай Мише Япончику, что мы за приехали. И еще скажи своим панам, что мы ждем пятнадцать минут, а потом пусть они не обижаются…

Больше он ничего не сказал и вернулся к товарищам.

Офицер убежал в дом. Вскоре откуда выскочил багровый от ярости сам начальник контрразведки.

— Что за бедлам! — загремел он. — С ума спятили?! Немедленно очистить улицу! — и зашагал к баррикаде, желая, должно быть, устрашить бандитов своим грозным видом.

За ним потянулись другие офицеры.

Из-за телег негромко, но внушительно предупредили:

— Не подходить!

Начальник контрразведки остановился на полпути, дрыгнул тощей ногой в шевровом сапоге, повернулся и так же решительно зашагал обратно, сопровождаемый всей своей свитой.

Некоторое время в здании контрразведки слышалась какая-то возня. А затем на крыльце появился Мишка Япончик.

Вид у него был помятый, но он вежливо раскланялся с часовыми и, вертя пальцами щегольскую тросточку, неторопливо спустился с крыльца. Бандиты шумно приветствовали его. Мишка сел на одну из пролеток и уехал, помахав контрразведчикам рукой в палевой перчатке.

Деникинцы бурно возмущались наглостью молдаванского биндюжника, клеймили его позором в одесских газетах. Но и только. На большее они не осмелились, решив до поры до времени не связываться с бандитами. А Мишка после этого случая возомнил себя революционером. Программу он избрал наиболее подходящую для себя: анархизм…

Седьмого февраля двадцатого года в Одессу пришла Красная Армия. Город навсегда стал советским. И уже через три дня чекисты вместе с красноармейцами устроили первую большую облаву на бандитов. Япончик сразу почувствовал, что на этот раз в Одессу пришла настоящая власть, с которой ему не совладать. Ее поддерживал народ, в том числе бедняцкое население Молдаванки…

В эти дни к Япончику неожиданно явились представители матросского революционного комитета. Они коротко изложили свои требования. Послезавтра комитет устраивает благотворительный вечер с концертом и танцами в Матросском клубе. Весь сбор поступит в пользу сирот одесских матросов, погибших в боях за революцию. Но при нынешнем положении в Одессе вечер может сорваться: жители не решаются выходить из домов с наступлением темноты. Если концерт, в котором выступят знаменитые артисты, пройдет при пустом зале, в том будет вина Япончика, и комитет доведет это до сведения всех революционных матросов.

Угроза была нешуточная, но Япончик тем не менее чувствовал себя польщенным: как-никак это было признание его силы.

— Что ты мне доказываешь! — возмутился он. — Или я враг бедных сирот? У меня сердце разрывается слушать таких глупостей! Передай комитету, пусть положатся иа меня!

В тот же день на улицах были расклеены объявления, напечатанные крупным шрифтом. Они гласили:

«В Матросском клубе состоится интересный вечер с артистами!

Сбор в пользу сирот!

Все на концерт!

Порядок обеспечен! Грабежей в городе не будет до двух часов ночи!»

И стояла подпись: «Михаил Винницкий».

Впервые за много лет одесситы безопасно гуляли вечером. Люди Япончика патрулировали по городу, охраняя порядок.

Но ровно в два часа те же патрули начали раздевать зазевавшихся горожан.

— Уже два часа, где дисциплина?! — возмущались они, вытряхивая из пальто какого-нибудь незадачливого гуляку.

ЧК и Особый отдел Красной Армии опубликовали совместное постановление: впредь налетчики, застигнутые на месте преступления, будут расстреливаться без суда и следствия. Никакой пощады бандитам, терроризирующим — мирное население Одессы!..

Облавы на Слободке и Молдаванке убедили Япончика в том, что привольное бандитское житье кончилось. Советская власть оказалась таким орешком, который был ему явно не по зубам.

И Япончик решил с Советской властью не ссориться.

Однажды в кабинете начальника Особого отдела Красной Армии Фомина зазвонил телефон. Дежурный доложил, что два каких-то подозрительных типа требуют, чтобы их пропустили к высшему начальству. Один назвался Михаилом Япончиком.

— Вооружены? — спросил Фомин.

— Кажется, да.

— Отберите оружие и пропустите.

Япончик пришел с телохранителем — детиной саженного роста. Вожак молдаванских бандитов был одет необыкновенно скромно: в расшитую украинскую рубаху, в синие галифе из жандармской диагонали и хромовые сапоги.

— Привет! — развязно сказал он, поднимая руку. — Как поживаете?

Не дожидаясь приглашения, он опустился на табурет перед столом начальника и оглядел скромную обстановку кабинета.

— Фи! — сказал он и наморщил свое плоское лицо с коротким и будто расплющенным носом. — Разве не нашлось в Одессе пары хороших кресел и приличного дивана для такого солидного места? — Он покачал головой и с интересом уставился на начальника Особого отдела — Вы и есть Фомин? — спросил он.

— Я и есть.

— А меня вы знаете?

— Не имею удовольствия.

— Я — Винницкий. Иногда меня еще называют Япончиком. Может быть, слышали? А это мой адъютант… — Япончик замялся. — Зовите его Жора Дуб, он не обидится.

Фомин выжидательно молчал, разглядывая посетителей и стуча карандашом по стопке бумаг. Лицо у него тоже было скуластое, твердое, монгольского типа, с редкой щетинкой на подбородке.

— Так вот, — продолжал Япончик, несколько сбитый с толку тем, что его имя, казалось, не произвело на Фомина никакого впечатления, — я имею к вам серьезный разговор. В последнее время вы стали очень грубо обращаться с моими людьми.

— С какими это «моими людьми»? — прищурился Фомин.

Япончик досадливо сдвинул брови:

— Товарищ Фомин, мы не дети! Вы знаете, кто я, я знаю, кто вы.

— Ну, допустим, — согласился Фомин. — Дальше что?

— Вот я и говорю: вы очень грубо поступаете с моими людьми и кончаете[11] их где придется.

— Мы расстреливаем бандитов, — сказал Фомин. — Пока еще мало, недостаточно. Впредь будем расстреливать больше.

— Правильно! — Япончик хлопнул ладонью по столу. — Совершенно правильно делаете, товарищ Фомин! Это говорю вам я, Михаил Винницкий! Некоторые глупые люди думают, что я такой же, как они. Бессовестные враки! Спросите кого хотите, и вам скажут: Винницкий никогда не обижал бедняков! Винницкий всегда был за рабочий класс и подвергался страшным издевательствам в деникинской контрразведке! И я сказал своим людям: одно дело — грабить при белых и совсем другое дело — грабить при красных. Это две больших разницы! Я не бандит, чтоб вы знали! Я экс-про-при-атор! — запнувшись на трудном слове, объявил Япончик. — Революция для меня родная мать! И если теперь кто-нибудь возьмется за старое, тому я злейший враг, и пусть их бьет в самую душу чека и Особый отдел! Даю на то свое согласие!

— Покорнейше благодарим! — усмехнулся Фомин Он все еще не мог понять, к чему клонит Япончик. — Обошлось бы и так как-нибудь.

Япончик пропустил это замечание мимо ушей.

— И вот я имею до вас деловое предложение! — продолжал он. — До сих пор я боролся, сидя в Одессе. Теперь я хочу выйти на простор! Вы, вероятно, знаете, что под моим командованием (он так и сказал — «под моим командованием») тысячи человек. Если хотите, я могу сделать из них регулярное войско за Советскую власть! Что для этого надо? Ровным счетом пару пустяков! Одну бумажку, что я есть красный командир! Остальное я беру на себя. Вы получите боевой полк из отборных смельчаков! Оружие у меня есть, одежа у меня есть, авторитет у меня тоже есть. Дайте бумажку, и через неделю я выступлю на фронт громить белополяков! — Япончик припечатал кулак к столу и откинулся на табурете, победно глядя на Фомина.

— Та-ак… — протянул Фомин — По-нят-но…

Неторопливо стуча карандашом по бумаге, он лихорадочно перебирал в уме все «за» и «против» Мишкиного предложения.

Обстановка в Одессе сильно разрядится, если — Япончик выведет из нее бандитов. Но удастся ли ему это? Станут ли они воевать? Народ ненадежный!..

К тому же выдать Япончику требуемый мандат — значит взять на себя ответственность за все его действия. Нелегкая задача!

Или все-таки рискнуть? Какой удивительный случай прибрать бандитов к рукам!..

— Я один таких вопросов не решаю, — произнес наконец Фомин. — Надо согласовать с Реввоенсоветом фронта.

— Правильно! — сказал Япончик. — Что я, не понимаю? Все должно быть солидно! Скажите Реввоенсовету, они не просчитаются!

— Ты уверен, что соберешь людей? — спросил Фомин.

— Товарищ начальник, — снисходительно проговорил Япончик, — вы здесь новый человек, и вам простительно задавать такие наивные вопросы. Мне просто смешно! Винницкого немного знают в Одессе, и его слово чего-то стоит! Если я говорю…

— Ладно, — перебил Фомин, — все ясно. Завтра получишь ответ.

— Вот это разговор! — сказал Япончик, вставая. — Люблю деловых людей! Тогда не буду вас больше отвлекать, разрешите откланяться… И скажите, чтобы нас выпустили отсюда.

Фомин кликнул дежурного и велел проводить посетителей.

В тот же день Реввоенсовет принял решение выдать Япончику мандат на формирование боевого полка. Риск, в конце концов, был невелик. Возможно, некоторая часть бандитов действительно возьмется за ум — каких только чудес не делала революция! Если же ничего не выйдет, то разоружить бандитов, собранных вместе, будет легче, чем сейчас, когда они прячутся по темным углам. Но главное: представлялась наконец реальная возможность очистить город от бандитов.

Япончик взялся за дело.

Не менее двух тысяч воров и налетчиков изъявило готовность вступить в его войско. Новосельская улица, где Япончик расположился штабом, превратилась в военный лагерь…

И вот в один прекрасный день — это был поистине прекрасный день для жителей Одессы! — бандиты выступили на передовые позиции.

Япончик сделал все, чтобы это событие надолго осталось в памяти одесситов.

Впереди шли музыканты. Люди Япончика собирали их по всему городу. Трубачи и флейтисты из Оперного театра, нищие скрипачи, побиравшиеся по дворам, гармонисты из слободских пивнушек — все они сегодня шагали рядом, играя походные марши и блатные молдаванские мелодии.

Позади оркестра ехал на белом жеребце сам Япончик в кожаной фуражке, «как у Котовского», в офицерском френче и красных галифе с золотыми позументами. Два маузера и прямой уланский палаш в сияющих никелированный ножнах с зазубренным колесиком на конце составляли его вооружение.

Рядом несли огромное знамя из тяжелого малинового бархата. На нем было вышито полное название полка: «Первый непобедимый революционный интернациональный одесский железный полк „Смерть буржуям!“»

Около знамени ехал полковой комиссар, назначенный Реввоенсоветом, — смуглый черноволосый молодой человек в студенческой тужурке.

А вслед за ними нестройными рядами двигалось Мишкино воинство. Его украшали мундиры всех европейских армий, побывавших в Одессе. Рябило в глазах от голубых французских шинелей, английских хаки, синих жупанов и греческих курток. Особенное разнообразие являли головные уборы. Кроме обычных картузов и кубанок, здесь можно было увидеть гайдамацкие папахи с длинными шлыками, польские конфедератки, береты французских пехотинцев и даже немецкие каски с высокими острыми шишаками. Кокарды были ободраны, вое. сто них прикреплены красноармейские звездочки.

Сотрясая оконные стекла, гремел оркестр, развевалось малиновое знамя, и бандиты медленно шествовали по улицам, потея под бременем навешанного на них оружия — винтовок, пистолетов, гранат и пулеметных лент, их с избытком хватило бы, чтобы вооружить целую дивизию.

Поглазеть на такое небывалое зрелище высыпали тысячи зевак. Темпераментные одесские обыватели, падкие на все яркое и необычное, с удивительной легкостью поверили в то, что бандиты «исправились». Они даже готовы были гордиться «своими» бандитами: где вы еще видели такой город, чтобы в нем даже налетчики («Вы слышите, даже налетчики!») шли воевать за Советскую власть! Они махали платочками, выкрикивали пожелания доброго пути и победы, забыв, что еще совсем недавно эти самые люди превращали их жизнь в сплошной кошмар, не прекращавшийся ни днем ни ночью…

Едва эшелон с молдаванским воинством покинул Одессу, как стало совершенно ясно, что Мишка переоценил свои силы. Ни малиновое знамя, ни звездочки на головных уборах не могли изменить его людей: бандитами они были, бандитами и остались.

В вагоне Япончика шло беспробудное пьянство. Бренчали гитары, раздавался дробный топот пляшущих, пахло сивухой, визжали прихваченные из Одессы женщины.

Урканы не отставали от своего вожака. На каком-то полустанке они расстреляли стоявшую на запасном пути цистерну, решив, что в ней спирт. Цистерну разнесло вдребезги: в ней оказался керосин. Крестьян, выносивших к поезду молоко и вареную картошку, бандиты обирали вчистую, не платя ни гроша.

Плоть от плоти молдаванской голытьбы, Япончик не усматривал в этом ничего из ряда вон выходящего.

— Подумаешь — дело! — оказал он комиссару, когда тот потребовал немедленно пресечь грабеж. — Может, у них такая привычка бороться со спекуляцией. И вообще, ты их не замай: люди на смерть едут!

Убедить его, что это бросает тень на всю Красную Армию, было невозможно. Комиссар принял свои меры. Предупрежденные им по телеграфу железнодорожники выставили на каждой станции вооруженные патрули. Базары опустели. Грабить стало некого. Боевой дух «отборных смельчаков» сразу же спал.

И тогда Мишкино воинство начало таять так же быстро, как создавалось. Понятия долга, чести, воинской дисциплины были налетчикам чужды. Будущее не сулило им ничего хорошего: окопную сырость и жестокие бои с белополяками, в которых, неровен час, и убить могут. Уголовники затосковали по двоим теплым «малинам», где никакой дождь не страшен и рукой подать до чужих карманов. Наскоро собрав пожитки, они без лишних слов стали покидать эшелон и, кто как мог, удирать в Одессу. Остановить их можно было, пожалуй, только самыми крутыми мерами, вплоть до расстрела, а на это Япончик никогда бы не пошел. Он слишком хорошо знал своих приятелей: начни налаживать дисциплину — и никто не поручится за твою собственную шкуру…

За станцией Вапнярка поезд остановился в степи. Вдали раздавались глухие раскаты артиллерийской канонады.

Комиссар нашел Япончика возле штабного вагона.

— Почему остановились?

— Что это такое? — вместо ответа спросил Япончик и, прислушиваясь, поднял палец.

— А ты не знаешь? — сказал комиссар. — Это война. Черноморские матросы громят белополяков.

— Да?.. — неопределенно пробормотал Япончик. — Подумать только, сколько там шуму!..

Из всех вагонов торчали головы его встревоженных дружков.

— Распорядись ехать дальше! — потребовал комиссар.

— Погоди, — сказал Япончик. — Куда нам спешить?..

Он еще постоял в раздумье, а когда земля донесла особенно сильный орудийный удар, ушел в вагон.

Эшелон продолжал стоять. Комиссара к Япончику не допускали.

— Думает! — сказали ему.

Утром в вагонах недосчитались еще двух сотен молдаванских «героев». А Япончик все еще продолжал «думать», запершись в штабном вагоне со своими приближенными..

Комиссар понял: Япончик струсил. Выбор у бандита был невелик: либо идти на фронт, либо признать провал своей затеи и предстать перед революционным трибуналом. Ни то, ни другое не привлекало Япончика. Он выбрал третье: взяться за старое, сохранить престиж в глазах собственных приятелей и ждать лучших времен. В конце концов, много было разных властей, все погорели, авось и Советская не устоит…

Комиссара вызвали в штабной вагон.

— Мы тут все обмозговали. — объявил ему Япончик. — Это не наше дело — сидеть в окопах!

— То есть, как это?!

— Очень просто! Завертаем до дому!

— Что ты болтаешь? Подумал, что ты говоришь!

— Я уже думал! Какой мне смысл здесь сидеть, спрашивается? Ревматизм наживать?

— А приказ?.. Ты понимаешь, что это называется изменой воинскому долгу?!

— Воинскому долгу… — передразнил Япончик. — Не пугай меня красивыми словами! Если я буду в Одессе, она станет для белых могилой!

Комиссар был молод. Выдержка давалась ему с трудом. Но он все-таки заставил себя говорить спокойно:

— Винницкий, ты сейчас краском, а не кто-нибудь… То, что ты задумал, — предательство!

Япончик строптиво вздернул подбородок.

— Не капай мне на мозги, пока что я на свою голову не жалуюсь. Словом, нечего мазать кашу по столу, решили — и все! Между прочим, тебе я советую сидеть тихо и не рыпаться. Ты же знаешь моих ребят; у них сильно испорчены нервы!..

Комиссар ничего не ответил и вышел из вагона.

…Пешком он добрался до ближайшего села, достал коня и без седла поскакал в Вознесенск — большую узловую станцию, которую бандиты миновать не могли.

Он загнал коня, шел пешком, пристраивался на попутные телеги и, верно, опоздал бы все-таки предупредить вознесенских коммунистов об измене Япончика, если бы неожиданные обстоятельства не задержали того на станции Вапнярка.

Когда эшелон с бандитами возвратился в Вапнярку, на станцию прискакал председатель местного ревкома, бывший студент, большевик Зонин, совсем еще молодой человек, двадцати двух лет от роду, больной туберкулезом, с бледным тонким лицом мечтателя и аскета. Только вчера он с почестями провожал этот эшелон на фронт…

Бросив коня на привокзальной площади, Зонин выскочил на платформу. Гомон, крики, матерная брань оглашали станцию. Бандиты тащили в вагоны все, что только можно было утащить: половики, ведра, какой-то захудалый железнодорожный инвентарь и даже сорванные со стен кумачовые плакаты. В суматохе никто не обратил на Зонина внимания.

Он побежал вдоль эшелона, ища Япончика. Навстречу попался взлохмаченный низкорослый бандит, тащивший для какой-то надобности длинную двухдюймовую доску. Зонин схватил его за рукав:

— Где Винницкий?

— Отчепысь! — рванулся бандит.

— Где Винницкий, спрашиваю!

— В вокзале. Душу вынает из якого-то начальника, чтоб паровоз давал…

Уже на пороге пассажирского зала Зонин услышал разъяренный голос Япончика, То, что он увидел, пробившись скрозь толпу бандитов, сразу объяснило ему, в чем дело.

А дело было в том, что едва налетчики захватили станцию, как, спасаясь от них, разбежались все станционные служащие. Это было бы еще полбеды, но вместе со служащими скрылась и паровозная бригада. Поймали только начальника станции. Из него-то Япончик и «вынал душу».

Начальник станции был тщедушный старичок с испуганными блекло-голубыми глазами и седой эспаньолкой. Япончик тряс его, сграбастав за лацканы синей форменной тужурки.

— Где машинист, старая крыса? — рычал он. — Где твои паровозники, сволочь? Отвечай по-хорошему, добром прошу!..

От «доброты» молдаванского бандита у начальника станции безвольно, как на шарнирах, моталась голова. Фуражка с красным околышем слетела на пол, обнажив легкие, как паутинка, белые волосы. Заикаясь и всхлипывая, он слабо взмахивал руками и пытался объяснить, что в Вапнярке работает недавно, что сам он из Умани и здесь почти никого не знает. Он бы всей душой рад помочь «товарищу командиру», но что он может сделать один, если все разбежались и бросили его на произвол судьбы?..

Врешь! — неистовствовал Япончик. — Нарочно резину тянешь! Говори, где они, или самого заставлю поезд вести! Не поведешь — вздерну на водокачке, как паршивую собаку! Последний раз спрашиваю, куда машинистов задевал?

— П-поверьте т-товарищ командир, жизнью вам клянусь, н-не знаю! — заплакал начальник станции.

— У-у! — Япончик коротко и жестко ткнул его кулаком в лицо.

Старик охнул. Кровь из разбитого носа окрасила его аккуратно подстриженные усы, потекла на дрожащий клинышек бородки.

— Стой, Винницкий! — закричал Зонин. — Требую прекратить произвол!

Япончик обернулся:

— А тебе что? Ты кто такой?

— Я председатель Вапнярского ревкома Зонин. Отпусти человека! Машинистов все равно не будет! Без приказа командования отсюда не уедет ни один человек!

Япончик отпихнул начальника станции и шагнул навстречу председателю ревкома. Перекошенное лицо его стало изжелта-бледным. Узкие глаза косили от ярости. Деревянные коробки маузеров путались у него в ногах, и конец длинного палаша со звоном волочился по кафельному полу.

— Задержать хочешь? Небось уже и подмогу вызвал?..

— Слушайте все! — Зонин вскочил на скамью посреди зала и сорвал с головы фуражку. — Бойцы первого одесского полка! Я обращаюсь к вам от имени Военного революционного совета! Вы добровольно встали под красное знамя Советской власти, а теперь вас подбивают не выполнять приказы красного командования, толкают на путь предательства революции! Властью, данной мне Республикой, я смещаю бывшего командира полка и беру командование на себя! Я знаю, среди вас найдутся верные революции, которые сомкнут свои ряды в борьбе за счастье народа!..

Нет, не этими словами можно было пронять стоявших перед Зониным людей! Да и существовали ли вообще слова, способные подействовать на это разномастное одесское жулье, собранное Япончиком в пресловутый «молдаванский полк»?! Злобные наглые лица окружали Зонина, пустые глаза…

— Через несколько часов сюда прибудут красные войска! — продолжал Зонин. — Предатели и изменники будут разоружены. Предлагаю не дожидаться прихода Красной Армии и своими силами обезвредить тех, кто подбивает вас на измену!..

— Га-ад! — завизжал Япончик. — Войска вызвал! Не слушай его, братва! То ж провокатор! Бей его!

Вот это было понятно!

— Бе-ей! Лягавый!.. — завопили в толпе.

— Дави гада!..

Зонин взмахнул рукой:

— Стойте!.. — но голос его потонул в яростном, неистовом реве.

Кто-то толкнул его в спину, кто-то выдернул скамью из-под ног. И когда он, неловко взмахнув руками, упал на пол, его захлестнула черная ревущая лавина бандитов.

Председателя Вапняйского ревкома били сапогами, прикладами, рукоятками револьверов. Били по-бандитски, насмерть. В уже бездыханное, распластанное на грязном полу тело Япончик выпустил три пули из маузера…

После долгих поисков бандитам все-таки удалось найти машиниста, спрятавшегося в станционных складах. Его тоже зверски избили и заставили вести поезд в Одессу.

На рассвете следующего дня они прибыли в Вознесенск.

Но комиссар успел опередить их на несколько часов и поднять на ноги всю городскую партийную организацию. Япончику подготовили достойную встречу.

Поезд загнали в тупик, который находился на пустыре, названном Марьин луг, в честь посещения Вознесенска вдовствующей императрицей. В кустах расставили пулеметы. Местные комсомольцы раскопали на свалке старое испорченное полевое орудие, не способное сделать ни одного выстрела. Его вытащили на самое видное место. Для пущего впечатления навели на «штабной» вагон. И грозный вид покалеченного артиллерийского ветерана сделал больше, чем все прочие приготовления. Когда эшелон остановился, из него не вышел ни один человек, только двери и оконца теплушек ощетинились винтовочными стволами.

Члены ревкома во главе с председателем Синюковым и комиссаром в полной тишине поднялись в «штабной» вагон, где Япончик ожидал их со своими ближайшими дружками.

— Ты арестован, клади оружие! — сказал Синюков. Глазок его нагана в упор нашаривал грудь Япончика.

Опытный бандит сразу понял, что дела его плохи. О защите нечего было и думать. Оставалось последнее средство: наглость. И Япончик пустил его в ход.

— Вот как вы встречаете командира первого полка молдаванского пролетариата! — проговорил он, насупив вздернутые к вискам брови. — Это как же надо понимать? Изме…

Синюков не дал ему договорить:

— Клади оружие, бандитская образина! Считаю до трех! Именем революции, раз!..

Япончик оглянулся. Стоявшие позади него расступились. Дружки, правильно оценив обстановку, уже поспешно снимали пояса с подвешенными к ним гранатами, через головы стаскивали перевязи пистолетов.

— Два!..

Сдача означала: военный трибунал и — смерть, неминучую позорную смерть… Нет, только не сдаваться! Только бы вырваться отсюда! Только бы вырваться!..

Медленно, стараясь выиграть время, Япончик отстегнул палаш, бросил его под ноги. Взялся за поясной ремень. И вдруг, пригнувшись, рванулся к двери в соседнее купе.

Тут и настигла его пуля. Он взвизгнул, разметал руки и ничком повалился на пол…

Известие о смерти Япончика ввергло его приятелей в панику. Немедленно возник слух, что красные войска близко, что со стороны Колосовки подошла кавалерийская бригада и уже окружает Вознесенск. Бандиты начали разбегаться кто куда. В панике никому из них и в голову не пришло мстить за своего главаря.

Войска из Одессы прибыли только на следующее утро. Красноармейцы ловили бандитов по дворам, снимали с чердаков, выволакивали даже из выгребных ям…

Бесславная история Мишки Япончика закончилась. Однако бандитская проблема еще не была решена.

— Давно уже не существовало Япончика и его «армии», но по-прежнему ночами Одессу лихорадило от засилья уголовников. С наступлением темноты город испуганно замирал. Жители наглухо запирались в домах и, вздрагивая от шорохов, вслушивались в ночную тишину. То и дело на улицах раздавалось торопливое шарканье ног, где-то жалко трещали запоры, где-то зловеще тявкал револьверный выстрел, или вдруг, точно горох по железному листу, рассыпалась перестрелка. Всю ночь в городе шла невидимая борьба: чекисты охотились за налетчиками, налетчики — за чекистами.

Тревожно было в голодной Одессе, когда окончилось наконец вынужденное безделье Алексея Михалева.

НАЧАЛО

Это случилось вскоре после того, как Синесвитенко уехал в Раздельную с рабочим продовольственным отрядом. На прощание Синесвитенко сделал Алексею подарок. Когда-то удалось ему раздобыть на базаре две одинаковые фигурки китайских болванчиков. Фигурки были из крепкой стали, полые внутри, и Синесвитенко смастерил из них зажигалки. Если нажать пружинку на спине болванчика, верхняя часть его головы немного откидывалась и изо рта вырывался тонкий язычок пламени. Еще раз нажмешь — рот захлопывался. проглатывая огонек. Таких зажигалок Алексею еще не доводилось видеть. У Синесвитенко были золотые руки.

— Возьми на память, — предложил Синесвитенко. — Кто знает, увидимся ли еще, а так, может, и вспомнишь… За Пашкой доглядывай, — попросил он. — Я ведь ненадолго. Ежели хорошо пойдет, через неделю буду обратно.

— На меня надежда слабая, — сказал ему Алексей, — не сегодня-завтра могу улететь.

— Ну, пока здесь… Он хлопчик мозговитый, проживет и сам.

Через два дня после его отъезда, поздно вечером, когда Алексей и Пашка от нечего делать играли перед сном в подкидного дурака, в дверь постучали. Джека, спавший на табурете, соскочил на пол и залаял. Алексей отложил принятые карты (а напринимал он много: Пашка играл здорово и к тому же еще жулил) и пошел открывать.

За дверью стоял невысокий человек в штатском пальто.

— Здравствуйте, — сказал он, — привет вам привез из Херсона.

— От Сергея Васильевича?

— От Василия Сергеевича. Вас ждут, просили скорей…

И казалось, с приходом этого человека жизнь сразу обрела привычный, тревожный ритм, будто и не было десятидневной передышки. Алексей торопливо навернул портянки, всунул ноги в сапоги и наскоро увязал в тряпицу немудрящее свое имущество — запасную пару исподнего белья и стопку писчей бумаги.

Одевшись, подошел к Пашке:

— Будь здоров, ухожу.

— Надолго? — опросил Пашка, который с тревогой наблюдал за сборами Алексея.

— Кто его знает. Ждать-то меня не надо.

У Пашки задрожали губы.

— Насовсем, что ли?

— Ну уж и насовсем!.. Приду, наверно. А если нет, сам хозяйничай. Еды тебе дней на пять должно хватить, постарайся обернуться, пока отца нет. На рыбалку ходи… — Алексей говорил преувеличенно бодро и при этом старался не глядеть в огорченные Пашкины глаза, чтобы и самому не расчувствоваться (привык все-таки к мальчонке). — Словом, все должно быть в порядке. Если завтра не вернусь, скажи во дворе, что, мол, устроился работать к немцам в экономию. Понял?

Пашка не ответил. Веки его подозрительно набухли.

— Ну, прощай, — Алексей потрепал его по жестким вихрам, слипшимся от соленой морской воды, и направился к двери. — Пойдемте, — кивнул связному.

Они вышли на улицу.

— Отсюда в квартале — фаэтон, — вполголоса сказал связной.

Они свернули за угол, и Алексей увидел в отдалении желтый светлячок цигарки. Связной громко кашлянул. Огонек прочертил в темноте кривую и, упав на землю, рассыпался красноватыми, сразу погасшими искрами. Застучали копыта, фаэтон подъехал.

— Раскуриваешь! — недовольно проговорил связной. — Нашел занятие.

— Вы бы еще дольше возились! — отозвался возница. Голос у него был молодой и сердитый. — Садитесь уж…

Алексей сел рядом со связным на кожаную подушку сиденья, щелкнули вожжи по конской спине, и фаэтон покатился, качаясь на мягких рессорах.

Они ехали довольно долго. Сперва по немощеной, в глубоких рытвинах дороге, потом по твердому настилу брусчатки, звонко цокавшей под копытами, и, наконец, по мягким деревянным торцам в центре города.

Остановились вблизи какого-то сквера.

— Жди здесь, — приказал связной вознице. — И насчет курева сократись! Двинули, товарищ, — он легонько подтолкнул Алексея и соскочил на землю.

Обогнув сквер, они пересекли улицу, вошли в темный подъезд большого дома и поднялись на второй этаж. Связной дернул ручку звонка. За обитой войлоком дверью брякнул колокольчик, и почти тотчас же им открыли. Пожилая женщина в домашнем халате провела их в конец длинного коридора, толкнула одну из дверей.

В комнате с завешенными окнами, обставленной тяжелой дубовой мебелью, сидели за столом Оловянников и Инокентьев. В углу Алексей увидел еще одного человека — седого, кряжистого, в потертом пиджаке, по виду рабочего.

— Спасибо, — сказал Оловянников связному, — можете идти. — Когда связной и женщина вышли, он взглянул на Алексея, приветливо щурясь из-за очков. — Как дела, херсонец?

— Какие дела? — хмуро оказал Алексей. — Для таких дел незачем было из Херсона уезжать: там тоже рыбалка хорошая.

Оловянников усмехнулся:

— Ничего не поделаешь, приходилось выжидать. — Он указал на стул. — Садись. Как чувствуешь себя? Нашему брату отдых на пользу не идет, это уже доказано. Привыкаешь к неспешному существованию, и что-то в тебе ослабевает, размягчается, а после все как будто внове. Замечал?

— Нет. Опыта не было, — сухо ответил Алексей.

— Понятно, — засмеялся Оповянников. — Ты, я гляжу, совсем на нас разобиделся. Ну ничего, дорогой товарищ, теперь работы хватит, можешь быть спокоен. Давай, Василий Сергеевич, рассказывай.

— Ты все помнишь, что я тебе говорил у Синесвитенко? — спросил Инокентьев.

— Помню.

— Насчет агента, которого мы ждали из-за кордона, и все остальное?

— Да.

— Так вот, агент прибыл. Второй день здесь.

— Второй день? А почему…

— Не спеши вопросы задавать, сейчас все узнаешь. Раньше мы думали агента перехватить и послать тебя вместо него. Но в последний момент оказалось, что он приезжает второй раз. Значит, подменять нельзя: верный провал. Словом, обстоятельства изменились… — Инокентьев повернулся к сидевшему в углу человеку. — Двигался ближе, Валерьян, — сказал он ему, — доложи все сначала.

КАК МЕНЯЛИСЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Некто, по имени Григорий Павлович Рахуба, прибыл в Одессу морем. Высадили его в районе четырнадцатой станции Большого Фонтана,[12] и день он отсиживался в колючих зарослях на берегу. Ночью Рахуба пробрался в город на явочную квартиру. Хозяин явки, по профессии наборщик, Валерьян Золотаренко скрывал его у себя весь следующий день, а в сумерки повел на новую явку.

И вот по дороге с ними приключилась неприятность, грозившая в те годы каждому, кто осмеливался совершать ночные прогулки по Одессе.

На темной улочке возле Греческого базара, куда по заранее намеченному плану Золотаренко привел Рахубу, их окружили какие-то люди. Один из этих людей, в надвинутой до бровей кепке, осветил их фонариком.

— Кто такие? — спросил он удивленно. — Куда вы собрались, уважаемые? Что вам дома не сидится?

Он вел себя, как блатной, этот человек.

Золотаренко оттер Рахубу плечом.

— Добрые граждане! — оказал он проникновенно. — Отпустите с миром, доктора веду к жинке, помирает совсем…

— Доктора?..

Светя фонариком, человек в кепке оглядел прочные сапоги Рахубы, его синюю куртку военного покроя, в отворотах которой виднелась мятая украинская рубаха, и широкие, слегка обвислые плечи.

— Что ты мне баки заколачиваешь! — проговорил он. — Какой же это доктор? Или я докторов не видел?

— Право слово, доктор! — принялся уверять его Золотаренко. — По женским делам специалист.

— Я действительно врач, — сказал Рахуба, — недавно из армии.

— Ой ли! — Человек в кепке недоверчиво покачал головой. — А что у вас в карманах, гражданин доктор? Может быть, что-нибудь стоящее? Так лучше отдайте мне, а то вас непременно ограбят: Одесса — это такой город!..

— Есть немного денег, — сказал Рахуба. — Возьмите, если надо.

Он достал из кармана несколько «лимонов».[13] Не взглянув на деньги, человек в кепке шагнул ближе и вдруг провел ладонями по груди Рахубы.

— А это что такое? — спросил он, нащупав под сукном куртки что-то плотное.

— Пусти, это инструмент, — ответил Рахуба.

— А ну, покажи! — потребовал тот.

И тогда, резко отпихнув стоявшего перед ним человека, Рахуба бросился в сторону. Дальнейшее происходило быстро и в полном молчании. Кто-то успел подставить Рахубе ногу, он растянулся на земле, а когда вскочил, на его накинулись сразу трое.

Рахуба отбивался отчаянно: это был недюжинной силы человек и драться он умел. В темноте слышались хриплое прерывистое дыхание, тупые шлепки ударов.

В самый разгар потасовки кто-то крикнул:

— Облава!..

И вслед за тем на соседней улице пронзительно заверещал милицейский свисток.

В одно мгновение улица опустела: нападающие будто испарились.

Золотаренко подскочил к Рахубе:

— Бежим! Скорее!..

Рахуба сидел на мостовой, держался за колено. Он хотел было встать, но тут же, охнув, снова опустился на землю.

— Нога…

Свистки приближались. Подхватив Рахубу под мышки, Золотаренко оттащил его в ближайшую подворотню. Мимо, тяжело дыша, протопали милиционеры. Когда шаги их затихли в стороне Греческого базара, Золотаренко спросил:

— Что с вами?

— Похоже, ногу вывихнул…

— Взяли что-нибудь?

— Не успели..

Золотаренко встревожено оглянулся по сторонам:

— Как бы милиция не вернулась! Идти-то вы сможете?

— Далеко еще?

— Далеко! До Пересыпского моста.

Рахуба, кряхтя, растер колено. Откинувшись на спину, он уперся локтями в землю и приказал:

— Ну-ка, дерни!

Золотаренко с силой потянул его за сапог. Рахуба зарычал от боли…

Отдышавшись, он поднялся с помощью Золотаренко и сделал несколько шагов.

— М-м, дьявольщина!.. Нет, не дойду…

— Куда ж теперь? Что делать будем? — всполошено шептал Золотаренко. — Мне вон тоже руку рассадили, пиджак весь в клочья…

— Дай плечо опереться, — проговорил Рахуба, — назад пойдем! — И он выматерился сквозь зубы, кляня одесских налетчиков и собственное невезение.

Так в самом начале своего рейда эмиссар белогвардейского союза «Освобождение России» был вынужден прочно осесть на квартире наборщика Валерьяна Золотаренко.

Нога его отекла и болела нестерпимо.

— Должно, трещина у вас в кости, — высказал предположение Золотаренко, — Хотите, врача позову? Есть один по-соседству. Скажем — родственник приехал…

Рахуба отказался. Боль пугала его меньше, чем разоблачение.

Он сидел в тесной кухонной кладовке, прикладывая к ноге холодные компрессы. Встрепанный, обросший черной щетиной, он удивительно напоминал попавшего в капкан зверя…

Вечером он велел Золотаренко сходить к руководителю его пятерки и, если будет возможно, привести его сюда.

Золотаренко ушел и через два часа ввалился в кладовку бледный с искаженным лицом, не сел — рухнул на топчан. Придя в себя, рассказал следующее.

Три дня назад к руководителю его пятерки — Миронову — явился кто-то из центра. Миронов оставил его ночевать, и в ту же ночь явку накрыла чека. Когда чекисты окружили дом, Миронов и его гость стали уходить по крышам. Чекисты открыли огонь и ухлопали обоих. Во дворе до сих пор засада. Золотаренко повезло: в квартале от дома он встретил мироновского дворника — своего человека, и тот предупредил его.

— Что делать будем? — вздрагивая и косясь на дверь, шептал Золотаренко. — Сейчас они подряд начнут чистить!..

— Тихо! — прикрикнул Рахуба. — Миронов живой?

— Убит Миронов! И тот, второй, тоже! Дворник сам помогал их на извозчика укладывать. Говорит, прямо в висок…

— С кем у тебя еще связь?

— Ни с кем. Только с Мироновым.

— А сейчас не было за тобой слежки?

— Не было. Я больше часу по городу колесил.

Рахуба вздохнул с облегчением.

— Время-то уходит! — напомнил Золотаренко.

— Не трясись, — со злобой проговорил Рахуба, — развалишься! Если Миронов убит, до тебя еще не скоро доберутся, мертвый не выдаст… — Он откинулся на груду мягкого тряпья, сложенного за спиной, с минуту молчал, раздумывая, — на лбу у него вздулась толстая вертикальная складка — и вдруг процедил сквозь зубы грязное ругательство: —…одно к другому, как нарочно!..

Положение действительно было аховое. Через три дня за Рахубой должна была прийти шаланда из Румынии: задерживаться в Одессе он не мог. Но и уехать, не выполнив ни одного из имевшихся у него заданий, тоже было невозможно. Все было бы просто сделать с помощью Миронова, имевшего постоянную связь с центром. Теперь же приходилось искать другие пути. У Рахубы были еще явки, но для того, чтобы плутать по ним, необходимо время. На худой конец можно было бы послать Золотаренко, но Рахуба не хотел оставаться один: с больной ногой без помощника из Одессы не выберешься.

Все это он, не таясь, поведал Золотаренко. Вывод был таков: нужен еще один человек.

— Есть у тебя кто-нибудь подходящий на примете? — спросил Рахуба.

Золотаренко подумал и сказал, что такой человек имеется.

Осенью восемнадцатого года красные расстреляли мужа его родной сестры: он владел на Херсонщине пятью мельницами и сотрудничал с немцами, когда те хозяйничали на Украине. Сестра не надолго пережила его: в конце того же года она померла от тифа. Остался сын. Сейчас ему двадцать один — двадцать два года. Парень гайдамачил за Центральную раду, служил у Деникина, а затем долгое время состоял в повстанческом отряде известных на Херсонщине эсеров и националистов братьев Смагиных. Когда отряд ликвидировали, он с полгода скрывался у какой-то бабенки недалеко от Серогоз. Но и там спокойно не усидел: заварил какую-то кашу, убил комбедовца. Пришлось удирать. Парень раздобыл где-то бумаги демобилизованного красноармейца и подался к родному дядюшке. Вот уже третий месяц живет на птичьих правах в Одессе, на Ближних Мельницах. Его давно бы надо пристроить к «настоящему делу», да все как-то случая не было…

— Уверен ты в нем? — спросил Рахуба.

— Как в себе. Парень битый!

— А убеждения у него какие?

Золотаренко пожал плечами:

— Какие убеждения! Красных ненавидит — вот и все его убеждения, Да сами увидите. Завтра схожу за ним, приведу.

— Не завтра — сейчас! — твердо сказал Рахуба. — Сразу же и отправляйся. К утру чтобы был здесь!

— Далеко это… — уперся было Золотаренко.

Рахуба нетерпеливо сморщился:

— Разговаривать ни к чему! Минуты нельзя терять. Стой! Как его звать-то, племянника твоего?

— По новым документам — Алексей Николаевич Михайленко…

«ПЛЕМЯННИК» ЗОЛОТАРЕНКО

Лампа стояла на стуле. Его высокая спинка отгораживала Рахубу от света, и, войдя в каморку, Алексей увидел только большую, закутанную в старое одеяло ногу, вытянутую на топчане. Из одеяла торчала белая пятка с твердыми расплющенными краями.

— Вот это он и есть, племяш мой, — сказал Золотаренко, входя следом за Алексеем и затворяя за собой дверь.

Сдвинув брови, «племяш» силился разглядеть Рахубу. Высокий, с прямыми костистыми плечами, он стоял, держа руки по швам, слегка разведя локти, и эту военную выправку, которую не мог скрыть даже чужой мешковатый пиджак, прежде всего отметил Рахуба. Видимо, служба у Деникина не прошла даром для племянника Золотаренко.

— Как звать? — спросил Рахуба.

— Михайленко Алексей, — четко, как и полагается докладывать начальству, отозвался парень.

— Я спрашиваю настоящее имя.

— Какое еще настоящее?.. — «Племяш» нахмурился и взглянул на Золотаренко.

— Говори, говори, — подбодрил тот, — все говори, не сомневайся. В жмурки играть нечего!

— Ну, Василенко… Алексей Николаевич Василенко.

— Садись, Алексей Николаевич.

Рахуба, кряхтя, передвинул больную ногу к стене, освобождая место.

Алексей сел, сложил на коленях большие руки.

— Расскажи, что ты за человек? — предложил Рахуба.

— Человек я обыкновенный, — сказал Алексей простовато. — Демобилизованный красноармеец. По причине болезни отпущен вчистую.

— Что за болезнь?

— Желтуха. Заболевание печени.

— И документ есть?

— Есть.

Рахуба помолчал, прищурился и спросил в упор:

— А если хозяин объявится?

— Какой хозяин?

— Не придуривайся! Хозяин документов.

Одно мгновение Алексей настороженно смотрел на Рахубу, потом отвел глаза и глухо выговорил:

— Не объявится!..

— Ясно! — Рахуба придвинулся к нему. — А как докажешь, что ты есть Василенко?

— Кому доказывать?

— Хотя бы мне.

Алексей поерзал на топчане и снова нерешительно оглянулся на Золотаренко.

— Доказать нетрудно, — медленно проговорил он. — Только больно много вы с меня спрашиваете, гражданин… не знаю даже, как вас величать. Если уж начистоту, так начистоту. Мне ведь тоже жить охота!

«И впрямь битый!..» — подумал Рахуба.

Парень казался ему подходящим. Смущало только одно обстоятельство: племянник Золотаренко был птицей перелетной, а Рахуба предпочел бы сейчас иметь дело с человеком солидным, оседлым. Таких легче держать в руках.

Однако приходилось рисковать. К тому же рекомендация Золотаренко, который за эти дни показал себя абсолютно надежным человеком, тоже кое-чего стоила.

— Ну ладно, — сказал он, — коли так… Ты про «Союз освобождения России» слышал?

— Доводилось…

— Так я его полномочный эмиссар полковник Рахуба.

Наблюдая за «племянником» Золотаренко, Рахуба с удовлетворением отметил, что при слове «полковник» у того, будто сами собой, по-строевому раздвинулись плечи. «Военная косточка, деникинец!..»

Желая усилить впечатление и в то же время показать, что Алексей внушает ему доверие, Рахуба слегка отодвинул стул. Тень отскочила в угол. Свет упал на заросшее лицо эмиссара с сильной челюстью и широким, наползающим на глаза лбом.

— Теперь давай начистоту! — сказал он. — Мне нужен человек для серьезного поручения. Сам я, как видишь, из строя выбыл, угодил здесь в одну переделку…

Алексей наклонил голову: знаю.

— Он, — Рахуба указал на Золотаренко, — советует использовать тебя. Вот я и хочу знать, будешь ты работать для великого дела освобождения России или, как некоторые, уже продался большевикам?

— Насчет этого не извольте беспокоиться! Пускай, господин полковник…

— Называй по фамилии, без чинов.

— Виноват… Пускай дядя Валерьян скажет, можно мне доверять или нет.

Тон у Алексея был нетерпеливый, даже грубоватый, и это подействовало на Рахубу сильнее, чем если бы Алексей стал клясться и уверять его в преданности.

— Ладно, — кивнул Рахуба, — документы покажи.

Алексей порылся в кармане и протянул ему справку о демобилизации и бумагу, выданную тульским военным госпиталем. Затем, подпоров подкладку пиджака, он вытащил небольшой пакет, завернутый в кусок черного лоснящегося шелка.

— Это мои, настоящие…

Из пакета был извлечен аттестат зрелости выпускника 1-й херсонской мужской гимназии Василенко Алексея и заверенная печатью справочка, в которой говорилось, что вольноопределяющемуся 1-го симферопольского добровольческого полка Василенко «поручено заготовление продовольствия в деревнях Дубковского уезда».

Рахуба тщательно просмотрел документы.

— Бумаги правильные. На, спрячь… Нужно будет еще один документик составить. — Он обернулся к Золотаренко: — Принеси-ка, что нужно для письма.

Пока Золотаренко ходил за бумагой, пером и пузырьком с чернилами, Рахуба спросил:

— Ты украинец?

— По отцу, мать русская.

— Украинский язык знаешь хорошо?

— Как русский.

Вернулся Золотаренко. Рахуба сказал, улыбаясь одними губами:

— Проверим твою грамотность, господин бывший гимназист. Ну-ка, пиши!.. Алексей пристроил бумагу на стуле возле лампы. — Я, Василенко Алексей Николаевич, — начал медленно диктовать Рахуба, — проживающий ныне… написал?.. по документам убитого мною красноармейца…

Алексей бросил перо:

— Вы что?!

Рахуба уперся в него темными сверлящими глазами:

— А ты как думал, уважаемый? Ты, может, считаешь, что мы в бирюльки играем? Решил идти с нами, так не оглядывайся! И знай: если оправдаешь доверие, эта бумага после нашей победы сделает тебе карьеру. А нет… — Рахуба, помолчав, растянул губы в подобие улыбки. — Мы тебя искать не станем: чека найдет. Понял?.. Ну что, будешь писать?

Несколько мгновений в каморке стояла тишина. Алексей напряженно думал, уставясь на белый тетрадный листок, и взял перо.

— Давайте! Все равно уж!.. — и написал все, что ему продиктовал Рахуба:

«…убитого мною красноармейца Михайленко, который по случайному совпадению оказался моим полным тезкой, даю подписку в том, что добровольно вступаю в „Союз освобождения России“. Все приказы и распоряжения Союза с сего дня являются для меня непреложным законом. Клянусь, не щадя жизни, бороться, чтобы искоренить большевистский режим на всей земле Российского государства».

— Подпишись разборчивей, — сказал Рахуба.

Затем по его требованию Алексей обмазал большой палец чернилами и приложил его к бумаге.

Рахуба взял листок, помахал им в воздухе и, аккуратно сложив, спрятал во внутренний карман куртки. Удовлетворенно проговорил:

— Ну вот, теперь побеседуем…

ПОСЛЕДНИЕ НАСТАВЛЕНИЯ

Оловянников и Иннокентьев ждали Алексея там же, где и в прошлый раз.

— Для начала неплохо, — сказал Оловянников, выслушав его подробный доклад.

Результаты встречи с Рахубой были самые обнадеживающие: шпион дал явку и два пароля. Один общий: «Продам два плюшевых коврика», отзыв: «Берем по любой цене». Другой для непосредственной связи с руководителями организации, служивший для опознания специальных агентов «Союза освобождения России»: «Феоктистов ищет родственников», отзыв: «Родственники все в сборе».

Рахуба поручил Алексею лично связать его с организацией.

— Вот этого делать как раз и нельзя, — сказал Инокентьев. — У нас задача другая: создать вокруг Рахубы пустоту. Тогда он будет вынужден сделать Михалева своим поверенным в делах.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Оловянников.

— Михалев должен вернуться к Рахубе и сказать, что на явке был, но в дом не зашел. Показалось, мол, что-нибудь подозрительным. Рахуба даст другую явку: эта, по-видимому, у него не единственная.

— Ну, а дальше что? Вторая явка тоже покажется подозрительной? И третья? И так далее?

— Много не потребуется, — сказал Инокентьев. — Не забывай, что через три дня Рахуба собирается уносить отсюда ноги. Если поставить его в безвыходное положение, он перед отъездом отдаст не только все явки, но и те документы, которые привез.

— Отдаст ли?.. — Оловянников с сомнением выпятил губу.

— Не отдаст — сами возьмем!

— Сами — это мы давно могли сделать. Важно, чтобы именно Михалев их передал или хотя бы через его посредничество. Если Рахуба не доверит ему бумаги, значит, вся наша затея лопнула: человека мы в организацию не введем. Действовать надо крайне осторожно. И так слишком уж много неудач у этого Рахубы: покалеченная нога — раз, провал Краснова-Миронова — два, теперь провал запасных явок. Как бы не спугнуть его, он ведь тоже, надо думать, не лыком шит. Учти, что, если Михалев не оправдает его доверия, под сомнение попадет и Золотаренко.

— А если наладить Рахубе связь с подпольем, Михалев и вовсе окажется в стороне, — возразил Инокентьев. — Его услуги могут не понадобиться.

— Положим, на этот счет я спокоен, — сказал Оловянников. — Людьми они не швыряются, не так уж у них густо. Михалев для них просто находка: махровый деникинец, гайдамачил на Херсонщине, комбедовца убил — шутишь ты, что ли! Сейчас, наоборот, надо, чтобы у Михалева все шло без сучка, без задоринки, пусть Рахуба уверует в него окончательно. Ты как считаешь, Михалев?

— По-моему, правильно, — сказал Алексей. — Если удастся свести его с кем-нибудь из подполья, я в этом подполье стану фигурой: как-никак доверенное лицо самого полковника Рахубы!

— Рекомендация хоть куда! — усмехнулся Оловянников. — Подумай, Василий Сергеич.

Инокентьев потер кулаком подбородок и не ответил.

Тогда Оловянников заговорил как о решенном деле:

— С этого дня, Михалев, переходишь на полную конспирацию. Связь держи через Золотаренко, он знает как. В дальнейшем сам сможешь приходить сюда, но только не сразу. За тобой, вероятно, установят слежку, по крайней мере на первых порах.

— Ясно.

— Вопросов больше нет?

— Нет.

— Когда пойдешь на явку?

— Прямо сейчас.

— Добро.

Алексей встал.

— Погоди, еще не все. Надо кой-чего сказать на прощание…

Оловянников, щурясь, снизу вверх посмотрел на Алексея. В углах его губ легли жесткие скобки морщин, и лицо начальника разведотдела в миг утратило свое обычное добродушное выражение. Таким Алексей еще не видел его.

— Я думаю, учить тебя нечему, — не то утверждая, не то спрашивая, произнес Оловянников. — Однако напомнить хочу… От тебя сейчас на восемьдесят процентов зависит успех операции. Мы возлагаем на нее большие надежды. Завалишь — вся ответственность ложится на тебя. Делай выводы…

— Сделаю, — сказал Алексей и надел фуражку. — Можно идти?

— Ступай. Желаю удачи.

Инокентьев вышел проводить Алексея.

На лестничной площадке он искоса, как при первом их знакомстве у Синесвитенко, внимательно заглянул ему в глаза:

— Ну, парень, в добрый час!

И во взгляде старого чекиста Алексей вдруг уловил простую человеческую тревогу за него. Это было так же неожиданно, как суровость на лице Оловянникова.

Теплея от благодарности. Алексей сказал растроганно:

— Обойдется, Василий Сергеевич.

— В добрый час, — повторил Инокентьев.

Он стоял на площадке, пока Алексей спускался по лестнице. Уже внизу, перед выходом на улицу, Алексей услышал, как на втором этаже мягко захлопнулась обитая войлоком дверь.

Со стороны все выглядело очень буднично. Шел по улице парень. Шел ни быстро ни медленно, как ходят люди, которым торопиться некуда, а гулять без дела не привыкли. И никому, конечно, в голову не пришло бы, что путь этого парня лежит в неизвестность, в сумеречный, полный неведомых опасностей мир, о существовании которого не всякий и догадывается.

И вход в этот мир выглядел тоже довольно заурядно.

Небольшой парадный подъезд. Над подъездом — навес, украшенный подзором из кованого железа.

Внутри — широкая лестница. Многоцветные витражи в оконных проемах.

Высокий первый этаж — десять ступенек вверх, и дверь направо. На дери потемневшая от времени медная дощечка. Алексей с трудом разобрал на ней фамилию хозяина квартиры: «Баташов А. Е.»

Алексей трижды нажал кнопку электрического звонка.

Очень долго в квартире не было слышно ни малейшего шороха. А потом сразу, будто человек, затаившись, все время стоял по ту сторону двери, раздался низкий рокочущий мужской голос:

— Кто там?

— Баташова можно видеть?

— Зачем вам Баташов?

— По делу.

— Нету Баташова! Уехал.

Опять длительная пауза. Алексей и тот, за дверью, с минуту молчали, прислушиваясь.

Приблизив губы к дощечке с фамилией, Алексей проговорил:

— Прошу передать Баташову, дело важное.

Человек за дверью нерешительно покашлял. Но вот загремели запоры. Дверная створка, взятая на цепочку, слегка приотворилась.

За дверью было темно. В образовавшуюся щель кто-то, невидимый Алексею, разглядывал его. Недовольно спросил:

— Какое еще дело?

— Насчет плюшевых ковриков. Могу уступить пару.

Его собеседник прочистил горло.

— Зайдите через полтора часа, — сказал он, — я узнаю…

Дверь захлопнулась.

Алексей взглянул на свои железные карманные часы. Было около четырех. Выше этажом щелкнул замок, и послышались голоса. Алексей спустился по лестнице, вышел на улицу и побрел от дома, ища, где бы укрыться до назначенного времени.

Навстречу попадались озабоченные домохозяйки. Несколько ребятишек, сойдясь возле рекламной тумбы, не по-детски серьезно и тихо беседовали. На перекрестке стояла двухколесная ручная тележка; босой и оборванный тележник дремал, сидя на бровке тротуара, в привычном и, очевидно, безнадежном ожидании работы. Пройдя несколько кварталов. Алексей увидел за углом тенистый скверик, обнесенный решетчатой оградой, и свернул в него.

У входа сидели две девушки.

Алексей прошел мимо них в конец узкой аллейки и сел на скамью под густым навесом сиреневого куста. Звонкими голосами, разносившимися по всему скверу девушки обсуждали какого-то Фильку. Обе видели, как Филька гулял по Дерибасовской с рыжей Катькой и на Катьке была та самая «цацка с голубым камешком», которую еще только на прошлой неделе носила Марта с Ришельевской улицы. Сойдясь на том, что Филька — это такой негодяй, каких еще свет не видел, и что ему надо устроить «зеленую жизнь», девушки ушли, решительно стуча деревянными подошвами. В скверике стало тихо.

Немного погодя на их место приплелся высокий старик в соломенной шляпе и черном долгополом рединготе. Он достал из кармана газету, вздел на нос пружинное пенсне на шелковой тесемке и погрузился в чтение.

Время тянулось медленно. Алексей откинулся на спинку скамьи, вытянул усталые ноги и не заметил, как задремал.

Очнулся он оттого, что кто-то, покряхтывая, опустился рядом на скамью. Он услышал сипловатое дыхание и шелест бумаги.

Приоткрыв глаза, Алексей покосился на непрошеного соседа. Сначала он увидел стоптанные штиблеты с торчащими из них ушками, затем полосатые брюки, острое колено и, наконец, полу черного сюртука. Рядом сидел тот самый старик в рединготе, который читал газету у входа.

«Какого черта? — насторожился Алексей. — Что ему там не сиделось?..»

Старик повздыхал, устраиваясь поудобнее, и снова развернул газету.

«В тень перебрался, — подумал Алексей. — Другой скамейки не нашел, старая перечница!..»

Он решил выждать немного и уйти.

Прошло несколько минут. Алексей не шевелился. Старик шелестел бумагой. По соседней аллейке протопали и смолкли, удаляясь, чьи-то шаги. Тогда Алексей сделал движение, будто просыпаясь, и в этот момент старик заговорил.

— Одну минуточку, — произнес он вполголоса, — посидите еще чуть-чуть, надо сказать пару слов. Только, ради бога, не меняйте позу. Сделайте вид, что спите…

Алексей замер от неожиданности.

Наклонившись, будто вчитываясь во что-то, напечатанное внизу газетного листа, старик в рединготе проговорил, не шевеля губами:

— Вы только что заходили к Баташову…

«Вон как! За мной, оказывается, следили!..»

— Больше туда не ходите. Баташов коврики не примет. У вас есть еще явки?

Алексей процедил сквозь зубы:

— Нет.

— Сколько ковриков?

— Два.

— Где второй?

— На время припрятали.

Старик вытащил платок и, вертя головой, долго отирал пот с жилистой, усыпанной веснушками шеи.

— Надо дождаться темноты, — торопливо забормотал он. — Потом идите на Новобазарную улицу, дом шесть. Постучите в окно, слева от парадной двери. Четыре удара… Мадам Галкина… Скажите, что от Баташова, ее предупредят. От нее узнаете, что делать дальше… Обязательно дождитесь темноты. Запомнили?

— Да.

— Теперь сидите, — сказал старик. — Уйдете после меня…

Он сложил газету, тяжело поднялся и, шаркая, поплелся к выходу. Со стороны он выглядел мирным одесским обывателем, который даже в такие трудные времена не изменил застарелой привычке «посидеть на воздухе» в послеобеденные часы…

«КАПТЕРКА» МАДАМ ГАЛКИНОЙ

Убедившись, что никто за ним больше не следит, Алексей еще засветло побывал на Новобазарной и осмотрел дом номер шесть.

Дом был третий от угла, серый, двухэтажный. К парадной двери вело чугунное крыльцо, с него легко было дотянуться до левого окна. Когда Алексей проходил мимо, окно было открыто, на подоконнике стояли глиняные горшки с геранью и столетником.

Рядом с домом находился какой-то склад. Глухой забор тянулся до следующего угла.

Не найдя поблизости сколько-нибудь подходящего закоулка, чтобы незаметно понаблюдать за домом, Алексей не стал задерживаться: вокруг шаталось много народу. Однако прежде чем уйти, он все-таки обошел ближайшие улицы, чтобы потом легче было разобраться в темноте.

До вечера оставалось еще несколько часов. Идти к Золотаренко не имело смысла: осторожный Рахуба велел без особой нужды не мозолить глаза соседям.

Остаток дня Алексей провел на Ланжероне. Несколько раз он ходил сюда купаться с Пашкой Синесвитенко и еще тогда впрок присмотрел на берегу несколько укромных местечек.

Высокий берег спускался к морю широкими уступами, точно гигантская лестница. Здесь было множество ложбин и впадин, скрытых густыми зарослями бурьяна и репейника. В одной из них и устроился Алексей.

Внизу голубело море. Солнце садилось в лиловые облака. На узкой полосе пляжа у самой воды чернели кое-где фигуры рыболовов, пришедших на вечернюю зорьку. Чтобы не терять времени даром, Алексей улегся поудобнее, прикрыл фуражкой лицо и заснул сразу и крепко.

Проснулся он от росы: к ночи похолодало. Густая тень сползала по обрывам. Она уже накрыла пляж, распростерлась над морем, и лишь в том месте, где скрылось солнце, еще багровела воспаленная кромка горизонта. Алексей выбрался из своего убежища, отряхнул грязь с одежды и зашагал к притихшему ночному городу.

Около одиннадцати часов он пришел на Новобазарную.

Дом номер шесть был темен и тих, как и все другие дома в Одессе. Стараясь не греметь сапогами, Алексей поднялся по чугунным ступеням и четыре раза стукнул пальцем в оконную раму.

Стекло тихонько задрожало: кто-то открывал тугую форточку.

Женский голос спросил:

— Кто там?

— Я от Баташова…

Через минуту он услышал скрежет дверного крюка, и женщина проговорила совсем рядом:

— Входите.

Он протиснулся в парадное. Женщина долго налаживала крюки и запоры, потом нашла его руку и потянула за собой.

Миновали еще одну дверь. Запахло жильем. Женщина повозилась в темноте и зажгла свечу. Желтый коптящий огонек осветил заставленную сундуками прихожую и самое хозяйку — встрепанную толстуху лет под сорок в цветастом домашнем капоте.

— Мадам Галкина? — спросил Алексей.

— Я.

— Мне велено…

Она взмахнула рукой:

— Знаю, знаю! Вас уже порядочно ждут! Обождите здесь минуточку.

Она поставила свечу на сундук, кивнула Алексею и ушла в комнату. За тонкой стеной приглушенно загудели голоса. Алексей напряг слух.

— …Один — говорила женщина. — Лет двадцать пять, здоровый…

— Отведи его пока вниз, — пробасил кто-то, — надо улицу осмотреть.

— Куда вниз? — возразила женщина. — Там же…

— Сказано — делай!

— Ох, Микоша! Доиграешься ты!..

— Иди! — с угрозой повторил мужчина.

Хозяйка вышла в прихожую.

— Пойдемте, — сказала она, беря свечу с сундука.

Алексей молча двинулся за ней.

Парадный подъезд имел сквозной выход во двор. Недалеко от заднего крыльца, чуть сбоку от него, находилась дверь в подвал. Женщина поскребла ключом, отодвинула тяжелую дверь и нырнула куда-то вниз, в темноту, откуда на Алексея пахнуло застойным запахом сырости, прели и крысиного помета. Огонек свечи померцал в глубине и вдруг, заполняя дверной проем, разлился неярким рябящимся светом: женщина зажгла лампу.

— Входите, — позвала она.

Алексей спустился по шатким ступенькам. Женщина прибавила огоньку в лампе, велела подождать и ушла, по-утиному раскачиваясь на коротких ножках. Алексей огляделся.

Большое низкое помещение с кирпичными неоштукатуренными стенами и единственным заколоченным досками окном в глубокой нише было тесно заставлено какими-то ящиками, тюками и ржавыми бидонами. Около стены навалом лежали старые полушубки, поношенные, но еще вполне пригодные сапоги, рубахи, брюки армейского образца. В углу Алексей заметил деревянную койку с соломенным тюфяком, а на столе, возле лампы, две немытые жестяные миски с заплесневелыми остатками еды. Несколько колченогих венских стульев стояло вокруг стола.

«Эге, да тут каптерка!» — подумал Алексей с облегчением: это объясняло, почему женщина ие хотела вести его сюда.

Он переложил браунинг из брюк в карман пиджака, сел так, чтобы лицо оказалось в тени, и стал ждать.

Сверху не доносилось ни звука. Глухая подвальная тишина закладывала уши, и только в углу под полом время от времени дрались крысы.

Минут через десять дверь заскрипела. Вошли двое.

Человек, которого хозяйка называла Микошей (Алексей узнал его по сиплому пропитому басу) был сутулый длиннорукий мужик в обшарпанной вельветовой куртке. Глубоко надвинутая фуражка-мичманка оттопыривала его маленькие, как у обезьяны, уши. Под толстыми надбровьями суетились быстрые, часто моргающие глазки, а подбородок торчал вперед, и нижняя губа наползала на верхнюю.

Его напарник был не менее приметен. Та часть Молдаванки, которая создала Мишку Япончика, вполне могла бы гордиться и этим своим порождением. Верзила огромного роста, он был одет в куцый пиджачок цвета беж и синюю фуражку с угловатой тульей и плетеным шнуром по околышку. Ноги его обтягивали очень короткие, по щиколотку, брюки в мелкую черно-белую клетку, которые еще в шестнадцатом году были известны в Одессе под названием «в Париже дождь идет».

Заложив руки в карманы, верзила встал у двери. Микоша бочком придвинулся к Алексею и остановился на почтительном расстоянии, позаботившись о том, чтобы не заслонить своего напарника: в случае необходимости тот мог стрелять, не боясь задеть его.

— Здравия желаю, — пробасил он. — Говорят, вы полный день шукаете нас по всей Одессе. Это точно?

— Не знаю, вас или не вас: ищу покупателей на два плюшевых коврика, — сказал Алексей.

— Тогда, факт, нас! Мы коврики принимаем по любой цене А что вы хотели за те коврики?

— Нужно повидать кого-нибудь из хозяев, имею до них поручение.

Микоша придвинулся ближе.

— А нельзя ли узнать от кого?

— От Феоктистова…

С этой фамилии начинался второй пароль, и, как предупреждал Алексея Рахуба, на людей посвященных она должна была произвести впечатление.

— От самого Феоктистова? — Микоша приблизился еще на шаг. — А что же он хочет?

По-видимому, он ждал, что Алексей назовет пароль до конца. Но Алексей не торопился это делать. С Микоши хватит сказанного, надо оставить что-нибудь и для тех, кто «посолиднее»…

— Что хочет Феоктистов я передам кому следует. И предупреждаю: времени у меня мало.

— Не-е, так нельзя, — промолвил Микоша, качая головой, — у нас, знаете, порядок…

— Послушайте, вы! — Алексей стукнул по столу костяшками пальцев. — Мне лясы точить некогда, и так день потерян! Еще раз повторяю: имею спешное и совершенно секретное поручение до руководства!

— А я что-нибудь говорю против? — удивился Микоша. — Просто в нашем монастыре такой устав: ежели из-за кордона, так должны знать одно петушиное словцо… Или нет?

— Знаю, можешь быть спокоен!

— Тогда, будьте ласковы, скажите.

— Кому надо — скажу.

— А мне, стало быть, не надо, так вы себе думаете?.. — в хриповатом баске Микоши прозвучали вкрадчивые нотки.

Алексей чувствовал, что с каждой секундой в Микоше нарастает недоверие к нему. Надо было немедленно напомнить этому бандиту, с кем он имеет дело: как-никак Алексей был сейчас «представителем мировой закордонной контрреволюции», а Микоша и его напарник — всего только пешками в большой игре.

То, что он сделал затем, объяснить нелегко. Требовались решительные действия, а лучшего он не придумал…

Смерив Микошу взглядом, он сказал:

— Что ты артачишься? Или боишься меня? Робкий, гляжу, у вас тут народец! Ладно, я тебя успокою! — Он сунул руку в карман и, прежде чем Микоша успел ответить, выдернул браунинг.

Микоша отшатнулся.

— Но, но!.. — вконец осипнув от неожиданности, произнес он.

Верзила у двери шагнул вперед, и карманы его пиджака остро выпятились.

Алексей положил браунинг на стол.

— На, возьми, — сказал он презрительно, — смелее будешь.

— Веселая картинка… — просипел Микоша.

Медленно подойдя к столу, он взял браунинг, разглядывая, повертел в руке.

— Ничего игрушечка. Только зачем же так… сразу? Даже как-то неосторожно! И больше у вас ничего нету?

— Можешь обыскать.

— Ну, ну, или я не вижу!.. — поспешно и даже как будто испуганно сказал Микоша. Он явно растерялся.

Не давая ему опомниться, Алексей приказал:

— Тогда веди! И нечего тянуть, как бы после жалеть не пришлось! Теперь вроде бояться нечего?

Микоша пробормотал:

— Одну минуточку…

Он сунул браунинг за пазуху и бочком отступил к двери, где, все так же оттопырив пистолетами карманы пиджака, стоял второй бандит.

Они о чем-то пошептались. Алексей расслышал, как верзила пробурчал: «Никуда не денется!..»

Микоша вернулся к столу.

— Пожалуй, приведу кого-нибудь, — сказал он, — хотя, конечно, никакого здесь порядка нема… Придется обождать.

— Долго это?

— Не-е, полчасика от силы. А Битюг нехай посидит, вам веселее будет.

Алексей досадливо передернул плечами:

— Пусть сидит. Давай только поживей!

— Я мигом, не успеете соскучиться…

И Микоша ушел.

Битюг (Алексей по достоинству оценил меткость этого прозвища) устроился на ящике возле стены и некоторое время бдительно следил за ним. Потом это занятие ему надоело. Он зевнул, достал перочинный ножик и занялся маникюром. Он с увлечением выковыривал грязь из-под ногтей, обрезал заусенцы, обсасывал пальцы и, отводя руку, издали любовался своей работой. Сидя у стола, облокотясь и прикрыв лицо ладонью, Алексей с интересом разглядывал его пышущую здоровьем рожу, на которой цвели крупные веснушки и белый рубчатый шрам тянулся от виска до шеи.

Так они и просидели до возвращения Микоши, не обменявшись ни единым словом.

Минут через сорок Микоша сунул голову в подвал, убедился, что все спокойно, и распахнул дверь:

— Заходите.

Вошел сухощавый, среднего роста человек в примятой клетчатой кепке и штатском костюме. Микоша, заложив щеколду, спустился по лесенке и указал ему на Алексея:

— Вот этот самый. Очень интересуются поговорить.

Алексей встал. Щурясь от света, человек в штатском пристально взглянул на него:

— Вечер добрый. Слушаю. У вас поручение ко мне?

И по голосу его с властными интонациями, и по тому, как угодливо суетился Микоша, Алексей понял, что на этот раз пришел «настоящий».

— Так точно, — сказал он. — Есть поручение: Феоктистов ищет родственников.

— Родственники все в сборе! — Человек в штатском улыбнулся, подошел и обеими руками потряс его руку. — Здравствуйте! Ждем вас не дождемся! Давно ли прибыли? Нас предупредили еще неделю назад, что вы приедете, но когда, каким способом — никто не знал. Тем приятнее видеть вас в целости! Что же мы стоим? — Он жестом пригласил Алексея садиться, сел сам и снял кепку. — Давайте знакомиться С кем имею честь?

— Михайленко, — сказал Алексей.

— Очень рад. Шаворский…

Он мог бы и не представляться теперь, когда снял кепку. Алексей, можно сказать, наизусть знал и этот высокий, сдавленный в висках лоб, и гладкие волосы, расчесанные на косой пробор, и запавшие глаза, близко сдвинутые к хрящеватому носу. Только на фотографии, которую он когда-то получил от Иннокентьева, все это украшала холеная округлая бородка «а ля Николай», какую отпускали монархически настроенные офицеры. Теперь бородки не было, что и помешало узнать его сразу.

«Шаворский Викентий Михайлович, подполковник царск. сл., 1883 г. рожд., зам. нач-ка деникинской к/разв., в 20 г. один из руководителей врангел. подполья (дело Макаревича-Спасаревского)» — так было написано на оборотной стороне фотографии размашистым почерком Оловянникова, а ниже стояла дважды подчеркнутая пометка красным карандашом: «Розыск».

Приветливо улыбаясь, сцепив над столом худые нервные пальцы, перед Алексеем сидел матерый зверюга!..

Старательно следя за каждым своим словом, Алексей доложил ему о приезде Рахубы и о его ранении в стычке с блатными.

Два месяца назад Рахуба уже приезжал в Одессу, Шаворский отлично знал его.

— Квартира, где сейчас полковник, надежна? — спросил он, озабоченно покусывая верхнюю губу. — Может быть, подыскать другую?

— Не стоит беспокоиться, — заверил Алексей. — Хозяин — мой родственник, состоял раньше в группе Миронова. К тому же на днях придет шаланда из Румынии, полковник уедет. До тех пор лучше его не тревожить.

— Куда придет шаланда?

Этого Алексей не знал. Он брякнул наобум:

— В Лузановку… или на Фонтаны. Точное место известно одному Рахубе…

Шаворский поднялся:

— Пойдемте, не будем терять время. Где он находится?

— На Карантинной.

— Вы найдете дорогу в темноте?

— Сюда ведь нашел…

Шаворский приказал Микоше:

— Выйди, осмотрись…

Микоша затопал по лестнице.

ЕЩЕ ОДИН РАЗГОВОР

— …Пароходы стоят под парами, войска только ждут команды, — говорил Рахуба. — Хоть завтра они могут погрузиться и выступить. Но они этого, к сожалению, не сделают, Викентий Михайлович! Обстановка сейчас совсем не та, что год или два назад. Большевикам удалось добиться некоторой стабилизации в своем международном положении. Теперь для наступления странам Антанты необходим серьезный повод…

— У английских или, окажем, французских предпринимателей недостает поводов для выступления? — с раздражением и горечью произнес Шаворский. — А национализация их предприятий?..

— Говорю вам, этого теперь недостаточно! Имейте в виду: большевистская зараза прилипчива. И англичане, и немцы, и особенно французы помнят печальный опыт восемнадцатого и девятнадцатого годов. Тогда они вместе с экспедиционными войсками вывезли в свои страны изрядную порцию этой заразы. И можете быть уверены, она сделала свое дело!

Они разговаривали в каморке с глазу на глаз, плотно закрыв дверь в кухню, где в обществе Микоши и Золотаренко (Битюга оставили в подъезде «на стреме») сидел Алексей, томясь оттого, что этот разговор останется ему неизвестен. Вначале до него еще долетали отдельные слова, но затем он и вовсе перестал что-либо слышать: Рахуба и Шаворский перешли на шепот.

— Сейчас и Англия, и Польша, и Франция, и Германия — все с гнильцой, — продолжал Рахуба. — Повторяю: они готовы выступить хоть завтра, но нужен повод. Солидный, обоснованный повод! А повод может быть только один: взрыв внутри страны! Чтобы осуществить его, надо в кратчайший срок объединить все антибольшевистские силы, независимо от их политической окраски. Наступает пора конкретных действий, дорогой Викентий Михайлович! Необходимо в ближайшие полтора-два месяца завершить организационную подготовку, чтобы выступить еще задолго до зимних холодов. В противном случае все отодвинется еще на год, до будущей весны, а лишний год для большевиков — это лишняя палка нам в колеса. Мы должны знать, успеете вы управиться с подготовкой восстания до августа или нет?

Шаворский покусал верхнюю губу.

— Что касается Одессы, — сказал он задумчиво, — то мы, я думаю, могли бы начать уже на будущей неделе, если нас в достаточном количестве снабдят оружием. Почти все готово. В катакомбах села Нерубайского собрано около тысячи человек, налажена связь с повстанческими отрядами в районах Балты и Бирзулы. В самом городе довольно густая сеть наших людей. Короче говоря, еще немного — и мы будем в состоянии захватить город. Но этого, если я правильно вас понял, недостаточно для союзников?

— Совершенно недостаточно! — подтвердил Рахуба. — Захват Одессы годится как затравка, как подготовка плацдарма, и только.

— Но это от нас не зависит.

— От кого же?

Шаворский брезгливо поморщился.

— От наших нынешних внутренних союзников, — сказал он, презрительно выделяя последнее слово, — от петлюровцев. Они снова закопошились и на Киевщине, и на Полтавщине, и под Елизаветградом. Но эти господа никогда не отличались ни организованностью, ни особой сообразительностью. Среди куренных атаманов — драчка за первое место: каждый претендует на положение вождя. О простом взаимодействии не могут договориться.

— Но отряды у них есть?

— Отряды есть. И кажется, немало. Кроме того, если они подымутся, их численность возрастет за счет зажиточного крестьянства. Резервы пока достаточно велики. Боюсь только, что из-за неумного руководства все кончится местными локальными мятежами.

— Важно, чтобы началось, — сказал Рахуба. — И для этого хорошо бы взять руководство в свои руки.

Шаворский проговорил со злобой:

— Возьмешь, как же! Все эти Лозовики, Шпаки, Гаевые, Цимбалюки и прочие «вожди» сами перегрызутся и нас загрызут!

— Вы уверены?

— К сожалению, уверен.

— Но можете вы по крайней мере договориться с ними об одновременном выступлении? — спросил Рахуба.

— Попытаться можно.

— В таком случае, договоритесь. Объясните им, черт возьми, что это в их же интересах! Узнайте примерный срок, когда они смогут начать, и вообще все, что возможно, об их силах. И еще возьмите явку и пароль для нашего связного.

— Вы пришлете кого-нибудь? — спросил Шаворский.

— В конце месяца пришлем шаланду: нашелся отменный ловкач из контрабандистов. Связным останется тот парень, что вас нашел, Михайленко. Он, кстати, украинец и, как мне кажется, парень расторопный.

Шаворский быстро поднял голову. Переспросил:

— Вам кажется? Разве он не с вами приехал?

— Нет. Это племянник моего хозяина.

— Почему же я его не встречал? Он уже давно работает в Одессе?

— Недавно, — усмехнулся Рахуба.

— Простите, — сказал Шаворский, выпрямляясь. — Вы что, привлекли его уже в этот приезд?

— Ну да.

— Вот как… — Шаворский откинулся к стене.

Когда он разговаривал с Алексеем в «каптерке» мадам Галкиной, тот, правда, ни разу не сказал, что прибыл вместе с Рахубой, но это как бы само собой разумелось, объясняя и его уверенную повадку, и тот странный эпизод с браунингом, о котором своему шефу подробно доложил Микоша. Теперь все это приобретало совсем иную окраску в глазах Шаворского.

— Откуда он взялся, этот парень? Кто такой?

— Бывший деникинец, — сказал Рахуба. — Настоящая фамилия — Василенко, вольноопределяющийся первого симферопольского полка. Окончил гимназию. По всем статьям подходящий человек.

— А на подпольной работе давно?

— Нет, кажется, недавно. Но парень с мозгами.

— Недавно… — повторил Шаворский и острыми желтыми зубами прикусил верхнюю губу, — Странно, очень странно…

— Что вам показалось странным?

— На подпольной работе недавно, а ухватки у него вполне профессиональные.

— В чем это выразилось?

— Да так, знаете… С моими боевиками разговаривал свысока. Когда те спросили пароль, отказался отвечать: подавайте, мол, кого-нибудь постарше. Пистолет им свой швырнул… Словом, что называется, за горло взял. Да и я так понял, что он приехал вместе с вами.

— Он сам так сказал?

— Нет, прямо не говорил, но это следовало из его поведения. Да знай я…

Рахуба неожиданно засмеялся беззвучным вздрагивающим смешком.

— Вот именно, — проговорил он, — знай вы, что он обыкновенный посредник, а тем более недавно завербованный, вы бы ему такую проверочку устроили — не дай бог! А мне каждая минута была дорога. Нет, парень не промах! И для этого не надо быть профессионалом, достаточно голову на плечах иметь… Впрочем, — добавил Рахуба, видя, что доводы его не подействовали и что-то продолжает тревожить бывшего контрразведчика, — испытать и сейчас не поздно. Я и сам считаю, что лишняя проверка не повредит.

— Так и придется сделать, — холодно оказал Шаворский. Оптимизма вашего, господин полковник, не разделяю. У нас слишком тяжелый опыт общения с чрезвычайкой: три провала за одну только последнюю неделю.

— Пожалуйста — согласился Рахуба, — не возражаю.

Когда через полчаса Шаворский вышел из каморки, Алексей, Микоша и Золотаренко мирно беседовали, сидя за кухонным столом. Микоша жаловался на боли в печени, возникшие «по причине перебора в смысле выпивки», и с интересом выслушивал советы Золотаренко и Алексея. Он уже успел вернуть Алексею браунинг и проникнуться уважением к его познаниям по части медицины.

— Пошли, — сказал ему Шаворский, — скоро рассветет. — И дружески улыбнулся Алексею: — До завтра.

За дверью Микоша проговорил негромко, но, видимо, с расчетом, чтобы Алексей услышал:

— А мужик-то оказался ничего, простой…

Шаворский ему не ответил.

ПРОВЕРКА

Весь следующий день Рахуба был чем-то озабочен. Казалось, он чего-то ждал. Золотаренко и Алексею было приказано никуда из дому не отлучаться.

Рахубе заметно полегчало, он уже мог самостоятельно передвигаться по кухне. Жене Золотаренко он дал денег и послал на рынок, велев купить «что-нибудь по-съедобнее». Она принесла связку скумбрии, три плитки жмыха и тонкий ломтик свиного сала..

— Довели Россию комиссары, — хмыкнув, сказал Рахуба, — скоро собственные локти будут глодать!..

Обедали вместе на кухне. Рахуба дотошно расспрашивал Алексея о его пребывании в банде братьев Смагиных..

Алексей отвечал без запинки: историю банды он знал хорошо. Даже слишком…

Полтора года назад он сам разрабатывал план ее уничтожения и сам же проводил на эту операцию тоненькую девушку со строгими глазами — единственную девушку, которую любил. Маруся Королева, девятнадцатилетняя чекистка, была зарублена бандитами в деревне Белая Криница на Херсонщине. Там и похоронили Марусю на степном взгорье, и смерть ее непреходящей горечью утраты выделяла в памяти Алексея эту операцию среди десятков других, в которых ему довелось участвовать…

После обеда Рахуба убрался в каморку и не вылезал до вечера. Когда стемнело, позвал Алексея.

— Что-то неладно, — сказал он. — Шаворский еще днем должен был прийти или прислать кого-нибудь.

Он помолчал, пожевал губами и неуверенно, будто ожидая совета, проговорил;

— Не знаю, что думать. Не случилось ли чего?..

— Может, сходить разведать? — предложил Алексей, чувствуя, что именно этого предложения ждет от него Рахуба.

— Куда ты пойдешь?

— Куда скажете…

Рахуба потер вертикальную складку на лбу, искоса взглянул на Алексея и, насупив брови, потушил острый испытующий блеск в глазах.

— Черт его душу ведает! С одной стороны… Хотя сидеть здесь и ждать у моря погоды тоже не слишком умно. Пожалуй, и правда, сходи выясни, что там такое.

— Куда?

— На Новобазарную, куда же еще… Только смотри, как бы хвост не прицепился. Подожди, — остановил он направившегося к двери Алексея, — не задерживайся там. Узнаешь — сразу назад. Сколько тебе времени надо?

— За час обернусь.

Рахуба достал часы.

— Без четверти десять, — сказал он. — Буду ждать два часа. Потом уйду…

— Ладно.

Над городом висели тучи. Воздух был душен, сжат, пропитан ароматом сирени и цветущего каштана. Когда Алексей подходил к Новобазарной, посеял мелкий дождик. Пресный запах смоченной пыли заглушил все другие запахи, и улицы наполнила чуткая, шелестящая дождем тишина.

…Алексей постучал в оконную раму. Никто не отозвался. Окна мадам Галкиной были изнутри заложены ставнями. Алексей подождал и стукнул еще раз, посильнее. И снова ни звука в ответ.

«Может, они в каптерке?» — подумал он.

Нащупывая ногами ступени, спустился с крыльца, подошел к воротам. Они были заперты. Крепкие дубовые створки вплотную пригнаны к подворотне — ни сверху, ни снизу не пролезть. А стучать нельзя: еще соседей перебудишь.

Он попытался вспомнить, каков из себя двор. Насколько удалось разглядеть вчера ночью, между флигелями находилась какая-то изгородь. Значит, должен быть подход с соседней улицы, через смежные дворы.

Он отошел от ворот и направился к перекрестку. Миновал дом номер шесть, еще дом и вдруг замер на месте: на углу, перегораживая тротуар, чернели две мужские фигуры. Обманутый темнотой, Алексей заметил их слишком поздно, когда до незнакомцев оставалось всего пять-шесть метров.

— Стой! — сказали ему. — Не шевелиться! Кто такой?

На одном из мужчин была кожанка: тусклый блик лоснился на его рукаве, ломаясь у локтевого сгиба, и в первый момент Алексей подумал: «Наши! Чекисты!..»

Тотчас же мысли вихрем закружились у него в голове: почему они здесь?.. что случилось?.. неужели Оловянников еще каким-то путем обнаружил явку мадам Галкиной и уже ликвидировал ее? Зачем?! Теперь все, что с таким трудом удалось сделать: влезть в доверие к Рахубе, найти явки, прилепиться к Шаворскому, стоять на самом пороге большого контрреволюционного подполья, — все летит к дьяволу! Вот тебе и Оловянников — «легендарный оперативник»! Да и засада какая-то неумная: почему на улице, почему не в квартире…

— Кто такой, я спрашиваю? — повторил мужчина в кожанке.

— Да вы сами-то кто? — угрюмо отозвался Алексей.

— Чека, попрошу документы!

Слепящий луч электрического фонарика уперся в лицо Алексею, он невольно прикрылся ладонью.

— Эге, — проговорил один из стоявших перед ним людей, — так я его уже видел! Это ж наш! Шо ты тут ходишь, хлопче?..

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не было сказано этих слов. Алексей, возможно, назвал бы себя: все в нем кипело от досады на Оловянникова. Теперь же его точно ударило: «Провокация!..»

В Одессе его знали только три чекиста: Инокентьев, Оловянников и тот, что однажды приезжал к Синесвитенко. — Царев. Никого из них здесь не было.

«Липа!..» — мелькнуло в голове.

В одно мгновение ему припомнились и убегающий взгляд Рахубы, и сладенькая прощальная улыбочка Шаворского, и стало понятно, почему так глух и неприветлив дом мадам Галкиной: встреча на углу была специально подстроена!

«А, гады! Ну, ужо вам!..»

Еще в Херсоне на пару со своим лучшим дружком Федей Фоминым под руководством следователя угрозыска Петра Константиновича Буркашина, бывшего матроса и циркового борца, постигал Алексей хитрые премудрости известной японской борьбы «джиу-джитсу». В сложных перипетиях чекистской работы у него было достаточно случаев проверить и отточить на практике усвоенные от Буркашина приемы.

Брызнув стеклом, фонарь врезался в стену, рука, державшая его, повисла плетью, а бандит, утробно повалился на тротуар, сбитый жестоким ударом под ложечку.

Боясь промахнуться во мраке, Алексей только отшиб второго бандита плечом и бросился бежать вдоль улицы.

— Стой! — заорали сзади. — Стреляю!..

Алексей бежал пригнувшись, резко менял направление, ждал выстрелов. Чувствуя, что оторвался от преследователей, он выдернул браунинг и трижды выпалил назад, беря прицел чуть выше чем следовало: где-то в глубине души у него все-таки копошилось сомнение — вдруг ошибся, вдруг это действительно свои?..

Но ответных выстрелов не было, и это лишний раз подтверждало правильность его догадки: чекисты непременно стреляли бы.

Отбежав еще немного, он прижался к стене, перевел дух и прислушался. Никто его не преследовал. Вспугнутая выстрелами тишина стала, казалось, еще глубже. Только усилившийся дождь четко барабанил по водосточным трубам.

Отдышавшись, Алексей зашагал к Новому базару. Его еще немного трясло от волнения.

«Комедию устроили, — думал он. — Хорошо, что не назвал себя, урок будет на следующий раз!.. Ну что ж, проверили…»

Он с удовольствием вспомнил, как икнул, будто хрюкнул, сбитый им бандит. Удачно получилось, Буркашин был бы доволен!..

На его лихорадочный стук открыл Золотаренко.

— Ты что?.. — испуганно спросил он.

Встрепанный, мокрый до нитки, Алексей, не отвечая, прошмыгнул в кухню.

Рахуба а видел за столом, одетый как для выхода на улицу, но в одном сапоге.

Алексей проговорил, тяжело дыша:

— Собирайтесь! Надо уходить: на Новобазарной засада!

Рахуба, бледнея, поднялся со стула, стрельнул глазами на завешенное окно.

— Не ори! Сядь!

Алексей опустился на табурет.

— Прихожу на Новобазарную — у Галкиной заперто, никто не отзывается… Ворота на замке… Хотел через соседний двор пролезть, на углу стоят двое: «Документы, чека!..»

— Ну и что?

— Что! Едва отбился! Думал, ноги не унесу! Собирайтесь, пошли отсюда, надо другое место искать!

— Погоди!..

Вздернув подбородок, Рахуба к чему-то прислушивался.

С парадного хода стучали. Алексей вскочил:

— Они!..

— Тихо! — оборвал его Рахуба. — Слушай!..

С минуту они затаив дыхание ждали следующего стука. Бледный, ничего не понимающий Золотаренко мял пальцами воротник рубахи.

Постучали снова. Стук был условный: четыре удара.

— Открой! — приказал Рахуба Золотаренко.

Тот покосился на Алексея, зачем-то застегнул на все пуговицы ворот и пошел открывать. Было слышно, как он снял запоры, потом раздались негромкие голоса, и в кухню вошел Шаворский. За ним — усатый темнолицый мужик в коричневой кожанке. Золотаренко был последним.

— Вечер добрый, — сказал Шаворский, улыбаясь и оглядывая присутствующих. — Вы чего такие взъерошенные? Здравствуй, герой! — повернулся он к Алексею. — Ты, говорят, с чекистами пострелялся?

— Вы откуда знаете?!

— Да уж знаю! Такую стрельбу поднял — беда!

— Даже стрельба была? — спросил Рахуба, усмешливо поглядывая на Алексея.

— Еще какая! Весь город всполошил! Благо еще никого не угробил.

— Чего ж хорошего! — проговорил Алексей, — Сейчас они сюда явятся.

— Уже явились! — весело сказал Шаворский. — Можешь познакомиться, — он указал на усатого мужика, который исподлобья разглядывал Алексея, — Варфоломей Гиря, главный «чекист»! А второго-таки уложил! Засадил ему, понимаете, кулаком в брюхо, — пояснил Шаворский Рахубе, — он и сейчас, я думаю, отдышаться не может!

— За неделю не отблюется, — угрюмо заметил Варфоломей Гиря. — У Стасюка нутро слабое.

До Алексея, казалось, только теперь начало доходить истинное положение вещей.

— Выходит, это вы мне такую штуку подстроили? — хмурясь, промолвил он.

— Мы, — подтвердил Шаворский и хлопнул его по спине. — Хотели посмотреть, на что ты годишься. И обижаться нечего, новых людей мы еще и не так проверяем!

Алексей в сердцах сплюнул в угол и сказал зло и вполне искренне:

— Жаль, что не укокошил ни одного! Запомнилась бы вам эта проверочка!..

Шаворский взглянул на смеющегося Рахубу и едва заметно пожал плечами, как бы говоря: «Ваша взяла».

И Алексей понял, что теперь все в порядке: «племянник» Золотаренко выдержал последнее испытание.

ОТЪЕЗД РАХУБЫ

Рахуба перебрался в каморку. Последовавший затем разговор между ним и Шаворским состоялся уже в присутствии Алексея и полностью вознаградил его за долготерпение.

Прежде всего он узнал, что Шаворский назначил свидание кому-то из «Всеукраинского повстанкома». Свидание должно состояться в воскресенье утром, то есть через три дня.

О том, что одесские белогвардейцы стремятся к блокировке с петлюровцами, Алексей уже знал от Иннокентьева. Но о каком «Всеукраинском повстанкоме» шла речь?..

С осени прошлого года, после разгрома Петлюры, когда глава пресловутой Директории с остатками своей «жовто-блакитной» армии удрал в Польшу, на Украине наступило затишье. Всю зиму не было слышно ни о каких повстанкомах. Выступления мелких банд, рассеянных по республике, легко подавлялись отрядами ЧОНа. И уже кое-кто в ЧК был склонен расценивать это как доказательство полного банкротства петлюровского бандитизма. Но люди поопытней не торопились с выводами. Весна покажет, говорили они. Зима с ее метелями, гололедом и бескормицей для лошадей — неподходящее время для бандитов.

И весна показала… Едва сошел снег, проклюнулись первые «жовто-блакитные» ростки, и ядовитый этот сорняк начал быстро разрастаться в черных кулацких районах, где Советская власть не успела еще твердо встать на ноги. Снова загремели по перелескам бандитские обрезы, на свежих пашнях отпечатались следы неизвестных конных отрядов, и в степных балках, хуторах, на дорогах крестьяне стали находить растерзанные трупы комбедовцев и демобилизованных красноармейцев. Там разграбили потребительскую лавку, там обстреляли продотряд, там вырезали семью председателя ревкома, а самого повесили за ноги на ветле за околицей…

Отряды ЧОНа не имели теперь ни дня покоя. Они истребляли небольшие шайки, рассеивали банды покрупнее. Но рассеянные банды снова превращались в шайки, а шайки сливались в банды. Это была мелкая, кропотливая война, без внушительных побед и ощутимых поражений, одинаково изнурительная для обеих сторон. С каждым днем она становилась все труднее и ожесточеннее.

Разгорались очаги бандитизма и в опасной близости от Одессы. За Балтой свирепствовал атаман Заболотный, в Бирзулинском районе поднялся атаман Гулий, в соседней Подолии вовсю разгулялся атаман Палий.

ОГЧК уже имела данные о том, что кое-кто из них налаживает связь с закордонным петлюровским штабом, но о создании единого центра сведений пока не было.

Понятно, отчего так насторожился Алексей при упоминании о «Всеукраинском повстанкоме».

Что за повстанком? Где он? Кто им руководит? Тайно ли существует?.. Это были вопросы необычайной важности, от которых, возможно, зависело, быть новой войне или не быть…

— Жаль, что я не узнаю результатов ваших переговоров, — сказал Рахуба. — Следовало назначить свидание хотя бы на завтра.

— К сожалению, повстанкомовец будет здесь только через два дня. Может быть, вам стоит задержаться?

— Невозможно. Шаланда придет завтра ночью. Вы сможете укрыть ее на двое суток?

— Очень трудно.

— Вот видите. — Рахуба озабоченно посмотрел на Алексея, подумал и сказал: — Придется сделать следующим образом: на свидание возьмите с собой Михайленко. Представьте его как нашего связного. В течение недели мы постараемся кого-нибудь прислать. Михайленко передаст ему содержание вашей беседы и все, что вы найдете нужным сообщить нам…

Алексей с волнением ждал, что ответит Шаворский. Тот коротко дернул плечом:

— Пусть так, вам виднее.

— Надо кличку ему придумать. — Рахуба оценивающе взглянул на Алексея, задержался взглядом на его бледно-желтых, выгоревших на солнце волосах. — Допустим, Седой. Подходит?

— Седой так Седой, — сказал Алексей.

Стать связным Рахубы, передаточным звеном между «Союзом освобождения России» и одесскими заговорщиками, — да о лучшем он и мечтать не мог!..

Затем договорились о подробностях завтрашнего отъезда Рахубы, и Шаворский ушел, предупредив Алексея, что будет ждать его в воскресенье утром на Новобазарной.

Рахуба велел затворить дверь плотнее и сесть ближе.

— Ты понимаешь, какую роль я тебе уготовил? Через тебя будет проходить «линия на закордон»! Слушай, введу немного в курс дела. Почти все европейские державы готовят вторжение в Россию. Наша задача подготовить им успех, зад большевикам подпалить. Кто, по-твоему, способен на это здесь, на Украине?

— Петлюровцы, что ли?

— Вот именно, петлюровцы. Поэтому мы стремимся заставить их действовать по нашей указке…

Алексей с сомнением покачал головой:

— Нелегкое дело! Перевидал я их на своем веку. Они ведь «щирые», за самостийную Украину. Мы для них тоже москали.

— А нам на их симпатии… — Рахуба добавил грязное слово. — Дай срок, пропишем им такую самостийность — устанут почесываться! Но, пока суд да дело, их необходимо использовать, хотят они того или не хотят!

— Да много ли с них толку? — заметил Алексей, желая навести разговор на упомянутый Шаворским повстанком. — Расползлись, как муравьи, каждый в сторонке покусывает.

— Ошибаешься! Есть уже по крайней мере две большие петлюровские организации, и с представителем одной из них вы как раз должны встретиться в воскресенье. Называется она «Всеукраинский повстанком», запомни. Постарайтесь наладить с ними постоянную связь и договориться о взаимодействии. Если это получится, успех обеспечен! Главное сейчас — усилить повстанческое движение. И тогда большевикам крышка! Советская власть сама себя изживет. Хозяйственного опыта у большевиков нет. Они и в мирной обстановке не могут ничего организовать, а при сложностях внутреннего порядка они спасуют! Они опустят руки! Только не дать угаснуть огню! Они не сдюжат!.. — Он хватал Алексея за рукав, горячо дышал ему в лицо гнилостным запахом изо рта.

И этого человека Алексей должен был завтра сам переправить за границу!..

— Ты с шифровкой знаком? — спросил Рахуба.

— Нет, не приходилось.

— Сейчас займемся. Возьми у Золотаренко бумагу и чернила…

…Когда Рахуба уснул, Алексей в комнате Золотаренко написал Инокентьеву записку:

«Дядя сегодня уезжает с Большого Фонтана. Считаю, пусть едет. Сообщите, где встретимся: много новостей».

Утром Золотаренко по пути на базар (жена его сказалась больной) доставил записку по адресу. Ответ принес на словах: «Пускай едет. Встретимся послезавтра утром, где всегда».

К вечеру Алексей уже бойко шифровал любые тексты, которые сочинял для него Рахуба. Его понятливость и отличная память еще больше укрепили Рахубу во мнении, что, завербовав этого парня, он сделал отличное приобретение для «Союза освобождения России»…

В семь часов вечера Золотаренко впустил с черного хода невысокого человечка в замызганной матросской робе, с кнутом, переброшенным через плечо.

— Кто за рыбой? — спросил человечек сипло. — Экипаж готов.

Он снял с головы широкополую соломенную панаму, и Алексей увидел обрюзгшее водянисто-розовое лицо Фомы Костыльчука, того самого «представителя гужевого транспорта», который ратовал за свободу на митинге в Оперном театре.

Перед выходом Рахуба у себя в каморке передал Алексею объемистую пачку денег.

— Это на личные расходы, — сказал он, — после еще подкину. Не пропей, деньги будут нужны.

— Я непьющий.

— Знаем мы вас!.. — недоверчиво проворчал Рахуба.

Алексей сам натянул ему сапог на больную ногу и помог опуститься по черной лестнице во двор, где в глухом тупичке за сараями стояла телега, груженная пустыми бочками. Между бочками уложили Рахубу, сверху накинули брезент, Алексей уселся рядом с Костыльчуком, и два тощих битюга потащили телегу со двора…

За Куликовым полем их единственный раз остановил милицейский пост.

— Куда едете?

— За рыбой к артельщикам на Средний Фонтан, — ответил Алексей.

— Для кого рыба?

— Помголу.

— Нашли время: на ночь глядя! Жизнь надоела?

— Чего ж делать, товарищ начальник! — посетовал Алексей. — Велено сегодня доставить, а то нынче, того гляди, рыба и посуху уплыть может. Авось довезем!

Начальник поста, чернявый парнишка в солдатских обносках, вооруженный кавалерийской винтовкой, мельком оглядел телегу, постучал кулаком по одной из бочек и тем ограничился.

— Езжайте.

За городом на телегу подсели ожидавшие на трамвайной остановке Микоша и Варфоломей Гиря.

На четырнадцатую станцию Большого Фонтана приехали уже в полной темноте. Телегу загнали в сад какой-то брошенной дачи. Повиснув на плече Алексея, Рахуба сам доковылял до обрыва. По крутой лесенке к берегу его спускали на руках.

Внизу Микоша посвистал тихонько, и из темноты отозвался Битюг:

— Есть. Тащите сюда.

Рахубу поместили в узкой расщелине берегового оползня.

Ждали долго. От воды тянуло влажным теплом. Гладкие неторопливые волны размеренно и грузно падали на гальку. Провожающие рассредоточились: Костыльчук и Гиря дежурили на обрыве, Битюг и Микоша следили за морем — один с терраски, возвышавшейся метра на два над пляжем, другой залез под скалу и время от времени зажигал там фонарь.

Рахуба шептал Алексею:

— Живи пока у Золотаренко, на моем месте, но подыскивай еще квартиры. Явятся люди от нас — устрой.

Алексей уверенно пообещал:

— Устрою!

— На первых порах выполняй поручения Шаворского, — продолжал Рахуба. — Когда освоишься, можешь проявлять инициативу. Но не торопись! Помни: осторожность и осторожность!..

Он зябко поеживался и то и дело оглядывал море: было видно, что длительное ожидание действует на него угнетающе.

Наконец часа в три пополуночи в море замигал желтый огонек и погас сразу же, как только Микоша засветил сигнальный фонарь.

Рахубу снесли к воде.

Вскоре подошла лодка. Держась за линией наката, человек, сидевший в ней, крикнул:

— Чего мигаете?

Рахуба ответил:

— Фонарь испортился. А вам чего надо?

— Скумбрию купим.

— Скумбрии нет. Есть камбала…

— Вы, Григорий Палыч?

— Я…

Спустя несколько минут, перевалившись через встречную волну, лодка отошла от берега. Тень ее с силуэтом Рахубы на корме втянулась в темноту, в недосягаемость…

МНИМАЯ ЧК

Рахуба уехал в четверг, а ровно через сутки был убит новый знакомый Алексея — Варфоломей Гиря.

Смерти Гири предшествовали весьма примечательные обстоятельства.

Примерно за неделю до того в катакомбах близ Лузановки милиция обнаружила несколько раздетых догола трупов, среди которых были опознаны двое известных некогда одесских богачей ювелиров. Уголовный розыск начал следствие, но уже на другой день, как только опросили семьи убитых, дело передали в ЧК: преступление крепко отдавало политикой.

Вот что удалось выяснить.

Ювелиры намеревались удрать за границу. Собрав довольно многочисленную группу людей, не ладивших с большевиками, они связались с какими-то личностями, которые за солидную мзду обещали переправить их за границу. Группу разделили на две партии. Доставив одну из них в Болгарию, контрабандисты должны были принести от нее уведомление о благополучном прибытии. Осторожные ювелиры решили идти со «вторым эшелоном».

Через неделю после ухода первой партии контрабандисты принесли от нее условный знак, который означал: идите, все в порядке!

И ювелиры пошли, зашив бриллианты в пояса и слезно простившись с женами, которых надеялись впоследствии вытребовать к себе официальным путем.

А спустя еще два дня в одесскую квартиру одного из ювелиров нагрянули какие-то вооруженные люди. Предъявив ордер ЧК на обыск, они заявили жене ювелира, что муж ее арестован при попытке перейти границу и, если она хочет сохранить ему жизнь, пусть выкладывает все, что тот утаил от «нашей рабоче-крестьянской власти».

Перепуганная женщина показала им тайники, где ее муж хранил драгоценности. От страха ей и в голову не пришло потребовать у этих людей расписку. И они унесли не только оставшиеся бриллианты, но и все мало-мальски ценное, что нашлось в доме. Уходя, предупредили:

— Ежели не желаете беды себе и своему мужу, поменьше треплите языком!

Женщина осмелилась только спросить, нельзя ли принести мужу передачу.

— Никаких передач! Через пять дней сами вызовем, тогда передадите!..

Еще до рассвета те же люди побывали в доме второго ювелира. А затем в течение пяти суток подобные обыски еженощно производились во всех семьях злополучных «эмигрантов».

Все это выглядело бы как обыкновенная уголовная авантюра, если бы у ночных гостей не было ордеров на форменных бланках ЧК с подписями и круглой печатью, в подлинности которых никто не мог усомниться.

Когда нашли трупы в лузановских катакомбах и стало известно о бесчинствах мнимых «чекистов», председатель Одесской губчека опубликовал в газетах обращение к жителям города. В нем говорилось, что ЧК производит обыски и аресты только в присутствии понятых и что с сего дня вводятся новые форменные ордера. Дворникам тех домов, куда прибудет чекистская оперативная группа, прежде чем допустить обыск, надлежит по телефону связаться с дежурным ЧК и проверить, действительно ли такая группа направлена.

Обращение не помогло. Через сутки произошел очередной налет, причем налетчики предъявили новый ордер на обыск, а немногочисленные телефоны, имевшиеся поблизости, не работали.

В конце концов налетчики все-таки напоролись на чекистскую засаду в доме одного из «эмигрантов», у семьи которого еще не успели побывать. Однако и на этот раз им удалось отделаться только одним убитым. Им был Варфоломей Гиря…

Все это Алексей узнал от Инокентьева, с которым встретился на конспиративной квартире наутро после описанного происшествия.

Очень довольный успехами Алексея, сведениями и шифром которые тот добыл «из первых рук», а особенно тем, что «налажен контакт» с Шаворским, Инокентьев пришел в отличное расположение духа.

— Шаворский, — повторял он, — Викентий Шаворский… Это, брат, находка! Значит, Гиря работал на него? А что, можно было ожидать! Шаворский ничем не погнушается: нужны деньги — и налет хорош. Ты, Михалев, даже представить себе не можешь, какая это опасная гадина! Давно его знаю, еще когда деникинцы были в Одессе: я здесь в подполье оставался. Шаворский высокий пост занимал при начальнике контрразведки полковнике Кирпичникове. Уж на что Кирпичников был зверь — не приведи господи, а Шаворский и того хлеще! Когда раскрыли нашу комсомольскую группу, он лично пытал ребят вместе со своим начальником. Мы и тогда уже за ними охотились. Но Шаворский везуч, гад, очень везуч! Как мы Кирпичникова прикончили, не слыхал? Нет? Надели, понимаешь, деникинскую форму и ночью встали патрулем на Лидеровском бульваре, по которому он домой возвращался. В шикарном, брат, автомобиле ездил, марки «Австродаймлер», один был такой в Одессе! Едет — будто стелется по мостовой, бока лаковые, молнии по ним бегают, а внутри мягко, как на пуховике. Остановили мы тот «Австродаймлер», спрашиваем документы, чтобы не ошибиться: случайно хлопнешь не того, сам-то осторожней будет. Шофер напустился на нас: не видите, кого везу? Отвечаем: приказано проверять всех без исключения, так что просим извинить, а документы будьте любезны. Кирпичников говорит шоферу: не кричи, мол, эти люди исполняют свой долг. Так точно, говорим, действительно выполняем свой священный долг! Проверили документы, установили, что это сам Кирпичников, ошибки нет, и тут же его шлепнули. А шоферу я сказал: поворачивай свой катафалк, вези его прямо в комендатуру и доложи, что по заданию подпольного Одесского ревкома приведен в исполнение справедливый приговор над изувером и убийцей Кирпичниковым и что то же самое ожидает всех врагов революционного народа! Шуму потом было в Одессе, можешь поверить! — Инокентьев не без самодовольства подмигнул Алексею. — А Шаворского так и не смогли изловить ни тогда, ни после, когда он шуровал здесь в компании с Макаревичем-Спасаревским. Очень везуч, гад! — повторил Инокентьев. — Если мы его и на этот раз упустим, руки нам нужно оборвать! На мой вкус, так я бы его уже завтра взял, когда вы пойдете на свидание с самостийником.

— Вы что, Василий Сергеич! Все погубим на корню!

— Знаю! — отмахнулся Инокентьев. — Это я так, к слову, чтобы ты понимал, кто он такой. А вот мнимую чека надо ликвидировать в ближайшие же дни! С этим тянуть нельзя: они веру у людей подрывают в Советскую власть. Постарайся узнать, где у них база, чтобы накрыть всех скопом.

— База у Галкиной. Там и каптерка, и постоялый двор. Надо подобрать момент, когда они соберутся. А Шаворского не троньте. И я должен быть ни при чем.

— Будешь… Только выясни, с кем они связаны в чека, кто им ордера достает. Крепко засела какая-то сволочь, никак не докопаемся!

— Это я хорошо помню, — сказал Алексей.

Потом они заговорили о предстоящей Алексею встрече с членом «Всеукраинского повстанкома». Инокентьев, как и Алексей, впервые слышал об этой организации.

ФЛИГЕЛЕК

В гудящей, суматошной, голодной толпе, которая ни днем ни ночью не иссякала на площади перед вокзалом, под фанерным щитом с надписью: «Расписание дальних поездов» — стоял костлявый мужик в драной поддевке. В руке он держал обмотанный гнилой веревкой деревянный сундучок с притороченным к нему серый одеялом.

Шаворский толкнул локтем Алексея:

— Резничук. Стойте здесь, смотрите: если сделаю вот так, идите за мной.

Он потолкался среди мешочников, беспризорников и крестьян, пока не очутился рядом с мужиком в поддевке. Заметив его, мужик вскинул сундучок на плечо и стал протискиваться через толпу. Шаворский надвинул кепку на лоб (сигнал Алексею) и двинулся за ним.

Часто и беспокойно оглядываясь, Резничук повел сначала по Пушкинской, затем по Успенской — в сторону Ланжерона. Цепочкой, издали следя друг за другом, они обогнули женский монастырь и вышли к глухой каменной ограде с массивными одностворчатыми воротами. За ними начинался большой приусадебный участок.

Впоследствии Алексей узнал, что этот участок вместе со стоящим на нем шикарным особняком принадлежал до Октябрьской революции какому-то обрусевшему французскому аристократу. Во время гражданской войны граф удрал во Францию, в ту самую Францию, откуда более ста лет назад его предки точно так же сбежали в Россию, спасаясь от Великой французской революции.

Резничук служил у графа управляющим.

Войдя в ворота, он подождал Шаворского, спросил про Алексея, кто таков, и повел дальше.

Участок был велик, Он густо зарос высоким кустарником. Вдали сквозь листву виднелся двухэтажный барский дом. Узкие дорожки, посыпанные гравием и утрамбованные, вели к дому. Такая мирная устоявшаяся тишина царила вокруг, что казалось, будто военные ненастья пронеслись где-то стороной, не осилив каменной ограды этого уютного уголка старой Одессы.

Резничук свернул на едва приметную тропинку, и, раздвигая руками ветви, они метров через пятьдесят вышли на поляну. Здесь участок заканчивался. Впереди темнела ограда. Слева она смыкалась с низким, чуть выше колен, каменным забором, за которым открылось яркое, пылающее синевой море, а справа прижался к ограде небольшой флигелек, крытый бурой черепицей.

Шаворский сказал Алексею:

— Обождите минуту. — И они с Резничуком ушли во флигель.

Алексей осмотрелся.

Поляна была тщательно подметена. В кустах на деревянном столбике висел рукомойник, в ямке под ним стояла лужица мыльной воды. Из открытой двери флигеля тянуло запахом мясной поджарки, от которого у Алексея тоскливо заныло под ложечкой.

Он сглотнул набежавшую слюну, достал кисет, закурил и, сдвинув фуражку на затылок, медленно прошел до забора. За забором поляна круто обрывалась. Двухметровая отвесная стена была выложена известковыми плитами, которые оберегали ее от осыпания. Внизу, мохнатясь пыльной зеленью бересклета и чертополоха, широко раскинулся неровно-ступенчатый спуск к морю. В конце его прилипала к берегу белая узорная полоса прибоя, бившего в граненые камни Ланжерона.

Прикинув, как добраться сюда от Французского бульвара, Алексей запомнил для ориентировки коричневую скальную гряду, торчавшую как раз напротив того места, где он стоял, и отошел от забора.

В это время из флигеля вышла девушка. На ней была серенькая юбчонка из тонкой мешковины, крепкие ноги обуты в матерчатые «стуколки», а грудь обтягивала легкая блузка не то из кисеи, не то из марли. Все это свидетельствовало о том, что девушка городская и знает толк в моде. Заметив Алексея, она направилась к нему. Когда девушка подошла ближе, Алексей увидел, что у нее тонкое надменное лицо, русые волосы закручены в узел на затылке, а глаза карие, настороженные.

— Это вы Седой? — спросила она, холодно оглядывая Алексея.

— Я.

— Идите в дом, вас зовут.

Алексей вошел во флигель. Девушка осталась на поляне. Села на скамью возле двери.

…Переговорами с повстанкомовцем (у него была смешная фамилия — Поросенко) Шаворский остался недоволен. Поросенко был настроен подозрительно, в каждом слове Шаворского усматривал подвох. Это был тщедушный человек с морщинистым лицом, хитрым и неумным, на котором, как приклеенные, висели большие холеные усы. Он сообщил, что повстанком заканчивает подготовку к восстанию и штаб его временно расположился в Киеве, но к началу восстания, которое предполагается в середине июля, переберется в другое место. Куда — наотрез отказался сказать. Он также не пожелал ответить Шаворскому, в каких районах размещены основные силы повстанкома и кто ими руководит.

— Та на кой це вам здалось, добродию? — пожимал он плечами. — Силы е, це головне!

— Но ведь мы же должны поставить в известность союзников!

— Hе треба, це им не необхидно…

Он сказал, что, едва начнется восстание, армия «головного атамана» перейдет польскую границу, а в петлюровском штабе хорошо информированы о положении дел. Если нужно будет, они все, что требуется, сами передадут союзникам.

— Ну хорошо, а как вы представляете себе взаимодействие с нами? — спросил Шаворский.

— Дуже просто: колы мы почнемо, то и вы починайте!

— Да поймите вы, уважаемый, — пытался втолковать ему Шаворский, — мы стремимся консолидировать все антибольшевистские силы, независимо от их политической или национальной окраски! Сейчас как воздух необходима единая централизованная организация. А как ее построить, если между нами нет даже простого доверия?

— Яка там централизованная организация! — морщился Поросенко. — У вас, добродию, одна тропка, у нас — друга…

Шаворский кусал губу и терпеливо начинал все сначала. Он говорил о том, что Поросенко отстал от жизни, что господа Милюков, Савинков и Петлюра достигли за кордоном полного взаимопонимания, что любые политические и национальные разногласия легко разрешатся, когда они одолеют главного врага — большевиков. Наконец, надо считаться с международной обстановкой: страны Антанты согласны оказать вооруженную поддержку лишь в том случае, если внутри страны будет создана монолитная военная коалиция…

— Ну и добре! — разводил руками повстанкомовец. — Треба гуртом вдарить на комиссаров? Вдарим! А як — це наше дило!

— Да не ваше, а общее! Понимаете: об-ще-е!

— Звычайно! Вот и домовымся про строки и вдарим! — наивничал Поросенко.

Шаворский попробовал с другого конца.

— Тогда надо наладить постоянную связь, чтобы мы были предупреждены хотя бы за две недели до начала восстания. Давайте обменяемся представителями?

— Треба спытать у штаби.

— Это займет много времени.

— Та ни, не дуже…

— Ладно, — вздохнул Шаворский, — как хотите. Но со своей стороны я постараюсь, чтобы вы получили личное распоряжение господина Петлюры о полном объединении с нами. Дайте явку: как только это будет сделано, мы пришлем человека.

— Це можно, — согласился Поросенко.

Явку он дал в Киеве и, видимо, желая скрасить свою несговорчивость, многозначительно добавил, что явка серьезная. От нее, мол, до штаба повстанкома рукой подать. Потом сказал пароль.

Вот и все, чего удалось добиться Шаворскому. Но и это было не мало… по крайней мере для Киевской чрезвычайной комиссии.

Поросенко начал собираться: он еще сегодня хотел попасть на киевский поезд. Резничук вышел его проводить.

Когда оба они прошли мимо окон и скрылись за кустами, Шаворский вполголоса выматерился:

— …Тупицу прислали! Я Рахубе говорил, что с этими «щирыми» хохлами не сговоришься! Готовы продаться кому хотите — немцам, полякам, черту, дьяволу, лишь бы не с нами! От иностранных союзников они со временем откупятся, а от нас — нет, шалишь!.. А! В конце концов, холера его забери, этот повстанком! Начнут вместе с нами — и ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Когда-нибудь посчитаемся!.. К счастью, свет на них клином не сошелся. Я еще Нечипоренко приберег!

Как бы мимоходом Алексей спросил:

— Нечипоренко? Это еще кто?

…Знал он эту фамилию, хорошо знал!

Ранней весной в лесных трущобах за городом Балтой объявился новый претендент в «народные вожаки»— атаман Заболотный, один из самых лютых политических бандитов, каких когда-либо знала Одесщина. В короткий срок кровавые следы его банды исчертили северные районы губернии, захватывая по временам и граничащие с нею уезды Подолии и Николаевщины.

Степан Нечипоренко был ближайшим другом и помощником атамана. Оба имели когда-то чин полковника в армии Петлюры, вместе сколачивали банду, и для многих было неожиданностью, когда разнесся слух, что Нечипоренко оставил своего дружка и куда-то исчез. Поиски его, насколько было известно Алексею, ни к чему не привели. Но было ясно, что рано или поздно этот бандюга еще даст о себе знать. Гадали только, где, в каком степном захолустье объявится он с новой бандой?..

Шаворский напомнил:

— Нечипоренко — соратник Заболотного. Помог ему встать на ноги, сейчас под Тирасполем сколачивает свою организацию. Крепкий мужик, злой. С таким можно сговориться. Я еще поучу этих тупоголовых «запорожцев», как надо работать!

Сцепив руки за спиной, он забегал по комнате, остановился возле окна и несколько минут о чем-то раздумывал, с ожесточением грызя верхнюю губу. Кончик его хрящеватого носа шевелился, придавая ему сходство с хищным, вынюхивающим что-то зверьком.

— Вот что, Седой, придется вам совершить небольшое путешествие: поедете в Тирасполь! — сказал он, поворачиваясь к Алексею.

Алексей даже вздрогнул: Шаворский словно угадал его мысли и спешил на помощь…

Только что он думал о том, какой огромный размах принимает заговор. На какое-то мгновение даже «Всеукраинский повстанком» показался ему далекой и не слишком реальной опасностью. Опасность была совсем рядом, протяни руку — и обожжешься!.. Вся Одесщина дымилась. На северо-востоке полыхали села, подожженные Заболотным, горела степь за Бирзулой, где мотался атаман Гулий, теперь начинала тлеть западная окраина губернии: Тирасполь, Приднестровье… Пока это отдельные очаги. Но если они сомкнутся, огненное кольцо отсечет Одессу от страны. Именно этого и добивался, конечно, Шаворский. Надо немедленно уничтожить эту гадину, больше тянуть нельзя! Постараться в ближайшие день-два установить главные «опорные» пункты организации и — как только это будет сделано — Шаворского ликвидировать. Потом заняться остальными…

Но тут возникал вопрос: а как же Нечипоренко и Заболотный? Разделились-то ведь они не зря! Теперь, когда известно, что Нечипоренко затевает что-то под Тирасполем, план их становится ясен: подпалить Одесщину с обоих концов и затем объединиться. Быстрая ликвидация Шаворского только ускорит события. Пока они спокойны. Заболотный неуловим. У Нечипоренко ни одного провала: до сих пор никто не знал даже, где он скрывается. Теперь есть след, но этого еще мало, мало!..

Стоит ли говорить, насколько вовремя Шаворский сделал свое предложение!

— Зачем? — спросил Алексей как можно простодушней.

— Мне надо встретиться с Нечипоренко. Вы найдете его и договоритесь где и как… Алексей, будто колеблясь, потер ладонью щеку. — А Рахуба? Вдруг кто-нибудь приедет? — Поездка займет не больше четырех-пяти дней. К тому же остается ваш хозяин, Золотаренко. Словом, надо ехать. У меня сейчас все люди заняты. Кроме вас, послать некого. Кстати, есть оказия. Вы видели девушку? — Да. — Она живет в Тирасполе, поедете с нею. — Это наш человек? — деловито осведомился Алексей.

— Вполне. Дочь харьковского чиновника, сирота. Отец ее, несмотря на украинское происхождение, участвовал в монархической организации, и красные взяли его к ногтю. Девушка скрывалась в деревне под Харьковом, но там оставаться ей было опасно. Недели три назад приехала сюда с рекомендательным письмом покойному Миронову. Ему удалось пристроить ее учительницей в Тирасполь. Для оперативной работы не годится: слишком интеллигентна. Недотрога… Но в отношении большевиков непримирима до фанатизма. Мы сообщили о ней Нечипоренко. Сейчас он прислал ее с небольшим поручением: достать пишущую машинку с украинским шрифтом. Раздобыл стеклограф, хочет прокламации выпускать «з рук до рук, з хаты до хаты».[14] Машинку мы достанем, вы ее захватите с собой. Пароль такой: надо подвязать брюки веревкой с узлом на левом боку, спросить, нет ли сапожных головок для продажи. Когда ответят: «Есть. Как понесете?» — показать веревку. Для встречи предложите село Нерубайское, у священника: он наш. Пусть Нечипоренко сам назначит пароль. Кроме того, передайте, что он сможет увидеть там кое-что такое, что его, несомненно, заинтересует.

— Ясно, — сказал Алексей.

Шаворский поднялся со стула и, подойдя к окну, негромко позвал:

— Галина, зайдите.

Стуча деревянными подошвами, в комнату вошла девица в марлевой блузке.

— Это Седой, — сказал Шаворский, — вы его уже видели.

Она вскользь глянула на Алексея и села на сундук, стоявший у двери. Голову она слегка закидывала, коса тяжелым узлом лежала у нее на затылке.

— Дело вот какого рода. Седой поедет вместе с вами, поможет дотащить то, о чем мы говорили, это довольно тяжелая вещь. Вы в свою очередь поможете ему встретиться с Нечипоренко: Седой уговорит его приехать для переговоров в Одессу. — Девица удивленно расширила глаза, и Шаворский пояснил: — Я бы все это поручил вам, но лучше, если поедет специальный порученец: атаман любит, чтобы к нему проявляли уважение. Вы поняли меня?

Она кивнула.

Алексей искоса присматривался к своей будущей спутнице. Она была по-своему красива: глаза широко расставлены, прямой нос, пушок над губой. Портил ее рот: небольшой, сжатый, с опущенными уголками губ. Он придавал ее лицу недоброе, даже, пожалуй, жестокое выражение.

— «Ундервуд» доставят сюда к десяти часам, — говорил Шаворский, — ночью сможете выехать. Идите, Седой, готовьтесь к отъезду Не забудьте о веревке для пояса.

Через окно было видно, как из кустов вылез возвратившийся хозяин. Шаворский окликнул его:

— Все в порядке?

— Все. Вас тоже проводить?

— Я спать буду, — сказал Шаворский, — ночью не удалось. Постели на чердаке, где в прошлый раз, Седой, через ворота не ходите, лучше по берегу…

В ВАГОНЕ

Золотаренко не было дома. Алексей успел написать подробный рапорт и десятки раз перемерять шагами кухню, прежде чем тот наконец явился. Алексей велел, не теряя ни минуты, доставить рапорт в ЧК.

Через час Золотаренко принес ему наспех нацарапанную записку от Инокентьева:

«За Киев спасибо. В Тирасполе свой в трактире „Днестр“ у вокзала в 3 ч. дня, белый пакетик накрест синей ниткой. П. дайте карандаш адрес записать, О. пишите угольком. Кр. случай — УЧК Недригайло, привет от Максима. Держи в курсе. В. И.».

Понимать это надо было так: поезжай, разбирайся и решай на месте, что делать, так как встретиться не удастся. О Нечипоренко уже известно. В Тирасполь направлен наш разведчик, которого в три часа дня можно встретить в привокзальном трактире. При себе он будет иметь бумажный пакет, накрест перевязанный синей ниткой. «Дайте карандаш» и «Пишите угольком» — это пароль для него и отзыв. В случае крайней необходимости обратиться за помощью к председателю уездной ЧК товарищу Недригайло, передав ему «привет от Максима».

— Почему он сам не пришел? — опросил раздосадованный Алексей.

— Ни минуты времени не было. Там чекисты собрались, поехали куда-то за город: бандиты опять что-то натворили. А начальник (так Золотаренко называл Оловянникова) еще в отъезде. Сегодня только ждут.

— Откуда они знают о Нечипоренко?

— Чудак! Думаешь, ты у них один?..

Итак, ехать приходилось без предварительной разработки. План мог быть только такой: выманить Нечипоренко на свидание с Шаворским в село Нерубайское, что в двенадцати — пятнадцати верстах от Одессы, там уж решать, что делать дальше.

В десятом часу вечера Алексей вернулся к Резничуку. В саду он носом к носу столкнулся с Микошей. Осветив Алексея фонариком, Микоша сказал:

— Айдате скорее, на поезд опоздаете.

Все уже было готово к отъезду. Девица, одетая по-дорожному, в белой ситцевой косынке и чистенькой деревенской поддевочке, сидела в комнате за столом выслушивая последние наставления Шаворского. На сундуке стоял большой «Ундервуд». Это была старинная машина, без футляра, с отдельными комплектами заглавных и простых букв. Ее обернули дерюгой, чтобы не выпирали углы, и засунули в мешок. Шаворский увел Алексея в соседнюю комнату и еще раз напомнил, куда и к кому надо пригласить Нечипоренко.

Алексей с Галиной отправились на вокзал. Микоша проводил их до Канатной. Дальше они пошли вдвоем, Галина чуть впереди, с маленьким узелком на руке, Алексей сзади, с тяжелым «Ундервудом» за плечами.

На перрон им удалось попасть задолго до посадки, но там уже было полно народу. Беженцы из голодных районов, многосемейные молдаване в высоких меховых колпаках, демобилизованные красноармейцы. Толпа гомонила на разных языках, ругалась; плакали дети. Редкие фонари освещали их скудным сумеречным светом.

Когда подали состав на Тирасполь, сразу же возникла давка. Люди ринулись к вагонам. В воздухе над головами поплыли корзины и сундуки. В пробках, образовавшихся у каждой двери, жалобно закричали полузадушенные ребятишки. А из вокзального здания подваливали все новые партии желающих попасть на поезд.

Подхваченный людским потоком, Алексей скоро очутился у двери одного из вагонов, но тут заметил, что Галины возле него нет. Он завертелся на месте, ища ее. На него напирали, крыли матом, отталкивали в сторону и в конце концов совсем выпихнули из толпы.

Галина стояла под фонарем и сердито смотрела на кишевшую перед ней людскую массу. Алексей чуть не задохнулся от злости.

— Чего встали?! — заорал он. — Думаете вы ехать или нет?

— Не кричите! — сказала она запальчиво — Не видите, что творится? Пусть немного схлынет.

— Дождетесь, как же! В первый раз, что ли?..

Про себя он подумал: «Ишь буржуйка, вагон ей отдельный подавай!»

— Пойдемте! — Он схватил ее за рукав и потащил вдоль состава.

О том, чтобы снова пробиться к двери, нечего было думать. Будь Алексей один, он отлично доехал бы на крыше вагона, так делали многие. С Галиной об этом не могло быть и речи. Куда ей! Немощь кисейная!..

В окне одного из вагонов Алексей разглядел молодого парня в буденовке. Тот уже устроился в купе и теперь, свесившись с верхней полки, с интересом глазел на бушующую у вагона толпу. Алексей стал жестами объяснять ему, чтобы тот открыл окно, а он, мол, подсадит к нему девушку. Парень понял, весело закивал и, соскочив с полки, опустил стекло:

— Давай ее сюда!

Алексей положил мешок на землю и приказал Гадине:

— Лезьте!

— Вы с ума сошли!..

— Лезьте, вам говорят!

Не слушая возражений, он подхватил свою спутницу за талию и поднял к окну. Там ее принял парень в буденовке. Ноги Галины беспомощно мелькнули в воздухе и исчезли в вагоне.

— Возьми багаж!

— Ого! Хорошо приданое! — сказал парень, беря у него мешок. — Тепленькое… Стой, а ты куда?..

Алексей подпрыгнул и, подтянувшись на руках, лег животом на оконную раму. Снизу кто-то схватил его за ногу, он отлягнулся и влез в купе.

— Спасибо, друг, — сказал красноармейцу, — все в порядке!

— Э-э, — разочарованно протянул тот, — какой уж порядок, я думал, она одна!

— Ничего, парень, сватайся, я не помешаю, — успокоил его Алексей. — Можешь даже полку ей уступить!

— А ты, я гляжу, ушлый! — сказал парень и полез на свое место.

Галина уже сидела в углу у окна. Даже в сумраке вагона было видно, какое у нее злое покрасневшее лицо.

Алексей запихнул мешок под скамью и втиснулся напротив нее между стеной и пожилым крестьянином в постолах и солдатской гимнастерке.

— Теперь едем! — Сказал он, довольный, что все так благополучно устроилось.

Вагон быстро наполнился до отказа. В проходах выросли горы всевозможного скарба. Люди сидели на полу, на вещах, стояли в тамбуре. Погромыхивала крыша: на ней тоже размещались пассажиры.

Медленно, точно через силу, обросший людьми поезд тронулся с места. В вагоне поднялась возня, ругань, и проходах сооружали из корзин лежаки.

— Ничего, умнемся, — заметил парень в буденовке, — ежели косточка в косточку, так еще столько же уместится. Эй, тетка, — сказал он женщине-крестьянке, ехавшей с двумя детьми, — давай сюда твоих огольцов, нехай с удобствами едут.

И действительно, умялись. Детишек распихали по полкам, вещи затолкали под лавки. Стало немного просторнее. Тем, что на крыше, приходилось куда хуже: их обдувало дымом, осыпало искрами из паровозной трубы. Теснившиеся в вагонах пассажиры справедливо считали, что им еще очень повезло.

Поползли медленные дорожные разговоры. Парень в буденовке угостил Алексея махоркой и рассказал, что едет после демобилизации домой, в Парканы. Он был весел и болтлив — один такой на все купе: в конце пути его ждала встреча с матерью и родными местами, которых он не видел добрых три года. Старик молдаванин с семьей из пяти человек возвращался на родину, в Карагаш. Восемь лет он батрачил в немецкой экономии близ Одессы. Во время контрреволюционного мятежа немцев-колонистов убили его старшего сына и сожгли хату… Пожилой крестьянин, сосед Алексея, оказался председателем комбеда из какого-то села на Днестре. Он ездил в Одессу хоронить умершую от тифа сестру. Женщина-крестьянка была беженкой с голодающего Поволжья. Она рассказывала сидевшей рядом с ней Галине:

— …Картофель уродился с горошину, овес начисто высох, просо одна шелуха. Желуди ели, липовую кору толкли… Двух ребят схоронила. Как эти живы, один бог знает… Сама-то еле ходила… — И она показывала толстые, опухшие в лодыжках ноги.

— А мужик твой где? — спросил парень в буденовке.

— Еще в том году убили. Обозом поехал за хлебушком с другими мужиками, налетела банда, хлеб отняли, самих порубили… — тусклым, выплаканным голосом ответила женщина.

Алексей всматривался в темноту угла, где сидела Галина, и старался понять, о чем думает она, слушая эти страшные рассказы? Кого винит за то неизбывное горе, которое сорвало людей с насиженных мест, погнало в тяжкую горькую дорогу? Неужели не понимает, что во всем повинны те, кому она служит?..

Галина молчала Он не видел ее лица. Было похоже, что она спит.

Постепенно разговоры смолкли. Вагон засыпал. На частых остановках (поезд больше стоял, чем ехал) отовсюду слышалось бормотание, стоны, сухой надрывный кашель. Потом их снова глушил отрывистый шум колес…

Утром потянулись за окнами голые, прибитые зноем поля. На них ломко качались редкие стебли пшеницы. В вагон заносило паровозную гарь; когда ветер менялся, пахло терпкой горечью рассыпающейся в пыль земли.

За Раздельной увидели вдали высокую тучу дыма. Черные клубы наклонно вздымались к небу, похожие на хищно выгнутое членистое тело лубочного дракона.

— Засуха, — вздохнул парень в буденовке, — хлеба горят.

— То бандиты, — вглядываясь в даль, возразил комбедовец. — Сукчарку подожгли. Косогор видишь? Сукчарка аккурат за ним. Гуляют лайдаки. Кончит их когда-нибудь Советская власть?..

На какой-то миг утратив контроль над собой. Алексей невольно взглянул на Галину и тотчас отвел глаза, наткнувшись на ее быстрый, угрюмо напрягшийся взгляд.

Ночью она, должно быть, не спала. Щеки осунулись, желтоватая тень обметала веки. Лицо ее подурнело от утомления, крепко сжатый рот придавал ему жесткое ожидающее выражение. Сейчас она совсем не была похожа на ту своевольную капризную девицу, которая вчера разговаривала с Шаворским. И Алексей уже не подумал о ней: «чудная». Теперь он понимал: это враг…

Ему уже доводилось встречать подобных девиц. Он вспомнил, как полтора года назад Херсонская уездная ЧК разгромила врангелевское подполье в Алешках — небольшом приднепровском городке. Среди заговорщиков была девушка, чем-то напоминавшая Галину: такая же нервная с красивым лицом, бывшая гимназистка. Отец ее был мелким почтовым чиновником. Напуганный революцией, он тихонько отсиживался в своем углу, мечтая только как-нибудь пережить смутные времена. А дочь его резала нашу связь, прятала у себя врангелевских шпионов и готовила взрыв в штабе нашей армии, стоявшей тогда в Алешках. Когда приводили в исполнение приговор военного трибунала, она, разорвав на себе платье, истерически выкрикивала проклятья «краснолапотным мужикам».

Старый чекист Лосев, большевик, половину жизни просидевший в царских тюрьмах, говорил потом Алексею:

— Удивительное дело, никак в толк не возьму! Папаши грошовое жалованье получали, всю жизнь трешки настреливали у кухарок, а, вот поди ж ты, дочки в контрреволюцию поперли! Что они защищают? Думаешь, свое мещанское счастьице, которое перепало им когда-то? Не-ет, каждая воображает себя этакой Шарлоттой Кордэ! Романтика шиворот-навыворот, едри их в корень! И знаешь, это рубец, который не рассасывается!..

Такой, по-видимому, была и Галина. Кем же она воображает себя? Борцом за правое дело? Мстительницей за расстрелянного отца?..

А в конце-то концов, какое это имеет значение! Враг — и думать больше не о чем! Так даже легче. Будь она просто взбалмошной гимназисткой, все было бы куда сложнее. Жизнь часто переучивала таких, грубо, но верно вправляла им мозги. Однако попадались упорствующие, неисправимые… И вот именно упорное, затвердевшее выражение подметил Алексей в лице Галины. Что ж, с врагом — по-вражеских! Это много проще, чем томительное сомнение: а вдруг еще не все потеряно, вдруг еще можно вернуть, спасти человека? Нет так нет — и с этим вопросом все!..

Остановки делались чаще и короче. Пассажиры начали увязывать свое добро. Приближался Днестр — новая граница с боярской Румынией.

СТЕПНАЯ НОЧЕВКА

Как и в большинстве уездных городов, начинавшаяся от вокзала центральная улица Тирасполя была как бы стержнем, на который нанизывался весь город — белый, зеленый и пыльный. На привокзальной площади, где, между прочим, Алексей разглядел упомянутый в записке Инокентьева трактир «Днестр», раскинулся небольшой базарчик. Алексей купил вареной картошки, кукурузных лепешек и кринку молока. Присев в тени пустующей сторожевой будки, они с Галиной поели. То, что осталось, Галина завязала в узелок.

— Пригодится в дороге, — сказала она. — Есть тут один мужик, он нас довезет. Дядько Боровой.

Идти пришлось на край города. Мешок с «Ундервудом» изрядно оттянул Алексею плечо. Галина помахивала узелком и шагала легко, будто и не было бессонной ночи.

Дядько Боровой, лысый рыхлый мужик с круглыми, как у женщины, плечами, начал было отговаривать их:

— Ночью у степу застрянемо, дитки, краще, як развидняется. Уж завтра…

— Сегодня поедем, — твердо сказала Галина — Заночуем на хуторе, я знаю где.

Боровой повздыхал, поворчал, но все-таки согласился.

Галина подошла к Алексею:

— Я схожу домой переодеться. Минут через сорок выедем.

Это было очень кстати. Отсутствием девушки следовало воспользоваться еще для одного немаловажного дела…

Заметив в стороне от конюшни нужник, Алексей вошел в него, вытащил из мешка «Ундервуд», перевернул вверх дном и положил на колено. Сложная конструкция из колесиков и тонких металлических планок смутила его. Что здесь можно вывинтить так, чтобы все сразу не рассыпалось? С ходу, пожалуй, не разберешься! Перетрогав пальцами хрупкие коленчатые соединения планок, он решительно выломал и швырнул в выгребную яму какой-то стерженек, показавшийся ему достаточно «ответственным». Черт с ним! Не хватало еще своими руками доставить Нечипоренко машину для агитации против Советской власти!..

Галина вернулась раньше, чем обещала.

— Хозяйка где-то гуляет, в дом не попасть, — объяснила она. — Вы готовы?

Простившись с женой и с целым выводком детишек, Боровой отворил ворота, и они выехали.

Осталась позади зеленая окраина Тирасполя — Крепостная Слободка. Дорога некоторое время тянулась понад Днестром. Широкая пустынная река была усыпана солнечным блеском. За рекой виднелись кое-где уютные хуторки, аисты на соломенных крышах. Там лежала захваченная боярской Румынией Бессарабия. По гребню длинного холма трусила цепочка всадников с карабинами за плечами.

— Сигуранца, — сказал Боровой, указывая на них кнутовищем.

— Казаки, — возразил Алексей.

На всадниках он разглядел фуражки с красными околышами и брюки с лампасами.

— Може, и казаки, — равнодушно согласился Боровой. — Люди кажуть, генерал Гулов сыдыть у Кишиневи, и войско в него все з наших, российских. Им румынский король полну волю дав.

Алексей мог своими глазами убедиться, что это действительно так. В какой-нибудь полуверсте от него ехали те самые казаки, с которыми он дрался когда-то под Каховкой и Верхним Токмаком. Ехали спокойно, неторопливо, как по своей земле…

На первой же развилке дорог Боровой взял в сторону от Днестра.

— Берегом краше було б, да тут богато червоних прикордонников, — объяснил он.

Теперь они ехали горячей ковыльной степью среди сухих оврагов и опаленных солнцем косогоров. Крепкие низкорослые лошадки Борового тянули бойко, фургон отчаянно трясло, и было не до разговоров.

День заканчивался, когда они увидели с холма деревню, в которой Галина рассчитывала переночевать.

Боровой натянул вожжи:

— Бачьте!..

Маленькая речушка, почти неприметная в голых плоских берегах, вычерчивала в степи причудливые узоры. Прилепившаяся к ней деревня была похожа на зеленый степной островок. Берега реки густо поросли кустарником, хаты утопали в зелени. Старые ивы с подмытыми корнями низко наклонялись к воде и, казалось, из последних сил удерживали на весу изогнутые узловатые стволы. Сбегая с холма, дорога прошивала деревню насквозь и терялась вдали среди степных подъемов впадин.

Из-за реки к деревне двигались какие-то люди. Их было человек пятьдесят. Пятеро ехали верхом, остальные темной рваной полосой растянулись по дороге. Сзади тащились телеги.

Алексей сразу понял, кто это. На всякий случай сказал:

— Пограничники, что ли?

— Може, да, а може, ни… — уклончиво отозвался Боровой и посмотрел на Галину.

Встав на колени на дно фургона, она через его голову разглядывала двигавшихся по проселку людей.

— Поворачивайте обратно! — сказала она Бобровому. — Скорее, нас увидят!

— Дивчинко, то же ж…

— Поворачивайте!

Боровой повернул лошадей. Когда неизвестные люди скрылись из глаз, он проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Здаеться мени, то…

— Мало ли что вам «здаеться»! — оборвала его Галина. — А если нет?

Боровой, подумав, слегка развел руками, как бы говоря: «Так-то оно, конечно, так…»

Посоветовавшись, решили ночевать в степи, а утром выяснить, что за людей они видели.

Боровой ворчал:

— Упреждав же, що не треба ихать, ночуй теперь у степи, наче вовк якысь…

Они же свернули с проселочной дороги в неглубокий ярок. Боровой распряг и стреножил лошадей. Галина достала узелок с едой.

— Огонь запалить? — спросил Боровой.

— Не надо, еще заметят. Зачем тогда в степи оставались?

— Мени що, то для вас, молодых…

— О нас не пекитесь, дядько Боровой, — раздраженно сказала Галина, — не ваша забота.

Поужинав, улеглись спать. Галина — на фургоне, Боровой устроился под фургоном на мягкой войлочной попонке, Алексей лег в стороне, подстелив охапку сена.

Ночь наступила сразу, словно обрушилась на землю. Вспыхнули звезды, колеблясь в вышине, точно подвешенные на нитках. В теплом воздухе загустел запах чебреца.

Алексей долго лежал без сна. Из мрака наплывал неумолчный тревожащий шорох ковыля. Потом со стороны фургона донесся какой-то металлический лязг. Алексей прислушался. Галина возилась с «Ундервудом», — должно быть, передвигала его в изголовье. Послышался стук, что-то хрустнуло и осыпалось.

«Конец машинке!» — с удовлетворением подумал Алексей.

Видимо, дорожная тряска и этот последний толчок довершили начатое им, но теперь вся ответственность падала на Галину.

— Дядько Боровой… — тихонько позвала Галина.

Боровой мерно похрапывал под фургоном.

Галина легла, поворочалась с минуту и затихла.

Утром о ночном эпизоде не было сказано ни слова. Боровой пешком отправился в деревню. Через час он вернулся.

— Так и е, Нечипоренко, — сообщил он. — Я его ще вчера признав, зря тильки в степу мучались.

— Тоже мученик! — презрительно сказала Галина. — Спали, как сурок. Самого-то видели?

— А як же! Веди, говорить, ее швыдче! И так про вас уважительно сказав: ясочка! — Боровой состроил умильную примасу. Глазки его хитро поблескивали.

От такой фамильярности у Галины перекосилось лицо. На лбу, на щеках, даже на шее выступили красные пятна.

— Придержите язык! — выкрикнула она, и в голосе ее вдруг проскочили резкие визгливые ноты. — Извольте не забываться!

— Так я что… — испуганно забормотал Боровой. — Я же ж так, шуткую…

— Приберегите ваши шутки для кого-нибудь другого, мне они не по вкусу! — и, красная, злая, отвернулась от растерявшегося возницы.

Алексей слышал, как она процедила сквозь зубы: «Тоже ровню себе нашел, хамье…» Он усмехнулся про себя и подумал: «Ишь как ее проняло, дворяночку!»

Виновато моргая, Боровой разобрал вожжи, и они поехали.

Перед деревней, перегораживая въезд, стояли телеги. Лошади жевали разложенное на них сено. На земле под телегами сидели и лежали человек пять с винтовками. Чуть впереди стоял какой-то человек в кубанке и синем казачьем чекмене. На поясе у него висел наган.

— Кто это? — спросил Алексей.

— Есаул Цигальков, — не поворачивая головы, ответила Галина, — адъютант атамана.

Цигальков поджидал их, нетерпеливо щелкая нагайкой по голенищу хромового сапога. Остроносый, смуглый, с черными закрученными усиками, туго стянутый в талии узким кожаным ремешком, он был похож на кавказца.

— Добро пожаловать! — приветствовал он Галину, касаясь пальцами кубанки. — Счастлив видеть вас, долгожданная Галина Сергеевна!

Он помог ей сойти с фургона и даже попытался руку поцеловать. У него были манеры бывалого ухажера. Гадина, все еще возбужденная стычкой с Боровым, руку отняла:

— Не надо, Афанасий Петрович, не люблю!

— Ах, суровая! — сказал Цигальков, патетически возвышая голос.

Он не смотрел на Алексея, но тот все время чувствовал, что Цигальков ни на секунду не выпускает его из поля зрения.

— С чем прибыли? Привезли что-нибудь, Галина Сергеевна?

— Привезла. Мешок в фургоне.

— Прелестно! Хорошая машинка?

— Не знаю, я в них ничего не смыслю. Боюсь только, что дорога не пошла ей на пользу. Нас ужасно трясло. Кроме того, на вокзале во время посадки ее, кажется, сильно стукнули. Теперь там что-то шатается и дребезжит, — морща нос, сказала Галина.

Цигальков рассмеялся.

— Ничего, починим. Та-ак-с… Вы, кажется, приехали не одни? — Он круто повернулся на каблуках и впервые прямо взглянул на Алексея колючими, с наглинкой, глазами.

— Это Седой, — сказала Галина. — Шаворский…

— Я по поводу сапожных головок, — перебил ее Алексей, подходя ближе.

— Ага! Можем устроить. А как повезете?

Алексей отвел полу пиджака, показывая веревочную опояску.

Цигальков поднес к кубанке руку с болтающейся на ней нагайкой.

— Милости прошу! Как поживают наши доблестные союзники?

— Прилично, — в тон ему отозвался Алексей. — Не жалуются.

— Приятно слышать. Ну что ж, пойдемте. Эй, — сказал он Боровому, — захвати мешок, лошади пусть здесь останутся… Прошу сюда.

Бандиты в проходе между телегами посторонились.

В деревне было тихо, безлюдно. Цигальков повел их по единственной улице мимо белых хатенок с насупленными соломенными застрехами, мимо темных амбарушек и косых плетней, за которыми на длинных стеблях качались белые, розовые и красные мальвы, Галина оживленно болтала с бравым есаулом. Она успокоилась и чувствовала себя теперь превосходно.

За поворотом. на небольшой площади возле мостика через реку, они неожиданно увидели толпу.

— Что там такое? — спросила Галина.

— Так… — Цигальков махнул нагайкой. — Публика. Поймали большевиков из красного обоза, теперь атаман затеял спектакль в воспитательных целях. Хотите посмотреть?

— Нет уж, избавьте, такие зрелища не по мне, — брезгливо поморщилась Галина.

Цигальков повернулся к Алексею:

— Может быть, вы желаете? — Он улыбался как радушный хозяин.

— Интересно бы взглянуть, — промолвил Алексей.

— Я устала, — сказала Галина капризно. — Еще насмотритесь, была б охота.

— Желание дамы — закон! — Цигальков приглашающим жестом указал на большую свежевыбеленную хату с голубыми наличниками на окнах: — Сюда, пожалуйста.

Уже возле самой двери их настиг истошный человеческий вопль: на площади началась экзекуция…

НЕЧИПОРЕНКО И ДРУГИЕ

Нечипоренко в хате не оказалось. Хозяйка, пышная дебелая молодуха с насурмленными бровями, сказала, что «батько пийшов на майдан, бильшаков вешать». Цигальков снова предложил Алексею:

— Может, сходим все-таки?

Точно борясь с искушением, Алексей сказал:

— Хорошо бы… Только глаз много.

Цигальков понимающе кивнул:

— Тогда посидите здесь, я вас ненадолго оставлю. Галина Сергеевна, прошу извинить! — Он щелкнул каблуками и вышел.

Боровой положил мешок с «Ундервудом» на пол; отводя глаза, проговорил:

— Сходить подывиться, шо там… — и двинулся за Цигальковым.

В оставшуюся приоткрытой дверь снова ворвался дикий, исполненный нестерпимой боли крик…

Хозяйка охнула, закрыла дверь и пожаловалась:

— Не можу терпеть! Я и скотину не гляжу, когда режуть. Вели бы у степ!

Галина опустилась на лавку, развязала косынку и принялась поправлять волосы.

Трудно передать чувства, владевшие Алексеем. Рядом умирали товарищи, неизвестные его друзья. Умирали мучительно. Что придумали для них бандиты? Поджаривают пятки? Ногти срывают? Вырезают ремни из спины и солью посыпают кровоточащее обнаженное мясо?.. Лучше не думать об этом!..

Но как не думать, когда нервы натянуты до предела, а слух напряженно ловит каждый звук, доносящийся извне? Когда тебя, будто кипятком, захлестывает ненависть и кричать хочется от бессильной злобы и сознания собственной беспомощности!..

А тут еще чужие следящие глаза. И виду не подай, что тебя это хоть сколько-нибудь трогает!..

Собрав всю волю, Алексей заставил себя поднять с пола и вытащить из мешка «Ундервуд». Не спеша расчистил место на столе, поставил машинку и принялся собирать отвалившиеся винтики и планки. Крики теперь стали глуше, но каждый раз, когда они пробивались в хату, было такое чувство, словно костлявая рука хватает за сердце и безжалостно тискает его твердыми шишковатыми пальцами.

— Иди ляжь, — предложила молодуха Галине. — Бачь, як втомклась с дороги, бледная зовсим! — И она увела Галину в другую половину хаты.

Когда через полчаса с улицы ввалились люди во главе с есаулом Цигальковым, Алексей все еще возился с «Ундервудом». Бандитов было шестеро. Боровой не пришел.

Цигальков представил Алексея Нечипоренко. Высокий дородный атаман был одет в английский зеленоватый китель и мерлушковую петлюровскую папаху с золотым шитьем на шлыке. Длинные пшеничные усы счесаны вниз по-запорожски. Глаза маленькие, умные, в набрякших веках. Когда он снял папаху, оказалось, что его круглая правильной формы голова наголо выбрита. «Оселедец бы еще, ни дать ни взять — Тарас Бульба», — подумал Алексей.

Нечипоренко протянул ему руку, и Алексей вчуже подумал, что, может быть, этой самой рукой он только что убивал его товарищей.

— От Викентия? — спросил Нечипоренко.

— Так точно.

— Друкарню привезли? — Он подошел к столу и сунул пальцем в клавиши.

Рычажок с литерой судорожно подскочил, звякнул и застрял на полпути.

— Шо таке?..

— Повредилась в дороге, — сказал Алексей. — Галина ее ночью в головах пристраивала, видно, сломала что-то.

— Вот те раз! Шо ж тепер робьпь?

— Наладим, — заметил Цигальков, осмотрев машинку. В Парканах есть часовщик, он починит.

— А де сама Галя?

— Спыть, — объяснила хозяйка, — поклала ее на свое лыжко.

— А ну, покличь!

— Нехай выдпочивае, батько, стомылась у дороги дивчина.

— Есть еще дело, — сказал Алексей, чтобы отвести разговор от машинки.

Нечипоренко поманил его в угол:

— Ну?

— Шаворский встретиться с вами хочет.

— Чому?

— Договориться о совместных действиях: он кое-что наметил.

— Где встретиться? Колы?

— Он предлагает Нерубайское, у священника. А когда — сами скажите. Чем скорее, тем, конечно, лучше. Кстати, велено передать, что там вы увидите немало интересного.

— Що?

Алексей хотел отделаться каким-нибудь туманным многозначительным намеком, но тут его словно осенило: он неожиданно вспомнил, что в Нерубайском имеются катакомбы, пользующиеся самой мрачной известностью в округе.

— Катакомбы в Нерубайском знаете?

— Ну?

— Там кое-что припасено.

— Ага!..

Вертя в пальцах какой-то небольшой блестящий предмет, Нечипоренко в задумчивости подвигал усами. На его мясистых щеках вздувались и опадали розовые бугорки.

— Добре. Колы думаешь вертатысь?

— Так хоть сейчас.

— Гости до вечера, я все обмозгую…

Бандиты рассаживались за столом. Цигальков усадил Алексея по правую руку от себя, напротив Нечипоренко. Хозяйка натаскала из печи тяжелых чугунов с жирно пахнущей едой, поставила два глиняных кувшина с самогоном. Когда расселись, угрюмый рябой парень с жестким чубом, прикрывавшим рубец на лбу, сказал:

— Вот кому прибыль, Феньке. Еще обоз возьмем — ей на год хватит!

— На вас напасешься! — сердито проворчала хозяйка.

— Не скупись! Тебе небось задешево досталось!

— Тоби задорого! — огрызнулась она. — Сонных повязать дурак сумеет…

— Фенька-а! — Нечипоренко повел на нее тяжелым сощуренным взглядом.

Она, ворча, отошла к печи.

Пили долго, не спеша. Повидимому, в этой затерянной в степи деревушке бандиты чувствовали себя в безопасности. Говорили они на том смешанном русско-украинском языке, который иронически называли «суржиком», и, прислушиваясь к их разговорам, Алексей многое узнал о последних минутах бойцов продотряда, замученных на деревенской площади. Возбужденные расправой, бандиты со вкусом смаковали подробности. Алексей улыбался. Во рту у него пересыхало, кусок нс лез в глотку…

Захмелевший Нечипоренко размяк и снова вспомнил о Галине:

— Де ж Галя? Фенька, буди ее!

— Не чипай дивчину, батько. Ще успеешь надивиться!

— Буди, колы наказують! — загремел Нечипоренко и вдруг обратился к Алексею: — А ну, як тебе… Седой, разповидай, чи не совратив по дороге нашу непорочну пасхальну голубыцю?

Алексей посмотрел на него исподлобья и сплюнул на пол:

— На черта она мне сдалась! Селедка мореная! Нечипоренко довертел в воздухе пальцем:

— Э-э, це ты, хлопче, брешешь! Ганна не селедка, Ганна це… скумбричка!

— А я, может, белорыбицу люблю, — сказал Алексей. — Вон вроде Аграфены!

За столом засмеялись;

— Ишь, губа не дура!

— Разбирается!

— Какая ж она белорыбица! Щука она! — пробурчал рябой парень. — Только попадись ей — со всей требухой сглотнет.

— Не говори! — Алексей пьяно мотнул головой. — Аграфена это, знаешь… что надо!..

— Заткните глотки, охальники! — сказала польщенная Фенька. — Развязали языки!

— Все вы плебеи! — проговорил Цигальков. От выпитого самогона щеки его покрылись сероватой бледностью, ярче выступили красные прожилки на переносице. — Привыкли судить о женщинах по своим бабам. Галина не про вас! Это — уникум. На ценителя! Да разве вам понять!..

— На ценителя! — протянул рябой. — А она-то, я примечаю, не больно ценит ваше благородие!

Цигальков мутно взглянул на него:

— Оценит! Тебе, деревня, и спьяну не снилось, у каких женщин я имел успех. Красавицы! Аристократки!..

Фенька со стуком поставила на стол эмалированную кружку и ехидно сказала:

— То-то вы теперь ни одной юбки на хуторе не пропустите!

— Они на черный хлебушек перешли, — заметил рябой парень. — По трудности времен.

Нечипоренко шумно захохотал.

— Прикуси язык! — косясь на рябого, прошипел Цигальков. — Не забывай, с кем тебя за стол пустили!

— Я не забываю, — угрюмо ответил тот. И тихо, чтобы Цигальков не слышал, добавил: — Своей посудой пользуюсь, я брезгливый.

Чем-то этот парень выделялся среди прочих собутыльников. Наершенный, весь какой-то сосредоточенно-злобный, он был похож на волчонка в собачьей стае.

— С чего це вы раскочетились? — примирительно сказал Нечипоренко. — Ты, Микола, не шебурши: Цигальков — есаул. Соблюдай дисциплину, не то я с тебе тюфякив нароблю и Феньке в господарство виддам. Не возрадуешься!

Когда утихли хохот и сальные остроты по адресу хозяйки, Нечипоренко, забыв о Галине, заговорил о том, что часть отнятых у продотряда продуктов надо переправить в Парканы. Алексей не слушал его. Он смотрел на руки атамана.

Нечипоренко закуривал. Он достал из кармана сборчатый кисет с кисточкой на шнурке, свернул козью ножку и щелкнул зажигалкой. Это был тот самый белый блестящий предмет, который он все время вертел в пальцах. И при виде этой зажигалки хмель начал быстро улетучиваться из головы Алексея.

В первый момент он подумал: «Моя! Обронил где-то…» Но, сунув руку в карман, тотчас нащупал гладкое холодное тельце металлической куколки.

На свете были только две такие зажигалки — из полых внутри стальных китайских болванчиков.

«Синесвитенко!.. Петр Скнесвитенко был среди тех, на площади!..»

— Зовсим окосел! — услышал он как бы приглушенный расстоянием голос Феньки. — Шел бы на баз, а то после убирай за вами!..

Едва ворочая языком, Алексей пробормотал, что оно, конечно… чего говорить… всякое бывает… — встал и, пошатываясь, направился к двери.

«ПАСХАЛЬНАЯ ГОЛУБИЦА»

В дальнем конце обширного Фенькиного баштана, за которым начиналась степь, Алексей заметил сеновал. Он пошел туда, зарылся в сено, лежавшее в низком закуте под соломенным навесом, руками обхватил голову…

Вот, значит, какой обоз разгромили бандиты! Не вооруженный государственный продотряд, а простую рабочую артель, которая выменивала носильное барахлишко на продукты для своих голодающих семей! Вот, значит, кто принял мученическую смерть на деревенской площади во устрашение местных крестьян: отец Пашки — добродушный, неугомонный, несмотря на тяжелую болезнь, Петро Синесвитенко!..

Не вчера Алексей стал чекистом, не впервой ему было попадать в сложные переделки, и он давно уже привык считать, что научился неплохо владеть собой и своими чувствами. Сейчас его уверенность была сильно поколеблена. То ли все-таки действовал выпитый им самогон, то ли сказывалось многодневное напряжение, в котором он пребывал с момента встречи с Рахубой, но, оставшись один на сеновале, он почувствовал, что все в нем взбудоражено, перевернуто, потрясено. В мозгу стучало: надо действовать, действовать, действовать!.. А планы возникали один другого нелепее.

Прошло немало времени, прежде чем он наконец понял, что ничего сделать нельзя Синесвитенко уже не поможешь, а рисковать успехом операции он не мог, не имел права! Оставалось ждать, терпеливо ждать и делать свое дело.

Однако при мысли, что надо вернуться в хату и опять сесть за один стол с Нечипоренко и Цигальковым, ему стало тошно. Он всячески оттягивал этот момент, думал о Синесвитенко, об осиротевшем Пашке, о том, что, когда все кончится, мальчонку надо будет забрать с собою в Херсон: пропадет один…

Недавнее возбуждение постепенно сменилось в нем расслабленной, тягучей усталостью. Вокруг было тихо. Сладко пахло сеном. В гнезде под застрехой пищали ласточки. Потом послышалось бряканье жестянок и негромкий понукающий возглас «цобэ, цобэ»: кто-то ехал на волах. Алексей вяло подумал: «Ладно, успеется, на свежую голову лучше будет…» — и закрыл глаза.

…Проснувшись, он несколько минут лежал неподвижно, прислушиваясь к разбудившему его шороху.

Возле сеновала кто-то стоял. Сеновал был временный, с плетенными из лозы стенами. Человек касался стены плечом, и лоза шуршала.

Если бы этот человек двигался, делал что-нибудь, Алексей не стал бы задерживаться и вылез. Но тот просто стоял, точно ожидая чего-то, и непонятное это ожидание насторожило Алексея. Человек проговорил:

— Наконец-то!

«Цигальков…» — узнал Алексей.

К есаулу кто-то подходил. И прежде чем подошедший произнес первое слово, Алексей каким-то шестым чувством угадал Галину…

— Извините, — сказала она, — я заставила вас ждать. Никак не могла вырваться.

Ничего, — ответил Цигальков, — я мог бы ждать вас всю жизнь! — По тону его нетрудно было определить, что есаул настроен весьма игриво.

— Здесь никого нет? — озабоченно спросила — Галина.

— Не беспокойтесь, я все осмотрел.

— Пойдемте все-таки за сарай, здесь могут увидеть.

«Ого, — подумал Алексей, — есаул не зря хвастал! Вот тебе и „непорочная пасхальная голубица“!..»

Он слышал, как они обошли сеновал. Голоса стали чуточку глуше.

— Я так ждал, так ждал… — бормотал Цигальков. Галина вдруг возмущенно сказала:

— Вы с ума сошли! Как вы смеете!..

Цигальков что-то неразборчиво буркнул, Послышались звуки короткой борьбы, и Галина проговорила, задыхаясь:

— Стойте там! Если вы сделаете хоть один шаг, я немедленно уйду!

«Э, дело не так просто!» — подумал Алексей. Он навострил уши.

— Галина Сергеевна! Галиночка… — томно промямлил Цигальков. — Ну что за ребячество!..

— Прекратите сейчас же! — крикнула Галина. — Стойте там, вам говорят! Фу, мерзость какая!.. Угодно вам выслушать меня или я сейчас же ухожу?

— Право же, Галина Сергеевна, вы меня удивляете! — есаул играл голосом, как любовник-резонер из плохого провинциального театра. — Зачем такая суровость? Вы же знаете, как я к вам отношусь! Достаточно мне увидеть вас, и я точно сам не свой. Будьте же снисходительны к человеку, который готов на все ради вас!

— Да замолчите же наконец! — с сердцем сказала Галина. — Боже мой, всюду одно и то же! Я думала, хоть вы-то отличаетесь от всех этих мужланов! Такие страшные годы, растоптаны все святыни, несчастная наша родина в крови, в муке… А мы… — В голосе ее дрожали злые слезы. — Все, все на один лад! Говорим о высоких идеалах и сами же их попираем!.. Я последний раз спрашиваю: намерены вы разговаривать серьезно? У нас так мало времени, а вы несете невесть что!

— О господи! — вздохнул Цигальков. — Ну давайте поговорим, если уж вы непременно того желаете. Что же вы хотите мне сказать?

Помолчав, Галина заговорила быстро и сердито:

— Во-первых, я передала Шаворскому то, о чем мы с вами беседовали на прошлой неделе. Он велел благодарить и заверить вас, что все учтет.

— Очень рад.

— Кроме того, я должна была сообщить вам нечто очень важное. Но теперь, мне кажется, это ни к чему. Боюсь, что Викентий Михайлович ошибался в вас!

— Галина Сергеевна! — усмехнулся Цигальков. — не надо путать дело и… чувства. Я ведь представил достаточно доказательств моей…

— А, ладно! — перебила его Галина — Мое дело — выполнить поручение, а там — как знаете! Так вот, имейте в виду… здесь, в районе Днестра, Шаворский делает главную ставку совсем не на Нечипоренко.

— Вот как! А на кого же? Неужто на Гуляй-Беду?

— На вас!

Цигальков издал губами звук, похожий на звук откупориваемой бутылки.

— Вы уверены?

— Я передаю его слова.

Последовала длительная пауза. Когда Цигальков заговорил, игривости его как не бывало. Голос звучал настороженно:

— Та-ак… А с чего бы это?

— Очень просто. Нечипоренко, при всех его достоинствах, все-таки обыкновенный украинский самостийник, а вы — казачий офицер, и трудно допустить, что вас волнует идея самостийной Украины…

— Я действительно за неделимую Россию.

— Ну вот Шаворский и хочет добиться того, чтобы во главе украинского националистического движения стояли кадровые русские офицеры. И в данном случае он рассчитывает на вас.

— По-нят-но… — протянул Цигальков. — Что же я должен сделать?

— Прежде всего снабдить нас информацией. Нечипоренко скрытничает, не дает почти никаких сведений, отговаривается тем, что, мол, сам все расскажет Шаворскому при встрече. Но где гарантия, что он не передумает?

— Верно… А как Шаворский предполагает заменить его мною? — Видимо, есаул очень заботился о «продвижении по службе».

— Нечипоренко собирается в Одессу, — помедлив, сказала Галина — Возможно, его вызывают как раз для этой цели…

На миг Алексей растерялся. Настолько он знал, Шаворский вовсе не думал «убирать» атамана. Но Галина говорила правду: расставить своих людей во главе украинских националистов было заветной мечтой одесского заговорщика… И тут неожиданная мысль пришла Алексею в голову. Ну конечно, как он сразу не догадался! Шаворский действовал сразу в двух направлениях. Старый интриган велел Алексею договориться с Нечипоренко о встрече, а Галине тем временем поручил вести подкоп под атамана, чтобы в подходящий момент прибрать к рукам его банду! Цигальков-то, видно, давно у них на крючке…

Что касается Галины, то Алексей просто не узнавал ее. Волевой голос, сильные уверенные интонации. А когда говорила про «высокие идеалы», так даже со страстью! Вот гадюка! Не-ет, эта будет покрепче и куда опаснее, чем та истеричка в Алешках! «Непримирима до фанатичности» — так, кажется, сказал о ней Шаворский?..

— Что вы хотите знать? — спросил Цигальков.

— Вы, кажется, куда-то собираетесь? — вопросом на вопрос ответила Галина.

— Да, за Днестр, в Бендеры.[15]

— Зачем?

Наступило молчание. Потом Цигальков решительно произнес:

— Ладно, я вам верю, Галина Сергеевна. Надеюсь, вы это оцените… В Бендерах — наш информационно-оперативный центр. Там разработан подробный план захвата уезда. В общих чертах он сводится к следующему. В Парканах, как вы знаете, большая офицерская организация. Она готова выступить каждую минуту. Здесь — наш отряд. Из Бендер двинется ударная группа в несколько сотен человек. Одновременно активизируются Палий, Заболотный и прочие в других уездах. чтобы отвлечь внимание красных. Остается уточнить день восстания и некоторые детали. Для того и еду.

— Видите, как все это важно! — горячо сказала Галина. — Ведь если в задуманную вами операцию включится одесское подполье, не уезд, а вся губерния окажется в наших руках!

— Пожалуй…

— Когда вы едете?

— Сегодня ночью.

— А вернетесь?

— Дня через два-три.

— Где вы будете переправляться через Днестр?

— В селе Бычки, возле Тирасполя, там есть паромщик Солухо Мартын…

Галина подумала.

— Знаете что, Афанасий Петрович, я вас встречу у этого паромщика, предупредите его. Сведения, которые вы привезете, мы передадим в Одессу: Шаворский должен быть в курсе дела. Вы согласны со мной?

— Вполне.

— Вот и отлично! Наконец-то мы поняли друг друга.

Шелест от поднявшегося ветерка помешал Алексею расслышать ответ Цигалькова, Донеслись только последние слова:

— …вам бы я с наслаждением подчинялся! — Есаул снова начинал галантничать.

У Галины мгновенно похолодел голос:

— Мы, кажется, все обговорили? Идемте, как бы нас не хватились.

— Кстати, — остановил ее Цигальков, — этот ваш Седой посвящен во все?

— Возможно. Но лучше его ни о чем не расспрашивать: у нас разные задания. Я пойду. Вы повремените немного: не надо, чтобы нас видели вместе…

Когда Галина и Цигальков ушли, Алексей еще полежал немного, обдумывая услышанное.

Догадка его подтвердилась: Шаворский действительно дал ему и Галине разные задания. Важно было другое: в Бендерах готовится вооруженная вылазка через границу, в Парканах, совсем недалеко отсюда, существует еще одна офицерская контрреволюционная организация, а в кулацких селах назрел мятеж. Мрачная бандитская туча нависла над Приднестровьем… Не посчастливься Алексею подслушать этот разговор, он бы, наверно, так и уехал, ничего не узнав. Ну теперь-то нужно выведать все до точки!

Великое дело случай в работе разведчика! Алексей, конечно, не мог поставить себе в заслугу то, что стал свидетелем сговора Галины и Цигалькова. Удача на сей раз сама приплыла в руки. Оставалось только не упустить ее…

Он осторожно выпростал голову из сена, убедился, что вокруг никого нет, и, спрыгнув на баштан, отряхнул с одежды сенную труху. Он выспался. Голова была ясная.

Обогнув деревню, задворками выбрался на деревенскую площадь, где теперь было пустынно и тихо. И тут повстречал Борового.

Предприимчивый дядько не терял времени даром. Он шел, сгибаясь под тяжестью мешка с зерном, на поясе у него болталась ощипанная гусиная тушка.

— Смотри, грыжу наживешь, — сказал ему Алексей. — Ты Галину, случаем, не видал?

— Ни, не бачив, — натужно выдавил Боровой.

— Иди готовь лошадей, скоро поедем.

Боровой поплелся дальше.

На траве в тени высокого Фенькиного плетня лежало несколько бандитов. Ворота были открыты. Возле нового сарая стояла телега, груженная какими-то мешками. Рябой чубатый Микола запячивал в оглобли пегую бельмастую кобылу. Пять верховых нерасседланных лошадей были привязаны к кормушке у колодца. Распатланная и, видимо, еще изрядно пьяная Фенька, спотыкаясь, брела к хлеву, тащила ведро с помоями.

Алексей прошел в хату.

В комнате, где происходила попойка, теперь были только Нечипоренко и Галина. Улыбающийся атаман в расстегнутом кителе, под которым виднелась чистая исподняя рубаха, тяжело громоздился за столом. Галина сидела напротив него и что-то говорила, теребя пальцами краешек косынки. Когда вошел Алексей, она замолчала и недовольно насупила брови.

— Где ты пропадал? — спросил Нечипоренко.

— Спал, — ответил Алексей, садясь к столу. — Поговорим, Степан Анисимович?

— Куда торопишься?

— В Одессу надо: ждем кой-кого из-за кордона. Хорошо бы в ночь выехать, я тогда на утренний поезд поспею.

— Поезд в Одессу уходит вечером, — заметила Галина.

— Все равно лучше в Тирасполе подождать. Да и ехать ночью безопасней, сами знаете.

— Ну, давай сейчас. Галиночка, вы погуляйте, надо с Седым переговорить. — Когда рядом не было его ближайших приспешников, Нечипоренко чисто говорил по-русски.

Галина встала, с независимым и обиженным выражением на красивом своем лице сказала Алексею.

— Я поеду с вами.

— А вам куда спешить? — удивился Нечипоренко. — Побыли бы еще. Или худо с нами? Мало ухаживаем?

— Больше чем достаточно!

Галина вышла. Нечипоренко засмеялся и подмигнул Алексею.

— Характерная девка, необъезженная! — не скрывая восхищения, сказал он. — Цигальков к ней и так и этак, а она ни в какую! Дворянка, голубая кровь… Ну, давай о деле. В Нерубайское я приеду. Через неделю удобно?

— Отчего ж, удобно…

В окно Алексей видел, как, выйдя из хаты, Галина в задумчивости постояла посреди двора и медленно направилась к куреню, возле которого рябой Микола кончал запрягать лошадь…

— Пароль есть у вас? — спросил Нечипоренко.

— Пароль сами назначьте, так лучше будет.

— Ага. Тогда пусть будет такой же, как у нас. Добре?

— Добре.

— Так и условимся. — Нечипоренко достал кисет, кончая разговор.

Но Алексею этого было недостаточно.

— Шаворский будет спрашивать, как у вас дела. Что передать?

— Скажи, что все в порядке, остальное, мол, при встрече.

— Маловато. Факты нужны.

— Ничего, поверит: он знает меня. Это все. За машинку спасибо, хотя толку от нее чуть.

— Все так все, — сказал Алексей. Настаивать он не мог.

— Что ты в окно уставился? — Нечипоренко, повернувшись, выглянул во двор.

Галина уже отошла от Миколы и разговаривала с появившейся из хлева Фенькой, Микола разбирал вожжи, собираясь ехать.

— Куда это он? — спросил Алексей.

— В Парканы, — ответил Нечипоренко и небрежно пояснил: — Кумовья у меня в Парканах, харчишки им подбрасываю.

— Ну, лады, — Алексей поднялся. — Что это у Бас? — указал он на зажигалку, которую атаман по-прежнему не выпускал из рук.

Нечипоренко поставил китайского болванчика на стол и полюбовался издали.

— Нравится? У большевистского комиссара добыл. Ворованная, должно быть. Ты погляди, как устроено! — Он взял зажигалку и несколько раз щелкнул пружиной, заставляя болванчика открывать рот и показывать огненный язычок. — Не иначе — заграничная. Умеют ведь делать из пустяка конфету!

— Занятно, — кивнул Алексей. — Может, продадите… на память?

— Э, нет, не могу. Я ее для одного дружка в Одессе приберег, вот поеду — свезу: большой любитель таких штучек.

— Жаль. Тогда бывайте, увидимся в Нерубайском.

— Доброго пути…

— Как только увал, поросший желтой сурепкой, скрыл деревню с бандитами, Алексей велел Боровому остановиться.

— Надо перемолвиться парой слов, — сказал он Галине. — Ты, дядько, езжай помаленьку, мы немного пройдемся.

Галина взглянула на него и, не говоря ни слова, спрыгнула с фургона.

Алексей дал Боровому отъехать подальше и спросил без обиняков:

— Вы ничего не хотите передать со мной?

— Кому?

— Шаворскому, разумеется… Между прочим, я кое-что видел через окно, когда вы вышли из хаты.

Он, не отрываясь, следил за лицом Галины, но не приметил на нем ни малейшего признака смущения.

Напротив, она вздернула бровь и спросила с откровенной издевкой:

— И что же вы видели?

— Интересную вещь. Как вы подошли к этому рябому… Микола его, кажется, зовут? Как беседовали с ним. А после…

— Что же было после?

— А после он вам что-то передал. Какую-то бумагу… Или я ошибся? Может, меня глаза подвели?

Галина смерила его взглядом и проговорила с нарочитым удивлением:

— Подумать только, вы даже успели что-то заметить! Мне, признаться, казалось, что, кроме самогона, вас уже ничто не интересует. Какая досадная несправедливость с моей стороны, правда? Вы, оказывается, не забывали даже следить за мной! Вам кто-нибудь поручил или сами додумались? — Она презрительно опустила уголки губ.

— Никто мне не поручал, — хмуро сказал Алексей. — Вышло случайно. Но уж коли вышло, хотелось бы знать, что это значит?

— Вы так спешили уличить меня и чем-то, что сразу пустили в ход главный козырь, — будто не слыша его, продолжала Галина. — Вот уж напрасно! Я как раз собиралась все вам рассказать. Козыри вообще следует придерживать до поры до времени, а то они могут и не сыграть!

«Ишь, сатана, даже поучает!» — подумал Алексей, удивляясь про себя, с какой легкостью он из атакующего превратился в атакуемого.

— Ладно, препираться нам нечего! Хотели рассказать, так рассказывайте!

Она, видимо, поняла, что нужно переменить тон, и сказала сухо и неприязненно, точно желая поскорее отделаться от неприятной обязанности:

— Микола Сарычев передал мне список парканской организации.

— Что еще за организация?

— В Парканах скрывается группа офицеров, они ведут большую работу, имеют оружие.

— Сколько их там?

— Десять человек.

— Всего десять?!

— Не знаю, может быть, и больше. В списке только десять фамилий.

— Давайте сюда список!

Галина вздохнула:

— Не будьте наивны, Седой! Неужели вы думаете, что я стану держать при себе такой документ?

— Где же он?

— Вызубрила и сожгла. Если есть на чем писать, я вам продиктую.

Алексей достал бумагу и огрызок карандаша. Присев на бугорок, записал десять названных ею фамилий.

— Явка у них есть? Пароль?

Галина сказала и это.

— Хорошо. Теперь объясните мне, почему именно Микола передал вам этот список? Да еще втихую, чтобы никто не видел?

Галина вздохнула еще горестней:

— Неужели и это надо объяснять? Скажите, вы сами-то что-нибудь узнали у Нечипоренко о состоянии его дел? Ага, нет!.. То-то же. Из «щирого» самостийника слова не вытянешь, он из-за каждой мелочи торгуется, как базарная спекулянтка! А мне Викентий Михайлович велел разузнать все, что возможно, об обстановке в районе. Вот и пришлось искать другие способы информации. Удалось обработать Миколу Сарычева и еще одного человека.

— Кого?

— Есть тут один…

— Говорите кто!..

Видимо, Алексей произнес это излишне категорическим тоном. У Галины тотчас же вспыхнули щеки, а в глазах зажглись злые, строптивые огоньки.

— Ничего я вам больше не скажу! Передайте Шаворскому список и явки парканской группы, и хватит с вас! Остальное я сама найду способ сообщить ему. Да и вообще, пока еще не все ясно…

Алексея так и подмывало намекнуть, что и об ее отношениях с Цигальковым ему уже известно, но он вовремя сдержался: черт с ней, еще спугнешь ненароком!

Он сделал попытку исправить положение:

— Зачем же искать еще какие-то способы? Давайте я все заодно и передам, вам же меньше хлопот.

— Подумать только, какая бескорыстная забота! — усмехнулась Галина. — Оставьте ее при себе! Я скоро сама приеду в Одессу со всеми сведениями. И не следует, знаете, выезжать на других: вы здесь пьянствовали, я работала, а получится, что все сделано вами!

Вон что! Эта особа просто-напросто не желала делиться с ним своими заслугами!

— Причина-то, на мой взгляд, несолидная, — сказал он, вставая. — Одно ведь дело делаем.

— Одно, да по-разному. Каждый в меру своих способностей! И хватит, может быть? Время позднее.

Рдели облака над краем земли. В буераках копились тени. Заканчивался этот трудный день, который надолго запомнится Алексею.

Впереди до самого рассвета предстояла тряская дорога. Фургон тарахтел. Пассажиры сидели спиной друг к другу, молчали…

ТРАКТИР «ДНЕСТР»

Когда они подъезжали к Тирасполю, вставало солнце. Над Днестром таяла нежная, непрочная пленка тумана. От травы потягивало росистой свежестью.

Спрыгнув с фургона вблизи Крепостной Слободки, Алексей был уверен, что больше никогда не увидит ни Галину, ни ее возницу. Но встретиться им довелось в тот же день.

План у Алексея был такой: в три часа дня найти «своего» в трактире «Днестр», поручить ему съездить в Бычки и любыми средствами выяснить, что сообщит Галине Цигальков, главное — срок мятежа. Затем дать есаулу уехать к Нечипоренко, а девицу сразу же обезвредить. Что касается Паркан, то ими займется уездная ЧК, где Алексей решил побывать вечером, перед отъездом, когда там будет поменьше народу…

Чтобы зря не болтаться по городу, он пошел к Днестру и в прибрежных кустах проспал до часу дня. Проснулся разбитый, со звоном в ушах: тени почти не осталось, он лежал на самом солнцепеке. Вокруг было тихо, ни живой души. Только неутомимые кузнечики точили что-то в траве да река поплескивала на отмели. Алексей выстирал портянки и рубаху и, пока они сохли, развешанные на кусте, сам залез в воду.

Легкий, взбодренный, шагал он в Тирасполь.

Городок совсем разомлел от жары. Медленная теплилась жизнь на его улицах. Сидели старухи под навесами крылечек. Редко и лениво проползали телеги в бычьих упряжках. Окованные колеса тупо стучали на выбоинах дорог, и пыль подолгу висела в горячем воздухе, покрывая жестяные вывески портняжных, сапожных и часовых мастерских.

Близ вокзала навстречу повалила толпа: прибыл поезд из Одессы. На базарчике шла бойкая торговля. Хитроглазые спекулянтки набивали мешки тряпьем, выменянным на картофель и кукурузные лепешки. Заезжие крестьяне из окрестных деревень подыскивали пассажиров. Стоял гомон, и где-то рядом, за кирпичным зданием вокзала, сердито и мощно отдувался паровоз.

Трактир «Днестр» помещался в низком сводчатом полуподвале. На его двери был намалеван усатый приказчик с пробором по середине головы: в одной руке он держал свиной окорок, в другой — пивную кружку, над которой клубилось кучевое облако пены. В глубине трактира за стойкой, где, закрывая всю стену, возвышался огромный дубовый буфет, хозяйничал благообразный старик в клеенчатом фартуке. На дощатом помосте мордастый парень в грязной сатиновой рубахе фальшиво наигрывал на гармошке. Посетителей обслуживали горбатый половой и тощенький, неряшливо одетый мальчонка в галошах на босу ногу, напомнивший Алексею Пашку Синесвитенко. Деньги брали вперед.

Алексей сел у стены возле входа. Мальчик принес ему поесть. Ни окороками, ни пивом здесь и не пахло. Сушеную рыбу с мамалыгой давали только одну порцию Зато подслащенный сахарином чай можно было пить сколько влезет — к двум кружкам полагался корж из кукурузной муки, пресный и безвкусный.

Прихлебывая кипяток, Алексей разглядывал сидевших за столиками посетителей. Главным образом это были приезжие. Усталые, изголодавшиеся, они жадно набрасывались на еду, и было видно, что костлявая рыба и жидкая мамалыга были для них признаками царившего в этих краях изобилия. Они заказывали по десять кружек чаю, впрок запасаясь твердыми, как из цемента, коржами.

За широким столом возле помоста сидела компания завсегдатаев: три подозрительных парня, матрос с затекшим глазом и две женщины в цыганских шалях. По шумному веселью за тем столом нетрудно было понять, что для этих клиентов у трактирщика нашлось кое-что покрепче чая. Гармонист перегибал через колено обшарпанные мехи гармошки и, безголосо напрягая глотку, пел «Лимончики» — песенку уголовных дебрей Молдаванки:

Я умею молотить,

Умею подколачивать,

Умею шарики крутить,

Карманы выворачивать…

Компания вразнобой подхватывала припев:

Эх. лимоны, вы мои лимончики!..

Матрос на ложках дробно отбивал такт.

Прочие посетители с опаской и любопытством прислушивались к их разухабистому веселью.

Время перевалило за три. «Свой» не появлялся. Сколько ни оглядывал Алексей столики, он нигде не видел бумажного пакета, обмотанного цветной ниткой.

В двадцать минут четвертого он решил, что «свой» уже не придет. Это сильно осложняло положение. Теперь не оставалось ничего другого, как, не откладывая до вечера, идти в уездную ЧК и просить помощи.

Сунув недоеденный корж в карман, он вышел из трактира.

На раскаленной привокзальной площади было пусто, толпа разбрелась, лишь под деревьями, в холодке, сидели нищие да у базарных рундуков бродили женщины с кошелками. Алексей двинулся к ним, чтобы узнать адрес ЧК, и тут увидел Галину.

Она появилась из-за кирпичного здания вокзала и быстро шла через площадь. Было похоже, что домой она еще не заходила: при ней был ее дорожный узелок, поддевочка перекинута через локоть.

Лишь дойдя до середины площади, она заметила Алексея, и ему показалось, что первым ее желанием было свернуть в сторону. Но когда он приблизился, она сказала спокойно и неприязненно, как обычно разговаривала с ним:

— Гуляете? Говорила я вам, что поезд вечером.

— Это я и без вас знал. Куда вы собрались?

— В харчевню. Дома ни крошки съестного.

— А это зачем? — Он указал на ее узелок..

Она бегло осмотрела площадь.

— Через полчаса уезжаю.

— Куда?

— В Парканы, подвернулась оказия. Скажите Шаворскому, что оттуда приеду в Одессу. Надеюсь, не с пустыми руками…

— Есть что-нибудь новое?

— Пока нет. Прощайте, здесь не место для разговоров…

Когда девушка скрылась за дверью трактира, Алексей еще с минуту простоял в раздумье и… пошел за нею.

Теперь искать уездную ЧК не имело смысла. Пока найдешь ее, объяснишь, что к чему, и вернешься, Галины и след простынет. Он принял, как ему казалось, единственно правильное решение: ехать с Галиной в Парканы. Дело надо довести до конца. Будет артачиться — заставить: как доверенное лицо Шаворского, он имел на это право…

У входа в трактир Алексей по привычке огляделся и увидел выходивших из вокзала красноармейцев — патруль. Не от них ли спешила укрыться Галина?..

Теперь он не знал, радоваться ему или сожалеть о том, что «свой» не пришел. Явись тот вовремя, он передал бы ему Галину из рук в руки. Но, с другой стороны, ее неожиданный приход в трактир во время их свидания мог все испортить: она наверняка заподозрила бы неладное…

Веселье в «Днестре» шло на полный ход. Около помоста раздвинули столы. Матрос и один из его собутыльников, положив друг другу руки на плечи, яростно молотили пол каблуками.

Галина сидела одна у входа на том самом месте, с которого несколько минут назад встал Алексей.

Когда он появился на пороге, она резко вскинула голову. Испуг, злость, растерянность, досада — все это одновременно отразилось на ее лице.

— Вы?! В чем дело?..

Не отвечая, Алексей смотрел на ее столик. Рядом с глиняной миской, в которой дымилась мамалыга, лежал небольшой пакет из плотной оберточной бумаги, накрест перевязанный синей шерстяной ниткой…

Смутная догадка, родившись в сумятице самых противоречивых мыслей, медленно прошла в мозгу Алексея, но он тотчас отбросил ее. Галина?! Галина имеет какое-то отношение к чека?.. Нет, невозможно!..

Он так привык считать ее завзятой контрой, так проникся уверенностью, что она из кожи вон лезет, чтобы выслужиться перед Шаворским, что эта мысль показалась ему в первый момент самой дикой нелепостью.

Но факт оставался фактом: вот он, трактир «Днестр», вот пакет, перевязанный синей ниткой, — знак, по которому должен быть опознан «свой», и рядом сидит Галина, одна, и пакет, видимо, только что вынут из ее дорожного узелка. Не снится же ему все это!

Перехватив его взгляд, Галина подалась вперед и накрыла пакет локтем.

И тогда, чувствуя, что все в нем до дрожи напряглось, Алексей спустился по лестнице.

— Что вы ходите за мной?.. — свистящим шепотом произнесла девушка. — Провалить хотите? Кругом шпики!..

— Тихо, — сказал Алексей, — дело есть. — Он придвинул стул и сел напротив нее. — Слушайте, я нашел одного нужного человека. Дайте карандаш адрес записать…

Его слова не сразу дошли до сознания Галины. Она продолжала сидеть неподвижно, привалившись грудью к столу и по-прежнему судорожно накрывая локтем свой бумажный пакет. Потом что-то расслабилось в ней, глаза растерянно мигнули, на лице появилось такое выражение, какое бывает у ребенка, увидевшего, как в руках фокусника, откуда ни возьмись, вспыхнул огонь.

— Что? — переспросила она. — Карандаш? Бам?!

— Ну да, мне.

— Карандаша нет, пишите угольком… — почти беззвучно произнесла она и тряхнула головой, точно отгоняя наваждение. — Нет… Не может быть!

— Может, — уже вполне убежденно сказал Алексей. — Может, как видите!

Облизнув разом пересохшие губы, Галина медленно отстранилась к спинке стула.

— Подождите, — сказала она, — подождите… — и потерла пальцем висок. — А чей-то адрес?

Ей нужны были еще доказательства.

— Василия Сергеевича, — сказал Алексей. — Фамилия известна?

— Инокентьев..

— Вот именно.

— А кого вы еще знаете?

— Ну, Оловянникова.

— Как его зовут?

— Геннадий Михайлович.

— Разве они не предупредили вас обо мне?

— Я никого не видел перед отъездом. Получил записку с паролем и местом — трактир «Днестр», в три часа да вот бумажный пакет… Там было сказано «свой» — я думал, мужчина…

С минуту они молчали, разглядывая друг друга, еще боясь верить и уже веря, что все это наяву.

— Вот это да! — Алексей в полном ошеломлении поскреб ногтями затылок. — А я вас ликвидировать собирался!

Галина так и подскочила. Глаза ее стали круглыми как пятаки.

— Вы — меня?! — чуть не закричала она. — Да знаете ли вы!.. — Она испуганно оглянулась по сторонам и зашептала, наклоняясь через стол: — Да знаете ли вы, что я из-за вас целый день потеряла! С утра глаз не свожу. На берегу сидела, пока вы спали, боялась отойти, чтобы не упустить! Как назло, никто не прошел, не проехал, а то вы бы давно уже объяснялись с Недригайло в уездной чека! Подумать только: он меня ликвидировать хотел!..

Алексей вспомнил, как купался в Днестре в чем мать родила, и густо побагровел.

— Шутите!..

— Хороши шутки! Весь день по жаре вещи с собой таскаю! Думаете, я не видела, как вы сюда пришли? Ого! Я потому и задержалась, что побежала за помощью. Вдруг она нахмурилась: — Кстати, к вам никто не подходил?

— Когда?

— Да вот сейчас на площади?

— Нет, — сказал Алексей.

— Батюшки мои! Они, наверно, там караулят! Сидите, их надо предупредить!

Она вскочила и, легко взлетев по лесенке, выскользнула на улицу.

Алексей видел через полукруглое подвальное окошко, как она подбежала к водоразборной колонке, где в ожидании стояло пятеро красноармейцев. Это был тот самый патруль, который появился из вокзала, когда он открывал дверь трактира…

Били каблуки об пол, взахлеб разливалась гармошка, хмельные голоса орали припевки, и кто-то взвизгивал: «И-их!.. И-их!..» — подзадоривал танцующих. Все было так же, как пять минут назад, и все было по-другому. — Галина — «своя»! Вот это номер!..

Алексей стал вспоминать, что произошло за последние четыре дня, и почему-то прежде всего вспомнил, как подсаживал девушку в окно вагона и в воздухе беспомощно мелькнули ее маленькие крепкие ноги в сбитых матерчатых «стуколках», как потом она сидела с затвердевшим недобрым лицом, слушая рассказы попутчиков. Теперь все приобретало иной смысл… Еще он вспомнил, как она побледнела, услышав крики истязуемых бандитами продотрядовцев. Алексей, грешным делом, подумал: «Слабонервная контра, тебя бы этак!..» А ведь она в тот момент испытывала то же, что и он. Она была своя, понимаете, своя! Эта девушка с тяжелым узлом волос на затылке и нежным, тонко выточенным лицом была такой же, как другие наши девушки на стройках, в райкомах, в госпиталях. Только чуточку смелее, рискованнее…

— Все в порядке, — сказала Галина, вернувшись. — Можете гулять на свободе. Между прочим, как вас зовут по-человечески?

— Алексеем. А вас?

— Галиной, у меня имя настоящее. Послушайте, вы и в самом деле наш?

— А то чей же!

— Вот так истории! Это что-то невероятное!

— А я что говорю! — сказал Алексей — Просто даже ерунда какая-то!

Вдруг его осенила неожиданная мысль:

— Галина, вы почему заставили нас в степи ночевать по дороге к Нечипоренке? Боровой еще жаловался…

— А, тогда… Из-за машинки. Не хотела ее целой оставить. Думаете, она сама поломалась? Как же! Это я ее ночью… Что вы смеетесь?

Алексей рассказал об операции над «Ундервудом», которую он произвел еще перед выездом из Тирасполя.

— Ой, не могу! — сказала Галина. — Ой, не могу!.. — Она поставила локти на стол и уткнулась лицом в ладони. Потом вскинула на Алексея мокрые карие глаза и тихонько всхлипнула: — Я же только повернула там что-то, а она — трах… и рассыпалась!.. — И снова ее узкие худенькие плечи стали часто вздрагивать.

Алексей трясся от смеха, глядя на нее, и чувствовал себя счастливым оттого, что рядом сидит свой человек и можно хоть на короткое время быть самим собой…

ГАЛИНА ЛИТВИНЕНКО

Галина была харьковчанкой.

Отец ее, тихий и болезненный человек, служил в городской управе и даже имел какой-то низший гражданский чин. Доходы семьи были самые скромные, но их, впрочем, хватало на то, чтобы дать детям образование. Старший брат Галины Юрий учился на юриста в Киевском университете, сама Галина — в гимназии. Характером они вышли ни в мать ни в отца…

Юрия два раза исключали из университета за участие в студенческих «беспорядках». Старику Литвиненко приходилось ездить в Киев и обивать пороги у большого начальства. Снисходя к просьбам старого чиновника, Юрия восстанавливали, но он не утихомиривался. Отец знал: мальчишка увлекается нелегальщиной. Каждый день можно было ждать исключения, ареста, а то и чего похуже.

В воздухе пахло революцией. Гимназисты читали Плеханова. Среди многочисленных поклонников Галины были такие, которые мечтали о «жертвенности во имя свободы». Один даже писал стихи о тех, кто в «кромешном и пагубном мраке готовят сияющий взрыв».

Юрий был именно таким: он готовил сияющий взрыв. И в глазах Галины брат был героем.

Когда он приезжал в Харьков, высокий, с пышной шевелюрой, с карими бархатистыми, как у Галины, глазами, в него без удержу влюблялись ее гимназические подруги, а поклонники разговаривали с ним неестественными, «солидными» голосами и исключительно полунамеками. Юрий посмеивался и говорил сестре:

— Ты их поменьше води сюда: натреплются до беды.

Он доверял ей. Давал читать нелегальные книжки, которые хранил в специально сооруженном тайнике на кухне, терпеливо растолковывал, если что было непонятно. С его приездом в доме возникала тревожная и волнующая атмосфера опасности и тайны. Галина уже тогда постигла основные законы конспирации, не подозревая, конечно, что со временем они надолго станут законами ее жизни, В черной папке для нот она разносила по адресам отпечатанные на стеклографе прокламации. Кивая, находчивая, умеющая молчать, когда нужно, — такой она была еще в отрочестве.

Почти год после начала революции Юрий где-то пропадал, от него не было никаких известий. Когда он затем объявился в Харькове, его не узнали: кубанка, портупея, наган. Отец спросил его:

— Могу я наконец услышать, какой политической ориентации придерживается мой сын?

— Я, папа, большевик, — сказал Юрий.

Отец схватился за голову:

— Ты сошел с ума! Разве мало других партий: социалисты-революционеры, конституционные демократы… Ты не мог выбрать что-нибудь более приличествующее человеку с образованием?

— Приличней не нашел, — усмехнулся Юрий.

— А ты искал? С ума можно сойти: мой сын — большевик! Мне же теперь люди руки не подадут!

— Смотря какие люди.

— Интеллигентные! Господин Шпак, доктор Коробов!

— А, эти, возможно…

Вскоре Юрия назначили политкомиссаром района. И странное дело: люди, как и раньше, подавали руку старому Литвиненко. Доктор Коробов даже заявил ему.

— Если большевики, Сергей Федорович, похожи на вашего Юрку, то еще не так скверно!

И одна эта фраза совершила переворот в душе бывшего чиновника городской управы. Сын много вырос в его глазах, а партия, к которой он принадлежал, обрела право на существование. Даже узнав, что под влиянием брата Галина вступила в создававшуюся в городе ячейку Коммунистического Интернационала Молодежи, он не стал возражать, а только проворчал:

— И девчонку совратили. Сумасшедшее время!..

Для Галины наступили удивительные дни, пожалуй, лучшие в ее жизни. Она устроилась работать в типографию на должность корректорского подчитчика. Из гимназии ушла, да и частная женская гимназия скоро закрылась. У новых друзей по ячейке не было ничего общего с ее прежним окружением. Они мечтали о мировой революции, о светлых городах, построенных для всех, о «царстве социализма», и мечты эти были реальны, потому что люди, окружавшие теперь Галину, были простыми, без затей, людьми, знавшими почем фунт лиха. Здесь она не имела поклонников, здесь были товарищи. Они не рассуждали о «жертвенности во имя свободы». Никто не думал «жертвовать», все чего-то хотели от жизни, предъявляли ей простые и высокие требования. И каждый был готов отстаивать эти требования, не помышляя о смерти, но постоянно готовый к ней. Галина жила как в хорошем сне, жадно проникаясь новизной этих отношений и восторженной верой в революцию. Было много митингов, были бессонные ночи в дружине самообороны, была агитационная бригада, в которой Галина пользовалась популярностью как чтец-декламатор и исполнительница украинских песен под гитару…

А потом все это оборвалось грубо и сразу.

Город заняли петлюровцы.

Юрий ушел с Красной Армией. Родители эвакуироваться не могли: у матери начался тяжелый сердечный приступ. Галина не решилась оставить их…

Гайдамаков привел колбасник, по фамилии Малушко. Месяц назад он был арестован районным политкомиссаром Литвиненко за злостную спекуляцию. Красные не успели вовремя расстрелять его. Теперь Малушко сводил счеты.

Это был звериной силы человек с багровым отечным лицом и водянистыми выцветшими глазами алкоголика. Гайдамаками командовал бородатый одноглазый хорунжий, от которого горько разило сивушным перегаром и лошадиным потом.

— Твой ублюдок — комиссар? — спросил он у отца.

И тут старый чиновник, всю жизнь робевший перед начальством, проявил совершенно немыслимую для него смелость.

— Выбирайте выражения! — сказал он. — Мой сын не ублюдок! Мой сын — порядочный образованный человек!

— А в комиссарах он от порядочности ходил? В большевиках — тоже от порядочности?..

— Это его дело! Я уважаю чужие убеждения…

— Ишь как разговаривает! — удивился хорунжий. — Ты, сталоть, большевиков уважаешь? Ах ты, кляча?..

Матери повезло: она потеряла сознание. Но Галина видела все. Как от удара хорунжего упал отец, как плясали на нем гайдамаки, добивая сапогами, и кровь пятнала стены, пол, чистую пикейную скатерть на столе…

Малушко держал ее, заломив руки за спину, орал в ухо:

— Шо не нравится?.. А-а!.. Не нравится!..

Потом он спросил:

— А девку — с собой?

— Зачем с собой? — ответил хорунжий, переводя дыхание и единственным своим глазом оглядывая девушку. — Здесь можно, по-домашнему…

Галину спасло чудо. На улице неожиданно захлопали выстрелы. Гайдамаки бросили ее, не дотащив до соседней комнаты, и выскочили из квартиры. Она так и не узнала, что там произошло, но больше они не появились…

На следующий день соседи похоронили отца и мать — она умерла в ту же ночь. Галины на похоронах не было: свалилась в горячке.

Когда через десять дней она пришла в себя, в городе снова были красные. Вернулся Юрий, вернулись товарищи. Все постепенно вернулось. Не было только той восторженной девочки, которую они знали раньше.

Она выздоравливала медленно. С трудом освобождалась от кошмара, преследовавшего ее наяву и во сне: убитый отец, его кровь на стенах, на полу, безумные глаза матери, задохнувшейся в сердечном припадке, грубые руки на своем теле… И казалось ей, будто сама она, Галина, какой всегда знала себя, осталась по ту сторону болезни, будто к жизни возвращается другой человек.

Гайдамацкие сапоги растоптали все, что еще связывало ее с прошлым — с легким бездумным существованием, со средой слащавых подружек и мудрствующих юнцов. И Галина отбросила это ненужное прошлое, как старое свое гимназическое платье растерзанное бесстыдными лапами гайдамаков.

Оправившись от болезни, она стала работать в райкоме комсомола. Просилась на фронт — не пустили. Сказали: слаба, винтовки не удержишь…

Она и внешне изменилась. Перешила на себя старую гимнастерку брата, натянула «пролетарские» нитяные чулки. выкроила косынку из кумача. Только волосы пожалела — оставила.

Через полгода райком направил ее в числе десяти лучших ребят на работу в ЧК. Предполагалось, что Галина, как девушка грамотная и энергичная, пригодится там на какой-нибудь вспомогательной должности. Так и было вначале. Несколько месяцев она просидела в канцелярии, вела переписку, работала шифровальщицей, потом ее назначили секретарем отдела по военным делам и шпионажу.

Она многое узнала за эти месяцы. Как и все молодые сотрудники, стремясь попасть на оперативную работу, она исподволь готовилась к ней. Присматривалась к разведчикам, даже книжки кое-какие почитывала из тех, что сохранились у Юрия со студенческих времен. Но этого ей показалось мало…

Работал в Харьковской губчека помощником уполномоченного Шурка Грошев, белобрысый, веселый и смелый до лихости человек Едва Галина появилась в губчека, Грошев стал проявлять к ней особое внимание. В свободное время он часами просиживал в комнате, где стоял ее стол, балагуря и рассказывая такие истории из своей биографии, что даже былые чекисты диву давались. И тем не менее Шурке верили. Многое из того, о чем он говорил, подтверждалось приказами по ЧК, в которых Шурке неизменно объявлялись благодарности и поощрения.

О его необыкновенной удачливости ходили анекдоты.

Рассказывали, например, что однажды на вокзале Шурка зашел по нужде в отхожее место, занял кабинку, револьвер для удобства вытащил из кармана и держал в руке. В это время в уборную заскочил кикой-то вокзальный вор с большим чемоданом который он только что «увел» у зазевавшегося пассажира. Желая ознакомиться с содержимым чемодана, вор ткнулся в кабинку, где восседал Грошев, распахнул дверь и увидел направленный на него револьвер. Если бы вор спокойно прикрыл дверь и отошел, тем бы все и кончилось. Но у него оказались плохие нервы. Не раздумывая, он бросил чемодан и поднял руки. Шурке оставалось только привести в порядок свой туалет и доставить незадачливого ворюгу в уголовный розыск.

Таких историй существовало множество. Трудно сказать, что было в них правдой, что выдумкой, — сам Шурка ни от чего не отказывался.

Популярность среди сотрудников не портила его. За это Шурку любили. Несмотря на балагурство, был он по-своему скромен и не лез в начальство, хотя по заслугам давно уже мог стать уполномоченным губчека.

— Я в начальство негодный, — говорил он, — по причине легкого и веселого характера. Вот состарюсь или, например, оженюсь, тогда другое дело!

Но до старости было далеко, а жениться Грошев не спешил. Что касается успеха у женщин, то и здесь он был не из последних, хотя нос имел вздернутый, а лицо конопатое: недостаток красоты с лихвой восполнялся его боевой славой.

К Галине на первых порах Грошев тоже подкатился с ухватками неотразимого кавалера, уверенный, что и она, новый в губчека человек, не устоит перед обаянием его служебной репутации. Однако Галину не проняло даже самое наглядное свидетельство его успехов — маузер с золотой дощечкой на рукоятке, на которой была выгравирована надпись: «Александру Терентьевичу Грошеву за беззаветную отвагу». Была в девушке какая-то непонятная Шурке сосредоточенная целеустремленность, неколебимая, почти монашеская строгость. Шурка так и окрестил ее про себя — «монашка». Когда она смотрела на него в упор темными и, как Шурке казалось, загадочными глазами, он почему-то тушевался и даже самые выигрышные приключения описывал без необходимого блеска.

Однажды она сказала ему:

— Чем хвастать, научил бы лучше чему-нибудь полезному.

— Чему? — удивился Шурка.

— Стрелять хотя бы.

Шурка с радостью согласился. Он решил, что просьба Галины — только предлог, что его труды в конце концов не пропали даром.

Под стрельбище Грошев облюбовал укромный пустырь на окраине Харькова. На первом же занятии он попытался обнять девушку. И тут же горько пожалел об этом. Галина наотмашь ударила его по щеке кулаком.

— Ты что?.. — опешил он.

— М-мерзавец! — Галина так побледнела, что Шурка испугался. — Какой мерзавец!.. — и побежала с пустыря.

Как и многие сотрудники Галины, Шурка знал ее историю. Он догнал девушку, долго молча шел рядом, потом тихонько попросил:

— Галь, прости… Гад я, убить меня мало!..

Галина ничего не ответила ему. Вся она будто окаменела, и в глазах стояли слезы. И Грошев, спотыкаясь, плелся за нею, растеряв всю свою уверенность и чувствуя себя последней сволочью на земле.

Спустя несколько дней он подкараулил девушку коридоре.

— Либо бей меня в морду и счетам конец, либо мне всю жизнь в гадах ходить! — заявил он. — Не будь вредной: вдарь!

И такой кроткий вид был у хитрого Шурки, что у Галины всю злость как рукой сняло.

— Вот еще, руки пачкать! — сказала она.

И мир был восстановлен.

Грошев научил ее стрелять и ездить верхом. Об ухаживании он больше не помышлял.

Ее испытали как разведчицу в операции, получившей название «Дело военспецов».

Началось оно с того, что в школе красных курсантов неожиданно покончил с собой начальник — комдив и краснознаменец Николай Устименко. Расследование ничего не дало, причины самоубийства остались невыясненными, однако в ходе расследования у чекистов возникло подозрение, что с преподавательским составом в школе не все обстоит благополучно.

Галину направили работать в библиотеку школы. У хорошенькой библиотекарши очень скоро появилось множество поклонников, среди которых оказался и военспец из бывших кадровых военных Гурий Спиридонович Салгатов. Он увлекался поэзией и сам писал вирши в стиле Игоря Северянина. Галина разрешала ему провожать себя домой, проявила недюжинную эрудицию (вот когда пригодился опыт чтеца-декламатора) и вскоре совсем вскружила голову поэтически настроенному военспецу. Он считал ее девушкой из интеллигентной семьи, потерявшей родителей во время эпидемии холеры, которая разразилась в Харькове накануне революции.

Однажды в разговоре он намекнул ей, что жизнь его делится на «видимую и невидимую». Галина не стала расспрашивать, что это за «невидимая» сторона его жизни. Чутье подсказало ей, что спокойствие и равнодушие сделают больше, чем откровенное любопытство.

Так оно и случилось. Спустя некоторое время Салгатов прямо сказал ей, что скоро в Харькове произойдут некие значительные события, которые, возможно, изменят не только его жизнь, но и ее… А еще через несколько дней, провожая Галину домой, посмотрел девушке в глаза и заметил с многозначительной торжественностью:

— Перемены грядут, Галина Сергеевна! Сегодня многое решится…

Галина переждала в подъезде, пока он свернул за угол, и пошла следом.

Она шла за Салгатовым до самой дальней окраины Харькова и потом до глубокой ночи не спускала глаз с небольшого домишки, в котором скрылся военспец. В дом по одному сошлось человек пятнадцать, и среди них еще два военспеца из школы красных курсантов…

На том в сущности, и закончилось ее участие в операции. Остальное довершили товарищи. За домиком на окраине было установлено наблюдение, выяснены лица, посещавшие его, и через пять дней все были накрыты скопом накануне большого мятежа, затевавшегося в харьковском гарнизоне.

Попутно выяснились причины самоубийства Устименко. Военспецы прихватили его на каком-то компрометирующем поступке и пытались заставить участвовать в своей авантюре. Устименко предпочел застрелиться…

С легкой руки Шурки Грошева чуть насмешливое и все-таки уважительное прозвище Монашка укрепилось за Галиной и даже стало ее конспиративной кличкой.

Многих удивляло, как ухитряется она даже из самых немыслимых передряг выходить такой же, какой была, — строгой, нетронутой; будто вся та нечисть, которую приходилось раскапывать чекистам, не способна оставить на ней даже малого пятнышка. И мало кто мог понять, что душа этой странной девушки напоминает тигель, в котором пережитое и вновь обретенное сплавилось воедино. В этом сплаве было все: и ненависть, и печальный опыт человека, которому довелось узнать немало мерзкого о людях, и — казалось бы вопреки всему — непоколебленная юношеская вера в людей…

И все-таки нашелся человек, который это понял: Геннадий Михайлович Оловянников.

Повторилась та же история, что и в Херсоне: когда Оловянников отобрал для задуманной им операции Галину Литвиненко и Александра Грошева, председатель Харьковской ЧК считал, что у него отняли самых стоящих работников.

Все это Алексей узнал гораздо позже.

Сейчас он испытывал только легкие уколы профессиональной зависти: в работе с бандитами Галина была куда активнее его и получалось у нее здорово.

С Шаворским она вела себя, как избалованная чиновничья дочка, чуточку взбалмошная, наивно-самоуверенная, в которой с былых времен укоренилось сознание, что ей все простится. И это действовало. Стреляный волк, матерый контрразведчик, Шаворский простил ей даже нарушение конспирации, что, конечно, не сошло бы с рук никому другому из его приспешников.

Дядьком Боровым она командовала уверенно, словно тот состоял у нее на жалованье.

Бандитам сумела внушить такое уважение к себе, что они величали ее — девчонку — не иначе как по имени-отчеству. Один лишь Нечипоренко позволял себе со стариковской фамильярностью называть ее Галинкой.

О Цигалькове говорить нечего: тот и вовсе был у нее в руках.

Наконец, Колька Сарычев…

О Кольке Галина рассказала вот что.

Колька действительно был раньше красноармейцем и дезертировал.

Кавалерийский полк, в котором он служил, проходил как-то недалеко от его родной деревни. Колька отпросился на двухдневную побывку домой и угодил как раз к похоронам отца и родного брата, умерших в одночасье от брюшного тифа. С горя Колька запил и в свою часть в срок не явился. Полк ушел без него. А немного погодя за ним приехал сам районный военком. Спьяну Колька набуянил, полез бить военкому морду за то, что тот назвал его дезертиром. Кончилось тем, что его скрутили и упрятали в холодную. Очухавшись, придя в себя, он стал просить, чтобы его отпустили в часть, но военком уперся. «За дезертирство плюс оскорбление власти лично в моем лице, — сказал он, — пойдешь под трибунал». Колька еще больше распалился и при свидетелях покрыл военкома непечатными словами, за что тот решил суд над ним учинить показательный и разоблачить Кольку перед всей деревней как «вполне распоясанную контру».

Этого уже Колька снести не мог. Ночью он хитростью заманил в холодную караулившего его доброхота, связал, отнял винтовку и, выкрав коня из общественной конюшни, удрал из родной деревни.

Уверенный, что нет ему теперь прощения от Советской власти, он с неделю прятался в днестровских плавнях, а после нашлись «знающие» люди, указали дорожку к Нечипоренко. Его приняли с охотой: Колька был большой знаток по части лошадей, а Нечипоренко собирался обзаводиться конной разведкой.

Галина сразу выделила Сарычева среди присных атамана. Он был непохож на других бандитов. Галина видела, что парень томится своим положением, злобится, что на душе у него камень. Узнав Колькину историю, она решилась поговорить с ним напрямик. И не промахнулась. Ради возможности искупить свою вину Колька был готов на все. Через него Галина знала о планах Нечипоренко, которые тот не находил нужным скрывать от своего будущего начальника конной разведки. Колька добыл ей и сведения о Парканах…

Продиктованные Алексею фамилии десяти человек, которыми якобы исчерпывался состав парканской организации, Галина выдумала на ходу. Обстановка в Парканах была куда сложней. В этот тихий заштатный городишко, мирно дремавший вдалеке от железных дорог, стеклось более трех десятков деникинских, врангелевских и петлюровских офицеров. В селах близ Паркан офицеры навербовали из кулачья так называемую «днестровскую бригаду». Банда Нечипоренко была пока единственным действующим подразделением этой «бригады». Заговорщикам не хватало оружия, но его со дня на день должны были переправить из Румынии. Возможно даже, что уже переправили; это станет известно, когда приедет Сарычев, которого Галина ждала не позже завтрашнего утра: он обещал заехать в Тирасполь на обратном пути из Паркан.

— Бычки далеко отсюда? — спросил Алексей.

— Нет, рукой подать.

— Значит, мы успеем?

— Мы? Разве вы остаетесь?

— Ясное дело, остаюсь. Встретим Цигалькова, тогда поеду.

— Вот хорошо! — сказала довольная Галина. — И мне с шифровкой не возиться!..

Надо было решать, что делать с Парканами. Галина считала, что следует, не мудрствуя, сейчас же начать операцию силами уездной ЧК: парализовать и обезвредить засевших в Парканах белогвардейцев. Алексей не согласился. Во-первых, сказал он, дело не только в офицерах. Никто не знает, сколько кулачья навербовали они в «днестровскую бригаду». Начни хватать этих, те разбегутся, ни одного не поймаешь. Во-вторых, никто им этой операции не поручал. Их задача — разведка. Когда прояснятся сроки мятежа, когда те, что вступили в «бригаду», скинут крестьянскую личину и соберутся для выступления, вот тогда можно будет подумать, что предпринять.

Галину он не убедил.

— Наоборот! — сказала она. — Если ликвидировать центр в Парканах, кулаки испугаются, что их выдадут, и сами сбегутся к Нечипоренко. А с ним покончат пограничники. Кроме того, это оттянет начало мятежа.

— А зачем его оттягивать? Чем скорее, тем лучше, быстрее закончим! Пусть готовятся. Мы ведь тоже не сидим сложа руки. И еще не забывайте, что все это связано с ликвидацией Шаворского… — Он в нескольких словах рассказал ей о той работе, которая была проведена в Одессе, о связях заговорщиков с «Союзом освобождения России», о Рахубе. — Теперь понимаете, что торопливость ни к чему? Не блох ловим. Ведь еще совсем неясно, как Шаворский будет взаимодействовать с Нечипоренко. Надо дать им встретиться в Нерубайском, послушать, на чем сговорятся.

— Одно другому не помешает…

— Может помешать.

Подумав, она сказала:

— Слишком уж вы заботитесь об их спокойствии. Кончить шайку в Парканах, вот бы их залихорадило!

Алексей засмеялся:

— Будет еще лихорадить! Все будет! Потерпите немного.

Из трактира они пошли к Галине. Жара спадала. Белое, уже чуточку потускневшее солнце снизилось почти до крыш. Галина и Алексей шли медленно, отдыхая, изредка перебрасывались осторожными фразами.

— Вы сами из Одессы? — спросила Галина.

— Нет. А вы?

— Из Харькова.

— Давно у нас?

— Год. А вы?

— Два с лишним…

Это было все, что они могли сказать друг другу, не нарушая неписаной этики разведчиков.

— Трудно, — сказала Галина, помолчав.

Алексей искоса посмотрел на нее. Набегавшаяся за день, после бессонной ночи в тряском фургоне, она выглядела очень утомленной. Пыль лежала на крыльях носа, запорошила глазницы, и лицо ее от этого стало тоньше, рельефной. В опущенной руке вяло покачивались мятая поддевочка и узелок в черной тряпице. И такой маленькой, хрупкой показалась она Алексею, что он даже поежился от непривычного колющего чувства, словно в чем-то был виноват перед ней.

— Давайте понесу, — предложил он, указывая на ее поклажу.

— Ерунда, — сказала Галина, — я не о том. Вообще трудно…

Это он тоже мог понять. За два с половиной года он и сам еще не вполне привык к работе в ЧК. Несмотря на репутацию ценного сотрудника, он до сих пор не считал себя созданным для такой работы. Он мечтал о другом. Отец его был судостроителем — мастером-такелажником на верфях Вадона в Херсоне. Судостроителями были его дед и прадед: профессия в их семье передавалась по наследству. Семье приходилось нелегко, но его учили: отец хотел, чтобы он стал инженером, для того и в гимназию отдал. В отличие от большинства своих сверстников, Алексей еще в отрочестве точно знал, кем хочет быть и кем непременно будет.

Отца он любил крепко. Уважал, считая самым справедливым человеком на земле. Старался подражать. Революция тоже была отцовским делом. Ради нее отец в четырнадцатом году ушел на фронт — повез в окопы большевистскую правду, а шесть лет спустя был убит на колчаковском фронте, где командовал дивизионной артиллерией в Красной Армии. Уходя на фронт, он успел заронить в сыне только зерна своей пламенной веры в революцию, но именно эти зерна проросли, определив и характер Алексея, и его судьбу.

Вдалеке от отца проходил он трудную школу революции. Еще совсем мальчишкой попал к партизанам, потом стал ординарцем командира пехотного полка Красной Армии, потом — следователем Особого отдела и, наконец, был направлен на работу в ЧК. И здесь, в ЧК, он тоже отстаивал дело революции, наследственное, кровное, отцовское дело. Работа была сурова, не всякий был способен выдержать длительное, неослабевающее ни на минуту напряжение всех душевных и физических сил, которых она требовала от человека. Алексей был из тех, кто выдерживал. Но и в нем, как и во многих его товарищах, жила уверенность, что непременно настанет время, когда можно будет вернуться к тому, что он считал своим главным призванием.

В гражданскую войну казалось, что это время не за горами: вот покончим с беляками, тогда… Но бои отгремели, фронты свернулись, а для чекистов война не кончилась. И конца ей еще не было видно, этой проклятой войне, с каждым днем уходившей все дальше от человеческих глаз, но оставшейся такой же непримиримой и ожесточенной, как раньше…

Правда, уже и сейчас была возможность отпроситься на учебу: страна испытывала острую нужду в специалистах. Однако Алексей и представить не мог, что будет зубрить формулы, жить без тревог, получать студенческие пайки, в то время как товарищи каждое утро чистят от порохового нагара стволы револьверов, рискуют жизнью в стычках с неистребленной еще контрой. Уйти в мирное существование, когда эта контра еще ходит по земле, бьет из-за угла, точит стропила революции? Нет, не подходит: больно смахивает на дезертирство!

И все дальше отодвигалась мечта о мирном существовании, о пахнущих краской и машинным маслом судостроительных верфях, о незатейливом уюте студенческих общежитий, обо всем, что так просто и доступно тысячам других людей!..

Повинуясь внезапному желанию сказать девушке что-то сокровенное, свое, не имеющее отношения службе, он проговорил:

— Я вот раньше хотел идти по судостроительной части. Отец был корабельщиком, и дед… У нас это семейное. Собирался поступать на инженерные в Киеве.

— А я — на Бестужевские курсы! — живо откликнулась Галина. Ее, казалось, совсем не удивил неожиданный ход его мыслей. — Хотела ехать в Петроград. У меня там тетя по маминой линии.

— А теперь не хотите?

— И теперь хочу. Да что толку. Хоти не хоти…

— Почему? — сказал Алексей. — Сейчас отпускают на учебу. У нас уже трое уехали.

— Нет, — сказала Галина. — Нет, сейчас нельзя… — И, помолчав, добавила, собирая морщинки на чистом, розовом от загара лбу: — Рано еще!

И снова Алексей испытал удивившее его новизной радостное волнение оттого, что ему понятны ее мысли. С трудом подбирая слова, чтобы выразить то, о чем не раз думал наедине с самим собою, он сказал:

— Это точно: рано… Мы сейчас вроде балласта на судне.

— Балласта? — переспросила Галина, и брови ее сдвинулись. — Это почему же?

— Балласт — это не то, что вы думаете. Когда строят корабль, в трюм кладут тяжесть для остойчивости. Чтобы его волны не перевернули или, скажем, ветер. Эту тяжесть и зовут балластом. Вот и мы сейчас, я себе так представляю, вроде такой тяжести, понимаете?

— А-а… — Девушка посмотрела на него удивленно и вдруг засмеялась: — Балласт — придумали тоже! Даже обидно как-то.

— Ничего обидного. Смотря как понимать…

Солнце пекло им в спину, и впереди двигались тени: длинная, широкая — Алексея и рядом, чуть не вдвое короче, тень Галины. Тени ломались на неровностях дороги, растягивались, причудливо меняли очертания, а то и вовсе исчезали в траве у заборов.

В БЫЧКАХ

Одинокая хромая старуха у которой Галина снимала комнату, разрешила Алексею переночевать в старой баньке, стоявшей позади ее дома. Здесь пахло дымком, вениками, полынью. Алексей, не раздеваясь (только сапоги скинул), завалился на полок и, как убитый, проспал до восьми часов утра.

Он не слышал, как на рассвете Галина возле самой баньки разговаривала с приезжавшим Сарычевым, и проснулся лишь тогда, когда девушка потормошила его за плечо.

Сарычев привез неутешительные известия. Парканские заговорщики получили из-за Днестра часть ожидаемого оружия. Теперь у них было под ружьем более двухсот человек. «Бригада» готова к выступлению, ждут только команды из Румынии.

— Недригайло надо все-таки предупредить, — сказала Галина, — чтобы его не захватили врасплох.

— Надо-то надо… — задумчиво проговорил Алексей, поджимая под низкий полок босые ноги. — А с ним легко сговориться?

— О чем?

Алексей объяснил, что его тревожило. Председатели уездных ЧК привыкли к самостоятельности. Небольшие заговоры в своих районах они обычно ликвидируют сами, не прибегая к помощи губернских ЧК. Считается даже делом чести обойтись своими силами. Уверена ли Галина, что Недригайло послушает их и не примется за ликвидацию «парканской компании» еще до того, как будет разработан общий план по всей Одесщине? Заговор в Парканах, конечно, не причислишь к мелким, но и Тираспольская уездная ЧК тоже посильнее других: как-никак у нее мощный резерв — пограничники.

Галина поколебалась.

— Оставлять его в неведении мы не имеем права, — сказала она. — А вы сходите к нему, сами увидите, что можно говорить, а чего нельзя. Правда, сходите! Я тем временем позабочусь насчет транспорта…

Пока Алексей бегал умываться на реку, она домовито распорядилась с завтраком, добыла где-то кринку козьего молока и вареной пшенки. Они поели вместе, и Алексей отправился в уездную ЧК.

Председатель Тираспольской уездной ЧК был красивый черноусый мужчина лет тридцати пяти, в прошлом матрос. Когда Алексей изложил ему суть дела, он сказал:

— Насчет Нечипоренко имею указания из Одессы. Мешать не станем! Только уговор: как вернетесь, зайди ко мне. Должен же я знать, что у меня творится!

Алексей обещал все передать через Галину.

— Как она там? — спросил Недригайло, и его бронзовое, будто на металле высеченное, лицо странно помягчело. — Не нуждается в чем?

— Вроде не жаловалась.

— Ну и добро. Поклон ей передай. Пойдем, оформлю вам пропуска для поезда, а то пограничники задержат…

Пропуска очень пригодились. Вблизи Тирасполя трижды останавливали пограничные разъезды.

Возница им попался бойкий, разговорчивый. Алексея и Галину он принимал за сотрудников райземотдела, ехавших в район по служебным делам, и всю дорогу жаловался им на своего «голову сельрады», который якобы неправильно распределил пахотную землю и самый большой участок отрезал какому-то Попенченко.

— Батька Нечипоренку злякався, — объяснял возница. — Попенченко з тим батьком — кореша…

Между прочим, он выболтал немало полезных сведений о тех, кто в деревне сочувствовал бандитам. Дружески расположившись к Алексею, который охотно поддерживал с ним разговор, мужик предложил довести их до самых Бычков. Алексей ответил, что они не прочь немного размять ноги.

— А вот обратно нас не отвезешь? — спросил он.

— Колысь?

— Да завтра утром.

Мужик сказал, что из их деревни каждое утро кто-нибудь ездит в Тирасполь к поездам. Велел прийти на рассвете в деревню Голый Яр, что в трех верстах от Бычков, и спросить Аникея Сивчука.

— Це я и е, — пояснил он.

В шестом часу вечера они подошли к Бычкам. Большое село просторно раскинулось на днестровском берегу. Посредине села стояла каменная церковь с темным, захлестанным степными ветрами куполом. Вдоль околицы тянулась ограда общественного загона. Дальше земля была исполосована огородами, на которых виднелось несколько согнутых женских фигур.

Реку напротив села сузила желтая песчаная отмель. Выше отмели лежал вытащенный на берег паром рассохшийся, черный, с ободранным настилом. Видимо, он лежал здесь давно, с тех пор как Днестр стал пограничной полосой. Жилище паромщика следовало искать где-нибудь поблизости от него.

Галина указала пальцем на одну из крайних мазанок, придавленную высокой крышей, похожей издали на стог прелой, загнившей соломы. Около мазанки валялись старые бакены и торчал маячный столб с разбитым фонарем наверху.

— Как мы с вами условимся? — спросила Галина, Алексей осмотрел берег.

— Видите обрывчик левее парома, где кусты? Я буду там.

— Хорошо. Пока.

— Если что случится, дайте сигнал. Оружие-то у вас есть?

— Нету конечно.

— Вот те раз! Как же вы?.. — встревожился Алексей.

— Ничего, — сказала Галина, — не впервой.

— Погодите! — Он вытащил из кармана браунинг. — Возьмите на всякий случай.

— Не надо, говорю вам!

— Возьмите!..

Девушка махнула рукой и, не слушая, пошла к селу.

Стоя в придорожных кустах, Алексей видел, как она свернула с дороги и, легко ступая по мягкому изволоку, прямиком направилась к мазанке около маячного столба. Подойдя, стукнула в окно. Появился широкоплечий мужик в расстегнутом жилете поверх заправленной в серые порты рубахи. Галина что-то сказала ему, и мужик увел ее в хату. По-видимому, это и был Мартын Солухо.

Не выходя на берег, чтобы не заметили с той стороны реки, Алексей густым ивняком прошел до обрывчика. Отсюда были хорошо видны мазанка паромщика, село и хутор за рекой, где на взгорье уныло торчали в небе крылья ветряка.

Потянулись тягучие часы ожидания. В село пригнали коров. Заскрипели, кланяясь до земли, колодезные журавли. Мимо села проехали пограничники — пять человек на разномастных лошадях — и скрылись вдали, где река делала поворот. Солухо несколько раз выходил из мазанки и что-то делал во дворе. Галина не показывалась.

Лениво догорел вечер. Над Днестром упорно не хотело угасать тонкое, как бумажная лента, облако. Его красноватый отблеск подрумянивал гладкую маслянистую поверхность реки. Но вот и облако потухло. В мазанке паромщика засветилось окошко и тоже погасло: завесили.

Дождавшись полной темноты, Алексей перебрался ближе к мазанке и спрятался в кустах возле парома…

По его расчетам, было уже за полночь, когда паромщик наконец вышел из хаты. Повозившись в амбаре, он тяжело протопал в трех шагах от Алексея, неся что-то на плече. Спустя несколько минут Алексей услышал шорох камыша: Солухо выводил припрятанную в нем лодку.

Было новолуние. Темнота смыкалась у самых глаз, но в полном ночном безветрии даже осторожные звуки, производимые Солухо, были отчетливо слышны. Вот стукнули уключины, плеснула под веслами вода, и тихий этот плеск начал медленно отдаляться и постепенно замер.

В течение полутора часов за рекой не блеснуло ни единого огонька. Алексей устал от ожидания, когда плеск раздался снова. Было непонятно, как ориентируется Солухо в такой непроницаемой темноте, но пристала лодка как раз напротив парома.

На берег вышел какой-то человек. Было слышно, как поскрипывал песок под его сапогами. Поднявшись на берег, этот человек (по всей видимости, Цигальков) молча стоял в нескольких метрах от Алексея, пока Солухо прятал лодку.

Потом они ушли в мазанку.

Алексей успокоился: все шло как по-писаному. Цигальков, очевидно, постарается еще до рассвета уехать из села, которое то и дело посещают пограничники. Значит, остается ждать недолго: час-два, не более…

У него было сильное искушение пробраться к окну и послушать, что там происходит. Но он сдержался: слишком чутка была тишина…

Время цедилось по капле, нестерпимо медленно. Минут через пятнадцать дверь мазанки отворилась, выплеснув наружу немного света. По возникшему на пороге силуэту Алексей узнал Галину. Она тотчас растворилась во мраке, а на пороге встала другая фигура в туго подпоясанном чекмене — Цигальков.

Совсем близко от Алексея прошелестели шаги. И вдруг Галина негромко позвала:

— Седой!

Алексей прикусил губу: не видит она, что ли, что Цигальков не ушел!

— Седой! — позвала Галина громче. — Да где же вы?

Алексей тихонько кашлянул: терять было нечего — Цигальков и так все слышал.

— Вы здесь? — сказала Галина, подходя. — Идемте в хату.

— Что случилось?

Она в темноте нашла его руку и крепко сдавила, как бы говоря: «Спокойно. Сейчас все поймете».

Они подошли к мазанке.

— Вот он, Седой, — сказала Галина Цигалькову.

— Прошу!

Цигальков пропустил их в хату и принялся запирать дверь.

Половину хаты занимала печь. Солухо, горбясь, сидел на лежанке, свесив босые ноги, настороженно смотрел на Алексея. Лицо его до глаз заросло серой мшистой щетиной.

Обстановка в хате бобыльская, неуютная: стол и две лавки, икона в дальнем углу. У стены свалены рыболовные снасти, весла и треснувший румпель от шлюпки. Фонарь, снятый, должно быть, с бакена, был подвешен к потолку, освещая голые, давно не беленные стены.

Алексей стоял посреди хаты, ждал, что будет дальше.

Заперев дверь, Цигальков подошел к нему. Есаул улыбался и протягивал руку:

— Рад приветствовать! Вот уж не предполагал увидеть! Крайне удачно, что вы здесь! Я имею к вам личное поручение!

— Ко мне?!

— Именно к вам. От полковника Рахубы!

— Вы видели Рахубу?..

— Так точно! Вчера в Бендерах, в штабе генерала Гулова.

Алексей ожидал чего угодно, но только не этого.

— Вот так штука! — произнес он удивленно, что не составило труда, и обрадовано, что было гораздо сложнее. — Как же это? Полковник выздоровел?

— Вы имеете в виду его ногу? С ногой лучше. Хромает еще немного, но ведь полковник не из тех, кто может спокойно усидеть на месте в предвидении таких событий…

— Каких событий?

— Сейчас. Все по порядку. Во-первых, я должен передать вам депешу. Представляете: не будь вас здесь, мне пришлось бы изыскивать способы, чтобы доставить ее вам в Одессу… Однако сначала давайте все-таки соблюдем формальности…

Алексей остановил его, бровями указав на паромщика.

— Мартын, сходи покарауль! — сказал Цигальков.

Солухо молча соскочил с печи, шлепая пятками по глиняному полу, вышел из хаты.

После этого они обменялись паролями, и Цигальков вручил Алексею многократно сложенный листок очень тонкой бумаги, исписанный цифровым шифром.

— Хорошо, — сказал Алексей, — разберу после. Рассказывайте…

Все трое сели к столу. Алексей спросил:

— Как вы заговорили с Рахубой обо мне?

— Очень просто. Нам нередко приходится выполнять функции связи. Полковник вручил мне это письмо с заданием переправить в Одессу некоему Седому. Я сказал, что это имя мне знакомо. Так и договорились. Надо заметить, он очень живо интересовался вами. Я доложил. при каких обстоятельствах имел удовольствие познакомиться, не забыл, естественно, и о Галине Сергеевне…

— Обо мне?.. Зачем?

— Должен признаться, что я передал генералу и полковнику Рахубе содержание нашей с вами беседы.

— О чем? — быстро спросила Галина.

Косясь на дверь, Цигальков сказал шепотом:

— Относительно взаимодействия с одесским подпольем и… перестановок в командовании отрядом.

— Насчет замены Нечипоренко вами?

— Ну да…

— И как они относятся к этому?

— Представьте, более чем благосклонно! Сказали, однако, что проделать это надо крайне осторожно, учитывая националистический характер местного движения.

— Видите, я вам то же самое говорила!

— Да… кажется. Более того: они подсказали, как это сделать. Я вам уже докладывал, что в Бендерах создана ударная группа, которая к моменту восстания переправится через Днестр и захватит Тирасполь…

«Вон даже как — Тирасполь!..» — подумал Алексей.

— Я везу Нечипоренко приказ: после переговоров с Шаворским в Нерубайском он должен прибыть в Бендеры, чтобы лично вести эту группу! Там он будет находиться под контролем русских офицеров из «Союза освобождения России» Таким образом, командовать здешним отрядом останусь я!

— Отлично придумано! — восхитилась Галина. — Значит, бендерскую группу поведет Нечипоренко?

— Так, по крайней мере, будет выглядеть: необходимо, чтобы Заболотный, Палий, Солтыс и другие были уверены, что именно он и никто другой возглавляет военные действия в районе Днестра. Ему они доверяют. На самом же деле…

— Понятно! — перебил Алексей, — Когда намечено выступление?

Спрашивал он резко, требовательно, и Цигальков, на которого, видимо, произвело большое впечатление близкое знакомство Алексея с Рахубой, отвечал ему быстро и даже несколько подобострастно:

— Сроки будут согласованы с Шаворским.

— Где переправится бендерский отряд?

— И это еще не вполне уточнено. Решит Нечипоренко: он знает несколько подходящих бродов. Где-то вблизи Тирасполя. Место переправы мне сообщат перед началом восстания.

— Так, — проговорил Алексей. — А какую роль должна сыграть парканская… организация? — Он чуть не сказал «компания».

— Захватит Парканы и со всеми мобилизованными ею людьми поддержит наступление. Кроме того, ей поручено подготовить взрыв на днестровской водонапорной станции, которая снабжает водой Одессу.

— Наконец-то! — сказала Галина. — Наконец-то мы от слов переходим к деду! Афанасий Петрович, а где будет ваш отряд?

— Пока трудно сказать, Галина Сергеевна. Вероятно, в деревне Плоски, верстах в двадцати от Тирасполя.

— Я хочу знать точно. Надеюсь, вы не будете возражать, если я примкну к вам во время этих событий?

— Буду счастлив! — расцвел Цигальков. — Не сомневайтесь: каждый мой шаг будет вам известен!

— Вы приедете в Нерубайское с Нечипоренко? — спросил Алексей.

— Очевидно, не смогу, придется остаться с отрядом, всем уезжать нельзя. Но я надеюсь, вы и сами передадите Шаворскому, что он может положиться на меня?

— Непременно передам.

Цигальков поднялся:

— К сожалению, я должен покинуть вас: надо еще затемно исчезнуть отсюда. Как вы-то уедете?

— Договорились с мужиком из Голого Яра…

Цигальков подошел к двери и позвал Солухо.

— Тихо? — спросил он.

— Да.

— Седлай.

Через несколько минут паромщик подвел к мазанке коня, которого прятал, очевидно, в амбаре.

— Ну, пожелаем друг другу удачи! — Цигальков пожал им руки, еще раз заверил девушку, что будет держать ее в курсе всех новостей, и, надвинув кубанку, вышел.

Они слышали, как он садился в седло, вполголоса говорил что-то хозяину, затем, удаляясь, простучали копыта.

— Поздравляю, — сказал Алексей, — теперь ваша карьера на мази. Неровен час, Гулов и орден отвалит!

— А что, мне пойдет! — сказала Галина.

Когда Солухо вошел в мазанку, «городские», как он окрестил их про себя, сидели за столом и, улыбаясь, смотрели друг на друга.

На следующий день, предупрежденный Галиной, Недригайло усилил охрану водонапорной станции.

Вечером девушка проводила Алексея на вокзал. До самого отхода поезда они простояли в стороне от перронной сутолоки, в тени багажного склада. Когда все было сказано, просто так стояли, молча. Наконец Галина сказала:

— Идите, места не будет.

Алексей махнул рукой:

— Ничего, это не из Одессы уезжать… Когда же теперь увидимся?

— Кто знает! Может, скоро, может, никогда…

Подавали паровоз. Большой и черный, с озаренным топкой брюхом, он медленно прополз мимо них, роняя на шпалы золотистые угольки. Из-под тускло освещенной кабины сочилась тоненькая, как из чайника, струйка пара.

— Ну, прощайте, Седой, — сказала Галина и улыбнулась, — то есть, товарищ Леша. Не забывайте.

— Я не забуду! — проговорил Алексей, и от уверенности, прозвучавшей в его голосе, им обоим стало вдруг почему-то неловко. — Вы тоже вспоминайте иногда…

Ладонь у нее была узкая и легкая, а на тыльной стороне кожа потрескалась и загрубела. И еще он заметил, что белки ее глаз в сумраке отсвечивают голубым…

Галина осталась возле пакгауза, а он пошел к составу, влез на ступеньку вагона и стоял рядом с проводником до тех пор, пока станция не скрылась из виду…

ПЛАНЫ

Отчитывался Алексей на конспиративной квартире, куда вместе с Оловянниковым и Инокентьевым пришел сам председатель губчека Немцов, а также крепкого сложения мужчина лет под пятьдесят, в штатском костюме и армейских сапогах. Инокентьев успел шепнуть Алексею, что это — Кулешов, член коллегии губчека и губернского комитета партии.

Самым приметным на угловато и четко вырубленном лице Кулешова были брови. Они росли тремя лохматыми взъерошенными кустами: два над глазами, а третий посредине, почти на самой переносице. Под этими устрашающими бровями прятались добрые проницательные и даже как будто печальные глаза. Он мало говорил, вопросов почти не задавал и курил непрерывно. Присев в углу длинного стола, он свернул сразу четыре цигарки. Одну взял в рот, другие сложил перед собой.

Немцов слушал Алексея нахмурясь, будто решал, стоит ему верить или нет. Как у большинства рыжих людей, кожа на лице у него была очень белая, загар к ней не приставал, и тем заметнее были тени, лежавшие в морщинах на щеках. Эти глубоко врезанные морщины и жестко очерченный ими подбородок свидетельствовали о том, что слухи о железной воле председателя Одесской губчека не были вымыслом.

Оловянников нервничал. Он вконец затеребил пальцем свои квадратные усики и, пока Алексей говорил, несколько раз снимал и без нужды протирал очки подолом гимнастерки. Алексей уже знал от Инокентьева, что Оловянников был недоволен его неожиданным отъездом в Тирасполь, потому что он оставил «без присмотра» Шаворского. Два дня назад заговорщики подожгли мельницу на Пересыпи, что, возможно, удалось бы предупредить, будь Алексей здесь…

Докладывать пришлось с самого начала, то есть со встречи с Рахубой.

Алексей был спокоен, вины за собой не чувствовал. Не поехать в Тирасполь, уклониться от задания Шаворского, своего, можно сказать, «непосредственного начальника», он не мог. А привезенные им сведения, хотя добыла их, в сущности, Галина, были чрезвычайно важны. Право же, они стоили мельницы, которую, кстати сказать, все-таки успели спасти…

Рассказывая о своем рейде, он видел, что товарищи понимают его. Кулешов слушал доброжелательно. С лица председателя ОГЧК сошло недоверчивое выражение, он даже несколько раз одобрительно кивнул головой. И Оловянников оставил свои усы в покое.

Неразбериха. возникшая между Галиной и Алексеем (благо удачно обошлось!), привела всех в веселое расположение духа. И совсем развеселила история с пишущей машинкой, которую они, не сговариваясь, портили каждый по своей инициативе…

Затем Алексей рассказал о Нечипоренко, Цигалькове, о парканской «компании» и, наконец, о «депеше» от Рахубы, в которой полковник сообщал, что в Люстдорф прибудет фелюга с оружием для одесского подполья, указывал время, опознавательные знаки и пароль. Закончил он рассказом о гибели рабочего продотряда.

Наступило молчание. Немцов, задумчиво хмурясь, разглядывал свои кулаки.

— Так… — сказал он, как бы подводя итог услышанному, и вопросительно посмотрел на Оловянникова.

Начальник разведки разгладил ладонью бумажку, на которой делал какие-то пометки, и негромко заговорил. Он кратко охарактеризовал обстановку, вырисовывающуюся по данным агентурной сети, и из его сообщения Алексей узнал, что в катакомбах села Нерубайского обнаружено скопление бандитов (значит, его догадка была верна). Большинство из них бывшие врангелевцы, часть дезертиры, часть уголовный элемент. Ждут оружия, — по-видимому, того самого, которое присылает Рахуба. В катакомбы проникли наши люди и действуют успешно.

И еще в сообщении Оловянникова нашлась одна новость для Алексея: пока он ездил в Тирасполь, была ликвидирована мнимая ЧК. Несколько бандитов, выдававших себя за чекистов, попались во время пожара на мельнице, других (всего девять человек) накрыли в ту же ночь на Новобазарной. Явка мадам Галкиной закончила свое существование.

— Подготовку можно считать завершенной, — говорил Оловянников. — Единственное, что осталось недоделанным, — выяснение личности агента Шаворского, засевшего в наших органах. Для Михалева именно это и должно было быть первоочередной задачей, но… — Оловянников хмуро глянул на Алексея, — видно, через собственную голову не перепрыгнешь. Шпион как сидел в чека, так и сидит. Заключительную операцию придется вести в строжайшей тайне, никого, кроме присутствующих здесь, а нее не посвящая.

— Легко сказать, — пробурчал Немцов.

— Сказать, конечно, легче, чем сделать, — согласился Оловянников, — но другого выхода не вижу.

— Как же ты себе это представляешь?

— А так. Опергруппы будут знать только свои задачи: сделать то-то и то-то. И все. Таким образом, проследить общую схему операции будет практически невозможно.

— М-м… — Немцов подумал и спросил: — А схему ты подготовил?

— Само собой! — точно удивляясь, что такой вопрос мог возникнуть, сказал Оловянников.

— Выкладывай!

Начальник разведки недаром славился тем, что каждую операцию решал, как шахматную задачу. Его проект являл собой образцовое логическое построение, совокупность больших и малых мероприятий, которые в течение одних суток должны были сломать хребет заговору Шаворского. Основное место в проекте занимала ликвидация бандитов, засевших в нерубайских катакомбах. Было необходимо вытащить их из подземных нор и заставить принять бой. И эта главная задача была уже почти решена. В катакомбы проник разведчик Оловянникова, о котором тот сказал:

— Таких у меня еще не было: золотой парень! Между прочим, это он покалечил Рахубу на Греческом базаре…

Разведчик (его условно именовали Сашкой) уже все подготовил: большая часть бандитских главарей рвется напасть на город. Сдерживает их сам Шаворский, объясняя свою осторожность нехваткой оружия. По замыслу Оловянникова, Алексей Михалев должен был передать Шаворскому письмо, полученное якобы от «Союза освобождения России», с требованием немедленно начать активные действия. К моменту выступления бандитов в Нерубайское будут подтянуты войска… Одновременно чекисты учинят разгром всех установленных явок заговорщиков.

У Алексея был свой план, который он обдумывал всю дорогу из Тирасполя. Но Оловянников просто подавил его прочностью своих замыслов. Он все взвесил, предусмотрел и уже наметил для исполнения конкретных сотрудников. Он учел даже возможные неудачи и обеспечил страховку. Это был настоящий мастер своего дела.

Собственный план начал казаться Алексею громоздким и трудно осуществимым.

— Ничего, — проговорил Немцов, когда Оловянников кончил, — солидно придумано. — Он посмотрел на Кулешова. — Как тебе?

Кулешов вынул изо рта изжеванную цигарку:

— Чего же, Геннадий дело знает… — Он помолчал, сдул со скатерти упавший на нее комочек пепла. — Только, понимаешь… узковато получается.

Оловянников нахмурился:

— Это почему?

— Сейчас объясню. Видишь ли, какая петрушка… Кабы дело было в одном Шаворском и его бражке, тогда, конечно, не придерешься, у тебя все как часы. Но вот беда: ты как-то отделяешь Шаворского от всех прочих: от Заболотного, Палия и иже с ними. Как будто Шаворский сам по себе, а те сами по себе. А ведь это, брат, не так. Они связаны. Крепенько связаны!..

Алексей навострил уши: Кулешов говорил о том, о чем и сам он думал.

— Рубить-то надо не только одесскую контру, но и балтскую, и приднестровскую. Видал, как Нечипоренко активизировался? Да еще прихватить Подолию и Ольгополье. Нельзя сейчас ограничиваться ликвидацией одного Шаворского, нельзя!..

— Кто же говорит — ограничиваться! — развел руками Оловянников. — Разве о том речь? Речь идет о первой, начальной операции в цепи других операций, которые последуют за нею. Покончим с Шаворским, настанет черед остальным. Кстати, с Нечипоренко вопрос решается вообще просто. Банду его разгромим одновременно с бендерской группой, когда та перейдет границу, а самого Нечипоренко можно взять в Нерубайском после свидания с Шаворским!

— Тогда его брать нельзя будет, — заметил Алексей. — Не забывайте, что он сам должен вести группу из Бендер. Возьмем его — вылазка сорвется, а там гадай, когда они надумают новую.

— Верно, — сказал Немцов. — Банда из Бендер рано или поздно все равно перейдет границу, так надо воспользоваться моментом, когда мы точно знаем время перехода.

— Ну, допустим. Можно и не брать его сейчас. — Оловянников снова принялся за свои усы. — Все равно, сейчас или после, Нечипоренко от нас не уйдет! А что касается Заболотного, так что вы думаете, я зря ездил в Балту? У меня уже кое-что приготовлено для «лесного зверюги»,[16] будьте спокойны!

— А Палий, Солтыс, Гуляй-Беда?.. — напомнил Инокентьев, сидевший молча в течение всего разговора.

И по тому, как раздраженно взглянул на него Оловянников, стало понятно, что разговор об этих бандитах возникает у них не впервые.

— Да что вы все в кучу валите! — краснея, закричал Оловянников. — Всему свой черед! Дайте наконец с Шаворским разделаться!..

— Погоди, Геннадий, не горячись! — остановил его Кулешов. — Ответь мне на такой вопрос: нельзя как-нибудь увязать все эти операции?

— Нет! Знаешь, что бывает, когда за двумя зайцами гоняются? А тут зайцев не два и не три…

— А мне вот кажется… — проговорил Алексей, и к нему сразу повернулись все головы. — Разрешите?

— Ну, ну, давай!

Он вместе со стулом придвинулся к столу:

— Я тут кое-что прикинул… Можно попробовать такую штуку…

Все, что он придумал в поезде, лежа в клубах махорочного дыма на багажной полке под потолком вагона было разобрано до мельчайших подробностей.

К чести начальника разведотдела ОГЧК надо заметить, что не кто иной, как он, ударил кулаком по столу и первый заявил:

— Отличная разработка! Честное слово, лучше не придумаешь!

И план, предложенный Алексеем, был принят единогласно. Более того: загоревшись новой идеей, Оловянников тут же предложил свой вариант завершающей операции, в которой немаловажную роль предстояло сыграть самому Кулешову…

ОПЯТЬ В ОДЕССЕ

…Спустившись к морю за Французским бульваром, Алексей пляжем дошел до скальной грядки, откуда был виден голубой церковный купол женского монастыря. Здесь он свернул и по обрыву поднялся к дому Резничука. В чертополохе под стеной, выложенной известняком, стоял Микоша. Он поманил Алексея пальцем:

— Приехал?

— Приехал.

— Живой?

— А то!

— Долго ж ты мотался! Хозяин уже думал, что зацапали. — Хозяином Микоша называл Шаворского.

— Что ты тут стоишь? — спросил Алексей.

— Так… для порядка. — Микоша вытянул шею и поверх кустов оглядел берег. — Тут такое было! — сказал он доверительно. — Ты же Битюга знал?

— Ну?

— Так уже нема Битюга! На Новобазарную грянула чека, и пять человек как корова языком! — Микоша сплюнул на стену. — Битюг это же мне был первый кореш! А Сильвочку ты знал?

— Какую Сильвочку?

— Мадам Галкину?

— Hу-ну?

— И ее накрыли! Всех! Кто-то стукнул, это уже как факт! Ой, знать бы кто!..

— Кошмар! — сокрушенно промолвил Алексей, Все произошло в его отсутствие. Две известные ему явки — у Резничука и Баташова — были еще не тронуты. Судя по откровенным излияниям Микоши, его не подозревали.

— Кошмар, — согласился Микоша — Они еще поплачутся за Битюга, я тебя уверяю!

— А что?

Микоша снова оглядел берег и, придвигая к Алексею обезьянье свое лицо, зашептал:

— Сегодня они будут иметь хорошего петуха, и чтоб я сдох, если им это понравится!

— Где?

— На элеваторе, в порту! Хочешь пойти?

Алексей махнул рукой:

— Мне бы твои заботы!

— Пусть большевикам будут мои заботы! Чтоб им так жилось, как я сейчас живу! Чтоб им так дышалось!.. Не хочешь идти? Зря. Собирается приличная компания. Фейерверк сделаем на всю Одессу!

— Там видно будет, — сказал Алексей. — Ну, полно балабонить. Сам здесь?

— Тут.

— Подсадика меня…

Микоша подставил плечо. Алексей вскарабкался на стену, перелез через забор и пошел к домику Резничука.

«Элеватор… — думал он. — Я вам покажу элеватор!..»

Шаворский встретил его на пороге, втащил в комнату, усадил на обитый синим штофом диванчик, который Резничук позаимствовал, должно быть, из графского дома.

— Ну что, как съездили?

— Нормально, — сказал Алексей. — У Нечипоренко был, обо всем договорился.

— Он приедет?

— Тринадцатого будет в Нерубайском. Пароль назначил старый: веревка на поясе и сапожные головки.

— Пришлось уламывать?

— Нет, легко согласился.

— Я же говорил! — Шаворский удовлетворенно потер руки. — С этим возни не будет. Машинку довезли?

— Довез. Благодарность вам. А возня все-таки будет. — сказал Алексей.

Он принялся стаскивать сапог. Достал вложенную под стельку бумагу.

— Что это?

— От полковника Рахубы!

— От Рахубы?! — Шаворский взял бумагу, осторожно развернул слипшиеся листки. — Как она к вам попала? Когда получили?

Алексей рассказал о поездке Цигалькова в Бендеры, о встрече с ним в Бычках.

— Имейте в виду, — предупредил он. — Нечипоренко ничего о том не знает.

— Почему?

— Это ваша связная Галина наладила с Цигальковым отношения помимо атамана.

— Зачем?

Сдерживая улыбку, Алексей сказал;

— Есаул, понимаете ли, врезался в нее по маковку, и она, не будь дура, выкачала из него подробнейшие данные о Нечипоренко и об офицерском подполье в Парканах, о котором я вам еще доложу. Ну, а Цигальков почему-то не хотел, чтобы Нечипоренко знал об его связях с Галиной…

— Понимаю… — Шаворский удивленно оттопырил губу. — Ну и девица, доложу я вам! Никак не могу заставить себя относиться к ней серьезно. А ведь стоит! Честное слово, стоит!

— Ого! — сказал Алексей. — Характер еще тот! Шаворский засмеялся:

— На себе испытали? Да-а… Глядите-ка, пожалуй, действительно лучше, если мы будем знать о Нечипоренко больше, чем он предполагает. Способная, способная девчонка!.. Так что же пишет Рахуба?

На одном из принесенных Алексеем листков был шифрованный текст, на другом — «перевод». «Депеша» дыла адресована ему лично.

«Двадцатого сего месяца в Одессу прибудет особый уполномоченный „Союза освобождения России“ полковник Максимов. Встретить в ночь на Указанное Число на Большом Фонтане. Необходимо к приезду Максимова собрать руководителей повстанческих отрядов, действующих в губернии и близ нее. Руководство „Союза“ возлагает исполнение на В. М. Ш. Задача: разработка стратегического плана захвата губернии в связи с наступлением сводной группы из Румынии. Готовность принять Максимова немедленно подтвердить по тому же каналу связи. Подчеркиваю особую важность изложенного. Рахуба».

Шаворский вскочил.

— Да что они там, белены объелись! — бледнея до желтизны, закричал он. — Шутка сказать: всех атаманов! Да когда же я успею это сделать? Черт бы их всех побрал! Им хорошо планы строить под румынским крылышком! А об оружии они подумали?!

— Кстати, — словно только сейчас вспомнив, сказал Алексей. — Цигальков передал на словах, что оружие для нас приготовлено.

— Да? Что же вы молчали! Сколько оружия? Когда переправят?

— Чего не знаю, того не знаю. Сказано только: приготовлено, а сколько, когда — о том разговора не было, — и, видя, что у Шаворского снова потемнело лицо, добавил: — Может, его с Максимовым привезут? На той же фелюге…

— Может, может, — раздраженно покривился Шаворский. — Может, да, может, нет! Организаторы!.. Но что же все-таки делать? Атаманов придется собирать.

Он долго ходил по комнате, грыз губу, шевелил носом и наконец сказал:

— Задали ведь работенку! Думаете, легко уговорить их кинуть обжитые места и собраться? Как бы не так! К каждому нужен особый подход, они с капризами…

— Съедутся! — заметил Алексей. — Дело-то общее.

— Общее… — Шаворский что-то усиленно соображал. Ладно, черт с ними, соберу! Пусть господа за кордоном убедятся, что мы и в наших условиях способны сделать больше, чем они, что у нас тут не говорильня, а дело…

— Что же передать Рахубе?

— Как вы будете передавать?

— Пошлю Золотаренко в Тирасполь к Галине. Там ей Цигальков кого-нибудь отрядит из своих людей.

— Пишите так: Максимова встретим, руководителей повстанческих отрядов соберем. И напомните относительно денег и оружия.

— Есть! — сказал Алексей. — Между прочим, я Микошу встретил, как сюда шел. Он звал на дело, элеватор какой-то…

Шаворский нахмурился:

— Да?

— Так я подумал: зачем сейчас чекистов дразнить? Они шум поднимут на всю Одессу, виновных будут искать, а мы Максимова ждем. Как бы не навредить.

Шаворский зло скособочил рот:

— А так, вы думаете, они нас не ищут? Не догадываются, что мы есть на свете?.. Должон, кстати, предупредить: на Новобазарную ходить нельзя.

— Почему?

— Явка провалилась!..

Было похоже, что Алексея это известие ошеломило.

— То-то и оно! — дернулся Шаворский. — Они про нас знают, никуда от этого не денешься. Так пусть думают, что наша деятельность ограничивается отдельными диверсиями, ну и… экспроприациями. Если мы не подожжем сегодня элеватор, наши отношения с большевиками не улучшатся, а на том элеваторе собрана добрая половина всего городского запаса хлеба! Вы понимаете, что это значит? За нехватку продовольствия в Одессе будут судить большевиков, а не нас. Общественное мнение — глупая вещь, а уж слухи-то мы организуем!..

Шаворский бегал по комнате. Лицо его сводило судорогой. Сцепленные за спиной пальцы побелели.

Он остановился перед Алексеем:

— А почему бы вам действительно не принять участие?

— Что надо делать?

— В общем, не такое уж сложное дело. Там все подготовлено. Пожар начнется без вашей помощи, надо только не дать его погасить.

Алексей почесал голову под фуражкой.

— Чего ж, я не прочь…

— Тогда докладывайте, что вы узнали о Нечипоренко, и ступайте писать шифровку Рахубе. Микоша за вами зайдет…

Вечером Алексей собирался побывать у Пашки Синесвитенко. Хотел взглянуть, как живет мальчонка, подумать, куда пристроить своего осиротевшего друга до отъезда в Херсон: он уже твердо решил, что возьмет Пашку с собой…

Теперь все эти намерения приходилось отложить до более удобного случая.

Не застав дома Золотаренко, Алексей помчался искать телефон.

Телефонов в Одессе было вообще немного, да и те находились в учреждениях, где вечно толпился народ. На Пушкинской Алексей заглянул в аптеку.

Тощий седой провизор с двумя парами очков на носу возился за стойкой, наклеивая сигнатурки на пузырьки с лекарствами. Его жена, усатая черноволосая женщина массивного телосложения, сидела за кассой. Покупателей в аптеке не было.

Подойдя к стойке, Алексей знаком показал аптекарю, что хочет поговорить с ним с глазу на глаз. Провизор издали отрицательно помахал рукой:

— Нету, нету.

— Чего нету?

— Разве я не знаю, что вам нужно! — И аптекарь сделал характерный жест кокаинистов: понюхал руку в том месте, где поднятый большой палец образует ложбинку, удобную для порошка.

— Да я не за тем. — Алексей перегнулся через стойку и спросил шепотом: — Телефон у вас есть?

Аптекарь сдвинул одну пару очков на кончик носа, другую вздел на лоб.

— Телефон? Зачем вам телефон?

Алексей понял: нынче не такие времена, чтобы за здорово живешь пускать в дом незнакомого человека.

— Я из чека, — сказал он.

— Что он хочет? — крикнула женщина из кассы.

— Человеку надо позвонить по телефону, — ответил аптекарь, суетливо сдвигая очки в прежнее положение.

— И что с того? Пусть идет на почтамт!

— Зачем ему идти на почтамт, если он может позвонить отсюда? — неуверенно возразил аптекарь.

— Я когда-нибудь умру от разрыва сердца! — решительно заявила женщина. — Ты готов пустить в дом каждого первого встречного. Здесь же не телефонная станция! Здесь торгуют лекарствами!

— Она меня будет учить, чем здесь торгуют, а чем не торгуют! — проворчал аптекарь и открыл дверцу стойки. — Идите же.

Деревянный, по форме и сам напоминавший домашнюю аптечку аппарат висел на стене в большой полутемной комнате, где пахло эфиром, валерьяной и карболкой, а на столах в беспорядке стояли фарфоровые кружки и штанглассы из синего толстого стекла.

Алексей завертел ручку телефона. Аптекарь потоптался у стола и, убедившись, что посетитель действительно вызвал ЧК, вышел из комнаты.

Голос дежурного был едва слышен. Он с трудом пробивался сквозь треск и шипение мембраны.

Алексей вжимал губы в медный рожок микрофона, забранного тонкой проволочной сеткой:

— Передайте Иннокентьеву или Оловянникову: в порту на элеваторе предательство! Пусть примут меры! Сегодня ночью его собираются спалить… Вы поняли меня? Пожар, говорю! По-жар!.. Ну да! Сегодня ночью! Там кто-то орудует. Пусть как следует обшарят весь элеватор… Элеватор пусть обшарят, говорю! И нужно усилить охрану! Все поняли?.. Охрану усилить!..

— Кто передает? — донеслось издалека.

— Скажите, херсонец.

— Кто?

— Херсонец. Так и передайте, они поймут.

— Будет сделано… — прохрипело вдали.

Алексей повесил трубку на рычаг. Прислушался. Потом шагнул к двери и рывком отворил ее. За дверью стоял аптекарь. Вид у него был сконфуженный.

Алексей поманил его пальцем.

— Должен предупредить, — негромко сказал он, прикрывая дверь, — то, о чем я сейчас говорил, кроме нас с вами, не знает ни один посторонний человек. Если начнутся разговоры… Все понимаете?

У провизора лицо стало под цвет его халата.

— Что вы, что вы, товарищ комиссар! — замахал он руками. — Я же совсем не имел в виду… Просто, знаете, незнакомая личность, так я немножко боялся. Ай-яй-яй, какой ужас, какой ужас!..

— Я вас, кажется, предупредил? — нахмурился Алексей.

— Ради бога, не беспокойтесь! Все умрет в этой комнате.

— И жене своей скажите, если она слышала…

— Ничего она не слышала! А у меня прежде язык отсохнет, чем я доверю женщине такое дело! Ай-яй-яй…

— Вот именно! За телефон спасибо.

— Об чем речь! — закричал провизор. — Какое может быть спасибо! Заходите еще, когда нужно! Приходите запросто! Я всегда с большущим удовольствием!..

Он проводил Алексея к выходу мимо изумленной жены и долго кланялся, стоя на пороге, Алексей поспешил свернуть за угол.

НА ЭЛЕВАТОРЕ

В обрыве на морском берегу имелась узкая щель, заросшая репейником. Протискиваться в нее надо было боком, но затем ход расширялся и постепенно переходил в низкую пещеру. Здесь и увидел Алексей «гвардию Шаворского», которой предстояло сегодня «обеспечивать» пожар на элеваторе.

Это было пестрое сборище, человек двадцать. Большая часть — обыкновенные уголовники, те, что по ночам наводили ужас на одесских обывателей. Среди прочих Алексей разглядел людей с военной выправкой, заметной, даже несмотря на затрепанную, с чужого плеча одежду, в которую они были облачены. В третий раз он встретил здесь и небезызвестного «представителя гужевого транспорта» Фому Костыльчука. Фома тоже узнал Алексея и по-приятельски подмигнул ему.

Распоряжался в пещере плотный мужчина с выпуклой грудью и интеллигентской острой бородкой. Низкий рокочущий голос его показался Алексею знакомым. Он подошел ближе, вслушался. И вспомнил: лестничная площадка, витражи в оконных проемах, медная дощечка на двери… Баташов!..

Это было важное открытие, но за ним тотчас последовали новые.

Как и Шаворского, Алексей давно знал этого человека. На фотографии, принесенной Инокентьевым, он был изображен в морской форме с погонами капитана второго ранга. И фамилия у него была другая: Сиевич. Один из организаторов прошлогоднего заговора в Одессе…

Трое ускользнули в двадцатом году от ЧК: Шаворский, Сиевич и Краснов. Краснов был убит. Относительно Сиевича существовало мнение, что тот убрался за рубеж. Ан нет, тут голубчик!..

В отличие от Шаворского, который сбрил бороду, бывший кавторанг отрастил эспаньолку. Но бородой не прикроешь крупного горбатого носа и вялых складок кожи, наплывающих на веки. Вот, значит, кто этот таинственный Баташов, который подсылал к Алексею старичка в рединготе!..

И еще один человек тревожил Алексея. Тревожил потому, что разглядеть его толком не удавалось, а Алексей не мог отделаться от ощущения, будто и с этим субъектом он уже где-то встречался. Ростом парень напоминал покойного Булыгу, но выглядел еще более громоздким и нескладным. Козырек насунутой на уши кепки бросал тень на его лицо. Ноги он ставил косолапо, носками внутрь, руки держал в карманах широченных клешей. Стоял он в обществе Фомы Костыльчука и еще каких-то уголовных типов.

Алексей старался не попадаться ему на глаза, но случай все-таки свел их вместе.

Наедине переговорив с Баташовым-Сиевичем, Микоша подошел к Фоме, сказал ему что-то, и вся компания двинулась к выходу. Фома нес фонарь, Микоша — большой ржавый бидон, пахнущий керосином.

— Айда! — сказал Микоша Алексею.

В проходе он остановил своих людей и стал давать указания:

— Загорит в два ночи. Слушайте все: вести себя тихо! Шпалерами не шуметь, только в особенном случае. Фомка, бери пару хлопчиков и дуй вперед, сделаешь пожарные краны, чтоб ни капли воды! Вразумел? Иди!

Костыльчук поднял фонарь и оглядел своих, выбирая помощников. Желтый колеблющийся свет побежал по лицам.

Алексей вздрогнул.

Моргая от света, как ослепленная сова, перед ним стоял не кто иной, как Петя Цаца, сосед Пашки Синесвитенко…

— Ты, — сказал Фома Цаце, — и ты, — он ткнул пальцем в костлявого сутулого мужика в брезентовой рыбачьей накидке.

Они ушли первыми.

Выждав немного, Микоша велел отправляться. По одному вылезли из катакомбы и двинулись в город. Шли через центр, растянувшись цепочкой.

Алексей шагал вслед за Микошей и думал о Пете Цаце.

Узнал он его или не узнал? Виделись они только один раз, в день приезда Алексея в Одессу. Цаца тогда вроде не особенно присматривался. К тому же Алексей уже с неделю не брился и сильно оброс щетиной.

А если все-таки узнал? Тогда худо. Родство с бывшим красноармейцем Синесвитенко не может украсить Алексея в мнении бандитов. Если Цаца начнет трепать языком и это дойдет до Шаворского, провал не минуем: у «хозяина» совсем другие сведения о биографии Алексея.

Алексей старался вспомнить, какое было выражение лица у Цацы, когда он увидел его. Вроде как равнодушное. Впрочем, поди разберись: рожа у Цацы, как окорок, ничего не выражает!..

Они спустились к порту. Вблизи Потемкинской лестницы Микоша остановился и подождал приятелей. Когда все подошли, он велел Алексею остаться с ним, а прочим идти к элеватору в обход, занять удобные места и ждать. Когда загорится и набежит толпа, учинить панику. Главное, помешать тушить.

— Займется покрепче, тогда смывайтесь, — сиплым шепотом наставлял он. — Если налетят чекисты, можно и пострелять. Однако не слишком! Эй, Гоша, слышишь ты меня? Не особенно разоряйся! Пусть Одесса думает, что мы здесь ни при чем.

— Не учи ученого… — сказал Гоша, очевидно, большой любитель пострелять.

— На нас с тобой самый ответственный факт! — заявил Микоша, когда они с Алексеем остались одни. — Фома заклинит пожарный кран. Такой хороший дубовый клинышек!.. Хлопчики поработают в толпе. А мы в нужное время запалим в другом месте.

— Это еще зачем?

— Не доходит? Да чтоб они побегали туда и сюда! Вразумел?

— Ага…

— Держи! — Микоша сунул Алексею бидон. — И двинули скоренько.

…Они шли какими-то одному Микоше известными переходами. Сворачивали в переулки, перелезали через заборы, обходили склады и заброшенные мастерские, шагали по шпалам портовых железнодорожных путей. Алексей скоро перестал понимать, где они находятся, и заботился лишь о том, чтобы не потерять Микошу из виду.

Миновали какой-то пустырь, и дорогу преградила каменная стена, укрепленная толстыми контрфорсами. За ней возникла тень огромного здания. Элеватор.

В одном месте стена была разрушена. Темнел широкий пролом с острыми зубчатыми краями.

Микоша остановил Алексея.

— Тут, — шепнул он. — Подходяще: все увидим, как в театре.

Алексей поставил бидон и огляделся.

За пустырем сгрудились жилые дома, В них кое-где еще светились окна.

Слева, сразу за оградой элеватора, начиналась просторная территория грузовой пристани. Было слышно, как далеко-далеко, за молом, шумят волны. Свежий ветер гулял по пустырю, шевелил мусор…

Теперь надо было запастись терпением и ждать столько, сколько потребуется Микоше, чтобы осознать провал затеянного бандитами поджога.

Они сели на землю возле пролома, Микоша придвинулся к Алексею.

— Ветерок-то, а? — зашептал он громко, не слишком даже заботясь об осторожности. — Раздует будь здоров! Ох и погреются нынче комиссары.

— Слушай-ка, — сказал Алексей, — ты мне объясни, на элеваторе свои люди, что ли?

— А то как же! — охотно отозвался Микоша. — Главный кладовщик. Хозяин ему английскими фунтами заплатил, можешь себе представить? Иначе ни в какую!не соглашался.

— Но согласился же?

— Согласился… Две трети вперед, остальное после.

— А как он все устроил?

— Ну, то просто. Подрядил Фомку и еще пару биндюжников из наших зерно возить. Они ему и завезли под мешками ни много ни мало — тридцать четвертей керосину.

— Тридцать четвертей? — с сомнением повторил Алексей. — Силен ты врать!

— А на кой мне! — искренне удивился Микоша. — Правду говорю, Потерпи маленько, увидишь, как полыхнет.

Помолчав немного, Алексей спросил.

— Кладовщик сам и запалит?

— Тю! Больно ему надо! Кладовщик, гадюка, нынче дома сидит, деньги считает…

Микоша вдруг осекся.

По двору кто-то ходил. Алексей затаил дыхание: это могли быть чекисты.

В темноте за стеной тлел огонек папиросы. Трое мужчин прошли мимо пролома. Один говорил:

— …соснуть надо. Утром два пульмана разгружать… — По-видимому, это были рабочие с элеватора.

Когда их шаги затихли в отдалении, Микоша иронически просипел:

— Ты слышишь, он еще беспокоится за разгрузку! Завтра он будет искать полку, куда зубы положить!..

Алексей подумал, что так бы, пожалуй, и случилось, если бы поджог удался. Тысячи рабочих семей не получили бы хлебного пайка. Тысячи людей, ребятишки!.. Их завтрашний день — в том здании, что темнеет впереди, в хлебных закромах, куда бандиты завезли тридцать четвертей керосина… Алексей почувствовал, как к горлу комком подкатывает ненависть…

«Спокойно! — сказал он себе. — Спокойно. Не распускаться. Все получат сполна, дай срок!..»

Больше они не разговаривали.

Прошло еще с полчаса. Становилось прохладно. Ветер то утихал, то занимался снова.

Вдруг Микоша приподнялся на локтях и потянул носом.

— Чуешь?

Алексей понюхал воздух и почувствовал только кислый запах давно не мытого тела, исходивший от Микоши.

— Ни черта нет, — сказал он, — помнилось тебе.

Микоша еще посопел, внюхиваясь, и лег. Но через минуту снова поднялся:

— Да что тебе, заложило? Пахнет!..

И тут Алексей действительно уловил тонкий, едва ощутимый запах гари.

У него похолодело внутри. Он оглянулся на пустырь, не горит ли там чего. Или от жилья нанесло?..

Пустырь был черен. В домах погасли последние огоньки.

А запах становился все отчетливей, все гуще.

И вдруг приутихший было ветер швырнул в лицо теплую удушливую горечь дыма…

— Теперь чуешь? — возбужденно прохрипел Микоша. — Началось… Алексей вскочил, бросился к пролому. Со стороны моря быстро розовел воздух, и на его фоне проступили четкие контуры здания с косой висячей галереей зерноподъемника. Темнота над ней шевелилась, меняла очертания, и с каждой секундой все заметнее было, что это не темнота, а дым, плотной массой текущий в небо…

Алексей еще не верил, еще надеялся на что-то. Но тут, на мелкие осколки дробя тишину, во дворе элеватора тревожно и часто забился пожарный колокол…

Все смешалось в голове Алексея. Из сумятицы мыслей выплыла одна, страшная в своей неопровержимости: предательство!.. Оловянников не узнал о готовящемся поджоге. Предупреждение Алексея не дошло до него!..

Что же теперь делать? Бежать спасать то, что еще можно спасти? А Микоша?!

Припав к пролому, Микоша жадно смотрел вверх, туда, где над крышей элеватора вот-вот должно было вынырнуть открытое пламя.

Зарево уже заметили в разных концах города. Где-то поблизости заревел фабричный гудок. Ему отозвались гудки с Пересыпи и с вокзала. Ударили в набат на колокольне женского монастыря, и густой протяжный звон разнесся над спящей Одессой.

— Пора! — Микоша оторвался от стены, обернул к Алексею застывшее в довольной гримасе лицо. — Сейчас второго петуха пустим! Они у нас побегают!

— Погоди!.. — выговорил Алексей.

Он еще не представлял, что будет делать. Знал только, что Микоше надо помешать…

— Чего годить? Самое время! Где бадейка?

Он нашел бидон, схватил его и приказал:

— Айда за мной! Живо!..

— Да погоди же ты!..

Микоша только рукой махнул. Пламя наконец вырвалось, осветив пустырь и груды строительного мусора. Микоша длинными кошачьими скачками бежал к стоявшим поодаль домам.

Путаясь в рваной подкладке пиджака, Алексей нашарил браунинг во внутреннем кармане.

В голове мелькало: «Нельзя! Ведь знают, что мы вместе, догадаются». Но раздумывать не оставалось времени: Микошу надо было остановить во что бы то ни стало!

…Посреди пустыря, оскальзываясь на мелкой щебенке, Алексей настиг его и сграбастал за плечо.

— Стой!

— Скорей! — Микоша взмахнул бидоном. — Пока не всполошились…

— Стой, тебе говорят!

— Ти-ха! Очумел, что ли!

— Брось бидон!

Трудно сказать, зачем он это делал: надо было стрелять не мешкая.

— Ты что, парень?!

Микоша, рванулся, высвободил плечо, но Алексей тотчас опять схватил его. Крикнул, задыхаясь:

— Бросай по-хорошему, бандитская морда, убью!..

Микоша отшатнулся. Было уже совсем светло Он увидел браунинг и — все понял.

— Ты?! — хрипло выдавил он. — Ты?!

Он выпустил бидон, присел и вдруг что было силы ударил Алексея по руке. Хватаясь за карман, метнулся в сторону.

— Стой! — еще раз крикнул Алексей.

В тот же момент Микоша выстрелил. Полыхнула вспышка. Грохот на несколько секунд оглушил Алексея. И он два раза нажал спуск, почти не слыша своих выстрелов…

РАЗНЫЕ ХЛОПОТЫ

Элеватор пылал, пламя бушевало, окутывая здание с четырех сторон. Алексей понял, что делать ему там нечего. Микоша валялся на спине, выкинув над головой кулак с револьвером. Присев на корточки, Алексей наскоро обшарил его карманы. Нашел пачку папирос «Сальве», немного денег, серебряные часы-луковицу и два конвертика с кокаином. Все это он оставил при Микоше. Револьвер тоже не взял. Бидон с керосином на всякий случай опрокинул.

Покружив в лабиринте переулков и тупичков, он выбрался к Потемкинской лестнице.

Навстречу бежали люди. Чтобы не вызывать подозрений, Алексей не торопясь поднялся на Николаевский почувствовал, что у него, как от удара, саднит предплечье. Он остановился, пощупал. Рукав был разорван и влажен.

«Э, да меня ранило!» — подумал он.

Микошина пуля скользнула чуть выше локтя и неглубоко распорола кожу. Ранка была пустяковая, но она сразу изменила планы Алексея… Он свернул на Пушкинскую, потом на Успенскую и припустил со всех ног к Резничуку…

Растерзанный, задыхающийся, предстал он перед Шаворским.

— Микошу убили!..

Вопреки ожиданиям, это известие произвело на Шаворского не слишком сильное впечатление.

— Спокойно! — сказал он. — Где убили? Кто?

Едва переводя дыхание, Алексей рассказал, что все произошло как раз в тот момент, когда они с Микошей собирались поджечь жилые дома вблизи элеватора. Он так, мол, и не разобрал, на кого они напоролись: то ли на милицию, то ли на чекистов. Алексей едва ноги унес, а Микошу сразу наповал.

Шаворский сплюнул:

— Влип… матери его черт! Туда и дорогая..

Против этого Алексей ничего не мог возразить, его только удивило, что Шаворский с такой легкостью отнесся к судьбе своего вернейшего телохранителя.

— Хорошо, что наповал, — сказал Шаворский, — в чека он бы всех выдал. Ты сам-то цел? — спросил он грубо, впервые обращаясь к Алексею на «ты».

— Тоже немного задело…

— А ну, покажи!

Резничук прибавил огоньку в лампе. Алексея внимательно обследовали.

— Вон где скребнула, — сказал Резничук, запуская палец в рваную прореху на его рукаве. — Рядышком прошла, чуть бы левей — и каюк!

Он принес марлю и помог Алексею забинтовать руку.

— Давай, Седой, обмоем удачу, — сказал Шаворский.

Только теперь Алексей заметил, что Шаворский пьян. Глаза его лихорадочно блестели, движения были размашисты и неточны. Он достал из кладовки четвертную бутыль, расплескивая, налил спирт в кружки, одну придвинул Алексею:

— Пей! Чистый, медицинский, из личных погребов… Помянем раба божьего Микошу, имевшего в незапамятные времена христианское имя Николай!.. — Выпив, он с хрипом выдавил воздух из обожженной глотки и, не закусывая, помотал головой. — Убили, значит?.. Та-ак… Ничего-о: в сражениях потери неизбежны… Но бой выигран! Слышите, вы? Бой выигран!.. — заорал он.

— Поаккуратнее, Викентий Михайлович! — попросил Резничук, боязливо оглядываясь на дверь.

Шаворский громыхнул кулаком по столу:

— Не учить меня, холуй! — и неожиданно приказал: — Гаси свет!

Резничук поспешно задул лампу. Шаворский сдернул маскировку с окна, толчком распахнул раму.

Сквозь черные кусты нездоровым воспаленным багрянцем просвечивало небо.

— Горит! — Шаворский лег животом на подоконник. — Горит!.. — бормотал он. — Пылает… Вот так всю Россию очистительным огнем… во искупление!..

Ночевать Алексея отвели на чердак. Остаток ночи он пролежал на жестком волосяном матраце. Перед глазами металось пламя, выплывало окровавленное, все в неровных отсветах пожара лицо Микоши — пуля ударила его над правой бровью. Потом появились еще лица. Люди бежали на пожар, и среди них Алексей увидел Галину. «Что вы наделали?! — спросила она с ужасом. — Что вы наделали?!» Он схватил ее за руку, хотел объяснить, что не виноват, что это предательство… Она не стала слушать, оттолкнула его и легко пробежала по мягкому зеленому изволоку туда, где бушевало пламя. Он догнал ее, крикнул: «Да поймите вы!» Но девушка снова оттолкнула его, и Алексей проснулся.

Рядом стоял Резничук.

— Иди, — сказал он, — хозяин зовет. Мычишь ты во сне, ровно бык…

Было утро. В чердачном окне безмятежно синело небо.

Шаворский, протрезвившийся, выбритый, ходил по комнате, как всегда, сцепив руки за спиной.

— Так что у вас вчера вышло? — спросил он, хмурясь. От ночного панибратства не осталось и следа.

Алексей повторил с самого начала выдуманную им историю гибели Микоши, дополнив ее новыми подробностями: он-де первый заметил каких-то вооруженных людей и сказал об этом Микоше, но тот не придал значения его словам. Хотел во что бы то ни стало довести дело до конца. Вот и довел…

— До чего ж некстати! — Шаворский покривился от досады. — Именно сейчас, когда я разослал людей к атаманам — созывать к приезду Максимова… — Он еще побегал из угла в угол, кусая губу, потом сел на табурет возле Алексея. — Дел у нас невпроворот, а сам я, как вы понимаете, не могу слишком часто показываться в городе. Потеря Микоши будет сейчас особенно ощутима. В ряде вещей он был просто незаменим… Но кое в чем вам все-таки придется заменить его…

— Чего ж, давайте.

— Для начала придется сходить по трем адресам…

«По четырем, — подумал Алексей, — Оловянникова повидать…»

Теперь, казалось, найти предателя не составит труда: достаточно выяснить, кто принял донесение Михалева.

Выяснили: принял помощник ответственного дежурного по губчека Вайнер. Однако Вайнер не смог дать объяснений…

За два часа до того, как начался пожар на элеваторе, в губчека позвонила какая-то женщина. Истерически всхлипывая, она кричала в трубку, что на Пересыпские склады совершен налет, что бандиты повязали охрану и мешками вывозят продовольствие. Вайнер по тревоге поднял дежурную оперативную группу чекистов и вместе с ними выехал на Пересыпь.

Едва машина с чекистами прибыла на место происшествия, в нее полетели бомбы: у продовольственных складов была устроена бандитская засада. Три чекиста были убиты, четвертый — уполномоченный Вайнер тяжело ранен. Через час он скончался, не приходя в сознание.

По установившемуся в Одесской губернской чрезвычайной комиссии порядку сводки о полученных от населения сигналах (а их поступало в течение дня великое множество) дежурный был обязан передавать ответственному дежурному или — наиболее серьезные — начальникам отделов. Сводка, составленная Вайнером, к ответственному дежурному не попала. Лишь к концу следующего дня председатель губчека Немцов нашел ее… на собственном столе. Она была втиснута под зеленое сукно обивки и сверху прикрыта толстой стопкой деловых бумаг. Кто положил ее туда, кому передал Вайнер сводку, — докопаться не удалось.

Среди ответственных сотрудников губчека высказывалось много всяческих предположений. Некоторые придерживались мнения, что та же рука, которая засунула сводку под сукно председательского стола, организовала и убийство Вайнера, чтобы упрятать концы в воду. Другие считали, что это случайное совпадение. Предательство предательством, а бандитская засада — своим порядком: не в первый раз, мол, бандиты откалывают подобные номера, а тут еще им нужно было отвлечь внимание чекистов от пожара на элеваторе.

Находились и такие, которые склонны были подозревать убитого Вайнера. Их версия выглядела следующим образом. Вайнер сам был связан с бандитами. Сводку он, конечно, написал, чтобы после можно было оправдаться: вот, мол, все сделал как положено, но засунул ее в такое место, чтобы сразу не нашли. Наверно, кто-то из погибших товарищей находился в дежурке, когда он принимал донесение о готовящемся поджоге элеватора, и Вайнеру нужно было отделаться от свидетеля. По его предложению бандиты устроили засаду на Пересыпи. Вайнер доехал с чекистами — иначе он поступить не мог — и по неосторожности сам угодил в яму, вырытую им для другого…

Короче говоря, это было сложное построение, которое сводилось к тому, что Вайнер-де был хитер, но и мы не лыком шиты!

И, наконец, существовала еще одна версия, самая простая: кто-то без злого умысла, по рассеянности, засунул сводку под бумаги, оттого все и получилось.

Сложный узелок завязался в Одесской губчека. Развязать его суждено было случаю, но произошел он несколько позже. И предшествовали ему немаловажные события.

Алексей все больше «заменял» Шаворскому Микошу. Он теперь без устали носился по Одессе, связывал «хозяина» с руководителями пятерок. Многие из них уже были известны чекистам, но с каждым днем список их разрастался. Только теперь начал вырисовываться подлинный размах заговора. Он был огромен. Одесской губчека еще не приходилось иметь дело с такой разветвленной и в то же время четко централизованной организацией, как это детище Шаворского. Кроме основных сил заговорщиков, сосредоточенных в нерубайских катакомбах (по агентурным данным, там ждали своего часа более шестисот белогвардейцев), по всей Одессе были рассеяны небольшие группы «боевиков», как романтично именовал их Шаворский. Алексей находил руководителей пятерок в уголовных притонах Молдаванки и в роскошных квартирах на Ришельевской и Дерибасовской, в мелких кустарных мастерских рыночных площадей и на больших заводах, которые только-только начинали оживать. Почти все эти руководители, за редким исключением, были в недавнем прошлом офицерами белогвардейских армий Деникина, Врангеля, Мамонтова, Шкуро… Некоторые жили по чужим документам, работали в советских учреждениях на скромных канцелярских должностях.

Город медленно оправлялся после военной разрухи. Кое-где ремонтировались дома. В порту отшвартовывались первые восстановленные пароходы. По утрам все новые дымки возникали в одесском небе над фабричными трубами. Одесса жила нелегкой трудовой жизнью, не подозревая, что в недрах ее зреют очажки страшной белогвардейской заразы, которая грозит одним ударом свести на нет усилия ее строителей…

Возглавляла заговор тройка. В нее кроме Шаворского входили Баташов-Сиевич и некий Дяглов. Сиевич руководил пятерками. Дяглов командовал «вооруженными силами» в Нерубайском. Однажды по поручению Шаворского Алексей встретился с ним в ресторане Печесского.

Ресторан находился в центре города и имел два выхода — на Гаванную и в городской сад. По этой или по какой другой причине мрачное заведение с замызганными стенами и пулевыми дырами в оконных стеклах было излюбленным местом всякого темного люда.

В первой половине дня в нем было пустовато: несколько сонных пьянчужек, чистенький господинчик, деловито беседовавший с наглым парнем в желтых шоферских крагах, и унылая женщина неопределенного возраста, одетая пестро и грязно.

Как было условлено, Алексей сидел за третьим столиком направо от входа и ждал человека, который предложит ему кило лаврового листа.

Костистый, в чиновничьей тужурке с зелеными бархатными петлицами, усатый мужчина некоторое время присматривался к нему, затем подошел и сел рядом.

— Интересуетесь лавровым листом? Кило найдется…

Лицо его носило следы длительного пребывания в катакомбах: оно было землистое, отечное. Когда Дяглов говорил, казалось, будто горло его набито песком, который медленно пересыпается при каждом звуке.

Алексей сказал отзыв:

— Предпочитаю суп с укропом.

Он передал Дяглову, что совещание атаманов Шаворский предполагает устроить не в Нерубайском, как намечалось ранее, а во флигеле Резничука: это, мол, самое безопасное сейчас место. Кроме того, Шаворский велел отрядить нескольких человек для встречи и охраны Максимова.

— В чье распоряжение?

— В мое, — сказал Алексей.

Так оно и было. Шаворский решил, что уж если заменять Микошу, так заменять до конца. И поскольку его бывший телохранитель возглавлял при нем нечто вроде комендантского взвода, то и эти функции переходили теперь к Алексею.

— Ладно, — кивнул Дяглов, — выделю. — Он осмотрел посетителей ресторана и, не найдя ничего подозрительного, прохрипел: — У меня скверные новости из Киева: чека разгромила «Всеукраинский повстанком».

— Уже?.. — вырвалось у Алексея.

— Почему «уже»? Что значит «уже»? — быстро спросил Дяглов.

— Так всего ж две недели назад был здесь их доверенный. Мы с хозяином его и встречали.

— Две недели! — повторил Дяглов. — Их в два дня погромили, почти никто не ушел!.. Скажи Викентию: к приему Нечипоренко все готово.

— Есть.

Дяглов ушел, а вслед за ним, неожиданно протрезвев, поплелся один из пьянчужек, дремавших за столиками.

Сообщение о разгроме «Всеукраинского повстанкома» в тот же день подтвердил Оловянников; Алексей теперь почти каждый день встречался с ним на конспиративной квартире. Немалую роль в ликвидации повстанкома сыграла явка, полученная от Поросенко. Скупой на похвалы, Оловянников сказал:

— Тебя в приказе отметили по вучека,[17] поздравляю! — и руку пожал.

Алексей доложил ему о встрече с Дягловым. Расставаясь, попросил:

— У Петра Синесвитенко сынок остался. Мне все недосуг забежать посмотреть, как он там. Может, поинтересуетесь, Геннадий Михайлович? Его бы хоть на время пристроить, а после я его к себе возьму.

— Это Павлушку-то? — спросил Оловянников, в который раз удивляя Алексея своей осведомленностью. — Опоздал ты немного: его Инокентьев забрал.

— Куда забрал?..

— К себе. Говорит, воспитаю вместо Витьки: у него сына Витьку убили под Перекопом.

— Правда? — изумился Алексей. — А Пашка что?..

— Что — Пашка. Хороший хлопчик. Он к Василию со всей душой.

Алексей почесал голову под фуражкой. Вот те на, Пашка у Инокентьева! А он-то привык считать мальчонку горемыкой, до которого никому дела нет.

— Большая семья у Василия Сергеевича? — спросил он.

— Одна жена осталась, тихая женщина, ласковая. Не сомневайся, мальчонка в хороших руках. Да и сам Василий — душа человек, не смотри, что угрюм.

Алексей вспомнил, как провожал его Иннокентьев к Баташову, и подумал: «Кажись, и впрямь Пашке здорово повезло!..»

СОВЕЩАНИЕ В НЕРУБАЙСКОМ

Близился день приезда Максимова, и, следовательно, не за горами было завершение операции.

Подготовка к ней велась в абсолютной тайне. Если не считать сугубо засекреченных разведчиков, посвященных были только пять человек: Немцов, Оловянников, Инокентьев, Кулешов и начальник оперативного отдела губчека Демидов — гроза одесских бандитов, про которого они пели в своих песнях:

…Нас Демидов вынимает

И становит к стенке…

Кроме этих пяти человек, ни один сотрудник губчека даже не подозревал о готовящейся операции. Люди были заняты повседневной оперативной работой, которая отнимала у них все время и все силы.

Шаворский также готовился к приему Максимова. Все у него шло как по маслу. На приглашение собраться атаманы ответили согласием. Воздержался пока один Заболотный, но Шаворский был уверен, что и он приедет. В эти дни он впервые в разговоре с Алексеем упомянул о своей агентуре в губчека.

Случилось это так.

На авиационном заводе «Анатра» чекисты арестовали за саботаж нескольких инженеров. Один из них был членом организации Шаворского, состоял в пятерке.

Вечером того же дня на квартире у вдовы какого-то издателя, где иногда Шаворский ночевал, он говорил Алексею:

— Все дело в системе. Она проста и логична. Это — цепь, крепкая, как железо, и эластичная, как резина. Большевики уже опутаны ею с ног до головы, но пока еще не чувствуют этого. Почувствуют, когда она затянется у них на горле!

Разговор велся в большой уютной комнате с лепными карнизами, портретами на стенах и роскошной мебелью цвета «птичий глаз». Шаворский был в стеганой кофте с галунами и в домашних туфлях покойного издателя. От него снова попахивало спиртом. Время от времени в комнату заглядывала хозяйка дома, плоская блондинка с восковым лицом и неестественно белым носом.

— Тебе ничего не нужно, Викки? — спрашивала она фистулой, надменно обходя взглядом Алексея.

— Благодарю, ничего, — холодно отвечал Шаворский.

Когда женщина исчезала, он зябко передергивал плечами, вздыхал, как бы ища сочувствия.

— Вот оно, главное неудобство конспирации!.. — и возвращался к прерванному разговору. — Разорвать эту цепь большевики не в состоянии. За примерами недалеко ходить. Сегодня чека накрыла одного из наших. Ну и что? Чего они добились? Пятерка, в которой он состоит, не пострадает. Прикончат одного, на том и облизнутся.

— Почему одного? А где остальные?

— Остальных им не найти: члены пятерок знают только своего руководителя, а тот еще за сутки был предупрежден об аресте.

У Алексея пересохло во рту. Он спросил как можно Небрежней:

— Как так?

Шаворский снисходительно опустил веки. Он достал из кармана пачку папирос — таких же, какие были у Микоши («Сальве», десять штук, табачной фабрики братьев Поповых), закурил и, выцедив дым сквозь зубы, негромко сказал:

— Неужели вы думаете, Седой, что мы могли бы столько времени держаться, не будь у нас источника информации в самой что ни есть чекистской утробе? Хм… Уже по крайней мере два или три раза чека ничего не стоило раздавить нас в порошок. Давно бы мы гнили с вами где-нибудь в яру с пулей в затылке. Как видите, живем. Более того, в настоящее время для нас даже не слишком опасны агенты, которых засылает Немцов. да вот хотя бы с элеватором: кто-то ведь пронюхал о поджоге и стукнул в чека… Да, да, был донос! И что же? Всевидящий Немцов узнал о нем только через сутки. А мы покамест успели ликвидировать единственного свидетеля, который мог навести чекистов на след! Вот как надо работать, уважаемый!.. — Он сделал еще несколько затяжек, воткнул папиросу в розовую морскую раковину и позвал хозяйку, — Седой здесь переночует, — сказал он ей, — сооруди ему ложе. — И Алексею: — Завтра встречать этого «щирого» хохла Нечипоренку…

Нечипоренко прибыл к нерубайскому попу Никодиму точно в назначенный срок, переодетый в крестьянскую одежду — армяк, выцветший синий картуз и обмазанные дегтем сапоги с укороченными голенищами, на которых пластом лежала коричневая дорожная пыль. Сопровождал его здоровенный бородатый галичанин, облаченный в скуфью и монашескую рясу.

Галичанин был необыкновенно молчалив. За весь вечер он произнес не более трех слов. Но зато маленькие, глубоко упрятанные глазки его неотступно, по-собачьи ловили каждое движение атамана.

Охранять дом Дяглов выделил двух бандитов, командовать которыми поручили Алексею.

Для обработки атамана собиралась вся «тройка».

Нечипоренко провели в чистую, пахнущую лампадным маслом горницу, усадили под образа, как дорогого гостя. Нарядная пышнотелая попадья подала на стол «что бог послал». А послано нерубайскому попу было немало: самогонпервач, наваристая уха, поджарка из свинины, оладьи, пшеничный хлеб, яйца, редис в сметане, — все это в нескольких верстах от изнывающей от голода Одессы…

После трапезы батюшка с супругой удалились, и Шаворский открыл совещание. Он торжественно приветствовал Нечипоренко как «одного из первых вождей украинского национального движения, осознавших необходимость единения с российскими антибольшевистскими силами…» В полуверсте отсюда, сказал он, — господин полковник может в том сегодня же убедиться — размещено в катакомбах около тысячи убежденных противников большевизма, готовых в любую минуту выступить плечом к плечу со своими украинскими единомышленниками. И это главное! Перед фактом такого горящего стремления к единству любые спорные вопросы кажутся легко разрешимыми…

Атаман промычал в ответ, что нынче не до споров, «большевиков треба зныщить». С этим все согласились. Затем Нечипоренко рассказал о парканской организации, о том, сколько у него людей в отряде сейчас и сколько примкнет после, когда начнется восстание. Ничего нового к тому, что уже было известно Алексею, он не добавил.

Перешли к обсуждению плана совместных действий. И тут разговор потек не так гладко. Разногласия возникли по вопросу, кому раньше начинать. Нечипоренко требовал, чтобы в Одессе началось по крайней мере за два дня до того, как он перейдет границу с отрядом, сформированным в Бендерах. Это, мол, отвлечет внимание красных и позволит ему в короткий срок захватить весь Тираспольский уезд.

Отвечал ему Дяглов — специалист по военным делам.

— Странные у вас рассуждения, пан полковник! — скрипел он, тараща на Нечипоренко тусклые выпуклые глаза. — Или вы считаете, что Тирасполь важнее Одежды? Да я не отдам ее за сорок таких уездов, как ваш! Это же порт, морские ворота…

— А там — кордон с Румынией, — возразил Нечипоренко.

— Кордон и с Польшей есть, а помогло это вашим землякам? Покамест пан Петлюра собирался в поход, в Киеве уничтожили «Всеукраинский повстанком»! Вы того же хотите? Чтоб нас здесь грабанули, а после за вас принялись?..

По-видимому, слухи о разгроме «Всеукраинского повстанкома» еще не доходили до Нечипоренко. У атамана вытянулось лицо.

— С чего вы взяли, добродию, про «Всеукраинский повстанком»?

— Накрылся ваш повстанком, — заметил Сиевич, дергая бородкой. — В одиночку хотели большевиков одолеть! Вояки…

Шаворский положил руку на плечо Нечипоренко:

— К сожалению, это действительно так, Степан Анисимович. Мы всеми силами стремились объединиться с ними, действовать совместно. Приезжал их представитель. Я уже его и так и этак уламывал, доказывал, ничего не вышло. И вот результат! В Киеве чека захватила почти всю организацию, и в том числе Шпака, Гаевого и Лозовика — самых видных руководителей движения.

Он сказал это таким тоном, из которого можно было заключить: неудача постигла киевский повстанком только оттого, что петлюровцы отвергли его, Шаворского, участие и руководство.

— Лозовика взяли?.. — пробормотал Нечипоренко. Лысина его покрылась испариной.

— Всех! Надеюсь, вы понимаете, что глупо повторять их ошибки? Именно поэтому мы стремимся объединить повстанческое движение, создать могучий кулак, который сокрушительно ударит по большевикам. Мы связались со всеми атаманами, действующими в губернии. Через несколько дней они соберутся в Одессе, приедут Палий, Гуляй-Беда, Заболотный…

— Заболотный приедет? — усомнился Нечипоренко.

— Во всяком случае, он не отказался.

Нечипоренко поерошил усы и брюзгливо спросил:

— А на кой ляд сдался вам Гуляй-Беда? Разве он человек? То ж бродяга: и у Григорьева, и у Махно служил. Дерьмо собираете!

— Личные отношения придется на время отбросить, Степан Анисимович. Сейчас дорог каждый, кто поддерживает нас.

— У Гуляй-Беды три сотни сабель, не хвост собачий! — заметил Дяглов.

По лицу Нечипоренко было видно, что компания Гуляй-Беды ему вовсе не по нутру, но от спора он и на этот раз воздержался.

Шаворский продолжал:

— На совещание для координации наших действий приедет из-за границы представитель высшего командования. Мы хотим предложить следующий план. Атаманы начнут активные действия одновременно, в тот самый день, когда вы поведете через границу полк, сформированный в Бендерах. — Желая, видимо, польстить Нечипоренко, Шаворский подчеркнул слово «полк». — А вслед за тем мы захватим Одессу изнутри…

— Э-э, добродию! — перебил его Нечипоренко. — Что ж получается? Сталоть, первый удар все ж таки по нас? Где ж тут одновременность?

— Да поймите вы, дорогой, — терпеливо, как некогда увещевал Поросенко, стал доказывать Шаворский, — все действительно начнут одновременно: вы — на Тираспольщине, Заболотный — на Балтщине, Палий — на Ольгопольщине и так далее. Силы красных рассредоточатся по всей губернии, и вот тогда мы выступим здесь, в Одессе. Понимаете: удар по всему фронту и — взрыв в большевистском тылу! Этот план на сто процентов гарантирует успех…

В обработку Нечипоренко подключились Дяглов и Сиевич. В конце концов он махнул рукой: — А… мабуть, и верно так лучше! Он был уступчив, не в пример Поросенко. Довольный Шаворский заговорил, как о решенном деле:

— Теперь установим сроки. Атаманы соберутся двадцать первого. Долго мы их не задержим, после совещания им потребуется двое суток, чтобы возвратиться к своим отрядам. Еще пара дней уйдет на подготовку… Какое это будет число? Двадцать пятое? Итак, договариваемся окончательно: двадцать пятое — день всеобщего восстания!

Дяглов разлил в стаканы спиртное. Сиевич сказал:

— Пусть этот день будет счастливым для России!

Алексею тоже налили. Он выпил, рассудив, что тост, в сущности, неплохой: вопрос — как его понимать…

Предыдущий разговор он слышал урывками. Приходилось, изображая начальника охраны, то и дело проверять посты.

Закусив куском сала, он в очередной раз отправился на улицу. Уже за дверью услышал, как Нечипоренко сказал:

— Ну хорошо, панове. А как там мой дружок поживает, Лежин?

Незнакомая фамилия заставила Алексея остановиться.

— Живет не тужит, — ответил Шаворский. — Лежин молодец! Незаменимый для нас человек!

«Еще один незаменимый?» — подумал Алексей. Он напряг слух.

— Без него нам бы туго пришлось, — говорил Шаворский.

Нечипоренко захохотал:

— Хлопец правильный! Сосед мой, полтавский… Батько его большие угодья имел за Полтавой, дом с колоннами — дворец! Хиитер: капитал еще в шестнадцатом году перевел не то во Францию, не то в Голландию. Чуял, видно, чем пахнет! И сыны в него удались! Старший-то при самом бароне Врангеле — адъютант, а этот здесь, уехать не схотел… Повидать его никак нельзя?

— Опасно, Степан Анисимович. Риск слишком велик. Встречаемся только в меру крайней необходимости.

— Ну, бог с ним! При случае — поклон от меня и вот это: нз память…

За дверью заговорили все сразу. Потом выделился голос Шаворского:

— …Завтра же. Вы когда думаете ехать?

— Да вот закончим — и поеду.

— Отсюда прямо в Бендеры?

— Туда.

— А кто с отрядом?

— Есаул Цигальков, казак. Да вы его знаете…

Алексей тихонько вышел из дому. «Лежин, — думал он. — Лежин… Уж не этот ли в чека?..»

В КАТАКОМБАХ

После совещания Нечипоренко пожелал своими глазами посмотреть «убежденных противников большевизма», о которых говорил Шаворский.

— Под землю придется лезть, — переглянувшись с «хозяином», заметил Дяглов.

— И полезем, если надо.

— Не слишком-то там привлекательно, Степан Анисимович.

— Ото и увидим! — упрямо сказал Нечипоренко.

Спорить не приходилось.

— Я с ними схожу, — сказал Алексей Шаворскому, — Дорогу хоть узнаю на всякий случай.

Шаворский не возражал.

Бандитам, охранявшим дом, Дяглов велел идти первыми:

— Скажите там, что я не один. Чтоб не стреляли…

Прощание было трогательным. Сиевич и Нечипоренко долго трясли друг другу руки. Шаворский трижды облобызался с атаманом. Пришел батюшка с супругой, благословил в дорогу. Глядя на эту сцену, никто бы не поверил, что еще сегодня утром, сомневаясь в приезде Нечипоренко, Шаворский последними словами крыл огулом всех «щирых».

— Ну, можно идти, — сказал Дяглов.

Нечипоренко надвинул на лысину свой синий картуз, кивнул галичанину, и они отправились.

В селе было темно и тихо, даже собаки не лаяли. Окна хатенок наглухо заложены ставнями. За последними хатами начиналась обширная ковыльная пустошь. Здесь немного посветлело: в небе висел месяц, резал вогнутым краем тонкие волокнистые облака.

Дяглов свернул с дороги на боковую тропку.

Они долго кружили в косматой поросли репейника среди каких-то бугров и наконец пришли. Алексей разглядел впереди большое неровное пятно, похожее на растекшуюся лужу черной воды, На краю пятна кто-то стоял.

Их окликнули:

— Кто идет? — И из темноты придвинулись трое с винтовками.

— Тула, — сказал Дяглов. — Отзыв?

— Тесак. Это вы, господин полковник?

— Я. Огонь у вас есть?

Ему передали фонарь, помогли зажечь. Свет выхватил из мрака желтые глыбы ракушечника и широкую обрывистую впадину каменного карьера. Черное пятно оказалось старой заброшенной каменоломней.

— Сюда, здесь лестница, — позвал Дяглов.

Они спустились под землю, нащупывая ногами крутые сбитые ступени: впереди Дяглов, за ним Нечипоренко и Алексей, последним, подобрав рясу, шел галичанин.

В глубине карьера зияло широкое круглое отверстие: тоннель…

Если не считать пещеры на морском берегу, где однажды Алексей побывал с Микошей, ему еще не доводилось спускаться в настоящие катакомбы, в те самые катакомбы, которые называли одесской преисподней. Теперь он мог воочию убедиться в справедливости этого названия.

Едва они вошли в тоннель, стало трудно дышать: воздух был спертый, пропитанный гнилым тошнотворным запахом подземелья. Этот неживой, могильный запах ударил в нос у самого входа, и, чем дальше они продвигались, тем он становился заметней и резче.

Вскоре они увидели первую пещеру. Здесь было нечто вроде форпоста. С низкого потолка свисала шахтерская лампа, стоял станковый пулемет без бронещитка, и пять или шесть человек в шинелях сидели на земле, прислонив винтовки к стенам. Один из них, бородатый, похожий на цыгана, с унтерофицерскими лычками на мятых погонах, поднялся и козырнул Дяглову.

За пещерой тоннель круто заворачивал влево и разветвлялся. Начались жилые помещения.

Надо прямо сказать, на жилье это не было похоже. В тесных пещерах было душно, смрадно, сырость прохватывала до костей. Даже примерно, на глаз, невозможно было определить, сколько здесь людей. В скудном, пятнами, свете коптилок шевелилось месиво из голов, всклокоченных бород, босых ног, зеленых, как плесень, лиц…

Самая распоследняя контра собралась здесь: вешатели, каратели, отпетые душегубы. Земля их отвергла. Подземные норы — это все, что осталось им от просторной России.

«А скоро и того не будет, — думал Алексей, пробираясь из пещеры в пещеру вслед за дородным Нечипоренко. — Не будет!..»

Слух о том, что в катакомбы прибыл атаман Нечипоренко, опередил их. Сзади потянулись какие-то тени, полз многозначительный шепоток.

Дяглов привел их в «штабную» пещеру. Она была повыше других и лучше освещена. Под горбатым потолком горело сразу пять «летучих мышей». В дальнем углу находилась глубокая ниша, где стоял сооруженный из ящиков стол и две скамейки, там тоже горела лампа.

Вдоль стен тянулись нары. С них встали какие-то люди в шинелях, у некоторых были офицерские погоны. Дяглов представил им Нечипоренко, которого назвал «руководителем повстанческого движения всего Приднестровья». Офицеры вытянулись. Каждый из них, конечно, знал, что таких руководителей как Нечипоренко, развелось на Украине как собак нерезаных.

Существовали и похлеще титулы — «народных вождей», а то и «глав правительств». Всем им была одна цена. Но те, кто прятались в катакомбах, цеплялись за все, что давало им хоть малую надежду, верили в чудо, которое единственно способно изменить их судьбу.

А кто знает: может, этот доморощенный «руководитель» и есть то самое чудо?..

Поручики, есаулы, капитаны, ротмистры — офицеры всех мастей и оттенков тянулись перед бывшим петлюровским полковником, «жовто-блакитником», которому в прошедшие времена вообще отказали бы в праве называться офицером.

Дяглов и брыдластый, с бульдожьими щеками поручик, по фамилии Вакульский, представленный как начальник штаба, увели Нечипоренко в дальнюю нишу. Галичанин двинулся за ними. Алексей не пошел, сел на нары. Он хотел присмотреться к тем, кто населял катакомбы. И это была первая допущенная им за все время операции оплошность, которая едва не обошлась ему очень дорого…

Среди набившихся в штабную пещеру бандитов оказались те, кто видели его перед пожаром на элеваторе.

Он услышал, как кто-то сказал:

— …здешний. При хозяине состоит. Помнишь, с Микошей ходил?

Но это не насторожило его. Он подумал: «Видели— и пусть, тем лучше…»

Его обступили со всех сторон:

— Ну, как там наверху?

— Чека крепко всполошилась из-за элеватора?

— Небось ремешки-то затянули?..

Отвечая, Алексей исподволь наблюдал за бандитами. На одних были шинели, на других — самое немыслимое тряпье. Вертелся поблизости какой-то белобрысый парень с парабеллумом за поясом, одетый получше остальных: в гимнастерке и казачьих шароварах. Двое стояли с винтовками, причем у одного была русская трехлинейка, у второго — однозарядный японский карабин «арксакк».

И вдруг Алексей увидел Петю Цацу…

Он увидел его так близко от себя, что едва не отшатнулся. Опустившись на корточки возле нар, Цаца смотрел на него снизу вверх, приоткрыв большой губастый рот. На толстом лице его было написано удивление.

— Эй, — сказал он и тыльной стороной ладони тронул Алексея за колено, — я ж тебя знаю! — Голос у Пети оказался гнусавый и хриплый, как и у всех обитателей катакомб. — Ты на Мясоедовской жил?

Алексею показалось, что воздух в пещере еще больше загустел и пробкой встал в горле. Он искоса взглянул на Цацу и пожал плечами:

— На Мясоедовской? Не приходилось.

Почти тотчас же, заметив, как полезли вверх Петины брови, он понял, что совершил ошибку. Надо было спокойно ответить: да, жил, признать в Цаце соседа, возможно, даже обрадоваться: в конце концов родство с Синесвитенко еще ни о чем не говорит, хотя в их доме всем было известно, что Синесвитенко большевик и бывший красноармеец. Соседи принимали Алексея за брата его покойной жены. А что, разве если шурин, так уж обязательно и единомышленник?..

Но правильное решение запоздало ровно на одну секунду. Теперь приходилось настаивать на том, что сказано.

Узкий Петин лоб собрался в гармошку:

— Как нет? Ты же ж токарю Синесвитенко сродственник!

Еще и сейчас было не поздно исправить положение: придуриться, сделать вид, что сразу не понял…

Но Алексей растерялся. Уже осознав первую ошибку, он на какой-то миг утратил уверенность в себе, а когда снова обрел ее, было поздно: слово вырвалось — назад не вернешь…

— Путаешь ты что-то, — сказал он, — век таких сродственников не имел.

— То ись как это?

— А вот так. Не имел, и все тут. А тебе он кем приходится, братом-сватом?

— Кончай брехать! — проговорил Цаца, выпрямляясь. — Что я, слепой? Али психованный?

— А я почем знаю!..

Неожиданно на помощь Алексею пришел белобрысый бандит, тот, что был в казачьих шароварах.

— Не, — сказал он, подмигивая приятелям, — ты Цаца, не психованный, а так, малость чокнутый…

По-видимому, он считался здесь завзятым острословом. Вокруг засмеялись. Посыпались насмешливые замечания:

— Цаца опять родню ищет!

— Глядик, нашел: ихние собаки с одного корыта лакали!

— Ша. Да не мой он сродственник… — начал объяснять Цаца.

— А не твой, так в кумовья не лезь! — осадили его.

— Годи, Петя, после разберешься! Ты лучше скажи (это уже к Алексею), долго еще нам тут гнить, не знаешь?

— Не долго, — сказал Алексей, — скоро ударим. Нечипоренко зря, что ли, приехал? Это, брат, сила!..

Цаца пытался еще что-то объяснить, но его уже не слушали. Все сдвинулись к Алексею. Он принялся расписывать Нечипоренко: у него-де целая дивизия на Тираспольщине, одной конницы чуть не полтысячи сабель, а на хуторах близ Паркан припрятана полная батарея полевых орудий… Он говорил первое, что приходило в голову, лишь бы отвлечь внимание бандитов.

Когда через некоторое время он взглянул туда, где стоял Цаца, Пети уже не было. Вместе с ним исчез бандит в казачьих шароварах…

И тогда Алексей понял, что ошибка, совершенная им, непоправима. Много ли надо, чтобы поднять панику среди бандитов! В катакомбах у Цацы, должно быть, немало приятелей, у которых он пользуется доверием. Достаточно Пете сказать, что Алексей ему подозрителен, и вся его бражка явится сюда выяснить, кто он такой. А если еще при этом вспомнят, что во время пожара на элеваторе Алексей был с Микошей, который тогда и был убит при весьма таинственных обстоятельствах, То выкрутиться уже будет невозможно! А ведь вспомнят, обязательно вспомнят!..

Он продолжал говорить, выдумывал новые и новые подробности «боевой мощи» Нечипоренко, а сердце тяжело бухало в груди, и каждый его удар отдавался в голове: «Все… конец… все…»

Потом мысли потекли ровней. Если вырваться из этой пещеры, то еще есть надежда удрать, нырнув в какой-нибудь боковой тоннель. Не сладко будет потом в кромешной тьме искать выход из катакомб, но это уже ерунда… К нему подошел галичанин.

— Иды до батькив, клычуть, — сказал он.

«Вот оно… — подумал Алексей, чувствуя, как его окатило жаром. — Цаца уже доложил!..»

Он оглянулся. В мозгу мелькнуло: «Этого, который с винтовкой, сбить и — в тоннель!..»

Но он сразу же отбросил эту мысль. Уйдет он отсюда или нет — провал операции все равно на его совести. «Нет, тянуть… тянуть до последней секунды!..»

В нише у стола, за которым сидели Вакульский, Дяглов и Нечипоренко, Пети Цацы не было.

— Ты больше не нужен, — сказал Дяглов, когда Алексей подошел к ним. — Полковника мы сами отправим.

— Есть… — хрипло вымолвил Алексей. Прочистив горло, добавил: — Пожелаю доброго здоровья. Нечипоренко протянул ему руку: — До побачення.

Провожать Алексея пошел высокий, угрюмого вида ротмистр со шрамом поперек лба, в накинутой на плечи шинели, — его здесь называли комендантом.

Едва они вышли из штаба, Алексей сунул руку в карман и сдавил рукоятку браунинга. Другой рукой он то и дело трогал стены тоннеля, ища боковых ходов, куда в случае опасности можно было бы свернуть. Комендант, ссутулившись, шел впереди.

Первую пещеру они миновали благополучно. Здесь уже спали. Только голый до пояса дневальный при свете коптилки выбирал из рубахи насекомых.

Потом они прошли вторую пещеру. Потом третью, четвертую…

Цацы нигде не было.

Нервы Алексея были так напряжены, что, появясь кто-нибудь из бокового прохода, он бы, наверно, начал стрелять.

Но никто не появился. Глухая окаменелая тишина стояла в тоннелях, и лишь вблизи жилых пещер ее нарушал негромкий говор, храп или сонное бормотание.

В последней пещере бородатый унтер доложил ротмистру, что все в порядке.

— Кто-нибудь есть снаружи? — спросил тот.

— Так точно, Ивашкин и Яроха.

— Выведи этого и скажи, чтобы пропустили.

— Слушаюсь, вашблродь.

Комендант небрежно козырнул Алексею и пошел назад. Свет его фонаря померцал в тоннеле, дробясь на неровностях стен, и угас.

— Айда по-быстрому, — сказал Алексей унтеру. — Некогда мне!

Он не решался верить, что вся эта история с Петей Цацей окончилась для него благополучно. Предстояло еще пройти карьер. Может быть, там ждут?..

Унтер пошел вперед, остановился у выхода и крикнул:

— Эй, Яроха, пропусти тут одного. Слышь?

— Хай иде, — отозвался из карьера невидимый Яроха.

Крутая, с обитыми ступенями лестница осталась позади. Чистый, свежий, настоянный на полыни и чебреце воздух ополоснул легкие. Все было на месте: месяц, бурьян, бархатная ночная темнота, прорезанная серебряными нитями звездного света, такая не похожая на смрадную черноту катакомб!

И все-таки, лишь отойдя метров на триста от старой каменоломни, Алексей разжал пальцы и выпустил рукоятку браунинга.

Но сразу же опять схватил ее. Его вдруг негромко назвали по имени:

— Седой?

Голос раздавался сбоку и откуда-то снизу, точно говоривший лежал на земле.

Алексей остановился, затаив дыхание, вытащил руку с браунингом из кармана.

«Вот где они! Ну, здесь-то будет полегче!»

— Я спрашиваю: Седой, что ли? — повторил голос.

Алексей осторожно проговорил:

— Ну, а ежели Седой, так что? — и, пригнувшись, быстро шагнул в сторону: могли выстрелить на звук.

— Так иди ж сюда!

— Куда это «сюда»? — и снова шаг в сторону.

— Иди, не трусь, да не вздумай палить! Привет тебе будет от Максима..

Так неожиданно и странно прозвучал здесь чекистский пароль, что Алексей даже вздрогнул. «Свои?! Откуда? Почему?..»

— Да иди ж ты живей! — торопили из темноты.

И Алексей пошел.

— Влево бери, — командовали ему. — Еще левей: тут ямы кругом, голову сломаешь… Стой, посвечу.

Теперь голос раздавался почти у самых ног.

Вспыхнул огонек. Впереди была яма. В ней стоял человек со спичкой в руке.

— Лезь сюда, — сказал он, — здесь неглубоко.

Схватившись за край ямы, Алексей спрыгнул вниз. От поднятого им ветерка спичка погасла.

— Ну, здорово! — сказал стоявший перед ним человек.

— Ты кто? — спросил Алексей. Палец его занемел на спуске браунинга.

— Кто бы ни был, а с тебя, брат, ведро водки, меньше не согласен!

— Да кто же ты, черт возьми?!

— Имя надо? Ну, зови Сашкой…

«Сашка! — вспомнил Алексей. — Разведчик, о котором говорил Оловянников».

— Вон что! — сказал он. — Слыхал…

— И я о тебе. Значит, можно считать, старые знакомые. Сейчас покажусь — авось узнаешь…

Он чиркнул спичкой, поднес к лицу, и Алексей увидел вздернутый, покрытый конопатинами нос и улыбающиеся глаза белобрысого парня в казачьих шароварах, который исчез вместе с Цацей.

— Ты?..

— Я. А что, не нравлюсь?

— Нет, ничего… А Цаца где?

— Вон твой Цаца. Почил в бозе…

Прикрывая огонек ладонью, Сашка посветил на дно.

Там, вытянувшись, обхватив руками голову, ничком лежал убитый бандит.

— Это ты его… так?

— А кто же, ты, что ли? — с внезапным раздражением проговорил Сашка и бросил догоревшую спичку. — Счастлив твой бог, парень, что я поблизости оказался, сейчас бы ты со мной не разговаривал!.. Табак у тебя есть?

Они свернули по цигарке. Присели на камень. Жадно и глубоко затягиваясь, Сашка говорил полушепотом:

— Тебя-то я сразу признал: Инокентьев во всех красках расписывал — такой, мол, да этакой… на случай, значит, ежели доведется встретиться. А тут слышу: Седой… Ну, присматривать начал, как бы чего не вышло. Когда Цаца стал к тебе привязываться, я его отшил, помнишь?

— Ага…

Потом вижу, он боком, боком — и в сторону. Ну, думаю, худо: сейчас шухер подымет. Я его догнал и спрашиваю: «Ты что, и верно этого мужика знаешь?» «Знаю, — говорит. — Это большевик, провалиться мне на этом самом месте! Он в моем дворе у другого большевика жил, своего сродственника, которого наши в продотряде пришили…» Верно?

— Верно, — подтвердил Алексей. — Меня к нему Инокентьев поставил.

— Ну вот, Цаца и говорит: «Сейчас мы его пощупаем. Я ему покажу зубы заговаривать!» Я говорю: «Нечего шум поднимать. Ежели это лягавый, так его надо кончить тихо и мирно, без скандала. Подкараулим, говорю, когда назад пойдет, и шлепнем в степи». Едва уговорил, он все рвался своих поднять. Ну, вот и все… Крепко тебе повезло, парень! И самому каюк, и всему бы делу завал.

— Да-а… — Алексей поежился, представив себе, что могло выйти. — Вовремя ты. Спасибо.

— Спасиба в карман не положишь. Без ведра водки не отступлюсь!

— Утонешь поди!

Оба засмеялись и пихнули друг друга локтями.

— Ну, давай чеши отсюда, — сказал Сашка. — Мне пора.

— А как же Цаца?

— Цацу я уберу. Он часто в город ходил, дней пять его и не вспомнят.

— Больше и не надо.

— Знаю…

Убедившись, что все вокруг спокойно, Сашка помог Алексею выбраться из ямы и показал, куда идти.

— Домой передать ничего не надо? — спросил Алексей, наклоняясь к нему.

— Нет, все передано. Разве что привет.

— Ну прощай.

— Счастливо!..

Они крепко потискали друг другу ладони и расстались.

Пройдя три шага, Алексей обернулся и не увидел Сашки.

И больше не видел его никогда. Лишь спустя несколько недель, читая памятный перечень чекистов, погибших при ликвидации банды в Нерубайских катакомбах, узнал его настоящую фамилию: Грошев…

ПОДАРОК НЕЧИПОРЕНКО

Как и следовало ожидать, в списках сотрудников Одесской чрезвычайной комиссии Лежин не числился. Не было такого и в Особом отделе гарнизона. Нашелся один, по фамилии Лажнян, но проверка показала, что это бывший командир взвода стрелковой бригады Котовского, родом из Нахичевани. Многие знали его еще с гражданской войны.

Между тем хранить в тайне предстоящую операцию становилось все трудней и трудней. Для подготовительной работы тоже требовались люди. Иннокентьев предлагал начать понемногу привлекать к ней наиболее испытанных и проверенных сотрудников, но осторожный начальник разведотдела категорически возражал.

— Рассуди сам, — говорил он, — из-за этого шпиона мы сейчас как стеклянные — просматриваемся насквозь. Он же наверняка поддерживает с кем-то дружеские отношения, и, скорее всего, как раз с самыми лучшими из наших людей.

— Ну и что с того? Думаешь, они ему проболтаются по дружбе? — обиделся за чекистов Инокентьев.

— Не в том дело. Достаточно оторвать их от обычной работы, чтобы он насторожился.

— Ну и бес с ним, пускай его настораживается! Мало ли какие у нас могут быть дела!

Оловянников отрицательно крутил головой;

— Нет, нельзя, все на волоске!

Он не хотел рисковать ни в одной мелочи и, вероятно, был прав. Но рискнуть все-таки пришлось. И именно этот риск лишний раз подтвердил справедливость старинной пословицы о том, что нет худа без добра…

Подошло время встречать в Люстдорфе фелюгу с оружием. Для операции нужны были люди. Оловянников предложил было набрать их из сотрудников уголовного розыска или даже мобилизовать молодежь через городской комитет комсомола, однако Немцов и слушать об этом не захотел.

— Пусть наши идут, — заявил он, — дело серьезное!

— А шпион? — напомнил Оловянников.

— Шпион, шпион! На Канатной детский дом открыли для матросских сирот. Может быть, ты их лучше возьмешь? Там-то наверняка нет шпионов!

— Мне, знаешь, не до шуток, — сказал Оловянников, теребя усы — Группу должен возглавить Михалев. Люди пойдут с ним под видом блатных, и называть они его должны будут Седой. А ты понимаешь, как опасно расшифровывать Михалева как раз перед совещанием атаманов?

— Я все отлично понимаю! — сказал Немцов. — Но и перепоручать это дело кому-нибудь другому тоже не намерен! Пусти слух, что ночью будем брать контрабандистов, ну, допустим — в Лузановке. Дело обычное, никого не удивит. И вызови добровольцев. Да, да, добровольцев! Чем откровенней будем действовать, тем меньше тот что-либо заподозрит. А Михалева им не обязательно называть: не все же блатные в городе его знают, в конце-то концов!.. Ну, двум-трем ребятам, которые понадежнее, можно сказать, и хватит.

— Да ведь от остальных-то не скроешь, что фелюга привезет оружие. Одного этого достаточно, чтобы провалить Михалева!

— Предупреди, чтобы молчали.

— Шпиона тоже предупредить? — ехидно спросил Оловянников.

— Вот сказка про белого бычка! — рассердился Немцов. — Сказано тебе: никому я этого дела перепоручать не стану! Пойдут чекисты — и точка! Да черт тебя побери совсем, контрразведчик ты или нет? Так изволь провернуть это дело так, чтобы комар носу не подточил, иначе головы тебе не сносить, так и знай! Все! Действуй!

Оловянникову пришлось уступить. Он сделал это скрепя сердце, утешая себя тем, что, может быть, действительно шпион не придаст значения рядовой облаве на контрабандистов.

Но, видимо, от наблюдательных сотрудников Одесской чрезвычайной комиссии не укрылось, что начальник разведотдела очень серьезно относится к незначительной на первый взгляд операции. Желающих принять в ней участие оказалось больше чем достаточно.

Отобрали десять человек. Велели им собраться на конспиративной квартире вблизи Привоза. В три часа дня туда пришел Алексей.

Уже около месяца он был вынужден жить в тесном окружении всякой нечисти, вдали от товарищей, отделенный от них жесткими законами конспирации. И вот здесь, в комнате, где было полно чекистов, он вдруг почувствовал себя так, будто после долгого отсутствия возвратился в родной дом. Хмурые, веселые, насмешливые, простоватые — все эти люди были как-то по-родственному понятны ему. Хотелось к каждому подойти, хлопнуть по плечу, сказать: «Здорово, вот и я! Давненько не видались!» Это чувство еще больше усилилось, когда он увидел знакомые лица.

Был здесь молодой чекист, который на митинге местрановцев в Оперном театре наладил тишину с помощью дощатой дверцы. Другого чекиста, постарше, с выпуклым облысевшим лбом, Алексей запомнил еще с того дня, когда, шатаясь с Пашкой по Одессе, оказался случайным свидетелем его перестрелки с налетчиком на Пушкинской улице. Наконец, третьего чекиста Алексей знал понаслышке: это был начальник оперативного отдела губчека Демидов, плотный голубоглазый здоровяк в черной кожанке, застегнутой, несмотря на жаркую погоду, на все пуговицы.

Да, собственно, и все остальные казались ему уже где-то виденными, привычными, своими…

Немногословный, сдержанный, с простым малоподвижным лицом прирожденного разведчика, Алексей тоже привлек к себе внимание. Чекисты с любопытством поглядывали на незнакомого рослого парня в мешковатом пиджаке, с которым Оловянников и Инокентьев о чем-то долго беседовали наедине перед началом оперативного совещания.

Начал совещание Иннокентьев.

— Нынче вечером, — сказал он, — устроим небольшой маскарад. Поиграем в блатных…

Не объясняя, зачем это нужно, он велел всем позаботиться о соответствующем обличье и к восьми часам вечера опять собраться здесь.

— Указания получите на месте. Руководить операцией буду я и вот он… Зовите «старшой», этого достаточно. — Инокентьев указал на Алексея.

Все посмотрели на него.

Алексей сидел с краю стола, прямой, застывший. На щеках его выступили длинные желваки. Светлые, с холодным слюдяным блеском глаза были неподвижно устремлены на бронзовую чернильницу, стоявшую на столе. Когда Инокентьев уже собрался закончить совещание, он вдруг сказал:

— Одну минуту. Насчет специальной-то группы вы забыли?

— Что?

— Да как же! — проговорил Алексей, точно досадуя на забывчивость начальства. — Можно вас на пару слов? — и кивнул на дверь.

Они втроем вышли в коридор.

— Ты в уме? — набросился на него Оловянников. — Какая еще специальная группа?

— Тихо! — схватил его за плечо Алексей. — Он здесь!

— Кто?

— Этот гад… Лежин!

На мгновение воцарилась тишина. Стало слышно, как за дверью оживленно разговаривали чекисты. Оловянников, бледнея, спросил:

— Который?

— Полный, сидит рядом с Демидовым.

— Лысый?

— Да.

Оловянников и Иннокентьев переглянулись между собой.

— Арканов… старший уполномоченный, — проговорил Оловянников таким неестественно ровным голосом, что было нетрудно понять, какая буря поднялась в душе начальника разведывательного отдела.

— Как ты узнал?

— Зажигалка…

Да, это был китайский болванчик с раскрывающимся ртом.

Только два дня назад Алексей видел его в руках Нечипоренко. Потом он слышал, как атаман просил Шаворского передать что-то на память своему земляку, «незаменимому», как называл его «хозяин». И вот теперь зажигалка была у человека, который стрелял в налетчика на Пушкинской улице. Стрелял и не попал с тридцати метров…

Напряженное внимание этого человека Алексей ощущал на себе с того момента, как вошел в комнату, Вначале он объяснил это простым любопытством…

Ссутулившись, поставив локоть на стол, тот сидел как раз напротив Алексея. Пальцы его машинально поглаживали серебристое тельце восточного божка. Потом, также машинально, он нажал пружину. Болванчик раскрыл рот, из него выскочил острый язычок пламени… Алексей медленно отвернулся. Это не могло быть ошибкой или случаем — Алексей давно уже не верил в подобные совпадения. Лично для него все было ясно. Надо только доказать, уличить, поймать с поличным…

— Смотри, Михалев! Арканов переведен из Киева, полгода уже здесь. Ты точно знаешь, что это та самая зажигалка?

— Совершенно точно: всего две такие и есть! Да сами можете убедиться: у той фигурки должна быть вмятина сбоку. Петр потому и оставил ее себе, а мне дал которая получше.

— Ну, допустим… А не могло быть такого случая: Шаворский поручил кому-нибудь передать зажигалку по назначению, а порученец угодил к нам в руки, так она и попала к Арканову?

— Нет, — сказал Алексей, подумав. — Шаворский никому не поручал связываться с Лежиным, я бы знал. Ну давайте проверим. Вы заговорите с ним, спросите, откуда такая зажигалка, а я вмешаюсь.

— Хорошо. Только на рожон не лезь.

— Будьте спокойны!

— Надо Демидова предупредить, — заметил Иннокентьев. — Без него не начинайте. Вызовите-ка мне его сюда…

Воспользовавшись отсутствием начальства, чекисты повставали с мест. В комнате было сизо от дыма. Арканов стоял в простенке между окон, завешенных тюлевыми занавесками, разговаривал с Демидовым и высоким горбоносым чекистом. Когда вошли Оловянников и Алексей, они направились к своим стульям, на ходу гася цигарки.

— Ничего, можно курить, — сказал Оловянников. — Получилась небольшая задержка, товарищи, минут пятнадцать придется обождать. Сейчас доставят сюда одного типчика, который укажет точное место высадки контрабандистов. Демидов, там твоя помощь понадобится, выйди-ка к Василию Сергеевичу.

Демидов вышел. Оловянников опустился на стул посреди комнаты, всем своим видом показывая, что ближайшие пятнадцать минут он намерен отдыхать. Алексей присел возле него.

— Ну, братцы, — сказал Оловянников, — дельце нам сегодня предстоит заковыристое. Таких контрабандистов вы еще не видывали!

Он был заметно возбужден и чаще, чем обычно, проверял, на месте ли его усики. Чекистам, хорошо знавшим своего начальника, все это говорило о том, что Оловянников задумал какую-то хитрую комбинацию. Его обступили со всех сторон. Вопросов никто не задавал, но каждый надеялся узнать что-нибудь о предстоящем деле. Арканов стоял рядом с Алексеем, почти касаясь его коленом. Алексей близко видел его крепкий раздвоенный подбородок и мягкую круглую скулу с царапиной бритвенного пореза…

— Небось интересно? — усмехнулся Оловянников.

— Само собой, — сказал кто-то.

— Ничего, потерпите до вечера! Курить есть у кого-нибудь?

— Курить начали, Геннадий Михайлович?

— Случается, балуюсь, под настроение..

— Махорочки? Папирос?

— Курить так уж курить, махорку давайте.

Табак он взял у Арканова. Долго и неумело свертывал цигарку. Алексей видел, что он нарочно тянет время, дожидаясь, очевидно, возвращения Инокентьева.

Наконец тот вошел в комнату, сказал:

— Все в порядке.

— Ну и ладно, — кивнул Оловянников. — Дайте-ка огоньку…

Угостивший его табаком Арканов первым поднес и зажигалку.

— Ого! — сказал Оловянников. — А ну, покажи!

Он взял зажигалку, осмотрел ее со всех сторон:

— Хороша! Божок какой-то?

— Должно быть, китайский, — сказал Арканов. — Хитро сделана, верно?

— Хитро.

— У него их до черта, — заметил кто-то из чекистов, — цельная коллекция!

— У тебя еще такая есть? — заинтересовался Оловянников.

— Такой нету. Да вам-то зачем, Геннадий Михайлович, вы ж некурящий?

— Мало что, просто красивая вещица, хочется иметь. Не уступишь?

Арканов извиняющимся жестом развел руками:

— Не могу, память.

— От женщины, наверно?

— От друга: вместе воевали.

— А, от боевого соратника… — проговорил Оловянников. — Тогда другое дело. — Он повернулся к Алексею: — Посмотри, какая занятная.

Алексей взял зажигалку. Вот она, вмятина… Он потер ее большим пальцем и искоса взглянул на Оловянникова. Тот едва приметно кивнул.

— Редкая вещь, — произнес Алексей, — таких, видно, немного…

— Я их немало переимел на своем веку, — самодовольно сказал Арканов, — а подобной не встречал.

— Да их всего-то две! — сказал Алексей и достал из кармана своего болванчика. Обе фигурки он сложил вместе, сжав большим и указательным пальцем. — Вот вторая. Тоже от друга…

Он снизу вверх посмотрел Арканову в глаза. И от его взгляда у Арканова беспокойно шевельнулись зрачки.

Кроме Оловянникова, Инокентьева и Демидова, который, войдя в комнату, издали наблюдал за этой сценой, никто из присутствующих еще ничего не подозревал.

Алексей поднялся и спросил с нарочитой наивностью:

— Значит, он ее уже успел тебе передать?

— Кто?

— Ну, друг твой, сосед, Степан Анисимович?

И тут все увидели, как у стоявшего перед ним человека лицо как-то вдруг обессмыслилось от испуга и приобрело серый оттенок.

— Какой такой сосед? — пробормотал он. — Н-не знаю!

— Разве? — не выпуская его взгляда, сказал Алексей. — А он тебя часто вспоминает, такую рекомендацию дает — позавидуешь: незаменимый, говорит, человек! И Шаворский поддерживает.

Пока он все это говорил, с Аркановым творились удивительные превращения. Он отступил на шаг, съежился и, казалось, стал ниже ростом. У него старчески одрябли щеки, обильная испарина выступила на лбу.

— Да ты что! Путаешь с кем-то…

— Нет, не путаю, Лежин, специально пришел тебя повидать!

Лежин обвел глазами чекистов, попытался иронически улыбнуться, но улыбка не получилась. Чекисты расступились. Он стоял один посреди комнаты, неуклюже распялив локти.

Не давая ему опомниться, Алексей сказал:

— А Нечипоренко ты узнаешь: сейчас его приведут сюда!

— Врешь! — вырвалось у Лежина. — Не взяли вы его!..

— Не взяли — так возьмем! — проговорил Оловянников, отстраняя Алексея. — Наконец-то ты попался, собака! Снять оружие!

Втянув голову, не спуская глаз с начальника разведотдела, Лежин попятился к стене.

Рядом с ним уже был Демидов.

— Сказано тебе, с-снимай! — слегка заикаясь, приказал он.

Лежин оттолкнул протянутую к нему руку и сделал движение в сторону, точно хотел проскользнуть к окну между Демидовым и стеной.

Начальник оперативного отдела преградил ему дорогу:

— Стойл.

— Пу-усти!..

Надеясь, очевидно, воспользоваться замешательством среди чекистов и выпрыгнуть из окна невысокого второго этажа, Лежин вдруг нагнулся и головой вперед бросился на Демидова.

Однако с Демидовым не так-то легко было совладать. Лежинм сбил его с ног, но, падая, тот успел поймать шпиона за отворот куртки и рвануть на себя. Они покатились по полу. На помощь подоспели Алексей и оправившиеся от изумления чекисты.

Через несколько минут Лежин сидел на стуле, прикрученный к нему поясными ремнями.

— Сейчас будешь говорить или после? — спросил его Оловянников.

— Га-ады!.. — прошипел Лежин. Лицо его было перекошено, слезы текли по щекам. — Слова не вытяните, гады!..

— Значит, после, — спокойно резюмировал Оловянников. — Вот, товарищи, какой камуфлет! — обратился он к чекистам. — Полгода этот тип считался у нас своим. Расхлебывать, что он наделал, нам еще предстоит. Ну, да постепенно расхлебаем… А теперь слушайте. Его мы оставим здесь на день-два, в чека отправлять не будем. О том, что произошло, не должна знать ни одна живая душа, даже из наших, обстановка требует. Вы поняли меня? Ни одна живая душа! Будут спрашивать, где Арканов, говорите: послан в командировку.

Убедившись, что присутствующие хорошо усвоили его распоряжение, спокойно, будто решительно ничего не случилось. Оловянников заговорил об операции в Люстдорфе.

Когда расходились, он задержал Алексея:

— После, если сможешь, приезжай сюда. Вместе допросим эту сволочь. — И, весело блеснув очками, шепотом добавил: — Хорошо, брат! Правильный сегодня денек!

КОНТРАБАНДИСТЫ

Чекисты выехали в восемь часов вечера на старом, заезженном грузовике. Алексей ждал их на окраине города возле горы Чумки. Его посадили на дно кузова, со всех сторон загородив от посторонних глаз, и грузовик, дребезжа всеми своими частями, покатился по булыжной дороге к Люстдорфу.

Инокентьев еще утром побывал в этом пригородном поселке, населенном немецкими колонистами, и наметил место для «приема» заграничных «гостей»: укромную галечную отмель, с двух сторон отгороженную скалами, а с третьей — обрывом. Сюда было трудно добраться и еще трудней — выбраться отсюда.

Чекисты спрятали грузовик в кустах на обрыве и спустились к берегу, наломав по пути по охапке сухого бурьяна. На пляже приготовили три осветительных костра, для которых предусмотрительный Инокентьев захватил бутыль с керосином. Дисковый ручной пулемет системы Шоша установили на скале, круто нависавшей над берегом.

Затем Алексей позаботился о сигнализации, обусловленной в «депеше» от Рахубы. Два чекиста с фонарями устроились в разных концах отмели. Сигналы они должны были давать по очереди, отмечая участок берега, к которому надлежит пристать «гостям».

Когда все было готово, улеглись на берегу и стали ждать.

Ночь выдалась теплая и тихая. Ни ветерка в море, ни шороха на обрывах. Только легкий, стеклянный плеск воды. Большая, шершавая с одного бока луна повисла над морем, расплескав под собой серебристую жирную речушку света.

Алексей и Инокентьев лежали рядом за большим острым обломком скалы и курили в рукав.

— Как там мой Пашка, Василий Сергеевич? — спросил Алексей.

— Пашка? — удивился Инокентьев. — С каких это пор он стал твоим?

— Ну, сказал как пришлось. Как он там?

— Ничего, живет.

— По отцу горюет?

— Сейчас поспокойнее уже.

— А меня помнит?

— Помнит… — ворчливо повторил Иннокентьев. — У него других разговоров нет: дядь Леша то, да дядь Леша се. Чем ты его приворожил?

— Рыбу мы с ним ловили, — сказал Алексей, улыбаясь и с нежностью вспоминая своего курносого приятеля. — Ну, в подкидного дурака резались…

— Рассказывал он. Говорит, ты в эту игру вовсе не тянешь…

— Врет! — убежденно сказал Алексей. — Купил много, потому и выигрывал. — Помолчав, он осторожно спросил: — Может, отдадите мне его, Василий Сергеевич?

Инокентьев приподнялся на локтях:

— Да ты что, парень, рехнулся? Как это я тебе его отдам? Куда ты его денешь?

— Найду куда. Со мной будет жить.

— Где? В Нерубайские катакомбы его потащишь?

— Ну не век же мне так мотаться, остановлюсь когда-нибудь.

— Ишь выдумал! — разволновался Инокентьев. — И придет же такое в голову! Мальчонку ему отдай, тоже воспитатель нашелся. Ты сам-то сперва человеком стань, семью заведи…

— Заведу когда-нибудь. А пока мы бы и с Пашкой неплохо пожили.

— Кончай! — старого сказал Инокентьев. — Пашка мне заместо сына. Моя Вера Фоминишна над ним как наседка, совсем забаловала парня.

— Ну вот видите! А со мной…

— Кончай! — еще строже сказал Иннокентьев. — Ишь ведь игрушку нашел! Родня он тебе, что ли?

— Так ведь и вам…

— Дурной ты! — глухо проговорил Инокентьев. — Моего Витьку убили в двадцатом году. У меня в сердце пусто. Не понять тебе этого: молод еще.

Укрывшись за камнем, он в несколько сильных затяжек докурил папиросу. Оранжевые вспышки освещали его крупный нос и белые брови.

— И чтоб при Пашке никаких таких речей не вести! Не мути парня. Конечно, он бы тебя выбрал: ему с тобой вольница! И все! Не люблю глупых разговоров! — Он сунул окурок под камень и отвернулся.

Некоторое время они лежали молча. Потом Иннокентьев сказал:

— Погода мне не нравится. Полный штиль да луна. Могут не прийти. — Он встал. — Посмотрю, как ребята…

Положив голову на камень, Алексей думал о том, какой хороший человек Инокентьев и что зря он его «заводил» разговорами о Пашке. Мальчонку ему действительно некуда девать. Живет бобылем. Не таскать же с собой по заданиям! А на спокойную жизнь, по крайней мере в ближайшие несколько лет, Алексей не рассчитывал. Вот если бы…

Тут его мысли неожиданно перекинулись на Галину. Девушка встала у него перед глазами такой, какой он увидал ее в первый раз: бледная, стройненькая, в матерчатых «стуколках» и марлевой блузке, туго обтягивавшей грудь… Вообще в последнее время он заметил, что ему ничего не стоит вызвать ее в памяти. Даже глаз не нужно закрывать: только подумаешь — и вот она, тут. Смотрит карими требовательными глазами… Иногда — и даже чаще — это происходило помимо его желания. Он теперь каждый свой поступок расценивал по тому, как отнеслась бы к нему Галина. И случалось, ловил себя на недобросовестности. О пожаре на элеваторе, о стычке с Микошей, о разоблачении Лежина — об этом он мог бы рассказать девушке, а вот о том, как перетрусил в Нерубайских катакомбах, — пожалуй, нет. Не поймет. Ей, наверно, и вовсе неведомо, что такое страх. С такой всегда будет беспокойно, за каждым своим шагом придется следить. А лучшей не надо. Не бывает. Вот если бы…

Захрустела галька. Подошел Инокентьев.

— Послушай-ка! — сказал он.

Алексей встал, прислушался. С моря доносились глухие, едва слышные, тыркающие звуки. Работал мотор.

— Вроде идут!..

Прошла минута, другая, черный, непроницаемый бархат морской дали три раза прокололи слабые короткие вспышки сигнального огонька.

— Они! — сказал Алексей. — Хлопцы, внимание! — Он уже всех чекистов знал поименно. — Гурченко, иди к кострам. Керосин налей, когда они будут ближе, чтобы не выдохся. Не зажигай до поры… Эй, — крикнул он сигнальщикам, — начинайте! Остальные — сюда! — Подойдя к скале, на которой устроился пулеметчик, он напомнил: — Петров, стрелять не спеши, попробуем взять без шума. Если оторвутся от берега, тогда бей.

— Понятно, — отозвался сверху голос того самого парня, который навел когда-то порядок в Оперном театре.

Трое чекистов подошли к Алексею.

С обеих сторон отмели попеременно замигали фонари.

Пофыркивание мотора участилось. Судно быстро шло к берегу. Потом чекисты услышали, как мотор перевели на холостые обороты, а спустя еще несколько минут лунную дорожку пересекла тень самого судна.

Это была не фелюга, как предполагалось, а большой морской дубок с длинной косой реей на мачте. Тихонько урча, он приблизился к отмели.

Последовал уже известный диалог:

— Чего мигаете?

— Фонарь испортился. А вам чего надо?

— Скумбрию купим.

— Скумбрии нет, есть камбала.

С дубка спросили:

— Седой здесь?

— Здесь.

— Пускай подойдет. Остальным стоять дальше. — И негромко предупредили: — У нас пулемет…

Алексей сделал чекистам знак отойти.

Его осветили фонарем. Какой-то человек всмотрелся в него и сказал:

— Он! Привет, Седой, не узнаешь?

Это был… Рахуба.

— Григорий Павлович? — стараясь не выдать охватившего его волнения, спросил Алексей — Я самый! Как там у вас?

— Нормально!

Повернув голову, Рахуба сказал кому-то:

— Причаливайте!

Мотор несколько раз фыркнул посильнее, и тяжело нагруженный дубок, немного не дотянув до берега, уперся днищем в гальку. С него спрыгнул полуголый матрос с канатом.

— Люди с тобой надежные? — спросил Рахуба.

— Полностью! — заверил его Алексей.

— Шаворский, конечно, не пошел?

— Нет. Здесь… Иванов, помощник его.

— Не знаю такого…

— Он в Нерубайских катакомбах жил, — с ходу выдумал Алексей, — офицер.

— Ага, зови! Стой, помоги-ка сойти. Алексей почти перенес Рахубу на сушу. Он даже не показался ему тяжелым. Случись в том необходимость, он мог бы, пожалуй, на себе волочить его всю дорогу до Маразлиевской — в губчека!

Оставив Рахубу возле суденышка, он подошел к Иннокентьеву. Едва шевеля губами, прошептал:

— Сам Рахуба!

— Понял…

— Я сказал, что вы…

Инокентьев не дал ему закончить:

— Слышал, идем…

— Ротмистр Иванов, — представился он Рахубе. — С благополучным прибытием! Вот уж не ждали вас! Они пожали друг другу руки. Свесившись с борта, человек в рыбачьей зюйд-вестке что-то гортанно и недовольно сказал по-румынски.

— Начинайте разгружать, — распорядился Рахуба, — капитан торопится. — Понизив голос, он тихо сказал Инокентьеву: — Мы едва уговорили его ехать, не любит, собака, тихую погоду.

Алексей подозвал своих:

— Принимайте товар по-быстрому!

Рахуба, все еще заметно хромая, отошел в сторону. Чекисты принялись за разгрузку.

Первым делом контрабандисты осторожно спустили на берег четыре густо смазанных маслом станковых пулемета. Затем начали сгружать длинные ящики с винтовками. Все было упаковано на совесть, и лишь гранаты-«лимонки» были уложены а круглые плетеные корзины для перевозки фруктов.

Выяснилось, что команда дубка состоит из четырех человек: двух матросов, моториста и капитана. Чекистов они на борт не пустили. По-видимому, собирались отвалить сразу, как только освободятся от своего опасного груза. Мотор не глушили, якорь не сбросили. На берегу росла груда ящиков и корзин. Дубок все выше подымался из воды. Босой полуголый матрос удерживал его за канат у берега.

— Схожу помогу им, — сказал Инокентьев Рахубе.

— Не надо, сами управятся.

— Ничего, быстрее будет.

Алексей и приземистый большеголовый уполномоченный Царев принимали с дубка очередной ящик с винтовками. Инокентьев отстранил Царева и сам взялся за край ящика. Пока несли его, он успел шепнуть Алексею:

— Будем брать! Скажи ребятам, пускай начинают, как условились. Я Рахубой займусь.

— Справитесь один?

— Как-нибудь!

Разгрузка заканчивалась. Оставалось выгрузить последние патронные цинки.

Чекисты подошли к дубку. Некоторым пришлось для этого по пояс войти в воду.

— Подсади, — шепнул Алексей Цареву.

Он взялся за борт, подпрыгнул и перевалился в суденышко.

— Ку-уда?! — бросился к нему один из матросов. — Ку-уда лезешь! Назад, назад!

— Погоди! — отстраняясь, сказал Алексей. — Помочь хочу!

— Не надо помочь! Иди, иди назад!.. О-о, куда ты?!

Не слушая, Алексей протянул руку Цареву и втащил его в дубок. За Царевым полез рослый широкоплечий чекист, по фамилии Марченко, а с другого борта появилась еще чья-то голова.

— Михай! — крикнул матрос, пятясь к корме, и что-то добавил по-румынски.

К ним пробирался капитан.

— Назад, Иван, назад! — закричал он издали. — Слезай скоро! Назад слезай!

— Что у вас там? — раздался с берега встревоженный голос Рахубы.

— Да вот помочь хотим, — ответил Алексей, — а они шумят…

— Никакой помочь не надо! — подскочил к нему капитан. — Слезай назад! — Он вцепился Алексею в рукав, подталкивая к борту.

Алексей схватил его за руку, дернул к себе и прямым встречным ударом в челюсть сбил с ног. Наваливаясь сверху, крикнул:

— Бери их, хлопцы!

Дубок сильно раскачивался: с обеих сторон в него лезли чекисты. На корме вдруг благим матом завопил моторист. Хлестнули выстрелы по берегу…

Кроме капитана на дубке было всего два контрабандиста (один матрос находился на отмели). Их довольно быстро скрутили. Хуже всех пришлось Алексею. Капитан оказался очень сильным малым. Он сумел вывернуться из-под Алексея и выдернуть нож. Изловчившись, Алексей поймал его за запястье и успел почувствовать на коже только твердое скользящее прикосновение стали. Молча перекатывались они в тесном промежутке между бортом и основанием мачты. Бандит норовил ударить Алексея головой в лицо, а Алексей думал только о том, чтобы не выпустить его руку, сжимавшую нож.

— Берегись, старшой!.. — Марченко, наклонившись, хлопнул капитана по темени рукояткой нагана.

У того сразу обмякли руки, нож выпал, стукнув о дно дубка.

— Веревка есть? — задыхаясь, спросил Алексей, не выпуская контрабандиста.

— Есть.

— Давай сюда!

Когда капитан был накрепко связан, Алексей вскочил на ноги…

Свалка на дубке началась в полной темноте. Когда она закончилась, на берегу пылали костры, освещая просторную отмель, бурые нагромождения камней и желтый, изрезанный щелями срез обрыва, на котором суетливо дрожали короткие тени.

На отмели, скорчившись, лежал человек в синем бушлате.

— Василий Сергеевич?! — крикнул Алексей.

«Убит! — вспыхнуло в мозгу. — Где Рахуба?!»

Петров, пулеметчик, стоя во весь рост на скале, что-то кричал, махая маузером и указывая в сторону обрыва. Кто-то взбирался по крутой, почти отвесной стене, цепляясь за едва приметные выступы. Это был Рахуба. За ним, изрядно отстав, лез Гурченко — чекист, зажегший костры на берегу.

С носа дубка, который во время свалки раскачался и немного отошел от берега, Алексей прыгнул на отмель.

— Держи его, Гурченко, не дай уйти! — закричал он.

Рахуба был весь на виду, раскоряченный на отвесной стене, ярко освещенный пляшущим светом костров. Держась за куст, свисавший с верхнего края обрыва, он стоял одной ногой на узком каменном выступе, а другой нащупывал опору для толчка.

— Сейчас я его сниму! — крикнул Петров.

Алексей хотел было остановить его: «Не стреляй живого возьмем!» — но не успел: грохот тяжелого маузера раскатился по берегу, гулко громыхнул в оползнях.

Рахуба выпустил куст, запрокидывая голову, на мгновение застыл на месте, потом что-то осыпалось у него под ногами, и, выгибая спину, он полетел вниз мимо прижавшегося к стене чекиста.

Когда Алексей подбежал, Рахуба был уже мертв. Он лежал навзничь, с открытыми глазами и судорожно разинутым ртом.

— Эх, перестарался Федька! — проговорил спрыгнувший с обрыва Гурченко. — Готов!

— Обыщи его! — сказал Алексей и бросился назад, к Иннокентьеву.

Царев и мокрый до пояса Марченко осторожно переворачивали его на спину. Инокентьев глухо, мучительно стонал.

Алексей опустился на корточки:

— Что, Василий Сергеевич?..

Инокентьев не ответил. Изо рта у него текла кровь.

— В живот он ему стрелял, гад, — проговорил Царев, — прямо в упор через карман. Он и сделать ничего не успел… Наверх надо нести, в машину.

— Растрясет его по дороге, — заметил Марченко. — Не доедет.

Алексей оглянулся. Чекисты подтягивали к берегу дубок, на котором по-прежнему работал мотор. Опять становилось темно: сухой бурьян, политый керосином, быстро догорал. Подошел Гурченко с фонарем.

— Кто в моторе смыслит? — спросил Алексей.

— Я, — сказал Петров. — А что?

— Дубок сможешь довести до Одессы?

— Чего ж мудреного.

— Тогда повезете морем, — сказал Алексей. — Ну-ка, взялись!..

Инокентьева подняли с земли и перенесли на дубок. От боли он потерял сознание.

Оттащив к мачте связанных контрабандистов, уложили Инокентьева на широкую банку в передней части суденышка.

— Можете ехать, — сказал Алексей Петрову. — Марченко, бери Царева и Нилова, останетесь караулить оружие.

— А ты?

— Я на грузовике поеду. Встречу их на Карантинной пристани…

Он слез на берег, подождал товарищей, и они втроем столкнули дубок с отмели.

Затрещал мотор. Суденышко плавно отошло от берега, развернулось и начало отдаляться. Исчезло во мраке. Только два сигнальных фонаря еще долго мерцали вялым, неярким светом.

— Довезут или не довезут? — проговорил Царев.

Никто ему не ответил. Алексей тряхнул головой:

— Ну все. — Он провел ладонью по лицу. — Пойду. Этого, — он кивком указал на Рахубу, — прикройте чем-нибудь. Никого близко не подпускать.

— Понятно!

— Пока…

И, чувствуя внезапную тяжелую усталость во всем теле, медленно пошел к обрыву.

ЛИКВИДАЦИЯ

Инокентьев умер в больнице как раз в тот день и час, когда завершилась эта нелегкая операция.

Именно завершение ее оказалось наименее сложным делом, хотя подготовка доставила немало волнений и чекистам, и… Шаворскому. Причем волновались они по одной и той же причине: соберутся или не соберутся на совещание атаманы.

Атаманы собрались — пятеро из шести приглашенных. Не приехал один Заболотный. У «лесного зверя» было поистине звериное чутье…

Из-под Бирзулы заявился атаман Гулий, бывший сподвижник самого пана Петлюры. Среди бандитов украинского националистского толка он считался одним из самых ярых.

Крупной фигурой среди самостийников был и гость из Подолии атаман Палий, служивший когда-то в армии гетмана Скоропадского. В Одессу он приехал по железной дороге с документами уездного землемера.

Вообще надо сказать, документы у всех приехавших были отменные, настоящие документы, не «липа» какая-нибудь: на подлинных бланках, с печатями. Поставлял документы Лежин, и это было последнее, что он успел сделать для Шаворского…

Рядом с двумя «столпами украинского национализма» скромнее выглядели атаманы Солтыс из Ольгополья, краснолицый низколобый бородач, и щеголеватый, сравнительно молодой еще Панас Киршуло, чья банда моталась в Приднестровских степях. Ища сочувствия у населения, оба ратовали за самостийную Украину, но на самом деле никаких таких особых убеждений не имели.

За Солтысом укрепилась почему-то насмешливая кличка «Хабарник», а Панас Киршуло был известен главным образом тем, что имел жен почти в каждой деревне, которую посещал. Время от времени какая-нибудь из жен наведывалась к другой в гости, била стекла в хате соперницы, и, выдрав друг у друга по клоку волос, они расставались, так и не поделив любвеобильного атамана. А слухи об этих сражениях потом долго ходили по округе, потешая местных жителей.

Наконец, пятым был Гуляй-Беда. Этого устраивала любая власть: за годы гражданской войны он ухитрился побывать в армии Петлюры, в бандах Махно и Григорьева и в деникинских добровольцах. Его, сифилитика и пропойцу, презирали даже сами атаманы.

Всех этих людей объединяло одно: лютая, непримиримая ненависть к Советам.

Вот какая компания собралась однажды в тихом флигельке Елисея Резничука.

А за сутки до съезда на том самом дубке, на котором прошлой ночью было доставлено оружие, прибыл в Одессу специальный представитель «Союза освобождения России» полковник Максимов. Шаворский сам поехал встречать его на четырнадцатую станцию Большого Фонтана.

Все повторилось сначала: вспыхнули фонари на берегу, им отмигнулся огонек в море, затем с подошедшего дубка спросили про «скумбрию и камбалу» — и Максимов сошел на землю. Это был высокого роста, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, седой, с короткими, недавно, видимо, отпущенными усами. Его широкие, очень густые брови почти срослись на переносице и были слегка подстрижены…

Доставили его на квартиру Баташова-Сиевича, где он и пробыл до следующего вечера, совещаясь с руководящей тройкой.

Первым делом специальный представитель потребовал, чтобы одновременно со съездом атаманов вооруженные силы подполья произвели вылазку в районе села Нерубайского. На возражения Дяглова о нехватке боеприпасов Максимов ответил, что вблизи границы стоят наготове несколько шаланд с оружием, которое будет доставлено сюда накануне решительного выступления. Походя он намекнул, что ему как раз поручено самому проверить, достаточно ли велики силы Шаворского и стоит ли рисковать таким количеством оружия, ведь средства, на которые оно куплено, было не так-то просто вытянуть у западных союзников. Сейчас и решается, кому его отдать — одесскому белому подполью или украинским националистам…

— Проще спуститься в катакомбы и посмотреть, сколько у нас народу, — предложил Шаворский.

— Меня интересует не количество людей, а их боеспособность, — заявил Максимов. — И спорить по этому поводу бессмысленно: таково непременное условие, поставленное за кордоном.

Дяглов осторожно опросил:

— Вы сами примете участие в вылазке?

— Вопрос мне кажется неуместным, господа! — отрезал Максимов. — Скажу честно: если бы мы были уверены в ваших возможностях, то оружие давно уже было бы здесь. Требуется доказать, что вы его заслуживаете. Произведите вылазку — посмотрим, на что вы способны! К тому же прошу иметь в виду, что, помимо всего прочего, это отвлечет внимание чека от совещания атаманов, на котором я должен присутствовать, кстати, вместе с вами, полковник Шаворский, — добавил он многозначительно.

Члены тройки переглянулись между собой. Было ясно, что специального представителя более всего другого заботит собственная безопасность.

Однако спорить действительно не приходилось. Было решено, что завтра ровно в семь часов вечера Дяглов выведет из катакомб всех имеющих оружие повстанцев, захватит Нерубайское, постарается удержать его в течение полутора — двух часов и уже в темноте с боем отступит обратно в катакомбы.

— Этого, я думаю, достаточно, — сказал Максимов.

На следующее утро один из чекистов, проходя мимо квартиры Баташова, увидел на окне прилепленный к стеклу с внутренней стороны крохотный обрывок бумаги. И к Нерубайскому были скрытно подтянуты войска…

Замысел Оловянникова полностью оправдал себя: Шаворский узнал из каких-то источников, что Арканов уехал в командировку, и это его ничуть не встревожило: так уже случалось.

Днем он сообщил по явкам, где до поры до времени скрывались атаманы, что обстановка для совещания благоприятная, и велел сойтись у Резничука между девятью и половиной десятого вечера, рассчитывая, что как раз к этому времени в ЧК начнется переполох из-за провокации в Нерубайском.

Атаманы и на сей раз проявили редкостную дисциплинированность: все пришли точно к назначенному часу. Теперь доставало только захлопнуть мышеловку.

В анналах истории Одесской губернской чрезвычайной комиссии много есть более сложных и трудно осуществимых операций, но ни одна из них, пожалуй, не была такой результативной, как эта. Пять известных атаманов, два главных руководителя одесского белогвардейского подполья и восемь более или менее значительных бандитов — таков был урожай, собранный в тот вечер одесскими чекистами.

Их задача особенно упростилась, потому что охрану совещания Шаворский поручил своему испытанному помощнику… Седому. Все восемь бандитов, приехавших с атаманами в качестве телохранителей, были переданы в его распоряжение.

Алексей расставил их на порядочном расстоянии друг от друга: одного у ворот, троих вдоль каменной ограды, окружавшей графский участок, еще троих распихал по саду и лишь одного, помельче, отвел к забору, выходившему на Ланжерон.

Шаворский лично осмотрел посты.

— Почему с моря только один человек? — спросил он. — Здесь опаснее всего.

— Я сам тут буду, — успокоил его Алексей.

Шаворский ушел во флигель. Совещание атаманов началось.

Чекисты аккуратно сняли часовых. Одного за другим Алексей подводил бандитов к заборчику и говорил:

— Спускайся вниз, будешь за берегом следить. Здесь невысоко, метра два…

Едва бандит слезал по стене в кусты, там начиналась короткая отчаянная возня, и вновь наступала безмятежная тишина, лишь волны ровно шумели на Ланжероне.

Заминка получилась только, когда из флигеля неожиданно вышел Резничук. Алексей как раз направлялся за последним часовым, дежурившим у ворот. Резничук, который вообще вел себя неспокойно весь день (видимо, чувствовал что-то), увязался за ним. Алексею пришлось пристукнуть его в кустах — ничего иного ему не оставалось.

Через несколько минут графский приусадебный участок был оцеплен чоновцами. Чекисты заполнили поляну перед флигелем, встали возле окон. В саду появились Оловянников, Демидов и сам председатель губчека Немцов.

Оловянников велел Алексею вызвать Шаворского.

— Возможно, компанию глушить придется, а этот мне нужен живым и невредимым, — пояснил он.

…В комнате с запертыми и плотно завешенными окнами было нечем дышать. Разопревшие от духоты атаманы слушали «заграничного делегата». У толстого Гуляй-Беды сонно слипались глаза. Солтыс ковырял пальцем в бороде, а черноусый самодовольный Панас Киршуло раскачивался на стуле и скептически морщил нос.

Стоя к двери, Максимов говорил, взмахивая кулаком:

— … назрела жгучая необходимость до конца уничтожить все враждебные нам силы и создать условия для построения крепкого государства, с которым будут вынуждены считаться западные державы. Такова наша ближайшая цель. В дальнейшем мы ставим перед собой еще более высокие задачи…

Алексей даже подумал: «Здорово излагает, по существу!»

На осторожный скрип двери все подняли головы.

Шаворский, сидевший рядом с Максимовым, обеспокоенно спросил:

— Что там?

Алексей знаком показал: все, мол, в порядке — и поманил его пальцем.

— Продолжайте, — бросил Шаворский Максимову, — я на мгновение. Ну, в чем дело? — спросил он, выйдя в сени.

— Из Нерубайского человек! Что-то срочное…

— Где?

— Здесь, в саду.

Шаворский быстро пошел к двери.

Едва он ступил на порог, как чьи-то руки, обхватив сзади, зажали ему рот, подняли, понесли… И вскоре, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, он извивался в кустах, толкая ботинками еще не пришедшего в себя Резничука.

К одному из окон чекисты подтащили пулемет.

— Приступаем! — скомандовал Немцов.

Держа за пазухой «лимонку», Алексей снова вошел в комнату и сказал замолчавшему при его появлении Кулешову (как нетрудно догадаться, это был именно он):

— Готово!

Кулешов-«Максимов» слегка наклонил голову и обернулся к атаманам.

— Вот, в сущности, и все, — проговорил он. — Общая картина вам ясна, остальное поймете после. Время у вас еще будет… А теперь, панове атаманы, предлагаю без шума поднять руки: вы арестованы, дом оцеплен!

Взорвись посреди стола бомба, это, наверно, меньше потрясло бы сидевших в комнате людей, чем слова «специального представителя», произнесенные негромким, спокойным тоном.

Пальцы завязли у Солтыса в бороде. Киршуло, потеряв равновесие, едва не упал на пол. У грузного Палия непроизвольно раскрылся рот. И только Гуляй-Беда, очнувшись, бессмысленно моргал глазами, ничего еще не понимая.

Первым вскочил Гулий, огромного роста усатый мужик в армяке. Сбычась, опрокидывая стулья, он отпрыгнул к стене, ладонь его слепо шарила на поясе, по привычке нащупывая там револьвер, потом скользнула вниз, в карман.

— Руки! — крикнул Алексей, поднимая гранату, и пяткой распахнул дверь в сени.

Напротив Гулия зазвенело стекло, упала сорванная кем-то тяжелая портьера, и в окно просунулось остроносое рыльце «максима». Посыпались стекла и в двух других окнах флигелька. Всюду были чекисты.

В комнату с браунингом в руке вошел Немцов.

— Именем революции, — сказал он, — вы арестованы. Я председатель Одесской губернской чрезвычайной комиссии Немцов!

Не было сделано ни одного выстрела…

Зато вблизи Нерубайского пальбы было достаточно.

То, что там произошло, даже не назовешь боем.

Ровно в семь часов вечера Дяглов вывел из катакомб вооруженных бандитов. Шли они весело. Вылазка казалась им почти безопасной прогулкой, небольшим развлечением, скрасившим беспросветную, вконец осточертевшую жизнь в катакомбах.

У самой околицы села из придорожных кустов вышел человек в красноармейской форме. Он встал посреди дороги и поднял руку.

Был он невысокого роста. На светлой гимнастерке пылала красная розетка боевого ордена, Расставленные ноги крепко упирались в землю.

И так неожиданно было его появление, так уверенно и бесстрашно поджидал он приближавшихся бандитов, что банда остановилась в тревожном недоумении.

— Кто такой?! — крикнул Дяглов. — Что надо? Неуместно и странно прозвучал его вопрос, обращенный к одинокому человеку, преградившему путь огромной банде.

— Слушать меня внимательно! — приказал этот человек, не находя нужным даже особенно повышать голос. — Район окружен Красной Армией. Я — военком полка пятьдесят первой Перекопской дивизии — приказываю вам сложить оружие и сдаться! Только это и оставляет вам надежду сохранить жизнь: безоговорочная немедленная сдача…

Резко, точно раскрошилось что-то, хрустнул голос Дяглова:

— Впере-ед!..

И, будто освободившись от наваждения, бандиты ринулись на комиссара.

Военком плашмя упал на землю. Падая, крикнул:

— Огонь!

Из палисадников, из канав, из-за заборов, с дистанции в пятьдесят шагов прямо в лоб банде ударил слитный винтовочный залп. За ним сразу второй и третий…

Одними из первых были убиты шедшие во главе колонны Дяглов и начальник штаба поручик Вокульский: красноармейцы выцеливали их особенно тщательно. И все сразу решилось…

Давно уже утратившие боевые навыки, бандиты, потеряв командование, в несколько минут превратились в дикую, обезумевшую, бестолковую мечущуюся толпу. Даже не помышляя о сопротивлении, они тут же повернули вспять. Но сзади, отрезая дорогу к каменоломне, уже хлестали жестким фланкирующим огнем красноармейские пулеметы. Бандиты бросились в единственном направлении, оставленном им красноармейцами, — в открытую степь. И тогда из-за села выметнулась конная засада. Заработали клинки…

Все было кончено еще до того, как на растревоженную степь опустилась ночь. Белогвардейской заразы больше не существовало в Нерубайских катакомбах.

В этом бою и погиб отважный комсомолец Александр Грошев, веселый харьковский друг Галины Литвиненко.

Во время вылазки он ни на шаг не отходил от Дяглова, чтобы в нужный момент обезглавить бандитское войско. В перестрелке он был убит..

БЕНДЕРСКАЯ АВАНТЮРА

На похоронах Инокентьева Алексей увидел наконец Пашку Синесвитенко. Мальчонка шел за гробом, рябенький, осунувшийся, с прилизанными вихрами, одетый в чистую сатиновую косоворотку. Жены Иннокентьева, Веры Фоминичны, не было: ослабла сердцем.

Простой, обитый кумачом гроб чекисты на руках пронесли через весь город.

Шли за гробом чоновцы с винтовками, шли рабочие с заводов «Гана», «Анатра», «Ропита», шли комсомольцы в застиранных, рубахах и железнодорожники — бывшие товарищи Инокентьева по работе. Плотной группой держались чекисты. На древках знамен трепетали черные мотыльки траурных бантов, и люди приноравливали шаги к мерным звукам прощального марша, наполнявшего улицы торжественной скорбью:

Вы жертвою пали в борьбе роковой…

Скупые суровые речи были сказаны над раскрытой могилой, и чуть в стороне от богатых мраморных памятников старого Преображенского кладбища вырос свежий холм и утонул под зеленой волной венков, с которых струйками стекали алые ленты: «…верному сыну партии…»

Алексей обождал Пашку у кладбищенских ворот. Мальчонка прошел мимо него, не узнавая. Был он какой-то тихий, будто пришибленный, глаза красные. И горячая, пронзительная жалость к этому маленькому горюну, потерявшему за один месяц сразу двух близких людей, уколола Алексея.

— Пашка!..

Пашка обернулся, посмотрел на окликнувшего его высокого незнакомого чекиста.

Потом на лице его, сменяя друг друга, промелькнули удивление, недоверие, радость…

Он шагнул навстречу, спросил неуверенно:

— Дядь Леша?

— Я. Здорово!

Алексей взял мальчонку за плечи, ласково встряхнул. Пашка смотрел круглыми восхищенными глазами. Таким он еще никогда не видел Алексея: новая гимнастерка, тугая наплечная перевязь, галифе, военная фуражка с коротким козырьком, почти у колена в открытой ременной кобуре — низко подвешенный маузер. Вот это чекист!

Они пошли рядом: Алексей — по мостовой, Пашка — по бровке тротуара. Думая, по-видимому, что Алексей где-то отсутствовал и ничего о нем не знает, Пашка скучным, бесцветным голосом рассказал, что батю кулаки убили за Раздельной, что дядя Вася (Иннокентьев) взял его «заместо сына», говорил: «Чекиста с тебя сделаю», так и его тоже убили… Крепко не везло Пашке в этой жизни!..

— Знаешь чего, Павел, — предложил Алексей, — давай вместе жить!

Он принялся расписывать, как здорово они устроятся: все, что есть, пополам. Пашка в школу пойдет. В свободное время будут закатываться на рыбалку. В Херсоне щуки — во, что крокодилы!..

Пашка слушал, блестя глазами. Потом спросил;

— А тетя Вера как?

— Какая тетя Бера?

— Ну, дяди Васина жена?

— А что, тетя Вера маленькая, что ли?

— Не, — сказал Пашка, подумав, — не маленькая… Да как же она без меня-то?

Алексей хотел сказать, что тете Вере нынче с Пашкой туго придется, но сдержался, чтобы не обидеть мальчонку.

— Тетю Веру нельзя кидать, — солидно проговорил Пашка, — с нами будет жить. Опять же по хозяйству поможет, она дюже хозяйственная.

— Так ведь не поедет она, не захочет из Одессы уезжать…

— Куда не поедет?

— В Херсон, говорю же тебе!

Пашка испуганно опросил:

— Уезжаете?

В глазах у него отразился страх: Пашка устал от потерь. Алексей понял это и сказал:

— Неизвестно еще. Но, может, придется. А тетя Вера к нам будет в гости наведываться. То ж не далеко, Херсон. — Он обнял Пашку за спину. — Ну как, заметано?

Пашка долго шел, уставясь в землю, хмуро ответил:

— Нельзя ее кидать, старая она… Без меня теперича совсем одна будет. Вы бы не уезжали, дядь Леша, жили б у нас, места хватит! — и с надеждой посмотрел на Алексея.

Алексей подумал о том, что покойный Василий Сергеевич здорово ошибался в мальчонке. Вольницей его не сманишь. И настаивать было нечестно. В маленьком, двенадцатилетнем Пашке жила большая справедливость.

— Ладно, — сказал Алексей, — посмотрим. Я вот съезжу тут ненадолго в одно место… Может, еще и останусь.

В Одессе, по выражению Кулешова, шла «большая уборка»: город очищали от пятерок и их руководителей. В Тирасполь для усиления уездной чрезвычайной комиссии на время предстоящих операций направлялась группа из семи чекистов. Алексей попросил Немцова отпустить его с этой группой. Выехали они вместе с частями пятьдесят первой дивизии, которой было поручено ликвидировать Нечипоренко.

По плану командования, войскам надлежало прибыть в район Тирасполя за сутки до переправы белобандитов. Не доезжая до города, чтобы раньше времени не обнаруживать своего присутствия, высадиться в степи и ночью занять позиции вдоль Днестра, вблизи бродов, годных для переправы.

Однако, едва проехали треть пути, на станции Еремеевка эшелон догнала тревожная телеграмма: банда форсировала Днестр у села Бычки…

Точно неизвестно, почему засевшие в Румынии белогвардейцы поторопились с выступлением. Вероятнее всего, какую-то роль сыграло то обстоятельство, что из Одессы не вернулись контрабандисты с известием о благополучной доставке Рахубы и оружия. Опасаясь того, что Рахуба попал в руки чекистов и может выдать их замыслы, главари так называемого «бендерского бюро информации» предложили Нечипоренко выступить на двое суток раньше срока, согласованного с Шаворским. Осторожный Нечипоренко, по-видимому, уперся, не желая принимать на себя первый удар. Тогда его вообще отстранили от командования. «Экспедицию» возглавил сам руководитель «бендерского бюро» полковник Батурин и офицеры деникинцы Гукалов, Емельянов и Пшонник. Нечипоренко назначили «консультантом по украинским делам»…

Пасмурным утром, едва рассвело, банду погнали к Днестру. Именно погнали, бдительно следя за тем, чтобы она не разбежалась еще на румынской территории.

Состояла банда из всякого рода дезертиров и уголовников, родом из Галиции, Буковины, Трансильвании, Бессарабии. Пестрый по национальному составу (попадались в нем русские, украинцы, немцы-колонисты, цыгане, поляки) сброд больше месяца содержали в Бендерах, кормили, поили, а затем, вооружив до зубов, бросили на Украину свергать Советскую власть! Бандиты охотно питались на французскую золотую валюту, но боевого духа так и не обрели. Чтобы довести их до границы, нужен был глаз да глаз. Офицеры носились верхом, размахивали пистолетами, материли отстающих на чем свет стоит и в конце концов все-таки доставили банду на границу в полном составе.

На лодках и вброд она переправилась через Днестр напротив хибарки паромщика Мартына Солухо и тут же одержала свою первую и единственную победу.

На границе было тихо. Чтобы не спугнуть бандитов, зная, что в приднестровских деревнях у них имеется немало соглядатаев, пограничники до поры до времени умышленно не усиливали охрану. По их расчетам, впереди было еще двое суток.

Вблизи Бычков находилась небольшая пограничная застава, насчитывавшая всего одиннадцать бойцов, которыми командовал молодой начальник заставы Никита Лукьянов. Когда бандиты начали переправу, он отправил одного из красноармейцев за подмогой и с десятью бойцами принял бой.

Их было одиннадцать, всего одиннадцать молодых ребят, и на каждого приходилось более двадцати озверелых белобандитов!..

В перестрелке были убиты пять человек, остальные, расстреляв все патроны, истратив последнюю гранату, поднялись в атаку, и, скошенные пулеметным огнем, все, как один, сложили головы на отлогом берегу Днестра.

В Бычках бандиты захватили члена волостного исполкома большевика Жежко и председателя комитета бедноты демобилизованного красноармейца Толчева. Их повесили на акации, сорвали одежду и надругались страшно и мерзко…

Банда разделилась. Часть ее во главе с Пшонником направилась в Парканы соединяться с тамошним подпольем, другая, меньшая часть, предводительствуемая Нечипоренко, пошла к деревне Плоски, где должен был поджидать ее Цигальков со своей братией.

Но в Плосках Цигалькова уже не было. Банда его была уничтожена буквально за час до прибытия Нечипоренко. Произошло это следующим образом.

Предупрежденные заранее Галиной Литвиненко, пограничники подвели к Плоскам два эскадрона с пулеметными тачанками. Следуя единому плану, они не собирались завязывать боя с бандитами до назначенного срока, но случилось так, что вблизи деревни банда сама напоролась на них. То ли спьяну, то ли надеясь продержаться до прихода Нечипоренко, Цигальков проявил неожиданную лихость и обстрелял пограничников. Трое бойцов были ранены. Тем не менее эскадроны стали отходить.

Цигальков решил, должно быть, что одержал победу, и, вдохновленный успехом, бросился преследовать пограничников.

— Эх, была не была! — сказал командир отряда. — Не хватало мне еще от бандитов бегать! — и скомандовал атаку.

В течение двадцати минут сравнительно немногочисленная банда была уничтожена до последнего человека.

То было грубое нарушение приказа, грозившее не в меру горячему командиру отряда большими неприятностями. Но судьба на сей раз была за него. Едва закончилась рубка, прискакал связной с донесением о событиях в Бычках и приказом идти навстречу группе Нечипоренко и ликвидировать ее.

Эскадроны выступили немедленно. С новой бандой они сошлись верстах в пяти от Плосок. Развернувшись лавой, пограничники смяли и рассеяли ее по степи. Лишь Нечипоренко и с ним еще нескольким конным бандитам удалось оторваться от преследования и ускакать в направлении Тирасполя, где события приобретали гораздо более сложный оборот.

В Парканах группа Пшонника получила большое подкрепление. В городке вспыхнул давно подготовлявшийся мятеж, к которому примкнуло окрестное кулачье. Когда бандиты подошли к Тирасполю, их насчитывалось уже около семисот человек. Они с боем заняли предместье города, но тут и застряли, остановленные отрядом чекистов и рабочим коммунистическим батальоном…

На тесных улицах Крепостной Слободки рвались гранаты, пулеметные очереди решетили заборы, неровными пунктирами обколупали белые стены хат, и уже в нескольких местах бесцветным на солнце пламенем пылали соломенные крыши, когда подошли наконец части пятьдесят первой дивизии.

Эшелон остановился в степи, не доезжая до Тирасполя: впереди были взорваны железнодорожные пути. Броском преодолев расстояние почти в десять верст, красноармейцы с марша вступили в бой.

Прижатые к Днестру, бандиты попытались спастись вплавь. Их накрыли плотным пулеметным огнем, и на румынскую сторону выбралось не более трех десяткой человек. Офицеров среди спасшихся не было. Гукалова захватили живым, прочие полегли на нашем берегу, и только Нечипоренко, пойманный пулей уже на середине реки, навсегда успокоился на илистом дне неширокого тихого Днестра…

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ

В уездную ЧК Алексей попал только к исходу ночи.

Недригайло на месте не было: он с вечера уехал в Парканы. Алексей с трудом разыскал начальника секретного отдела.

— Литвиненко? — удивился тот. — Так она же… Постой, а тебе зачем?

— Нужно! — нетерпеливо сказал Алексей. — Вот как нужно!

— Поручение какое-нибудь?

— Ну да!

— Э, тогда поспешай, а то не застанешь: она утром должна уехать. Знаешь, где она живет?..

Алексей не стал спрашивать, куда и зачем уезжает Галина. Он теперь знал, что она жива, и это было самое главное.

Со всех ног летел он в конец города, где жила девушка. Только бы застать! Хоть бы мельком увидеть!

Над Тирасполем вставал туманный рассвет. Город еще крепко спал, отдыхая после вчерашних событий. Кричали первые петухи.

В квартале от дома Галины Алексей услышал постукивание колес. Рослый саврасый жеребец вынес из-за угла легкую бедарку. В ней сидели крестьянский парень в черном картузе и девушка в темном пальтишке и белой, повязанной ковшиком косынке.

— Галина! — закричал Алексей.

Девушка обернулась, всмотрелась в него и что-то сказала своему спутнику. Тот натянул вожжи.

Как и Пашка, Галина не сразу узнала Алексея в новом обличье. Только когда он подошел совсем близко, она нерешительно произнесла:

— Седой?.. — И вдруг спрыгнула с бедарки, схватила его за руки: — Леша, вы?! Вот так встреча!..

Лицо ее светилось, глаза смеялись. Она радовалась встрече с ним, и этого было достаточно, чтобы Алексей почувствовал себя счастливым.

— Здравствуйте, Галя, — проговорил он внезапно охрипшим голосом.

— Здравствуйте! Откуда вы взялись? Зачем приехали?

Как было объяснить ей — зачем? Вот за этим и приехал!..

Вместо ответа он спросил:

— Вы куда, Галя?

— Далеко. В Балту.

Он сразу все понял:

— К «лесному зверю»? К Заболотному?..

— К нему. Посылают доводить дело до конца. Меня и вот его, — она указала на своего спутника. — Да вы его знаете: это же Сарычев!

— Здравия желаю! — Сарычев, улыбаясь, поднял картуз.

— Жаль, что тороплюсь! — сказала Галина. — Даже поболтать не удастся. Как у вас? Все в порядке?

Алексей кивнул. Ему почему-то не хватало воздуха.

— Ну, будьте здоровы, Леша, ни секундочки времени! Привет Оловянникову! Скажите, что инструкцию я получила, через два дня буду на месте…

Она еще что-то говорила о шифрованных материалах, переданных Недригайло, но Алексей плохо понимал ее. Он видел ее оживленные карие глаза, бархатные дорожки бровей на посмуглевшем от загара лице, и ему было ясно только одно: она уезжает, опять ляжет между ними полная тревожного ожидания неизвестность, а он не сказал ей чего-то очень важного, и неизвестно теперь, скажет ли когда-нибудь…

Бедарка затарахтела по улице. Галина, повернувшись, махала ему рукой, и до него донеслось в звонкой тишине наступающего утра:

— Буду в Одессе, увидимся!..

Примечания

1

Обыскать все, живее! (нем.)

2

Покажи руки! (нем.)

3

Внимание! (нем.)

4

ЦУПЧрезком — центральное управление чрезвычайными комиссиями Украины.

5

Бэбэ (б.б.) — так назывались отделы по борьбе с бандитизмом.

6

ЧОН — части особого назначения.

7

Коморси — так в те времена сокращенно называли командующего морскими силами.

8

Профсоюз «Местран» («местный транспорт») объединял одесских транспортных рабочих

9

Патэ-журнал — французская кинохроника. На ее рекламных афишах писалось: «Патэ-журнал все видит, все знает»

10

Одесские катакомбы представляют собой сложно переплетенные подземные тоннели, находящиеся под самым городом. Некоторые из них имеют выходы далеко за пределами Одессы. Общая их протяженность более 100 км

11

Расстреливаете (жаргон)

12

Малый, Средний, Большой Фонтаны — дачное предместье Одессы. Их соединяет трамвайная линия, имеющая 16 станций

13

«Лимонами» называли имевшие тогда хождение бумажные деньги достоинством в 1000000 рублей. На один «лимон» можно было купить несколько коробок спичек

14

Под таким грифом украинские националисты выпускали контрреволюционные листовки

15

То есть за границу, в боярскую Румынию

16

Бандита Заболотного, прятавшегося в балтских лесах, называли «лесным зверем»

17

Всеукраинская чрезвычайная комиссия

Content

А. Лукин, Дм. Поляновский
СОТРУДНИК ЧК
•
«ТИХАЯ» ОДЕССА

СОТРУДНИК ЧК

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВОССТАНИЕ ФРОНТОВИКОВ

ЛЕШКА МИХАЛЕВ

НАЧАЛО

НА ЧАСАХ

ПАНТЮШКА ДЫМОВ

МРАЧНЫЕ НОВОСТИ

СВЕТСКИЕ ЗНАКОМСТВА

МАРКОВ

ЧЕЛОВЕК В ШИНЕЛИ

ЗНАКОМСТВО ПРОДОЛЖАЕТСЯ

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

ЧЕТВЕРТОЕ АПРЕЛЯ

ДОМА

ХЕРСОН — НЕМЕЦКИЙ ГОРОД

ПРОЩАНИЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА

ВОЗВРАЩЕНИЕ

НОВЫЕ ВСТРЕЧИ

РАССЛЕДОВАНИЕ

ИСТОРИЯ С ПРИКАЗОМ

ДОПРОС ФИЛИППОВА

НОЧНЫЕ СИГНАЛЫ

КТО ПРЕДАТЕЛЬ?

«ПОДАРКИ» ФЕЛЬЦЕРА

ДОМИК В МАРКАСОВСКОМ

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

ОБЛАВА

КРАМОВ И КРУЧЕНЫЙ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДИАНА ИЗ АЛЕШЕК

ПО СЛЕДУ

МАРУСЯ КОРОЛЕВА

РОДСТВЕННИКИ СОЛОВЫХ

ДИАНА

«СВОЙ ЧЕЛОВЕК»

ПОМОЩНИКИ

ВСТРЕЧА НА ОСТРОВЕ

«ПОХИЩЕНИЕ» КАРТЫ

НА ЯВКЕ СМАГИНЫХ

НОВОЕ ПОРУЧЕНИЕ

ПОСЫЛКА ОТ МАРКОВА

БАНДИТЫ

ЗА ДИНОЙ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ В СТЕПИ ПОД ХЕРСОНОМ

НАДО ЕХАТЬ!

ТИХИЙ ХУТОРОК

ОБРАТНАЯ ДОРОГА

ЗА ВОРОНЬКО!

РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ

БУДНИ

ПОДГОТОВКА ОПЕРАЦИИ

В БЕЛОЙ КРИНИЦЕ

МАРУСИНА СВАДЬБА

«ТИХАЯ» ОДЕССА

ДОМ НА МОЛДАВАНКЕ

ВЕЧЕРНИЙ РАЗГОВОР

«ТИХАЯ» ОДЕССА

МИТИНГ «МЕСТРАНА»

КУСОЧЕК «ПЕСТРОЙ» ИСТОРИИ

НАЧАЛО

КАК МЕНЯЛИСЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

«ПЛЕМЯННИК» ЗОЛОТАРЕНКО

ПОСЛЕДНИЕ НАСТАВЛЕНИЯ

«КАПТЕРКА» МАДАМ ГАЛКИНОЙ

ЕЩЕ ОДИН РАЗГОВОР

ПРОВЕРКА

ОТЪЕЗД РАХУБЫ

МНИМАЯ ЧК

ФЛИГЕЛЕК

В ВАГОНЕ

СТЕПНАЯ НОЧЕВКА

НЕЧИПОРЕНКО И ДРУГИЕ

«ПАСХАЛЬНАЯ ГОЛУБИЦА»

ТРАКТИР «ДНЕСТР»

ГАЛИНА ЛИТВИНЕНКО

В БЫЧКАХ

ПЛАНЫ

ОПЯТЬ В ОДЕССЕ

НА ЭЛЕВАТОРЕ

РАЗНЫЕ ХЛОПОТЫ

СОВЕЩАНИЕ В НЕРУБАЙСКОМ

В КАТАКОМБАХ

ПОДАРОК НЕЧИПОРЕНКО

КОНТРАБАНДИСТЫ

ЛИКВИДАЦИЯ

БЕНДЕРСКАЯ АВАНТЮРА

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ

Примечания