Андрей Фурсов, Михаил Делягин, Валентин Катасонов, Леонид Ивашов, Александр Проханов, Александр Нагорный и др

Глобальные элиты в схватке с Россией

© Авторский коллектив, 2017

© Изборский клуб, 2017

© Книжный мир, 2017

Александр Проханов. Псалом Победы

Изборский клуб – это образование, сообщество и товарищество патриотических интеллектуалов, которые сошлись воедино для того, чтобы создать идеологическое поле, в котором рождается новое Государство Российское. Это представители разных направлений. Это левые и правые, красные и белые. Это ревнители красной советской империи. Это мечтатели о прошлой романовской империи. Это атеисты и представители церковных кругов – мусульмане и православные. Сюда входит Сергей Юрьевич Глазьев, советник президента Российской Федерации. Сюда входит лауреат Нобелевской премии Жорес Иванович Алферов. Тут известные журналисты – Максим Шевченко и Михаил Леонтьев, известный геополитик генерал Леонид Ивашов и епископ Тихон Шевкунов, всего чуть больше тридцати человек.

Мы собираемся время от времени, обсуждаем актуальные вопросы и спорим на разные темы, пишем доклады, издаем собственные журналы и много путешествуем. Смысл нашей деятельности в том, что мы стремимся набросать эскиз этой идеологической модели. Конечно, идеология государства не создается за зелёным ломберным столом или за круглыми столами. Она создается народом на полях сражений, в великих преобразованиях, великих переселениях. Но все-таки изначально эскизы этой идеологии возможны. И вот, разрабатывая этот эскиз, мы пришли к мысли, что традиционными русскими империями или государствами, или державами, как принято их называть теперь, является образование многонациональное, в которых множество народов, культур, верований, обычаев соединены симфонически, гармонически, образуют удивительное сочетание, удивительный синтез, дающий колоссальное преимущество каждому из составляющих этого множества народов и всей симфонии в целом.

Мы отвергли те либеральные представления, которые господствовали с 1991 года, согласно которым русская история – это сплошной тупик. А русский народ и народы нашей империи – это народы-неудачники. Что вся наша история вымощена плахами и виселицами. Что все наши князья, цари или вожди являются либо садистами, либо «дегенераторами».

Мы раскрыли красоту и величие нашей истории и самого Государства Российского, которое обеспечивало нам существование в тяжелейших условиях, которое обеспечивало нам цветение и победу над чудовищными напастями – будь то вражеское нашествие или внутренние неурядицы.

Если бы Россия была страной бездарных правителей, её бы не было. Мы бы не сложили эту великую империю с двенадцатью часовыми поясами. Были времена, когда во главе России стояли великие воители, великие вожди, великие стратеги. Поэтому нам и удалось создать эту великую империю и выиграть потрясающие войны. Но, в конце концов, ничто не вечно. Гениев и пророков сменяют серости и ничтожества. Так рухнула царская империя, так рухнул великий Советский Союз. Элита, захватившая власть в нашей стране после 1991 года, рассматривает Россию как добычу. Они не рассматривают нас как поле, где должен колоситься урожай. Для них мы – добыча. Надо рвать, мародёрствовать, сдирать с нас последнюю шкуру. Ведь в России – целый олигархический слой, который богатеет в период наших несчастий. Если предположить, что смысл их управления страной в том, чтобы они грабили, и набирали как можно больше, то они управляют блестяще. Они управляют страной, поверженной в 1991 году, так, чтобы набить свои карманы.

Если освободиться от иллюзий, надо перестать говорить о мученической доле дворянства в 1917 году, о мученической доли интеллигенции. Надо понять, что эти слои были ненавистны народу. Народ ненавидел царей, бояр, великих князей, их богатство. Они делали то же самое. Они обирали крестьян, собирали огромное состояние, ездили в Европу, кутили, прожигали жизнь, покупали себе поместья. И всё кончилось трагично. Но сегодняшняя элита забыла об этом. Она не ассоциирует себя с великими князьями, со светлейшими. А где инстинкт самосохранения? Ведь считается, что человек – это очень чуткое существо. Мы же чувствуем какие-то опасности, грозящие нам беды. Мы предчувствуем наступление плохих для нас времён. Есть же симптоматика. Такое чувство, что они этого не ощущают. А может быть, ощущают. Я с некоторыми из них общался, например, во время «оранжевой революции» в Киеве, «болотных» протестов в Москве, когда казалось, что страна вот-вот будет захвачена. Как трепетали эти чиновники, готовые схватить чемоданы и уехать! Слава богу, что Болотную площадь переборола наша Поклонная гора. Мы тогда вышли и привели туда большое количество людей. Больше, чем на Болотной. И мы выиграли. А если бы этого не было? Какое было бы бегство мышей с корабля?

Эту элиту может сменить только президент. Или революция. Но президент не может просто так сказать: ты уходи, ты приходи. Элиту можно сменить в процессе изменения политического курса страны. Допустим, начнёт реализовываться долгожданный, обещанный Путиным, рывок. Рывок модернизации. Этот рывок потребует другой элиты. Той элиты, которая сможет осуществить эту модернизацию. Это технократы, военные, разведчики, патриотические писатели, патриотические деятели церкви. Они впрягутся в страну, и сдвинут её с мёртвой точки, и будет этот рывок.

Конечно, у президента есть обязательства перед элитами, которые привели его к власти, которые поддерживают его сегодня. Но и у Петра I были обязательства – однако он перешагнул через них. У Ивана Грозного были обязательства. У Сталина были обязательства. Если для тебя судьба Родины выше всего остального, выше твоих родных детей, то ты перешагнёшь через эти личные обязательства. Модернизация страны, в данном случае России – вещь жестокая. Ты к ней приступаешь, и забываешь о своей родне, себе самом, ночах и днях. Пусть твоё окошко светится днём и ночью в Кремле.

Проблема смены элит при российских модернизациях всегда была очень важна. Более того, модернизация всегда изначально предполагала слой, на который можно опереться. Он вначале бывал очень хрупким. Сама модернизация, подхваченная этим слоем, резко увеличивала его, вербовала людей, готовых воспринять эту модернизацию. Так было всегда в русской истории: от Ивана IV до Сталина. Так должно произойти и теперь. И я думаю, что Путин, если он не блефует и по-настоящему задумал развитие модернизации, должен всерьёз задуматься об элите.

Я вспоминаю, как несколько тысяч молодых людей съехались во Владимирскую губернию, на берега студёных озер и рек, – для того, чтобы открыть новые смыслы жизни. Так они и назвали свою территорию – «Территория смыслов». Они хотели, чтобы я прочитал им лекцию. Я был поставлен в очень сложное положение, потому что я – не философ, не чревовещатель, я – писатель, художник, который прожил долгую жизнь, и видел эту жизнь в её расцветах, в её потрясениях, я прошёл множество войн, я видел великие стройки, я видел крушение Красной эры, Красной державы, видел становление нового государства. И вот эти мои открытия и очень индивидуальные специфические личные переживания будут ли им полезны, будут ли им интересны?

Это были молодые люди, которые составляют кадровый резерв российских политических партий: «медведей», коммунистов, «эсеров», ЛДПР. И все они хотят понять смыслы. К ним приезжают именитые политики, философы, мудрецы, читают им лекции, говорят о теориях права, о теориях исторического процесса. Они внимают этим лекциям, иногда одобряют, иногда захлопывают не понравившегося им оратора. А потом собираются на симпозиумы, дискуссионные клубы, спорят, ссорятся, предлагают друг другу свои политические проекты. И вот среди этих дискуссий, у них есть только одно незыблемое и неколебимое – это родина, это Россия. Там Россия превыше всего.

Я стал рассказывать им о государстве российском. Я стал рассказывать им, как это государство возрождается, и не спадает, как возникают черные дыры, и как из этих черных дыр опять возникает новая форма нашей русской цивилизации. Настоящее чудо – наблюдать, как эти рождающиеся формы обретают свой плод, красоту, мощь, своих победителей, свои памятники архитектуры, свои научные и литературные школы. Я говорил им о державе как о той форме, в которой всегда существовало и существует государство российское, где каждый народ, каждый язык, каждая культура, каждая религия драгоценны. Без них немыслима держава, и держава эта – симфония всех культур, народов и представлений. Я рассказывал им о том, как падала моя красная советская родина, и какой ужас я пережил от падения моего государства, моего красного царства. И как постепенно, среди моего отчаяния, среди моего уныния, стал опять брезжить свет нового государства российского.

Я говорил моим слушателям: не надо отчаиваться, не надо смотреть на сегодняшние недочеты, как на что-то незыблемое и порочащее нас, не надо отчаиваться, надо верить, ждать. И все, кто верил и ждал в эти десятилетия, они дождались Крыма. И Крым, как светоносное чудо, явился нам как награда.

Я завершил свое выступление и стал слушать вопросы. Вопросы открытые, резкие, иногда едкие, иногда наивные, иногда верящие, иногда исполненные ожидания и надежды на ответ, на глубокий и осмысленный ответ. Все эти вопросы исходили из молодой среды, очень свежей, очень искренней, которая являет собой прообраз нашей будущей элиты, наших законодателей, законодателей наших дум. Ибо кто эта элита, какая она сложится? Воспримет ли она от нынешней элиты ее недостатки, ее слабости, станет ли они подчинять свое будущее одним карьерным соображениям, использует ли она свою будущую власть для того, чтобы утвердиться над другими. А если у родины возникнут трудные времена, если наступит трудный, мучительный период сохранят ли они верность стране, не изменят ли ей?

Элита, думал я, элита – это та часть народа, которая берет на себя бремя формулировать для народа его исторический путь, его смыслы, его дерзания. Это элита способна в период великих перемен, в период великого напряжения возглавить народ в эти перемены, а в период трагедий народных пойти вместе со своим народом на бой, на муку, на жертву. Мне казалось, что эти люди будут такой элитой. Кем они будут? Я всматривался в их лица. Да, среди них есть те, кто станут лидерами партий, кто станут крупными политиками. Те, кто возглавит, может быть, крупные корпорации, среди них будут новые политические проектанты, новые известные политологи. И, наверное, среди этих людей, уже теперь здесь, в этом зале, есть тот, кто когда-нибудь станет лидером нашего государства. Так или иначе, это лучшие люди, кого собрала сегодня Россия на берега этих студеных рек.

Не я давал им урок, а они мне преподали урок. И я уезжал оттуда, исполненный веры, надежды и благодарности им за этот чудесный час нашего общения.

Не так давно на телевизионном ток-шоу один незадачливый поляк, пытаясь уязвить русское сознание, сказал, что у нас, русских, нет ничего, кроме Победы, что мы лишены и прошлого, и будущего, и Победа является для нас последним пристанищем.

А что, если бы христианину сказали, что у него, христианина, нет ничего, кроме Христа? Как бы он воспринял это заявление? Да ему и не нужно ничего, кроме Христа: ни богатства, ни славы, ни земель, ни времени, ни пространства. Христос для него – всё. Как жаль, что у этого поляка в его личной судьбе и в судьбе его народа не было Победы. Если бы у них был хоть один лепесток громадного цветка русской Победы, иначе сложилась бы их история, их судьба, и, быть может, в конце концов, у них появилось бы государство.

Победа – это сгусток огромных энергий. Если этот сгусток распечатывать и раскрывать, извлекая из него его таинственные формы и содержания, то получится грандиозное писание – такое же, как Библия.

В этой Библии описана экономика победы. В те предвоенные грозные годы, в надрыве, неся колоссальные траты и лишения, советский народ возводил авиационные и танковые заводы, открывал новые месторождения, создавал невиданное по своей мощи оружие. Строил ту индустрию, в которой решения воплощались незамедлительно и доводились до конца – иногда ценою жизни их исполнителей. Такая мобилизационная экономика, насыщенная тысячами мгновенно возникших заводов, и обеспечила превосходство советских самолётов в небе, победу русских танков на Курской дуге и скорострельность русских дальнобойных орудий. В час несчастья, когда больше половины европейской России было залито коричневой краской нацизма, только такая экономика позволила из-под носа врага выхватить самые драгоценные заводы, станки, перенести их через Уральский хребет и там, в чистом поле наладить производство снарядов, самолётов и пушек.

В этой Библии описана социология победы. Это волшебное, мгновенно возникшее сочетание несочетаемого, сплав всевозможных составляющих, которые до войны враждовали, сражались друг с другом, не умея сложиться в великое целостное единство.

Во время войны во имя победы соединились раскулаченные крестьяне и комиссары, которые их раскулачивали. Зэки, которые тянули лямку в лагерях ГУЛАГа, и их конвойные. Бывшие дворяне-аристократы, что бежали вместе с Белой армией за кордон, и сталинские дивизии, сражавшиеся за Сталинград. Все соединились, сложились, все несли жертвы, все верили в ослепительную звезду Победы.

Возник народ Победы. До войны существовало множество наций, укладов, языков, культур, поведений, которые не сочетались друг с другом, представляя собой хаотичное турбулентное общество. Это общество пыталось соединить несоединимые идеологии, религии и культуры. После Победы, после того, как красное знамя вознеслось над рейхстагом, возник новый народ, в котором через Победу, через это сверхплотное огненное действо всё сочеталось в одну великую симфонию советского народа.

В этой Библии рассказывается об элите Победы. И речь не о детях и родственниках высокопоставленных советских чиновников, которые шли воевать наряду с крестьянами и рабочими, вместе с ними погибали на полях сражений. Речь даже не о сыновьях Сталина, один из которых был замучен в фашистском концлагере, а другой бесстрашно сражался в небе с фашистскими «мессерами». Речь – об особой элите, которая рождалась на полях сражений. Будь ты самым безвестным, никому не ведомым пареньком из русской глубинки, но соверши подвиг, сожги три танка или кинься в рукопашную и одолей врага – и ты сразу превращался в героя, твоё имя начинало сверкать на страницах газет, а грудь твою украшали ордена. Ты становился прославленным, лучшим. И через подвиг, через жертву входил в бессмертную элиту Победы.

Ослепителен вождь Победы. Без Сталина нет победы. Сталин был тот полководец, который задолго до войны уже знал о Победе, прозревал её бриллиантовые лучи. Он вёл к Победе народ сквозь муки коллективизации, надрыв индустриализации, непочатые труды по строительству государства и армии. Мы говорим «победа», а мыслим – народ и Сталин.

В этом священном писании рассказано о религии Победы. Победа для нашего народа – это больше, чем победа над военной машиной немцев. Больше, чем победа над захватчиками, желавшими перекодировать население Земли, над захватчиками, стремившимися изменить геостратегию Европы и всего мира. Религия Победы – это особое миросознание, которое возникло с первых дней войны, когда её нарекли войной священной. Священная война – это война, связанная со святынями. Она говорила о том, что битва шла за самое сокровенное, глубинное, за чудотворное свойство народа и мира.

С первых дней войны обнаружилась её таинственная метафизика, когда разверзлись чёрные дыры преисподней, из них вышли силы ада и кинулись всей своей грозной мощью на покорение мира, чтобы все остальные народы и люди оказались бы под пятой этой сатанинской силы. Против господства ада, против господства Содома восстал рай, восстали ангелы и духи света. Этими ангелами и духами света был советский народ, были воины Красной Армии. Казалось, на небесах духи тьмы сражались с духами света. И этот страшный небесный бой проецировался на землю битвой под Москвой, Сталинградской битвой, Курской дугой, десятью сталинскими ударами и последней – завершающей – Берлинской операцией, когда русские танки станцевали вальс на имперской канцелярии и завинтили, запечатали, загнали обратно в ад тёмные силы зла. Священный характер войны определил священность Победы. Сегодня, в XXI веке, когда в наше сознание возвращаются религиозные смыслы и представления, Победа видится священной, видится религиозным торжеством вселенского добра, красоты и величия. Миллионы советских людей, погибших в этой войне, были жертвой, которую принёс наш народ, чтобы запечатать адское зло. Эта жертва – поистине Христова. Все эти мученики: и убитые, и прошедшие сквозь горнило войны, – являются христовыми мучениками. Так говорит и мыслит о них сегодняшнее православие. Эти христовы мученики, будь они солдатами отделений и взводов или батальонов и рот, или полков и дивизий, или армий и фронтов, будь это сам генералиссимус, – все они окрашены святостью, героизмом и мученичеством.

Сталинский синодик, в который внесены великие герои Отечественной войны: 28 гвардейцев-панфиловцев, Зоя Космодемьянская. Александр Матросов, Лиза Чайкина, Виктор Талалихин, Николай Гастелло, Дмитрий Карбышев, молодогвардейцы, – всё это были герои и святые красного времени. Но теперь, когда красная философия расширилась до религиозных христианских представлений, эти герои являются героями и мучениками религиозными, погибшими за Христа, за Победу. И недалёк тот час, когда все они будут прославлены нашей церковью как отдавшие свою жизнь за райские смыслы, за христовы ценности – за Иисуса Христа.

В Победе зарождалось солнечное человечество будущего. Пусть этому человечеству не дано было явиться на свет. Но раса солнечного человечества порождена священной войной и священной победой, и для всех поколений, родившихся и живущих после Победы, стало очевидно, что солнечное человечество возможно, что солнечному бессмертному человечеству Победой проложен путь, и по этому пути рано или поздно двинется род людской.

Священная война и Победа окончательно определили миссию русских людей. Миссия русского народа – непрерывно нести огромные жертвы, принимая на себя удары мирового зла и мировой тьмы. Эти страшные удары уносят из народных рядов лучшие жизни, влекут за собой неведомые остальному миру траты. Но ценой этих трат, этой жертвы, этого великого распятия добывается свет. Миссия русского народа – превращение мировой тьмы в мировой свет. Россия – это территория, где самые страшные и гнилостные отходы мировой истории превращаются в животворные энергии и силы солнца.

Русское оружие, победившее в священной войне, свято. Святость русского оружия, прошедшего через войну, перенеслась через множество поколений новых вооружений. Оно заложено и в современных «Искандерах», и в подводных лодках типа «Борей», и в бомбардировщиках СУ-34, и в баллистических ракетах, стоящих на боевом дежурстве в шахтах или двигающихся по пространствам России.

Святость русского оружия подтверждена образами иконописной «тридцатьчетвёрки» или истребителя «Як», или «Катюши», или легендарного автомата ППШ. Эти образы и сегодня смотрятся как драгоценные символы иконописи Победы.

Знамя Победы – это высшая хоругвь, которую водружал на рейхстаге весь советский народ и все предшествующие поколения. И все самые древние дохристианские племена, и народы, населявшие нашу евразийскую Родину, выстрадали своё государство, выстрадали Победу. И они водрузили знамя своего государства, знамя своей евразийской империи среди развалин чужого враждебного мира.

Знамя Победы – это та хоругвь, что уцелела в чудовищном горниле перестройки. За эти годы были истреблены и разрушены все символы, на которых зиждилось советское государство. И оно рухнуло. Не была истреблена только Победа. Её оплёвывали, в неё стреляли, её оскверняли, её рвали на части. Но обугленная, осквернённая, пробитая пулями Победа перекочевала через 1991 год в наше время и спасла государство российское. Знамя Победы было перенесено через эту страшную линию фронта. И окровавленный народ, народ-подранок, перейдя через роковую черту, упав на землю, достал с груди и развернул это пробитое, окровавленное знамя Победы. И от знамени Победы родилось новое государство российское.

Победа – это не календарное событие, не эпохальное явление, не смысловая категория. Победа – это всё! Это такой грандиозный сгусток всего сущего, что если на какую-нибудь мёртвую планету, где отсутствует жизнь, брызнуть несколько капель Победы, то из этих капель родится великое государство, великая цивилизация, родится всё мироздание, потому что Победа – это полнота, это целостность, это совокупность всего сущего. Победа – это Вселенная, это Христос.

Эти мысли я испытал, находясь 9 мая на Красной площади, этой каменной иконе России, куда въезжали наши величественные танки, над которой с рёвом проносились наши серебристые бомбовозы, где маршировали наши отважные шеренги. А над ними пламенело, как божественный цветок, алое знамя Победы.

Александр Нагорный, Владимир Винников, Шамиль Султанов. Глобальные элиты: вчера, сегодня и завтра

Доклад Изборскому клубу

Постановка задачи

Человеческая цивилизация в начале XXI века вплотную подошла к фундаментальному повороту практически во всех сферах своей жизни и деятельности. По многим объективным признакам, мир входит в совершенно новую стадию развития, которая на иных основах будет формировать глобальный способ человеческого бытия, в том числе – производства/потребления.

В рамках этих важнейших процессов происходит (а возможно – и уже произошёл) своеобразный разрыв, когда экономика и финансы различных национальных государств набирают силу и получают всё большую автономию на фоне сохранения политического и военно-политического доминирования «коллективного Запада» во главе с США, которое было достигнуто вследствие слома социалистической системы и уничтожения Советского Союза в 1991 г. Вторая тенденция связана с тем, что появление таких новых «центров силы» оказывается принципиально несовместимым с «однополярным» Pax Americana. Процесс перехода к многополярности задаётся такими крупнейшими державами современности, как КНР, Индия, Бразилия, Индонезия, а также Иран и Пакистан. Особую роль играет при этом Россия, которая, несмотря на крах СССР, сохранила второй, после США, военно-стратегический потенциал.

Данный процесс реализуется в форме крупномасштабного столкновения двух фундаментально разных политических подходов к будущей структуре мира. С одной стороны, это продолжение и укрепления американо-англосаксонской гегемонии с формированием единого мирового правительства, которое сконцентрирует под собой практически все мировые ресурсы и потенциалы. С другой стороны, это утрата США и «коллективным Западом» их «глобального лидерства», вызванная внутренней неустойчивостью и бесперспективностью системы «однополярного мира».

Если сравнивать нынешнее политическое положение человечества с его состоянием, например, полвека тому назад, то, помимо очевидных идейных, политических и социально-экономических изменений, произошедших за это время, следует в первую очередь отметить, что мир накануне 2016 года – вовсе не тот, каким ожидали увидеть его в 1965 или же в 1991 гг. В известной мере политическая неопределенность не только не уменьшилась, а радикальным образом возросла, поскольку «темнее всего перед рассветом». Технологический прогресс практически по всем направлениям, характерный для конца XIX – первой половины XX веков меняется на новые направления на определенных «фронтах развития» при одновременном сохранении и даже усилении темпов продвижения на ряде других: например, в сферах информатики, связи и биотехнологий (в спектре от «генной инженерии» до медицины).

Более того, нынешний мир оказывается в целом не только менее развитым, менее справедливым и более конфликтным, чем ожидалось, а во многих отношениях – и даже чем было в 1965 году. Он явно утратил надежду на лучшее будущее и находится в состоянии системного цивилизационного кризиса, который касается не каких-то отдельных регионов планеты, а всего человечества в целом.

Почему это произошло? Какую «точку бифуркации», где и когда мир «проскочил», сделав неверный выбор? Неизбежна ли грядущая катастрофа, есть ли возможность её избежать, и если есть – то каким образом? Все эти и многие другие вопросы неразрывно связаны с вопросом о том, является ли нынешняя кризисная ситуация следствием состояния мировых национальных и глобальных элит и как следствие их незнания действительности («концепция неадекватности»), или же, напротив, результатом реализации определенной стратегии действий со стороны некоей части человечества, которой было и остается выгодным именно такое развитие событий («концепция заговора»), – иными словами, в какой мере управляемым и в какой мере стихийным является течение социально-исторических процессов?

Видимо, без ответа на этот вопрос окажется затруднительным, если вообще возможным дать ответ и на все остальные. Целью данного доклада является определение вероятного «пространства поисков» такого ответа.

В культурной традиции человечества хорошо известна притча о зернах на шахматной доске. Согласно этой притче, изобретатель шахматной игры в ответ на обещание правителя дать ему любую награду попросил за первую клетку доски заплатить одно зерно пшеницы, за вторую – два, за третью – четыре и т. д., удваивая количество зёрен на каждой следующей клетке. Как оказалось, для вознаграждения мудреца не хватило бы ни запасов правителя, ни собранного за всю историю человечества зерна – его общая масса на 64 клетках должна была составить около 1200 триллионов тонн!

Обычно данную притчу приводят либо как доказательство «неисчерпаемости» игры в шахматы (что уже не соответствует действительности, поскольку данная игра стала «счётной задачей» для новейших компьютерных программ), либо в качестве наглядной иллюстрации математического понятия геометрической прогрессии как экспоненциального процесса. Однако из неё следуют и куда менее очевидные выводы – впрочем, тоже давно и безусловно сделанные.

Одним из них является «стратегия второй половины шахматной доски», предложенная американским футурологом Рэймондом Курцвейлом (Raymond Kurzweil), основанная на ограничении «пространства роста». По его подсчетам, на первые 32 клетки пришлось бы выложить всего 260 тонн пшеницы – тоже немало, больше четырех железнодорожных вагонов, но вполне посильно даже для незадачливого правителя. Вывод из этого очевидного факта прост – «не следует заходить на вторую половину шахматной доски», по возможности ограничивая экспоненциальные процессы во времени и пространстве. Таков парадоксальный вывод характерный по всей видимости интеллектуальной группы американо-аглосаксонской элиты.

Видимо, нет смысла указывать на и без того очевидную перекличку данной стратегии со знаменитым докладом Римского клуба «Пределы роста», датированного 1972 годом. Приведём другие расчёты, связанные уже не с пшеничными зернами, а с деньгами.

Итак, предположим, что две тысячи лет назад, во времена императора Тиберия, некий человек вложил в некий банк один серебряный римский сестерций (примерный эквивалент нынешних 10 долларов США) под 5 % годовых. Спрашивается, сколько денег оказалось бы на его счету сегодня? Наверное, вы уже не удивитесь тому, что в собственности наследников этого человека оказалась бы вся нынешняя Земля. Данная гипотетическая ситуация частично обыграна еще Гербертом Уэллсом (Herbert Wells) в его романе «Когда Спящий проснётся» (1899).

Уже отсюда ясно, что «пространство роста» не является бесконечным и ограничено даже не «первой половиной шахматной доски» мировой истории, а гораздо меньшей её частью.

Отечественный историк Лев Гумилёв отводил этносам и их элитам значительную роль. Он считал главными акторами человеческой истории, примерно 750–800 лет «жизни»: от начала «пассионарного толчка» до завершения «инерционной фазы». Также ни одна правящая династия мира на том или ином отрезке мировой истории в прямой «наследственной лестнице» не существовала более 700 лет. Между тем подобная теория опровергается и китайской политической цивилизацией, да и многими другими историческими примерами.

Уже из этих положений понятно, что история по каким-то причинам «не заходит на вторую половину доски», и если «концепция заговора» отвечает действительности, то разве что на весьма недолгих отрезках человеческой истории: так это было в прошлом, так это есть в настоящем и так это, судя по всему, окажется и в будущем – если только на смену homo sapiens не придут какие-то иные разумные общественные существа (роботы, киборги, «электронные личности», генно-модифицированные организмы и т. д.). Но в этом случае история просто перестанет быть человеческой историей. Пока же «не будем измышлять сущности сверх необходимости».

Из этого общего вывода вытекает более частный, но куда более важный для целей настоящего доклада и последующих исследований вывод: человечество зашло в нынешний кризисный тупик вовсе не только и не столько по чьей-то непреодолимой и злой воле, а вполне «объективно», «спонтанно» и «хаотически», как это чаще всего и бывает с «большими системами».

Следовательно, и главные задачи, стоящие сегодня перед человечеством, можно сформулировать следующим образом:

• предотвратить глобальную катастрофу;

• минимизировать текущие потери в ходе глобального кризиса;

• найти новую «траекторию развития» человеческой цивилизации.

Вернее, это даже не три разные задачи, а одна триединая задача – проект, для реализации которого пока очевидно не существует адекватного субъекта, – ни в масштабе всей планеты, ни в масштабе каких-либо государств или межгосударственных объединений.

Может ли такой нынешний субъект, «социальный запрос» относительно которого уже сформирован, появиться в ближайшем будущем на исторической арене, на «Великой шахматной доске», говоря словами Збигнева Бжезинского (Zbigniew Brzezinski), на пространстве мировой истории?

Ex nihilo nihil («Из ничего ничто [не возникает]») – гласит древний латинский афоризм. Любой видимо новый и ранее не существовавший социально-исторический субъект, актор глобальной истории, всегда возникает в процессе взаимодействия и развития уже существующих субъектов, изменяя объект-субъект-проектное триединство любого человеческого сообщества. Поэтому важнейшим и первичным условием системно-динамической оценки (по схеме «анализ-синтез-прогноз») является «аудит» существующего положения дел.

С интересующей нас точки зрения субъектами мировой истории в настоящее время выступают два тесно связанных между собой, но принципиально различных класса акторов, которые традиционно определяются как 1) суверенные государства, а также их объединения, и 2) транснациональные корпорации (ТНК). Принято считать, что первые из них возникли на несколько веков или даже тысячелетий раньше, чем вторые. Но – ничто не вечно под луной, и при более внимательном рассмотрении оказывается, что, например, те же «мировые религии» (буддизм, христианство, ислам), да и не совсем «мировые» (иудаизм, зороастризм, конфуцианство и т. д.) вполне подпадают под ключевые характеристики «транснациональных корпораций», хотя они «производили» и «производят» вовсе не продовольствие, автомобили или компьютеры, а системы ценностей, нормы поведения и прочий «идеальный продукт».

Более того, рассматривая оба класса этих исторических акторов, мы неизбежно находим сходство их внутреннего системного и структурного устройства, тех связей между их элементами и «узлами», которые позволяют говорить об общности, целостности и единстве данных акторов, отделяя их как от других акторов, так и от «вмещающего ландшафта», то есть от взаимодействий с объектным миром.

Важнейшим качеством такого устройства данных человеческих сообществ является анизотропность их внутреннего пространства, из внутрисубъектных взаимодействий и коммуникаций, обычно определяемых термином «иерархия».

Иными словами, в каждом системном субъекте подобного (и даже более низкого) уровня можно выделить своего рода «субъект субъекта», «внутренний субъект», который управляет «внешним субъектом» и в современном дискурсе, как правило, описывается термином «элиты».

Поэтому нам необходимо определиться, во-первых, с тем, что такое «элиты», во-вторых – с тем, что такое глобальный системный кризис, и, в-третьих – как они соотносятся друг с другом.

Что такое «элиты»?

Если обратиться к происхождению данного термина, то он окажется восходящим к латинскому ēligo, lēgī, lēctum, ere: 1) выдёргивать, удалять, полоть, вынимать; 2) вырывать с корнем, искоренять; 3) выбирать, избирать; действовать с разбором, быть разборчивым, – родственному таким словам, как «легитимность», «легирование», «электорат», «лекция» и многим другим, с общим значением «избранности», «улучшения». В недавнем прошлом данный термин широко применялся к объектам человеческой деятельности: элитными назывались сорта растений и вин, породы животных, лучшие товары и услуги, etc.

В общественные науки вхождение термина «элита» началось примерно с конца XIX века в связи с триумфальным распространением среди научного сообщества теории биологической эволюции Чарльза Дарвина (Charles Darwin), главные положения которой тут же были перенесены, в том числе, и на развитие человеческого общества (крайней формой чего явился пресловутый социал-дарвинизм, в рамках которого развивались и первые «теории элит» Гаэтано Моска (Gaetano Mosca), Вильфреда Парето (Vilfredo Pareto) и др.). По-видимому, это произошло прежде всего благодаря осуществленному Дарвином «снятию» вопроса о субъекте самого процесса «элитаризации»: ведь если законы природы, в том числе – законы живой природы, ведут к «естественному отбору» самых приспособленных к меняющимся условиям выживания и в этом смысле «лучших» растений и животных, то к аналогичным результатам относительно человеческих сообществ могут и должны вести столь же объективные законы истории. В результате чего внутри таких сообществ с течением времени проявляется и развивается социальное неравенство, аналогичное анизотропии отношений внутри биологических сообществ.

Теории элит оказали гигантское воздействие на социально-политическое развитие человечества в первой половине XX столетия. Во всяком случае, именно «партии нового типа», от РСДРП(б) – ВКП(б) до НСДАП, сочетавшие проектность жесткой нормативной идеологии со столь же жесткой массовой субъектностью, выступали в качестве главных исторических акторов в период между двумя мировыми войнами. Эти партии также можно рассматривать как своего рода транснациональные корпорации с упором на «свою» суверенную государственную структуру (СССР как «родину для трудящихся всего мира» у большевиков, Третий Рейх – как «родину для арийцев всего мира» у нацистов).

В данной связи следует отдельно и особо подчеркнуть, что популярное ныне во всем мире отождествление сталинского Советского Союза и гитлеровского Третьего Рейха как двух «тоталитарных диктатур» не имеет ничего общего с действительностью: они были полярно противоположными и по своей идеологии, и, соответственно, по своим проектам. С тем же успехом на основании почти полного внешнего сходства можно «отождествлять», например, дельфинов с ихтиозаврами, хотя на самом деле эти животные относятся к разным биологическим классам: млекопитающим – в первом случае и пресмыкающимся (рептилиям) – во втором. А сходство между ними вызвано так называемой конвергентной эволюцией, то есть приспособлением к одинаковой среде обитания.

Причем, если продолжать данную аналогию, то в условиях крупного машинного производства «тоталитарный» политический фенотип был одним из наиболее эффективных, но далеко не единственно возможным, – точно так же, как моря и океаны населяют не только организмы рыбообразной формы. Когда крупное машинное производство с социально-экономической точки зрения исчерпало свой внутренний потенциал развития, «партии нового типа» ушли с первого плана мировой политической арены. А на смену им пришли другие формы организации общества и, соответственно, общественной «элиты». Точно так же, как на смену феодальной аристократии в свое время приходила промышленная и финансовая буржуазия (что, в общем-то, привело не к полному уничтожению первой в качестве элитной части соответствующих обществ, но к её трансформации).

Новый толчок изучению «элит» как социального феномена дала не столько этология (наука о поведении животных) или психология, сколько кибернетика (термин Норберта Винера (Norbert Wiener)), бурное развитие которой в 40-е-70-е годы прошлого века было вызвано как раз потребностями перехода от крупного машинного к гибкому мелкосерийному производству в рамках всей человеческой цивилизации. Помимо создания роботизированных станков, речь шла об автоматическом управлении целыми технологическими линиями, отраслями производства и даже национальными экономиками в целом. В данной связи можно указать, например, на проект общегосударственной автоматизированной системы управления (ОГАС), разработанный советским академиком Виктором Глушковым еще в 1965 году, но отклоненный советской правящей элитой якобы из-за дороговизны, а на самом деле – из-за опасений относительно собственного статуса в обществе и объема властных полномочий (что лежало в основе и печально знаменитой кампании начала 50-х годов против кибернетики как «лженауки»).

Именно развитие кибернетики как науки о закономерностях общих закономерностях получения, хранения, передачи и преобразования информации внутри сложных систем и между ними, привело к созданию нынешней инфосферы современного человечества: и в плане создания её материально-технологической базы (процессоры, оптико-волоконные сети, программное обеспечение и т. д.), и в плане изменения коммуникативного наполнения самих человеческих сообществ (что, пожалуй, не менее, а даже более важно, чем объём памяти и быстродействие самих компьютеров).

Точно так же достижения кибернетики были использованы при создании теории больших систем («теории хаоса»), в рамках которой феномен социальной элиты выступает в качестве «аттрактора» (носителя объект-субъект-проектного триединства) такой большой системы, как человеческое сообщество.

Если характеризовать феномен «элиты» с точки зрения её «функционала», то есть тех функций, которые она выполняет в обществе, то они могут быть принципиально выражены одним словом: «управление». Управление является особым типом коммуникации между людьми как элементами человеческого сообщества. При этом, вследствие особенностей коммуникативного потенциала вида Homo sapiens, максимальное отношение элиты как «высшего слоя управления», «управления управлением» к человеческому сообществу в целом не может превышать 1/57 (1,7 %), как «управляющего слоя» или «среднего класса» – 1/8 (12,5 %), а минимальное «пространство» – или, привычнее говоря, «объём» – человеческого сообщества, в котором принципиально может возникнуть «элита» в качестве особого социального феномена, должно составлять около 900 тысяч человек социально активного населения. Соответственно, «элитный минимум» составляет около 16 тысяч человек. Только в этом случае можно говорить об «элите» как особом социальном феномене внутри «большой системы» человеческого сообщества. Опять же, эти системные ограничения касаются только человеческих сообществ в их «традиционном», «чисто человеческом» виде.

Элита возникает, самоосознает себя, институционализируется и развивается как элита по мере вызревания и совершенствования, как минимум, трех своих основных атрибутов или качеств.

Во-первых, своего рода «точкой сборки» любой элиты является некая особая аксиология, система ценностей, задающих и структурирующих систему действий, «этос» и самой элиты как «внутреннего субъекта», и её общества в целом как «внешнего субъекта», а также их взаимодействие в рамках субъект-объект-проектного единства.

Вариантов подобной аксиологии существует примерно столько же, сколько исторических вариантов человеческих сообществ. Однако их «проектным ядром» выступают, как правило, всего три основные идеи, «в чистом виде», или в комбинации между собой: идея порядка (справедливости), идея развития (прогресса) и идея свободы.

При этом в сфере идеологии налицо та же самая ситуация, что и с любым делом, которое, как известно, можно сделать дешево, качественно и быстро – но только по двум позициям из трех. Если дешево и качественно – то не быстро. Если дешево и быстро – то некачественно. А если качественно и быстро – то не дешево.

Точно так же идея свободы, например, хорошо совместима и с идеей порядка, и с идеей развития. Но – не с ними обеими сразу. То есть легко совместить идею свободы с идеей порядка – но в ущерб идее развития. Точно так же легко совместить идею свободы с идеей развития – но в ущерб идее порядка. И, разумеется, можно совместить идею порядка с идеей развития – но в ущерб идее свободы. Совместить же три эти идеи сразу: не только на практике, но даже в теории, – не удавалось еще ни в одном человеческом сообществе: «третью лишнюю» идею приходилось либо «выносить» за рамки этого мира и человеческой жизни (в религиозных концепциях), либо «менять имена» в соответствии с «новоязом» Джорджа Оруэлла (George Orwell), выдавая за проявления идей свободы, прогресса или порядка феномены совершенно иного рода.

Данное ограничение является столь же объективным, сколь объективны, например, законы механики, но, в отличие от них, пока не основанным на какой-либо рациональной гипотезе. При этом лишь весьма ограниченные в своем «функционале» и лишенные внутреннего «аргументала» человеческие сообщества и их элиты способны полагать себя умнее и «передовее» всех, а самые фундаментальные религиозные догматы, проверенные опытом тысячелетий, – напротив, чем-то далеким от современности, «отсталым» и не имеющим никакого значения. Для остальных же сам факт выхода на эти «дорожные знаки» свидетельствует, по крайней мере, о том, что «здесь и сейчас» запросто можно попасть в ДТП – возможно, с катастрофическим и даже со смертельным исходом – и вести себя надо уже по-другому. Как писали братья Стругацкие в романе «Жук в муравейнике»? «Нам разрешается слыть невеждами, мистиками, суеверными дураками. Нам одно не разрешается: недооценить опасность. И если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто обязаны предположить, что где-то рядом объявился чёрт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах».

Как бы то ни было, первая и важнейшая функция элиты – она является носителем особой системы ценностей, определяющей фундаментальные качества данного человеческого сообщества и его взаимодействия с окружающим миром.

Второй важнейшей чертой элиты как «внутреннего субъекта» человеческого сообщества является то, что она является носителем не только его аксиологии, но и его «проекта», проекции данной аксиологии из прошлого через настоящее в будущее. И наоборот, осуществляя «связь времен» внутри данного сообщества, являясь верхушкой «стоячей волны» (солитона, «монады») данного сообщества, бегущей по «морю истории».

Представители элиты абсолютно убеждены, что они, их сообщество не случайно существуют здесь и сейчас, что у них есть особая, уникальная миссия, которая обязательно должна быть выполнена. Отсюда вытекает внутренняя ответственность элиты за существование своего сообщества перед лицом любых внешних и внутренних угроз, рисков и вызовов. Что, в свою очередь, требует высокого уровня реактивности, прогностичности и энергетики элит: как собственной, так и направленной вовне, в общество и через него – во внешний мир. В этом отношении сходство любых – даже самых различных, прямо противоположных и ведущих между собой войну не на жизнь, а на смерть – «элит» чрезвычайно велико.

Вот, например «коммунист» Максим Горький:

«А вы на Земле проживёте

как черви слепые живут.

Ни сказок про вас не расскажут,

Ни песен про вас не споют!»

Вот – «империалист» Редьярд Киплинг (Rudyard Kipling):

«Несите бремя белых,

сумейте все стерпеть,

сумейте даже гордость

и стыд преодолеть».

А вот – «нацист» Ганс Бауман (Hans Baumann):

«Пускай обыватели лают,

Нам слушать их бредни смешно.

Пускай континенты пылают,

А мы победим всё равно».

В данном отношении важна как внутренняя энергетика «элит», так и её способность к повышению уровня и «плотности» энергетики «своих» сообществ и управлению этой энергетикой. При этом высшей степенью ответственности и, говоря терминами того же Льва Гумилёва, «пассионарности» элит можно считать её готовность к самопожертвованию во имя своей аксиологии. Это «ценностное ядро» имеет для мировосприятия действительной элиты настолько выдающееся, предельное, абсолютное иерархическое значение, по сравнению с которым даже дилемма жизни и смерти отходит на второй план. Как вдохновенно описал эту ситуацию Эзра Паунд (Ezra Pound): «Если ты не готов умереть за свои идеалы, то либо твои идеалы ничего не стоят, либо ты сам ничего не стоишь».

Наконец, третьей важнейшей чертой феномена «элиты» является обладание объектным управлением общества – реализуемым через отношения власти и собственности, в свою очередь, подверженные как количественным, так и качественным трансформациям вследствие объективных изменений самого общества, других обществ и внешнего мира как «вмещающего ландшафта». Подробнее отношения власти и собственности изложены в приложении к настоящему докладу.

Поэтому «элиты» представляют собой, с исторической точки зрения, чрезвычайно многообразный и весьма изменчивый феномен. Они могут быть уничтожены вместе с соответствующим человеческим сообществом – например, в результате природных катастроф, конфликтов с другими сообществами. Они могут быть «переформатированы» вследствие тех же конфликтов, внешних и внутренних, если в их результате происходит объединение находившихся в состоянии конфликта сообществ или, наоборот, разъединение ранее целостного сообщества, или же трансформация данного сообщества в силу объективных причин (например – вследствие индустриализации с перераспределением объектного ресурса власти и собственности) и т. д.

«Элитные» конфликты внутри человеческих сообществ связаны со сменой «элит» эволюционным либо революционным путём. При этом «новые элиты», как правило, не обладают каким-либо одним из ресурсов «элит» устоявшихся, традиционных: либо системой ценностей, либо «проектом», либо властью и собственностью внутри данного общества, а поэтому выступают в качестве «контр-элиты» или «анти-элиты», «восполняющей» данный ресурс в режиме конфликта. Одним из проявлений такого «режима конфликта» элит является и нынешний глобальный системный кризис человеческой цивилизации.

Что такое глобальный системный кризис?

О системном кризисе человеческой цивилизации речь идёт уже достаточно давно, чуть ли не сто с лишним лет, с момента начала Первой мировой войны, завершившей «длинный» XIX век (1789–1914) и поставившей жирный крест на идее непрерывного и всестороннего прогресса человечества. Весьма характерно, что само по себе это развитие продолжало оставаться непрерывным и всесторонним еще добрые полвека, практически до испытания 30 октября 1961 года в СССР «царь-бомбы», получившей неофициальное имя «кузькина мать», и Карибского кризиса 1962 года, когда стало ясно, что третьей мировой войны в термоядерном эквиваленте не переживет ни человечество, ни планета Земля. Именно достигнутая технологически возможность самоуничтожения человеческой цивилизации заставила задуматься не только о «мирном сосуществовании двух социально-политических систем», но также – о возможности управления человечеством как единым глобальным сообществом (по крайней мере – в режиме согласования действий наиболее влиятельных и сильных государств, что предусматривалось еще при создании в 1945 году Организации Объединенных Наций и её Совета Безопасности). От пресловутого «хрущевского ботинка» на заседании 15-й Генеральной ассамблеи ООН 12 октября 1960 года до подписания Женевского меморандума о взаимопонимании между СССР и США 20 июня 1963 года с восстановлением «горячей линии» между Кремлем и Белым домом прошло меньше трех лет, в которые, помимо испытания «царь-бомбы» и Карибского кризиса, уместился также выход человека в космос (полёт Юрия Гагарина 12 апреля 1961 года) и создание межконтинентальных (с дальностью полета свыше 10000 км) баллистических ракет.

Однако датой начала эпохи глобализации стоит считать такую «реперную точку», как смыкание первого «мирового кольца» оптико-волоконной связи у Владивостока 30 августа 1994 года. После чего, собственно, все информационные (в том числе – и финансовые) потоки приобрели нынешнее глобальное качество: наподобие того, как гелий при температуре 4,2°К приобретает качество сверхпроводимости.

Если в 1995 году Интернетом пользовалось 16 миллионов человек, в 2000-м – 361 миллион, в 2005-м – 1018 миллионов, в 2010-м – 2011 миллионов, к 2013 году – свыше 2,4 миллиарда, а в конце 2015 года их численность достигла 3,5 миллиардов, приблизившись к половине населения Земли. Распространение этого нового типа коммуникации уже привело к образованию нового типа человеческих сообществ, который, по аналогии с «демосом», можно назвать «нетосом» (от английского слова net, «сеть»). Нетос можно определить как новый тип социальности, социальной организации и социальной идентификации, по совокупности своих параметров вполне сопоставимый с идентификацией этнической.

Количество людей, которые проводят в Мировой Сети больше половины времени своей жизни (т. е. более 12 часов в сутки), непрерывно растет. Интернет-зависимостью, по данным психиатров, страдают до 10 % ее пользователей, то есть сегодня это примерно 350–400 млн. человек. И это не удивительно. Ведь Мировая Сеть, подобно Солярису Станислава Лема (Stanisław Lem), в любой момент продуцирует образы и модели реальности на любой вкус: от «киберсекса» до киберспорта, от Wikipedia до WikiLeaks. Шедевры мирового кинематографа и лучшие записи лучших певцов мира, возможность прямого, «в режиме реального времени», общения с любым другим пользователем глобального Интернета, практически весь корпус мировой литературы и «виртуальные путешествия» по городам мира, разного рода сетевые игры и интернет-шоппинг, – всё это не просто реальность. Всё это – реальность уже доступная и достаточно широко распространенная.

И она начинает приобретать неожиданные и даже непредставимые ранее качественные черты.

Хакерские атаки, в которых участвуют тысячи и десятки тысяч «инфицированных» специальными вирусными программами компьютеров по всему миру.

«Фишинг» и «троллинг» в социальных сетях, способный привести их жертвы к самым настоящим разорению или самоубийству.

Многомиллионные и даже многомиллиардные махинации с персональными данными держателей электронных банковских карт, участников социальных сетей и т. д.

Флешмобы, от «безобидных» арт-проектов с несколькими участниками до многотысячных толп на центральных площадях государственных столиц, свергающих правительства, как это было, например, в ходе множества «цветных революций», от Египта до Украины.

«Анонимусы» в масках Гая Фокса.

Универсальный язык «смайликов» и «мемов».

От самых популярных сетевых проектов с миллионами пользователей уже не так далеко до создания сетевых квазирелигий…

Разделение жизненного пространства и времени на «реал» и «виртуал», на режимы «он-лайн» и «оффлайн» оказывается вовсе не абсолютным и даже не обязательным. Соответственно, внутри «нетоса» формируются собственные элиты («топ-блогеры» и т. д.), которые, в свою очередь, создают новый властный институт, уже получивший название «нетократии».

И это – лишь одно объективное последствие процесса глобализации как проявления роста производительных сил человеческого общества. Разумеется, результативно «бороться» с ним можно лишь одним-единственным путем: всячески помогая развитию такой глобализации.

Однако, наряду с объективным процессом глобализации существует и «глобализация» как попытка определенных общественно-политических сил Запада, прежде всего в США, монополизировать управление данным процессом в своих интересах и для достижения собственных целей.

Механизмы такой монополизации даже изначально были весьма многочисленными, изощренными и системными. В данной связи достаточно упомянуть о том, что всем хорошо известный и ставший символом «глобального человечества» интернет, изменивший все коммуникативные системы, создавался по заказу Пентагона и до сих пор имеет «закрытый» сверхскоростной сегмент, который может использоваться исключительно военно-политическими структурами США – в то время как «открытый» сегмент интернета во многом находится под непрерывным мониторингом их серверов, именуемых в просторечии «ботами ЦРУ».

То же самое касается новейших трактовок так называемого «авторского права» (включая «международное авторское право») способствующих монополизации и отчуждению определенных категорий идеального продукта с установлением монопольно высоких цен на них (например, программное обеспечение, аудио – и видеопродукция и т. д.).

«Бегство от кризиса», занявшее весь «короткий» XX век (1914–1991), «век войн и революций», после уничтожения Советского Союза как альтернативного «коллективному Западу» общецивилизационного проекта, стало «бегством к кризису». «Первая волна» этого кризиса прошла уже в 1997–1998 году по «периферийным рынкам» Юго-Восточной Азии и России. В 2001 году под прикрытием «теракта и сентября» состоялся фактический государственный переворот в США, а еще через семь лет, в ночь с 14 на 15 сентября 2008 года, произошло банкротство банка Lehman Brothers, после которого началась «вторая волна» финансово-экономического кризиса, затронувшая уже все сегменты мировой экономики.

Заявленный в 1991 году Фрэнсисом Фукуямой «конец истории» в рамках глобального торжества «либерального» проекта «коллективного Запада» (отражавший его «сделку с дьяволом», описанную в «Фаусте» Гёте: «Остановись, мгновенье!») стал обретать неожиданные и весьма угрожающие черты.

До того о различных аспектах глобального кризиса человеческой цивилизации: демографическом, энергетическом, экологическом, продовольственном и т. п., – специалисты могли рассуждать десятилетиями без всякой реакции, или же с весьма избирательной, селективной реакцией (например, печально известная история «озоновых дыр», устранившая дешевые «фреоновые» технологии охлаждения) со стороны так называемого «общественного мнения».

Все вместе и вдруг почувствовали глобальность этого кризиса только после того, как их ударили по карману: долларом, евро, рублем, фунтом стерлингов, иеной или юанем – неважно. И если до того неудачи «либерально-рыночных реформ» в тех или иных «развивающихся» странах можно было списывать на те или иные их внутренние несовершенства, не позволяющие воспроизвести либо даже приблизиться к идеалу, воплощенному «коллективным Западом» во главе с США, то после 2008 года стало ясно, что данный идеал принципиально недостижим, что «развитые страны» «первого мира» могут оставаться «сияющим градом на холме» только за счет сверхэксплуатации «развивающихся стран», которым в перспективе уготована участь failed states, а их населению – «недочеловеков», обслуживающих своей жизнью и смертью процветание пресловутого «золотого миллиарда». Более того, под вопрос было поставлено и само «процветание» в рамках действующей глобальной «либерально-монетаристской» финансово-экономической модели, основанной на неограниченном использовании доллара США в качестве средства международных расчётов.

Что, в свою очередь, привело к экспоненциальному росту выраженных в долларовом эквиваленте финансовых инструментов. В 1994 г. мировой валовый продукт составлял, согласно оценкам известного экономиста Ангуса Мэддисона (Angus Maddison), всего и трлн. долл., а мировая денежная масса (агрегат L) – около 70 трлн. долл. В 2005 г. МВП достиг примерно 30 трлн. долл., а совокупная долларовая масса – уже 450 трлн. долл. Т. е. только за период 1994–2005 гг. на каждый доллар стоимости реально произведенного товара или услуг было напечатано 19 «бумажных» долларов. По итогам «предкризисного» 2007 года Банк международных расчетов (BIS) давал цифры соответственно 32 трлн. долл. МВП и 530 трлн. долл. L.

«Кризисная волна» 2008–2009 гг. привела к незначительной коррекции данного дисбаланса, однако начатая ФРС и другими эмиссионными центрами политика «количественного смягчения» привела к тому, что по итогам 2014 г. МВП (по паритету покупательной способности) оценивается уже в 108–109 трлн. долл., а агрегат L – в заоблачные 3,5–4 квадриллиона(!) долларов.

Каким же образом удалось в объективно ограниченный объём мировой экономики «закачать» такую гигантскую денежную массу?

В самой простой для понимания форме ответить на этот вопрос можно следующим образом. Начиная с 1971 года, когда была де-факто отменена привязка доллара США к золотому эквиваленту, мировая финансово-экономическая система начала жить в долг у собственного будущего, с помощью фьючерсов и других «дериватов» активно монетизируя будущие активы: неполученную прибыль, недобытую нефть, непостроенные дома, несобранные автомобили и так далее, – вплоть до несостоявшихся природных катастроф и прочих страховых случаев.

Если лозунг классической рыночной экономики в целом звучал как Time is money! («Время – деньги!»), то лозунг так называемой глобализации должен звучать как Future is money! («Будущее – деньги!»). Но сегодня этот «резерв будущего» выбран практически до «горизонта событий», который по определению не может превышать 20–25 лет, то есть времени максимальной социальной активности одного поколения. В бизнесе давно существует показатель «капитализация/прибыль» (Р/Е), нормальные значения которого, в зависимости от качества актива, определяются в диапазоне от 5 до 10. В настоящее время в целом по миру данный показатель превышает 16, на фондовом рынке США он равен 19,6, а по ряду некоторых «венчурных» акций уходит за 1000. В результате можно сказать, что лишь 1 из 20–25 номинальных долларов обеспечен реальными активами, и эта «вавилонская башня» не может не рухнуть под собственной тяжестью уже в самое ближайшее время.

Причем грядущая катастрофа будет носить не просто социально-экономический и военно-политический характер, как это было, например, после кризисов конца XIX – начала XX столетий, или после Великой Депрессии 30-х годов. Для характеристики нынешнего глобального кризиса многие эксперты используют термины «суперпозиция кризисов» или «кризис-матрешка» (Андрей Фурсов). По сути, речь идёт о необходимости смены всего способа бытия, с которым человечество в своей истории сталкивалось всего лишь однажды и очень давно – 10–9 тысяч лет назад, в ходе пресловутой «неолитической революции», когда произошел сначала «точечный», а затем и почти повсеместный переход от охоты и собирательства к земледелию и животноводству.

Глобальный кризис: выход там же, где был вход?

Поскольку основная часть денежной массы уже обслуживает будущие сделки, то феномен денег приобретает – или, вернее, высвобождает из материальных и энергетических оболочек – свою внутреннюю информационную природу: поскольку будущее для нас реально ровно настолько, насколько реальна информация о нем. А информация – это идеальный продукт, продукт идеального производства. О существовании такого особого идеального (духовного) производства, кажется, впервые было упомянуто еще в 1848 году, в «Манифесте Коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса: «На смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга. Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству».

Однако впоследствии актуальный марксизм почти полностью сосредоточился на изучении законов материального, экономического производства, оставив изучение законов производства идеального «буржуазной» науке и «на потом». Вероятно, в условиях второй половины XIX – начала XX века, когда материальное производство занимало доминирующее положение в мировой экономике, это было вполне оправданным, хотя и неосознанным шагом. Однако в современных условиях, когда производство так называемых услуг, под которыми понимается прежде всего производство идеального продукта, составляет от 60 % до 80 % экономики самых развитых стран мира, делать вид, будто производство-потребление угля и стали ничем не отличается от производства-потребления информации, как минимум, странно.

Эпоха преимущественно материального производства, она же «эпоха пирамид», она же эпоха «неолита» в широком смысле, завершена. В эту эпоху человечество научилось добывать из земли металлические руды, уголь и «каменное масло» – нефть, научилось плавить и обрабатывать металлы, создало письменность, научилось использовать атомную и термоядерную энергию, вышло в ближайший космос и расшифровало структуру собственного генома. Всё это имеет непосредственное отношение к нашему будущему, но вовсе не определяет его. На наших глазах происходит цивилизационный переход, который, по аналогии с предшествующими эпохами, можно назвать «ноолитической революцией», связанной с переходом от эпохи «неолита» к эпохе «ноолита» – тех «умных камней», которые составляют материальную основу компьютерной цивилизации, цивилизации преимущественно идеального производства, и описаны в ветхозаветной книге пророка Даниила как последнее земное царство, «частью из глины, частью из железа».

Нельзя утверждать категорически, однако не исключено, что при этом господствующей общественно-политической формацией на нашей планете окажется вовсе не предсказанный марксистами «коммунизм» и не предсказанное либералами царство «новых кочевников», а – «по диалектической спирали» – «старый добрый» рабовладельческий строй, только основанный на эксплуатации уже не физических сил человека, что было характерно для «классического» рабовладения, а на эксплуатации его интеллектуальных и душевных сил, создающих основной объём потребляемых сегодня человеческими сообществами благ. И более того, победа «новой цивилизационной матрицы» под эгидой идеологии, выработанной в США в конце XX и начале XXI веков означает в конечном итоге движение к уничтожению биологической цивилизации Homo sapiens и переход в эпоху «искусственного разума». Таков смысл главной идеологической задачи высшего эшелона американской суперэлиты.

С этой точки зрения, в России в ходе «потерянного тридцатилетия» «перестройки» и «рыночных реформ» фактически произошла узурпация политической власти одним слоем производителей идеального продукта, а именно управленческой информации, – тем слоем, который мы сегодня называем бюрократией. Остальные производители идеального: ученые, писатели, художники, учителя, инженеры и т. д., – за редчайшими, единичными исключениями, оказались полностью лишены власти и собственности. Что мгновенно сказалось в исторически беспрецедентной деградации всей социально-экономической структуры нашей страны, но одновременно создало объективные условия для нового цивилизационного прорыва.

Уничтожение СССР и возглавляемой им «мировой системы социализма» было не только, говоря словами Путина, «крупнейшей геополитической катастрофой XX века» – оно было еще и крупнейшей проектной катастрофой, «первым толчком» нынешнего глобального системного кризиса. В уничтожении «красного проекта» оказались, в конце концов, заинтересованы не только его стратегические внешние противники, но и его собственная высшая политико-идеологическая «элита» (Горбачев, Яковлев, Шеварднадзе, Ельцин и др.) в то время как большая часть элитных слоев КПСС и партхозаппарата были просто введены в тотальное заблуждение посулами «улучшения» социалистической системы и кардинального роста благосостояния населения. Важно отметить и тот факт, что в процессе дальнейшего уничтожения социалистической системы при Ельцине после 1991 г. были включены гораздо более крупные и объёмные группы советской «элиты» (красные директора, силовые структуры, региональные управленцы, деятели искусства и культуры). Все они в той или иной мере были вовлечены в раздел и приватизацию собственности, что привело к кардинальной смене их идеологической и политической ориентации.

Судьба СССР прямо указывает на необходимость прекращения узурпации власти и собственности производителями управленческой информации, которой можно достичь только усилиями других производителей идеального продукта, что имеет историческую аналогию в восстаниях плебеев Древнего Рима, по итогам которых они получили гражданские права и свободы, чего не имело ни одно другое рабовладельческое общество того периода и что стало основой «тысячелетнего» Pax Romana.

Тем «элитам», которые смогут обеспечить в рамках «своих» сообществ максимальное развитие так называемой «свободы творчества», то есть сверхпроизводительного, творческого труда широких масс населения нашей страны с созданием необходимого материального и социального обеспечения этого процесса, удастся выйти за рамки нынешнего «неолитического общества», совершив «ноолитическую революцию», одним из следствий которой станет и форсированный переход к новому глобальному технологическому укладу. Будем надеяться, что подобный переход рано или поздно в формате какого-либо из актуальных человеческих сообществ все-таки удастся, что человечество не исчезнет с лица Земли и не будет отброшено назад на несколько веков или даже тысячелетий. И в этих условиях «отставание» России может оказаться не только злом, но благом – потому что цивилизация современного западного типа уже в достаточной мере показала, что является всего лишь «слепым поводырем слепых».

Всё ещё актуальное «глобальное лидерство» США и транснациональной финансово-экономической верхушки заключается прежде всего в том, что через финансовое «участие» и прямое силовое давление они контролируют сегодня около 60 % мировых авуаров. И никаких качественных изменений здесь не предвидится, вернее – вероятность такого «превращения Савла в Павла» исчезающе мала.

Именно поэтому «коллективный Запад» во главе с США последние полвека уделяет огромное внимание трансформации и подчинению себе любых глобальных, региональных и национальных элит. В этом плане фундаментальным исключением, противостоящим англо-саксонской глобальной элите является прежде всего коммунистический Китай и, до определенной степени, – возможно, крупная буржуазия Индии, размеры которой требуют автономного движения в историческом процессе.

Однако, говоря известными сталинскими словами: «Если мы не двинемся своим путем, нас сомнут».

Власть и собственность: на пороге тотальной глобализации

Именно институты собственности и власти, связывающие для человека и человеческого сообщества воедино понятия «быть» и «иметь», могут считаться объективным фундаментом «теории элит». Как известно, отношения собственности: владение, распоряжение и пользование, – опосредуют собой отношения власти («владение» и «власть» – однокоренные слова). Поэтому не стоит рассматривать социальный институт собственности исключительно как экономический институт, а институт власти – как институт исключительно политический. Институт собственности имеет политическое измерение, а институт власти – измерение экономическое. При этом если институт собственности обеспечивает доступ к неким определенным материальным и жизненным благам субъекту-собственнику и ограничивает доступ к ним субъектам-несобственникам, то институт власти точно так же обеспечивает такой доступ субъекту-властителю и ограничивает/регулирует его для подвластных субъектов. В этом смысле, действительно, любая собственность есть кража у других, а любая власть есть несвобода для других. В то же время собственность есть кража у самого себя, а власть – несвобода для самого себя, поскольку и то, и другое неизбежно ограничено и в пространстве, и во времени, и в объёме получаемых благ.

Мы говорим об институтах власти и собственности с точки зрения принципа свободы только потому, что в современном мире из трех фундаментальных принципов бытия человеческих сообществ: свободы, справедливости и прогресса, – идея свободы явно господствует над двумя другими. Более того – активно ведется деятельность по снятию с данного принципа всех и всяческих внешних и внутренних системных ограничений: в диапазоне от «свободы выбора» и «свободы обогащения» до «сексуальной свободы» и «свободы от смерти», то есть личного бессмертия человека. Точно так же можно было бы говорить о тех же самых институтах с точки зрения принципов справедливости и/или прогресса, но в актуальных условиях необходимо прежде всего показать имманентные противоречия господствующей концепции.

Влиятельный американский историк и политолог Ричард Пайпс (Richard Pipes) посвятил обоснованию данной концепции целое исследование: «Собственность и свобода» (Alfred A. Knopf, New York, 1999; рус. пер. – М.: Московская школа политических исследований, 2001), – эпиграфом для которой избрал слова А. Н. Уилсона: «Собственность никогда не упразднялась и никогда не будет упразднена. Вопрос лишь в том, кто обладает ею. И самая справедливая из всех когда-либо придуманных систем та, которая делает обладателями собственности скорее всех, чем никого». При этом сам Р. Пайпс зачастую ставит в некотором роде знак равенства между понятиями частной собственности и собственности вообще, а также – между личной свободой и свободой как таковой. Он пишет: «Представление о взаимосвязанности собственности и свободы едва ли ново – оно родилось в XVII и стало общим местом в XVIII веке, – но, насколько я знаю, никто прежде не пытался показать эту взаимосвязь на историческом материале… Моя исходная гипотеза состояла в том, что общественные гарантии собственности и личной свободы тесно взаимосвязаны: если собственность в каком-то виде еще и возможна без свободы, то обратное немыслимо». И далее: «Ни о «владении», ни о «собственности» вопрос не возникал, поскольку отличительная черта и того, и другого: право отодвинуть в сторону прочих – приобретает смысл лишь в условиях тесноты и порождаемого ею соперничества в борьбе за ограниченные ресурсы… Утверждение прав собственности может сменяться отказом от них, если предмет обладания перестает быть редким или востребованным».

Итак, институты собственности и власти возникают как следствие объективной ограниченности процессов социального производства-потребления необходимых для существования человека и общества жизненных благ (продовольствия, жилья, одежды, средств передвижения и защиты, образования, здравоохранения и т. д.). «Элитой» общества в данном случае выступают те его элементы (личности и группы), которые решающим образом влияют на функционирование данных институтов внутри данного общества и на их взаимодействие с другими обществами. Следовательно, «элиты» в самом общем случае следует рассматривать как «референтную группу», управляющую критической массой коммуникативных актов а) внутри данного сообщества и б) между данным сообществом и другими сообществами.

Рассматривая одиночный простой коммуникативный акт, мы можем выделить в его структуре три взаимодействующих фактора: «передатчик» («источник»), «приемник» («реципиент») и «смысловое поле», к которому обращаются и «передатчик», и «приемник» данного коммуникативного акта. То есть «диалог» как таковой – это абстракция, помимо двух непосредственных участников коммуникативного акта, в нем неизбежно участвует и «иное» третье. При этом в полноценном и равноправном акте коммуникации «смысловое поле» должно быть одинаково доступно и для «передатчика», и для «приемника». Если же это условие не соблюдается, мы имеем дело с неравноправной, анизотропной коммуникацией, при котором, в зависимости от ситуации, либо «приемник», либо «передатчик» выступает в качестве части данного «смыслового поля». Самый понятный пример такой анизотропности – коммуникативный акт между учителем и учеником, в котором первый всегда выступает в качестве носителя «смыслового (и даже ценностного) поля» для второго.

Именно по степени соотнесенности участников коммуникативного акта со «смысловым полем» и по степени сакрализации самого «смыслового поля» можно различать элиты «тоталитарные», «аристократические» и «демократические». В первом случае мы наблюдаем практически полное отождествление «элиты» со «смысловым полем» своей общности («Государство – это я» Людовика XIV), во втором – различные степени частичного отождествления с таким «смысловым полем» (или даже – просто различные степени соответствия его ценностному сегменту), в третьем – формальное равенство всех участников коммуникативного акта по отношению к его «смысловому полю». В данной связи также следует заметить, что само «смысловое поле» не является застывшим абсолютом, но, как правило, изменяется вместе с порождающим его сообществом.

В современном человеческом сообществе, переживающем, как отмечено выше, системный цивилизационный кризис, высшей ценностью глобального «смыслового поля» признано как раз понятие «демократии», специфическим образом соединяющее институты власти и собственности.

В английском академическом словаре политических терминов говорится: «Широко распространившийся поворот к демократии как подходящей форме для организации политической жизни насчитывает меньше сотни лет. В дополнение – в то время, как многие государства сегодня могут быть демократическими, история их политических институтов раскрывает хрупкость и уязвимость демократических образований… Демократия возникла в интенсивных социальных битвах и часто в этих битвах приносится в жертву… Слово «демократия» вошло в английский язык в XVI веке из французского democratie; это слово – греческого происхождения, произошло от «δεμοκρατίά», корневые значения которого – «демос» (народ) и «кратос» (право). Демократия относится к форме правления, в которой, в отличие от монархий и аристократий, правит народ. Она влечет за собой государство, в котором имеется некоторая форма политического равенства среди людей (выделено авторами). Но признать это – еще не значит сказать очень много. Поскольку не только история идеи демократии, отмеченная конфликтующими интерпретациями, но Греческие, Римские понятия и понятия Просвещения, среди других, перемешиваются, чтобы произвести двусмысленные и непоследовательные трактовки ключевых терминов демократии сегодня: характер «правления», коннотации «править посредством» и значения «народ»».

Разумеется, речь здесь идет не столько о различиях формы прямой демократии античных полисов и современной представительной демократии, сколько о различиях концептуальных, связанных с самим существом демократических принципов. Известный американский культуролог и лингвист Ноам Хомски (Noam Chomsky) в своей работе «Media Control: The Spectacular Achievements of Propaganda» (1997) пишет по этому поводу следующее: «Позвольте мне начать с противопоставления двух различных концепций демократии. Первая гласит, что граждане в демократическом обществе обладают средствами, позволяющими в некотором туманном смысле участвовать в управлении общественными делами, а массовая информация открыта и свободна. Если вы заглянете в словарь, то наверняка найдете определение вроде этого.

А по альтернативной концепции широкая общественность должна быть отстранена от управления, а средства массовой информации пристально и жестко контролироваться. Эта концепция может казаться маргинальной, но важно понять, что в действительности именно она превалирует не только на практике, но даже в теории. История демократических революций, восходящая к первым революциям XVII века в Англии, выражает именно эту точку зрения». И далее Хомски, характеризуя взгляды «короля американской прессы» начала XX века Уолтера Липпмана (Walter Lippmann), отмечает, что «по его (Липпмана. – авт.) выражению, интересы народа часто противостоят интересам общества в целом… Только немногочисленная элита, интеллектуальное сообщество… может понять интересы общества. Это мнение с историей в сотни лет. Это также типично ленинское мнение. Сходство с ленинской концепцией очень близкое – также предполагалось, что авангард интеллектуалов-революционеров захватит государственную власть, используя народную революцию в качестве двигателя, а затем поведет глупые массы к будущему, которое эти массы даже не могут себе вообразить».

Хомски утверждает, что именно такая модель легла в основу и советского, и нацистского, и современного западного общества, где за ней закрепилось название «либеральной демократии» (У. Липпман говорил о «прогрессивной демократии»). Именно данным обстоятельством он объясняет факт, что представители «интеллектуального сообщества» способны с легкостью менять свои внешние политические позиции, поскольку у этих вроде бы противостоящих друг другу систем «элитарной демократии» одна общая мировоззренческая суть. О том, что концепция Ноама Хомски основана не на пустом месте и во многом адекватна реальности, может свидетельствовать хотя бы этапная книга уже упомянутого выше Збигнева Бжезинского (Zbignew Brzezinsky) «Между двумя эпохами» («Between Two Ages», 1970), уже в названии которой зафиксирован переживаемый тогда переломный момент мирового развития. Не исключено, что Бжезинский, оказывавший и продолжающий оказывать сильное влияние на американскую политику, первым сформулировал тезис о стратегической цели, к которой должен стремиться Запад: «создание системы глобального планирования и долгосрочного перераспределения мировых ресурсов». Им были также впервые выдвинуты публично соответствующие социальные и политические ориентиры:

• замена демократии господством элиты;

• формирование наднациональной власти (но не на путях объединения наций в единое сверхгосударство, а через союз индустриально развитых стран);

• создание элитарного клуба ведущих государств мира (в 1975 году возникла «Большая шестерка» (Great 6, G-6) – мировой регулирующий орган).

В известной работе «Демократия и тоталитаризм» («Démocratie et totalitarisme», 1963, рус. пер. – М.: Текст, 1993) французского политолога и философа Реймона Арона (Raymond Aron) говорится: «Сомнительно, чтобы наилучший режим можно было определить в отрыве от общих основ устройства социума. Не исключено, что наилучший режим можно определить лишь для данного общественного устройства».

Это важнейшее положение впоследствии было закреплено в международном праве. Согласно Статье 1 Части 1 Международного Пакта ООН о гражданских и политических правах, ратифицированного 23 марта 1976 года, «Все народы имеют право на самоопределение. В силу этого права они свободно устанавливают свой политический статус (выделено авторами) и свободно обеспечивают свое экономическое, социальное и культурное развитие». Иными словами, на уровне ООН закреплено, что «наилучший режим» такие человеческие сообщества, как народы, устанавливают для себя сами, и «демократия» с этой точки зрения у каждого народа – своя, со своими особенными формами и институтами. Однако при этом непременной основой демократии является свободное волеизъявление народа.

Одна из наиболее широко распространенных в современной политической науке концептуальных формулировок понятия «демократия» принадлежит Джозефу Шумпетеру (Joseph A. Schumpeter), который изложил ее в своей работе «Capitalism, Socialism and Democracy» (1942). Рассматривая недостатки того, что он называет «классической теорией демократии», которая определяла демократию в понятиях «воли народа» (источник власти) и «общественного блага» (цель власти), Дж. Шумпетер предлагает «другую теорию демократии», характеризуя демократию прежде всего на основании такого признака, как «демократический метод», под которым он понимает такое институциональное устройство, при котором отдельные личности получают власть путем соревновательной борьбы за голоса людей, образующих это общество». Отсюда уже прямой путь к концепции «элитарной демократии», автором которой и является Дж. Шумпетер.

Впрочем, «широкое распространение» тех или иных взглядов и представлений еще не является свидетельством их истинности – так, в свое время было широко распространено представление о том, что земля плоская и стоит на трех китах. Кроме того, при желании нетрудно увидеть в данной характеристике историческую деградацию самой идеи демократии: от воплощенной в политических институтах «воли народа» до «простого» присутствия в жизни общества периодической формальной процедуры выборов, трактуемой как двуединство «публичного состязания» лидеров и «политического участия» граждан. Аналогичные взгляды высказываются, в частности, авторитетным американским политологом Сэмюэлем Хантингтоном (Samuel Huntington), известным как создатель концепции «войны цивилизаций», в его работе «Третья волна» (The Third Wave, 1991): «Правительства, образованные с помощью выборов, могут быть неэффективными, коррумпированными, недальновидными, безответственными, руководствующимся узкими интересами и неспособными принять политику, требуемую для благополучия народа. Эти качества делают такие правительства нежелательными, но они не могут их сделать недемократическими». Однако попытаемся в первом приближении принять господствующее сегодня «минимальное» определение демократии как данность.

Из него со всей очевидностью следует, что важнейшим показателем для определения демократического характера того или иного политического режима является именно реальная степень свободы волеизъявления народа. По этому поводу Р. Арон, фактически солидаризуясь с Н. Хомски, пишет: «В современных обществах верховенство власти – всего лишь правовая фикция. Обладает ли народ таким верховенством? Такая формулировка может оказаться приемлемой и для западных режимов, и для фашистских, и для коммунистических. Нет, пожалуй, ни одного современного общества, которое так или иначе не провозглашало бы в качестве своего основополагающего принципа, что верховная власть принадлежит народу. Меняются только правовые или политические процедуры, посредством которых эта законная власть передается от народа конкретным лицам». Р. Арон выделяет три основных структурных критерия современной представительной демократии: всеобщее избирательное право, равенство граждан перед законом, а также многопартийность как форму мирной конкуренции различных групп граждан за власть – в смысле не только прямой конкуренции за места в парламенте и правительстве, но и своеобразной «школы» управления внутри того сектора общества, интересы которого представляет та или иная партия. Р. Арон замечает, что эти виды равенства не исключают экономического и социального неравенства, что всеобщее избирательное право не всегда дает гражданину возможность реально избирать своих представителей. Известно, что в истории развития демократии имущественный ценз всегда выступал одним из самых сложных барьеров, что право собственности на протяжении многих веков было неразрывно связано с политическими правами человека, и до сих пор экономическое неравенство в той или иной форме препятствует действительной свободе политического волеизъявления (подкуп избирателей, пиар через масс-медиа и так далее).

Помимо критического неравенства собственности, свободу волеизъявления народа может в значительной степени снижать социальная дезадаптация (ограниченная по той или иной причине дееспособность) граждан. Кроме того, как отмечал всё тот же Р. Арон, не исключена ситуация, при которой «законы изначально устанавливают такие дискриминационные различия между гражданами, что обеспечение законности само по себе связано с насилием», – как, например, обстояло дело с режимом апартеида в Южной Африке, бывшим «демократией только для белых».

Что уж говорить в данной связи о «вооружённом экспорте демократии» во все страны мира американского образца: как путём открытой военной интервенции и агрессии, так и путём организации различных государственных переворотов и прочих актов насилия по всему миру?! Весьма показательны в данном отношении тезис Кондолизы Райс (Condoleezza Rice), высказанный ею во время визита по странам Ближнего Востока в статусе государственного секретаря (министра иностранных дел) США осенью 2008 года: «Демократия важнее стабильности». Несмотря на смену «хозяина Белого дома», где белого республиканца Джорджа Буша-младшего сменил афроамериканец и демократ Барак Обама, слова Кондолизы Райс в течение всех последующих лет неуклонно проводились в жизнь чередой «цветных революций», включая «арабскую весну», приведшую к хаотизации всего «Большого Ближнего Востока» – главного нефтеносного региона нашей планеты.

Если обратиться к отечественной культуре, то в русском языке греческое слово «кратос» традиционно переводится не как «право», а как «власть». Следовательно, существует и русское слово-калька «демократии» – «народовластие» (с тем же смыслом: «народоправие», ибо «властвовать» и «править» в русском языке – синонимы).

Так, в одном из первых русских толковых словарей, «Словаре живого великорусского языка» В. И. Даля говорится: «Демократия, ж. греч. народное правленье; народодержавие, народовластие, мироуправство; противопост. самодержавие, единодержавие или аристократия, боярщина и пр.» Сходное определение можно обнаружить и в авторитетном «Словаре Брокгауза и Ефрона»: «Демократия, греч., народовластие, государственная форма, в которой верховная власть принадлежит всему народу». Наконец, в Большой Советской Энциклопедии соответствующая статья начинается так: «Демократия (греч. demokratía, буквально – народовластие, от demos – народ и krátos – власть), форма политической организации общества, основанная на признании народа в качестве источника власти, на его праве участвовать в решении государственных дел и наделении граждан достаточно широким кругом прав и свобод».

Понимая «демократию» как «власть народа», осуществляемую тем или иным конкретным исторически и культурно сложившимся способом, мы можем и должны вначале абстрагироваться от этих способов, чтобы решить более общую и отчасти даже философскую проблему: проблему субъекта и объекта власти. Если субъектом власти является народ в своей целостности, то возникает вопрос: над кем, над каким иным объектом осуществляет этот народ свою власть? Данный вопрос и является фундаментальным парадоксом демократии.

Обычный ответ современной политологии как теории и современной политики как практики гласит, что народ, будучи несомненным субъектом власти, осуществляет данную власть над самим собой, выступая одновременно и объектом власти. Однако единство субъекта и объекта, данное каждому из нас в непосредственном ощущении своего собственного бытия, вряд ли применимо к такой системной целостности, как народ. В противном случае институты публичной власти при демократии были бы принципиально излишними, а любой властный акт мог осуществляться одномоментным и прямым действием – аналогично тому, как человек управляет своим телом. Однако подобная система власти, получившая название «прямой демократии», на деле не наблюдается ни в одном из известных человеческих сообществ и остается не более чем утопией.

Популярность же данной концепции можно объяснить тем, что она исходит из постулата, аналогичного тому молчаливо принятому современной физикой мнению, которое провозглашает сущностным атрибутом материи не её способность к движению, но само движение. Однако, поскольку присутствие институтов власти в обществе доказывает любому непредвзятому наблюдателю несправедливость подобной аналогии, мы должны признать, что она не разрешает указанного выше противоречия, при котором субъект власти одновременно выступает и как объект власти. Поэтому сущностью демократии с данной точки зрения парадоксальным образом признается, по сути, та или иная форма добровольного отказа народа от функций субъекта власти и делегирование этих функций специальным властным институтам.

В Конституции Российской Федерации отмечается: «Народ осуществляет свою власть непосредственно, а также через органы государственной власти и органы местного самоуправления» (ст.3). Представить в роли такого «органа государственной власти» весь народ как одну из форм человеческого сообщества просто невозможно. Вот почему «власть народа» чаще всего оказывается представительной демократией, при которой народ делегирует свои властные права соответствующим органам власти (законодательным, избирательным, судебным) и конкретным лицам (президент, канцлер, премьер-министр).

Суть представительной демократии хорошо выражена в «Декларации независимости США», где «отцы-основатели» Американской республики записали: «Мы считаем самоочевидным следующие истины: все люди созданы и наделены своим Создателем определенными неотчуждаемыми правами, среди которых право на жизнь, свободу и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав учреждены среди людей правительства, чья власть зиждется на согласии управляемых».

«Народ в демократическом обществе есть субъект власти (это обстоятельство подчеркивается в конституциях всех демократических стран), но он одновременно и объект власти, поскольку, передав по доброй воле («согласие управляемых») выполнение властных функций соответствующим властным структурам, народ, общество в целом берут на себя обязанность подчиняться избранной им политической власти», – пишет, например, Татьяна Петрова. Следует признать, что подобное объяснение фундаментального парадокса демократии исходит из прагматических потребностей и на деле трактует народ в качестве объекта-источника, но вовсе не реального субъекта власти, что далеко не одно и то же. Получается, что принципы демократии осуществимы только при условии отказа от властных прав со стороны большей части народа. Собственно, приведенная выше цитата из Н. Хомски указывает именно на это следствие фундаментального парадокса демократии.

Совсем недавно широким признанием в России и во всем мире пользовалась и другая концепция демократии, связанная с учением Маркса о коммунизме и классовой борьбе как движущей силе истории. Согласно этой концепции, исторические формы демократии, как и всякой государственной власти, есть формы господства одной части общества (класса или нескольких классов) над другой частью общества. А классы, по Марксу, различаются прежде всего отношениями собственности на средства производства.

«История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов. Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов». Поэтому любая историческая форма демократии, демократии в классово-антагонистических обществах, по Марксу, является прежде всего демократией собственников, не исключая даже «военной демократии» родоплеменного общества. В будущем, коммунистическом обществе, где не будет эксплуатации человека человеком, государство за ненадобностью должно отмереть, а вместе с ним, соответственно, окончательно уйдет в прошлое и демократия.

Однако, поскольку государство в обществе «реального социализма» отмирать не торопилось, а, напротив, достигло нового уровня проникновения во все сферы общественной жизни, то данное явление необходимо было как-то объяснить теоретически. Поэтому в ход был пущен диалектический тезис о том, что столь тотальное усиление государства и есть подготовка к его последующему отмиранию, вызванная прежде всего потребностями всемирно-исторической борьбы против системы капитализма, а политическая система, основанная на беспрекословном лидерстве коммунистической партии, есть высшая по сравнению с формами представительной демократии, существующими в капиталистических странах, модель демократии, свойственная социалистическому общенародному государству. Впрочем, конец коммунистической сказки в России оказался принципиально иным, нежели предусматривалось теорией «полной и окончательной победы социализма первоначально в нескольких странах или даже в одной, отдельно взятой стране», но и абсолютный, окончательный триумф либеральной концепции представительной демократии сегодня уже не выглядит очевидным и бесспорным.

Тем не менее, обе эти доминирующие концепции, либеральная и марксистская, несомненно, опирались и опираются лишь на некоторые действительные моменты общественного бытия и тесно связаны с данными моментами, линейно экстраполируя их в будущее. Поэтому прогностическая их способность на практике стремится к нулю, что, повторим, с полной очевидностью показали события как августа 1991 года в России, так и 11 сентября 2001 года в США.

Методологическая общность между этими концепциями демократии, а равно и общность их происхождения, хорошо видны через параллельное толкование феноменов власти и феноменов собственности. Если собственность социалистического государства трактуется марксистами как «общественная», то и власть в таком государстве может называться только «общенародной». Если доминирующей формой собственности в странах «западной демократии» считается частная собственность, то и структуры власти основываются на представительстве частных интересов.

Между прочим, и в трудах классиков античной политологии именно собственники обладают всеми правами гражданства и представляют себя как «народ», «демос» – в отличие от нищей и безответственной толпы, «охлоса», живущей сиюминутными интересами. В «Политии» Аристотеля «демократия» и «охлократия» выступают такими же противоположными формами правления, как «аристократия» и «олигархия», «монархия» и «тирания». Как можно видеть, противоречия в понимании феномена демократии имеют социально-исторические корни, уходящие в глубину тысячелетий.

Однако в классическом противопоставлении знаменитого философа древности можно найти и определенное указание пути к адекватному разрешению фундаментального парадокса демократии. И этот путь заключается в необходимости точного понимания термина «народ». Народ нельзя рассматривать только как некую общность людей, живущих здесь и сейчас. В понятие «народа» входят все поколения данной культурно-исторической общности: как прошлые, так и будущие. Поэтому народ есть прежде всего культурно-историческая возможность, потенция, а «народ» в его узком политическом понимании является лишь текущей актуализацией (и реализацией) данной возможности. Обостренную, доведенную до предела и даже до абсурда формулировку этой ситуации дал еще в XIX веке Жозеф Эрнест Ренан (Josef Ernest Renan) и развил в своей книге «Восстание масс» Хосе Ортега-и-Гассет (Jose Ortega-y-Gasset): «Жизнь нации – это постоянный плебисцит». Стоит заметить, что здесь налицо «круг в доказательствах» (Circulus in probando) – ведь плебисцит возможен только в рамках уже существующего народа. Если же под «плебисцитом» подразумевать ежедневную деятельность народа (нации), никак не связанную с выделенным и формализованным через институты общества и государства народным волеизъявлением, т. е. плебисцитом в общепринятом смысле, то мы как раз столкнемся с абсурдной метафорой – подменой понятий, не имеющей логического смысла, но имеющей образный смысл.

«Народ» как объект власти почти невозможно увидеть за народом как субъектом, «одинокой волной», бегущей по морю истории. Однако и здесь можно прибегнуть к облегчающей понимание аналогии. Рассматривая понятие народа как культурно-исторического проекта, сошлемся на то, что даже в самом демократическом обществе никто не предоставляет всю полноту гражданских и политических прав детям до достижения ими законодательно установленного возраста совершеннолетия – однако существование этого возрастного ценза, ограничивающего народ как субъект власти, способно вызвать обвинения в «ограничении демократии» или в «тоталитаризме» только у крайних энтузиастов идеи демократии, чье состояние граничит с невменяемостью. Отношение к детям и подросткам как «будущему народу» выглядит совершенно естественным и оправданным. Не менее оправданным выглядит и установление «ценза дееспособности», в соответствии с которым психически больные, хотя формально совершеннолетние, люди лишаются ряда политических и гражданских прав, и над ними в законодательном порядке устанавливается режим опеки.

И точно так же, как важнейшая функция института собственности заключается, по сути, в обеспечении материальных и социальных условий для продолжения рода (семьи), важнейшая функция института демократии заключается в обеспечении материальных и политических условий для продолжения существования народа (этноса) в истории.

Суммируя вышеизложенное, можно сделать несколько предварительных выводов.

Во-первых, тема исследования существующих элит и их трансформации, чрезвычайно слабо изученная в отечественной научной и политической традиции, в условиях глобального системного кризиса должна стать одним из важнейших направлений изучения политико-экономической динамики как национальных государств, так и крупнейших транснациональных корпораций, в том числе – информационно-финансовых.

Во-вторых, сегодня управление глобальными социально-экономическими, финансовыми и политическими процессами в рамках «однополярного» Pax Americana элитным сообществом «коллективного Запада» не отвечает и в обозримой перспективе не может отвечать интересам человечества, поскольку основано на саморазрушительном «поле смыслов» с приоритетом принципа «свободы» в идеологии над принципами «справедливости» и «прогресса», что приводит к абсолютизации и приоритету ложного понимания принципа «демократии» как формы власти в политике и принципа «выгоды» («прибыли») как формы собственности в экономике.

Наконец, в-третьих, поскольку в самих институтах собственности и власти имплицировано проектное право их субъектов распоряжаться ими, в том числе самостоятельно и свободно отказываться от них, те или иные актуальные формы данных институтов не могут носить неизменный и абсолютный характер, что, собственно, неопровержимо доказывается всем ходом человеческой истории в целом, а также отдельных государств и народов в частности.

Часть I. Метарегиональный аспект

Александр Домрин. США: бремя глобального лидерства

1. Глобальная элита

К началу XXI века (а для наиболее дальновидных наблюдателей – еще раньше) стало очевидным, что интересам глобальной, транснациональной «элиты» в наибольшей степени соответствует создание единого «мирового правительства», единой мировой экономической и финансовой системы с единой денежной системой (нетрудно догадаться, какой именно). Некоторые идеологи шли еще дальше и предлагали создание единого языка: вспомним заигрывание с созданием и попытками распространения эсперанто. И с отказом от мировых, традиционных религий. Напомню, что, в соответствии с Законом РФ 1997 года «О свободе совести и религиозных организациях», на территории России такими считаются православие, ислам, иудаизм и буддизм.

Часть из этих «всечеловеческих» иллюзий прекрасно отражена в наиболее известной песне (и наиболее продаваемом сингле за всю его музыкальную карьеру) гуру англоязычного либерализма Джона Леннона «Представь себе» (Imagine), воспевающего то, что «рая нет… и ада тоже нет… нет больше стран… не за что умирать и убивать, и религии тоже больше нет… нет собственности» (хотелось бы спросить Леннона: «Ни у кого нет собственности или только у тех обездоленных, у кого её нет и сейчас? А те, у кого она есть, та самая финансовая элита, откажется ли от своей собственности? Ради чего?»). «И тогда весь мир объединится». Неужели? Сам Леннон называл «Imagine» своей самой революционной композицией в «сладкой упаковке».

25 сентября 2015 года Генеральная ассамблея Организации объединенных наций приняла резолюцию «Повестка дня 2030», в которой поставила перед странами мира 17 амбициозных целей, которые планируется достичь в течение ближайших 15 лет. Генассамблея ООН заявила, что эти новые, так называемые «глобальные цели» (Global Goals) представляют собой «новую универсальную повестку дня» для всего человечества. Вот она в графическом виде.

Независимые наблюдатели незамедлительно подвергли «Повестку 2030) сокрушительной критике, как очередной: сознательной для одних, и благодушной для других, – попытки достижения целей всё той же глобальной элиты унифицировать население мира и лишить его разнообразия. Приведу два-три примера: «Цель 2: Нет голода, достижение продовольственной безопасности и улучшение питания и содействия устойчивому сельскому хозяйству. Перевод: ГМО… Цель 4:Обеспечить всеобщее и справедливое качество образования. Перевод: пропаганда и промывание мозгов корпоративными СМИ… Цель 17: Оживить глобальное партнерство в целях устойчивого развития. Перевод: ликвидация национального суверенитета во всем мире, способствование глобализму под эгидой «авторитета» всемирной оруэлловской бюрократии».

А как складывается и чем руководствуется элита самой сильной страны англосаксонского мира? Какие задач, в том числе – глобальные, она ставит перед собой? Попробуем разобраться.

2. Демократия в США? Забудьте!

Публичная политика в Соединенных Штатах формируется большим набором различных факторов: как формальных (например, официальными результатами выборов), так и неформальных (включая деятельность многочисленных групп интересов и лоббистских организаций). Влияние разнообразных (часто антагонистичных) политических сил на публичную политику в США признается самими политиками и является предметом исследований американских ученых, согласно заключению которых, «денежные мешки» в последние годы играют беспрецедентную роль в американской политике.

30 августа 2015 года российский телеканал LifeNews привел слова Лоуренса Уилкерсона, руководителя аппарата бывшего госсекретаря США Колина Пауэлла (2002–2005) из его интервью латвийскому радио. Уилкерсон заявил следующее: «Именно олигархи руководят буквально всеми процессами из-за сцены. В США имеется около 400 человек, чье общее состояние превышает триллионы долларов. Это просто неприличное, оскорбительное распределение богатства по стране. Огромное неравенство. Власть находится в руках примерно одной тысячной процента людей».

Например, по скромным подсчетам, в 2012 году лоббистские структуры и спонсоры Республиканской партии потратили 700 млн. долл. для предотвращения перевыборов Барака Обамы на второй президентский срок. В ходе выборов в Сенат США 2014 года только на телевизионную рекламу расходы республиканцев составили примерно 205 млн. долл. (из них 77 млн. были выделены наследниками транснациональной империи Koch Industries миллиардерами Чарльзом и Дэвидом Кохами) и демократов – 132 млн. долл.

Согласно последнему (2014 года) совместному исследованию ученых из Гарварда и Университета Сиднея Пиппы Норриса Ричарда Фрэнка и Феррана Мартинеза и Кома (Pippa Norris, Richard W. Frank, Ferran Martinez i Coma), по показателю «честность выборов» (electoral integrity) США входят в категорию «умеренная честность» (moderate integrity) и занимают 26 место из 66 изучавшихся стран мира. (Вместе с США в эту категорию входят такие страны, как Монголия, Грузия, Гана, Непал, Пакистан, Бутан, Филиппины).

Вопрос о том, кто формирует государственную политику США и на каких условиях, далек от того, чтобы быть сугубо риторическим, особенно в контексте снижения явки избирателей на выборах.

Так, в ходе «праймериз» (т. е. предварительного голосования, на котором выбирают по одному кандидату от каждой партии) 2014 года на выборах в Конгресс США от 25 штатов страны активность избирателей сократилась на 18 % по сравнению с показателями 2010 года. Из 123 миллионов избирателей на участки пришли только 18 миллионов. Самая высокая явка была в штате Монтана, 26,3 % избирателей; самая низкая – в штате Айова, 9,7 %. Только в трех штатах активность избирателей в 2014 году была выше, чем в 2010-м: в Западной Вирджинии, Небраске и Северной Каролине.

Как с теоретической, так и с практической точки зрения, важно понять, имеют ли американские избиратели возможность реально участвовать в формировании государственной политики США, или правительство предпочитает обходить граждан в пользу элит и различных групп интересов.

Масла в огонь в том же 2014 году подлили ученые авторитетных университетов: Принстонского и Northwestern (Чикаго), – пришедшие к неутешительному выводу, согласно которому США больше не являются демократией. В своем исследовании, опубликованном в журнале Американской ассоциации политических наук, Мартин Гиленс и Бенджамин Пэйдж утверждают, что за последние несколько десятилетий политическая система Америки постепенно превратилась из демократии в олигархию, где состоятельные элиты обладают наибольшей силой и влиянием.

Изучив примерно 1800 различных политических инициатив с 1981 по 2002 год, ученые делают следующее заключение: состоятельные американцы, обладающие хорошими связями на политической сцене, в настоящее время определяют направление страны независимо от воли большинства избирателей, или даже против их воли. «Основным выводом нашего исследования, – пишут Мартин Гиленс и Бенджамин Пэйдж, – является то, что экономические элиты и организованные группы, представляющие интересы бизнеса, имеют существенное независимое воздействие на политику правительства США. Тогда как группы, представляющие интересы масс и рядовых граждан, имеют мало самостоятельного влияния или вообще его не имеют».

В качестве одного из примеров, Гиленс и Пэйдж сравнили политические предпочтения американцев со средним уровнем доходов (т. н. «50th income percentile») с политическими предпочтениями граждан с высокими доходами (т. н. «90th income percentile»), а также крупных лоббистских бизнес-групп. Вывод исследователей однозначен: правительство США, будь то республиканцы или демократы, чаще следует предпочтениям второй группы, а не интересам «средних американцев».

В своем интервью интернет-изданию «Talking Points Memo» Мартин Гиленс еще раз сформулировал результаты исследования: «Вопреки тому, во что вы могли верить, следуя выводам десятилетий политических исследований, рядовые граждане практически не имеют никакого влияния на то, что делает правительство Соединенных Штатах. Экономические элиты и группы интересов, особенно те, которые представляют бизнес, имеют существенное воздействие на политику правительства США. Государственно-политические решения в течение последних нескольких десятилетий отражают предпочтения этих групп: экономических элит и групп интересов».

Не обошлось и без критики. М. Гиленс не смог ответить на логичный вопрос интервьюера, была ли ситуация с «демократией» в стране лучше в предыдущий период американской истории, сославшись лишь на то, что у него и его коллеги не было данных, предшествовавших 1981 году.

Ученый вынужден был, однако, признать: ситуация могла начать ухудшаться задолго до начала 1980-х (т. е. президентства Рональда Рейгана и осуществленного им консервативной революции), что, во-первых, объясняется традиционной высокой «ролью денег в нашей политической системе»; во-вторых, «отсутствием массовых организаций, представляющих и поддерживающих голос простых граждан»; в-третьих, «драматичным упадком профсоюзов в стране в последние 30 или 40 лет; и наконец, отсутствие в США «социалистической или рабочей партии».

Интервью завершается исключительно интересным вопросом и столь же интересным ответом Гиленса. Вопрос: «Ваше исследование напоминает слова Денниса Кусинича [прогрессивного конгрессмена от штата Огайо, неудачно баллотировавшегося в президенты от Демократической партии в 2004 и 2008 гг. – А. Д.], сказанные им несколько лет назад, во время экономического спада. По существу, он сказал, что классовая война закончилась, и рабочий класс её проиграл. Был ли он прав?» Ответ: «Похоже, что это так. Средний класс плохо пережил последние три с половиной десятилетия, включая рецессию. Политическая система отреагировали на кризис таким образом, что привело к довольно хорошему восстановлению экономических элит и корпораций».

Результаты исследования Гиленса и Пэйджа вполне соответствуют данным опросов организации «Американские исследования национальных выборов» (ANES). С 1964 по 2008 гг. ANES провела 21 опрос под названием «Служит ли правительство интересам всех?», в каждом из которых приняли участие в среднем от 1200 до 2800 граждан США. Полностью вопрос звучал следующим образом: «Согласны ли вы с тем, что правительство в значительной степени служит интересам немногих, заботящихся о себе, или служит благополучию всех людей?»

Кратко рассмотрим результаты опросов в историческом контексте.

В 1964 г. только 29 % американцев считали, что правительство США служит интересам немногих, и 64 % – что интересам всех. Напомню, что в том году был принят знаменитый закон «О гражданских правах», направленный на десегрегацию американского общества, а администрация Линдона Джонсона объявила программу борьбы с бедностью и построения «Великого общества».

Война во Вьетнаме отрезвила многих. В 1970 г. число американцев, считающих, что деятельность правительства отвечает интересам немногих, достигло 50 % против 41 %. А уже через 4 года, после скандальной добровольной отставки президента Никсона произошел обвал: 66 % высказались за первую точку зрения и только 25 % – за вторую.

В эпоху Рональда Рейгана, которого многие американцы считают одним из лучших президентов XX века, тенденция ненадолго сменилась: с 1980 г. по 1988 г. число считающих, что правительство США работает в интересах всех вырос с 21 % до 39 %, а несогласных с ними сократился с 70 % до 55 %.

Только один раз с того времени – после «нападения» на Америку и сентября 2001 года – доля американцев, разделявших вторую точку зрения («интересы всех»), ненамного превзошла первую («интересы немногих»): 51 % против 48 %.

Национальная трагедия объединила американцев ненадолго: президентство Джона Буша-младшего вызвало дальнейшее нарастание социальных антагонизмов. В 2008 г. американцы отвечали на те же два поставленных вопроса прямо противоположно тому, как они отвечали в 1964-м: в первом случае 69 % вместо 29 %; во втором – 29 % вместо 64 %! Добавлю еще пару деталей: если в 1964 г. на вопрос о политике правительства США в «интересах всех» ответили «да» 63 % мужчин и 65 % женщин, 63% белых и 68 % черных, то в 2008 г. соответствующие показатели составили: 26 % (мужчины), 32 % (женщины), 27 % (белые) и 32 % (черные).

Согласно другим опросам, проведенным той же организацией ANES, с 1966 г. по 2008 г. «доверие» американского народа правительству страны (trust in government) сократилось с 61 % до 26 %.

Следует оговориться, что взгляды американцев за последние несколько десятилетий столь кардинально изменились в отношении далеко не всех вопросов государственной политики США.

Скажем, на вопрос: «Согласны ли вы, что США выиграют, если будут заняты только внутренними делами и не озабочены проблемами в других частях мира?» – еще при президенте Трумэне в 1956 году ответили «да» только 25 % опрошенных, а в 2008 г. – всего на 5 % больше. Соответственно, ответили «нет» – 57 % и 67 %! Пик ответа «нет» приходится на 1998 г. (Югославия) и 2004 г. (Ирак): 81 % и 79 %.

Фактически, это означает консенсус американского населения. Если мы можем констатировать отрезвление «средних американцев» в отношении внутренней политики своей страны, то о внешней политике речь вообще не идёт. Есть о чем задуматься и не строить иллюзий в отношении того, что внешняя политика США станет менее интервенционистской в XXI веке.

Итоги лучше всего можно выразить словами профессора политологии Университета Сан-Франциско и автора книги «Русофобия: антироссийское лобби в США» Андрея Цыганкова: «В условиях американской элитарной и управляемой демократии объективное понимание российских реалий затруднено. Из «рационального выбора хорошо информированных граждан» (так демократию определял Джозеф Шумпетер) демократия всё больше превращается в выбор политических элит, формирующих взгляды плохо информированной общественности».

3. Формирование американской элиты. Не всё так просто!

Российские исследования часто ограничиваются внешними, преимущественно описательными признаками формирования американской элиты.

К последним чаще всего относятся: масонство (с его многочисленными символами, включая Конституцию США, денежные знаки, карту Вашингтона и т. д., а также с его многочисленными представителями, включая, по крайней мере, 14 президентов США, последними из которых были оба Рузвельта, Гарри Трумэн и Джеральд Форд), Трехсторонняя комиссия, Бильдербергский клуб, прочие тайные общества и «мозговые центры». Среди последних назову только самые влиятельные: Совет по международным отношениям (Council on Foreign Relations), Брукингский институт (Brookings Institution), Корпорация РЭНД (RAND Corporation), Центр стратегических и международных исследований (Center for Strategic and International Studies), Фонд Карнеги «За международный мир» (Carnegie Endowment for International Peace), Гуверовский институт (Hoover Institution).

Конечно, не всё так просто, и в самих Соединенных Штатах нет консенсуса относительно роли элит в Америке. Профессор философии МГИМО (У) МИД РФ Г. К. Ашин выделяет основные соперничающие позиции и, своего рода, три главных дискуссионных вопроса:

• нужны ли сильные независимые элиты в США (и других развитых индустриальных странах)?

• выливается ли наличие сильных независимых элит в эксплуатацию (населения)?

• управляются ли Соединенные Штаты элитой (элитами)?

Если «критические теории элиты» отвечают отрицательно на первый вопрос и утвердительно на два последних, то «функциональные теории элиты» говорят: «да – нет – да», а «плюралистические теории элиты» говорят: «нет – да – нет».

Исключительно любопытное исследование формирования американской элиты было проведено Джонатаном Уэйем из Дюкского университета (штат Северная Каролина).

Ученый задался вопросом: является ли элита США «интеллектуальной элитой» (cognitive elite)? Для решения этой проблемы, он рассмотрел пять групп представителей американской элиты (всего 2 254 человека):

• руководителей крупнейших компаний (СЕО), входящих в список Fortune 500;

• федеральных судей;

• миллиардеров;

• сенаторов;

• членов Палаты представителей.

Почти все они имели высшее образование, часто полученное в наиболее престижных университетах. Вступительные экзамены были сданы ими, как правило, с высокими показателями, что является подтверждением их высоких способностей. Высокий уровень способностей и хорошее образование характерны для представителей всех пяти групп рассматриваемых элит, включая миллиардеров и глав корпораций, сделавших свое состояние в различных отраслях бизнеса (от области технологии до моды и розничной торговли). В Сенате и Палате представителей США демократы имеют более высокий уровень способностей и образования, чем республиканцы. Женщины были недостаточно представлены во всех пяти группах: в меньшей степени среди федеральных судей и депутатов от Демократической партии; в большей степени – среди республиканцев и руководителей крупных компаний.

Вывод Дж. Уэя: элита Америки в значительной степени является интеллектуальной элитой, многие представители которой принадлежат к верхнему 1 % наиболее способных и одаренных.

Работа Джонатана Уэя во многом основывается на более ранних исследованиях другого американского ученого Чарльза Мюррея и является их развитием и продолжением. Еще в 2008 году в своей книге «Реальное образование: четыре простые истины, чтобы вернуть американские школы в реальность» Ч. Мюррей писал: «Нравится нам это или нет, будущее Америки действительно зависит от элиты, которая управляет страной. Эта элита в подавляющем большинстве формируется из числа академически одаренных».

Описывая группы американской элиты, Чарльз Мюррей делает различие между «избранными элитами» (сенаторами и конгрессменами) и «неизбранными». К последним ученый относит:

• руководителей крупнейших корпораций страны и финансовых учреждений;

• адвокатов и судей, участвующих в судебных процессах по конституционным проблемам;

• журналистов и авторов «New York Times», «Washington Post», «Wall Street Journal» и других ведущих печатных изданий корпоративных СМИ;

• продюсеров и авторов национальных новостных телепрограмм, которые принимают решение относительного того, какие сюжеты войдут в такие программы и какое освещение они получат;

• продюсеров, режиссеров и сценаристов кино– и телеиндустрии;

• наиболее авторитетных и влиятельных представителей профессорско-преподавательского состава элитных университетов страны.

Рассмотрим результаты исследования Джонатана Уэя более подробно.

В своей работе он рассмотрел данные, касающиеся 500 руководителей компаний (СЕО), входящих в список Fortune-500; 789 федеральных судей; 424 миллиардера из списка Forbes; 100 сенаторов и 441 члена Палаты представителей.

Графически результаты исследования Дж. Уэя о соотношении способностей и уровня образования рассматриваемых групп элит можно представить таким образом:

Таким образом, примерно от одной трети до почти половины миллиардеров (45,0 %), руководителей компаний, входящих в Fortune 500 (38,6 %), сенаторов (41,0 %) и федеральных судей (40,9 %) являются выпускниками элитных университетов (1 % от всех вузов страны), что ставит их в верхний 1%американцев по способностям. Исключением являются члены Палаты представителей (20,6 %).

Информация о 45 % миллиардеров и 38,6 % СЕО, получивших образование в лучших университетах, говорит, в частности, о том, что успехи таких «недоучек» (dropouts), как Билл Гейтс, Стив Джобс или Марк Цукерберг, являются, скорее, исключением, подтверждающим правило (журнал «Time» составил такой список самых известных «недоучек»: Билл Гейтс, Стив Джобс, архитектор Фрэнк Ллойд Райт, дважды исключенный из Гарварда изобретатель Букминстер Фуллер, несостоявшийся физик, кинорежиссер Джеймс Кэмерон, Марк Цукерберг, Том Хэнкс, несостоявшийся философ Харрисон Форд, Леди Гага и несостоявшийся экономист, лучший гольфист США Тайгер Вудс).

После преподавания в десяти американских университетах, в том числе на восьми юридических факультетах, в работе Дж. Уэя нахожу подтверждение своему наблюдению относительно того, что американскую элиту, в основном, составляют люди с юридическим образованием. Если среди членов Палаты представителей их было не так много – 13,8 %, то среди сенаторов – более половины: 57 %!

Выделение Гарвардского университета среди «элитных университетов» не случайно. Гарвард вместе с Йелем традиционно является аристократической «кузницей» американской элиты.

Согласно опросу, проведенному газетой Гарвардского университета «The Harvard Crimson» родители 16 % (из 2023) выпускников университета 2014 года также ранее являлись выпускниками (alumni) Гарварда. При конкурсе 17 абитуриентов на место возникает неизбежный вопрос, насколько способности абитуриентов стали исключительной или основной причиной их поступления.

Негласным, но часто подразумеваемым аргументом в такого рода случаях являются следующий: абитуриент, кроме сдачи экзамена, поступающий с щедрым (до 1 млн. долл.) пожертвованием (donation) от родителей – бывших выпускников этого же университета, – обладает несомненным приоритетом, поскольку эти пожертвования могут быть использованы в качестве финансовой помощи для «бедных» студентов.

Более полное представление об американской элите дают следующие две диаграммы.

Диаграмма 1. Соотношение мужчин и женщин среди различных групп американской элиты, закончивших наиболее престижные университеты.

Диаграмма 2. Соотношение мужчин и женщин среди различных групп американской элиты.

Недостаточное тендерное представительство женщин в американской элите очевидно, но не стоит его драматизировать. Достаточно сказать, что в начале XXI века оно несравнимо выше, чем век назад. Стоит ли напомнить, что женщины в США получили избирательные права позже, чем в Советской России – только после принятия 19-й поправки в 1920 году?!

Между 1960 и 2005 году доля мужчин с высшим образованием, вступивших в брак с женщинами с высшим образованием, выросло почти в два раза, с 25 % до 48 %, что, соответственно, сказалось на стремлении их детей также получить высшее образование.

За рамками исследований Дж. Уэя и Ч. Мюррея остается вопрос о стоимости образования в американских вузах, тем более в т. н. «элитных университетах». Между тем, такое образование доступно немногим. Только стоимость обучения (tuition), не считая платы за общежитие, учебники, страховку и т. д., на лучших юридических факультетах университетов США: Йельского, Гарвардского, Стэнфордского, Колумбийского, Чикагского, Нью-Йоркского, Пенсильванского, Дюка, – в 2015–2016 гг. составляет от 55 до 60 тыс. долл.

Более того, согласно официальным данным, стоимость высшего образования в США за последние 30 лет увеличилась почти в восемь раз!

При этом, согласно Организации экономического сотрудничества и развития (OECD), США являются лишь одной из трех «развитых» стран мира (вместе с Турцией и Израилем), где финансирование в большей степени ориентировано на образование «богатых» студентов, чем «бедных».

В результате, между 1979 и 2012 гг. разрыв в доходах между семьями с университетским образованием родителей и семьями, получившими образование не выше среднего, рос в четыре раза быстрее, чем в среднем по стране.

4. Формирование американской элиты. Устойчивая парадигма

И всё же вернемся к тому, что можно назвать устойчивой парадигмой в формировании американской элиты – пусть и с неизбежными историко-политическими вариациями.

4.1. «Правильная семья» и «правильный брак»

В качестве примера приведу не набившие оскомину, как российскому, так и американскому читателю «династии» Кеннеди (давшей одного президента, двух послов, одного министра, трех сенаторов и четырех членов Палаты представителей), Рузвельтов (давшей двух президентов, одного вице-президента, двух губернаторов и четырех конгрессменов), Рокфеллеров (давшей одного вице-президента, трех губернаторов, двух сенаторов и двух конгрессменов) или Бушей, а Джона Керри.

О какой только родословной Керри не писали российские СМИ в период избирательной президентской кампании 2004 года, пытаясь расположить российскую аудиторию в пользу Керри: внука австро-венгерского иудейского башмачника Фритца Коэна и музыкантши Иды Лоу: утверждая даже, что Керри – чур меня! – потомок Ивана Грозного, а также князей Долгоруких и Оболенских.

А знаете ли вы, мои дорогие соотечественники, что, покупая соус или овощные консервы «Heinz», вы преумножаете капиталы Джона Форбса Керри? Да-да, того самого – нынешнего госсекретаря США!

Женившись в 1995 году на богатой вдове и наследнице империи Heinz Терезе Хайнц, Керри стал самым состоятельным сенатором США. А в случае победы на выборах 2004 года он стал бы третьим, после Джорджа Вашингтона и Джона Кеннеди, американским президентом по размерам личного капитала.

Керри также служил во Вьетнаме, командовал легким патрульным катером в бухте Камрань. Но и вокруг военной карьеры Керри до сих пор ходит много споров. Прослужил он во Вьетнаме не год, как полагалось, а всего 4 с половиной месяца и был демобилизован на том основании, что три боевых ранения, отмечаемые медалями «Пурпурное сердце», дают право требовать перевода в тыл.

Во время предвыборной кампании 2004 года Джон О'Нил, преемник Керри на посту командира его патрульного катера, выпустил книгу о своем предшественнике с красноречивым заголовком «Непригоден для командования» (Unfit for Command) и сенсационными разоблачениями, где он, в частности, утверждает, что два из трех ранений, за каждое из которых Керри получил «Пурпурное сердце», не были причинены огнем противника. Иными словами: были самострелом!

В том же 2004 г. около 250 ветеранов Вьетнамской войны, включая сослуживцев Керри, объединились в группу «Ветераны катеров за правду» и выступали против героизации службы лейтенанта Керри во Вьетнаме.

Вернувшись на родину, Керри примкнул к антивоенным активистам. Известная кинохроника запечатлела Керри вместе с примерно тысячей других ветеранов в шумной кампании по возвращению своих боевых наград правительству США. Свыше двух часов ветераны бросали свои медали, орденские ленточки, фуражки и мундиры за забор, возведенный перед центральным входом в Капитолий. Керри также бросил какие-то медали со словами о том, что он делает это «во имя мира и справедливости» и для того, чтобы «разбудить эту страну раз и навсегда». Красивые слова, красивый жест. Но и здесь не обошлось без лицемерия. Много лет спустя сам Керри рассказал, что девять выброшенных им медалей… были не его, а двух других ветеранов. Свои же боевые награды он бережно хранит дома. Очень в духе Керри! Свои медали не бросал, да и с «миром и справедливостью» дальнейшая политическая деятельность Керри, включая поддержку вторжения США в Ирак, имела мало чего общего. А его фраза «Я проголосовал за войну, прежде чем я проголосовал против нее» стала просто крылатой.

4.2. «Правильное образование»

Особая роль Гарвардского университета в формировании американской элиты была отмечена выше. Дадим немного статистики не только о Гарварде, но и о Йеле.

Согласно известной американской шутке, двухпартийная система в США – это давно не противостояние республиканцев и демократов, а спор между Гарвардом и Йелем. Действительно, Джон Кеннеди, Барак Обама и шесть других президентов (плюс два вице-президента и семь госсекретарей) учились в Гарварде; Билл Клинтон, Джордж Буш-старший, Джеральд Форд и два других президента (плюс четыре вице-президента и три госсекретаря) окончили Йель, а Джордж Буш-младший получил степени двух этих университетов.

4.3. Тайные организации

Это, пожалуй, самый сложный аспект изучения американской элиты именно из-за его секретности. Если ты сам не принадлежишь к одной из таких тайных организаций, сообществ, «клубов» – вроде «Черепа и костей» Йельского университета, членами которого, в частности, являлись президенты Дж. Буш-старший и Дж. Буш-младший, Джон Керри, журналист и основатель журналов «Time», «Fortune», «Life» Генри Люс, неоконсерватор (и по совместительству муж Виктории Нудельман-Нуланд) Роберт Каган – всё, что тебе остаётся, это пересказывать работы других исследователей, которые, чаще всего, сами не принадлежали к ним.

У меня лично, например, за всё время преподавания в США – а это десять университетов с 1994 по 2012 гг. – было только три случая, когда мои собеседники заводили речь об их контактах с масонством. Русско-еврейский литератор, эмигрировавший из Ленинграда еще в 1974 году и ставший главным редактором старейшего эмигрантского журнала на русском языке, однажды завел разговор о масонах, но об их роли в собственной профессиональной карьере и продвижении в США говорить не захотел. Американская студентка также неожиданно начала рассказывать о своём деде-масоне, но уверяла, что масонство – это очень скучно. Уже во время моего последнего преподавания в США, в Оклахомском университете, местный профессор права организовал поездку для иностранных студентов и преподавателей в один из крупнейших масонских храмов страны в городе Гатри, но на вопрос китайского студента, принадлежит ли он сам к масонам, профессор не ответил.

О степени закрытости частных «клубов» можно судить по такой детали. Когда Ричард Никсон, бывший в ту пору уже вице-президентом США(1953–1961), вознамерился вступить в основанный еще в 1871 году элитный мужской клуб «The Knickerbocker» в Нью-Йорке, члены клуба тайным голосованием приняли решение отказать ему. Для них Никсон оставался простолюдином и чужаком.

4.4. «Неправильная» элита

На фоне «правильной» американской элиты выделяется семейство Клинтон, как представители элиты «неправильной» и нетрадиционной.

О Билле Клинтоне и о его президентстве опубликовано огромное количество исследований. Но в данный момент значительно больший интерес представляет фигура Хиллари, вступившей в президентскую гонку.

Сокрушительная критика социально-политических взглядов мадам Клинтон содержится в фундаментальном, 500-страничном труде Джоны Голдберга «Либеральный фашизм» (Liberal Fascism). Одна из глав исследования полностью посвящена «первой леди либерального фашизма», ученицы и последователя выходцев из России Саула Алинского и раввина Майкла Лернера, «гуру» Хиллари.

«Привлекательность Хиллари Клинтон, – пишет Голдберг, – объясняется не её скучной и ничем не примечательной личностью, а тем, что в ней, как в зеркале, отражается историческая преемственность современного либерализма… Уолдо Фрэнк и Дж. Т. Флинн были правы, заявляя о том, что американский фашизм будет отличаться от своих европейских аналогов в силу своего аристократизма и респектабельности, и Хиллари Клинтон – реальное воплощение их пророчеств».

Любопытно, что, по мнению Саула Алинского, Хиллари совершила «большую ошибку», решив поступить в Школу права Йельского университета. Однако Хиллари ответила, что «только пройдя через элитные учреждения Америки, она сможет достичь реальной власти и изменить систему изнутри».

Эта деталь является еще одним подтверждением того, что, даже признавая значение элиты (или элит) в формировании как внутренней, так и внешней политики США, сам объект исследований в значительной степени становится всё более размытым и ускользающим.

5. Заключение

Подведем некоторые итоги.

Возрастание элитистских концепций в современной политологии отражает, прежде всего, возрастание роли элит в современном политическом процессе. Известный российский элитолог О. В. Гаман-Голутвина справедливо отмечает существенное возрастание влияния власти национальных и транснациональных элит по отношению к массовым группам. Пиком элитаризма она считает период после второй мировой войны и, в частности, период правления Джорджа Буша-старшего.

Под американской элитой обычно понимают те специфические группы, которые представляют исполнительную властно-политическую часть правящего класса. В этом смысле, понятие «элита» не совпадает по объему с понятием «правящий класс»: первое оказывается функционально как бы управленческим «исполнительным комитетом» второго.

Отношения между элитой и правящим классом достаточно сложны и неоднозначны. Осуществляя управленческие функции, политическая элита не только играет особую роль в жизни общества, но и обретает относительную самостоятельность по отношению к своему классу.

Профессор социологии и политологии Университета города Остин (штат Техас) Джон Хигли характеризует современную политическую элиту США как «консенсуально объединенную». Практически на протяжении всей современной истории внутриэлитный консенсус служил основанием политической системы США.

Воплощением такого элитного консенсуса можно назвать главу государства.

Приведу такой пример. Известно, что президент США обладает исключительным правом назначений на высшие должности в аппарате исполнительной власти (составляющие всего около одного процента всех назначений в системе исполнительной власти), однако все президентские назначения должны быть санкционированы Сенатом. При этом на протяжении XX века Сенат не утвердил лишь четыре(!) кандидатуры из предложенных администрациями. Секрет столь согласованных действий прост и объясняется не «обязанностью» сенаторов поддерживать любые кадровые предложения Белого Дома, но предварительными, до официального внесения в Сенат президентских предложений, неформальными консультациями между Белым Домом и Конгрессом и учетом мнения Сената президентской администрацией.

Попытки президента нарушить правила элитного консенсуса, как правило, заканчивались его поражением. Примером, в частности, можно назвать политику Ричарда Никсона, стремившегося сместить баланс власти в пользу президентской. Отставка была обусловлена изоляцией президента от ведущих элитных групп, пренебрежением сложившимися правилами игры и, как сказали бы авторы «Золотого телёнка», «нарушением конвенции». Уотергейтский скандал сыграл всего лишь роль детонатора и стал предлогом крушения 37-го президента США.

Наиболее заметным проявлением нового формата отношений в элите стала институционализация и легитимация обновленной системы контроля правящих групп по отношению к массовым слоям. В этом отношении трудно переоценить значение событий 9/11 в США, ставших импульсом для существенной трансформации системы идеологического и специального контроля в стране.

В первую очередь, речь идет об объединении двадцати двух ранее автономно существовавших ведомств и агентств, отвечавших за различные аспекты национальной безопасности страны (от пограничных войск до внешней разведки), в единое Министерство внутренней безопасности (Department of Homeland Security).

«Нападение на Америку» привело к усилению репрессивного законодательства США, включая принятие Patriot Act (2002 г.) и Intelligence Reform Act (2004 г.), многократно расширивших возможности идеологического и специального контроля, создание нормативной базы и внедрение практик контроля за частной жизнью граждан (включая досмотр электронной переписки, прослушивание телефонных разговоров и т. д.), использование силовых методов по отношению к подозреваемым в совершении преступлений и заключенным. Принятие (в октябре 2006 г.) Закона о военных комиссиях, официально разрешивших пытки заключенных, и утверждение (в июле 2008 г.) Сенатом закона, касающегося правил электронной слежки американских спецслужб за лицами, подозреваемыми в терроризме. Одним из главных положений документа стал пункт о судебном иммунитете для телекоммуникационных кампаний, тайно сотрудничающих со спецслужбами США в программе прослушки.

Избрание в ноябре 2008 года президентом США демократа (и «миротворца») Барака Обамы мало что изменило. Согласно федеральному Закону об улучшении охраны зданий и территорий 2011 года (H.R. 347); можно получить наказание в виде 10 лет заключения за участие в акции протеста на территории, находящейся в тот момент под охраной Секретной службы. А в 2012 году Верховный суд США разрешил силовым структурам при обыске раздевать арестованных догола, причём независимо от тяжести совершённых ими деяний.

По справедливой оценке Е. Б. Зюзиной, «компромиссный, гибкий стиль политического взаимодействия и практика внутриэлитного консенсуса в целом являются важнейшими системными характеристиками американской элиты, институционализированными в политическом торге… Между членами элиты могут существовать разногласия, но их объединяет консенсус относительно сохранения политической системы такой, какова она есть, и они действуют согласованно, особенно когда система оказывается под угрозой. Иначе говоря, элиты едины в подходе к основным ценностям социальной системы, расходясь лишь в частных вопросах».

Не обладающий демократическим потенциалом, но достаточно гибкий внутриэлитный консенсус является одним из основных гарантов стабильности политической системы США. Предположения (или даже надежды) некоторых авторов – например, британский интернет-портал YouGov (https://today.yougov.com/) утверждает, что многие жители США (43 % респондентов среди республиканцев и 20 % среди демократов) вполне могут представить ситуацию, когда они бы поддержали военный переворот в своей стране, – относительно возможности изменения данной парадигмы в обозримой перспективе, скорее всего, останутся иллюзорными.

Юрий Тавровский. КНР: отцы и дети

Элиты «красного дракона» вчера, сегодня и завтра

Китайские элиты издавна являются предметом внимания и изучения мировой науки. Еще бы – ведь именно они обеспечили устойчивость китайской цивилизации: единственной непрерывно существующей и развивающейся вот уже почти пять тысяч лет. Никакие нашествия «варваров» или вторжения «цивилизованных наций», никакие катастрофы и невзгоды не смогли уничтожить «матрицу» из иероглифики, традиционных философских и этических учений, а также уверенности в превосходстве Поднебесной над ближними и дальними соседями, не смогли вытеснить эту «матрицу» из китайской нации и, особенно, из её элиты. При соприкосновении с другими цивилизациями китайцы заимствовали от них полезные элементы и применяли к собственным нуждам, китаизировали. Так было с пришедшим из Индии буддизмом, с тюркскими приемами ведения войны, с монгольскими административными нормами, с советской социалистической системой, с американской капиталистической системой…

Правящие элиты вместе со своими царствами, империями и республиками переживали периоды расцвета и упадка, но в Китае всегда находилось достаточно пассионарных, умных и умелых людей, чтобы снова нарастить плоть на костяк, который из века в век держит государство и общество.

Элиты современного Китая вызывают самое пристальное внимание именно сейчас, поскольку КНР достигла небывалого за последние столетия уровень экономического, военного и политического могущества. Впереди открываются просторы, по которым китайские кормчие еще никогда не прокладывали путь. Силы, вовлеченные в обсуждение дальнейшего курса, придерживаются подчас противоположных взглядов, и поиск «золотой середины» идёт с видимыми трудностями. Это касается как экономики и внутренней политики, так и глобальной стратегии. От выбора долгосрочного курса и даже от принимаемых тактических решений всё явственнее зависят не только будущее самого Китая, но и соседей, всего мира. Сами же решения зависят от качества элиты.

Формирование новой китайской элиты началось в рамках Компартии Китая еще в 20-е годы XX века, ускорилось после прихода КПК к власти в Китае в 1949 году. Всего через 20 лет в ходе «культурной революции» первое поколение коммунистической элиты было в значительной степени ликвидировано. Создание, по существу, новой элиты с использованием остатков кадров предыдущего поколения приняло упорядоченный характер только после преодоления «смутного времени» маоцзэдуновских экспериментов 60-х-70-х годов. Отбором кадров для продвижения вместо узкого круга приспешников Мао Цзэдуна и его жены Цзян Цин снова занялся Организационный отдел ЦК КПК, во многом копировавший методы деятельности соответствующей структуры ЦК КПСС. Растущую роль при решении судьбы перспективных кадровых работников стали играть успехи в выполнении партийных решений, особенно параметров экономического развития. Дело дошло до того, что в партию стали принимать успешных предпринимателей, хотя для этого и пришлось принять целый ряд решений, включая изменения в Устав Компартии. Элита приобрела национальный, а не классовый характер.

Меритократический принцип стал определяющим в немалой степени благодаря совпадению с традиционным для китайского общества механизмом выдвижения талантов, который просуществовал почти две тысячи лет, вплоть до начала XX века. Этот механизм под названием «кэцзюй» состоял из экзаменов нескольких уровней и служил «кадровым лифтом», позволявшим провинциалам и простолюдинам занимать ключевые посты в столице и даже при дворе Сына Неба. Как в старину, так и сейчас немалую роль играют родственные и земляческие связи, но на первый план выходят всё же «деловые и политические качества». Еще один механизм формирования, а точнее – селекции нынешней элиты называется «Комиссия по проверке партийной дисциплины ЦК КПК». По существу, это важнейшая спецслужба, возглавляемая сейчас Ван Цишанем, одним из семи членов Постоянного комитета Политбюро ЦК.

Типичным примером формирования китайских элит сегодня может служить судьба двух наших современников, председателя КНР Си Цзиньпина и его отца Си Чжунсюня.

Завхоз с маузером

Как и многие другие создатели КНР, Си Чжунсюнь вырос в провинции (Шэньси, северо-запад Китая) в зажиточной крестьянской семье. Он родился в 1913 году, всего через пару лет после свержения маньчжурской династии Цин. Семи лет от роду пошёл в начальную школу, где, наряду с традиционным конфуцианским образованием, получал начатки «западного знания». В 13 лет он, уже ученик средней школы, вступил в комсомол, а через два года, будучи студентом педучилища за участие в демонстрации был арестован и оказался в тюрьме. Вышел он оттуда уже членом Компартии и профессиональным революционером.

В то время Китай напоминал лоскутное одеяло из больших и малых территорий, подконтрольных тем или иным «милитаристам», местным военачальникам. По решению компартии Си Чжунсюнь идет служить в гоминьдановскую армию с заданием создавать коммунистические ячейки. Задание было выполнено – в 1932 году поднимается восстание. Вместе с группой сослуживцев Си Чжунсюнь идет на соединение с другими мелкими отрядами солдат и партизан, становится партийным секретарем небольшого опорного района, а на следующий год вместе с кадровым военным Лю Чжиданем, выпускником созданной в 1924 году офицерской школы Хуанпу, создает освобожденный район Шэньси-Ганьсу.

Стратегия Компартии в то время заключалась в создании опорных баз, их расширении, слиянии и формировании освобожденных районов. На северо-западе эта тактика приносила успех – к 1935 году в составе Шэньси – Ганьсу числилось целых 22 уезда. Несмотря на свою молодость, двадцатилетний Си Чжунсюнь получил целый букет должностей в комсомольских, партийных, военных органах власти. Пожалуй, главным из них был пост председателя правительства освобожденного района.

В Центральном Китае у коммунистов успехи были меньше. Выбитые войсками Чан Кайши со своих опорных баз в провинции Цзянси бойцы Красной Армии под руководством Мао Цзэдуна, Чжу Дэ и Чжоу Эньлая были вынуждены с боями отступать через весь Китай. Эта почти непрерывная битва на марше получила в истории название «Великий поход». За 370 дней с октября 1934-го по октябрь 1935 года бойцы прошли 9000 километров. Из 100 тысяч участников Великого похода в начале пути до укрепленной базы Лю Чжиданя и Си Чжунсюня добрались только 8 тысяч. Именно там, в мягких лёссовых почвах, был создан пещерный город Яньань, откуда до 1947 года Мао руководил революцией, сопротивлением японским войскам и гражданской войной.

В Китае часто говорят: Лю Чжидань и Си Чжунсюнь спасли Мао Цзэдуна и всю Компартию. Но Мао Цзэдун, в свою очередь, спас Лю Чжиданя и его соратников. Среди окопавшихся в горах и пещерах коммунистов непрерывно велась идейная борьба. То одних, то других объявляли «контрреволюционерами», «уклонистами», «капитулянтами». Лю Чжидань и другие командиры были раскритикованы прибывшими из шанхайского подполья борцами за идейную чистоту и приговорены к смерти. Си Чжунсюнь вспоминал, что от расстрела его отделяло всего четыре дня. Но тут со своим отрядом появился Мао Цзэдун. Решения заезжих комиссаров были отменены. Лю Чжидань и Си Чжунсюнь снова стали уважаемыми товарищами. Взявший власть в свои руки Мао Цзэдун вскоре отправил отряд Лю Чжиданя сражаться с местным «милитаристом» Янь Сишанем, и в феврале 1936 года партизанский герой погиб при не выясненных до конца обстоятельствах.

Си Чжунсюню повезло больше. Он продолжил революционную карьеру, занимал все новые административные и партийные посты. Главной его заботой было снабжение быстро растущих вооруженных сил, политического руководства во главе с Мао Цзэдуном, партийных школ и военных училищ, были еще революционные газеты и издательства, ансамбли песни и пляски… Председатель правительства отвечает за всё. Знающему местные реалии уроженцу провинции Шэньси пришлось отбиваться от настойчивых советов раскулачить зажиточных крестьян и расправиться с крупными землевладельцами. Он настоял на снижении арендной платы и ссудного процента, что помогло земледельцам увеличить производство продовольствия.

Впрочем, «яньаньскому завхозу» приходилось заниматься и другими делами. Еще в июне 1945 года на VII съезде КПК Си Чжунсюнь стал кандидатом в члены ЦК, а в августе получил назначение на пост заместителя заведующего организационным отделом ЦК, который отвечал за кадровые назначения. Но это было не главное испытание – в марте 1947 года Яньань захватили войска Гоминьдана. Си Чжунсюнь снова берет в руки маузер и в качестве политкомиссара воюет рядом с уже тогда прославленным командиром Пэн Дэхуаем. Череда битв приводит к освобождению Яньани и переходу всего Северо-Западного Китая под контроль компартии. Но даже после провозглашения 1 октября 1949 года Китайской Народной Республики бои продолжались на юге и западе, неспокойно было и на северо-западе – бунтовали племена тибетцев, не сложили оружие и привыкшие за годы смуты к самостийности отряды китайских мусульман. Партийное руководство предложило Си Чжунсюню войти в руководство Северо-западным бюро ЦК, обеспечить там стабильность. В зону ответственности попали не только хорошо известные ему провинции Шэньси, Ганьсу и Нинся, но и обширные сопредельные территории, населенные беспокойными национальными и религиозными меньшинствами. Следуя конфуцианской идее «золотой середины» и используя врожденные дипломатические таланты, молодой руководитель отложил маузер в сторону и предложил мирное решение. Он добился посредничества высокоуважаемых религиозных деятелей, освободил уже схваченных главарей и добился умиротворения без «классовой борьбы».

Из горных пещер в Запретный город

Многочисленные таланты Си Чжунсюня оказались востребованы в Пекине, и он в сентябре 1952 года получил довольно неожиданное назначение – руководителем отдела пропаганды ЦК КПК. Вместе с женой его поселили в Чжуннаньхае, юго-западном углу Запретного города, до 1911 года служившего резиденцией Сына Неба. Там с помощью советских архитекторов было создано «царское село» с резиденциями для высшего руководства, зданиями важнейших учреждений, залами заседаний, а также службами жизнеобеспечения, включая распределители, больницы, кинозалы, Именно в Чжуанннаьхае и родился Си Цзиньпин, там его отдали в специальный детский сад, а затем в специальную школу…

Вчерашние бойцы и командиры Красной Армии, преимущественно крестьянские дети, стали новыми хозяевами жизни. Впитав историю Китая из классических романов и спектаклей народного театра, они воспринимали приход к власти коммунистов как победу очередного крестьянского восстания, а в своем руководителе Мао Цзэдун видели основателя новой династии. Сами они тоже становились персонажами классических романов: генералами, сановниками, министрами, судьями… Сохранившие связи с Мао Цзэдуном и его ближайшими сподвижниками заняли посты в Пекине. Служившие у командиров армий, которые стали секретарями провинциальных парткомов, ехали в непривычные большие города и, как могли, управляли ими – ведь большинство чиновников отбыло на Тайвань. Остатки элиты гоминьдановской эпохи сократились до минимума в результате кампании борьбы с «правыми элементами» в 1957 году, ударившей по предпринимателям и промышленникам, творческой интеллигенции, чиновникам.

Новая элита называлась ганьбу, «кадровые работники». По традиции еще императорского чиновного сословия их разбили на разряды, от которых зависели зарплаты и иные блага. Они постепенно меняли свои ватные куртки и штаны защитного цвета на костюмы, щеголяли в шляпах и габардиновых плащах, привыкали к езде на лимузинах и жизни на государственных виллах. Недостаток образования восполнялся за счет ускоренного обучения в партийном Народном университете и «кузнице кадров» для высшего руководства – Партийной школе ЦК КПК. Складывавшаяся на глазах новая элита в своем большинстве оставалась искренне привержена высоким революционным идеалам, стремилась к облегчению жизни простого народа, была настроена очень патриотически. Эта элита могла гордиться не только личными успехами, но и своим вкладом в возрождение Родины.

Китай, подобно сказочной птице феникс, восставал из пепла. Задания первого пятилетнего плана развития народного хозяйства были выполнены и перевыполнены. Промышленное производство в 1957 году превысило показатели 1952 года на 141 %. Тяжелая промышленность и машиностроение устанавливали рекорды – КНР стала на 60 % удовлетворять свои потребности в машинном оборудовании. Появились отсутствовавшие ранее отрасли: автомобилестроение, тракторостроение, авиастроение, военная промышленность.

Руководство СССР оказывало КНР всемерную экономическую и научно-техническую помощь. В 1953" 1956 годах были заключены соглашения о содействии в реконструкции и строительстве 156 крупных индустриальных объектов, выданы льготные кредиты на осуществление этих и других проектов. В 1954 году Москва безвозмездно передала Пекину свыше 1400 проектов промышленных предприятий и свыше 24 тысяч комплектов различной научно-технической документации. Тысячи высококвалифицированных специалистов из СССР стали советниками практически во всех отраслях сферах жизни КНР. В свою очередь, тысячи студентов приехали в советские университеты, сотни китайских технических специалистов повышали квалификацию на наших заводах и в конструкторских бюро. В 1959 году в свою первую зарубежную поездку отправился Си Чжунсюнь – в качестве вице-премьера он побывал в Советском Союзе, где изучал опыт развития металлургии и тяжелой промышленности.

Впечатляющий успех первой китайской пятилетки, достигнутый в значительной мере благодаря массированной помощи СССР, не только доказал эффективность советской модели, но и вскружил головы Мао Цзэдуну, а также его сторонникам в руководстве КПК, которые задумали превратить страну в «чистый лист бумаги, на котором можно писать самые красивые иероглифы». Мао настаивал на создании десятилетнего плана развития, причем призывал выполнить его за три года под лозунгом «три года упорного труда – десять тысяч лет счастья». За 36 месяцев Мао Цзэдун надеялся сравняться по сельскому хозяйству с Японией, за 15 лет догнать Англию, а за 20 лет – США. Был разработан фантастический план на первые 5 лет «десятилетки». Промышленное производство в 1958–1962 годах предполагалось увеличить в 6.5 раз, сельскохозяйственное – в 2.5 раза. Рекордные ориентиры в сельском хозяйстве должны были быть достигнуты за счет масштабных ирригационных работ, глубокой вспашки земли, загущения посадок злаков, а также борьбы против «четырех вредителей»: крыс, воробьев, мух и комаров.

«Огонь по штабам!» Уничтожение революционной элиты

Обрушившееся на страну рукотворное бедствие было сравнимо с результатами японской агрессии, продолжавшейся с 1931-го по 1945 год. По официальным данным, жертвы китайской нации за 14 лет сопротивления Японии составили 35 миллионов убитых, погибших от ран, эпидемий и голода. Лучи «красного солнышка Мао» всего за три года «большого скачка» в промышленности и «народных коммун» на селе сожгли от 20 до 35 миллионов человек. Первое поколение новой элиты, всё еще тесно связанное с народом, не могло не сопереживать своим родным и землякам, не могло не видеть приближения катастрофы общенационального масштаба.

Летом 1959 года «восстал» маршал Пэн Дэхуай. На Лушаньской парткоференции овеянный славой герой китайской революции и командующий китайскими войсками в Корейской войне (1950–1953) министр обороны, вице-премьер и член Политбюро ЦК КПК осудил «большой скачок». Он поставил вопрос о личной ответственности руководителей партии, включая Мао Цзэдуна, за катастрофу, критиковал отступление от принципов коллективного руководства. Пэн Дэхуая поддержали три члена Политбюро. Мао Цзэдун публично признал допущенные ошибки и отказался от поста председателя КНР, хотя и оставался председателем КПК и, главное, председателем Военного совета ЦК КПК.

Но «великий кормчий» не был бы еще самим собой, если бы не отомстил коварно и жестоко. Вскоре Пэн Дэхуая обвинили в «военном заговоре против центральной линии партии». Основания – пребывание в СССР в течение месяца с официальным визитом в конце 1957 года и четырехдневная остановка в Москве на пути из Восточной Европы в июне 1959-го. Сотрудничество с советскими коллегами становилась компрометирующим обстоятельством на фоне резкого ухудшения межпартийных и межгосударственных отношений после разоблачения культа личности Сталина на XX съезде КПСС. Конечно, на таком фоне не могла остаться безнаказанной и поездка Си Чжунсюня в Советский Союз.

Вместе со своим начальником, премьером Госсовета (правительства) Чжоу Эньлаем, вице-премьер Си Чжунсюнь старательно избегал участия во внутрипартийных дрязгах и сосредотачивался на хозяйственных делах, пытаясь уменьшить ущерб от «большого скачка». Но неутомимые сотрудники партийной спецслужбы во главе с палачом компартии еще с яньаньских времен и одиозным помощником Мао по имени Кан Шэн собирали на всех компромат. Час Си Чжунсюня пробил в августе 1962 года, когда по инициативе Кан Шэна на пленуме ЦК был заслушан вопрос о романе «Лю Чжидань». Согласие бывшего начальника агитпропа Си Чжунсюня на публикацию книги о своем старом товарище по освобожденному району Шэньси сочли «контрреволюционным поступком» – ведь среди действующих лиц романа присутствовали также Гао Ган, и Пэн Дэхуай, видные деятели Компартии, которые теперь были врагами «великого кормчего». Избранная обвинительная формулировка означала тяжкие последствия как для самого «виновного», так и членов его семьи. Только заступничество Чжоу Эньлая спасло его заместителя, хотя Кан Шэн уже сшил дело о «контрреволюционной группировке Си Чжунсюня» и требовал для её членов смертной казни.

Следствие партийных спецслужб по делу Си Чжунсюня продолжалось 16 лет, и всё это время он был разлучен с женой и детьми. Сначала «контрреволюционеру» пришлось пройти много сеансов «самокритики», а затем в 1965 году последовало назначение на пост заместителя директора тракторного завода в городе Лоян. Но уже на следующий год развернулась «великая пролетарская культурная революция», и начались настоящие испытания: Си Чжунсюня доставили в пекинскую тюрьму, допрашивали «с пристрастием». Такая же судьба ждала тысячи, десятки тысяч не только ганьбу, но также ученых и военных, журналистов и артистов. По существу, шло политическое, моральное и физическое уничтожение целого поколения элиты, сложившейся в «яньаньский период» (1935–1947) и после создания КНР в 1949 году. Под лозунгом «Огонь по штабам!» юные учащиеся из отрядов «хунвэйбинов» и молодые рабочие «цзаофани» по наводке органов госбезопасности выбили из системы управления накопивших опыт кадровых работников.

Мао Цзэдун добился поставленной цели – он создал «чистый лист бумаги»». Но «написать на нем самые красивые иероглифы» не удалось. Действовавшая от имени «красного солнышка» его жена Цзян Цин смогла сколотить немногочисленные объединения ультралевых деятелей в ведущих университетах, вооруженные рабочие отряды в своем родном Шанхае и в нескольких городах поменьше. Но ревкомы, сменившие традиционные органы власти на местах, просуществовали недолго из-за своей полной управленческой беспомощности. Неудивительно, что после смерти Мао Цзэдуна в декабре 1976 года Цзян Цин и другие члены «банды четырех» вместе со всеми своими сторонниками на местах были мгновенно сметены в результате бескровного переворота, осуществленного остатками «старой гвардии» в Политбюро при поддержке верхушки армии и госбезопасности.

Лапти для ходьбы по грязи

По существу, Мао Цзэдун вычеркнул из созидательной жизни сразу два поколения пассионариев: старую элиту и шедшую ей на смену грамотную молодёжь. Выполнившие роль погромщиков активные «хунвэйбины» были сосланы в деревни для «перевоспитания со стороны бедняков и низших середняков». В глухих деревнях они на многие годы прервали учебу и лишились возможности получить высшее образование. Некоторые успели обзавестись семьями и не смогли вернуться в города даже после окончания ссылки. Миллионы молодых людей стали одноразовыми «лаптями для ходьбы по грязи», которые после использования брезгливо выкидывают…

Сыну «контрреволюционера» Си Чжунсюня, в общем-то, сильно повезло – он остался в живых. Да, его как «черное отродье контрреволюционера» сначала изгнали из уютной квартиры и престижной школы в Чжуннаньхае. Затем стали таскать на допросы, сажать в камеру, отправили в колонию – «учебную группу по исправлению малолетних преступников». Он бежал, голодал, скитался по улицам, как беспризорник. Самого худшего ему удалось избежать, только добравшись до деревни, где жила бабушка. Каждый день она давала внуку пить козье молоко и спасла будущего председателя КНР от смерти.

В декабре 1968 года началась кампания высылки молодежи в сельскую местность. Си Цзиньпин оказался в глухой деревне одной из беднейших китайских провинций – Шэньси. Местные жители относились к «городским умникам» плохо, хотя те трудились из последних сил. Жили горожане в пещерах, вырытых в мягком лёссе. Эти норы кишели блохами и для борьбы с ними под циновки, выполнявшие роль матрасов, подкладывали принесенные с полей гербициды. В отчаянии Си Цзиньпин сбежал к матери в Пекин и там снова попал в «учебную группу». Полгода спустя его освободили, и молодой человек почел за благо вернуться в Шэньси. Там он получил обучение на разных «факультетах деревенского университета»: пахал землю, носил на коромысле навоз и уголь, строил дамбы. Си Цзиньпин из последних сил урывками читал учебники и немногие оставшиеся незапрещенными литературные произведения из стоявшего рядом с койкой деревянного ящика.

Внутренняя энергия переполняла «грамотного молодого человека», ему хотелось учиться. В 1973 году сосланным пекинцам предложили заочно пройти вступительные экзамены в престижный столичный университет Цинхуа. Си Цзиньпин успешно выдержал испытание и вошел в квоту из двух человек, выделенную на весь уезд. Но университет не мог принять юношу с «контрреволюционной» биографией. К счастью, в том же году дело его отца, Си Чжунсюня, было переквалифицировано с «контрреволюционной деятельности» на «противоречия внутри народа», что позволило Си Цзиньпину в 1974 году с десятой попытки вступить в партию. Вскоре его даже избрали секретарем партячейки деревни, а в октябре 1975 года, после семи лет ссылки, – зачислили на химико-технологический факультет престижного столичного университета Цинхуа как «представителя рабочих, крестьянских и солдатских масс». Но долгожданная учеба началась не сразу – в университете развернулась кампания «критиковать Дэн Сяопина, давать отпор правой тенденции пересмотра приговоров». Со всей страны в Цинхуа за опытом потянулись любители и профессионалы «классовой борьбы». Учеба в университете Цинхуа, ставшем штабом новой погромной кампании, была приостановлена. Закончить университет ему удалось в 1979 году, но химиком Си Цзиньпин так и не стал…

Поколения потерянные, поколения найденные

После смерти Мао Цзэдуна в 1976 году и разгрома «банды четырех» перехватившие власть в партии стране ветераны вернули из ссылки Дэн Сяопина, который за годы вынужденного безделья обдумал возможные пути выхода из тупика. Первым делом он стал собирать под свои знамена выживших за «потерянное десятилетие» ветеранов революционной борьбы и успешных деятелей первых лет строительства нового Китая. Пройдя через «критикуй перевоспитание», неправедные судилища и пытки, «старые кадры» в большинстве своем не сломались. Многие из них были отправлены на самые трудные участки по прямому указанию Дэн Сяопина, официально ставшего на XI съезде КПК в августе 1977 года вершителем судеб Поднебесной. Северянин Си Чжунсюнь попал в неведомые ему жаркие южные края, жители которых говорят на непонятных остальному Китаю диалектах.

В провинции Гуандун, соседствующей с Гонконгом и Макао, тогда сложилась критическая ситуация. Тысячи людей бежали через жестко охраняемые границы в поисках лучшей жизни – зарплата в этих европейских колониях была примерно в 100 раз выше, чем в КНР! Начав знакомство с вверенной ему провинцией, Си Чжунсюнь, которого в поездках иногда сопровождал старшекурсник Университета Цинхуа Си Цзиньпин, разглядел не только накопившиеся колоссальные проблемы, но и огромные возможности промышленно развитой провинции, связанной множеством нитей с богатыми и влиятельными хуацяо, «заморскими китайцами». Си-старший отправился с докладом к Дэн Сяопину и предложил не ужесточать пограничный контроль, а сблизить условия жизни соседних территорий. На стол «архитектора реформ» лег пакет мер по либерализации экономики Гуандуна, облегчению правил внешней торговли и привлечению капиталовложений. Этот документ встретил настороженную реакцию в Чжуннаньхае, однако Дэн позволил своему соратнику по яньаньским временам начать эксперимент, но только в районах, примыкающих к Гонконгу и Макао.

«Давай назовем их «специальными районами», ведь так назывался и твой Пограничный район Шэньси-Ганьсу», – сказал Дэн Сяопин. Он подчеркнул, что даст соответствующие указания, но денег на реализацию проекта выделить не сможет. Как и в годы войны, придется «кровью прокладывать дорогу вперед». В июле 1979 года ЦК КПК и Госсовет одобрили создание первых двух специальных экономических зон (СЭЗ): Шэньчжэнь и Чжухай (на границе с Гонконгом и Макао).

Так началось «шэньчжэньское чудо», без которого, возможно, не состоялось бы и «китайское чудо» в целом. Власти СЭЗ Шэньчжэнь получили существенную автономию от Пекина, установили низкие ставки подоходного налога, упростили правила создания смешанных предприятий, получения виз, вывоза прибыли и обмена валюты.

Сопротивление бюрократии и сторонников левацких методов было весьма ощутимо. Но Шэньчжэнь рос как на дрожжах, становясь зримым доказательством правильности избранного Дэн Сяопином курса «реформ и открытости». Накопленный опыт оказался настолько ценным для страны, что уже в 1981 году Си Чжунсюня возвратили в Пекин – на пост заместителя председателя Постоянного комитета ВСНП (парламента Китая). Он руководил работой по созданию новых законов, облегчающих экономическое развитие всего Китая. В июне 1981 года на пленуме ЦК КПК Си Чжунсюня назначали секретарем ЦК, год спустя избрали членом Политбюро и поручили руководить текущей работой Секретариата ЦК. До своей кончины в 2002 году Си Чжунсюнь был воплощением лучших традиций первого поколения революционной элиты: стойкости, прагматизма, патриотизма, преданности идеалам коммунизма.

Как закалялась сталь. Карьера Си Цзиньпина

Если Си Чжунсюня можно считать примером стойкости старой элиты, то его сын, Си Цзиньпин, продемонстрировал лучшие качества поколения, значительная часть которого оказалась в прямом и переносном смысле «потерянным».

Окончив в 1979 году химфак Университета Цинхуа, молодой человек снова вернулся в Чжунаньхай. Он надел военную форму и стал сотрудником Военной комиссии ЦК, канцелярией которой руководил старый боевой товарищ отца. Лучшее начало карьеры трудно себе представить. Вскоре статный красавец в строгом оливковом френче покорил сердце дочери видного китайского дипломата, а затем женился на ней. Молодая супруга предложила мужу уехать в Лондон, где ее отец стал Послом КНР. Си Цзиньпин отказался и после развода, в 1982 году покинул аппаратную службу в столице, став замсекретаря комитета партии в уезде Чжэндин провинции Хэбэй – одном из беднейших уездов одной из беднейших провинций. Вместо комфортных лифтов военной, дипломатической или научной карьеры, какими любили пользоваться т. н. «принцы», он – возможно, по совету старших товарищей – выбрал узкую и крутую горную тропинку.

Шесть лет его работы в Хэбэе пришлись на период, когда стратегия «реформ и открытости» давала возможность руководителям на местах смело экспериментировать. Ставший вскоре после приезда из Пекина секретарем уездного комитета, Си Цзиньпин не только испробовал новинки других уездов, куда ездил для изучения опыта, но изобрел и внедрил собственную систему экономического стимулирования. Фантастические на первый взгляд идеи становились реальностью – вложив средства бюджета в сооружение необходимых построек и декораций для телесериала «Сон в красном тереме» по любимому китайцами одноименному роману, Си Цзиньпин создал «китайский Голливуд»: туристическую зону, где впоследствии было снято более 170 фильмов и сериалов. Её теперь ежегодно посещают около полутора миллиона туристов. Задумав учредить в своем отсталом уезде научно-производственный центр, Си Цзиньпин лично отыскал сотни инженеров и известных ученых и убедил их приехать «в глубинку».

Об успехах Си Цзиньпина заговорила провинциальная пресса, один писатель даже вывел его в числе главных героев своего романа, хотя и под другим именем. Но, главное, перспективного кадрового работника сочли достойным повышения в Орготделе ЦК. 15 июня 1985 года, в свой 32-й день рождения, Си Цзиньпин стал заместителем секретаря парткома города Сямэнь в провинции Фуцзянь. Обозначившаяся еще в Хэбэе склонность молодого руководителя к инновациям получила развитие именно в Сямэне. Под его руководством разрабатывается «Стратегия социально-экономического развития Сямэня на 1985–2000 годы».

Фуцзянь и другие приморские провинции обгоняли в развитии провинции внутренние. Но и в самой Фуцзяни одни районы богатели, а другие так и оставались бедными. Наверное, поэтому Си Цзиньпина в 1988 году переводят из богатого Сямэня работать в довольно отсталый гористый городской округ Ниндэ на севере той же провинции. Возможны и другие толкования причин нового неожиданного перевода «на низовку». Например, желание старцев-«небожителей» из Пекина еще раз проверить перспективного деятеля на прочность.

Ниндэ оказался настоящей «глубинкой». В некоторые села даже не были проложены дороги, и секретарь окружкома пробирался туда пешком. Осознав масштаб проблем, он взялся за дело. В селах Ниндэ были перестроены нескольких тысяч хижин, в которых прожило много поколений бедных крестьян. Рыбаки, с незапамятных времен обитавшие на лодках, тоже получили новые дома на земной тверди. Во время работы в Ниндэ Си Цзиньпин начал создавать новую систему взаимоотношений партийного аппарата с населением. Он требовал напрямую принимать от людей жалобы и предложения, постоянно отслеживать текущую политическую и экономическую ситуацию, проводить «мозговые штурмы» для выработки оптимальных решений. Там же он начал отрабатывать методологию борьбы с коррупцией и круговой порукой среди партийных кадров. За три года руководства Си Цзиньпина под суд отправились более 400 кадровых работников, были расследованы громкие дела о коррупции, получившие общекитайское звучание.

Первые опыты стратегического планирования были продолжены после назначения Си Цзиньпина в 1990 году секретарем парткома города Фучжоу, административного центра провинции Фуцзянь, крупного центра химической, целлюлозно-бумажной, пищевой, полиграфической, текстильной промышленностей. В 1992 году по его инициативе была принята программа, которая предусматривала стратегические цели развития на 3, 8 и 20 лет вперед, причем практически все эти цели были достигнуты в срок. Было реализовано несколько сверхкрупных проектов с участием ведущих китайских производителей автомобилей, электроники, алюминия, позволивших создать новую, современную промышленную базу города. В Фучжоу был принят «Регламент ускоренного прохождения административных процедур», который упростил привлечение тайваньских инвестиций (они не считаются иностранными, поскольку Тайвань рассматривается как одна из провинций Китая в рамках политики «одна страна, две системы»). Затем было принято «Руководство к оформлению административных дел для населения Фучжоу», означавшая переход к модной у нас системе «одного окна».

В это время Си Цзиньпин начинает привлекать пристальное внимание руководителей Орготдела ЦК, ведающих перемещениями к высотам власти. Это видно из его участия в работе XIV съезда КПК в 1992 году, избрания тогда же кандидатом в члены ЦК КПК. К 1999 году он стал заместителем партсекретаря и заместителем губернатора Фуцзяни, а уже на следующий год – губернатором. Возглавив провинцию с населением в 37 миллионов человек, по западным меркам – целую страну, Си Цзиньпин сразу создал «руководящую группу по повышению эффективности органов власти» – ситуационный штаб, лишенный бюрократических ограничений и наделенный дополнительными полномочиями для решения конкретной проблемы. Подобные «руководящие группы» стали еще одним «фирменным блюдом», которое наши дни активно использует нынешний руководитель КНР. Среди других инноваций фуцзяньского периода стал первый в Китае «Порядок реализации мер по созданию открытого правительства», который включал центр сбора жалоб от населения, систему поощрения и наказания чиновников за неподчинение новым установкам. Впервые в Китае была начата работа по обеспечению безопасности продуктов питания, создана система маркировки «надежная продукция». Воспользовавшись своим новым положением, Си Цзиньпин ускорил реализацию программы «цифровой Фуцзяни», и она стала единственной в стране провинцией, где, например, во всех больницах доступ к медицинскому обслуживанию обеспечивается одной картой. Среди достижений Фуцзяни непременно упоминается создание «экологического рая», где качество воды, воздуха и ситуация в целом оценивается на «отлично».

Успехи Си Цзиньпина на посту руководителя очень важной провинцией были по достоинству оценены в Пекине. За месяц до начала XVI съезда КПК (ноябрь 2002) его назначили партийным и административным руководителем еще более многолюдной и богатой приморской провинции Чжэцзян, четвертой по объему ВВП в стране.

Си Цзиньпин приехал в Чжэцзян уже опытным руководителем. За спиной у него были почти все региональные уровни работы: деревня, уезд, округ, город, провинция, – и собственный стиль руководства. Уже в декабре 2002 года появилась «Программа создания могучей морской провинции Чжэцзян», началось освоение тысяч островов, десятков тысяч удобных для развития аквакультуры бухточек и отмелей. Темпы роста морского сектора экономики приблизились к 20 % в год, он стал давать до 8 % ВВП провинции.

Пожалуй, самым видным – даже из космоса – проектом нового руководителя «страны Чжэцзян» стало строительство гигантского моста общей протяженностью 35,7 км через Ханчжоусский залив. Мост сократил автомобилям расстояние между Шанхаем и портом Нинбо с 400 до 80 км, а время в пути – с четырех часов до одного. Летящий над морем стальной мост сразу вошел в «десятку» самых красивых в мире и несколько лет был самым длинным мостом через морское пространство. Но и на суше достижения нового губернатора были хорошо заметны. В 2003 году он начал реализацию программы «тысяча деревень образцовых, десять тысяч деревень упорядоченных». В сельской местности появились городские коммунальные службы, в двух третях сельских поселений была введена система раздельного сбора мусора и его переработки. Провинция в 2005 году заняла первое место в Китае по состоянию окружающей среды. Кроме того, Чжэцзян стал одним из самых безопасных регионов Китая, а по потенциалу устойчивого развития вышел на четвертое место. Доходы на душу населения тогда же приблизились к отметке 4000 долларов в год. Словом, «чжэцзянский период» для Си Цзиньпина стал временем прорыва и завершился в марте 2007 года переводом в Шанхай.

Во втором по значению городе Китая Си Цзиньпин появился в связи с чрезвычайными событиями. Член Политбюро ЦК, секретарь горкома Чэнь Лянъюй в сентябре 2006 года был отстранен от своих должностей и попал под расследование «партийной контрразведки», Центральной комиссии ЦК КПК по проверке партийной дисциплины. Этот деятель был типичным и весьма противоречивым продуктом сращивания норм рыночной экономики с системой партийной власти. С одной стороны, он умело руководил 25-миллионным мегаполисом, а с другой – «товарищ Чэнь», как говорится, ложку мимо рта не проносил. Поводом для снятия с работы послужила связь с организаторами схемы использования пенсионных фондов города ради личного обогащения. В числе причин для немилости называют и политические: Чэнь был близок к предыдущему генсеку Цзян Цзэминю и входил в так называемую «шанхайскую группировку», а потому позволял себе открытую полемику с премьером Вэнь Цзябао и другими членами Политбюро, которые требовали от процветающих городов и провинций делиться с внутренними, отстающими регионами.

Выбор Си Цзиньпина на роль руководителя «партийной бригады скорой помощи» был не случайным. Его считали принципиальным, но не кровожадным борцом с коррупцией. Умелое использование преимуществ рыночной экономики на ранее подконтрольных территориях не сопровождалось обогащением его подчиненных и родственников. Си Цзиньпин, кроме того, дистанцировался от проблем в отношениях действующего и ушедшего верховных лидеров.

За семь месяцев своего руководства Шанхаем Си Цзиньпин побывал во всех районах колоссального города и сделал все возможное, чтобы скандал не отразился на подготовке к ЭКСПО-2010, – на карту была поставлена репутация Китая. Он не мешал партийному расследованию и работе прокуратуры, но в то же время не форсировал «охоту на ведьм», которая могла обострить конфликт разных группировок в Политбюро накануне очередного съезда партии.

Безукоризненный послужной список Си Цзиньпина в северных бедных провинциях Шэньси и Хэбэй, впечатляющие успехи в приморских и богатых Фуцзяни и Чжэцзяне, проявленная в Шанхае сдержанность были высоко оценены в партийных «верхах». На проходившем в октябре 2007 года XVII съезде КПК он был не только избран в Политбюро, но и сразу стал одним из девяти членов Постоянного комитета Политбюро ЦК, коллективного верховного руководства партией и страной. Этот карьерный «большой скачок» Си Цзиньрин совершил в 54 года. Это обстоятельство автоматически делало его и 52-летнего Ли Кэцяна претендентами на руководство партией и правительством через пять лет, когда очередной съезд КПК должен был избрать нового генерального секретаря, а затем сессия ВСНП – назначить председателя КНР и премьера Госсовета. Правда, в списке нового состава высшего партийного руководства Си Цзиньпин стоял перед Ли Кэцяном, и это говорило о намеченном распределении ролей.

После съезда начался интенсивный процесс проверки претендентов на пригодность к руководству Поднебесной, дополнительной подготовки в областях, где у них не хватало опыта. Си Цзиньпина сразу ввели в Секретариат ЦК, ведающий подготовкой всех решений высших партийных органов, связью с общенациональной сетью партийных организаций, подбором кадров и многими другими текущими вопросами. Он стал ректором Партийной школы ЦК КПК, ответственным за состояние дел в специальных административных районах Сянган (Гонконг) и Аомэнь (Макао), за завершение подготовки и проведение пекинских Олимпийских игр 2008 года, за идеологическое и информационное обеспечение сразу нескольких важных для Китая годовщин, пришедшихся на 2009 год: 60-летия КНР и 20-летия событий на площади Тяньаньмэнь. В марте следующего года на сессии ВСНП Си Цзиньпин был назначен заместителем Председателя КНР. 18 октября 2010 года Пленум ЦК КПК избрал его заместителем председателя Центрального военного совета ЦК КПК…

Си Цзиньпин – и принц, и нищий

Если причислять Си Цзиньпина к «принцам», т. е. к отпрыскам и близким родственникам пекинских «небожителей», то шестилетняя работа в Хэбэе (1982–1985) и последовавшие долгие периоды работы в других провинциях (Фуцзянь – 1985–2002, Чжэцзян – 2002–2007 и в городе центрального подчинения Шанхае – 2007) как-то мало похожи на череду восхождений от одной синекуры к другой. Тут, скорее, вспоминается повесть «Принц и нищий», в которой герои меняются местами. На несколько десятилетий Си Цзиньпин по существу стал «нищим», переносил лишения небогатой жизни в провинции. Даже с новой женой, уже знаменитой певицей Пэн Лиюань, он жил «вахтовым методом», встречался несколько раз в году. Отдалившись от Пекина с его концентрацией полезных связей, Си Цзиньпин постепенно лишился покровительства «небожителей», которые быстро уходили из власти и жизни. Нет документальных подтверждений также хоть каких-то его устойчивых связей с другими отпрысками революционеров старшего поколения, именуемых «принцами».

Конечно, от следующего руководителя 90-миллионной партии и почти полуторамиллиардного народа Китая требовался безукоризненный послужной список постов разного уровня. Си Цзиньпин вполне удовлетворял всем этим требованиям. Но при принятии окончательного решения сыграли свою роль также другие факторы и соображения. За десятилетия «реформ и открытости» в китайской элите сложились довольно устойчивые группы интересов, отражавшие позиции и запросы влиятельных регионов, отраслей экономики, государственных компаний, армии и органов безопасности. Некоторые из этих групп не хотели видеть Си Цзиньпина новым лидером, и конфликтов по этому поводу было предостаточно.

Наиболее ярким подтверждением тому стала задержка открытия XVIII съезда КПК осенью 2012 года. Скорее всего, это было связано с крупным скандалом вокруг члена Политбюро ЦК КПК Бо Силая, которого некоторые «группы интересов» видели чуть ли не альтернативой Си Цзиньпину. Бо Силай был сыном Бо Ибо, занимавшего в элите первого революционного поколения высокое место, соизмеримое с местом Си Чжунсюня, или даже превосходящее его. Причисляемый к «принцам» Бо Силай, как и Си Цзиньпин, успел поруководить несколькими провинциями и городом центрального подчинения Чунцином. Вдобавок, он несколько лет работал в Пекине в должности министра торговли. Но шансы Бо Силая составить конкуренцию Си Цзиньпину улетучились после того, как его жена была обвинена в убийстве своего английского любовника, а руководитель службы безопасности попросил убежища в американском генконсульстве. Сначала партийное, а затем и официальное расследование деятельности самого Бо Силая привели к суду и пожизненному осуждению. С недовольством «групп интересов» выводом Бо Силая из игры связывают странные учения внутренних войск в окрестностях Пекина. Случилось также неожиданное «исчезновение» Си Цзиньпина на несколько недель накануне XVIII съезда, которое затем объяснили «болями в спине из-за чрезмерных нагрузок в плавательном бассейне». Были и другие эпизоды, любопытные для профессиональных аналитиков.

Но, в конце концов, консенсус был достигнут, и 15 ноября 2012 года I пленум ЦК КПК восемнадцатого созыва (то есть первый пленум после XVIII съезда) единодушно избрал Си Цзиньпина генеральным секретарем партии и председателем Центральной военной комиссии КПК. 14 марта 2013 года на сессии ВСНП (парламента КНР) он был избран председателем КНР и председателем военного совета КНР. Таким образом, Си Цзиньпин стал руководителем пятого поколения лидеров КНР, сосредоточив в своих руках всю полноту партийной, административной и военной власти.

«Мухи», «тигры» и «лисы» способны погубить Поднебесную

В начале второго десятилетия XXI века Китай стал напоминать огромный айсберг, внушительная надводная часть которого сверкала успехами, в то время как подводная часть начала подтаивать. Со времени начала «реформ и открытости» в конце 70-х годов ради достижения высоких темпов прироста ВВП допускалось непропорциональное развитие национальной и региональной экономики, приносились в жертву интересы населения и окружающей среды. Ради завоевания внешних рынков и привлечения иностранных инвестиций Китай соглашался встраиваться в мировые производственные цепочки в качестве поставщика дешевой рабочей силы, а немалую часть заработанных средств вкладывать в западные банки и фонды. Результатом накопления проблем стало не только обострение социальных, экологических и демографических проблем, но также замедление темпов роста ВВП. Если в 1990-е годы ВВП рос быстрее 10 % в год, то в 2014 г. он вырос «всего» на 7,4 %.Хотя такие показатели могут только сниться лидерам России, США, Японии или стран Западной Европы, для китайского руководства они стали поводом задуматься о корректировке экономической стратегии.

Си Цзиньпин начал свое правление с оглашения долгосрочного плана «Китайская мечта о великом возрождении китайской нации». Этот план, первая долгосрочная стратегия в истории Китая, был выдвинут спустя несколько дней после XVIII съезда партии. Сроком его реализации указан 2049 год – год столетия Китайской Народной Республики. Есть и контрольный срок выполнения первого этапа – к 2021 году, столетию создания Компартии Китая.

Практические шаги к достижению стратегических целей Си Цзиньпин изложил на III пленуме 18-го созыва в ноябре 2013 года. Он дал подробный диагноз: «В процессе развития наша страна сталкивается со значительными противоречиями и вызовами, на ее пути встречаются немалые трудности и проблемы. Например, по-прежнему остро стоит вопрос неравномерного, негармоничного и непродолжительного развития. Китай недостаточно силен в области научно-технических инноваций, отраслевая структура характеризуется нерациональностью, во многих сферах до сих пор используется экстенсивная модель развития, разница между уровнями развития города и деревни, как и между уровнями доходов разных слоев населения, продолжает увеличиваться. Значительно обострились социальные противоречия, накопилось множество вопросов, тесно связанных с первоочередными интересами населения, в сферах просвещения, трудоустройства, социального обеспечения, медицины, жилья, экологии, безопасности продуктов питания и лекарственных препаратов, безопасности на производстве, общественного спокойствия, исполнения законов и т. п. Малозащищенная часть населения испытывает большие жизненные трудности. Также налицо проявления формализма, бюрократизма, гедонизма и расточительства. В некоторых наиболее уязвимых областях то и дело обнаруживаются случаи коррупции и другие негативные явления, ситуация с антикоррупционной борьбой по-прежнему остается весьма острой. Для урегулирования всех этих вопросов необходимо углубление реформ».

Си Цзиньпин, конечно, не ограничился диагнозом. Он выписал рецепт, стержнем которого стало предложение уравнять две половины экономики, государственную и частную, облегчить доступ средних и малых предприятий к «длинным деньгам», налоговым льготам и другим благам. Вот тут-то он, похоже, и столкнулся с «непониманием» и скрытым сопротивлением той части партийно-государственной элиты, которая срослась с госбанками и «естественными монополиями». Пленум одобрил лишь часть из пакета радикальных реформ, разработанного «мозговым центром» и утвержденного Си Цзиньпином.

Поэтому на IV пленуме ЦК КПК в 2014 году под лозунгом «управлять государством при помощи законов» Си Цзиньпин запустил общенациональную кампанию по искоренению коррупции. Это направление работы по линии «партийной контррразведки» возглавил один из семи членов Президиума Политбюро и, по слухам, друг Си Цзиньпина Ван Цишань. Комиссия стала проводить расследования не только против «мух», сравнительно мелких коррупционеров, но и против крупных, властных «тигров». Ее постоянные офисы открылись не только в провинциальных парткомах, но даже в отделах ЦК, министерствах, включая министерства обороны и безопасности… За время после IV пленума было выявлено около 100 тысяч «мух» и «тигров». А ведь есть еще и «лисы» – сбежавшие за границу коррупционеры. Масштабы трансграничного воровства колоссальны. Только экспертами Международного концерна журналистских расследований (ICIJ) в оффшорах найдено 22000 клиентов из КНР и Гонконга, которые, по их оценкам, нелегально вывели из КНР после 2000 года от 1 до 4 трлн. долл. Западные эксперты убеждены, что общий объем взяток и откатов в Китае эквивалентен не менее чем 3 % ВВП (более 200 млрд. долларов).

«Лисы», «мухи» и «тигры»… Уже пойманные и всё еще действующие в своих кабинетах, они составляют весьма влиятельную часть нынешней китайской элиты. Перейдя к системной, а не кампанейской борьбе с коррупцией, Си Цзиньпин рискует вызвать системное же сопротивление. Проявлений недовольства или, тем более, открытого противодействия его курсу пока не отмечено, хотя сквозь эту призму можно глянуть и на обвал фондового рынка, и на таинственные взрывы в Тяньцзине весной 2015 года. Но решения IV пленума обсуждены и одобрены на партийных собраниях всеми членами КПК, на страницах и сайтах партийной печати. Начатая Си Цзиньпином чистка элиты пользуется широкой и активной поддержкой населения.

Самый большой вызов – это необходимость теоретически обосновать и практически обеспечить соединение таких лучших традиций коммунистической элиты 30-Х-50-Х годов, как патриотизм, жертвенность и скромность, – с такими базовыми особенностями нынешней элиты, как прагматизм и предприимчивость. Вся нынешняя элита выросла в эпоху «реформ и открытости», вдохновлялась призывом Дэн Сяопина: «Обогащайтесь!». Даже признав необходимость «управлять государством при помощи закона», трудно в одночасье оборвать все нити «блата» и коррупции, которыми опутали себя кадровые работники. Оптимизм внушают примеры стран и регионов родственной конфуцианской цивилизации: Южной Кореи, Сингапура и Тайваня, так же страдавших от тотальной коррупции, но добившихся успехов в искоренении этого зла без массовых репрессий и смены правящих классов.

Немало натерпевшиеся от режима Мао Цзэдуна Си Чжунсюнь и его сын Си Цзиньпин остались верны идее социализма и реализующей ее в китайских условиях коммунистической партии. Очевидно, они представляют ту доминирующую часть китайской элиты, которая рассматривает КПК в качестве фундаментальной структуры управления, чья ликвидация может привести Китай к последствиям, соизмеримым с распадом Советского Союза. Мало кто сомневается, что именно Компартия будет в обозримом будущем оставаться механизмом рекрутирования в национальную элиту, обеспечивать шанс на продвижения в высшие слои руководства. С учетом сопротивления региональных и отраслевых «групп влияния», Си Цзиньпин стал уделять еще больше внимания плановой ротации руководящих кадров с одного направления на другое, из одной провинции в другую. Сходит на нет в значительной степени надуманное западными экспертами деление элиты на «принцев» и «комсомольцев», «шанхайцев» и «фуцзяньцев». Однако Си Цзиньпину еще предстоит найти тонкую, но решающую грань между терапевтическими и хирургическими способами улучшения целого поколения нынешних кадровых работников. От этого во многом будет зависеть будущее китайской нации, костяком которой вот уже пять тысяч лет служит ее элита.

Ахмет Энверов. «Новая старая» Европа

Европейская политическая элита, по историческим меркам, возникла совсем недавно – в ходе обустройства старого континента после Второй мировой войны. На первый взгляд, это выглядит довольно странно – ведь европейская цивилизация, безусловно, наиболее успешная в мировой истории (по крайней мере, вплоть до нынешнего дня), и один из главных ее даров миру – великая интеллектуальная и творческая элита, на протяжении столетий собственно и определявшая понятие «Европа». С эпохи позднего средневековья можно отсчитывать время единого европейского пространства мысли, искусств, науки и технологий. После реформ Петра I неотъемлемой частью этого пространства стала и Россия.

Ситуация же с политической элитой континента – иная. До окончания Второй мировой политического пространства, которое объединяло бы «Старый Свет», хотя бы в отдельных его фрагментах, просто не существовало. Что же до многовековых связей европейской феодальной, а позднее – и финансовой аристократии, то, на мой взгляд, к этому явлению больше подошел бы термин «тусовка», – в таком «формате», насколько известно, не была решена ни одна более или менее серьезная политическая проблема.

Можно назвать точное время и место, когда и где впервые были высказаны идеи о послевоенном обустройстве Западной Европы, в том числе и о том, кто и как будет осуществлять текущее управление континентом. Это произошло в период с 10 по 22 января 1943 года в ходе встреч Черчилля и Рузвельта в Касабланке. Позднее оба англосаксонских лидера продолжили развивать тему на личных встречах и в широко известной переписке. В упрощенном изложении их взгляды можно было бы свести к следующему: будущее устройство старого света им представлялось в виде некоего доминиона, в котором США осуществляли бы общеполитическое и экономическое руководство, при этом британский опыт колониального администрирования пришелся бы весьма кстати. Самим европейцам такая схема предлагала «изображать независимое самоуправление». Предоставить им какую-либо политическую самостоятельность, с точки зрения США, было бы ошибкой, поскольку без «отеческого пригляда» из-за океана очень скоро началась бы новая война, как это уже дважды случалось в XX веке.

На тот период у западной «двойки» не было четкого представления о кадровом резерве политиков общеевропейского уровня – лишь весьма общее понимание того, как использовать деятелей эмиграции и разных «правительств в изгнании» (в этой части англосаксы откровенно завидовали И. В. Сталину: у «вождя народов» для Восточной Европы имелась весьма длинная скамейка управленцев, начиная от общенационального и вплоть до муниципального уровней, в основном оставшаяся от распущенного в 1942 году Коминтерна). После смерти Ф. Рузвельта его преемник Г. Трумэн достаточно скоро избавился как от команды предшественника, так и от его сантиментов в отношении СССР, и лично взялся курировать кадровые вопросы для послевоенной Европы. Главными помощниками в этом были госсекретарь Дин Ачесон и автор знаменитого плана восстановления лежавшего в руинах континента генерал Джордж Маршалл.

В самой же Европе сторонников будущего «доминиона» было совсем немного. Конечно, большинство жителей истерзанного войной континента приветствовало политическую интеграцию как гарантию от новых войн и было искренне благодарно США за помощь в восстановлении нормальной жизни. Однако перспектива перманентного «внешнего управления» в силу, якобы, недееспособности европейцев вызывала отторжение как у национальных элит, так и у большинства населения.

Наиболее последовательными приверженцами самостоятельного европейского пути были выходцы из левой части политического спектра: социалисты, социал-демократы, христианские социалисты. Их репутация во время войны и в т. ч. сопротивления заслуженно укрепилась. Этому в немалой степени способствовало и сотрудничество «в поле» с коммунистами, авторитет которых после общей победы достиг наивысшей точки. Вдобавок у левых почти чудом сохранился и объединительный орган – Социнтерн. Были, конечно, у европейских левых и уязвимые точки: с одной стороны их откровенно не любили в Штатах за, якобы, излишнюю близость к коммунистам, а с другой – им не благоволил и, тем более, не поддерживал тов. Сталин.

Европейские правые, напротив, в период оккупации основательно подорвали свою репутацию сотрудничеством с оккупантами. Тем не менее, ни либералы, ни традиционные консерваторы не собирались посыпать голову пеплом. Традиционно связанные с крупным бизнесом, многие сначала неплохо погрели руки на поставках Гитлеру и Муссолини, а затем ухитрились успеть на последний поезд победителей, объявили себя «пламенными борцами с нацизмом» и даже стали претендовать на серьезные посты в послевоенных правительствах. К этой же группе можно условно причислить и «героев в эмиграции», яростно клеймивших Гитлера из безопасного американского или австралийского далёка. Под самый-самый конец войны ухитрились внезапно «порвать с проклятым гитлеризмом» и некоторые откровенные коллаборационисты, неплохо чувствовавшие себя в период оккупации. В награду (поскольку, как никак – классово свои!), отдельные деятели из их числа, с благословения англосаксов, вместо того, чтобы отправиться на нюрнбергскую скамью были удостоены победных регалий.

Большую часть таких политиков откровенно отторгало население, их считали нерукопожатными настоящие борцы сопротивления. Однако и в этой категории Вашингтон и Лондон высматривали кандидатов в «новую элиту».

Не напоминает ли это наши недавние времена? Ведь немало деятелей из советской интеллектуальной и творческой элиты, осыпанных должностями, званиями и внушительными премиями внезапно оказались «жертвами притеснений тоталитарного режима», обратили свои таланты на обличение «проклятого прошлого» и восхваление новых «хозяев». Каких-то особых творческих достижений «долгожданная свобода» им не принесла, но поток весьма реальных благ для многих стал еще обильнее.

Весьма серьезно претендовал на роль ведущего спонсора послевоенного политического устройства Ватикан. Католическая церковь в первой половине XX веке пережила глубокий кризис доверия – звучали обвинения в соглашательстве с нацистами, а до этого – в явной неспособности предотвратить омерзительное братоубийство между католиками во время Первой мировой. Тем не менее, большинство населения оставалось в лоне церкви. А у Святого Престола никуда не делись глаза и уши везде, где стоял католический крест, накопленные за тысячи лет материальные ценности, изощренная агентура и опытнейшая дипломатия. Католическая церковь и по сей день остается едва ли не единственной системной силой Западного мира, с которой считаются и которую даже побаиваются англосаксы.

Свое влияние Святой престол осуществляет достаточно оригинальным способом, который можно сравнить с работой рекрутинговых агентств. В странах, где католическая церковь доминирует на национальном (Франция, Италия, Испания, Бельгия, Австрия, Польша и пр.) или региональном (земли Германии) уровне, священники, начиная со средней школы «курируют» одаренных детей, особенно из семей благополучных и состоятельных. Не стоит забывать, что едва ли не большинство престижных колледжей и гимназий в своих названиях несет слово «католический». При этом сегодня священники не вмешиваются в учебный процесс (за исключением факультативных уроков закона божия) и, как правило, хранят молчание на заседании школьных советов, но берут на заметку мнения учителей о каждом из школьников, вне зависимости от конфессии, к которой принадлежат родители – в престижные заведения попадают не по религиозному, а по имущественному признаку.

Когда перспективный юноша (а с недавних пор – и девушка) переходит в старшую школу, а потом – в университет, его невидимо, но неотступно сопровождают кураторы. И если ставится вопрос о выдвижении студента на какую-либо лидирующую позицию, церковь всегда находит канал незримой поддержки (или, наоборот – тормоза), сопровождающих человека всю его жизнь.

Без такой «опеки» случаются подчас и головокружительные карьеры почти на любом поприще: в бизнесе, науке, искусстве, – любой профессии, кроме политической, гражданской администрации и руководящих должностей в армии и силовых структурах. При этом сам «курируемый» может исповедовать совсем не католичество, даже быть атеистом и часто не подозревать, с чего бы это его карьера движется столь быстро и гладко. Претенденты на лидерские позиции из некатолических стран подпадают под такое «сопровождение» на более поздних ступенях карьеры. Однако правило, почти не допускающее исключений – занять высокую позицию на Западе человеку, по каким-то причинам нежелательному для церкви, практически нереально.

Мы намеренно так подробно описали первоначальные источники европейской политической элиты. По-настоящему влиятельные европейские вельможи – до сих пор выходцы именно из этих кругов. Некоторые – в результате консенсуса, большая же часть – по итогам компромисса между описанными группами влияния. За 70 лет удельная доля каждой из этих групп то возрастала, то убывала, но все они исправно действуют и сегодня.

На фоне многих претендентов на общеевропейское влияние в конце 40-х и в 50-е годы явно выделялись следующие фигуры.

Поль-Анри Спаак. Этот, несколько подзабытый сегодня, бельгиец может быть по праву назван первым политиком объединенного Запада, отцом-основателем практически всех общеевропейских институтов. Достаточно перечислить его международные должности: первый председатель Генеральной ассамблеи ООН, первый председатель Парламентской ассамблеи Совета Европы (ПАСЕ), первый председатель Европарламента, основатель Бенилюкса, главный инициатор создания Европейского объединения угла и стали, а затем – преобразования ЕОУС в Европейское экономическое сообщество, ныне ЕС. В перерывах он трижды побывал премьер-министром Бельгии и только в НАТО стал лишь вторым генсеком, притом, что был главным переговорщиком о создании альянса от Европейцев.

Во всех ипостасях эта фигура устраивала все названные «источники»: социалист, но из умеренных, католик, войну провел в эмиграции в США в качестве бельгийского премьера в изгнании – словом, придраться не к чему. «Облом» вышел только в случае с НАТО.

После того, как в долгих спорах был найден компромисс по конфигурации альянса и путях его построения и подписан Вашингтонский договор от 4 апреля 1949 года, еще три года лет искали компромиссного кандидата на должность генсека альянса. Социалистам, несмотря на активность в т. ч. «предателя дела англосаксов», лейбориста К. Эттли и мощную поддержку Ватикана, так и не удалось провести на этот пост «своего» кандидата. Первым возглавил организацию в 1952 году бывший главный военный советник Черчилля, британский «кабинетный» генерал (к тому времени – в отставке) лорд Гастингс Исмэй, твердо поддержанный американцами. Современники высоко отзывались о его лидерских качествах, но главное, чем он запомнился в истории – приписываемое ему авторство знаменитого лозунга: «America in, Russians out, Germans down». К сожалению, хотя эффектного перевода на русский язык за уо лет так и не появилось, актуальность полностью сохраняется во всех трех элементах лозунга и сегодня…

Еще одной крупнейшей фигурой европейской политики тех лет был французский министр иностранных дел, христианский социалист, (и, разумеется – ревностный католик) эльзасский немец по рождению, но пламенный (без всяких кавычек) патриот Франции Робер Шуман. Обладатель высокого личного авторитета, он был признанным лидером в отстаивании континентальной линии перед англосаксами. Главной же его исторической заслугой считается разрушение мифа о якобы вечной и неискоренимой вражде Франции и Германии, последовательные усилия линия на возвращение немцев в семью европейских народов. Именем Р. Шумана (с разъяснениями, что «не композитор») названы улицы и общественные здания во многих городах старых и новых стран ЕС, неоднократно выдвигались предложения о его канонизации.

Отцы-основатели евроэлиты задали достаточно высокий стандарт требований к лидерам общеевропейских институтов. Приходится констатировать, что весьма и весьма немногим в последующих поколениях удавалось таким требованиям соответствовать. Одно очевидно – калибр европейских политиков с годами неуклонно снижался. Если в 50-е-60-е и, пожалуй, вплоть до начала XXI века эпизодически возникали крупные фигуры, то в последние годы на европейском, и не только, политическом Олимпе доминируют весьма блеклые персонажи, без собственных идей и, тем более – умения отстаивать сформировавшуюся точку зрения. Термин «элита» применим к таким деятелям с большой натяжкой.

Попробуем всё же выяснить источники появления на политическом небосклоне наиболее запомнившихся персоналий. Главным элементом единства Запада на протяжении семи десятилетий была и остается НАТО. Просто взглянув на список генсеков можно сделать однозначные выводы о том, чьим выдвиженцем являлся тот или иной политик.

О первом генсеке, лорде Исмэе (1952–1957) и втором, П-А. Спааке (1957–1962) уже говорилось. Третий – голландец (протестант) Дирк Стиккер (1962–1964) может быть отнесен к пригретым англосаксами коллаборационистам-перевертышам, поскольку во время войны был гендиректором концерна «Хайникен» и, очевидно, никому без благословения нацистов поставлять свое пиво просто не мог. Следующий – беспартийный, успешный туринский адвокат (в т. ч. в годы войны) и, разумеется, католик – Манлио Брозио (1964–1971). Он был министром в еще королевском правительстве Италии, правда – после Муссолини. Сменил его наиболее долго прослуживший на посту генсека Иозеф Лунс (1971–1984) – ничего особо выдающегося не показал, но устраивал всех: социалист, католик (из протестантской страны), войну провел в эмиграции в США. С лордом Каррингтоном, (1984–88) консерватором и бывшим военным, всё понятно.

Один из самых ярких руководителей альянса за всю его историю – вюртембержец, и, следовательно, католик, христианский демократ, юрист, дипломат и полковник ВВС Бундесвера Манфред Вернер (1988–1994). Именно на его время пришлись и первые контакты с СССР, и попытки переосмысления роли НАТО и других западноевропейских институтов в посткоммунистическую эпоху, а также первые мысли о трансформации военно-политического союза в политико-военный. Вернера называют одним из трех великих немцев послевоенного периода. Думается, что при всей самостоятельности этой фигуры, опирался он и на Ватикан, и на США, иначе ему быстро сделали бы укорот.

В 1995 году альянс возглавил испанец Хавьер Солана – социалист, в прошлом – почти коммунист, профессор теоретической физики, завершивший образование в университете штата Джорджия и Оксфорде, потомственный политик, выходец из высшего общества и при этом – «народный премьер-министр», который, собственно и привел страну в НАТО и ЕС. После 4 лет в НАТО Солана еще почти 10 лет возглавлял внешнеполитический блок ЕС. В числе его заслуг и основополагающий акт о взаимоотношениях с Россией, и натовские бомбардировки Югославии. Ходили упорные слухи, что подняться на европейский политический олимп ему помог в первую очередь Ватикан (и даже «Опус Деи», причем об этом говорили задолго до появления книг Дэна Брауна), при поддержке Социнтерна и с молчаливого благословения Вашингтона. Во всяком случае, никого из покровителей этот, безусловно – самый влиятельный политик Западной Европы своего времени, не подвел.

Сменил испанца другой талантливый лидер – Лорд Робертсон (1999–2004). Англосакс, но шотландец, и, следовательно – католик, к тому же – лейборист. Этапы пути на Олимп очевидны. Другое дело – слишком уж яркого и самостоятельного генсека задвинули в политическое небытие, но это уже личные моменты. А после лорда альянс возглавляли серенькие личности с местечковым мышлением выходцев из малых стран северной Европы. Именно такие преобладают в европейских институтах (не только в НАТО) и поныне.

Обратимся к статистике. При том, что католические государства всегда составляли едва половину стран-членов НАТО, причем не самую сильную, а англосаксы наоборот – самую крупную (США Великобритания, Канада и традиционно примыкающие к ним скандинавы), из 15 генсеков НАТО, включая двух врио, 10 – католики, 7 – социалисты, в то же время все они на отдельных этапах карьеры были так или иначе связаны с англосаксами. Кстати, второй по значению пост в НАТО – единственного заместителя генсека – с середины 80-х годов на протяжении более чем 30 лет занимали исключительно итальянцы. И только в 2012 году, вопреки всем писаным и неписаным традициям, этот пост впервые занял известный американский дипломат, бывший посол США в России Александер Вершбоу. Это может означать только одно: римская курия отодвинута подальше от руля трансатлантической безопасности, вопрос – надолго ли?

Влияние Ватикана через «кадры» особенно было заметным во времена понтификата Иоанна Павла II. Его и поныне многие серьезные аналитики считают главным идеологом разрушения европейского коммунизма.

По-своему выдающийся поляк, всей своим существом отторгавший и коммунизм, и имперскую Россию в любых обличиях, он то умело подталкивал американцев к решительным действиям и обеспечивал поддержку европейцев, то исподволь нажимал на тормоза, когда исполнители его же наущений чересчур закусывали удила. Можно согласиться с мнением о том, что перемены на карте мира в конце 80-х – начале 90-х годов шли, в основном, по рабочему сценарию и под режиссурой Кароля Войтылы. При этом деятели всех калибров: и в США, и в Европе (Западной и Восточной), да и многие российские «реформаторы», – лишь воплощали эти замыслы. Вопрос только в том, действовали они осознанно или же были использованы «втёмную»?

В соответствии с традициями западного общества, выдвиженцу от любого «центра силы» должна быть также обеспечена и общественная поддержка. Технологии такой поддержки отработаны веками и постоянно совершенствуются – мы это наблюдаем ежедневно. В случае с формированием общеевропейских институтов, была проделана немалая работа по пресечению попыток «отомстить немцам по полной» и, одновременно, по нейтрализации симпатий к СССР, решающая роль которого в общей победе в 1945 году никем не оспаривалась. Основные тезисы этого разворота четко сформулировал в марте 1946 года в своей знаменитой фултонской речи Уинстон Черчилль. Но для того, чтобы воплотить в жизнь и эти тезисы, и девиз лорда Исмэя, потребовались годы. Результат зомбирования общества был, в целом, достигнут уже к середине 50-х, когда в целом доброе отношение к СССР среди западноевропейцев сменилось на недоверие и отторжение. Известно, что объединяться «против» всегда надежнее, чем «за». На антисоветской почве подрастала и крепла европейская элита 50-х-60-х годов, вплоть до Хельсинки.

На это время пришлись первые шаги по НАТО (приняты Турция, Греция, и, главное, ФРГ), а при создании общих экономических структур-предшественниц ЕС, равно как и «гуманитарных европейских надстроек», типа Совета Европы, определяющим был курс на изоляцию СССР и соцлагеря.

Что же до участия большого бизнеса, включая ТНК, то его роль в комплектовании первой шеренги евроэлиты не стоит преувеличивать. Вообще, для политика, нацеленного на высший эшелон управления, получить ярлык типа «человек от Кока-Колы» и т. п. – самоубийство. Не выгодно это напрямую и бизнесу – такой выдвиженец уязвим и на высшие посты, как правило, неизбираем. Для продвижения конкретных экономических интересов существуют вторая и третья шеренга политиков, с которой, в основном, и работает отлаженная десятилетиями машина лобби. Вообще же, такая практика лоббирования и «приватизации политиков» пришла из США и больше распространена на национальном уровне. Продвигать интересы какой-либо группы компаний среди 28 стран одновременно весьма сложно и затратно – немедленно вылезают и уши заказчика, и те, кто за них тянет. При этом всегда находится мощный оппонент. Да и вообще, политика – это больше говорильня, а деньги, как известно, любят тишину. Тем более, как уже говорилось, давно сложились тихие и надежные механизмы спонсорства и продвижения бизнес-интересов.

Примерно то же самое можно сказать о роли спецслужб, причем не только ЦРУ. У этих структур достаточно ресурсов, чтобы повлиять на рост того или иного деятеля, начиная с младых ногтей, а еще больше – для того, чтобы вычеркнуть его из политики, если не из жизни. Поэтому в серьёзных случаях, (а если мы рассуждаем об элите, то это именно такой уровень) уши спецслужб, как правило, не видны. Если же вдруг и обнаружатся, то результат, как правило, один – скандал и практически неизбежный конец карьеры. «Специальное» дело любит тишину еще больше, чем бизнес.

Другая часть евроэлиты: руководители институтов политико-экономического и гуманитарного блока ЕС, Совета Европы, ОБСЕ и т. п., – более шумна, чем натовцы и при этом очень любит постоянно быть в поле зрения. В этих организациях руководство определяется на основе ротации и национальных квот, а аппарат нанимается часто по протекции, нередко – буквально «с улицы». Как о настоящих политиках, можно говорить только о фигурах руководителей высшего эшелона.

Как ни прискорбно, со времен Спаака и Соланы действительно выдающихся людей здесь было еще меньше, чем в НАТО. Почти и лет Еврокомиссией руководил Жозе Мануэл Дуран Баррозу – профессор и бывший коммунист, а затем социал-демократ, выпускник Лиссабонского, Женевского и Католического Джорджтаунского университета, экс – премьер Португалии и прочая и прочая. И что? Почти никакого собственного следа не оставил. Речи были пламенными, но пустыми, а к концу его мандата в ЕС разразилось аж три, если не четыре кризиса: британский, греческий, восточно-партнерский (украинский) и старо-новоевропейский.

Сменившая в конце «нулевых» Солану в качестве министра иностранных дел ЕС баронесса К. Эштон запомнилась, пожалуй, только «пролетарской» внешностью. Больше надежд связывают с нынешним главой еврокомиссии люксембуржцем Ж.-К. Юнкером и руководительницей внешней политики ЕС итальянкой Ф. Могерини.

И немного о воспроизводстве элиты. Это несколько десятилетий назад в каждой стране были особые привилегированные «питомники» элит: Оксфорд, Гарвард, Эколь Нормаль, Геттинген и пр. Изучая биографии нынешних и недавних деятелей, приходишь к выводу: сегодняшний политик может получить формальное образование где угодно и учиться на кого угодно. Среди как успешных, так и малоуспешных можно встретить академических профессоров, а можно – людей, не окончивших даже бакалавриат. А с вхождением в Европу наших «бывших братьев по разуму» из Варшавского договора и Прибалтики появились совершенно особые персонажи с претензией на элитарность. Забавно, но в последнее время в евроэлите, пока в основном во втором эшелоне, однако всё чаще – и в первой шеренге занимают места выпускники советских и российских вузов – в частности, МГИМО.

Часто можно слышать о влиянии масонов: здесь немало легенд и полумистики. А вот активность таких клубов как «Ротари» или «Лайонс» видна, иногда даже нарочито. Однако выходцы из таких кругов представлены, по большей части, во второй и третьей шеренге руководства. Что же до фронтлайнеров – об их принадлежности к ротарианцам или «львам» известно немного – видимо, или клубы другие, или уровень выше клубного…

Если же серьёзно, то наиболее частый путь в большую политику Западной Европы сегодня – это участие в работе парламентских партий, начиная молодежных организаций. Реже на этот уровень выходят профессиональные дипломаты, особенно – с опытом работы в миссиях при соответствующих международных институтах, еще реже – выходцы из бюрократического аппарата (чаще – международного), но, бывает, и национального. Политик, добившийся успеха на национальном уровне, или же на общеевропейских молодежных тусовках, должен заручиться и зарубежной поддержкой. И здесь вступают в игру те самые группы влияния, о которых говорилось вначале. В общем, любой путь наверх извилист и у каждого свой. Это полностью относится и к относительно недавно появившейся политической элите Западной Европы.

Завершая тему, можно сделать следующие выводы:

Наднациональная военная и политическая западноевропейская элита сформировалась и поддерживается на основе компромисса между четырьмя источниками влияния, описанными выше.

Долгое время в этом кадровом компромиссе чуть громче звучали ноты Европы, однако в последние несколько лет ключевые посты в НАТО прочно заняли открытые выдвиженцы Вашингтона, а прочие европейские структуры переживают кризис и существенное падение авторитета.

Влияние общеевропейской элиты не стоит преувеличивать. Руководители наднациональных институтов – всего лишь модераторы, задача которых проста: помочь выработать и озвучить консенсус, основные параметры которого в случае НАТО вырабатываются в Вашингтоне, а в случае других объединений – в дискуссиях «европейских грандов» Германии, Франции, Великобритании, иногда – Италии. Остальным 25 странам остается только «брать под козырек».

Общеевропейская элита – явление свежее. Может быть, со временем её влияние и значение возрастут, а может быть – и нет. Пока же на «старом континенте» самыми влиятельными остаются лидеры стран-грандов.

Карен Свасьян. Час бесноватого из Гадары

Провал европейских элит

1.

Если позволительно говорить о симптоматологии не только в медицине, но и в социологии, то задача социолога, описывающего состояние общества, будет заключаться в различении фактов на побочные, второстепенные и такие, которые имеют значимость симптомов. Симптом – это признак, примета, отсылающая к сущности вещи (к самой вещи), в отличие от случайных и ничего не говорящих примет. Социология лишь выиграла бы, сумей она равняться не столько на философию или статистику, сколько на медицину, после чего её внимание было бы направлено не на умные или безумные отвлечённости, а на болезни.

Болезнь понималась бы тогда как фундаментальная социологическая категория, первофеномен общества, которое больно по определению. Вопрос в том, способен ли социолог, говоря о болезни, не только мыслить её как понятие, но и ощущать её в то же время как боль. Болезнь, только мыслимая, а не ощущаемая, носит призрачный, нереальный характер, что затрудняет, если не упраздняет саму возможность лечения. Тут либо не лечат вообще, либо лечат не то, что следует лечить. По аналогии: вырывают не тот зуб или ампутируют не ту ногу. Дикость невежества в сочетании с высокомерием поражает. Социологи (наверное, следовало бы оговорить: почти все) то ли напоминают шаманов, то ли суть шаманы. Во всяком случае они делают то же, что шаманы: заговаривают болезнь. Те – с бубном и выплясывая вокруг костра, эти – на конференциях с ноутбуками и данными левада-центров.

Хуже всего, когда болезнь не просто не замечают, но выдают за здоровье. В другой версии, когда не просто рубят сук, на котором сидят, но делают это бодро и радостно, даже если уже трещит. На предостережения не реагируют никак, либо огрызаются, обзывая предостерегающих пессимистами, паникёрами или уже – совсем по образцу известного анекдота о логике и аквариуме – экстремистами.

Я говорю о Европе – той самой, которая закатилась в Евросоюз. Если держаться упомянутой выше аналогии с медициной, то можно знать, что Евросоюз – это не название, а состояние, результат осмотра, освидетельствование. Болезнь, запущенная до той степени обострения, после которой говорят уже не о враче, а о священнике. Диагноз допускает двоякую проекцию: телесную и душевную. В первом случае это злокачественная опухоль с метастазами, разросшимися по организму. Если организм, проеденный метастазами, – это общество как таковое, то сама опухоль локализована в элитах. Тот же диагноз в проекции на душевное гласит: тяжёлое психическое расстройство с признаками помрачения сознания и утраты чувства реальности. На язык социологии означенные признаки и в этом случае переводятся как – элиты.

2.

Можно вкратце проследить историю этой болезни на её последней заключительной стадии. Конец Европы датируется 1945 годом, а внешним символом его стал географический катаклизм, когда при известной встрече на Эльбе вдруг выяснилось, что у Америки и России есть общая граница. В 1961 году волею одного выпущенного из сталинской бутылки джинна граница перенеслась в Берлин и приняла там вид стены, воздвигнутой за ночь и за ночь расколовшей мир, историю, народы и судьбы. По одну сторону стены восходило западное солнце Нового Света, а по другую – восточное солнце Третьего Рима. Местом заката обоих незакатывающихся в себе солнц стала Европа, точь-в-точь уместившаяся в Берлинской стене.

Эпилог растянулся на десятилетия. Отдельные судорожные усилия вернуть потерянное, вроде резких демаршей де Голля, были, скорее, фантомными болями. Европа ускоренным темпом вживалась в обе роли в ею же созданном и настигшем её, как бумеранг, западно-восточном сценарии. По сути, это были её проекции-придатки: сотворённая пуританами Америка и почти одновременно волею Петра просветительски обустроенная Россия. Ей и в дурном сне не приснилось бы, что придатки станут однажды големами. Она задавала тон и оставалась местом свершения мировой истории. Но уже на последних шедеврах её политического гения, Венском и Берлинском конгрессах, открывающих и завершающих XIX век, почила печать усталости и близкого конца. Последним (самоубийственным) триумфом её стал Версаль, где француз Клемансо мог ещё, не без сценических эффектов, унижать немецкую делегацию и игнорировать американского президента.

Через считанные десятилетия, в Ялте и Потсдаме, моделирующих новый мир, ей вообще не нашлось места среди инсталляторов. Перестройка Европы без участия Европы производила странное впечатление, и чтобы замять неловкость, пришлось подгонять Францию под роль победительницы. Говорят, Кейтель, увидев французов во время подписания акта о капитуляции, не мог скрыть удивления: «Как! Мы и этим проиграли?» Всё это были, впрочем, рецидивы прошлого, бесследно исчезнувшие в шуме и ярости студенческого 1968 года.

3.

Если, фиксируя нынешнее обострение болезни, спросить, с какого момента она стала необратимой, можно будет без колебаний указать на упомянутый 1968 год. Европейская (по существу, любая) история редко обходилась без безрассудства, но пружина, растягиваемая подчас до критической черты, за которой она переставала быть пружиной, всегда возвращалась обратно, пусть даже и не столь упругой и эластичной, как прежде. Особенно опасными были переходные времена смены социальных гегемонов, или типов: скажем, прежнего аристократического новым буржуазным в период революций и цареубийств Нового времени или буржуазного пролетарским в первой половине XX века. Этот последний переход, казалось бы, транспарировал оттенками невменяемого, но даже здесь, при всех отдельных деформациях и аномалиях, всё же удалось сохранить идентичность.

Когда потом взбунтовался студент-революционер, этот бунт знаменательным образом совпал по времени с революцией физика-технаря. Оба работали раздельно и делали общее дело. Они меняли мир, мировую историю и душу – до последнего предела, до дальше некуда и – ещё дальше. Всё – за пределами представимого и в режиме необратимости. Физик электрифицировал Вселенную, перенося её из прежнего патриархального тандема времени и пространства в небывалую онтологию сетевых графиков и скоростей, а оттуда прямо в быт, где ошарашенному обывателю оставалось спешно переселяться в мир волшебных сказок. Изменялись не только восприятия, но и привычки, и счёт пошёл уже не на столетия, а на десятилетия, если не годы, – факт, запечатлённый Андре Мальро в словах: «Цезарь мог общаться с Наполеоном, но Наполеону нечего было бы сказать президенту Джонсону».

Безумие физика-технаря дополнялось безумием недоучившегося студента. Здесь на мушку была взята уже не природа, переделываемая до неузнаваемости, а мораль, выкорчёвываемая через дискредитацию семьи и практику свободных спариваний всех со всеми. В этом взаимодействии обеих революций, научно-технической и сексуальной, берёт своё начало сегодняшний мир, в котором мы все живём и который, когда придёт ему пора кончаться, кончится, несмотря на склады сверхмощных бомб, как и предсказал ему поэт: «не как взрыв, а как всхлип».

4.

Студент-бунтарь не сошёл со сцены даже после того, как внешне всё улеглось и утихло. Попав однажды в объектив истории, он почувствовал вкус к публичности и не знал только, как быть и что делать дальше. Всё решилось по шестовской сортировке счастливых и несчастных свиней. Несчастные шли в террор. Счастливые – в политику и карьеру. То есть – всё в тот же террор, только уже не с бомбами и в подворотнях, а вполне легитимно. Опыт уличных потасовок и нахрапистости пришёлся как нельзя кстати; уже в скором времени они стали снова вытеснять отцов и захватывать «почту и телеграф»: университетские кафедры, депутатские мандаты, полосы газет и министерские кресла.

Оставалось научиться хорошим манерам, и это, по-видимому, было самым трудным испытанием в их карьерных прыжках. Печать шпаны почила на их внешности, как родимое пятно, а культивируемая ими в молодости нечистоплотность оказалась несмываемой (заметила же одна умная дама о «красном Дэнни», Даниэле Кон-Бедите по прозвищу «Кон-Бандит», что от него будет нести помоями, даже если он каждый день будет принимать душ). Они и сегодня, повзрослевшие и покрытые сединой, смотрятся в кадре остановленных мгновений их майданной юности: горлопанами и босяками, поджигающими автомобили, крушащими витрины и мочащимися на государственный флаг.

Эти буйные мутанты и стали прообразом, подлинником, с которого по сей день клонируются поколения европейских элит.

5.

Конец (не закат, а конец) Европы начался, когда её элиты присягнули на верность Америке. Той самой Америке, которая в 1945 году спасла их от абсолютного зла, а после 1945-го продолжала спасать от другого абсолютного зла. Из двух абсолютных зол они выбрали третье скромное, своё, так и оставшись недорослями и полузнайками. Планка понимания была уже опущена до минимума, когда у них вдруг разинулись рты перед пришельцами рая, принесшими им счастье в виде ассортимента новых жизненных привычек и ценностей: возможностью всё время жевать, не глотая, трястись и дрыгать конечностями под экзотические ритмы, держать рот в неизменной улыбке и на всё говорить «о'кей» и «ноу проблем».

Эти неполных полвека: с первых послевоенных лет и до начала 90-х, – стали американским сном наяву. Не все поняли это сразу, но все, включая «зелёных» отморозков вроде Йошки Фишера и прочих глюксманов, поняли это в конце концов. Европа демонстрировала чудеса дрессировки и преображения из несчастных свиней в счастливые, а обрюзгшие экс-студенты, занявшие ниши элит, не могли понять, чему и кому они обязаны своим счастьем. Чтобы понять это, им следовало слегка напрячь мозги, но напрячь мозги было сопряжено с риском перестать быть счастливыми. Так они и не поняли, что обрушившееся на них с Запада счастье – это всего лишь рефлекторная реакция на всё ту же Берлинскую стену и холодную войну: контраст противостояния «империи зла» и своей отгороженности от неё.

Логика контраста впечатляла простецким манихейством: «мы» – свободны, «они» – в рабстве; «они» завидуют «нам» и мечтают попасть в «наш» сон, даже под риском, что по ним будут стрелять свои же со сторожевых вышек. Ну, и как же было тут не чувствовать себя счастливым и не выставлять напоказ свою полноценность!

Им бы молиться на «империю зла». Лелеять её, как зеницу ока. Понять и осознать, что только благодаря ей и на её фоне можно было замазывать собственную чудовищную неполноценность.

Элиты решили иначе. Любопытно, что среди всех этих бывших марксистов, троцкистов, маоистов, хошиминистов не нашлось никого, кто смог бы вспомнить сталинскую статью 1930 года хотя и на другую, но всё ещё ту же самую тему: «Головокружение от успехов». Голова шла кругом в немалой степени от того, что противники по ту сторону стены, дряхлые вии, замаринованные в собственном маразме, играли им на руку, делая, как назло, всё, чтобы усилить контраст и отвращение к себе. Ну, что им мешало, после того как волюнтарист и оттепельщик Хрущёв решился-таки слегка приоткрыть вентиль, дать людям хотя бы возможность курить невонючие сигареты и не убиваться в очередях за венгерскими курами или вьетнамскими тапочками! Поистине, они стоили друг друга, энтузиасты, сидящие каждый на своём суку и каждый свой сук рубящие.

6.

Сучья рухнули одновременно: вместе с Берлинской стеной. Просто один, восточный, упал разом, а падение другого, западного, растянулось на десятилетия. Вернее, не само падение, а осознание падения. Падение было как раз синхронным. Дивный американский сон во мгновение ока обернулся кошмаром и уродством, после того как сновидящие отказались от вопиюще примитивной и столь же вопиюще эффективной логики контраста и очутились в перспективе уже не мирового господства, а сказки о рыбаке и рыбке. В середине 90-х пишущий эти строки проезжал в Берлине мимо большого здания, оцеплённого автоматчиками. Это было посольство США. «Ещё несколько лет назад», сказал таксист, «тут было море цветов».

Самое интересное: случившегося долго не замечали. Фантомное чувство оказалось на редкость настырным. Поседевший плейбой Клинтон ухмылялся в камеры, шалил с молодой практиканткой и хохотал до слёз над очередной клоунской выходкой «друга Бориса». Ещё бы, когда в ставшем вдруг монополярным мире не нашлось никого, кто мог бы дать отпор обнаглевшему счастью ответными ударами не менее наглого несчастья. В конце концов, монополия господства оказалась просто-напросто монополией наглости. Последние кружевные остатки дипломатии и международного права исчезали под натиском прямо-таки готтентотской оголтелости и безнаказанности Pax Americana. Время Клинтона подвело итоги. Последним тестом на вседозволенность были несанкционированные бомбардировки Югославии. Мы помним, с какой методичностью демонизировалась законная власть и защищались бандиты. Мадлен Олбрайт позировала перед камерами с выкопанными из общего захоронения костями, что означало: скоро здесь будут бомбить, – а министр обороны Германии, задыхаясь от возмущения, рассказывал по телевизору о том, что на белградском стадионе гриллируют албанских младенцев. После этого они могли уже бомбить кого угодно, где угодно и когда угодно – под шитым белыми нитками предлогом «угрозы национальной безопасности» или, того циничнее, защиты прав любого рода меньшинств (от этнических до сексуальных).

7.

Конечно, Европа стояла здесь плечом к плечу с Америкой. «Впервые за всю свою историю Германия воюет на правильной стороне». Так сформулировал это немецкий министр иностранных дел (в прошлом – гопник и хулиган) Йошка Фишер. Когда за два года до этого Бжезинский написал, что Европа была и остаётся протекторатом Америки, он, скорее всего, проверял союзников на чувство гордости и достоинства. Элиты даже не пикнули. А философы Хабермас и Деррида приветствовали бомбардировки, которые, потому что бомбы, падая с правильной стороны, были вовсе не бомбардировками, а «гуманитарным вмешательством».

Во всём, что происходило после, бросается в глаза абсолютное смешение прежних форм и демаркаций политической традиции. Как если бы доктрина управляемого хаоса бумерангом ударила по самим доктринёрам – с теми же последствиями, что и в разбомблённых странах, где хаос оказался вдруг не управляемым, а управляющим. Правящие политические партии в Европе опознаются сегодня больше по отведённым им местам в зале заседаний, чем по существу. Там нет вообще никакого существа. Все дудят в одну дуду, не двигая при этом пальцами. Только немногие упёртые (типа «левых» в Германии) продолжают ещё сопротивляться и стоять на своём, но нет сомнения, что приручить их – всего лишь вопрос времени.

Об этом в своё время гениально писал Василий Розанов: «Нужно разрушить политику… Нужно создать аполитичность… Как это сделать? Нет, как возможно это сделать? Перепутать все политические идеи… Сделать «красное – жёлтым», «белое – зелёным», разбить все яйца и сделать яичницу»… – Господа, – можно иметь все убеждения, принадлежать ко всем партиям… притом совершенно искренне! чистосердечно!! до истерики!!! В то же время не принадлежа и ни к одной и тоже «до истерики». Я начал, но движение это пойдёт… Ведь все партии «доказывают друг другу»… Но чего же мне (и «нам») доказывать, когда «мы совершенно согласны»… Согласны с тоном и «правых», и «левых»… с «пафосом» их, и – согласны совершенно патетически. Явно, что когда лично и персонально все партии сольются «в одной душе», – не для чего им и быть как партиям, в противолежании и в споре. Партии исчезнут. А когда исчезнет их сумма – исчезнет и политика, как спор, вражда. Конечно, останется «управление», останется «ход дел», – но лишь в эмпиризме своем: «вот – факт», «потому что он – нужен».

Конечно, так быстро они не исчезнут. Но то, что «красное» уже неотличимо от «чёрного», а «чёрное» от «зелёного», – факт, отрицать который могут, пожалуй, только сами они, всё ещё и в «яичнице» ухитряющиеся различать себя как «яйца».

8.

«Яичница» современных правящих элит носит название «либерализма». В этом «либерализме» разбиты и смешаны «яйца» партий и идеологий. Если они и различаются ещё, то по мелочам. В главном, в направлении главного удара они едины и солидарны, хочется сказать, повязаны общей клятвой, о которой один умный англичанин написал в 1928 году книгу под заглавием «The Open Conspiracy».

Открытый заговор. Параллельно со смешением партийных «яиц» смешиваются народы, нации и общества. Потому что монополярный мир – это не мир складок, противоречий и различий, а хорошо отутюженное единство. Господа в Брюсселе даже не догадываются, с какой унылой подражательностью их Европейский Союз, о котором недавно одна вашингтонская кураторша выразилась с изяществом конюха: «Fuck the EU!», – состряпан по модели руководства союзными республиками в Советском Союзе – с той разницей, что центр руководства последнего был-таки в нём самом, а центр первого, из которого он дистанционно управляется, расположен в Вашингтоне – в «вашингтонском обкоме», если угодно. Это всё тот же старый советский анекдот о еврее, который при поступлении в партию отвечал на все вопросы: «согласен», и когда один из членов комиссии перебил его: «Что вы бубните всё время: согласен, согласен! У вас, что, нет собственного мнения?», – возразил: «Конечно, есть. Но я с ним категорически не согласен».

Им бы, всем этим элитным Баррозу и Тускам (число чиновников Евросоюза превышает 55 тысяч, а содержание этой структуры только в 2013 году обошлось немецкому налогоплательщику в 14 миллиардов евро), терпеливо и доходчиво объяснить, что призрак коммунизма, который снова бродит по Европе и которым бредит Европа, тянется не из Москвы. Москва сегодня – рай для инакомыслящих. Скоро (прецеденты уже налицо) сюда начнут вереницей бежать западные диссиденты, ища кров и защиту. Неблагодарные и неумные российские либералы, поносящие власть подчас на базарном уровне, даже не представляют себе, что бы их ожидало в Европе: скажем, в Германии или во Франции, – взбреди им в голову озвучить хоть крошечную толику того, о чём они, перекрикивая своих оппонентов, кричат в московских телепередачах. Здесь их даже близко не подпустили бы к экрану. Здесь они моментально стали бы маргиналами и отщепенцами во всех смыслах. Бедный берлинский сенатор Тило Саррацин, написавший вполне корректную по форме книгу о самоликвидации Германии, подвергся такой дружной обструкции со стороны элит, что имя его до сих пор упоминают с оглядкой.

«В либерализме народы находят свою погибель», написал Мёллер ван ден Брук в 1923 году. Он просто не мог знать тогда, что либеральным в скором временем станет и столь любимый им консерватизм.

9.

Самое главное в этой тотальной идеологии – её патологичность, возведённая в ранг канона, канонизированная патология, так сказать. Классикам описания сексуальных девиаций, вроде Краффт-Эбинга и Жафф Кофейлона, даже в дурном сне не могло присниться, что извращения станут однажды социальной нормой, далее: что понимание их как извращений будет морально и уголовно преследоваться и что в шкале демократических ценностей они займут едва ли не центральное место.

Всё случилось быстрее, чем успели осознать. Педераст и перверсит вылез вдруг из подполья и стал persona grata и символом свободного мира. Считанные годы перевесили тысячелетия, и то, что в тысячелетиях считалось неприличным и непристойным, шумно и вызывающе заполнило пространство публичности. Старый анекдот о Фрейде: «Я не вылечу вашего сына от гомосексуализма, но я сделаю так, что он будет гордиться этим», – перестал быть анекдотом. Ему и в самом деле это удалось. По аналогии с «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», эти были рождены, чтобы сделать былью похабный анекдот.

И не просто былью, а былью государственно субсидируемой: в рамках программ по перестройке природы, истории и морали. Вот в Германии Федеральный центр санитарного просвещения выпускает огромными тиражами брошюры, в которых родителям рекомендуется приобщать грудных детей к сексуальности – с подробным описанием того как это делать. Но Германия, по сравнению с Голландией, Швецией или, прости Господи, Норвегией, – всё ещё отсталая провинция. Там родителей за попытки помешать сексуальному просвещению своих детей дошкольного и младшего школьного возраста наказывают уголовно.

Рычагом этой универсальной перестройки и гласности является тендерный мейнстрим. Тендер – это вызов природе, марксизм, опущенный ниже пояса, в котором классовая борьба заменена борьбой полов в перспективе упразднения биологической разнополости. В тендерном мире вопрос о поле решает уже не природа, а хирург и нотариус. Можно полгода быть мужчиной, а остальные полгода женщиной: если знать, что и то, и другое – не более, чем опции нового «всечеловека».

Тут – точка схождения и приоритет западных политических и интеллектуальных элит, сговор и заговор человеколюбцев всех мастей и пошибов: от левых, правых, демократических, республиканских, либеральных, консервативных, неоконсервативных до каких угодно и – никаких. Поправка уже не к Конституции, а к Творению: абсолютный shit и bullshit в планетарном масштабе, то, для защиты и распространения чего они готовы бомбить страны, свергать режимы, даже поставить на кон собственное существование. Короче, их последний и решительный бой.

10.

Что в этой патологии особенно бросается в глаза, так это темпы её прогрессирования и – общеобязательность. Нетерпимость, с которой устанавливаются и внушаются новые мировоззренческие и поведенческие шаблоны, допускает сравнение с самыми мрачными временами религиозного прозелитизма: просто здесь она подаётся под соусом демократических свобод и прав. По сути, это доведённый до совершенства тоталитаризм, центральной фигурой которого является не вождь и человек с ружьём, а телеведущий, а правом на харизму обладают исключительно боксёры, футболисты, портные, бациллоносные панк-рок-группы и эстрадные певцы.

Механизм действия системы прост и эффективен. Она не допускает никакой иной реальности, кроме той, которую санкционирует и создаёт сама. Американский генерал Норман Шварцкопф, командующий операцией «Буря в пустыне», выразил это с трогательной прямотой солдата: «Сегодня я веду бой, а завтра узнаю из новостей CNN, выиграл я его или проиграл».

Это история после конца истории. Некая, с позволения сказать, постистория, или метаистория, в которой нет места ни природе, ни истории. Природа и история суть реликты, пережитки, атавизмы, вытесняемые методом мозговых штурмов. Всё решает конструкция. Или, по комедийно-мольеровской логике современного нейробиолога Герхарда Рота: «Что есть всё? Всё – это конструкция мозга. Что есть мозг? Мозг – это тоже конструкция мозга».

Можно спросить дальше: что есть безмозглость? И ответить: тоже конструкция мозга. Безмозглость, сначала определённая как пафос, норма и цель существования, а после уплотнённая до инстинктов и рефлексов. Европейская история, в истоках которой стоят фигуры короля и тавматурга, рыцаря и трубадура, полигистора и святого, завершается фигурой придурка, причём по всей шкале и во всей пестроте: от рядового до элитного.

Пример (навскидку, из последних): канцлер Германии Ангела Меркель открывает границы своей страны миллионам беженцев. Её пароль: «Мы справимся с этим». В нижнесаксонском местечке Сумте, где проживают около 100 жителей, решают разместить 1000 эритрейцев и афганцев. Бургомистр местечка робко апеллирует к арифметике: «1000 беженцев, это значит по десять на жителя». Приезжает начальство и начинается дискуссия. «Ясно, что мы должны помочь», заявляет, придя в себя, бургомистр. Теперь его беспокоят проблемы с туризмом. «Если в Интернете рядом с объявлениями о продаже или сдаче в аренду домиков будет стоять «Сумте», покупатели скажут «Гм». Кто-то замечает: «Мы, конечно, радуемся, что можем помочь людям, но, с другой стороны, трудно отделаться от страха за своё имущество». Ему возражает другой, пенсионер: «Я приветствую беженцев. Наша дыра от этого только выиграет». Пенсионера перебивает женщина: «Там ведь большинство – мужчины». И со святой простотой: «У них ведь потребности».

Женщину успокаивают. Главное – не паниковать. «Мы справимся с этим». Обратился же евангелический священник Ульрих Вагнер в мюнхенской газете «Меркур» с призывом организовать бесплатных проституток для беженцев. Он даже предложил пример вполне практичного решения: задействовать бордели: «По утрам, полагаю я, там не особенно заняты».

Конечно, это придурки. Можно подобрать более корректное выражение, только от этого они вряд ли перестанут быть придурками. Их целое множество. Не все, но рейтинг явно зашкаливает. По-видимому, это и есть тот самый народ, о котором говорил Жозеф де Местр. Народ, имеющий правительство, которое он заслуживает. И обратно: правительство, которому приходится под лад как раз такой народ. Два сапога пара. Если и не надетые оба на левую ногу, то оттого лишь, что левые тут обе ноги. Ну чем же изобретательный священник Вагнер и прочие электоральные придурки лучше или хуже своей канцлерши и своих элит! Включая тех высоколобых интеллектуалов, которые придумали и спланировали это планетарное свинство. Мораль: вы хотели равенства, так получайте его!

11.

Они действительно хотели равенства, и они действительно получили его, только с оруэлловской поправкой. Некоторые оказались равнее. То, что они присвоили себе титул «элит», было лишь психологическим реваншем за собственный либерализм. После того как они криминализировали само понятие вертикали и отутюжили всё хоть сколько-нибудь выдающееся в горизонталь, им захотелось повертикалить самим – очевидно, по той же логике, по которой буржуазные нувориши в своё время скупали себе графские титулы, а лакеи, развалившись в креслах бежавших или расстрелянных господ, дымили недоступными им раньше сигарами.

Вот сообразительные социологи и придумали им кличку «элиты», после чего им понадобилось лишь поверить в это и дурачить не только голосующих за них простофиль, но и самих себя. Чего они не могут, так это уследить за цепной реакцией низов, которым по понятным причинам тоже хочется того же. Всё вдруг, как по прикосновении царя Мидаса, стало элитным: лошади, кукурузы, сорта кофе, новостройки, обои, минеральные воды, туалетные бумаги, вузы. Но если элитная кукуруза готова ещё выдать некий карнавальный смысл (наверное, о ней мечтал в своё время перестройщик Хрущёв), то из элитного вуза при всём желании нельзя выжать никакого смысла. Потому что вуз либо элитен, либо никакой, в том самом смысле, в каком осетрина может быть только одной, а именно первой свежести. Бедный Воланд. Он стал сегодня невыездным. По сути, негодным и ни черта не стоящим. Ну, где ещё, в какой столице мира, нашёл бы он сегодня такого чуткого и адекватного собеседника, как Михаил Александрович Берлиоз! После того, как и собеседникам угораздилось вдруг стать элитными.

На деле, речь идёт об особо опасном вирусе, поражающем чувство адекватности и здравый смысл. С сопутствующим ущербом потери юмора и вкуса. Наличие вируса устанавливается с помощью элементарной самопроверки. Нужно просто при слове «элиты» подумать о французском президенте Олланде или о бывшем председателе Европейской комиссии Баррозу. Или о бывшем генсеке НАТО Расмуссене. Или о федеральном президенте Германии Гауке. Или о персонаже по имени Гжегож Схетына. Или просто произнести: «Даля Грибаускайте». Понятно, что речь идёт о первых пришедших на ум именах. Если у вас не возникает некий душевный дискомфорт, избавиться от которого поможет короткий и решительный смешок, значит с вами не всё в порядке, и понадобится некоторое продолжение теста, чтобы выяснить, есть ли у вас ещё шанс на поправку или уже нет никакого. Главное, не давать дурачить себя учёными словечками типа «рейтинг», «маркетинг», «консалтинг», «тренд», «бренд», «стенд». Все эти хлопушки при первом же соприкосновении лопаются о простое и суровое слово псаки.

12.

Немецкий политик и журналист Юрген Тоденхёфер в своей книге «Внутри ИГ – 10 дней в Исламском государстве» вспоминает, как он молодым человеком встретился однажды с Индирой Ганди: «Когда я прочитал ей непрошеную лекцию о значимости прав человека для западной политики, она удивлённо спросила: «Вы действительно верите в это?» В этом удивлённом вопросе – водораздел между вменяемостью и невменяемостью, или – что то же самое – между будущим, которое будет, и будущим, которого нет и не может быть.

Между этими двумя будущими – остановленное мгновение бесноватого из Гадары, безумие которого в сегодняшнем мире выросло на несколько порядков. Похоже, свиньи, в которые вошли его бесы, имя им – легион, вовсе не намерены бросаться с крутизны в море. Они сегодня, заметил где-то Леон Блуа, рассчитывают умереть от старости. Или даже надеются на бессмертие.

Всё говорит о том, что у ситуации нет политического решения. Политика испортила и погубила всё, что можно было только погубить и испортить. Даже если представить себе, что в Европе каким-то чудом к власти придут правые, они либо вынуждены будут прибегнуть к хирургическому вмешательству, что – с учётом нынешнего демографического потопа и сведённой до минимума сопротивляемости европейского организма – неизбежно приведёт к «ливизации» или к «сомализации», Европы, либо сами полевеют в уже непоправимо отравленной атмосфере.

Европа пугает себя фашизмом. Но фашизм в Европе сегодня можно найти не в нелепых реставрациях символов и побрякушек, а в нескромном обаянии антифашизма. Это и есть самый настоящий фашизм, замаскированный либеральными ценностями и лозунгами борьбы с фашизмом. Фашизм, старый, адекватный – за вычетом горстки бритоголовых недоумков – если и существует, то не иначе, как в хорошо оплачиваемых журналистских галлюцинациях.

Тут сила и кощеево яйцо либерализма: они не просто борются со своими противниками, но демонизируют их, отчего возрастает их собственная непогрешимость и вседозволенность. Они уверены, что могут всё. Прилюдно совокупляться в музеях или публиковать невыносимо похабные карикатуры на религиозные святыни. И не дай Бог, если им дают ответ. Их элиты, а вслед за тем и миллионы одураченных малых берутся за руки и называют себя Шарли. Какая затяжная традиция! 10 августа 1793 года, в день годовщины падения монархии, в парижское небо запустили три тысячи птиц с повязанными на шее листочками: «Мы свободны, подражайте нам!» Сегодня там стояло бы: «Мы Шарли!» Можно предположить, что в случае очередной бойни в какой-нибудь похабной газетёнке переименуют Тетраграмматон, после чего сам Господь Бог будет отзываться на Je suis Charlie.

Последняя, вдруг упавшая в голову бессильная мысль. Америка – и в этом был её необыкновенно правдоподобный блёф – долго спасала Европу от России. А не пора ли и России начать возвращать петровский долг и спасать Европу от Америки? До исцеления тут вряд ли дотянет, но, наверное, несколько мощных инъекций здравого смысла: «Вы действительно верите в это?» – могли бы остаться не без последствий.

Александр Нагорный, Владимир Винников. Великобритания: Brexit Её Величества

Анализ формирования и деятельности элит Великобритании как внутри страны, так и за её пределами представляет собой достаточно сложную задачу. Прежде всего, из-за временных и пространственных рамок данного феномена. Так или иначе, британский престол со времен нормандского завоевания, то есть с 1066 года, занимают кровные родственники Вильгельма Завоевателя, они же составляют значительную часть не только британской, но и европейской, и общемировой элиты. Что, даже с учётом неоднократной передачи родства по женской, а не по мужской линии, является достаточно уникальным феноменом. Не менее уникальным можно считать и результат их деятельности: создание и сохранение глобального «центра силы», позволяющего сегодня говорить об «англосаксонской цивилизации». Сегодня по-английски свободно говорят (в качестве родного и «второго» языка) более 1,3 млрд. человек, на нём создаётся и распространяется свыше 80 % информации, используемой человечеством, в том числе – 85 % научной информации, валюты англоязычных стран обеспечивают также свыше 80 % мировых транзакций. В основу современной системы международных отношений положены принципы английского прецедентного права, а также ценности демократии, прав и свобод человека в английской же трактовке. Следует признать, что такой степенью военно-политического, информационно-финансового и идейного доминирования не обладала ни одна цивилизация в истории человечества.

Казалось бы, «эпоха Великобритании» закончилась в период 1914–1945 годов, и на смену ей пришла «эпоха Соединенных Штатов», но, согласно мнению ряда исследователей и экспертов, именно английская элита с 1913 года, когда была создана Федеральная резервная система, использует истеблишмент США как инструмент для решения сложных военно-политических и финансово-экономических проблем, тем самым оптимизируя соотношение прибыль/риски в собственных целях.

В созданное еще в 1926 году Британское Содружество Наций (с 1946 года и по настоящее время – Содружество Наций) входит 53 государства, включая не только практически все бывшие британские колонии, доминионы, протектораты и подмандатные территории (кроме США, Ирландии, Египта, Ирака, Иордании, Израиля, Кувейта, Катара, Бахрейна и Омана), но также Камерун, Мозамбик и Руанда. На территории стран Содружества, составляющей более четверти суши, проживает свыше 2,3 млрд. человек, около трети населения нашей планеты.

Все эти данные позволяют и сегодня рассматривать Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии как один из самостоятельных глобальных «центров силы», который не является частью какого-либо иного «центра сила», будь то США или Европейский Союз. В данной связи не следует забывать и такой факт, как приезд М. С. Горбачева в Лондон на «смотрины» к «железной леди» Маргарет Тэтчер 15–21 декабря 1984 года. Именно тогдашний премьер-министр Великобритании вынесла публичный вердикт: «Мне нравится господин Горбачёв. С ним можно иметь дело», – который стал сигналом не только для «коллективного Запада», но и для сориентированной на Лондон «англофильской» части высшей советской номенклатуры. Буквально через три месяца, 10 марта 1985 года, скончался К. У. Черненко, и генеральным секретарём ЦК КПСС неожиданно для многих оказался «меченый» творец «перестройки», «лучший немец» etc., деятельность которого привела к уничтожению СССР, с разрушением «мировой системы социализма», и к созданию «однополярного мира» Pax Americana.

Феномен Brexita

Если насчёт глобальной роли Лондона в настоящее время существовали какие-то сомнения, то выход Великобритании из Европейского Союза, проведенный вопреки воле и США, и ЕС, должен их полностью развеять. Референдум 23 июня 2016 года, по итогам которого большинство подданных Её Величества Елизаветы II высказались за выход своей страны из «общеевропейского дома», стал мировой сенсацией и до сих пор вызывает ожесточенные дискуссии.

Что это было? Реальное народное волеизъявление или же искусная имитация такового? Трагическая ошибка премьер-министра Дэвида Кэмерона и его правительства, или умело выполненный ими политический заказ? И, самое главное, какими окажутся последствия этого шага для Великобритании, для Европы и для всего мира? Таким оказался очередной «чисто английский» политический детектив, в котором до конца всё еще ничего не ясно.

Как следует из официальных данных, за сохранение статус-кво проголосовали – точно! – 16.141.241 британцев, или 48,11 % из принявших участие в референдуме 72,15 % лиц, обладающих пассивным избирательным правом. 17.410.742 или 51,89 %, не захотели дальше проживать в «общеевропейском доме», а еще 12.949.258 человек просто не пришли на участки для голосования. В целом за «единую Европу» проголосовали Шотландия, Северная Ирландия (за исключением «протестантских» графств), Большой Лондон и Большой Манчестер, а также Гибралтар (ну, это уже экзотика). «Против» – Уэльс и вся английская «глубинка». Brexit, которым Лондон так долго и, казалось бы, не слишком всерьёз пугал Европу, всё-таки состоялся…

Кстати, за год и девять с небольшим месяцем до этого, 18 сентября 2014 года, в Шотландии был проведен референдум, на котором большинство участников высказалось против выхода из состава Соединенного Королевства (2001926 голосов при 1617989 «за» и 660048 воздержавшихся). Тогда и Дэвид Кэмерон, и Елизавета II открыто высказывались в пользу сохранения единого государства, существующего с 1 мая 1707 года, а одним из главных тезисов их аргументации был тот, что независимая Шотландия лишится членства в ЕС и в НАТО. Теперь же Её Величество хранила красноречивое молчание, а без её публичной поддержки Кэмерон и Кo не смогли (или не захотели?) убедить своих соотечественников в необходимости сохранить существующие отношения с Евросоюзом, а Шотландия, оставшись в составе Великобритании, неожиданно вместе с ней оказалась вне «единой Европы». Весьма показателен и тот факт, что многочисленные требования «переголосовать» итоги референдума 23 июня или придать статус отдельного референдума голосованию 23 июня в той же Шотландии наткнулись на ледяное «нет» Её Величества. Которая после этого приняла отставку Дэвида Кэмерона, но поручила сформировать новый состав кабинета министров членам его же «команды», а не каким-то «новым лицам». Причём в кресле премьер-министра оказалась Тереза Мэй, ранее руководившая работой министерства внутренних дел (отметим, что именно её, вопреки давней британской традиции не допустили 22 июля 2013 года присутствовать при рождении ребёнка принца Уильяма и герцогини Кейт, то есть будущего наследника британского престола), бывший министр иностранных дел Филип Хаммонд теперь ведает финансами, недавний министр энергетики Эмбер Радд – внутренними делами, и так далее.

Здесь, конечно, можно вспомнить крыловскую басню «Квартет», с её хрестоматийным: «А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь!» Но проблема в том, что «музыканты», то есть политики Туманного Альбиона – не раз и не два доказывали свою профессиональную пригодность, пусть даже ценой полной аморальности, как это лишний раз подтвердил опубликованный 6 июля, почти сразу после Brexit'a, «доклад Чилкотта» об участии Великобритании в иракской кампании 2003 года («Иракская свобода»). Содержание этого 12-томного документа, содержащего свыше 2,5 миллионов слов, по сути, сводится к констатации того факта, что «решение о войне в Ираке было принято на основе неверных данных, а сама военная кампания не смогла достичь поставленных целей». Это – нокаутирующий удар не только по экс-премьеру Великобритании лейбористу Тони Блэру, но и по американским «неоконсерваторам», которые были главными лоббистами вторжения в Ирак в 2003 году, а значит – и по вероятному тогда кандидату на пост 45-го президента США от демократической партии Хиллари Клинтон, также входящей в глобальный клан «неоконов».

О чём же в данном случае можно вести речь: о незначительной корректировке курса или о начале разрыва послевоенного, длящегося вот уже более 70 лет «атлантического содружества», основанного на «особых отношениях» между США и Великобританией?

«Недальновидно считать ту или иную страну неизменным союзником или вечным врагом Англии. У нас нет неизменных союзников, у нас нет вечных врагов. Лишь наши интересы неизменны и вечны, и наш долг – следовать им», – под этими словами лорда Генри Пальмерстона, сказанными им в Палате общин 1 марта 1848 года, «словом и делом» неизменно подписывались все последующие поколения британских политиков. Причём характеристика «вечности и неизменности» применительно к интересам Туманного Альбиона применима в той же степени, что и к его так называемым традициям, подавляющее большинство которых представляют собой грубейшие «новоделы»: от Стоунхенджа (фото его «реконструкции», а по сути – строительства в 1954–1958 гг. никто не опровергает) до Хэллоуина (даже Википедия признаёт, что «обычай надевать ролевые костюмы и носить с собой «светильник Джека» появился только на рубеже XIX и XX веков»). Откуда следует, что сегодня «неизменные» интересы Великобритании вполне могут противоречить её вчерашним «неизменным» интересам, что, видимо, и стало причиной известной сентенции российского генерала А. Е. Едрихина-Вандама: ««Плохо иметь англосакса врагом, но не дай бог иметь его другом. Хуже войны с англосаксом может быть только дружба с ним». Как известно, Едрихин-Вандам был наблюдателем англо-бурской войны 1899–1902 гг. со стороны буров, так что хорошо знал, о чём говорил.

Поэтому, чтобы лучше понять феномен Brexit'a, нам придётся заглянуть в британскую и мировую историю.

Великобритания: долгий путь к триумфу

Чтобы не утонуть в деталях, приведём только некоторые значимые события британской и мировой истории после окончания Войны Алой и Белой розы (1445–1485), войны Йорков и Ланкастеров, которую можно считать началом современной английской истории и которая завершилась… победой Тюдоров, в чьем гербе присутствовали оба цветка (правда, белая роза Йорков – внутренний, меньший цветок, а больший – красная роза Ланкастеров, одной из ветвей которых являлись Тюдоры) и вплоть до провозглашения независимости 13 североамериканских колоний.

1485 – воцарение Генриха VII Тюдора.

1492 – открытие Нового Света.

1494 – Тордесильясский договор, «раздел мира» между Испанией и Португалией с санкции католической церкви, начало Итальянских войн.

1497 – первое плавание Джона Кабота.

1502 – заключение мира Англии с Шотландией.

1509 – воцарение Генриха VIII и его брак с Екатериной Арагонской.

1517 – начало Реформации в континентальной Европе.

1518 – подписание Лондонского мира между Габсбургами и Францией против Оттоманской империи.

1530 – принятие закона о бродяжничестве и нищенстве.

1532 – назначение Томаса Кромвеля канцлером Британского казначейства (дом флорентийских банкиров Frescobaldi). Отставка Томаса Мора с поста лорда-канцлера (казнён в 1535).

1534 – Акт о супрематии, создание англиканской церкви.

1541 – создание Королевства Ирландия с провозглашением Генриха VIII королем Ирландии.

1547 – смерть Генриха VIII.

1553 – принятие «42 статей веры», устава англиканской церкви, установление прямых дипломатических и торговых отношений между Англией и Московским царством.

1554 – основание Московской компании.

1558 – воцарение Елизаветы I, утрата Кале.

1559–1560 – протестантская революция в Шотландии.

1568 – начало войны за независимость Соединенных Провинций (Голландия).

1577–1580 – кругосветное плавание Френсиса Дрейка.

1580–1640 – Иберийская уния.

1581 – провозглашение независимости Соединённых провинций.

1583 – создание Ньюфаундленда, первой заморской колонии Английского королевства.

1587–1604 – англо-испанская война, включая разгром «Непобедимой армады» (1588).

1597 – замена смертной казни ссылкой.

1600 – создание Британской Ост-Индской компании.

1602 – создание Голландской Ост-Индской компании.

1603 – смерть Елизаветы I, воцарение короля Шотландии Якова I, начало династии Стюартов.

1605 – Пороховой заговор.

1607 – провозглашение колонии Виргиния.

1611 – первый роспуск английского парламента.

1612 – основание торговой фактории Ост-Индской компании в Сурате (Индия).

1613 – свадьба принцессы Елизаветы и Фридриха V, курфюрста Пфальцского.

1614 – второй роспуск английского парламента.

1618–1648 – Тридцатилетняя война.

1620 – создание Плимутской колонии (плавание «Мэйфлауера»).

1621 – третий роспуск английского парламента.

1625 – воцарение Карла I Стюарта.

1628 – принятие «Петиции о праве», ограничение прав короля.

1639–1640 – «епископские войны» между Англией и Шотландией.

1640 – созыв «Долгого парламента».

1642–1645 – первая гражданская война в Англии.

1647–1648 – вторая гражданская война в Англии.

1648 – Вестфальский мир, признание Соединённых провинций независимым государством.

1649 – казнь Карла I, провозглашение Английской Республики.

1651 – принятие Навигационного Акта.

1652–1654 – первая англо-голландская война.

1653–1658 – протекторат Оливера Кромвеля.

1654–1660 – англо-испанская война, захват Ямайки (1655).

1660 – реставрация Стюартов, воцарение Карла II, создание Лондонского Королевского общества.

1664 год – захват голландской колонии Новый Амстердам (Нью-Йорк), начало второй англо-голландской войны (1665–1667).

1672–1674 – третья англо-голландская война.

1685 – воцарение Якова II.

1686–1690 – «война Чайлда» в Индии, поражение Ост-Индской компании.

1688 – «Славная революция», начало войны за английское наследство (1688–1697).

1689 – Статхаудер Нидерландов Вильгельм III Оранский становится королем Англии и Шотландии.

1700–1721 – Северная война.

1701 – Акт о престолонаследии, лишение католической ветви Стюартов прав на английский престол.

1701–1714 – война за испанское наследство.

1702 – воцарение Анны Стюарт.

1707 – создание Королевства Великобритании.

1713 – захват Гибралтара.

1714 – воцарение Георга I, начало Ганноверской династии.

1715–1716 – якобитский мятеж в Шотландии.

1720 – начало британской оккупации Индии, крах «Компании Южных морей».

1727 – воцарение Георга II.

1740–1748 – война за австрийское наследство.

1745 – последнее восстание якобитов.

1746 – начало Карнатикских войн в Индии.

1756–1763 – Семилетняя война.

1757 – битва при Плесси, поражение французской Ост-Индской компании.

1758 – битва при Чинсурахе, поражение голландской Ост-Индской компании.

1760 – воцарение Георга III.

1769 – создание паровой машины Джеймса Уатта, начало «промышленной революции».

1774 – первый Континентальный конгресс в Филадельфии.

1776 – провозглашение независимости Северо-Американских Соединенных Штатов.

Как можно видеть даже из этого, достаточно сжатого перечня исторических событий, за триста лет, непосредственно предшествующих глобальному возвышению Британской империи после Великой Французской революции и наполеоновских войн, Англия вовсе не являлась «главным игроком» на мировой сцене, пытаясь любой ценой выжить «между гигантами», что в ту эпоху было невозможно без максимального доступа к морской торговле, а следовательно – без создания мощного военного флота и захвата опорных баз для него по всему миру. Чем Англия, как государство, смогла заняться только в первой половине XVII века, то есть с опозданием практически на 100 лет по сравнению с Испанией и Португалией, и на 50 лет – по сравнению с Францией, практически одновременно с только что получившей независимость Голландией, но уступая этой своей сначала союзнице, а затем – и сопернице весь XVII век, что стало одной из причин как Английской революции, так и воцарения Вильгельма Оранского. Воцарения, после которого и началось возвышение Англии: сначала медленное, а затем, после начала Великой Французской революции, всё более быстрое и неудержимое.

В чём причины такой исторической динамики? Прежде всего – в «переформатировании» мирового пространства после открытия Нового Света. Если до того ось мировой экономики и торговли, как отмечал еще Фернан Бродель, проходила через Восточное Средиземноморье, за обладание которым в Средние века велась нескончаемая война (Византия, исламский мир, крестовые походы и т. д., вплоть до падения Константинополя в 1453 году и создания Османской империи), то после плавания Колумба эта ось начала смещаться в Атлантику, за Гибралтаровы столпы. И недавние гегемоны христианского мира, торговые города-республики Северной Италии, накопившие гигантские финансовые и организационные ресурсы, в этой новой реальности столкнулись с тем, что, образно говоря, земля ушла у них из-под ног. Тем более, что в 1494 году был заключен освященный папой Римским Тордесильясский договор, согласно которому все новооткрытые земли делились между Испанией и Португалией, а все остальные страны будущей Европы оказывались отрезанными от этих источников богатства. Что вызвало к жизни сначала Итальянские войны 1494–1559 годов, а затем – и Реформацию. Финансистам Венеции, Генуи, Флоренции и других городов Северной Италии, которая стала ареной боевых действий, было необходимо найти другую оперативно-политическую базу с прямым выходом в Атлантику. По ряду причин такой базой не стала Франция (хотя франко-венецианский союз одержал победу в «калейдоскопической» войне Камбрейской лиги 1508–1516 годов, когда союзники и враги менялись местами ежегодно, а порой – и ежемесячно). Но итальянские капиталы, которые подвергались растущему давлению со стороны испанской короны, всё активнее работали в этом направлении. Причем их усилия не концентрировались на каком-то одном участке, а носили системный характер. Американский мыслитель Линдон Ларуш и исследователи его круга называют эти усилия «венецианским вирусом», отмечая особую идеологию «неоаристотелизма», приспособленную к новым историческим условиям. «Труды Аристотеля… представляют собой сквозную апологию олигархической модели общества. Это более всего проявилось в его книге «Политика». Целью политики, по Аристотелю, являются сохранение неравенства. Государство должно выполнять и сохранять этот принцип. Отношения «хозяин-раб» Аристотель считает «естественным», «природным». «Необходимо подчинение одних другим… Одни от рождения созданы править, другие – повиноваться… Одни по природе своей свободны, другие – рабы… Аристотель именно потому стал популярен в Венеции, что это было рабовладельческое общество, построенное по олигархическому принципу. Христианство эпохи Возрождения было антитезой «звериной» концепции олигархизма. Идея Человека, отрицающая рабство и ростовщичество, ставила под вопрос само существование венецианской олигархии, и та ответила с холодной твердостью зла», – пишет, например, Джеральд Роуз в работе «Захват власти в Англии Венецией». В данной трактовке содержится немалая доля истины, хотя «Венеция» здесь – скорее, метафора, символ северо-итальянской культурно-экономической модели позднего Средневековья и Возрождения.

Но, наверное, стоит заметить, что «неоаристотелевская» апология человеческого неравенства нашла самую благодарную почву именно в Англии, а не где-либо еще. Именно Англия стала «родиной» расизма, не только биологического, но и социального. И причиной тому стал особый исторический характер формирования английской военно-политической элиты, а также особый статус её, по сравнению с аналогичными элитами государств континентальной Европы, заданный, прежде всего, тем, что Британские острова долгие века были крайней периферией известного мира и постоянным объектом для внешних вторжений: начиная от заселения кельтами (700 г. до н. э.), вытеснившими ранее прибывшие сюда докельтские (видимо, родственные баскам Иберии) племена, среди которых наиболее известны пикты (самоназвание «prit-tan», от которого мог произойти топоним «Британия»), а также ирландские круитни (самоназвание, восходящее к праформе «kriteni»). Затем было романское завоевание I в. до н. э., начатое Юлием Цезарем, вторжение германских племен англов, саксов и ютов V в. н. э., многочисленные набеги викингов, включая датское завоевание IX в., и, наконец, норманнское вторжение XI в., которое заодно закрепило власть папы Римского над английской церковью после Великого Раскола 1054 года.

Поэтому английская аристократия формировалась как «аристократия захватчиков», отношение которой к любому подвластному ей населению было ничуть не лучше, чем, скажем, отношение немецких рыцарей к прибалтам и славянам, но которая жизненно нуждалась в установлении и с ним, и со своими предшественниками некоего «статус-кво» для защиты от возможных новых вторжений с материка, а тем более – для новой экспансии. Отсюда – специфическая смесь насилия с лицемерием, распространенная впоследствии едва ли не на весь мир и ставшая характерной чертой «народа-господина», – смесь, необходимым соединяющим ингредиентом которой стала мифология сначала «прецедентно-правового», а затем – и «научного» сознания (именно создание Лондонского Королевского общества в 1660 году, после реставрации династии Стюартов на английском престоле, а затем связанное с этим формирование международных параполитических структур закрытого типа, чья деятельность скоординирована с деятельностью разведки, а также специальной системы «элитного» образования, дали в руки Лондона гигантские конкурентные преимущества перед другими европейскими государствами). Всё это является, так сказать, «родимыми пятнами» Старой Доброй Англии, по которому почти безошибочно можно идентифицировать и даже предсказывать её действия.

От Второй Мировой до Brexita. «Ось Лондон-Пекин»?

Brexit образца 23 июня 2016 года, если рассматривать его с этой точки зрения, – никакая не сенсация, а «дважды два четыре» традиционной британской политики. После Первой, а особенно – после Второй мировой войны Соединенное Королевство уступило лидерство на мировой арене своей бывшей колонии, Соединенным Штатам, добившись статуса их «привилегированного партнёра». При этом фунт стерлингов уступил роль «всемирной валюты» американскому доллару. До сих пор достоверно неизвестно, какое участие в создании и в последующей деятельности Федерального Резерва США приняли многоопытные британские политики, финансисты, однако факт остаётся фактом: «чистая» внешняя задолженность США (по состоянию на конец 1913 г. – почти в 3 млрд. долл.), к моменту завершения военных действий в ноябре 1918 г. превратилась в кредиты на сумму свыше 9,5 млрд. долл., тогда еще – золотых (в 1$ содержание золота составляло 1,50463 грамма). Только Великобритания оказалась должна США 5,5 млрд. долл. Да, уже после Первой мировой войны начался распад Британской империи, в которой не только было создано, благодаря поддержке ирландского лобби США, Ирландское свободное государство с правами доминиона (1922), но и сами доминионы на Имперской конференции 1923 года получили право вести самостоятельную внешнюю политику, а через три года на аналогичном мероприятии, после принятия «декларации Бальфура», – фактически полный суверенитет, но с признанием британского монарха номинальным главой государства в рамках Британского содружества наций. В 1936 году формальную политическую независимость получили такие «подмандатные территории» Великобритании, как Египет и Ирак. После Второй мировой войны процесс деколонизации приобрёл по-настоящему взрывной характер, поскольку в этом были заинтересованы и США, и Советский Союз, а Великобритании оставалось только «спасать то, что можно спасти». Для этого, конечно, нужно было всячески усилить конфронтацию между Вашингтоном и Москвой, чем и занимался Лондон еще с самого начала Второй мировой войны. Разумеется, в форме максимального сближения с Америкой, поскольку «дядя Сэм», в отличие от «дядюшки Джо» (И. В. Сталина), в принципе не покушался на основы общественного строя, созданного британскими элитами, на их право обладать властью и собственностью.

Даже во время Второй мировой войны, когда Великобритания заявила о том, что является союзником Советского Союза в борьбе против гитлеровского Третьего рейха, её руководство, включая премьер-министра Уинстона Черчилля действовало в полном соответствии со словами американского сенатора от штата Миссури Гарри Трумэна, впоследствии – 33-го президента США: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше». Наверное, самым трагическим эпизодом, связанным с этой политикой, было решение Черчилля не открывать Второй фронт в Европе в 1942 году, которое было доведено до Гитлера и позволило ему перебросить на Восток около 30 дивизий из Франции, что стало одной из причин летней катастрофы Красной Армии и выхода вермахта к Волге и на Северный Кавказ. Потом Черчилль воспевал героизм защитников Сталинграда, в честь Сталинградской битвы королю Георгу VI пришлось заказать специальный меч, – конечно, вполне достойная компенсация за миллионы потерянных жизней советских граждан и мучения десятков миллионов под нацистской оккупацией, за разрушенные города, села, заводы и фабрики. Впрочем, сразу после окончания войны тот же Черчилль намеревался начать войну против Советского Союза – при помощи оставшихся немецких дивизий (операция «Немыслимое»). Его Фултонская речь от 5 марта 1946 года считается началом «холодной войны» против Советского Союза. И дело здесь не в какой-то особой злокозненности сэра Уинстона – так мыслит и так действует практически вся британская элита. Да и не только элита – недаром же «сэра Уинстона» его соотечественники в 2002 году назвали «величайшим британцем в истории», так сказать – наиболее полным выразителем «британского духа».

В качестве дополнительного примера можно привести ситуацию с Пагуошским движением ученых, инициатором и главой которого выступил британский философ и математик, лауреат Нобелевской премии по литературе 1950 года, «неукротимый борец за мир» сэр Бертран Рассел. Объединившее физиков-ядерщиков всего мира после оглашения декларации Рассела-Эйнштейна, Пагуошское движение стало одним из первых практических применений теории «конвергенции двух общественно-политических систем» – теории, которая после Карибского кризиса 1962 года стала главным оружием «коллективного Запада» против Советского Союза, нашедшей своё воплощение не только в параполитических структурах наподобие Римского клуба, но и в политике «разрядки», заключении Хельсинкских соглашений 1975 года, а затем – горбачёвской «перестройки» с уничтожением СССР.

После 1991 года ситуация принципиально изменилась, глобальный мир стал однополярным Pax Americana, и это новое соотношение прибылей и рисков британскую элиту устраивать категорически перестало. Поэтому Великобритания усиленно начала работать над новым «балансом сил» – видимо, сделав ставку на полуторамиллиардный Китай. «Реперной точкой» такого поворота можно считать 1997 год, когда весь британский Гонконг перешёл под юрисдикцию КНР, что вызвало не только финансовый «азиатский»» кризис (частью которого стал российский дефолт «имени Чубайса-Кириенко» 19 августа 1998 года), но и бурный рост китайской экономики. С начала реформ Дэн Сяопина (1979) до присоединения Гонконга ВВП КНР (данные ВБ) вырос со 176 до 952 млрд. долл., т. е. примерно в 5,4 раза. А за следующие 18 лет, с 1998 по 2015 год, – до 18,03 трлн. долл., т. е. почти в 19 раз, причём с намного более «высокой базы», превратившись в такую же «мастерскую мира» XXI века, какой была сама Великобритания полтора века назад.

При этом Лондон активно и неизменно «помогал» Вашингтону во всех его военных интервенциях и политических авантюрах, начиная от бомбардировок Югославии в рамках операции «Союзная сила» 1999 года и до свержения Муаммара Каддафи в Ливии в 2011 году. В результате такой «совместной активности» федеральный долг Соединённых Штатов за 1998–2016 гг. вырос с 5,2 до 19,4 трлн. долл., в 3,7 раза, а ВВП – с 9 до 17,95 трлн. долл., почти в 2 раза, при неизменном ежегодном дефиците внешнеторгового баланса в пределах 200–600 млрд. долл. Разумеется, подобная финансово-экономическая динамика США американские элиты, мягко говоря, не радует, поэтому Вашингтон стремится максимально усилить контроль за торговыми и финансовыми потоками во всём мире, что лишь усугубляет их скрытый конфликт со своим «ближайшим союзником».

Видимо, переломным пунктом в отношениях между Лондоном и Вашингтоном можно считать март 2013 года, когда агенты американской налоговой полиции (IRC, подразделение министерства юстиции США) начали внезапную проверку финансовой деятельности оффшоров на Британских Виргинских островах, являющихся личной собственностью королевы Великобритании Елизаветы II. Проверку им завершить не удалось, но даже полученные данные свидетельствовали о том, что фирмы, зарегистрированные в этом «налоговом раю», управляют активами на сумму не менее 6 трлн. долл. Предпринять какие-то дальнейшие действия в карманах Её Величества бравым янки не удалось, но определённые выводы в плане дальнейших отношений с Вашингтоном Лондон для себя сделал. Первым результатом стал срыв уже согласованной военной операции против Сирии. Вторым – начало «евромайдана» в Киеве, с последующим государственным переворотом и началом гражданской войны на Украине, воссоединением Крыма с Россией, сбитым малайзийским «боингом» и введением антироссийских санкций «коллективным Западом» во главе с США. Во всех этих событиях даже под микроскопом нельзя рассмотреть собственно «британского следа», но политики и масс-медиа Туманного Альбиона так рьяно работали (и продолжают работать) против Кремля и Путина, вплоть до разжигания «допингового скандала» перед XXXI Летними Олимпийскими играми в Рио-де-Жанейро, что американо-российский конфликт не просто стал реальностью, но и привёл к созданию китайско-российского стратегического союза – настоящему геополитическому кошмару США. К этому стоит добавить, что новый премьер-министр Великобритании Тереза Мэй, а следом за ней – министр иностранных дел Борис Джонсон, после ритуальных антироссийских пассажей, позвонили, соответственно, Владимиру Путину и Сергею Лаврову с предложением «нормализации отношений». Сделать то же самое Дэвиду Кэмерону и Филипу Хэммонду (ныне – канцлер британского Казначейства) было бы весьма затруднительно и, по большому счёту, бессмысленно. Политические «мавры» сделали своё дело и ушли, Её Величество, как всегда, вроде бы ни при чём…

В этой связи стоит вспомнить феерический визит Председателя КНР Си Цзиньпина в Лондон 19–23 октября 2015 года. Чтобы королева Елизавета II лично подбирала блюда к праздничному столу и контролировала ход его сервировки, герцогиня Кембриджская, «икона стиля» и мать наследника престола Кейт Миддлтон щеголяла в платье цвета флага КНР, которое искушенные в дворцовом протоколе комментаторы охарактеризовали как «свадебный наряд невесты», а на приёме собирались все члены семьи Виндзоров? Так в Букингемском дворце: с конным парадом и личной прогулкой в королевской карете, – не принимали никого и никогда… Но самое главное – медиа-режим, который был включен при этом Лондоном. Даже «Би-Би-Си», которая всегда дистанцируется от протокольных мероприятий, на этот раз вела чуть ли не прямую многочасовую трансляцию «с места событий», а остальные масс-медиа «родины современной демократии» вовсю распинались о начале «золотого века» в отношениях между Лондоном и Пекином, их «глобального партнерства на XXI век»… То есть «товарища Си» встречали не просто как главу иностранного государства: пусть даже сверхдержавы, – а как некое высшее существо, чуть ли не Господа Бога или его представителя на Земле.

На этом фоне роль лондонских банков в перекачке мирового золота в запасы КНР, в формировании статуса юаня как одной из «мировых валют», а также участие, вопреки недовольству США, в работе Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (АПВ) говорит сама за себя.

Но, не исключено, что помимо налаженных и проверенных уже десятилетиями финансово-экономических связей, китайские товарищи потребовали от британских контрагентов и определенных публичных политических шагов, одним из которых и стал «сенсационный» Brexit. Одним из главных следствий которого, несомненно, станет ослабление «атлантического» вектора глобальной политики, что создаёт дополнительный импульс для трансформации уже созданного китайско-российского стратегического союза в «сверхось» Пекин-Москва-Берлин, что станет концом «глобального лидерства» Соединенных Штатов и проекта Pax Americana.

Данная гипотеза объясняет и странное молчание Елизаветы II относительно референдума 23 июня, и её решительный отказ пересмотреть его итоги, и явное затягивание реальных действий по выходу из Евросоюза. Понятно, что от Лондона можно и нужно ждать – уже очень скоро – каких-то действий, в реальности направленных против Китая, в частности – растущего саботирования итогов того же Brexit'a, но пока свои негласные обязательства перед китайскими контрагентами «англичанка» выполняет, во всяком случае – формально, а ось Пекин-Лондон можно считать одной из главных «силовых линий» современного мира.

Всё это позволяет выделить некоторые важные закономерности деятельности элит Великобритании внутри страны и за ее пределами.

Во-первых, высокая способность к масштабным трансформациям правящих кругов Великобритании, которые создали такую «двухпартийную» систему с делением на правых (тори, консерваторы) и левых (сначала виги, либералы, а сегодня – лейбористы), которые работают как «политический гироскоп», сохраняя стабильность внутри страны.

Во-вторых, «проектное прогнозирование» глобальных ценностных, информационно-финансовых и военно-политических процессов, что даёт им возможность максимально выгодного позиционирования в матрице «Divide et impera!» («Разделяй и властвуй!»), как это было при создании собственной колониальной империи, индийской или исламских (проект Лоуренса Аравийского) элит, НАТО, Европейского Союза и т. д.

В-третьих, это «идейно-политическая мимикрия», когда британская элита при помощи методов трансформационной и информационной войны создаёт «виртуальную реальность», включая «ложный образ» самой себя и «ложные цели» для всех своих контрагентов, размывая и фальсифицируя их традиционные системные структуры при сохранении собственной внутренней идентичности. Однако сама эта идентичность, судя по всему, носит настолько паразитический по отношению к остальному человечеству характер, что сейчас впору говорить уже не о «банальном» расизме, а об «антиантропности» данной страты, которая уже тяготится своей «общей» с остальным человечеством биологической природой и социальностью, – недаром один из видных членов дома Виндзоров возглавляет глобальное общество перехода к новым, неорганическим формам жизни, а другой, еще более видный, говорит о том, что если бы он перевоплотился, то «хотел бы вернуться на землю вирусом-убийцей, чтобы уменьшить человеческие популяции». Конечно, такие публично проявленные увлечения и желания можно списать на «чудаковатость» высшей элиты Великобритании, но, кто знает, – может быть, внутри неё царят еще более античеловеческие настроения?

Анатолий Кошкин. Япония: закат или восход?

Страна Восходящего Солнца ищет свой путь в XXI веке

Начиная со средних веков, политическая жизнь страны Ямато, как именовалась тогда Япония, строилась на основе взаимоотношений тогдашних элит: императора и его двора, а затем – верховного военачальника сёгуна, с элитами на местах – даймё (князей) и служившим им военным дворянством, самураями. Большое значение имели также взаимоотношения между кланами даймё, определявшие мир или войну в стране.

Приход на Японские острова капитализма привёл к известному оттеснению от руководства политикой прежней японской аристократии и повышению роли финансово-промышленной знати, стремившейся подчинить своим интересам не только внутреннюю, но и внешнюю политику, призванную обеспечивать экономическое развитие страны за счет внешней экспансии. Место феодальных кланов на вершинах власти заняли политики и дипломаты, близкие к тем или иным концернам, дзайбацу.

Открытый переход Японии к созданию вооруженным путем обширной колониальной империи в Восточной Азии и на Тихом океане выдвинул на первые роли военных. Наиболее крупными управлявшими Японией кланами стали генералитет и старшее офицерство императорской армии, с одной стороны, и императорского военно-морского флота – с другой.

Существует мнение, что поражение Японии во Второй мировой войне и демократизация страны по американской модели коренным образом изменили политическую жизнь страны, а также характеристики ее элиты, которые сегодня исповедуют принципы буржуазной демократии и рыночной экономики, мало чем отличаясь от других стран западного мира. Не отвергая влияния Запада, и в первую очередь – США, на многие стороны послевоенной жизни Страны Восходящего Солнца, в то же время представляется важным не упускать из виду те особенности политической, экономической, идеологической, культурной жизни японцев, без понимания которых трудно оценивать сегодняшнюю и завтрашнюю политику этого государства.

Оккупационная демократия

2 сентября 1945 года, в результате подписания представителями японского правительства Акта о безоговорочной капитуляции прекратило свое существование государство «Великая японская империя». Капитуляция была принята на американском линкоре «Миссури», для этой цели вошедшим в Токийский залив. Над линкором был поднят тот самый флаг, который за 92 года до того нес коммодор Мэтью Перри, орудиями своей эскадры навязавший Японии неравноправный договор и «открывший» страну для иностранной торговли. Тем самым подчеркивалась полная победа США над Японией и её подчинение воле победителя.

После капитуляции страна была оккупирована американскими войсками вплоть до вступления в силу в 1952 г. мирного договора. В течение этого периода Япония не обладала государственным суверенитетом, правительство и император подчинялись верховному командующему союзными войсками генералу Д. Макартуру. Решением проходившего в декабре 1945 г. в Москве Совещания министров иностранных дел СССР, США и Великобритании были созданы Дальневосточная комиссия в Вашингтоне для выработки политики в отношении Японии и Союзный совет для Японии в Токио, в который входили также представители Китая. Хотя осуществлявший непосредственное управление оккупированной Японией генерал Макартур и вашингтонская администрация стремились насадить в стране угодные им порядки, в известной степени они были вынуждены считаться с предложениями и мнением входивших в вышеуказанные органы других держав, требовавших выполнения условий Потсдамской декларации, в том числе – глубокой демилитаризации и демократизации поверженной страны.

В период оккупации были распущены японские императорские армия и флот, а также состоявшие из милитаристских профашистских элементов националистические организации. Военные преступники были преданы суду. Ликвидирована тайная полиция. Лишалась своего статуса и привилегий японская родовая аристократия «кугэ» и служивая аристократия. В результате земельной реформы исчез класс помещиков-латифундистов. Были распущены парламентские партии прежнего государства.

В итоге прежняя политическая элита Японии была практически полностью устранена от управления государством. В значительной степени то же произошло и с финансово-промышленной элитой. Дзайбацу директивами штаба оккупационных войск были распущены.

С другой стороны, были декларированы свободы: слова, печати, собраний, создания организаций. Впервые в истории страны было введено всеобщее избирательное право, мужчины и женщины уравнивались в правах. В Японии в различных отраслях создавались профсоюзные объединения, крестьянские союзы. Реформировалась на демократических принципах система образования. Из школ были изгнаны националистически и шовинистически настроенные учителя.

Политическая жизнь новой Японии началась уже вскоре после капитуляции. 9 ноября 1945 г. – была создана Либеральная партия Дзиюто, а 16 ноября 1945 г. – Прогрессивная партия Симпото, переименованная в марте 1947 г. в Демократическую партию. Обе эти партии отражали интересы японской буржуазии и выступали за либеральную экономику, то есть главенство в промышленном и сельскохозяйственном производстве частной собственности, развитие капиталистического уклада общества.

Одновременно с буржуазными партиями для отстаивания интересов рабочего класса и крестьянства в ноябре 1945 г. была создана Социалистическая партия Сякайто. Она опиралась на поддержку профсоюзов и неорганизованных рабочих, а также части мелкого чиновничества и интеллигенции. В известной степени политическими конкурентами за влияние на рабочий класс страны выступала вышедшая из подполья Коммунистическая партия Японии (КПЯ). 1 декабря 1945 г. был легально проведен IV съезд КПЯ. Более решительные, чем у социалистов, цели в защиту интересов трудовых слоев народа обеспечивали коммунистам поддержку определенной части трудящихся Японии. В том числе – среди членов зарегистрированных к тому времени профсоюзов, общая численность которых составляла 5,5 млн. человек. Влиятельной силой стал созданный в феврале 1946 г. Японский крестьянский союз, насчитывавший 1,2 млн. членов.

Однако левым силам не удалось сплотиться и завоевать поддержку большинства избирателей на первых послевоенных выборах. По результатам прошедших по новому избирательному закону в апреле 1946 г. всеобщим выборам большинство получила Либеральная партия, которая в коалиции с Прогрессивной партией образовала кабинет во главе с премьер-министром Сигэру Ёсида. Действовавшее в условиях оккупации правительство было техническим, оно не могло вырабатывать каких-либо серьезных решений, его задачей было осуществление приказов штаба Макартура. В свою очередь, Макартур на данном этапе еще не задавался целью создания новой японской национальной элиты. Ему нужны были только исполнители. Американцы согласились с выдвижением на пост премьер-министра Ёсида, выяснив, что он, хотя и входил в круг прошлой элиты, являясь высокопоставленным дипломатом, высших руководящих постов в прежней Японии не занимал. Более того, в известной степени он дистанцировался от агрессивной линии Токио во внешней политике.

Правительство Ёсида не смогло разрешить сложнейшие социально-экономические проблемы лежавшей в руинах страны. Положение усугублялось тем, что не заинтересованные в первые послевоенные годы в восстановлении японской экономики как конкурента на мировых рынках американцы не предпринимали действенных мер по выводу населения из бедственного положения. Не желая мириться с крайней нищетой и разрухой, ведомые профсоюзами наёмные рабочие Японии требовали улучшения условий труда, повышения зарплаты. Появлялись и политические лозунги против установленных в стране оккупационных порядков. В 1946 г. по стране прокатились забастовки, в которых приняли участие около 4 млн. трудящихся.

Получившие избирательные права граждане Японии требовали власти, отвечавшей их интересам. Что и проявилось на парламентских выборах в апреле 1947 г., на которых победила Социалистическая партия. Было образовано коалиционное правительство во главе с правым социалистом Тэцу Катаяма. Однако и этот кабинет оказался недееспособным. К тому же, усиление влияния в стране левых партий не входило в планы США. Через год кабинет министров возглавил Хитоси Асида – представитель буржуазной партии, на этот раз Демократической. Это правительство продержалось еще меньший срок, и в ноябре 1948 г. кресло премьер-министра вновь занял Сигэру Ёсида, который проявлял большую лояльность к оккупационной администрации.

К этому времени была принята составленная при непосредственном участии штаба оккупационных войск и госдепартамента США новая Конституция Японии. Конституция, признавая императора «символом государства и единства народа», в то же время серьезно ограничивала его права и государственные функции, сводя их главным образом к церемониальным.

Объявлялось, что суверенная власть в стране «принадлежит воле всего народа». При этом устанавливалось, что «парламент является высшим органом государственной власти и единственным законодательным органом государства».

Размах забастовочного движения в стране и успехи левых сил на выборах различного уровня побудили оккупационный режим прекратить «игры в демократию». Макартур дополняет свой запрет забастовок на предприятиях энергетической промышленности принятием закона о лишении права на забастовки государственных служащих.

В 1948/49 гг. штаб Макартура и администрация США фактически отказались от либеральной политики в отношении Японии и ее народа. Обвинив коммунистов в подготовке к вооруженному захвату власти, оккупационные власти развернули гонения на КПЯ, вынудив её перейти на полулегальное положение. Преследованиям подвергались также левые профсоюзы, демократические организации, выступавшие за мирное независимое развитие Японии, установление добрососедских отношений со всеми странами, включая социалистические.

Рубежом окончательного сворачивания «оккупационной демократии» можно считать осень 1949 года, когда Советский Союз овладел атомным оружием, а в Китае после победы над гоминдановскими войсками было создано государство во главе с коммунистами. «Холодная война» приобрела зримые очертания. Именно тогда в Вашингтоне было принято решение превратить Японию в «оплот против коммунизма» на Дальнем Востоке, в «непотопляемый авианосец» США.

В мае 1950 г. Макартур обнародовал концепцию господства США в Азиатско-Тихоокеанском регионе: «Теперь Тихий океан превратился в англосаксонское озеро, и наша линия обороны проходит через цепь островов, окаймляющих берега Азии. Эта цепь берет свое начало с Филиппинских островов, продолжается архипелагом Рюкю, в который входит главный остров Окинава, затем она, поворачивая назад, проходит через Японию, Алеутские острова и Аляску».

В Вашингтоне сочли необходимым создать на Дальнем Востоке образец процветающего буржуазного государства, некоего «общества всеобщего благоденствия». Для превращения Японии в успешно развивающееся на капиталистической основе государство, обеспечивающее более высокий уровень жизни населения, чем в странах социализма, правительство США разработало программу «экономической стабилизации» побежденной страны. С этой целью в Японию была направлена американская миссия во главе с банкиром Джозефом Доджем.

Восстанавливать японскую экономику предусматривалось методом «шоковой терапии». Для преодоления инфляции была проведена жёсткая налоговая реформа, в основу которой лёг принцип прогрессивного подоходного налога. Вместо субсидирования промышленников правительство направило помощь банкам, которые стали выдавать компаниям кредиты под свою ответственность. На многих крупных предприятиях была заморожена выплата и без того мизерной зарплаты, прошла волна массовых увольнений, японцы туго затянули пояса. Был установлен жёсткий курс иены к доллару. Результатом проведения реформ в русле «линии Доджа» стало принятие бездефицитного госбюджета, стабилизация иены и постепенное налаживание внешней торговли.

Выполнению этой программы в значительной степени способствовала война на Корейском полуострове, которая была ответом США на создание КНДР и КНР. Как известно, Япония в этой войне активно использовалась как тыловая и ремонтная база американской армии. В нарушение Конституции 1947 г. оккупационные власти стали на путь воссоздания японских вооруженных сил.

На повестку дня встал вопрос о создании в Японии лояльной США политической, финансовой, производственной и иных элит. Однако достаточного количества подготовленных кадров в стране не было. Поэтому с согласия США было решено амнистировать военных преступников и лишенных должностей лиц, сотрудничавших с милитаристским режимом. Кроме осужденных судом Токийского трибунала главных японских военных преступников, после войны наказанию были подвержены и многие другие обвиненные в преступлениях бывшие военнослужащие и чиновники. Среди них к смертной казни были приговорены 973, к пожизненному заключению – 338 человек. Всего же различные сроки наказания отбывали 3 тысячи осужденных. Кроме того, насчитывалось свыше 200 тысяч человек отстраненных от должностей чиновников различного ранга и педагогов-носителей милитаристской идеологии. Прибывали в Японию и отбывавшие за рубежом трудовую повинность многочисленные военнопленные – бывшие солдаты и офицеры императорской армии.

После заключения в 1951 г. мирного договора, формально восстановившего государственный суверенитет страны, японские «бывшие» стали вливаться в политические и иные структуры, а прежняя элита – активно восстанавливать свои руководящие позиции. С благословения Вашингтона военные преступники стали творцами «японской демократии» по американским лекалам. В подтверждение этого тезиса приведем лишь некоторые примеры.

Осужденный Токийским трибуналом к длительному тюремному заключению министр торговли и промышленности Нобусукэ Киси после досрочного освобождения по амнистии сразу занялся партийной деятельностью, разрабатывая планы «строительства новой Японии». В 1957 г. стал председателем либерально-демократической партии и премьер-министром Японии.

Подписавший в качестве министра иностранных дел Акт о безоговорочной капитуляции Мамору Сигэмицу, проведя по приговору Токийского трибунала в тюрьме Сугамо лишь часть срока (4 года и 7 месяцев), был амнистирован в 1950 году. Через два года он уже возглавлял Прогрессивную партию Японии, а затем был заместителем председателя Демократической партии Японии. В середине 50-х годов занимал пост министра иностранных дел, являлся представителем Японии в ООН.

Один из составителей плана нападения на Пёрл-Харбор Минору Гэнда, избежав, благодаря заступничеству генерала Макартура, суда Токийского трибунала, в 50-е годы в звании генерала занимался военным строительством и созданием запрещенных конституцией вооруженных сил. После выхода в отставку был избран депутатом парламента от ЛДП. Активно ратовал за ядерное вооружение Японии.

Таким образом, можно говорить не столько о создании новой японской элиты, сколько о возвращении к руководству страной высокопоставленных представителей прежней, ввергшей Японию в кровопролитную войну, политической знати страны.

Партия «денежного мешка»

Вернувшиеся на политическую арену фигуры разделились по вопросу о будущем Японии: одни требовали пересмотреть «пацифистскую» Конституцию и воссоздать вооруженные силы, а другие предлагали не спешить, под прикрытием и с помощью США развивая экономику страны. Для этого они не только соглашались, но и просили американцев как можно дольше сохранять военное присутствие на Японских островах. Однако и те, и другие осознавали, что в любом случае необходимо обуздать или существенно ограничить влияние на население левых сил, не допуская их к центральной власти. К тому времени профсоюзы и другие левые силы свои экономические требования стали дополнять политическими: запрещение ядерных испытаний, отказ от японо-американского Договора безопасности (военный союз), ликвидация американских военных баз на японской территории, прекращение ввоза в Японию атомного оружия. В этой обстановке не без подсказки Вашингтона Демократическая и Либеральная партии в ноябре 1955 г. вновь объединились и создали Либерально-демократическую партию Японии (ЛДП). Перед этим произошло объединение ранее расколовшихся на правую и левую социалистических партий и воссоздание Социалистической партии Японии (СПЯ).

После создания так называемой «системы 1955 года» на парламентских выборах основная борьба разворачивалась между ЛДП и СПЯ. Другие политические партии, хотя и завоевывали определенное число мест в обеих палатах парламента, существенного влияния на расклад сил в высшем законодательном органе страны не оказывали. СПЯ же добивалась серьезных успехов, проводя в парламент до трети его состава. Это при сотрудничестве социалистов с другими оппозиционными партиями не позволяло ЛДП иметь в парламенте конституционное большинство в две трети депутатов, необходимое для принятия затрагивающих интересы всего общества законов.

Главным фактором, обеспечивающим успех на выборах в японский парламент, традиционно является наличие у кандидата триады «дзибан-камбан-кабан». «Дзибан» – избирательный округ, где кандидат имеет электоральную поддержку и действующий избирательный штаб, «камбан» («вывеска») – известность и популярность кандидата в силу тех или иных причин в избирательном округе, и «кабан» – «чемодан денег», необходимый для финансирования избирательной кампании. При этом последний фактор является определяющим. Провозглашенные Конституцией равные права на выборах имеют лишь декларативный характер. Ибо используемые на избирательную кампанию денежные средства ЛДП не идут ни в какое сравнение с финансовой базой оппозиционных сил. Спонсором либерал-демократов неизменно выступает крупный капитал, а отражающие интересы наемных работников страны партии могут полагаться лишь на субсидирование из профсоюзных касс.

При этом связи политической элиты, представленной депутатским корпусом правящей партии, с элитой финансовой и промышленной глубоки и разнообразны. Во второй половине XX века большинство депутатов парламента от ЛДП были выходцами из семейных кланов профессиональных политиков или представителями дзайбацу. Япония – пожалуй, единственная в мире страна, где свыше половины депутатов правящей партии являются политиками во втором или третьем поколении.

Для того чтобы представить масштабы семейственности в японской политической элите, достаточно познакомиться с родственными корнями премьер-министров Японии за последние десять лет.

Синдзо Абэ, премьер-министр в 2006–2007 гг. и с 2012 г. по настоящее время. Внук премьер-министра Нобусукэ Киси, сын министра иностранных дел Синтаро Абэ.

Ясуо Фукуда, премьер-министр в 2007–2008 гг. Сын премьер-министра Такэо Фукуда.

Таро Асо, премьер-министр в 2008–2009 гг. Внук премьер-министра Сигэру Ёсида.

Юкио Хатояма, премьер-министр в 2009–2010 гг. Правнук председателя палаты представителей парламента Японии Кадзуо Хатояма, внук премьер-министра Итиро Хатояма, сын министра иностранных дел Иитиро Хатояма.

Не приходится говорить, что эти и другие руководители Японии от ЛДП – выходцы из весьма состоятельных семей. Так, например, семья Асо с довоенных времен владеет крупнейшей цементной компанией «Асо сэмэнто», а клану Хатояма принадлежит транснациональная корпорация по производству автопокрышек «Бриджстоун».

Принадлежность японских политиков к тем или иных кланам определяет такую особенность структуры Либерально-демократической партии, как наличие внутри неё различных фракций, которые преследуют свои интересы и нередко финансируются крупными финансовыми объединениями и производственными концернами.

Так как в период быстрого экономического роста 50-х-60-х годов крупные промышленные, финансовые и торговые объединения страны концентрировали капиталы для модернизации и расширения производства и не могли в полной мере субсидировать правящую ЛДП, роль спонсора этой партии выполняла администрация США. Рассекреченные документы Госдепартамента США свидетельствуют о том, что в этот период американские дипломаты и сотрудники спецслужб разработали и широко использовали механизм предоставления тайной финансовой помощи кандидатам ЛДП, с помощью денег продвигая угодных Вашингтону политических лидеров. Приведем лишь одну из шифровок посла США в Японии Эдвина Рейшауера от 16 июля 1965 г. на данную тему: «Окинава – небольшой городок (вообще-то, Окинава – это остров. – А. К.). Все политические маневры, в особенности, когда речь идет о деньгах, сразу становятся известны всем. Поэтому нам необходимо отыскать такую форму передачи денег нашим друзьям, чтобы она не вызывала нареканий».

В период «экономического чуда» в Японии, быстрого роста производства и расширения экспорта высоко конкурентоспособной продукции роль «кошелька ЛДП» стали играть возрожденные дзайбацу, фактически контролирующие политику и законодательную деятельность либерал-демократов. Место официальной финансово-промышленной элиты страны заняли влиятельнейшие объединения монополистического капитала страны: Федерация экономических организаций (Кэйданрэн), Торгово-промышленная палата (Ниссё), Комитет по вопросам экономического развития (Кэйдзай доюкай), Федерация предпринимательских организаций (Никкэйрэн).

О мощи и влиятельности этих организаций свидетельствует смена власти в стране в 2009 году. Поставив задачу создания в Японии, по примеру США, системы двух больших партий, крупный капитал в известной степени «допустил» победу на всеобщих выборах Демократической партии Японии. При этом по некоторым данным часть обычно выделявшихся бизнесом на выборы для ЛДП финансовых средств была передана ДПЯ, что и способствовало ее победе.

Третьей составляющей японскую элиту силой является высшее чиновничество, имеющее тесные связи как с политиками, так и с бизнесом. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно проанализировать списки членов дорогих гольф-клубов, стоимость членства в которых сознательно завышена, дабы не допускать туда «непосвященных». Как известно, наиболее важные сделки и политические решения принимаются главным образом во время игры в гольф.

Кроме гольф-клубов, существуют и «клубы по интересам» власть имущих Японии. Нередко они называются по дням проведения встреч и заседаний – например, «Общество среды» или «Общество четверга». Как правило, о деятельности подобных клубов в японских СМИ ничего конкретного не сообщается.

Тесная спайка политиков, единолично правившей до 1993 г. ЛДП с предпринимателями страны проявляется в самых разнообразных формах. Это и лоббистская деятельность в интересах крупных компаний, и коррупционные схемы, и прямой подкуп депутатов парламента, и нарушения избирательного закона. Специфической формой лоббистской деятельности бывших членов кабинета министров и депутатов является ставшая традиционной практика «амакудари».

«Амакудари» дословно переводится как «спуск с небес», а употребляется это выражение применительно к ситуации, когда бывший правительственный чиновник высокого ранга занимает один из постов в руководстве частной или смешанной компании. После выхода на пенсию, нередко досрочного, чиновник «трудоустраивается» на высокооплачиваемую должность в одну из тех крупных компаний, которые курировал, находясь на государственной службе. Затем, используя связи в государственных учреждениях, он помогает компании добиваться выгодных контрактов и оказывает иные «услуги» своему новому работодателю. Согласно Закону о правительственных служащих, чиновникам запрещается поступление на службу в частные компании в течение двух лет после ухода с государственной должности, но это требование удаётся обходить. Многочисленные в Японии коррупционные скандалы нередко имеют прямую связь с практикой «амакудари».

То, насколько глубока и прочна связка политической и бюрократической элит Японии, продемонстрировали попытки руководства пришедшей в 2009 г. к власти Демократической партии ограничить власть высшего чиновничества, в частности – искоренить практику «амакудари». Были выдвинуты лозунги «Отделить политиков от бюрократов!» «Вернуть политику политикам!» Ответом стал откровенный саботаж политических и экономических решений демократов со стороны госчиновников, что, в конечном счете, явилось одной из причин сокрушительного провала ДПЯ и резкого сокращения поддержавшего ее электората. В полной мере подтвердилась справедливость положения о том, что «политики приходят и уходят, а бюрократы остаются на своих местах».

Не искоренен из практики политической жизни и такой институт как «куромаку». Термин «куромаку» (темный занавес) восходит к атрибутике средневекового японского кукольного театра бунраку. Так называют кукловодов, которые, скрыв свое тело и лицо черными одеяниями, манипулируют насаженными на палочки куклами. Зритель знает об их существовании, но как бы не видит. Впоследствии этот термин был перенесен на закулисных деятелей, роль которых напоминала существовавших на Западе «kingmaker» (делателей королей). Японские «куромаку», пользуясь крупными финансовыми средствами, как правило, нажитыми неправедным путем, оказывали влияние на политику, бизнес, управление государством. Бывало, что в роли «куромаку» выступали боссы организованной преступности Японии. Наиболее одиозной фигурой в этом ряду являлся Ёсио Кодама.

В 20-е годы XX века Кодама сблизился с влиятельными ультранационалистическими организациями страны, использовавшими в своей деятельности мафиозные методы. Добиваясь усиления своего влияния, он и его соратники прибегали к запугиваниям и убийствам, в том числе – политических деятелей, за что неоднократно оказывались в тюрьме. Это, однако, не помешало ему в 30-е годы вступить в армию, а затем стать ценным секретным агентом МИД Японии. Поставляя в годы войны из оккупированных стран стратегические материалы, Кодама сколотил огромное состояние в 175 миллионов долларов, став одним из самых богатых людей в Азии. В действительности же главными статьями дохода были расхищение природных ресурсов Китая, контрабанда опиума, незаконная торговля оружием. В конце войны Кодама возвратился из Китая в Японию и стал главным советником премьер-министра, принца Хигасикуни. В 1946 г. американские власти его арестовали и, как военного преступника класса «А», заключили в токийскую тюрьму Сугамо. Однако разведслужба штаба оккупационных войск, признавая зловещий облик этого японского националиста, в то же время пришла к выводу о том, что его можно и должно использовать для исполнения планов США по строительству нового японского государства. В одном из документов американской разведки указывалось: «Кодама опасен вдвойне. Его многолетняя активная ультранационалистическая деятельность выделяется жестокостью и влиянием на молодежь, что в случае освобождения делает его крайне опасным. Кроме того, его тесное сотрудничество в эскалации японской войны, скорее всего, принесло ему колоссальное состояние, благодаря чему он способен профинансировать деятельность любого вида. Таким образом, Кодама мог бы стать одним из главных действующих лиц в восстановлении Японии».

Выпустив этого «опасного ультранационалиста» из тюрьмы, американцы использовали его для контрабандных поставок из Китая вольфрама, подавления через связанные с ним мафиозные структуры коммунистических и других левых сил. «Прощение» оккупационного штаба США Кодама получил и за обильное финансирование Либерально-демократической партии Японии, среди руководителей которой он пользовался непререкаемым авторитетом. Этот теневой деятель был вовлечен во многие скандалы послевоенной эры, в том числе – и тех, где явно просматривался след крупных американских концернов и ЦРУ. Самым известным из них считается «дело Локхид» 70-х годов о крупной денежной взятке от этого самолетостроительного концерна тогдашнему премьер-министру Японии Какуэй Танака. За кулисами этой сделки был всё тот же Кодама, связь которого с премьером была широко известна.

В целом же тесные связи «слуг народа» с руководителями организованной преступности Японии, якудза, даже не скрываются. История ЛДП с момента создания и по сей день изобилует финансовыми скандалами, лишениями из-за коррупции депутатских мандатов, судебными разбирательствами. Не случайно в народе и прессе эту партию называют партией «денежного мешка» – чему в немалой степени способствует японское законодательство, по которому депутатам парламента не возбраняется заниматься предпринимательской деятельностью.

Небезынтересно, что деятели ЛДП умудряются наживаться даже на сложных японо-российских отношениях, как это было со скандально известным заместителем генерального секретаря ЛДП, депутатом парламента Мунэо Судзуки. Этот оборотистый парламентарий, пользуясь своим влиянием в руководстве партии, фактически подчинил себе работавших на российском направлении сотрудников японского МИДа и через них манипулировал переговорами с Москвой, наладив при помощи высокопоставленных российских дипломатов прямые контакты с президентом Ельциным.

Во время конфиденциальных бесед с российскими политиками и дипломатами Судзуки недвусмысленно намекал на возможность склонить японское правительство пойти на компромиссное решение так называемого «курильского вопроса». В то же время своим японским контрагентам он обещал «решить вопрос в полном объёме». Однако многое говорит о том, что при этом преследовались не столько государственные, сколько сугубо личные цели «добровольного посредника». Ибо, в случае согласия российской стороны на передачу даже части искомых Токио островов, эти богатые морепродуктами районы, скорее всего, административно вошли бы в состав избирательного округа Судзуки на Хоккайдо, со всеми вытекающими материальными выгодами.

Окончилась эта авантюра для ушлого политика печально. Были вскрыты факты получения им взяток от фирм, которым он поручал поставлять на Курилы в виде гуманитарной помощи строительное, медицинское и иное оборудование. В итоге в результате разоблачений в прессе Судзуки был исключен из партии, лишился депутатского мандата и приговорен судом к двухгодичному заключению в тюрьме, а также к выплате штрафа в 11 млн. иен. Однако японская демократия такова, что после освобождения он не был поражен в правах и, сохранив триаду «дзибан-камбан-кабан», создал состоящую из себя лично мини-партию и вновь оказался в парламенте.

Снижение темпов развития страны, падение жизненного уровня народа вкупе с превысившей всякие рамки коррупции привели к падению авторитета ЛДП и, как следствие, ее поражению на всеобщих выборах сначала в верхнюю, а затем и нижнюю палаты парламента.

Правый поворот

Поражение ЛДП на выборах 2009 г. заставило японскую элиту, с одной стороны, предпринять меры по улучшению имиджа этой партии среди населения, «повысить мораль» депутатского корпуса, а с другой – продемонстрировать, что только либерал-демократы способны вывести экономику страны из длительной стагнации и дефляции. В известной степени фортуна была на их стороне. Ибо произошедшая в период правления демократов фукусимская трагедия еще более проявила неспособность ДПЯ эффективно управлять страной, тем более – в кризисных обстоятельствах.

Вернувшись к власти, Синдзо Абэ и его команда принялись всячески пропагандировать уязвимость Японии перед угрозой военного столкновения с КНДР или КНР. Уже через год своего вступления в должность премьер-министра страны, в 2013 г. Синдзо Абэ принял ряд базовых программных документов, а именно: «Стратегию национальной безопасности», «Основные направления программы национальной обороны» и «Среднесрочную программу развития оборонного потенциала», направленных на модернизацию и укрепление вооруженных сил Японии и создание «динамичной и интегрированной обороны», где делался особый акцент на то, что страна готова «защищать от китайского вторжения то, что они считает своими территориями». Под видом «борьбы со шпионажем» принимались законы, ущемляющие права и свободы граждан Японии.

Из года в год увеличиваются расходы на содержание и укрепление японских армии, военно-морского флота, ВВС, оснащение их новейшими видами ракетного и электронного вооружения. И эта встречающая поддержку японских «неоконов» и администрации США политическая линия будет продолжена. В лице Абэ японская элита увидела убежденного и упорного продолжателя дела своего деда, премьер-министра Японии Нобусукэ Киси, бывшего одним из идеологов Японской империи. Что касается США, то Вашингтон, ранее сдерживавший подобные устремления японской элиты, ныне, теряя возможность осуществлять функции «мирового жандарма», не против получить на Дальнем Востоке и в Восточной Азии в целом в лице Японии и ряда других стран мощную военную структуру, наподобие НАТО в Европе.

В последние годы ранее приглушенные разговоры об обретении Японией ядерного оружия стали звучать настойчивее и громче. Это связано не только с амбициями власть имущих, которые в приобретении статуса ядерной державы усматривают повышение роли своей страны в мировой политике, но и с все в большей степени обнаруживающимися опасениями японской элиты по поводу надежности, данных Вашингтоном гарантий безопасности Японии. А посему ее представители заинтересованы в дальнейшем провоцировании соседних государств на ужесточение позиции в отношении Японии для того, чтобы использовать, пусть надуманную, но угрозу с их стороны для обоснования необходимости ядерного вооружения страны. С этой задачей могут справиться, в известной степени, включенные в состав японской элиты консервативные СМИ Японии, обладающие мощным потенциалом и способные, как показывает послевоенный опыт, довольно быстро направлять общественное мнение в нужном правящим кругам направлении. На сегодняшний день позиция ЛДП и ее правительства состоит в том, что Япония «имеет право на обладание ядерным оружием, если это потребуется для обеспечения минимально необходимой самообороны».

Однако стремление к большей независимости и самостоятельности японской элиты не означает ослабления тесных связей с США во всех областях – политической, экономической, военной, идеологической и других. Японские «неоконы», как и их заокеанские единомышленники, выступают за использование экономической и военной мощи против своих противников, за свержение неугодных Токио режимов, например в КНДР. Не прочь японцы в союзе с американцами, по возможности, способствовать «демократизации» и Китая и России, дабы новые власти этих стран «в большей степени» учитывали интересы Запада, к которому себя причисляет и японская элита.

Для протаскивания через парламент угодных японской элите законопроектов руководство ЛДП формирует состав кандидатов на выборах по пропорциональным спискам из малоопытных молодых японцев, стремящихся к быстрой карьере, а также представителей шоу-бизнеса (артисты, телеведущие и др.) и известных спортсменов. Эту схему опробовал возглавлявший кабинет министров в 2001–2006 гг. Дзюньитиро Коидзуми. Прошедшие в парламент с его поддержкой новоиспеченные депутаты получили в народе насмешливое название «дети Коидзуми». Штамповка этими депутатами законопроектов, инициированных боссом, позволила Коидзуми длительное время находиться у власти и провести серию непопулярных реформ. Опыт Коидзуми перенял нынешний премьер-министр Синдзо Абэ – «дети Абэ» во множестве заседают в нижней и верхней палатах японского парламента. Именно они в прямом смысле протащили, вопреки протестам народа, законопроект, позволяющий использовать японские вооруженные силы в совместных с американским армией и флотом операциях в любых «горячих точках» мира.

Сегодня уже очевидно, что линия на воссоздание Японии в качестве одной из крупнейших военных держав мира – стратегический выбор японской элиты. Ясно и то, что для мобилизации населения на поддержку этой линии будут активно внедряться в общественное сознание угодные власть имущим представления о военной политике Японии в прошлом, особенно – в годы Второй мировой войны. Целью этой пропагандистской работы является доказательство того, что Япония «не была плохой», что она якобы вынужденно была вовлечена в войны из-за коварной политики других стран. При этом уже давно правонационалистические силы Японии стремятся убедить свой народ в том, что их страна не была агрессором, а вела справедливые войны, изгоняя из Восточной Азии и региона Тихого океана «белый империализм», неся азиатским народам цивилизацию и прогресс в рамках «зоны сопроцветания».

Нынешний гуру японских националистов Ясухиро Накасонэ в бытность свою премьер-министром Японии восклицал: «Война принесла народам Азии независимость. Признание такой оценки – лишь вопрос времени. Она займет свое место в истории… Еще рано выносить окончательный приговор. В результате войны над Азией взошла светлая заря!» И хотя не так давно Накасонэ все же признал, что его страна вела «ошибочные» войны, сторонников «перекраски» бывших агрессивных войн Японии в «освободительные» становится не меньше, а больше. Этому способствуют «новые» школьные учебники, обеляющие захватническую, колониальную политику японского милитаризма. Называя созданную в послевоенный период историю Японии в XX веке «мазохизмом», правые силы страны ведут непрекращающуюся борьбу против Всеяпонского профсоюза учителей Никкёсо, где сильны демократические антивоенные настроения.

На данном этапе деятельность политиков-националистов направлена на то, чтобы искоренить в народе, особенно в новом поколении японцев, непринятие политики прошлого, приверженность пацифизму и мирному развитию страны. Это необходимо для согласия большинства народа с пересмотром действующей конституции, снятия запретов и ограничений по наращиванию японских вооруженных сил, их участия в войнах и военных конфликтах, росту авторитета военных в стране. Следует признать, что подобные усилия дают свой эффект – по данным опросов общественного мнения, уже около половины японцев соглашаются с изменением конституции, в том числе – ее пацифистских положений. Правящей партией в лице ее председателя и премьер-министра Синдзо Абэ уже определены временные рамки замены Основного закона государства – 2020 год.

По замыслам японской правонационалистической элиты пересмотр конституции позволит реализовать давно вынашиваемые планы если не восстановления в полном объеме, как в довоенной Японии, то повышения статуса императора, расширения его функций в управлении государством. Следует отметить, что при наличии, особенно в первые десятилетия после войны, в стране негативного отношения к институту императорской семьи, обвинений являвшегося главнокомандующим императорскими армией и флотом генералиссимуса Хирохито в развязывании войны, в целом среди японцев сохраняется пиетет в отношении императора. Многие считают, что император Хирохито отказался от статуса бога-человека лишь по требованию оккупационной администрации, а в действительности и по сей день являет собой верховного правителя богом избранной нации японцев. Такие представления и верования сильны на периферии, особенно в сельских районах. Они всячески поддерживаются властной элитой страны. В мире широко комментировали слова Ёсихиро Мори, который в ранге премьер-министра сделал в мае 2000 г. заявление о том, что японцы – это «божественная нация, сплоченная вокруг императора». Зная Ёсиро Мори не только как политика, но и как человека, автор этих строк имеет основания полагать, что сказанное им – не пропагандистский выверт, а вполне искреннее убеждение или верование.

Конечно, было бы преувеличением считать, что восстановив прежний статус императора, японская элита замышляет создать в стране ситуацию, похожую на 1940 г., когда были распущены все партии, а парламент превращен в «Тайсэй ёкусанкай» – «Ассоциацию помощи трону». Однако, идеи мобилизации нации вокруг монарха, когда его именем «освящались» бы все принимаемые элитой политические, экономические, военные и иные решения витают в головах сторонников возвращения микадо его прежних прерогатив.

Однако многолетняя прививка японцев пацифизмом может проявиться в случае вовлечения их страны не в компьютерную видеоигру, а в настоящую войну, чреватую реальными жертвами. Об этом убедительно свидетельствовали недавние массовые протесты против принятия закона о безопасности, разрешавшего направлять японские войска для ведения военных действий за рубежом. Тогда здание парламента одновременно окружали более 120 тысяч японских борцов за мир.

В течение длительного времени работая в Японии, ежегодно совершая поездки в эту страну, изучая политическую культуру японцев, имея возможность общаться не только с политиками и дипломатами, но и с представителями самых широких слоев народа, автору этих строк трудно избежать впечатления, что весь послевоенный период и элита, и основная часть населения во многом лишь мимикрируют под «американскую демократию», скрывая свои цели, надежды и чаяния, храня традиции, веря и ожидая возвращения Японии к национальным формам и устоям политического и государственного устройства. Рано или поздно японцы начнут выходить из подчиненного американцам состояния. Уже сейчас можно всё чаще слышать о несогласии с американским диктатом, позорящим честь гордых потомков самураев и камикадзе положением фактического протектората заокеанского сюзерена. От того, какой путь изберет японский народ, включая элиту, после восстановления не формального, а подлинного суверенитета – путь новой конфронтации с соседями или использования гения японского народа на благо мирного сожительства и сотрудничества с ними, зависит будущее Страны восходящего солнца.

Шамиль Султанов. Под звездой и полумесяцем

Нетривиальные загадки Исламского мира

Исламский мир – это не территориальная совокупность стран и государств, например, входящих в Организацию исламского сотрудничества (57 стран). И это не арифметическая совокупность племен, сообществ, народов, наций, которых называют мусульманскими.

Поскольку главным компонентом в данном определении является религиозный, то Исламский мир, прежде всего, – это совокупность джамаатов (локальных мусульманских сообществ) во всем мире, которые:

во-первых, самоидентифицируют себя как неотъемлемые части единой глобальной уммы,

во-вторых, неукоснительно придерживаются разделяемых базовых принципов и норм Ислама,

в-третьих, обладают основными компонентами исламского мышления и сознания,

в-четвертых, исповедуют Ислам как всеобъемлющий образ жизни.

Таким образом, Исламский мир – это, в первую очередь, особое религиозное, цивилизационное, историческое, хронологическое и культурное сообщество верующих, то есть, то глобальное социально-культурное пространство, где доминирует Ислам как живая вера, как живое исламское сознание. Поэтому отнюдь не все полтора миллиарда мусульман, проживающих на нашей планете, могут быть причислены к Исламскому миру. И даже не большинство.

Почему?

Общества практически всех стран и государств, которые привычно относят к мусульманским, расколоты и фрагментированы. Основная линия конфронтации проходит между собственно религиозным и секуляристским компонентами социума. Но эта картина на самом деле гораздо сложнее и запутаннее, включая в себя группы людей с формально мусульманским бэкграундом, но которые открыто признаются в своем агрессивном секуляризме и заканчивая фанатичными такфиристами, которые вопреки шариату и сунне пророка Мухаммада, присваивают себе право убивать тех, кого они сами же объявляют еретиками.

Поэтому и всё мусульманское население нашей планеты представляет собой глубоко двойственный феномен. С одной стороны, мусульмане признают Коран, шариат, пророка Мухаммада, основные столпы Ислама. С другой стороны, вся глобальная мусульманская умма объективно и сложным образом расколота. На образ жизни, образ мышления и сознания мусульман, их каждодневное поведение воздействуют социально-экономические, классовые и политические факторы, национально-этнические традиции и обычаи, родовые и племенные связи, включенность в иные культурно-цивилизационные ойкумены, различный уровень интеграции в глобальное или региональное медийное пространство и т. д.

На политической поверхности, после 2010 года, особое внимание уделяется конфессионально-сектантской фрагментации: между шиитами и суннитами, между умеренными и экстремистскими суннитскими группировками и т. д. Однако почему-то практически не задается вопрос: а почему именно в последние годы эта конфронтация приобрела такой размах и такие масштабы с десятками и сотнями тысяч зверских убийств? Почему внутриисламское противостояние не проявлялось так остро, например, еще двадцать или тридцать лет назад?

Резко обострившееся, кровавое конфессионально-сектантское противостояние стало следствием и проявлением множества более глубинных геополитических, классовых, экономических, идеологических, клановых противоречий, которые постепенно вызревали на протяжении последних десятилетий.

Например, курды – один из наиболее многочисленных мусульманских народов. Свыше 90 % курдов – формальные сунниты. Но говорить о каком-либо, даже относительном единстве курдского народа в принципе нельзя. Глубокие социально-классовые изменения внутри курдского населения в Сирии, Турции, Ираке, Иране приводят к тому, что значительная часть курдской буржуазии придерживается всё более секуляристского образа жизни. В то же время значительная часть обездоленной курдской молодежи в той же Турции выбирает иной путь, присоединяясь к «Исламскому государству».

Важной предпосылкой обострения глубокого духовного раскола в глобальном исламском сообществе становятся обостряющиеся идеологические противоречия. Практически все мировоззренческие доктрины, которые в течение последних шести или семи десятилетий, так или иначе, определяли идеологическую панораму в Исламском мире: панарабизм, «евроислам», баасизм, арабский социализм, национальный корпоративизм, и т. д., – к первому десятилетию нового века в той или иной мере исчерпали себя или окончательно одряхлели.

Всё более заметный идеологический вакуум, с одной стороны, стал заполняться традиционными племенными, родовыми и клановыми представлениями, традициями и «картинами мира», а, с другой стороны, привёл к подъёму политического Ислама, выходу на авансцену исламского политического проекта, постепенной политической радикализации многих мусульманских движений и организаций.

Определить численность сообществ, движений, джамаатов и т. д., так или иначе, относящихся собственно к Исламскому миру, – весьма непростая задача. Например, в Кувейте это, по некоторым оценкам, свыше 45-50 % всего населения; в Египте – около 35-40 %. В Великобритании, по некоторым оценкам, таких мусульман от 15 до 20 %. В России из примерно 25-миллионного мусульманского сообщества строго к Исламскому миру можно отнести в лучшем случае порядка 5–7%, то есть, приблизительно 1,3–1,5 миллиона мусульман. Остальные – это весьма широкий спектр квазимусульманских групп и сообществ.

В целом же, к собственно Исламскому миру, можно отнести не более 300–350 миллионов из полутора миллиардов человек, относящих себя к мусульманам. Но именно эти три сотни с лишним миллионов мусульман представляют собой наиболее активную, динамичную часть глобальной уммы.

Далее, уже внутри этого пассионарного компонента глобальной уммы, в мусульманском сообществе планеты можно выделить три основных протоэлитных образования.

Во-первых, национально-государственные правящие классы, претендующие на роль элит Исламского мира, но которые фактически таковыми не являются. Для них, безусловно, приоритетным является защита именно «национальных интересов», под которыми, в том числе, понимаются личные интересы вождей, их непосредственных окружений, альянса политико-экономических и кланово-территориальных политических групп, которые в данный момент поддерживают данную власть. Хотя такого рода «квази-элиты» включают в себя представителей и секуляризированной, и собственно религиозной частей общества, тем не менее, определяющими здесь являются не религиозные, а корпоративные интересы воспроизводства политической и экономической власти в данной стране.

Во-вторых, это племенные, родовые, клановые элитные группы, которые традиционно занимали и занимают важное место в социуме всех мусульманских стран. Но их значение стало заметно возрастать на фоне тех масштабных событий, которые начались осенью 2010 года.

В-третьих, новые протоэлитные группы собственно Исламского мира, которые проходят в настоящее время процесс формирования и становления.

Потенциал для нынешней радикализации арабской революции весьма значителен – по крайней мере, по двум причинам.

Во-первых, главной идеологической движущей силой данной арабской революции является Ислам, теологическая и социальная доктрина которого по своей природе метафизически бескомпромиссна. Потому-то Ислам и считается наиболее революционной религией в человеческой истории. Не случайно, что политический Ислам в идеологической сфере в значительной степени уже взял вверх над своими оппонентами из числа арабских националистов и социалистов, баасистов и коммунистов, либералов и прозападных исламодемократов.

В то же время существует важное противоречие, которое будет объективно радикализировать политический Ислам как главную движущую силу арабской революционной волны в ближайшее десятилетие.

Значительная, а может и большая часть арабского социума, интегрированная в мировой рынок, является по своему характеру мелкобуржуазной или буржуазной, полусветской или светской. И в этом контексте, дальнейшее острейшее идеологическое столкновение между исламским и секуляристским трендами, по мере обострения региональной ситуации, практически неизбежно. В палестинском движении, например, борьба между ХАМАС и ФАТХ – это, по сути, антагонистическая идеологическая и политическая конфронтация.

«Турецкая модель» Эрдогана, в основе которой лежит модель постепенного переговорного согласования важнейших интересов между этими исламским и секуляристским направлениями достаточно специфична, и не везде в Исламском мире может стать образцом для эффективного подражания.

Во-вторых, основная идеологическая конкуренция в ходе дальнейшего революционного процесса постепенно будет еще больше смещаться в сторону прямой политической конфронтации между умеренными фундаменталистами («Братья-мусульмане», умеренные салафитские течения и т. д.) и радикальными исламскими группами и течениями (джихадисты, такфиристы и т. д.). И это в полной мере проявилось в 2014–15 гг, когда на региональную политическую арену Большого Ближнего Востока выдвинулось ультрарадикальное «Исламское государство».

Начавшийся в арабском мире революционный процесс уже вызвал существенный рост глобальной неопределенности. В обозримой перспективе региональный баланс сил на Большом Ближнем Востоке изменится настолько существенно, как не менялся на протяжении предшествующих ста лет. Соответственно принципиально новым станет здесь региональный политический пейзаж с его новыми неожиданными игроками.

Продолжающийся глобальный экономический кризис, безусловно, приведет к усилению радикального потенциала арабской революции. Почему Эрдоган, например, предельно осторожен в своей политике по отношению к феномену «Исламского государства»? Турецкий президент должен учитывать, что в стране быстро растет количество сторонников политической радикализации, в том числе и внутри правящей Партии справедливости и развития.

Почему бывший саудовский король Абдалла так резко изменил свое отношение к «Братьям-мусульманам» после начала арабской революции? Ведь до того Эр-Рияд рассматривал ихванов как мощную интеллектуальную и социальную силу в регионе, которая объективно являлась противовесом набиравшим силу секуляристским тенденциям не только странах Залива, но и во всем арабском регионе. Однако, на волне общеарабской революции высший истеблишмент Саудии увидел в ихванах прямых конкурентов и подрывную, революционную силу, направленную против арабских монархий.

Базовый протоэлитный «бульон» Исламского мира

Почему, несмотря на всю активность и все разнообразные попытки прозападных группировок в Исламском мире, ослабление секуляристской тенденции на Большом Ближнем Востоке продолжится, а влияние элитных групп, выступающих за реализацию нового общеисламского политического проекта, станет еще сильнее? Прежде всего, потому, что начавшаяся радикализация Исламского мира – объективный исторический процесс, который неизбежно продолжится.

Какие выводы отсюда следуют?

Во-первых, системный кризис Большого Ближнего Востока даже в среднесрочной перспективе вряд ли будет разрешен. Причин для этого много, но главная заключается в том, что банальными, тривиальными технологиями и методами невозможно разрешить накопившийся огромный комплекс социальных, геополитических, экономических, религиозных, политических, идеологических, культурных противоречий на ББВ.

Во-вторых, общеарабская революция фактически уже похоронила региональную систему Сайкса-Пико. Поэтому исходить надо из того, что целый ряд искусственных государств вряд ли возродятся в своем прежнем обличии.

А, соответственно, и, это, в-третьих, начавшаяся в 90-е годы прошлого века форсированная, объективная деградация секуляристских и квазирелигиозных режимов, продемонстрировала принципиальную невозможность противостоять росту регионального системного кризиса.

В-четвертых, религиозный, духовный кризис на ББВ, до поры до времени скрывался под флером националистических эмоций, антиизраильских настроений и т. д. Но на фоне резкого роста стратегической неопределенности этот духовный кризис, суть которого может быть выражена простой фразой: «В чем смысл моей личной жизни, в условиях резких перемен, которые от меня не зависят?» – стал усиливаться даже в самых секуляризированных сегментах социума Исламского мира.

Действительно, единой исламской элиты как системного феномена на сегодняшний день де-факто не существует. В лучшем случае можно говорить о возможной будущей консолидированной элите Исламского мира, которая способна сформироваться на основе взаимодействия различных протоэлитных и элитных групп, возникающих в нынешнем «квантовом революционном бульоне».

Вместе с тем, есть действительно важный, уникальный фактор, который может сыграть решающую роль в конструировании единой исламской элиты уже в ближайшие 15–20 лет. Дело в том, что в цивилизационной памяти Исламского мира вот уже почти 1500 лет тщательно сохраняется воспоминание об идеале совершенной мусульманской элиты, которая действительно была и которая положила начало распространению религии Ислама, формированию мусульманской цивилизации, развитию мировой уммы. Речь идет о Пророке Мухаммаде и нескольких сотнях его асхабов (непосредственных сподвижников).

Эта первоначальная, необычайно эффективная элита, по-прежнему воспринимается сотнями миллионов мусульман в мире как сонм величайших героев, поведение, мышление, необычайные поступки которых по-прежнему оказывают огромное воздействие на всю умму. Многие мусульманские интеллектуалы сегодня убеждены, что деградация Исламской цивилизации, которая на протяжении столетий находилась в авангарде мирового развития, происходила именно тогда, когда мусульманские правители и их окружения переставали следовать примеру этой первоначальной, героической элиты.

Таким образом, та элита, которую сформировал Пророк Мухаммад с 610 по 632 годы, остается в течение почти полутора тысяч лет идеалом, эффективной моделью и практическим примером для подражания в истории уммы. Такова эта особая уникальность Исламского мира, поскольку в истории ни одной другой цивилизационной системы нет такого вдохновляющего примера исторически живой элиты.

Второй особый момент заключается в том, что в исламской истории акцент при анализе элитарного феномена делался не на том, кто сделал, а что именно было сделано как пример для подражания в пространстве и во времени. Ибо «что именно» есть проявление воли Аллаха, и по сравнению с этим конкретные имена имеют второстепенное и третьестепенное значение.

Приведу один реальный исторический пример. В XI веке Бухара находилась под контролем некоего тюркского хана. Одним из влиятельных кланов в этом городе были рыночные торговцы мясом. Цены на мясо в халифате жестко регулировались в интересах всех слоев населения, в том числе и бедных. Так вот, торговцы решили преподнести «подарок» хану и попросить его поднять эти цены. Они собрали две тысячи динаров, и пришли на прием к правителю. Заявив, что хотели бы внести вклад в благосостояние города, делегация передала деньги в казну и попросила разрешения повысить цены. Хан кивнул, но ничего не сказал.

Обрадованные торговцы следующим ранним утром быстро переписали цены (а дело происходило жарким летом). Но глашатаи совершенно неожиданно объявили указ хана, в котором он запрещал жителям Бухары вообще покупать мясо. Жара усиливалась, и на рынках появился запах гниющего мяса. Мясники всё поняли, тут же была сформирована новая делегация, которая поспешила к хану и нижайше попросила вернуться к старым ценам. А для этого попросила принять в казну четыре тысячи динаров. Правитель вновь ничего не сказал и только кивнул. Позднее этот хан сказал: «Они думали, что за две тысячи я продам свой народ, за который несу ответственность?»

Так вот, историческая исламская память хранит именно суть этой и сотен, тысяч других реальных эпизодов именно как проявление правителем, его визирей, его элитного окружения действительной веры, следование нормам, заповеданного Всевышним. Конкретное имя не имеет значения, если исходить из мусульманского теологического принципа, что только через достойного человека и проявляется воля Всемогущего.

Однажды знаменитый суфийский шейх Абу Саид Мейхенский пришел по приглашению на какое-то торжество, которое устраивал местный правитель. Слуга его не узнал и спросил, как его представить. «Скажи, что пришел Никто, и звать его никак». Таков был ответ мастера.

Говоря о возможном формировании консолидированной элиты Исламского мира необходимо, прежде всего, акцентировать внимание на двух основных направлениях этого процесса – «умеренном» и «радикальном».

Большинство протоэлитных групп, которые стоят во главе тысяч и десятков тысяч умеренных исламских партий, движений и организаций по всему миру, так или иначе связаны с наиболее опытным в новой истории исламским Движением – «Братья-мусульмане», представители которой избраны в парламенты 87 стран мира.

В целом среди таких умеренных исламских элитных групп можно выделить три основных типа.

Во-первых, структурированные суннитские исламские движения и партийные организации: «Братья-мусульмане» в Египте, правящая Партия справедливости и развития в Турции, политические организации, в той или иной степени находящиеся под идеологическим влиянием «Братьев-мусульман» в десятках стран Азии, Европы и Африки.

Во-вторых, умеренные шиитские политические структуры, режимы, организации: правящий режим в Иране, значительный спектр шиитских политических организаций в Ираке, прежде всего, связанных с великим аятоллой Систани, умеренные организационные структуры в Пакистане, Индии, Омане, Йемене, Ливане, Афганистане, в Европе и Америке.

В-третьих, это огромное количество различных организационных структур социального, благотворительного, экономического, образовательного характера по всему миру, без явно выраженного политического облика, где также происходит своего рода «брожение» и формирование соответствующих протоэлитных групп.

Особенность большинства таких умеренных элитных групп Исламского мира заключается в том, что они стремятся сформировать и соединить достаточно аморфный общеисламский политический проект с кризисными реалиями сегодняшнего дня. Получается это по-разному, с различной степенью эффективности.

Наиболее успешной в этом отношении оказалась близкая идеологически к «Братьям-мусульманам» основная часть нынешней турецкой элиты во главе с Реджепом Эрдоганом, которая с 2002 года постепенно, но неуклонно продвигает свою политическую программу: не только внутри страны, но и на метарегиональном уровне.

С другой стороны, сами родоначальники умеренного исламского фундаментализма, египетские ихваны, оказались не готовы к реальным вызовам революционного процесса. В результате военного переворота (2013) они оказались смещены, а более пяти тысяч сторонников «братьев-мусульман» были убиты, десятки тысяч заключены в тюрьмы и концентрационные лагеря.

Ситуация в глобальном шиитском спектре в значительной степени иная. Шиитский политический проект прямо связан с одной из величайших революций XX века – революцией 1978–79 годов в Иране и возникновением Исламской Республики Иран. Именно ИРИ является не только действительным промоутером глобального шиитского политического проекта, но также идеологическим и организационным руководителем большинства региональных и локальных шиитских структур различного типа.

Соответственно, одна из наиболее эффективных в настоящее время элит в Исламском мире (а может и самая эффективная) – иранская. Именно для высшего эшелона иранской элиты, наряду с турецкой, характерно действительное стратегическое мышление. Крайне важно отметить, что в Исламской Республике Иран в рекордные сроки (по историческим меркам) была сформирована своя целостная, эффективная национальная элита, которая не только доказала свою способность к эффективной модернизации страны, но и разработала и приступила к реализации глобального исламского политического проекта, окрашенного в шиитские тона.

Еще в начале нынешнего столетия многие аналитики и эксперты были убеждены, что глобальный исламский политический проект, во всяком случае – суннитского спектра Исламского мира, связывался или ассоциировался с движением «Братьев-мусульман». Но действительность оказалась иной. Как явственно продемонстрировали революционные события на арабском Востоке, начавшиеся осенью 2010 года, фактически «Братья-мусульмане» не имели не только действительного, проработанного глобального политического проекта, но даже и регионального. Более того, жестокое, кровавое поражение ихванского движения в Египте превратилось в доказательство того, что собственно и эффективная внутринациональная политическая стратегия у «Братьев» отсутствовала.

Сам этот факт стал яркой демонстрацией реального «качества» высшей элитной группы, которая сложилась у ихванов к моменту начала революции.

Движение «Братьев-мусульман» зародилось в Египте еще в 1928 году. Но, даже выполняя периодически некоторые политические функции, оно оставалось, прежде всего, структурой массовой социальной взаимопомощи и территориальной социальной самоорганизации населения. Однако даже самая эффективная социальная организация в революционной ситуации не может стать действительным политическим авангардом.

Второе направление – радикальные протоэлитные группы, которые во внешнем мире чаще всего рассматриваются как террористические и экстремистские. Резкое усиление их влияния совпало с поражением умеренных фундаменталистов в Египте в 2013 году и возникновением соответствующего политического вакуума в Исламском мире.

По своему внутреннему религиозному содержанию, они известны как «крайние салафиты», «джихадисты», такфиристы. Самый яркий пример здесь – набирающее силу «Исламское государство» (запрещенная в России террористическая оргнизация. – Ред.), оно же ИГИЛ, оно же ДАИШ. Его главный конкурент в радикальном спектре – «Джабхат-Нусра», связанная больше идеологически с «Аль-Каидой».

Главные религиозно-идеологические различия протоэлитных групп ИГ, «Джабхат-Нусра», других экстремистов от «ихванов» как умеренных исламистов заключается в трех основных особенностях.

Во-первых, политический проект этих групп, и, прежде всего, ИГ открыто выражен в идее возрождения халифата как единственно возможного государственного оформления глобальной уммы.

Во-вторых, «новый халифат» прямо противопоставляется всей западной цивилизации, включая арабские прозападные режимы.

В-третьих, борьба «нового халифата» с сугубо материалистической, богоборческой цивилизацией Запада символизирует наступление периода «Последних времен» или «Апокалипсиса», о котором многократно предупреждали древние, в том числе, исторические мусульманские тексты.

«Исламское государство» де-факто возникло в результате политико-идеологического слияния значительной части офицерского корпуса саддамовских спецслужб (мухабарат) с радикальными джихадистскими группировками. После поражения 2003 года в значительной части офицерского корпуса баасистского Ирака (которая являлась главной элитной группой режима) произошла своего рода религиозно-идеологическая революция. Катастрофа иракского баасизма, неожиданное возникновение духовного вакуума привело к тому, что многие бывшие баасисты буквально за несколько недель или месяцев превратились в радикальных мусульман (известный в истории пример превращения «Савла в Павла»).

А далее произошло как бы соединение специфического системного опыта иракских мухабарат (одних из наиболее эффективных на «Большом Ближнем Востоке в 70-е и 80-е годы XX века) с пассионарной энергетикой ультрарадикальных религиозных фундаменталистов. Собственно говоря, и военно-силовая тактика «ИГ» во многом несет в себе отпечаток опыта действий спецподразделений развитой разведслужбы, а его пропагандистская стратегия весьма напоминает проведение продуманных «активных мероприятий».

Все это заставляет вновь акцентировать внимание на тех особенностях ДАИШ (арабская аббревиатура «ИГИЛ»), которые выкристаллизировались в результате интеграции идеологии и практики радикального джихадизма со специфическим опытом садцамовских мухабарат.

Прежде всего, речь идет о креативном использовании технологий сетецентричных войн. Дело в том, что в оргструктуре ИГ именно полевые командиры среднего звена составляют особую пассионарную протоэлитную группу, которые несут ответственность не только за результативность боевых операций, но и за эффективность каждодневного управления на контролируемых территориях «халифата».

Важное место в ныне культивируемой сетецентричной схеме ИГ занимает технология создания, развертывания и развития широкомасштабных и разноплановых сетей симпатизантов, агентов, сторонников, прежде всего, на религиозно-идеологической основе. Речь идет не только и не столько о дополнительных технологиях и методах формального социально-политического управления, сколько, во-первых, вовлечении широких сегментов населения в процессы принятия каждодневных решений, и, во-вторых, формировании своего рода действительного кадрового резерва из уже проверенных в деле людей.

Итак, сначала, постепенно, формируется широкая сеть информаторов, которые только собирают информацию о настроениях людей, о представителях властных структур противника, прежде всего, военных и служб безопасности, представителях кланов и племен, враждебно настроенных в отношении «Исламского государства», массовой вражеской агентуре и т. д. Такая систематизированная информация дает возможность, в ходе боевых действий, практически сразу ликвидировать агентурную сеть врага, как это произошло весной этого года в ходе захвата Рамади и Пальмиры, и тем самым не допустить начала развертывания диверсионно-подрывных действий на контролируемых территориях.

В условиях работы в глубоком подполье, как это происходит в настоящее время в ряде иракских и сирийских провинций, на территории Саудовской Аравии, Иордании, Египта, Турции, других стран наличие развернутой масштабной сети информаторов дает возможность приступить к формированию по «генетическому принципу» максимально автономных боевых ячеек и групп. Такие группы должны быть способны не только к самым различным подрывным информационно-пропагандистским действиям (распространение слухов, целенаправленной деморализующей информации и т. д.), но и к самостоятельным диверсионно-террористическим операциям. Понятно, что эффективность такой сети, в конечном счете, решающим образом зависит от пассионарности и опыта локальных лидеров.

На последующих этапах, такие автономные ячейки начинают сначала складываться на локальном уровне в сетевые фрагменты, которые постепенно формируют, «снизу и сверху» субрегиональную, а затем и национальную сеть.

Другим ключевым компонентом стратегического профиля ДАИШ является разветвленная работа по обеспечению гарантированной лояльности и поддержки местного населения на контролируемых территориях. А это создает возможности ИГ не только обеспечивать социальную стабильность, но и выявлять местных «public opinion makers», потенциальных харизматических личностей для включения в свои кадровые структуры.

Еще одним важнейшим компонентом работы «Исламского государства» с протоэлитными элементами является формирование особого, долгосрочного идеологического образа ДАИШ. Речь идет именно о стратегическом и идеологическом образе, а не о пропагандистском имидже. Поэтому «Исламское государство», а не другие многочисленные джихадистские структуры, благодаря системному характеру своей наступательной идеологии, политической стратегии, своему особому механизму государственного строительства, стало наиболее популярным в арабском и в общемусульманском общественном мнении (во всяком случае, в его суннитском сегменте). Например, майский опрос (2015 года) продемонстрировал, что более двух третей зрителей телеканала «Аль-Джазира» симпатизируют и поддерживают цели «ИГ».

Причем политику стимулирования социальной поддержки руководство ИГ проводит, используя различные методы и технологии – идеологические, религиозные, социальные, экономические, пропагандистские… Это и непосредственная адресная поддержка обездоленных слоев населения, например, массовая раздача продовольствия и лекарств, предоставление медицинской помощи. Это и разветвленная, широкомасштабная религиозно-идеологическая работа. Это и тщательный контроль за ценами на основные товары повседневного спроса. Это и воссоздание государственных механизмов жизнеобеспечения на местном уровне. Это и существенные меры по гарантированию социальной справедливости во всем социуме.

Пристальное внимание разнообразной работе с большими социальными группами населения позволяет прояснить скрытые аспекты долгосрочной военно-политической стратегии ДАИШ. Ее можно условно назвать «Стимулирование всеобщей волновой исламской революции». В рамках этой линии ключевое значение отводится даже не захвату и удержанию территорий, а многообразному, многоаспектному системному стимулированию предреволюционных и революционных настроений в Исламском мире.

Такая военно-политическая стратегия ИГ включает в себя, как минимум, четыре основных компонента.

Во-первых, системная пропаганда образа «нового халифата», формируемого на принципах социальной справедливости, социальной солидарности и социальной ответственности.

Во-вторых, основной акцент в ходе военных придается тотальной, долгосрочной деморализации противника – его вооруженных сил, его руководства, тех групп населения, которые его поддерживают.

В-третьих, широкомасштабное, многоаспектное пропагандистско-информационное обеспечение военных действий. Причем речь идет не столько даже о сиюминутном пропагандистском эффекте, сколько о формировании долгосрочной, «вторичной информационной волны» в виде направленных слухов, использования различных средств массовой коммуникации и т. д.

В-четвертых, гибкая, маневренная военно-дипломатическая коалиционная тактика. Например, военное командование ИГ сознательно не стало противодействовать захвату весной 2015 года «Джабхат-Нусра», другими просаудовскими и протурецкими группировками стратегически важного сирийского города Идлиб. Хотя сам ДАИШ мог взять его под контроль, тем не менее, значимость долгосрочных коалиционных интересов оказалась выше.

Такой военно-тактический маневр и временный альянс с просаудовскими группами салафитов позволил ИГ достичь трех важных тактических целей.

Во-первых, отвлечь внимание Дамаска от Пальмиры, ключевой цели ДАИШ в тот период, так как ситуация в Идлибе потребовала от командования сирийской армии перебросить в этот район практически все свои элитные части.

Во-вторых, продемонстрировать на региональном и глобальном уровнях решающий вес «Исламского государства» на всем сирийском фронте.

В-третьих, усилить свое влияние на региональный баланс сил.

В историческом плане возникающие новые элиты предлагают свои особые формы консолидации с обществом. «ИГ» уже проявило себя как новая волевая идеологическая сила, переведя идеи халифата в практическую плоскость.

Ленинская теория эффективной политической идеологии предполагает развертывание внутри революционного процесса согласованного со всем социумом проекта «общего дела». И как практически продемонстрировал Сталин, вопрос даже не столько в историческом, концептуальном и пропагандистском обосновании такого проекта для максимально широких слоев населения – он требует прежде всего выдвижения и обоснования тех практических механизмов и технологий, при помощи которых сотни тысяч и миллионы людей оказываются способными непосредственно участвовать в реализации такого «общего дела».

Таков, например, идеологический смысл призыва элиты «Исламского государства» к мусульманам из других стран ехать в Ирак и Сирию, чтобы совместно строить общее для всех государство. При этом особо подчеркивается, что эмиграция в ИГ, по шариату, долг всех мусульман мира. Уже к середине 2015 года в «Исламское государство» вполне осознанно переехали, в том числе и со своими с семьями, десятки тысяч людей из более 90 стран мира.

По мнению элиты ИГ, халифат – это не национальное государство в западном смысле слова. Халифат является политическим оформлением мировой уммы. Поэтому, с одной стороны, такая идеология способна придать реальный смысл земной жизни для мусульманской личности. Концепция халифата, создающегося всеми мусульманами, и объединяющая на практике сакральные, социальные и политические смыслы уммы, становится закономерным полюсом системного притяжения. Ведь принцип халифата традиционно значит очень многое для Исламского мира: именно в умме, которую консолидирует халифат, происходил и происходит таинственный, мистический процесс группового и личностного жизненного смыслообразования.

Провозглашение халифата – это и глубоко символическая акция ИГ против раздела арабского региона, который сто лет назад осуществил Запад. Для ДАИШ публичное, не только на словах, но и на деле, отвержение соглашения Сайкса-Пико крайне выгодно, так как это добавляет мотивации его бойцам, считающих себя и мстителями за историческую несправедливость, и законными наследниками халифата после разрушения Османского государства.

Форсированное преобразование ИГИЛ в «Исламское государство» на практике подразумевает объявление «джихада» всем светским элементам Запада в Исламском мире.

Почему миллионы и десятки миллионов людей, и не только в Исламском мире, поддерживают радикальные идеологические воззрения ДАИШ, несмотря на мощную контрпропагандистскую волну? Причем такое влияние проявляется не только на уровне «мусульманской улицы», но и на уровне властных групп. Многие влиятельные политические элитные группы и кланы арабских стран Залива не только финансово помогают «ИГ», но и устанавливают с представителями его элиты конфиденциальные связи.

Причина – в том, что «Исламское государство», осознанно или неосознанно, воспринимается в Исламском мире (в его суннитском компоненте) как единственная жизнеспособная альтернатива все более усиливающемуся региональному хаосу, распространяющейся политической энтропии, как религиозная модель соединения воли и всеобщего справедливого порядка, как консолидация различных временных компонентов исторического исламского сознания.

Поэтому, влиятельные представители военно-разведывательной элиты США – например, генералы Майкл Нагата и Джон Аллен, – подчеркивают, что именно идеология ИГ должна восприниматься как особо опасная, долгосрочная стратегическая угроза для американских жизненно важных интересов.

Почему военно-разведывательная элита США на первое место среди долгосрочных, глобальных угроз для Соединенных Штатов ставит именно «Исламское государство», а Россию – только на третье место? Почему ДАИШ оказывается большей угрозой, даже по сравнению с ядерными силами России? И почему для Вашингтона так важно непосредственно столкнуть «ИГ» и Россию на Ближнем Востоке?

Во-первых, ИГ воспринимается высшей американской элитой как долгосрочная, цивилизационная и религиозно-идеологическая угроза, с которой невозможно в принципе найти компромисса.

Протоэлитные группы ДАИШ не только открыто декларируют превосходство исламской цивилизации по сравнению с западной, но и понятным образом демонстрируют такое превосходство. Причем особо подчеркивается, что лидером этой богоотступнической цивилизации являются именно США.

Во-вторых, потенциально «ИГ» имеет массовую социальную поддержку своих стратегических целей и своей идеологии не только в Исламском мире, но и внутри самого западного социума, где антиамериканские настроения остаются на высоком уровне.

В-третьих, «Исламское государство» обладает долгосрочным, глобальным политическим проектом, привлекательным и понятным для сотен миллионов человек – во всяком случае, в Исламском мире.

Москва своим альтернативным глобальным цивилизационным проектом, который мог ли бы поддержать другие народы и общества, не обладает. Китай пытается сформулировать свой подобный проект. Но даже внутри высшего китайского руководства и китайской элиты продолжаются острые дискуссии по поводу соотношения национально китайского и общечеловеческого в таком проекте.

В-четвертых, Соединенные Штаты, при всей своей политической и военной мощи, проигрывают информационно-идеологическую войну с «Исламским государством». Одна из главных и парадоксальных причин этого заключается в том, что вся американская, и шире – западная культура пропитана стремлением (любой ценой) к власти, влиянию, насилию. А именно на силу, власть, солидарность делает акцент пропаганда «Исламского государства». То есть, ИГ фактически имеет дело с аудиториями, которые фактически уже подготовлены для восприятия соответствующих образов и идей.

В-пятых, по мнению официального Вашингтона, именно ДАИШ является главной силой, которая стремится подорвать существующий западный мировой порядок. И в этом отношении «Исламское государство» гораздо более опасно, чем Россия и Китай, прежде всего, в силу своей стратегической непредсказуемости. Приведу только один пример.

После 11 сентября 2001 года США потратили почти триллион долларов на создание разведывательной и правоохранительной инфраструктуры, а также на военные операции, направленные против «Аль-Каиды» и ее союзников. Было создано или реорганизовано 263 государственные организации, включая Департамент внутренней безопасности, Национальный центр по противодействию терроризму и Управление безопасностью транспортных перевозок. Американское разведсообщество ежегодно готовит 50 тысяч докладов по терроризму. В стране насчитывается 51 организация и военные командования, которые отслеживают движение денежных средств вокруг террористических сетей. Но оказалось, что вся эта структура не способна к эффективному противостоянию с «Исламским государством».

В-шестых, в России и в Китае, которые в настоящее время пытаются противодействовать Соединенным Штатам, американцы имеют свою разветвленную информационную сеть, своих высокопоставленных «агентов влияния», целые социальные группы, которые симпатизируют и стараются максимально подражать западному образу жизни. Ничего подобного в «Исламском государстве» нет, поэтому соответствующие политические козыри у Вашингтона отсутствуют.

Кроме того, потребительский характер российского и китайского обществ существенно сближает их с западной цивилизацией, в отличие от аскетического образа жизни в «ИГ».

В-седьмых, в структурах «Исламского государства» работают сотни, а может и тысячи руководителей и сотрудников бывших саддамовских мухабарат, в том числе, и высокопоставленные представители партийной разведки – элитного ядра всей системы спецслужб режима Саддама Хусейна. Все они по определению считают себя безусловными врагами Соединенных Штатов Америки.

В-восьмых, Вашингтон не готов к широкомасштабной военной конфронтации с ДАИШ с использованием своих сухопутных сил в силу целого ряда стратегических, политических, социальных, геополитических, идеологических и других причин. Прежде всего, потому, что США не могут вновь пойти на прямую военно-силовую конфронтацию со всем суннитским миром.

Как признают американские генералы: «У Соединенных Штатов нет военных вариантов борьбы с ИГИЛ. Ни антитеррористические операции, ни стратегия противодействия повстанческим выступлениям, ни полномасштабные военные действия не позволят одержать решительную победу над этой группировкой». Поэтому, по их мнению, к концу августа 2015 года ДАИШ был более силен, чем за год до этого, несмотря на эти бомбардировки.

В-девятых, высший американский истеблишмент в принципе не знает, что делать с «ИГ» в долгосрочной перспективе. В этой связи Вашингтон пытается использовать против ДАИШ т. н. стратегию «наступательного сдерживания», которая носит оборонительный и временный характер: «По крайней мере, еще какое-то время наиболее действенной политикой, отвечающей нашим целям и средствам и имеющей самые высокие шансы защитить наши интересы, останется «наступательное сдерживание» – сочетание ограниченной военной кампании с серьезными дипломатическими и экономическими усилиями для ослабления ИГИЛ и согласования интересов многих стран, которым угрожает наступление этой группировки». Поэтому Вашингтон пытается форсировать отношения с Барзани, идет на существенные уступки и Турции, и Ирану, чтобы сколотить эффективную региональную коалицию против ИГ.

С другой стороны, в нынешней ситуации важнейшей стратегической, долгосрочной целью для высшей американской элиты является задача непосредственно столкнуть ИГ и Россию на Ближнем Востоке, и, прежде всего, втянуть вооруженные силы РФ в силовую конфронтацию с ДАИШ.

«…Get ready to be surprised!»

Итак, в собственно Исламском мире происходит активный процесс образования многочисленных новых пассионарных элитных и контрэлитных групп, особенно после 2003 года. Иначе говоря, уже появился своего рода первичный, революционный «квантовый бульон» для формирования консолидированной единой элиты Исламского мира. Но, безусловно, наличие даже объективных предпосылок отнюдь не гарантирует, что это обязательно произойдет.

Если же предельно кратко говорить о стратегическом прогнозе, рассчитанном на 10–15 лет, то возможны три основных сценарных варианта формирования единой элиты Исламского мира.

Первый сценарий: формирование конфиденциальной ирано-турецкой оси на высшем уровне, вокруг которой постепенно и будет складываться единая элита всего Исламского мира на основе умеренного исламского фундаментализма. То есть, фактически может произойти ревитализация одной из идей Наджметдина Эрбакана, бывшего премьер-министра Турции.

Определенные предпосылки для этого уже появились. За последние пять-семь лет сложились достаточно эшелонированные, в том числе и конфиденциальные, отношения между высшими национальными элитными группами двух наиболее мощных мусульманских стран. Достигнут достаточный уровень доверительности на высшем уровне. Экономические потенциалы Турции и ИРИ в принципе взаимодополняемы. В обеих странах у власти уже достаточно долго находятся умеренно исламистские режимы. И Турция, и Иран выступают против создания независимого курдского государства. Тегеран и Анкара имеют близкие позиции по палестинской проблеме.

Но, при всем том, между Турцией и Ираном сохраняются и существенные противоречия. Турецкие и персидские элиты традиционно являлись и остаются историческими геополитическими конкурентами. Анкара и Тегеран и в настоящее время пытаются выстроить свои региональные зоны влияния. Национальные турецкие и иранские элиты остро конкурируют в Сирии, у них почти противоположные точки зрения по поводу будущего Ирака. Они кардинально расходятся в отношении будущего «Исламского государства» и по некоторым другим вопросам.

Второй сценарий: поглощение крайних протоэлитных суннитских групп основными элитами умеренного суннитского фундаментализма, прежде всего, высшей турецкой элиты. В этом контексте новая элита Исламского мира станет явно более радикальной, но одновременно террористически-экстремистская тенденция фактически исчерпает себя. Появляется мощная предпосылка для начала нового суннитско-шиитского сближения.

Наконец, третий сценарий – в результате распространения общеарабской революционной волны значительная часть умеренных элитных групп суннитского толка может пойти на альянс с соответствующими радикальными группировками. Это будет означать поглощение умеренного суннитского фундаментализма радикальным джихадизмом. При таком варианте раскол между шиитами и суннитами будет только усиливаться.

При любом раскладе, формирование целостной элиты Исламского мира в XXI веке станет возможным только в контексте практического учета следующих требований.

Во-первых, необходим тщательный анализ позитивного и негативного опыта формирования и развития основных наднациональных элит в прошлом столетии.

Во-вторых, в условиях непрекращающегося роста глобальной стратегической неопределенности появление целостной, консолидированной элиты Исламского мира возможно только при наличии нетривиального и эффективного «интеллектуального капитала». Речь идет, прежде всего, о выработке долгосрочной, как минимум – до середины нынешнего века, рефлексивной «картине мира», вокруг которой могла бы начаться действительная консолидация значительной части протоэлитных групп.

В-третьих, действительно эффективная, функционирующая новая элита Исламского мира не возникнет без формирования наднациональной, стратегической, интеллектуальной сетевой структуры, соединяющей основные «мозговые центры» национальных элит.

Первая основная функция такой структуры заключается в разработке универсальных интеллектуальных продуктов, в которых объективно нуждается потенциальная элита уммы. В первую очередь, речь идет об эффективных моделях стратегического прогнозирования, практических механизмах выработки среднесрочных системных прогнозных сценариев, технологий долгосрочного рефлексивного планирования, эффективных систем принятия стратегических решений и т. д.

Вторая основная функция – организация и отработка особых коммуникационных связей между различными протоэлитными и национальными элитными группами для закрепления и воспроизводства системного доверия.

В-четвертых, новая элита Исламского мира окажется нефункциональной без запуска принципиально нового механизма образования, ориентированного на максимальную оптимизацию воспроизводства человеческого капитала.

И, наконец, в-пятых, по мере кардинальной трансформации всего глобального человеческого сообщества новая элита Исламского мира объективно нуждается в новой, уникальной организационной культуре, включающей интеграцию новых форм иерархических и сетевых систем, различные методы и технологии организационного оружия и т. д.

Александр Нагорный. К югу от Рио-Гранде

Александр НАГОРНЫЙ.

Уважаемые коллеги! Институт, который вы представляете, – ведущее научно-исследовательское учреждение нашей страны, в его сферу компетенции входит весь комплекс проблем, связанных с данным метарегионом нашей планеты. Вплоть до конца 50-х-начала 60-х годов XX века он вполне обоснованно считался полуколонией Соединенных Штатов и европейских метрополий, где правят компрадорские олигархические кланы. Присутствовала и некая революционная составляющая: сначала в Мексике, затем на Кубе и в Никарагуа, но не она определяла лицо Латинской Америки. Однако за последние полвека ситуация существенно изменилась. В число 25 ведущих экономик мира вошли такие латиноамериканские государства, как Бразилия (7-е место по объему ВВП в 2014 году), Мексика (11-е место) и Аргентина (24-е место). Колумбия, Венесуэла, Чили и Перу расположены в первой полусотне. Население 20 стран Латинской Америки (без карибского региона) составляет около 600 миллионов человек, или примерно 8,5 % населения Земли, их совокупный ВВП – около 8,9 трлн. долл., что составляет больше половины экономики Евросоюза и 8,2 % общемирового.

Этот экономический рост сопровождался значительными изменениями в социальной, политической, идейной и культурной сферах. Кубинскую революцию и связанный с ней Карибский кризис 1962 года вообще можно считать одними из ключевых моментов глобальной истории XX века. Насколько управляемыми и насколько стихийными, на ваш взгляд, были и остаются эти процессы, какие общественные силы их осуществляют, можно ли говорить о формировании самостоятельных национальных, межнациональных или даже наднациональных, общелатиноамериканских элит, обладающих собственным «образом будущего»?

Владимир ДАВЫДОВ, член-корреспондент РАН, доктор экономических наук, профессор, директор Института Латинской Америки РАН.

Должен сказать, что понятия «национальности» или «межнациональности» применительно к Латинской Америке, на мой взгляд, выглядят совсем по-другому, чем, например, в Европе.

Политическая независимость, которую бывшие испанские колонии Нового Света и Бразилия обрели в 20-е годы XIX века, не означала обретения экономической независимости: страны Латинской Америки стали объектом экспансии со стороны европейских держав, в первую очередь – Великобритании, и Северо-Американских Соединенных Штатов. Границы между новыми государствами проходили, как правило, по границам бывших вице-королевств испанской метрополии и внутри них: Новая Испания (Мексика и государства Центральной Америки, за исключением Панамы), Новая Гранада (Колумбия, Венесуэла, Панама и Эквадор), Рио-де-ла-Плата (Аргентина, Парагвай, Уругвай и Боливия), Перу (Перу и Чили).

Основой экономики этих государств был вывоз различных видов сырья и продовольствия в обмен на промышленные товары. Контроль за этой торговлей сосредоточили в своих руках вполне определенные семейства и кланы, как правило – креольского происхождения. Между латиноамериканскими странами, при всех их особенностях, противоречиях и конфликтах, гораздо больше общего, чем между европейскими.

Александр НАГОРНЫЙ.

Это связано с многовековым влиянием испанской и португальской метрополий?

Збигнев ИВАНОВСКИЙ, доктор политических наук.

Я бы сказал шире – с единой исторической судьбой всей Латинской Америки. Это касается и колониального периода, и периода освободительных войн, и дальнейшего полуколониального развития, и нынешней ситуации.

Да, практически во всех странах региона существуют старые элиты, которые можно назвать аристократическими, истоки которых восходят к колониальной эпохе и которые сыграли главную роль в освободительных войнах, а затем – в создании нынешних латиноамериканских государств. За это время они, несомненно, трансформировались, но до сих пор весьма сильны и влиятельны – особенно там, где сохраняется «традиционная» экономика, основанная на земельной собственности. Например, в Колумбии вот уже полтора века сохраняется разделение между консерваторами и либералами, «draconianos» и «golgotas», там говорили даже, что каждый колумбиец рождается на свет уже с партийным билетом, но почему его семья относится к той или иной партии, никто не знает. Некоторые аристократические семьи контролировали и контролируют «свои» территории настолько плотно, что воспринимаются в качестве неких аналогов традиционных индейских вождей, и это даже даёт повод сравнивать политические системы Латинской Америки с трайбалистскими государствами Африки.

Но это, так сказать, первый, коренной слой становления латиноамериканских элит. Вторым слоем можно считать выдвиженцев периода диктатур 10-х-70-х годов XX века, когда под влиянием США сформировались военные и компрадорские элиты, которые стали играть важнейшую политическую роль во многих странах Латинской Америки. Было три волны противодействия этим диктатурам, превращавшим свои страны в «банановые республики»: в 30-е годы, в 50-е и в 70-е.

В ходе этого процесса сформировалась третья составляющая современных латиноамериканских элит: левая и антиамериканская. Долгие годы она воспринималась в качестве контрэлиты, но в конце 70-х годов началась её инкорпорация и конвергенция в действующие политические системы, и этот процесс предопределил «левый поворот» или, на мой взгляд, вернее будет сказать «левый дрейф» конца 90-х годов. Который выглядел совершенно невозможным во времена Кастро и Альенде.

Посмотрите, президент Бразилии Фернанду Энрики Кардозу, видный ученый-социолог: в политике – социал-демократ, в экономике – скорее, проявил себя как либерал-монетарист, правда – очень сдержанный и мягкий. Но среди предпринимательского класса он, когда уходил, имел рейтинг доверия выше 70 %. Следующий президент, Игнасио де Лула, продолжая политику Кардозу, но придав ей социальный характер, перевел в средний класс 40 миллионов бедных бразильцев. Это очень много.

Рафаэль Корреа, напротив, казалось бы, правый экономист, став президентом Эквадора, проводит левую политику.

«Наверху» появились люди из народа, из «низов»: те же Игнасио де Лула, Энрике Моралес, Уго Чавес и другие. Чрезвычайно велика в современной Латинской Америке роль женщин – Кристина Киршнер, Дилма Русефф, Виолетта Чаморра. Эквадор, Боливия, Венесуэла – половину депутатских мест в парламентах этих стран должны занимать женщины, такая «гендерная квота» закреплена законодательно.

Но теперь на смену «левому дрейфу» идёт новое усиление правых, проамериканских сил. Это как песочные часы – Латинской Америке приходится их время от времени переворачивать, постоянно маневрируя между экономической эффективностью и социальной справедливостью.

Владимир ДАВЫДОВ.

Мы говорим: «олигархическое государство», «компрадорская буржуазия». Ну, в Латинской Америке она если и компрадорская, то сегодня – гораздо серьёзнее и профессиональнее, чем была до конца 80-х-начала 90-х годов XX века. В 90-е годы наверх вышли те фракции правящего класса, которые органически связаны с транснациональными корпорациями и банками, которые были готовы производить расчистку своего собственного экономического и политического пространства. Центр мировой экономики в ходе глобализации сместился именно в сторону ТНК и крупного финансового капитала.

С одной стороны – колоссальные экономические, социальные и политические издержки, утрата суверенитета, но с другой стороны – это новые технологии, которые дают колоссальный эффект. К началу XXI века латиноамериканские государства пришли с гораздо большим весом в мировой экономике и политике, чем это было до 1991 года. А когда социальные издержки неолиберализма стали избыточными, общественные настроения качнулись влево, к власти пришли фигуры наподобие Уго Чавеса в Венесуэле, Дилмы Русефф в Бразилии, чета Киршнеров в Аргентине, в Никарагуа Даниэль Ортега снова стал президентом. Это стало возможным потому, что сдвиги начались не только в массах, но и в элитах. Через политику внедрились в элиту новые фракции, которые не обладали капиталом. Но их стала разъедать коррупция. В этом плане левые оказались не на высоте. Противоядия против коррупции не было ни в одной латиноамериканской стране – может быть, за исключением Чили и отчасти Уругвая.

Александр НАГОРНЫЙ.

А Куба – это латиноамериканская страна?

Владимир ДАВЫДОВ.

Куба – отдельный случай, поскольку, в отличие от большинства стран Латинской Америки, она оставалась испанской колонией до начала XX века, а после того сразу же попала под столь же полный контроль со стороны США. Кстати, кубинская революция была, в первую очередь, антиколониальной революцией, а уже затем – социальной, поскольку выяснилось, что первое невозможно без второго.

Пётр ЯКОВЛЕВ, доктор экономических наук.

Латинская Америка – единственный регион мира, где за последнюю четверть века разрыв между богатыми и бедными в целом не рос, а уменьшался.

В Бразилии, например, коэффициент Джини по сравнению с 1991 годом снизился с 59 до 53, в Аргентине – с 45 до 44, в Мексике – с 54 до 47, в Колумбии – с 59 до 54, в Венесуэле, как это ни странно, вырос с 44 до 47. Но не стоит забывать, что данные процессы шли на фоне огромного экономического роста. Тем не менее, Латинская Америка остается во втором эшелоне развития, по многим направлениям отставая от передовых стран мира, – впрочем, как и Россия. И это отставание сокращается очень медленно, если вообще сокращается.

Поэтому в целом нужно сказать, что элиты Латинской Америки ответственны за такую отсталость. Они за два века независимости не смогли обеспечить своим обществам выход на передовые рубежи развития, не смогли выработать модель стратегической модернизации и провести её в жизнь, не смогли создать работающие эффективные государственные и общественные институты. Взять ту же Венесуэлу: ушли консерваторы, пришёл Чавес – совсем другая страна. Чавес умер – пошли разброд и шатания, всё держится на каких-то отдельных лидерах.

Александр НАГОРНЫЙ.

А зачем же Соединенным Штатам нужна сильная Латинская Америка? Разве они были заинтересованы в создании таких самостоятельных и эффективных институтов «к югу от Рио-Гранде»?

Пётр ЯКОВЛЕВ.

Это другой вопрос. Тепличных условий, чтобы никто не мешал, нигде никогда не было. Латиноамериканские элиты в этом смысле оказались не на высоте.

Александр НАГОРНЫЙ.

Но сейчас ситуация меняется?

Пётр ЯКОВЛЕВ.

Ситуация меняется во всём мире, и эти изменения неизбежно затрагивают Латинскую Америку. Но «драйвером» этих изменений она не является.

А ведь это – богатейшие страны, где есть абсолютно всё. И, например, там нет множества проблем, характерных для США или для России. В той же Аргентине, где я прожил 15 лет, – никаких расовых или национальных проблем, низкий уровень преступности, это страна, в которой и сегодня можно, приехав туда с пустыми руками в 20–30 лет, стать преуспевающим человеком, как это сделал, например, в конце 20-х годов прошлого века отец президента Карлоса Менема, эмигрант из Сирии. Или через 20 лет – отец нынешнего президента Маурисио Макри, эмигрант из Италии. Это элита, которая формировалась интернационально. Дилма Русефф по происхождению болгарка, Нестор Киршнер – немецко-хорватская смесь, Альберто Фухимори – японец, и таких примеров можно привести множество. Идёт размывание традиционных элит и проникновение новых людей. В Латинской Америке есть люди, которые сделали миллиардные состояния за последние 15–20 лет. Тот же Карлос Слим, один из богатейших людей современного мира, сын эмигранта-ливанца, миллионером стал самостоятельно, хотя и при финансовой поддержке своего отца.

Элиты Латинской Америки хорошо изучили политическую арифметику. Они создали систему выборов, партий и так далее. Но до политической высшей математики, когда создаются работающие государственные и общественные институты, они не доросли. И популистская политика новых элит, конечно, сильно ударила по старым элитам: пошли новые налоги, новые субсидии, ограничения на экспорт, ограничения на импорт и так далее. Каркас начал разрушаться, и когда на улицы вышли новые люди с новыми требованиями, которые купили бытовую технику, автомобили, их дети получили университетское образование, а власть эти новые требования удовлетворить уже не может.

Александр НАГОРНЫЙ.

В Латинской Америке идёт усиление ТНК или на первый план выходят национальные капиталы?

Владимир ДАВЫДОВ.

Сейчас идёт включение национальных структур в мировой рынок, в глобальный бизнес. Одним из примеров этого процесса является усиление роли «мультилатинос», которыми как раз занимается Петр Павлович, – это транснациональные корпорации, которые выросли из латиноамериканского капитала. Теперь их называют «транслатинос».

Пётр ЯКОВЛЕВ.

Пройдёмся по Москве. Есть популярная сеть фастфуда Burger King. Многие считают, что это американская компания. А она с 2010 года принадлежит бразильскому капиталу. Крупнейшие цементные компании, крупнейшие экспортеры продовольствия – это всё те же бразильцы, мексиканцы и так далее. Для скупки активов в Европе они в качестве плацдарма используют Испанию и Португалию, крупнейшие активы вкладываются в Великобританию. В финансовой сфере Латинской Америки преобладают или государственные, или крупные частные банки с местным капиталом. А иностранные банки, которые исторически играли важную роль, оттесняются на второй план. Конечно, процесс многослойный, но в нем латиноамериканские капиталы не поглощаются и не используются пассивно. Однако в целом идет объединение, «стягивание» региона при одновременном выходе на внешние рынки.

Например, ЛУКОЙЛ рвется к мексиканской нефти, потому что они там выставили на торги огромное количество участков, ранее находившихся в собственности государства. РУСАЛ практически содержит элиты Гайаны, поскольку там залежи бокситов, сырья для алюминиевой промышленности, наш бизнес там структурообразующий.

Александр НАГОРНЫЙ.

Какова роль католической церкви в Латинской Америке? Насколько сегодня популярны идеи «теологии освобождения», к которой, как известно, имеет определенное отношение недавно избранный папой Римским первый латиноамериканец и первый иезуит на престоле Святого Петра, аргентинский кардинал Хорхе Марио Бергольо, взявший имя Франциск? Формирует ли католическая церковь «образ будущего» для Латинской Америки через местные элиты?

Збигнев ИВАНОВСКИЙ.

Латинская Америка – традиционно католический континент, католичество исповедуют около 70 % его населения, однако сейчас там идет активное наступление протестантства. Недавно я даже прочёл такую фразу: «Католики обращаются к бедным, а бедные – к протестантам». Когда я лет пять назад был в Чили, в одном из беднейших, трущобных районов Сантьяго первое, что я увидел, – протестантский храм. В разных странах ситуация складывается по-разному, но в целом влияние католической церкви, конечно же, чрезвычайно велико. А папа Франциск – он же этнический итальянец, и в этом смысле не совсем чужой для римской курии человек.

Александр НАГОРНЫЙ.

Насколько сильны позиции так называемой Боливарианской инициативы? Пользуется ли она поддержкой со стороны Китая и России?

Владимир ДАВЫДОВ.

Я бы не стал преувеличивать значение этой межгосударственной структуры, которая носила не столько идейный, сколько конъюнктурный и даже не политический, а экономический характер. Там многое держалось на личности Уго Чавеса и на высокой цене нефти, которую Венесуэла поставляла на экспорт, в том числе – в другие страны Латинской Америки. Чавес умер, нефть подешевела – и не стало никакой Боливарианской инициативы, поскольку донорство со стороны Каракаса прекратилось, Венесуэла сейчас сама оказалась в очень сложном положении. И это, например, еще одна из причин того, что кубинцы пошли на сближение со Штатами. Люди из Острова Свободы широко представлены в силовых структурах нынешней Венесуэлы, Чавес их приглашал, и они прекрасно знают цену тем изменениям, которые сейчас идут при Мадуро, видят перспективу, и предприняли шаги для того, чтобы нормализовать отношения с Вашингтоном. Пусть на время, но им это нужно, чтобы не оказаться в положении рыбы, выброшенной на берег, а США тем самым несколько улучшили свой имидж во всей Латинской Америке.

Китай в латиноамериканских странах не работает с межгосударственными объединениями, предпочитая формат двусторонних отношений. Да и активность его заметно уступает тому, что китайцы делают в Африке. Россия играет в данном отношении куда более заметную и масштабную роль.

Збигнев ИВАНОВСКИЙ.

Латинская Америка в каком-то смысле тоже была «мастерской» для США: например, в производстве текстиля, – и когда китайские товары вытесняют латиноамериканские не только с американского, но и с их собственного внутреннего рынка, это не способствует восприятию китайцев в качестве друзей и особенно – «старших братьев». Латиноамериканцы чрезвычайно чувствительны к этим моментам.

Пётр ЯКОВЛЕВ.

Мексиканский экспорт, кстати, составляет свыше 400 млрд. долл., 80 % его идёт в США, и это в основном промышленные товары – в рамках NAFTA американским корпорациям выгодно выносить производство в Мексику, где рабочая сила намного дешевле, и её много – больше 120 миллионов населения. Однако роль Китая в регионе, конечно, растёт и укрепляется, есть масштабные инфраструктурные проекты, в частности – скоростных железных дорог, чрезвычайно нужных для развития латиноамериканской экономики.

Александр НАГОРНЫЙ.

А Никарагуанский канал?

Владимир ДАВЫДОВ.

Тема сегодня модная, но как она относится с реальностью? С одной стороны, американцы уже практически модернизировали полностью подконтрольный им Панамский канал, который, хотя и не справляется полностью с потоком грузов между Атлантическим и Тихим океанами, но другого в течение десяти ближайших лет точно построить не удастся. В мировой экономике – кризис, и то, что гонконгская фирма, которая официально взялась строить в Никарагуа дублер Панамского канала, заморозила данный проект, – уже факт. Возможно, китайцам проще и выгоднее взять под свой контроль крупнейшие порты во всем мире, чем вкладываться в новый трансокеанский канал, который они могут использовать в качестве отвлекающего фактора.

Александр НАГОРНЫЙ.

США активно занимались военными элитами Латинской Америки, активно занимались бизнес-элитами, ориентируя их на себя. Но в плане культурном никакой ориентации на США у латиноамериканцев, кажется, нет, её не возникло. Культурные элиты обращены традиционно к Европе, причем в особенности к романским, католическим странам: Испании, Франции, Италии. Так ли это и с чем это связано?

Владимир ДАВЫДОВ.

Я бы сказал, что ни США, ни Европа для Латинской Америки в культурном плане – вовсе не ориентир. Напротив – люди там в значительной мере привязаны именно к своей земле, к тем традициям, которые существуют в их странах, хотя, конечно, и Мигель Сервантес, и Лопе де Вега, и вся классическая испанская, португальская, в целом европейская культура для них – тоже не чужие, свои. Но фольклорные мотивы всё же сильнее. Даже в Мексике, наиболее сильно чувствующей на себе влияние американской массовой культуры, – народные песни, народные танцы остаются живой и важнейшей частью национального самосознания. В этом отношении мексиканцы, на мой взгляд, оказались куда устойчивее, например, наших соотечественников, или же японцев с китайцами. Что уж говорить о тех латиноамериканских странах, которые расположены дальше от США, в Центральной и Южной Америке?!

Пётр ЯКОВЛЕВ.

Когда я был в Колумбии, среди поразивших меня моментов был тот, что ни на одной молодёжной вечеринке не звучала западная музыка. И это типично для всех латиноамериканских стран. Их культурная матрица не разрушается и не поглощается североамериканской. Более того, скажем, мексиканское влияние, особенно в южных штатах США очень сильное, и становится всё сильнее. Это касается и кухни, и всего жизненного уклада.

Александр НАГОРНЫЙ.

Насколько велико влияние «наркофактора» в латиноамериканской культуре, экономике и политике?

Збигнев ИВАНОВСКИЙ.

На мой взгляд, чрезвычайно велико. И активно используется США для влияния на страны Латинской Америки. Американское Управление по борьбе с наркотическими веществами, DEA, имеет свои представительства везде, где у власти не стоят левые силы. А это подразделение Министерства юстиции США, со всеми вытекающими из данного факта последствиями: мощнейший инструмент воздействия на все сферы жизни Латинской Америки. Причём целью DEA является не столько искоренение производства и потребления наркотиков, сколько максимальный контроль за этими процессами. Причем речь идёт не только о кокаиновой индустрии, в становлении которой, например, многолетняя деятельность DEA по «искоренению» марихуаны сыграла решающую роль. Латинская Америка – это уникальное разнообразие экосистем, фауны и флоры, и количество растений с психотропным эффектом: от чая мате до той же коки, – чрезвычайно велико, их точно несколько тысяч.

Александр НАГОРНЫЙ.

Насколько сказывается культурно-языковая особенность Бразилии в отношениях с испаноязычными странами Латинской Америки?

Владимир ДАВЫДОВ.

Ну, португальский язык не так далеко ушёл от испанского, особенно в его бразильском варианте. На юге Бразилии вообще все говорят на портуньоле – это смесь испанского и португальского языков. К тому же, лет десять назад в школах Бразилии было введено обязательное преподавание испанского языка.

Пётр ЯКОВЛЕВ.

При этом если в Португалии вы будете говорить с португальцем на испанском языке, в девяноста случаях из ста он сделает вид, что вас не понимает – лучше общаться с ним на английском. А в Бразилии – ничего подобного вы не найдете.

Александр НАГОРНЫЙ.

Если Россия действительно хочет вернуть себе статус великой державы, как об этом официально и неоднократно заявлялось на самом высоком уровне, она должна работать со всем миром, а значит – и с элитами всех стран и континентов. Одним из обязательных условий успешности такой работы является, как минимум, взаимопонимание, а как максимум – взаимное доверие. Значит, нужно расширять контакты, подключая не только экономические и политические проекты, но также образовательные, исследовательские и культурные программы. Как вы оцениваете современное состояние российско-латиноамериканских отношений по всем этим направлениям?

Владимир ДАВЫДОВ.

Не надо, как говорится, агитировать нас за советскую власть. Отношения с Латинской Америкой не осознаются в качестве критически важных для современной России, да и не являются таковыми на фоне других проблем. Сейчас у нашей страны совсем другие приоритеты, это объективная реальность, и тут ничего не поделаешь. За время существования СССР высшее образование здесь получили десятки тысяч латиноамериканских студентов. Но сейчас в США обучается свыше ста тысяч граждан из государств Латинской Америки. А в России – всего лишь несколько десятков. Только в 2014 году по настоянию министра иностранных дел Сергея Викторовича Лаврова Россия начала компенсировать латиноамериканским студентам стоимость авиабилетов «сюда» и «обратно». И этот маленький шаг сразу привело к значительному увеличению их числа в российских вузах. Но, конечно, таких шагов, если мы хотим взаимодействовать с Латинской Америкой на качественно новом, более высоком уровне, предстоит сделать еще не один и не два. Надеюсь, что объективное совпадение интересов России с латиноамериканскими государствами рано или поздно приведет к тому, что такие шаги будут сделаны. А мы видим свою задачу в том, чтобы всемерно содействовать этому непростому, но крайне нужному для нашей страны процессу.

Татьяна Шаумян. Индия: бутон лотоса

Конец 2015 года ознаменовался официальным визитом премьер-министра Индии Нарендры Моди и его переговорами в Кремле с президентом Российской Федерации Владимиром Путиным. Содержание и результаты этих переговоров, которые сопровождались встречей с представителями деловых кругов двух стран, пока остаются известными только в общем виде, без детализации, однако ясно, что сотрудничество между Москвой и Дели вышло на новый, гораздо более высокий уровень, который стороны официально определили как «специальное привилегированное стратегическое партнёрство». Учитывая наличие у России «стратегического союза» с КНР, а также активно идущий процесс нормализации индийско-китайских отношений, можно сказать, что «тройной союз» между Индией, Китаем и Россией, о возможности которого впервые заявил Евгений Примаков после его знаменитого «разворота над Атлантикой» в 1999 году, – состоялся.

Надо сказать, что на тот момент идея Примакова выглядела утопичной – прежде всего, по причине несоответствия уровня индийско-китайских отношений ни уровню российско-китайских, ни уровню российско-индийских отношений. Однако все эти направления трехстороннего сотрудничества за истекшие 15 лет получили мощную положительную динамику, и прежде всего это касается отношений между Пекином и Дели. Проблемные моменты никуда не исчезли, а их немало. Есть пограничный вопрос, взаимные территориальные претензии. Есть проблема далай-ламы и пребывания тибетских беженцев на территории Индии, хотя Индия безоговорочно признала китайский суверенитет над Тибетом. Наконец, есть проблема сотрудничества Пекина и Исламабада, для Индии чрезвычайно болезненная.

Но и правительство Манмохана Сингха, и нынешнее правительство Нарендры Моди, невзирая на их различную партийную принадлежность, курс на всестороннее развитие отношений с КНР проводили весьма последовательно и успешно.

Китай за эти годы стал крупнейшим внешнеторговым партнером Индии, активно идет политическое взаимодействие двух стран в рамках ШОС и БРИКС, и в этих условиях «слабой стороной» большого евроазиатского треугольника стали выглядеть уже российско-индийские отношения. Именно поэтому им был нужен новый импульс, которым и стали достигнутые на переговорах Путина и Моди соглашения.

Один лишь перечень направлений сотрудничества, озвученный российским президентом, выглядит весьма впечатляюще.

Здесь и атомная энергетика: «При содействии России возводится АЭС «Куданкулам»: первый энергоблок станции был введён в строй в июне 2014 года; считанные недели остаются до запуска второго энергоблока: намерены в ближайшее время приступить к сооружению третьего и четвёртого; идут переговоры по пятому и шестому энергоблокам. Достигнута договорённость о выделении индийской стороной ещё одной площадки под строительство энергоблоков… причём будут использоваться новейшие реакторы ВВЭР-1200»; и поставки нефти для индийских нефтеперерабатывающих заводов: «В объёме 10 миллионов тонн ежегодно в течение 10 лет»; и другие энергетические проекты: «Газпром» в текущем году экспортировал в Индию пять крупных партий сжиженного природного газа, реализуются крупные проекты в тепло – и гидроэнергетике. Компания «Силовые машины» завершила поставки и ввела в эксплуатацию оборудование для гидроэлектростанций «Тери» и «Балимела», ТЭС «Конасима». Ведётся строительство под ключ трёх блоков ТЭС «Сипат».

Специально было отмечено Путиным и такое специфическое направление, как добыча и обработка алмазов: «Россия – крупнейшая в мире алмазодобывающая страна, 27 % мировой добычи, а Индия – лидер в области изготовления бриллиантов, 65 % производства. Почти половина поставок российского сырья приходится как раз на Индию». В данной связи, наверное, стоит заметить, что в БРИКС, помимо Индии и России, входит также ЮАР, откуда ведет свои корни бриллиантовая «империя» семейства Оппенгеймеров De Beers.

«Мы также условились запускать новые совместные проекты в таких высокотехнологичных сферах, как авиастроение, автомобилестроение, металлургия, фармацевтика, химическая промышленность. Обсудили перспективы участия российского бизнеса в реализации индийской программы импортозамещения, она так и называется – «Делай в Индии». Видим в этом дополнительную возможность для создания совместных предприятий, передачи технологий, производства продукции с высокой добавленной стоимостью», – отметил российский президент, отдельно указав на важность сотрудничества двух государств в военной и военно-технической сферах: «Эталонным образцом такого взаимодействия является совместное создание ракетных комплексов «БраМос». Начато уже крупносерийное производство противокорабельных ракет в интересах индийских военно-морских сил. Не менее перспективным считаем обсуждение проектов разработки многофункционального истребителя и многоцелевого транспортного самолёта». Также была отмечена важность регулярного проведения совместных сухопутных, военно-морских и военно-воздушных учений «Индра». Видимо, не исключается и взаимодействие в сфере космических технологий, где Индия обладает долгосрочной и весьма амбициозной программой развития, по вопросам информационной безопасности, и т. д.

Особого внимания заслуживает заявление российского лидера о том, что Индия является «одним из наиболее достойных кандидатов» на место еще одного постоянного члена Совета Безопасности ООН. То, что Владимир Путин заговорил о такой возможности впервые и применительно к Индии, означает лишь одно: реформа ООН уже стоит на повестке дня мировой политики, и она не за горами. Как известно, другими претендентами на аналогичный статус являются ФРГ и Япония – два финансово-экономических гиганта, потерпевших поражение во Второй мировой войне, чьи кандидатуры в Совет Безопасности поддерживают и продвигают – правда, очень осторожно – США, Великобритания и Франция. И публичное выдвижение президентом РФ «индийской альтернативы» является очень сильной политической инициативой.

Прежде всего, это станет признанием той роли, которую Индия как часть Британской империи играла во Второй мировой войне, выступая на стороне Объединенных Наций. Во-вторых, это в полной мере отражает экономический вес современной Индии, который значительно превосходит показатели ФРГ и Японии.

По итогам 2014 года, как следует из доклада Всемирного банка, Индия занимала третье место в мире по размеру своей экономики, рассчитанному исходя из паритета покупательной способности (7,4 трлн. долл.), Япония – четвёртое (4,6 трлн. долл.), а Германия – шестое (3,7 трлн. долл.). Франция при этом была лишь девятой (2,57 трлн. долл.), а Великобритания – десятой (2,56 трлн. долл.). Для сравнения: Россия в списке Всемирного Банка занимает пятое место с показателем 3,75 трлн. долл. (при ВВП по обменному курсу 1,2 трлн. долл.), а Китай вышел в лидеры с 18 трлн. долл.

Индийский ВВП на душу населения увеличился почти в 4 раза, с 452 долл. в 1991 году до 1608 долл. в 2014 году, при этом характеризующий степень социального неравенства коэффициент Джини тоже вырос, но незначительно – примерно с 31 до 35. В России данный показатель, кстати, больше 42, а в Китае он еще выше – около 47.

Общий объём индийского экспорта в 2014 году составил 342,5 млрд. долл., импорта – 508,1 млрд. долл., при этом, по итогам 2014 года лидером зарубежных поставок было топливо (19,6 %), Индия является 5-м в мире экспортером нефтепродуктов. Следующие позиции занимают продукция лёгкой промышленности и сырьё для неё (13,9 %), химические товары (13,1 %), драгоценные металлы и камни (12,8 %), продовольствие (10,4 %), транспортные средства (8,2 %), металлопродукция (8,1 %) и продукция общего и специального машиностроения (7,9 %).

Внешний долг, государственный и корпоративный, достаточно быстро растёт и достиг 3,8 трлн. долл., или 51,3 % ВВП, общий государственный долг (включая и внутренний) – 3,9 трлн. долл. Однако и эти показатели выглядят значительно лучше японских и немецких.

Экономика Индии в 2014 году выросла на 7,3 %, в этом году ожидается рост на 6,8 %, что значительно превосходит показатели США, ЕЭС и Японии и лишь немного уступает Китаю.

Сегодня Индия – это мощная ядерная (с 1975 года) и космическая (с 1980 года) держава, которая способна производить практически весь спектр товаров и услуг, необходимых для самодостаточной современной экономики.

Разумеется, этот взлёт Индии, пока находящейся «в тени» китайского взлёта, не мог состояться «сам по себе». Он во многом был определен высочайшим качеством индийских политических, экономических и культурных элит, которые сформировались в противоборстве и взаимодействии с британской метрополией. Инфраструктуру современной Индии: железные и автомобильные дороги, порты, электроэнергетику и т. д., – создавали англичане, университеты создавали англичане, подготовка конституции независимой Индии началась еще в зо-е годы, когда стало ясно, что ни в статусе колонии, ни в статусе доминиона Индию Лондону удержать не удастся. Английский язык является одним из государственных языков на территории Индии, которая продолжает оставаться членом Содружества Наций под эгидой британской королевы. Более того, главой Секретариата Содружества с 2008 года является представитель Индии Камалеш Шарма. Изображения Елизаветы II до сих пор можно встретить на индийских почтовых марках, канадцы строят в Индии АЭС, финансовые операции крупного индийского бизнеса традиционно ведутся через Лондон, а интересы государств, входящих в Содружество Наций, взаимно представляют не послы, a «High Commissioners»

Но в декабре 1947 года, когда в результате реализации «плана Маунтбеттена», или «плана 3 июня» возникла современная Республика Индия, казалось, что это государственное образование является искусственным и в ближайшей перспективе может развалиться если не на 584 княжеств, которые существовали на её территории до британского завоевания, то на 20–30 мелких и конфликтующих между собой государств. Однако этого не произошло.

Более того, с каждым годом внутрииндийское единство становится всё более прочным, чему способствуют не только перечисленные выше социально-экономические достижения страны. Важнейшую роль в индийском «нациблдинге» играют радио, телевидение, интернет и кино. Например, феномен «Болливуда» вообще не имеет прецедента в современном мире, а по уровню развития информационных технологий Индия является единственной страной, сопоставимой с США.

Чрезвычайно важна также активная вовлеченность её жителей в политические процессы. Численность индийских избирателей превышает сегодня 600 миллионов человек, это больше всего населения Евросоюза. И явка на парламентских выборах 2014 года составила 66,4 % – то есть за кандидатов более чем десяти партий проголосовало около 400 миллионов индийцев. Несмотря на национальную электронную систему голосования – никаких бумажных бюллетеней в Индии, которую по праву именуют крупнейшей демократией современности, давно нет – на избирательные участки выстраивались огромные очереди. Поскольку грамотны далеко не все, на мониторах, помимо названий партий, высвечивались и их символы. У Бхарата Джанатия Парти (БДП) это был лотос, у Партии Конгресса – ладонь, у коммунистов – серп и молот, и так далее. И люди вполне осознанно голосовали за эти символы.

Конечно, после победы БДП весьма сильны были опасения того, что возникнут сложности с мусульманским меньшинством, составляющим около 13 % населения Индии. Тем более, что с именем Нарендры Моди связываются не только очень активные и успешные экономические реформы в штате Гуджарат, главой правительства которого он был начиная с 2001 года, но и грандиозные столкновения на конфессиональной почве, произошедшие там в 2002 году, когда погибло около двух тысяч человек.

А Индия – это не только крупнейшая демократия мира, но и третье по численности живущих в нем мусульман государство мира, после Индонезии и Пакистана. В Индийском метарегионе, если считать только Индию, Пакистан и Бангладеш, проживает около 450 миллионов мусульман – почти треть мировой уммы. Так что игнорировать или преуменьшать значение «мусульманского фактора» для Индии категорически нельзя.

Но Моди, став премьер-министром, постоянно подчеркивает свою лояльность к мусульманам внутри страны и пытается нормализовать отношения с Пакистаном. Так, он пригласил на свою инаугурацию премьер-министра Пакистана Наваза Шарифа – и тот приехал в Дели, наряду с другими лидерами Южно-Азиатской ассоциации регионального сотрудничества (СААРК). Кстати, на обратном пути из Москвы индийский премьер сделал остановку не только запланированную – в Кабуле, но и неожиданную – заехав в Лахор к Навазу Шарифу.

Надо сказать, это свидетельствует о том, что индийские элиты в настоящее время значительно изменились: на смену прежним лидерам, как правило, получавшим образование в Великобритании и в целом исповедовавшим «британский стиль» в политике, приходит новое поколение, ярким представителем которого является как раз Нарендра Моди.

Конечно, Индия в силу своего геополитического положения, активно наращивает свой оборонный потенциал, прежде всего – военно-морской (6000 км береговой линии заставляют обезопасить себя прежде всего от угроз с моря, которые, как показал теракт 2008 года в Мумбаи (Бомбей), вполне реальны). Однако за последние годы Индия всё менее склонна «проецировать» именно военную силу за пределы своих национальных границ, предпочитая использование политических, дипломатических, финансово-экономических и других «мягких» факторов влияния. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на список военных конфликтов, в которых принимала участие Индия с момента провозглашения независимости.

1947–1949 годы – первая «пограничная» война с Пакистаном, раздел Кашмира.

1950 год – индийские войска временно введены в Непал.

1961 год – освобождение Гоа.

1962 год – пограничная война с Китаем.

1965 год – вторая война с Пакистаном.

1971 год – третья война с Пакистаном. Образование государства Бангладеш на территории Восточного Пакистана. Индийские войска временно введены на территорию Бангладеш и Шри Ланки.

1983 год – начало боевых столкновений с Пакистаном на леднике Сиачим (Сячэнь).

1984 год – операция «Голубая звезда» (против сикхских сепаратистов).

1987–1990 годы – миротворческие силы Индии направлены в Шри Ланку.

1988 год – ввод военного контингента на Мальдивские острова.

1999 год – «Каргильский» конфликт в штате Джамму-Кашмир.

Как можно видеть, нынешний «мирный» период в истории Индии стал уже более длительным, чем период 1971–1983 гг., «золотой эры» Индиры Ганди, в которую входит и первая победа Джаната Парти в 1977 году, прервавшая монопольное правление Индийского национального конгресса.

Впрочем, речь идёт, прежде всего, о смене методов достижения целей, но не о смене самих целей. Как гласил размещенный на официальном сайте Посольства Индии в России текст, «географические территориальные границы и стратегические рубежи Индии не совпадают». К категории «стратегических рубежей», по мнению автора данного текста, следовало относить Афганистан, Пакистан, Бангладеш, Мьянму (Бирму), Тибет и Непал. «Даже если Южная Азия имеет те [политические. – Т. Ш.] очертания, которые сложились сегодня… её следует рассматривать как некое географически определенное и стратегическое единство». То есть эти государства рассматриваются не столько в качестве объектов для собственно индийской экспансии, сколько в качестве своеобразного «пояса безопасности», необходимого для эффективного нациестроительства, – поскольку внутренние сепаратистские движения и социально-экономические проблемы представляют для Индии гораздо большую опасность, чем любая возможная внешняя агрессия.

Приход к власти Норендры Моди, выходца из бедной семьи и низкой касты, который считает своей главной задачей решить проблему бедности, изменить в лучшую сторону экономическое положение в стране, – это свидетельство того, что нынешние индийские элиты следуют «золотому правилу» политики, согласно которому внешняя политика любой страны призвана обеспечивать прежде всего её внутреннее развитие.

Несомненно, Индия видит свое будущее в расширении своего «neighborhood», то есть «соседства». Возможно – через мирное объединение с Бангладеш и Пакистаном. Но это – весьма отдаленная, хотя и вполне вероятная перспектива. Пока же геополитическая энергия Индии почти на сто процентов направлена не вовне, а внутрь собственной территории. И «тройной союз» с Россией и Китаем полностью отвечает её национальным интересам, а потому является долгосрочной и стабильной внешнеполитической программой. Сегодня трудно сказать, сколько еще может продлится подобное состояние вещей: 15, 25 или 50 лет, но совершенно очевидно, что бесконечным оно не будет. И не исключено, что миру уже к середине XXI века придется столкнуться с еще одним глобальным «центром силы» в лице Индии.

Михаил Делягин. Почему неолибералы убивают свои народы?

Идеология профессиональных предателей

Элитой общества, с управленческой точки зрения, является его часть, которая обеспечивает принятие и реализацию существенных для общества в целом решений и/или является примером для массового подражания.

Подобно тому, как государство является «мозгом» и «руками» общества, элита служит его «центральной нервной системой», отбирающей побудительные импульсы, заглушающей при этом одни и усиливающей другие, концентрирующей их и передающей соответствующим группам социальных «мышц».

В долгосрочном плане главным фактором конкурентоспособности общества становятся его мотивация и воля, воплощаемые элитой.

Предательство ею национальных интересов фатально: в глобальной конкуренции его можно сравнить лишь с изменой, совершаемой командованием воюющей армии в полном составе.

Строго говоря, этот феномен не нов. Один из ярчайших (и притом относительно недавних) его примеров дала царская охранка, которая поддерживала организованное революционное движение в России ради расширения своего влияния и финансирования. Она ничуть не в меньшей степени, чем японская армия, немецкий генштаб и американские банкиры, раздувала революционный костер, вышедший из-под ее контроля и уничтоживший всё тогдашнее общество.

Ближе к нашим дням пример действия национальной элиты против своей страны дает опыт Японии конца 80-х-начала 90-х годов XX века. Тогда в мире было два «финансовых пузыря»: в Японии и США, – один из них надо было «прокалывать», и именно японская элита приняла решения, приведшие к «проколу» японского, а не американского «пузыря», от чего японская экономика толком не оправилась и по сей день. Причина – не только глубочайшая интеллектуальная зависимость от США, но и глубина проникновения японских капиталов в американскую экономику. Освоив американский рынок, японские корпорации справедливо считали ключевым фактором своего успеха процветание не Японии, а именно США, на рынок которых они работали, получая за это мировую резервную валюту.

Не менее масштабный и шокирующий пример противодействия национальной элиты, находящейся под внешним воздействием, интересам своего общества дала война США и их сателлитов против Югославии.

Ее стратегической целью, как и целью всей американской политики на Балканах с 1990 года, был подрыв экономики Евросоюза, стратегического конкурента США, превращение руин некогда процветающей Югославии в незаживающую рану на теле Европы. В частности, агрессия 1999 года, насколько можно судить, была направлена на подрыв евро как потенциального конкурента доллару.

Тогда европейские лидеры поддержали США, несмотря на резкий протест не только европейской общественности, но и среднего звена их собственных политических структур. Повестка дня для Европы после Второй мировой всегда формировалась под интеллектуальным влиянием США, и привычка к этому превратила тогдашних руководителей Европы в могильщиков ее стратегических перспектив. Из-за войны евро рухнул почти на четверть, лишился возможности «бросить вызов» доллару, а европейская экономика окончательно стала простым дополнением американской.

Это же качество европейской элиты проявилось и после 11 сентября 2001 года, когда Европа, спасая доллар, показала, что рассматривает американскую экономику не как конкурента, а как структурообразующего лидера мирового порядка, в котором исчезла сама идея «европейства». Формирование сознания европейской элиты американцами примирило Европу с положением, при котором в то самое время, когда падение евро оказывалось для американцев маленьким конкурентным удовольствием, симметричное падение доллара представлялось перепуганным европейцам концом света.

Еще более яркий пример предательства национальных интересов – «казус Милошевича»: ключевой причиной парадоксального и катастрофического «непротивления злу насилием», за которое он заплатил, в том числе – и собственной жизнью, представляется вероятное размещение материальных активов его окружения в странах-агрессорах и в их валютах. Ответные удары Югославии, на которые она была вполне способна, попросту превратили бы руководителей этой балканской страны в нищих.

Перечень подобных примеров можно приводить бесконечно – и, чем ближе к нынешнему дню, тем чаще с ними приходится сталкиваться.

В свое время Горбачев дал нестерпимо соблазнительный пример того, что сотрудничество с Западом против своей страны обеспечивает личное благополучие и полную безнаказанность. Однако последние полтора десятилетия показали: ситуация изменилась. Лишившиеся власти лидеры: от Пиночета до Милошевича, – идут под суд или прямо на тот свет, а сдавшим своего руководителя в руки «мирового сообщества» приближенным вместо всех земных благ публично отрывают головы (как это было с окружением Саддама Хусейна).

Но круг представителей элит, убеждаемых этими трагедиями, по-прежнему поразительно узок.

Почему?

Почему элиты незападных стран, словно лемминги к краю пропасти, бегут на Запад?

Потребление как смысл существования

Самый простой ответ, лежащий на поверхности, – перерождение элит в силу торжества рыночных отношений и, соответственно, рыночных ценностей, выдаваемых за «общечеловеческие».

Практический критерий патриотичности элиты прост до примитивизма: размещение её активов. Вне зависимости от мотивов отдельных своих членов, элита как целое обречена действовать в интересах именно собственных активов (материальных или символических: влияния, статуса и репутации в значимых для нее системах, информации, и т. д.). Если критическая часть этих активов (которую члены элиты не могут позволить себе потерять), контролируется конкурентами этого общества, элита поневоле служит их интересам, становясь коллективным предателем.

Отсюда, в частности, следует обреченность и манипулируемость «исламского вызова», лидеры которого хранят средства в валютах своих стратегических конкурентов и потому не могут последовательно противодействовать последним.

Отсюда вытекает и ограниченная адекватность риторики о «поднимании с колен» в неупоминаемую позу, популярной среди отечественной «оффшорной аристократии». Ведь эта часть российского управляющего класса по-прежнему, несмотря на развязанную против нас «гибридную войну», продолжает держать на «проклятом Западе» все свои активы, до семей включительно.

Логика представителей «оффшорной аристократии» понятна и по-своему безупречна: они служат личному потреблению (неважно, материальному или статусному), ощущая Россию как «трофейное пространство», вместе с населением подлежащее переработке в имущество, расположенное в «фешенебельных» странах, или же в, пусть и временное, но ощутимое уважение со стороны представителей этих стран.

Солнце для них восходит на Западе, и они молятся этому чёрному солнцу наживы, уничтожая ради неё свои народы.

Однако такой ответ, при всей его актуальности, даже не претендует на глубину.

Ведь рыночные отношения развиваются на протяжении столетий; почему же именно сейчас, когда деньги теряют значение, уступая ключевую роль в жизни развитых обществ технологиям, а стратегические решения всё более принимают нерыночный характер, – почему вдруг именно сейчас рыночные отношения начинают доминировать в сфере ценностей?

Почему людей, которые вслед за генералом Торрихосом не хотели входить не то что в собственный замок на Лазурном берегу, но даже в историю, а стремились «всего лишь» в зону Панамского канала, в массовом порядке сменяют совершенно иные лидеры, рассматривающие свои страны как «трофейные пространства», а себя – в роли наместников оккупационных армий?

Что ломает ценности элит?

Противостояние культур

Глобальная конкуренция ведется прежде всего между цивилизациями – на основе их ценностей и вытекающего из них образа действия.

После поражения и уничтожения советской цивилизации наиболее предпочтительно положение Запада, чей образ действий – финансово-экономический – наиболее универсален. В отличие от идеологической, религиозной или, тем более, этнической экспансии финансовая экспансия сама по себе никого не отталкивает a priori, поэтому круг ее потенциальных сторонников наиболее широк.

Конечно, ужесточение глобальной конкуренции, лишает многих акторов возможностей успешно участвовать в экономической жизни, решительно сужая этот круг. Именно этим вызваны исламский и, отчасти, китайский вызовы Западу. Но принципиально ситуация пока не меняется: Запад остается носителем наиболее универсальных и общедоступных ценностей.

В силу своего образа действий проводником финансовой экспансии Запада в цивилизационной конкуренции объективно служит почти всякий участник рынка. Он может ненавидеть США, быть исламским фундаменталистом и даже финансировать террористов, но сам его образ действий объективно превращает его в проводника интересов и ценностей Запада. Граница между сторонником и противником той или иной цивилизации пролегает не по убеждениям, а по образу жизни. Финансист принадлежит незападной цивилизации не когда он дает деньги борцам с Западом, а лишь когда он отказывается от использования финансовых рынков и переходит к образу жизни представителя незападной цивилизации, то есть как финансист совершает социальное самоубийство.

Универсальность и комфортность западных ценностей особенно важны при анализе элит погруженных в нее стран.

Поскольку с началом глобализации конкуренция ведется, прежде всего, в сфере формирования сознания, важнейшим фактором конкурентоспособности общества становится то, кто формирует сознание его элиты.

Дружба бывает между отдельными людьми и даже народами, а между странами и, тем более, государствами наблюдается только конкуренция. Поэтому формирование сознания элиты извне – лишь слегка завуалированная форма колонизации, внешнего управления.

Система, находящаяся под таким внешним управлением, утрачивает адекватность (достаточно посмотреть на историю нашей страны с 1987 года): ценности, идеи, приоритеты элиты отвечают интересам его стратегических конкурентов и разрушают общество. Элита, сознание которой сформировано стратегическими конкурентами её страны, имеет к своей стране то же отношение, что охранник – к заключенным.

Но даже слабость или отсутствие внешнего управления не гарантируют ориентации элиты на национальные интересы. Ведь её члены, в силу своего положения, располагают значительно большими возможностями, чем рядовые граждане. Глобализация, обостряя конкуренцию, разделяет относительно слабо развитые общества, принося благо их элитам и проблемы – рядовым гражданам. С личной точки зрения, членам элиты таких обществ естественно стремиться к либерализации, дающей им новые возможности, но подрывающей конкурентоспособность их стран и несущей неисчислимые беды их народам. При этом уровень конкуренции, необходимый представителям элиты просто для того, чтобы держать себя «в тонусе», может быть абсолютно непосилен для основной части их обществ.

В слабо развитых обществах традиционная культура, усугубленная косностью бюрократии, отторгает инициативных, энергичных людей, порождая в них обиду. А ведь именно такие люди и образуют элиту! Отправившись «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок», они воспринимают в качестве образца для подражания развитые страны и пытаются «оздоровить» свою Родину механическим насаждением их реалий и ценностей. Подобное слепое «культуртрегерство» разрушительно в случае не только незрелости общества, его неготовности к внедряемым в него ценностям, но и их цивилизационной чуждости для него.

Даже войдя в элиту страны, инициативные люди не могут избавиться от чувства чужеродности, от ощущения своего отличия от большинства сограждан. Это также провоцирует враждебность активных членов элиты к своей Родине. «Умный человек не прав уже просто потому, что он – умный, и поэтому думает не так, как большинство, и, соответственно, отторгается им». Такое самоотторжение элиты характерно для многих стран.

По мере распространения западных стандартов образования и переориентации части элиты и особенно молодежи незападных стран на западные ценности это противоречие обостряется.

Прозападная молодежь и прозападная часть элиты, стремясь к интеграции, к «простым человеческим благам», утрачивают собственные цивилизационные (не говоря уже о национальных) ценности, и (часто незаметно для себя) начинают служить ценностям своих стратегических конкурентов (в России, например, они служат эффективности фирмы против эффективности общества, то есть конкуренции против справедливости).

В результате значительная часть образованного слоя, который является единственным носителем культуры и развития как такового, оказывается потерянной для страны, так как предъявляет непосильные для нее требования.

Еще более важно то, что современное образование по самой своей природе включает западные стандарты культуры и представлений о цивилизованности, которые во многом несовместимы с общественной психологией, а во многом – с объективными потребностями развития незападных обществ.

Воспринимая в качестве своего идеала и своей цели источник этих стандартов (причем во многом существующих лишь в рекламе либо для богатейшей части соответствующих обществ), образованные слои неразвитых обществ начинают если и не прямо служить ему, то, как правило, соотносить с ним все свои действия.

Именно с этого начинается размывание системы ценностей, затем размывающее и общество в целом. Без этого деликатного аспекта цивилизационной конкуренции нельзя понять широкое распространение активной и сознательной враждебности к собственной стране.

Смерть традиционной демократии

Важной и обычно забываемой особенностью глобализации является коренное изменение характера деятельности человечества. Те же самые технологии, которые беспрецедентно упростили коммуникации, превратили в наиболее рентабельный из общедоступных видов бизнеса формирование человеческого сознания: как индивидуального, так и коллективного.

«Наиболее рентабельный из общедоступных» – значит, наиболее массовый: основным видом деятельности бизнеса вот уже скоро поколение является изменение сознания потенциальных потребителей. Забыты времена, когда товар приспосабливали к их вкусу: гораздо рентабельней оказалось приспособить едока к пище, а не наоборот.

Между тем для формирования сознания общества нет нужды преобразовывать сознание всего населения – достаточно воздействовать лишь на его элиту. Усилия по формированию сознания, концентрируясь на сознании элиты, меняют его быстрее, чем сознание общества в целом, и оно начинает резко отличаться от сознания большинства.

Отрываясь от общества, элита не просто утрачивает эффективность, но и перестает выполнять свои функции, оправдывающие её существование. Подвергающаяся форсированной перестройке сознания элита мыслит по-другому, чем ведомое ею общество, исповедует иные ценности, по-другому воспринимает мир и иначе реагирует на него.

Это уничтожает сам смысл формальной демократии (и, в частности, лишает смысла ее институты), так как идеи и представления, рождаемые обществом (не говоря уже о его мнениях и интересах), уже не диффундируют наверх по социальным капиллярам, не воспринимаются элитой и перестают влиять на развитие общества через изменение её поведения.

Измененное сознание элиты приводит к тому, что она и руководимое ею общество вкладывают совершенно разный смысл в одни и те же слова и делают разные, порой – противоположные, выводы из одних и тех же фактов. Современный руководитель может встречаться с «ходоками», как Ленин, и даже регулярно ходить «в народ», – но не для того, чтобы что-то понять или прочувствовать самому, а лишь чтобы улучшить свой имидж и повысить рейтинг: политический аналог рыночной капитализации.

Таким образом, в условиях широкого применения управляющими системами технологий формирования сознания элита и общество обладают разными системами ценностей и преследуют не воспринимаемые друг другом цели. Они утрачивают способность к главному – к взаимопониманию. Как писал Дизраэли по иному поводу (о бедных и богатых), в стране возникают «две нации».

Эта утрата взаимного понимания, вызванная не злым умыслом, но сугубо объективными технологическими факторами, – разрушает демократию, подменяя ее хаотической пропагандой и перманентной информационной войной значимых политико-экономических групп. «Мирное время отличается от войны тем, что враги одеты в твою форму».

И общественное сознание – не только цель, но и поле боя.

Растущее непонимание между обществом и элитой объективно повышает угрозу дестабилизации, а с ним – и потребность элиты во внешней помощи, при наличии силы, которая такую помощь с удовольствием оказывает.

Глобальный класс новых хозяев

Суть глобализации – упрощение коммуникаций.

Новые коммуникации сплачивают представителей различных управляющих систем (как государственных, так и корпоративных) и обслуживающих их деятелей спецслужб, науки, СМИ и культуры на основе общности личных интересов и образа жизни в качественно новый, не знающий границ космополитичный глобальный управляющий класс.

Образующие его люди живут не в странах, а в пятизвездочных отелях и закрытых резиденциях, обеспечивающих определённый (как правило, запредельный для обычных людей) уровень комфорта вне зависимости от места пребывания, а их общие интересы обеспечивают не столько государственные, сколько частные наёмные армии.

Новый глобальный класс собственников и управленцев – далеко не един, он раздираем внутренними противоречиями и жестокой борьбой, но как целое он монолитно противостоит разделенным государственными границами обществам не только в качестве одновременного владельца и управленца (что является приметой глубокой социальной архаизации), но и в качестве всеобъемлющей структуры.

Этот глобальный господствующий класс не привязан прочно ни к одной стране или социальной группе и не имеет никаких внешних для себя обязательств: у него нет ни избирателей, ни налогоплательщиков, ни мажоритарных акционеров (строго говоря, он является таким акционером сам для себя). В силу самого своего положения «над традиционным миром», он враждебно противостоит не только экономически и политически слабым обществам, разрушительно осваиваемым им, но и любой национально или культурно (и тем более территориально) самоидентифицирующейся общности как таковой, – прежде всего, традиционной государственности.

Под влиянием формирования этого класса, попадая в его смысловое и силовое поле, государственные управляющие системы перерождаются. Верхи госуправления начинают считать себя частью не своих народов, а глобального управляющего класса: это качественно повышает уровень их жизни; несогласные же уничтожаются или, как минимум, изолируются.

Соответственно, большинство национальных элит переходит от управления в интересах наций-государств, созданных Вестфальским миром, к управлению этими же нациями в интересах «новых кочевников» – глобальных сетей, объединяющих представителей финансовых, политических и технологических структур и не связывающих себя с тем или иным государством. Естественно, такое управление осуществляется в пренебрежении к интересам обычных обществ, сложившихся в рамках государств, и за счет этих интересов (а порой и за счет их прямого подавления) и, строго говоря, носит характер жестокой эксплуатации.

На наших глазах и с нашим участием мир вступает в новую эпоху, основным содержанием которой становится совместная национально-освободительная борьба обществ, разделенных государственными границами и обычаями, против всеразрушающего господства глобального управляющего класса. Это содержание с новой остротой ставит вопрос о солидарности всех национально ориентированных сил – ибо разница между правыми и левыми, патриотами и интернационалистами, атеистами и верующими не значит ничего перед общей перспективой социальной утилизации, разверзающейся у человечества под ногами из-за агрессии «новых кочевников».

Практически впервые в истории противоречия между патриотами разных стран, в том числе и прямо конкурирующих друг с другом, утрачивают свое значение. Они оказываются ничтожными перед глубиной противоречий между силами, стремящимися к благу отдельных обществ, и глобального управляющего класса, равно враждебного любой обособленной от него общности людей. В результате появляется объективная возможность создания еще одного, пятого после существующих Социалистического, троцкистского, либерального и Финансового, – как это ни парадоксально звучит, националистического Интернационала, объединенного общим противостоянием глобальному управляющему классу и общим стремлением к сохранению естественного образа жизни, благосостояния, культурного потенциала и прогресса своих народов.

Ведь человечество, каким бы несовершенным и раздробленным оно ни было, не хочет снова становиться на четвереньки.

Новое Средневековье vs. технологический социализм

Ахиллесова пята глобального управляющего класса – в службе глобальным монополиям, транснациональным корпорациям (ТНК), которые, как и все монополии, стремятся заблокировать технологический прогресс ради увековечивания своего доминирующего положения. Этот путь ведет к архаизации общественных отношений, заталкивает мир в новое Средневековье, новые Темные века.

Выходом из кажущегося исторического тупика, действенным лекарством от архаизации должно стать развитие технологий, объективно взрывающих монополизм, в том числе – и глобальный.

Подобно тому, как современный человек дважды в день чистит зубы не потому, что боится кариеса, а потому, что так принято, – точно так же этот же самый современный (и завтрашний) человек должен стремиться к технологическому прогрессу. Он должен жертвовать ему свои деньги подобно тому, как в приведенном примере он жертвует общественным приличиям свое время, – как правило, не задумываясь о стоящих за ними потребностях его собственного здоровья.

Человечество приближается к коренному изменению мотивации своей деятельности.

Заменой узкорыночного стремления к голой прибыли, автоматически рождающего монополизм, постепенно становится стремление к новым технологиям, делающим жизнь не только более богатой и благополучной, но и более разнообразной и интересной.

Упование на технологии против всесилия порождающего монополизм рынка, при всей наивности такого упования (как и любой, во все времена надежды на лучшее будущее), представляется перспективным. По сути дела, это новая, современная форма социалистической идеи, преображающейся из традиционной социал-демократической, свойственной индустриальной эпохе, в идею технологического социализма.

Сегодняшняя форма общественного развития – это борьба стремления к прибыли и стремления к технологиям, это борьба глобального монополизма и ломающего его технологического прогресса, это борьба глубинной тяги к архаизации и жажды возобновления комплексного, всеобъемлющего развития человечества.

Эта борьба двух тенденций вновь, как в годы великих войн, превращает лаборатории и кабинеты ученых в передовой край борьбы человечества за свое будущее.

Но если раньше речь шла о выживании и прогрессе лишь отдельных народов и их групп, то теперь – всего человечества без исключения.

Судьба этой борьбы будет решена противостоянием стремления человека к нормальному гармоническому развитию, с одной стороны, и стремлением глобального бизнеса к его закрепощению. Наиболее полным выразителем второй тенденции выступает современный либерализм, или «неолиберализм» – не в форме идеологии свободы и суверенитета личности, как это было во времена Вольтера и в XIX веке, но в форме идеологии враждебно противостоящего всему человеческому и ориентированного на сверхприбыли глобального бизнеса.

Принятие этой идеологии и служение ей, в силу её специфики, неминуемо накладывает на человеческое сознание серьёзнейший отпечаток, который необходимо учитывать и использовать. Ведь игнорирование особенностей современного неолиберального сознания качественно снижает эффективность взаимодействия с ним и затрудняет противостояние безумной и безудержной агрессии его носителей.

Мировоззренческая ложь

Каюсь, на заре туманной юности я, в силу возраста, недостатка образования, врожденной склонности к лояльности и исторических условий, придерживался либеральных воззрений, и по сей день искренне благодарен Е. Г. Ясину, близкое наблюдение за действиями и способом мышления которого избавило меня от этого интеллектуального недуга сравнительно быстро, безболезненно и эффективно.

Не вдаваясь подробно в многократно рассмотренные пороки неолиберализма и причины его популярности, укажу главный недостаток: его сторонники исходят из убеждения в том, что каждый человек всегда в полной мере может отвечать за последствия своей деятельности.

Подчеркну – не «должен», а «может», вот прямо здесь и сейчас.

А раз так – его можно и даже нужно вот прямо здесь и сейчас ставить в соответствующие условия и соответственно с него спрашивать.

По моим скромным наблюдениям, данная установка неверна даже для большинства населения развитых стран – что в практической политике, как правило, учитывается властью (потому эти страны, собственно, и остаются развитыми). И человек, и человечество пока еще не вполне совершенны, что делать…

Для России же, основная часть населения которой до сих пор не вполне адаптировалась к шоковому падению в рынок, философская максима неолиберализма была и остается откровенно неверной. Её применение напоминает даже не бросание в воду заведомо не умеющего плавать: мол, если не выплывет, сам виноват, – но требование к слесарю (а хоть бы и к профессору биологии, если кто обиделся) немедленно сдать экзамен по квантовой физике с деклассированием и нищетой в качестве альтернативы.

Именно применение этой доктрины к заведомо не соответствующему ей обществу и вылилось в политику социального геноцида, де-факто с упоением проводимую и по сей день и качественно усугубляющую последствия национальной катастрофы, произошедшей в нашей стране в 1991 году.

Абсурдность фундаментального тезиса, лежащего в основе современной неолиберальной идеологии, и его откровенная несовместимость с реальностью, естественно, накладывают дополнительный отпечаток и на сознание его носителей.

Тоталитарность восприятия

Больше всего в современном российском неолиберальном сознании бросается в глаза органическая неспособность и, следовательно, физиологическая невозможность воспринимать мнение, сколько-нибудь отличающееся от собственного. Подчеркну: не «отторжение», не «враждебность», не «нетерпимость» – а именно невозможность восприятия как такового: слушают, но не слышат, смотрят, но не видят…

В этом смысле «День отличника» Кононенко, при всей его скучности и бесталанности (замысел великолепен, но он опоздал на 20 лет и достался не тому автору), представляет собой оборотную сторону медали, гениально отчеканенной Сорокиным в «Дне опричника». Это действительно два полюса не только нашей бюрократии, но и нашего общества, наши Сцилла и Харибда. Нам между ними продираться еще долго, – но серьезные затруднения обществу создают обе, и зачастую неолибералы выглядят приличными людьми просто в силу своей отделенности/отдаленности от власти, которая не дает им реализовать свои представления о прекрасном и устроить стране новые 90-е годы.

Враждебность современной неолиберальной идеологии, в ее специфически российском выражении, интересам большинства граждан России исключает для ее носителей возможность быть демократами, то есть людьми, учитывающими мнения и интересы своего собственного народа. На их знамени по-прежнему, как и четверть века лет назад, написано: «Железной рукой загоним человечество в счастье!» А если человечество, народ, или какая-то часть общества понимает счастье иначе, как-то по-своему, – тем хуже для них.

Идеология либерализма полагает «народом» лишь тех, чье состояние начинается примерно от миллиона долларов, и в этом российские либералы следуют реконструированному Стругацкими, а на деле весьма древнему принципу «ни о каком принуждении… не могло быть и речи… и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов». Беда лишь в том, что такого же подхода придерживается и нынешняя правящая бюрократия; в сфере социально-экономической политики (за исключением вопросов усиления государственного вмешательства в жизнь общества) она совершенно неолиберальна и даже состоит во многом из бывших соратников и подельников нынешних неолибералов.

Да, у оставшихся «за бортом» неолибералов нет власти, и потому они требуют демократии и прав человека, но – лишь в политике. Всякая мысль об экономических и социальных правах граждан и даже о том, что демократическое государство должно – хотя бы потому, что оно демократическое, – следовать убеждениям большинства, в том числе и нелиберальным, проникает в сознание неолибералов лишь при острой практической надобности, и, по миновании этой надобности, немедленно изживается их сознанием без какого бы то ни было следа.

Правда, мысль о наличии у граждан неполитических прав чужда и иностранным единомышленникам наших либералов. Когда на одной из встреч в США я указал собеседникам-ученым на необходимость критики руководства России за нарушение не только политических, но, в первую очередь, более близких обычным людям социально-экономических прав, мои собеседники растерялись, а затем стали искренне утешать меня, объясняя, что изымут эти мои слова из стенограммы и «никто ничего не узнает»…

В силу всех вышеизложенных причин неолибералы являются, как давно было подмечено, носителями наиболее тоталитарного в российском обществе типа сознания. В самом деле, ведь отнюдь не ставший притчей во языцех Жириновский, а один из признанных столпов российского либерализма заслужил от однопартийцев за свой стиль ведения дел говорящую кличку «Дуче».

Именно тоталитарное мироощущение, а не агрессивная ограниченность, переходящая в сектантство, и является основной причиной неспособности неолибералов к объединению. Объединяться могут демократы друг с другом и даже, при крайней необходимости, демократы с диктаторами. Но тоталитарные (выражаясь языком самих неолибералов) лидеры, даже при всем старании, на это не способны в принципе: даже Сталина и Гитлера, как известно, хватило менее чем на два года – чего уж ждать от наших Явлинских и навальных?

Деньги как религия

Неолиберализм – идеология обожествления бизнеса. Крупный делец, с точки зрения неолиберала, не может быть плохим (конечно, если не совершает неопровержимо доказанных и признанных самим неолибералом преступлений против человечества) – уже только потому, что получает большую прибыль.

Соответственно, критически значимая часть неолибералов весьма «монетизирована». Особенно это заметно среди молодёжи (людям, сформировавшимся в СССР, наука бизнеса всё же дается с большим трудом; никто не может обвинять в «монетизации», например, Новодворскую – как и во всех остальных грехах, кроме отсутствия здравого смысла): как написал несколько лет назад один не очень уже молодой журналист: «Неужели они всерьёз думали, что я буду ругать кого-то бесплатно?»

Впрочем, современных россиян, в отличие от булгаковских москвичей, испортил не только «квартирный», но и «пиарный вопрос». Поэтому после вопроса о деньгах в мозгу неолиберала немедленно возникает второй: «Что за этим стоит?» Грубо говоря, кто и под кого «копает» распространением соответствующей информации.

Здесь опять-таки трогательно выглядит смычка неолибералов от оппозиции и их прежних коллег, в силу более высоких административных способностей удержавшихся в правящей бюрократии. Ведь представители последней точно так же воспринимают любую критику сначала как «оплаченную американским и британским империализмом и вашингтонским обкомом» (в крайнем случае, Ходорковским или Невзлиным, кровавыми когтями тянущимися к горлу молодой «сувенирной демократии»), а затем – как диверсию той или иной группы бюрократов и олигархов против другой такой же группы.

Да, конечно, информационные войны, вопреки всей пропагандистской истерике по поводу незыблемо стоящей «вертикали власти» бушуют в «нулевые» и «десятые» годы не хуже, чем в «лихие девяностые» (Ельцина его доверенные сотрудники пару раз, помнится, досрочно «хоронили» с хорошим коммерческим эффектом, но вот не женили заново его, по-моему, всё же ни разу), и никому не хочется быть использованным ловкими ребятами в чужих корыстных целях.

Но дело в том, что даже в чужой войне, в том числе информационной, можно и нужно участвовать, если она ведётся за правое дело.

Подавление инакомыслия

Неспособность воспринимать инакомыслие и, соответственно, уважать чужую точку зрения в сочетании с ощущением личной ущемленности естественным образом порождает высокую агрессивность.

Эта черта характерна для аудитории интернет-форумов в целом, но в ней она порождается в основном низкой образованностью и иллюзией анонимности (а значит, и безнаказанности); понятно, что эти причины к основной массе российских неолибералов неприменимы.

Вопрос «сколько сребреников тебе заплатили, Иуда?» в качестве основного аргумента против нелицеприятной критики или просто не вызывающей одобрения точки зрения гармонично переходит в угрозы – от прямого обсуждения знаменитой «нерукоподаваемости», то есть организации внутрилиберального бойкота тем, кто записан в «нерукопожатные», до ставшего вполне стандартным в силу своего изящества выражения «Отстаньте уже от нас… А то ведь мы и впрямь начнем предполагать разное…» Такое ощущение, что агрессия как способ ведения дискуссии – это единственное, чему смогли научиться наши неолибералы у руководителя Либерально-демократической партии России, который, хочешь-не хочешь, остается лучшим (если вообще не единственным) политиком России.

Особенно забавно, что такая агрессия проявляется и в отношении к партнерам, хотя бы и ситуативным. Мне очень понравился один из неолиберальных организаторов оппозиционной Национальной ассамблеи, существовавшей под эгидой Каспарова в 2008–2009 годах, вдумчиво, со вкусом и без всякого подвоха рассказывавший одному из участников-коммунистов, как он поучал своего сына, что хорошие коммунисты всё же бывают, – но только мертвые. Это действительно был тот честный максимум сотрудничества, на который он способен.

Деградация носителей неолиберализма как неизбежность

При всем изложенном выше, неолибералы – люди, значительно более образованные и успешные, чем граждане России в целом. Однако наибольшее количество откликов и обсуждений с их стороны вызывают не статьи, содержащие относительно сложные мысли, аргументы и доказательства, а примитивные агитки, состоящие из по-разному поворачиваемых (один-два – максимум!) лозунгов. Более того: даже в сложных текстах самую острую реакцию вызывают обычно мелкие, глубоко частные детали.

Да, это является особенностью аудитории интернет-форумов в целом, но, еще раз повторю, именно у неолибералов такая особенность, в силу их большей образованности и общей культурности (чем они и ценны, и необходимы, при всех своих раздражающих недостатках), наиболее режет глаз и вызывает изумление.

Другое массовое проявление примитивизации – органическая неспособность воспринимать мир многомерно. Увы, речь идет не о стандартном демагогическом приеме огрубления любого вопроса до дихотомии «чёрное-белое»: речь идет об искренней, честной, глубоко органичной неспособности воспринимать более одной стороны любого явления.

Признаюсь, несколько лет назад я поставил эксперимент и специально на протяжении одной и той же статьи высказывал противоречащие друг другу точки зрения (в частности, и ругал, и хвалил Жириновского). Именно посетители неолиберальных форумов впадали по этому поводу в негодование и жестко критиковали автора за высказывание диаметрально противоположных тезисов. Мысль, что даже такие сравнительно простые явления, как Жириновский, могут быть не совсем однозначными, просто не умещается в сознании типичного российского неолиберала.

Да, он убежден (как минимум со стакана сока, выплеснутого в тогда еще живого и успешно провоцировавшего его Немцова), что Жириновский – подонок. Да, он видит его чрезвычайную успешность, что означает его эффективность как политика. Но его сознание столь примитивно, что эти две простейшие мысли, строго говоря, ни в малейшей степени не противоречащие друг другу, просто не помещаются в нем одновременно, – и первая напрочь вытесняет вторую. Жириновский находится на арене российской политики более четверти века, – и уже много лет подряд я хвалю этого политика за эффективность, в том числе – и в беседах с неолибералами. И уже много лет подряд я вижу, что эта мысль почти всякий раз оказывается для них новой, неожиданной и, в конечном счёте, не поддающейся восприятию.

Ненависть к Родине

Давно уже разжевано и доказано даже для самых идеологизированных «глотателей газет», что великий Л. Н. Толстой, переводя сложную фразу, написанную на староанглийском языке, сумел-таки перевести её неверно. В оригинале было «патриотизм может оправдать даже негодяя», а из-под пера классика вышло «патриотизм – это способ самооправдания негодяя».

Очень хотелось подтвердить свою мысль, с кем не бывает.

Но почему именно неолибералы сделали ошибку классика фактором общественной жизни?

Сначала – понятно: валили КГБ, КПСС и СССР. Но свалили же – почему не поднимать собственный, российский патриотизм, как во всех странах СНГ?

Почему все 90-е годы, пока неолибералы были у власти, любить свою Родину было стыдно? Почему за словосочетание «национальные интересы» в служебном документе еще в 1995 году (личный опыт) можно было огрести серьёзные неприятности?

Потому что, когда в начале 90-х, по известному выражению, «попали в Россию», далеко не все «целили в коммунизм». И те, кто промахнулся, вроде Зиновьева и в целом диссидентов, как правило, горько раскаивались и никакой карьеры в своем раскаянии не сделали.

А карьеру сделали, в тогдашних терминах, «демократы» – они попали как раз туда, куда целили.

Лучше всего это выразил умнейший и откровеннейший из неолибералов Альфред Кох, давным-давно сказавший о бесперспективности и безысходности России с такой чистой детской радостью, что она повергла в шок даже его коллег.

Реагируя на теракт и сентября 2001 года, он же, отметив, что «для меня в Нью-Йорке все улочки родные», без каких-либо наводящих вопросов, по собственной воле признал: «Испытал полное бессилие и опустошение. Два года назад у нас в России взрывали дома, но тогда не было эффекта присутствия», – хотя, если я не ошибаюсь, в августе 1999 года он в России был, а в сентябре 2001 года в США не был. И дело здесь вряд ли только в телетрансляции: дело, скорее, в самоидентификации человека – в том, где именно у него находятся «родные улочки».

Не менее откровенна была еще одна «прорабша перестройки», которая на круглом столе, посвященном событиям 9/11, вдруг стала яростно доказывать, что любые люди, готовые сознательно отдать свои жизни за что бы то ни было, и особенно за какую бы то ни было идею, – выродки рода человеческого и должны выявляться и уничтожаться физически в превентивном порядке, чтобы не мешали нормальным людям нормально жить.

Дело было в Ленинграде (тогда и ныне – Санкт-Петербург), недалеко от Пискаревского кладбища, где лежали эти самые, по её терминологии, «выродки».

Признаюсь: даже американцы в своих войнах после Второй мировой, даже террористы, даже фашисты ближе мне, чем эта визжащая неолиберальная дама, которую я слышал своими ушами. Потому что они сражались за свой народ, за свою веру – или хотя бы искренне думали так, а она вполне сознательно сражалается против своего народа.

Не исключаю, что это вышло у нее нечаянно – просто потому, что в основе её мироощущения лежали запросы потребления.

Последнее слово – главное для понимания отношения неолибералов к России. Иначе понять их политику по отношению к нашей стране можно, лишь поверив, что они бескорыстно испытывают к ней животную ненависть и стремятся любой ценой ее разрушить просто так.

На самом деле всё проще: они просто стремятся обеспечить себе качественное потребление, оставаясь равнодушными к цене этого потребления для всех остальных: «Ничего личного – только бизнес». Дело здесь совсем не в какой-то специфической ненависти: хотя она часто действительно имеет место, но как причина неолиберального поведения всё же второстепенна.

Россия нелюбима либералами не как враг, не как противостоящая сила, но лишь как неудобство, как гвоздь в ботинке: её народ (тоже запрещенное после победы демократии слово, положено говорить: «население»!) мешает им красиво потреблять, как плохому танцору мешают танцевать ноги.

Обычным людям свойственно застывать в тяжком раздумье между севрюгой и Конституцией; при выборе же между Конституцией и куском хлеба 95 % людей не задумаются ни на минуту, и всерьёз осуждать их может только тот, кто не голодал сам.

Но именно у неолибералов – и именно в силу их идеологии – потребительская ориентация выражена предельно полно. И, служа своему потреблению, они автоматически, незаметно для себя самих, начинают служить странам и регионам, где потреблять наиболее комфортно, – нашим объективным, стратегическим конкурентам. И, живя ради потребления, они начинают любить те места, где потреблять хорошо, комфортно, и не любить те, где потреблять плохо, неуютно.

Не любить Россию.

И это очень хорошо демонстрируют практические действия либералов, по-прежнему обслуживающих власть и практически полностью определяющих ее, как минимум, социально-экономическую политику.

Конечно, западные стандарты культуры и цивилизованности во многом несовместимы с российской общественной психологией, а во многом – и с объективными потребностями нашего общественного развития.

Но у неолибералов отторжение от страны достигает высочайшей степени. В результате значительная часть интеллигенции, а точнее – образованного слоя, который является единственным носителем культуры и развития как такового, оказывается потерянной для страны, поскольку обижается на нее кровно, предъявляя ей непосильные для нее, несоразмерно завышенные стандарты своего личного потребления. Потребления не только материального, но и интеллектуального – и еды, и дорог, и разговоров «на кухне», и демократии.

Эти непосильные стандарты несовместимы с существованием страны и требуют уничтожения: либо ее, либо либералов как обладающего существенной властью клана.

Данный выбор становится всё более актуальным, и его откладывание «на потом» всего лишь повышает шансы неолиберального клана, обслуживающего интересы глобального бизнеса, на уничтожение России.

Ростислав Ищенко. Украина: терминаторы

О некоторых особенностях «незалежной» политической элиты

Так называемые «элиты» большинства «развивающихся», то есть «недоразвитых» стран, которые ранее именовались странами «третьего мира», не обладают собственной объект-субъект-проектной идентичностью и, по сути, представляют собой «наёмных менеджеров», которых нанимают глобальные «центры силы». Такие периферийные, зависимые, компрадорские «элиты» практически всегда действуют против национальных интересов своих стран и народов. Как это происходит на практике, ярче всего демонстрирует пример Украины.

В феврале 2005 года, едва заняв пост министра внутренних дел в первом правительстве, утверждённом по итогам первого Майдана, Юрий Витальевич Луценко стал гордо называть себя Терминатором, намекая на намерение уничтожить старую систему (как минимум, в МВД). В принципе, эта кличка подошла бы для характеристики всей украинской политической элиты. Знаю, что термин «элита» в данном контексте многих коробит, но не аристократами же их называть. Эти люди – именно терминаторы (уничтожители). Они уничтожили всё, до чего смогли дотянуться: экономику Украины, армию Украины, законы и Конституцию Украины, аппарат государственного управления Украины. В данный момент они заканчивают уничтожение украинской государственности и довольно резво приступили к уничтожению населения территорий, входивших или пока ещё входящих в состав Украины.

Самое забавное заключается в том, что вместе с умирающим украинским государством эти люди уничтожили и собственное будущее, и будущее своих детей, и даже довольно эффективно уничтожают состояния, награбленные ими за время существования постсоветской украинской государственности. По эффективности аннигиляции породившей его политической системы и собственного политического будущего с украинской политической элитой может сравниться только Саакашвили. Не случайно он и его команда не просто получили на Украине убежище, но органично вписались в местный истеблишмент, мгновенно превратившись из грузинских националистов в националистов украинских.

Биография монстра

Прежде чем оформиться в своём нынешнем виде, украинская политическая элита прошла два этапа формирования.

Первый – 1992–1999 годы. Все украинские политики первой величины, все олигархи, все финансово-политические группы родом из этого времени. В этот же период сформирована и идеология, объединяющая украинский истеблишмент, делающая его (при всех внутренних противоречиях) единым целым как в выборе внешнеполитической ориентации, так и в вопросе противостояния с собственным народом.

Виктор Андреевич Ющенко, назначенный третьим президентом Украины 23 января 2005 года под внешним давлением, по итогам государственного переворота, оформленного как первый Майдан и квазиюридически легитимированного третьим (неконституционным) туром президентских выборов 2004 года, первую высокую государственную должность (председателя Национального банка Украины) получил в 1993 году – при первом президенте Украины Леониде Макаровиче Кравчуке. При втором президенте, Леониде Даниловиче Кучме, он успел побывать премьер-министром.

Его соратница по первому Майдану Юлия Владимировна Тимошенко, возглавившая первое правительство президента Ющенко, успела поработать вице-премьером по ТЭК при том же Кучме. А до этого трудилась в связке с уже почти забытым Павлом Ивановичем Лазаренко (представитель президента в Днепропетровской области при Кравчуке, переименованный в председателя Днепропетровской облгосадминистрации при Кучме, при нём же ставший первым вице-премьером и премьером и закончивший свою политическую карьеру в американской тюрьме по обвинению в отмывании денег, полученных незаконным путем). В это время, возглавляя компанию «Единые энергетические системы Украины» (практически монополизировавшую внутренний газовый рынок Украины и имевшую многомиллиардный оборот в долларах уже в середине 90-х), Тимошенко обладала неформальным влиянием большим, чем многие официальные должностные лица Украины и напрямую вела переговоры и заключала контракты с Газпромом и с Министерством обороны РФ.

Нынешний президент Украины Пётр Алексеевич Порошенко начал политическую карьеру в 1998 году (в первую президентскую каденцию Кучмы), избравшись в Верховную Раду третьего созыва. Был одним из руководителей Социал-демократической партии (объединённой) и одним из создателей Партии регионов (обе заявляли о себе как партии власти ещё при Кучме). В правление Ющенко Порошенко последовательно занимал посты секретаря СНБО Украины, председателя совета Национального банка Украины и министра иностранных дел Украины. В президентство Януковича успел поработать министром экономики Украины.

При Кучме же начинал свою карьеру нынешний премьер Арсений Петрович Яценюк, в 2001 году, в возрасте 27 лет, назначенный министром экономики Крыма, а в 2003-м – первым заместителем председателя Нацбанка. При Ющенко Яценюк успел потрудиться министром экономики, министром иностранных дел и председателем Верховной рады.

В 1994 году занял первую заметную должность – заместителя председателя Ровенского областного совета – и вышеупомянутый Луценко, успевший ещё во время президентства Кучмы стать заместителем министра науки и технологий и помощником премьер-министра. Ныне он лидер фракции Блока Петра Порошенко в Раде.

Здесь перечислены только самые заметные, до сих пор занимающие высокие государственные должности или претендующие на них лица. При этом есть сотни менее заметных, но не менее влиятельных персон. Например, Ефим Леонидович Звягильский, поработавший первым вице-премьером и исполняющим обязанности премьера в президентство Кравчука, является единственным депутатом, избиравшимся во все созывы Верховной рады Украины с 1990 года и по сей день.

В период 1992–1999 годов были составлены и главные олигархические состояния Украины. О деятельности Тимошенко в качестве главы ЕЭСУ и её связи с Павлом Лазаренко мы уже писали выше. В 1990 году создал свою фирму «Интерпайп» (тогда занимавшуюся простой перепродажей труб, производившихся государственными предприятиями) будущий олигарх Виктор Пинчук. В его активе также сотрудничество с Павлом Лазаренко и совместная работа с Тимошенко в некоторых проектах. Возможно, Пинчук так и остался бы средним днепропетровским бизнесменом, если бы в 1997 году ему не удалось поменять первую жену (Елену Владимировну Аршаву – дочь заместителя заведующего Днепропетровским облздравотделом) на вторую (Елену Леонидовну, в девичестве Кучму, по первому мужу Франчук – дочь второго президента Украины). Если потолок орбиты, на который его могли вывести родственники первой супруги, упирался в схемы посреднических продаж в рамках Днепропетровской области, то родственные связи с Кучмой делали Пинчука фигурой даже не украинского, а международного масштаба. Впрочем, потеря властных позиций тестем медленно, но верно привела к кризису и пинчуковскую бизнес-империю. Сейчас назвать его олигархом можно только по старой памяти.

Похожим образом начинали свой поход в большой бизнес Ринат Леонидович Ахметов и Сергей Алексеевич Тарута в 1995 году. Первый оказался счастливым наследником взорванного на стадионе донецкого криминального авторитета Ахатя Брагина. Основал в том же году «Донгорбанк», принял активное участие в приватизации, а в 2000-м свёл все свои активы в компанию СКМ, единственным акционером которой и является по сей день.

Второй в 1995 году был назначен исполнительным директором корпорации ИСД (акционером и формальным совладельцем которой является до сих пор, но контрольный пакет в 51,1 % акций с 2009 года принадлежит пулу российских инвесторов). Затем с предыдущим руководством что-то случилось, и Тарута на период 1995–2009 годов стал единоличным владельцем компании.

Группа «Приват» Коломойского – Боголюбова в Днепропетровске «поднялась» после падения Павла Лазаренко во многом благодаря использованию рейдерских талантов Геннадия Корбана. «Приват» сумел принять наиболее эффективное участие в захвате активов, ранее подконтрольных Павлу Ивановичу. Впрочем, в этом дележе отметились все днепропетровские финансовые группировки. Поэтому в Днепропетровске как огня боятся гипотетического возвращения Лазаренко, очищенного отбытием наказания в американской тюрьме и способного потребовать возврата незаконно захваченных активов.

Возникшая ещё во время правления Кравчука так называемая киевская группа, концентрировавшаяся вокруг Виктора Владимировича Медведчука, в основном базировала своё благополучие на политическом влиянии. Систематическим накоплением активов в ней пытался заниматься только Григорий Михайлович Суркис, который в результате потерял большую часть своей собственности и политического влияния.

С 1993 года участвовал в схемах поставок туркменского газа на Украину и Дмитрий Фирташ, звёздный час которого, впрочем, наступил в 2002 году, когда началось активное вытеснение из газового бизнеса структур Тимошенко, а на их место был введён созданный Фирташем Eural TransGas.

В этот же период были сформированы и остальные (более мелкие и менее политически влиятельные) финансово-политические, в том числе территориальные (одесская, крымская, галицийская, закарпатская) группы. Все украинские крупные состояния родом из середины (максимум – из конца) 90-х годов.

Таким образом, политическая элита Украины сформировалась не только как класс, но даже как замкнутое сословие в течение правления первого президента Украины Кравчука и первой легислатуры второго президента Украины Кучмы. После этого приток новых людей в ряды политической элиты был практически закрыт до 2005 года, когда части активистов первого Майдана и людям из ближайшего окружения Ющенко удалось прорваться в украинскую политику, а некоторым даже задержаться там. На деле же замкнутость элиты была частично преодолена только в ходе переворота 2013 года, когда в политические структуры массово хлынули нацистские боевики, составлявшие ударную силу второго Майдана, до сих пор являющиеся единственной силовой опорой киевской власти.

По сути, второй период формирования украинской политической элиты (2005–2013 годы) вылился в практически незаметную постороннему глазу, но достаточно ожесточённую борьбу за смену криминально-олигархической компрадорской воровской элиты, сформировавшейся на Украине в период 1992–1999 годов, криминально-идеологической, квазипатриотической, нацистской элитой, вырвавшейся на авансцену в результате двух Майданов. Эта борьба ещё не окончена. Олигархическая элита обладает в ней преимуществом, связанным с контролем ею государственных структур, с владением практикой аппаратной работы, с международными связями, а главное – наличием крупных капиталов и контролем над украинской экономикой и банковским сектором.

На стороне неонацистов – социал-популистская демагогия, отвечающая надеждам уставшего от перманентного олигархического ограбления населения, позиционирование себя в качестве «истинных патриотов», а также наличие организованных и имеющих опыт участия в боевых действиях вооруженных формирований, обладающих в том числе (хоть и в ограниченном количестве) тяжёлой бронетехникой и крупнокалиберной артиллерией.

С развитием ситуации после путча февраля 2014 года баланс сил постепенно смещается от олигархически-компрадорской к нацистской элите. Это связано с тем, что первоначальные надежды Запада на возможность стабилизации ситуации на Украине и укрепления власти путчистов не оправдались. Между тем «человеческое лицо» украинской власти в виде системных и давно всем знакомых олигархов, которые непосредственно или через своих представителей управляли Украиной последние 25 лет, было необходимо Западу только из расчёта на длительное существование украинской государственности. Начать и проиграть гражданскую войну или даже привести дело к прямому военному столкновению с Россией безумные неонацисты могут значительно быстрее и вернее.

После того как к середине 2015 года Западу стало окончательно понятно, что в силу целого ряда причин (в том числе объективных), но в первую очередь в силу клептократического характера киевского режима и абсолютного непрофессионализма его сотрудников по всей вертикали государственного управления удержать и стабилизировать ситуацию не удастся, а развал режима – дело времени, а не принципа, моральная и материальная, в том числе финансовая поддержка Западом киевской власти сократилась до крайне незначительных величин. В силу практического отсутствия внутреннего ресурса для поддержания нормальной регулярной государственности киевские власти начали «провисать», а нацистские боевики, ранее получавшие финансирование как из государственных, так и из частных источников, стали всё громче выражать своё недовольство. Вынужденный нацистско-олигархический союз (в котором олигархическая составляющая обеспечивала международную легитимацию и поступление кредитов, по сути заменивших в плане формирования бюджета украинскую экономику, а нацисты обеспечивали силовую гарантию от народных выступлений) затрещал по швам и скоро не выдержит внутреннего напряжения.

Причины кризиса

Нарастающая с 2005 года нацификация киевского олигархического режима, которая привела в начале 2014 года к гражданской войне и полураспаду государства, является логическим следствием его экономического базиса.

Изначально доступ к политической власти рассматривался украинской элитой исключительно в плане возможности быстрого обогащения за счет передела в свою пользу бывшей общенародной собственности. Условно можно выделить три схемы моментального обогащения.

Первая – паразитирование на посредничестве при поставках украинским потребителям российских энергоносителей. В середине-конце 90-х годов на Украине бытовала поговорка, гласившая, что все крупные состояния сделаны на российском газе. Вторая поговорка гласила, что газ на Украине является президентским бизнесом. Схема была проста. По настоянию украинской стороны (под предлогом того, что государство не способно обеспечить своевременную оплату поставок газа) расчёты с российским поставщиком производила частная компания. В первые годы расчёты производились по бартерной схеме и позволяли получать сверхприбыли за счет махинаций с ценами товаров, поставлявшихся в уплату за газ. Затем был осуществлён переход на денежные расчёты, а сверхприбыли начали обеспечиваться за счёт разницы цены, по которой российский газ закупался у Газпрома, и цены поставки украинским потребителям. Дополнительный доход обеспечивался при помощи принуждения (под давлением власти) всех прибыльных предприятий закупать энергоносители у соответствующего посредника по завышенной цене. В то же время убыточным потребителям – бюджетным организациям и населению, которые платили по сниженным тарифам и не всегда вовремя, газ поставлялся государственными предприятиями, входившими в структуру «Нафтогаза Украины». Естественно, часть сверхприбылей перечислялась на счета обеспечивавших «крышу» политиков. В ходе судебного процесса в США над Павлом Лазаренко эта схема была вскрыта применительно к его взаимоотношениям с Тимошенко и ЕЭСУ, но действовать не перестала (периодически, со сменой политической власти, менялись только посредники и бенефициары данной схемы). Кроме того, контроль над поставками энергоносителей на промышленные предприятия позволял (за счёт махинаций с ценами) доводить привлекательные активы до банкротства и, будучи их единственным кредитором, получать контроль над ними. Таким образом в своё время получала контроль над промышленными активами корпорация ЕЭСУ.

Вторая – грабительская приватизация. В данном случае возможности политической власти использовались для получения контроля над сверхприбыльным предприятием за бесценок. В идеальном варианте государство разрешало «инвестору» выполнять «инвестиционные обязательства» за счёт будущих прибылей предприятия. То есть актив просто дарился нужному человеку, который, естественно, так же обязывался делиться прибылями с обеспечившим реализацию схемы политиком.

Наконец, третью схему можно условно назвать «методом Богуслаева». Наиболее чистый с точки зрения закона и даже наиболее выгодный с точки зрения интересов предприятия и трудового коллектива, этот метод не отменял того факта, что фактически права собственности на государственный актив переходили к частному лицу. Собственником предприятия объявлялся трудовой коллектив, между членами которого и делились акции. При этом управление и финансовые потоки оказывались под контролем его руководителя. Далее путём выкупа акций у работников или путём производства дополнительной эмиссии руководитель сосредотачивал в своих руках контрольный пакет и становился полноценным собственником. Единственное преимущество данного метода заключалось в том, что контроль над стратегическим предприятием оставался в руках профессионалов, способных обеспечивать его развитие или, как минимум, ритмичную работу.

Как видим, основой экономического благополучия украинской элиты было перераспределение ранее созданных активов. При этом новые собственники, за редким исключением, были заинтересованы в максимальной эксплуатации доставшихся им предприятий. Основные фонды не обновлялись, модернизация не производилась, структура максимально упрощалась. Под предлогом оптимизации и избавления от непрофильных активов уничтожалось или сбрасывалось с баланса всё, что не обеспечивало непосредственный выпуск продукции, пользовавшейся спросом на мировых рынках и позволявшей зарабатывать живую валюту.

В результате уже к началу 2000-х годов украинская экономика свелась к горно-металлургическому комплексу (экспорт руд, угля и продукции черной металлургии), нефтегазовому комплексу, химпрому (экспорт удобрений), электроэнергетике (экспорт электроэнергии) и сельскому хозяйству (экспорт зерновых, семечки подсолнечника, подсолнечного масла и рапса). Высокотехнологичная сфера, кроме отдельных предприятий вроде «Мотор Сич», харьковского «Турбоатома», частично «Южмаша», преимущественно работавших на российский рынок, была уничтожена или влачила жалкое существование. После кризиса 2008 года и падения мировых цен на продукцию чёрной металлургии начал умирать ГМК, с ростом цен на газ коллапсировал химпром. Машиностроение (в том числе и остатки предприятий ВПК) было окончательно добито в результате разрыва кооперационных связей с Россией после переворота 2014 года.

Понятно, что если только делить имеющееся, но ничего не создавать, то рано или поздно предмет дележа закончится. Олигархическая экономика Украины имела ярко выраженный пиратский характер. Точно так же, как пиратам для поддержания своего благополучия надо постоянно захватывать всё новые и новые корабли с товарами (притом что и корабли, и товары не они создают), украинскому олигархическому бизнесу для поддержания собственного существования постоянно требовались всё новые и новые активы для приватизации. Поэтому, когда привлекательные государственные активы оказались на грани исчерпания, во-первых, усилилась конкуренция различных олигархических групп за захват оставшихся в государственной собственности отдельных стратегических предприятий (ранее не подлежащих приватизации), во-вторых, резко активизировалось рейдерство, ставшее самостоятельной отраслью экономики. Если больше нет возможности захватывать государственную собственность, значит, необходимо захватить собственность более слабого собрата-олигарха.

Такая ситуация привела к двум закономерным процессам, активно развивавшимся на Украине во вторую легислатуру Кучмы и в правление Ющенко. Во-первых, был разрушен существовавший до 2000 года олигархический консенсус, предполагавший, что государственная власть более-менее «справедливо» делит бывшую общенародную собственность между олигархическими группами, а те взамен не посягают на её политическую монополию. Этот консенсус позволил Кучме, обладавшему к 2000 году исчезающе малым рейтингом, сравнимым с рейтингом Ельцина перед избирательной кампанией 1996 года или рейтингом Ющенко перед выборами 2010 года, без проблем переизбраться на второй срок. Однако практически сразу после выборов он был разрушен, что выразилось в «кассетном скандале», акции «Украина без Кучмы» и, в конечном итоге, вылилось в первый Майдан.

Во-вторых, первым пострадавшим от кризиса олигархической пиратской экономики оказался малый и средний бизнес. Именно он оказался наименее защищённым от рейдерских захватов. Именно за счёт него крупные финансово-политические группы и государственная власть начали решать свои финансовые проблемы. Олигархи, не имея возможности привлекать новые средства за счёт приватизации государственных активов, обратились к последнему источнику доходов – государственной казне. Резко выросла коррупционная составляющая финансово-экономического блока правительства Характерно, что за время правления Кучмы стандартный «откат» при получении бюджетного финансирования составлял 15–30 %, а в первый же год правления Ющенко он вырос до 70–90 %.

Малый и средний бизнес оказались отрезанными от бюджетной поддержки. Более того, многочисленные налоговые льготы и бюджетные дотации, которые начали выбивать в свою пользу олигархи, необходимо было чем-то компенсировать. Одним источником компенсации были иностранные кредиты, но они были по большей части связанными и расходование средств в какой-то степени контролировалось кредиторами (первым иностранным кредитом, который был полностью беззастенчиво разворован, оказался начальный транш миллиардного кредита «Дойчебанка», выданного в первые месяцы правления Ющенко на модернизацию украинской газотранспортной системы, последующие транши уже не поступили). Вторым и главным (по причине абсолютной бесконтрольности) источником компенсации бюджету недополученных с олигархов налогов и сборов было усиление налогового давления на малый и средний бизнес.

Результатом стало резкое ухудшение положения и начало разорения малого и среднего бизнеса на Украине, а это, в свою очередь, сделало данную (массовую) прослойку общества крайне восприимчивой к антиолигархической пропаганде первого Майдана. Малый и средний бизнес массово пошёл на первый Майдан.

Таким образом, у первого Майдана было две движущие силы.

Первая – это часть крупной буржуазии (олигархов), которая в условиях распада олигархического консенсуса и исчезновения базы развития пиратской экономики в виде подлежащей дележу государственной (бывшей общенародной) собственности оказалась отстранённой от рычагов государственной власти, а следовательно, предназначенной к финансово-экономическому уничтожению в интересах провластной олигархической группы, чьей кормовой базой оппозиционные олигархи должны были стать, продлив начинавшуюся агонию режима.

Вторая – малый и средний бизнес, не имевший перспектив выживания в условиях проолигархической государственной экономической политики. Мелкая буржуазия была заинтересована в изменении сути системы с переходом власти из рук олигархов в её руки. По факту это не могло вывести Украину из состояния кризиса, поскольку не решало проблемы восстановления, модернизации и развития крупной промышленности. Но лозунги мелкой буржуазии были традиционно социальными, а значит – получали серьёзную общественную поддержку. В конечном итоге это привело к тому, что первый Майдан был поддержан социалистами (Социалистическая партия Украины), а коммунисты сохранили по отношению к нему нейтралитет, заявив, что обе борющиеся группировки (майданная и антимайданная) представляют интересы буржуазии, а потому партия трудящихся в их борьбу вмешиваться не будет.

В силу ряда объективных и субъективных причин первому Майдану не удалось разрешить межолигархических противоречий. Победившая олигархическая группировка в финансово-экономическом плане серьёзно уступала проигравшей (собственно, без иностранной поддержки она бы и не смогла победить). Кроме того, важным был тот факт, что по структуре собственности проигравшие были в основном национальными производителями (экспортёрами), а победившие – импортёрами, посредниками и владельцами банковского бизнеса (компрадорами). Поэтому, после неизбежного разрыва победившей на Майдане олигархической группировки с малым и средним бизнесом (олигархи боролись за власть в рамках системы, а мелкая буржуазия за изменение формата системы), она лишилась широкой массовой поддержки (уже через полгода после победы «оранжевой революции» на Площади Независимости в центре Киева, который массово поддержал первый Майдан, наибольшей популярностью пользовались значки с надписью «Я не стоял на майдане!», а через год, на праздновании годовщины Майдана Ющенко сумел собрать жалкие несколько сотен принудительно согнанных бюджетников, активистов провластных партий и акцентуированных маргиналов).

Феномен Януковича и нацификация украинской элиты

Приход к власти в 2010 году четвёртого президента Украины Виктора Фёдоровича Януковича, победу на президентских выборах 2004 года у которого отобрал первый Майдан, как раз и был обусловлен разочарованием мелкой буржуазии результатами «оранжевой революции» и утратой доверия к победившим на первом Майдане «оранжевым» олигархам.

Однако проблема на деле заключалась в том, что колеблясь между двумя олигархическими группировками, монополизировавшими политическую надстройку в рамках базиса пиратской экономики, ни мелкая буржуазия (малый и средний бизнес), ни широкие слои населения (бюджетники и наёмные работники) на деле и не могли рассчитывать на решение своих проблем. Изменение правил игры было гибельно для олигархата, поскольку лишало его конкурентных преимуществ. Грубо говоря, украинский олигарх, гордо именовавший себя «эффективным собственником», мог только отнимать и делить, причём с опорой на поддержку коррумпированной государственной власти. В связи с этим постсоветское украинское государство строилось исходя из принципов:

1. Бизнес, соблюдающий законы, не может не разориться.

2. Законы, обязательны к исполнению всеми слоями населения, кроме олигархата и политической верхушки.

3. Благополучие олигархата и политической верхушки обеспечивается системным и перманентным нарушением законов, что обеспечивает им конкурентные преимущества в экономическом соревновании с остальным экономически активным населением, вынужденным соблюдать законы.

4. Пропуск в ряды элиты обеспечивает разрешение не соблюдать законы, обеспечиваемое личными отношениями с властью.

Легко понять, что в этой схеме политическая власть первична, а финансово-экономическая вторична. Вы можете быть нищим и необразованным маргиналом, но, если у вас появилась возможность действовать в обход законов, обеспечиваемая государственной властью, вы станете олигархом в течение даже не лет, а месяцев. С другой стороны, вы можете быть как угодно богаты, но, если государственная власть заставляет вас жить по закону, вас в считанные месяцы разорят, захватив и разделив между собой вашу собственность, те «эффективные собственники», которым закон не писан. Именно поэтому сменявшие друг друга у власти олигархические команды со времени распада олигархического консенсуса традиционно обвиняли друг друга в том, что власть живёт по принципу Франко: «Своим – всё, чужим – закон». Это правда: так действовала власть и при Кучме, и при Ющенко, и при Януковиче, и при Порошенко.

С этим же связаны экономический и политический феномены, сделавшие неизбежным второй Майдан. Притом что, казалось бы, у Януковича были все средства ликвидировать угрозу Майдана ещё в первый год своего президентства (2010), он фактически сам его подготовил, профинансировал, вооружил идеологически и пропагандистски, а также до последнего дня противостояния блокировал силы, способные Майдан подавить.

Не только оппоненты, но и соратники, хранившие Януковичу верность вплоть до момента его капитуляции перед Майданом и предательского бегства из страны, ставили в вину четвёртому президенту Украины стремление монополизировать не только власть, но и собственность, обвиняя его в создании новой олигархической группировки, названной в обиходе президентской «семьёй» (близкие родственники и особо доверенные сотрудники, сконцентрированные вокруг старшего сына президента Александра Януковича). Именно в президентской «ненасытности» видели они одну из двух причин второго Майдана (возможно – главную).

Нельзя сказать, чтобы критики Януковича были неправы. Он действительно активно занимался монополизацией политической власти и установлением прямого или опосредованного контроля своей «семьи» над всеми сохранившими привлекательность активами и над любым прибыльным бизнесом на Украине. Следует, однако, понимать, что в рамках украинской политической и экономической системы Янукович и не мог действовать по-другому.

Если в 2000–2005 году ещё существовала возможность временно решить проблемы приближённой к власти группы олигархов за счёт группы олигархов, вытолкнутых в оппозицию, то к 2010 году процесс естественного сокращения активов (за счёт износа основных фондов, потери стоимости при многочисленных переделах, падения мировых цен на основную экспортную продукцию Украины и взрывного (до десяти раз) роста цен на российские энергоносители) зашёл настолько далеко, что для поддержания функционирования системы возникла потребность в ограблении практически всего олигархата в интересах узкой группы особо приближённых к власти лиц.

Янукович интуитивно понял два главных закона системы:

• Власть рождает олигархов, перераспределяя собственность по собственному усмотрению.

• По мере исчерпания экономического ресурса, оставшегося в наследство от УССР, власть и собственность стремятся к концентрации в одной точке, наверху пирамиды (в руках президента).

До него эти две максимы также интуитивно поняла Тимошенко. Именно по этой причине, не имея возможности выйти с Ющенко на досрочные президентские выборы, она стремилась перераспределить власть в пользу премьера, превратив президента в ничего не значащую марионетку. Власти и собственности абсолютно всё равно, как будут титуловать их обладателя (президент, премьер, король или гетман). Здесь главная проблема – их концентрация в одних руках.

Процесс неконтролируемого распада

Однако неизбежное стремление власти и собственности к концентрации наверху пирамиды делали неустойчивой всю конструкцию. В результате идеальной «семье» не на кого было опираться, так как она становилась экономическим конкурентом всего общества (большого, малого, среднего бизнеса, бюджетников и наёмных рабочих). Ресурсы системы продолжали иссякать, поскольку принцип захвата и дележа имеющегося в наличии без создания нового продолжал действовать. Следовательно, продление агонии системы требовало ограбления общества в пользу «семьи» с возрастающей скоростью.

Данный тезис подтверждается работой пятого президента Украины Порошенко. Начало его правления характеризовалось жёсткой борьбой за власть с премьером Яценюком и «вольными губернаторами» вроде Коломойского. Затем, как только власть Порошенко упрочилась, ограбление общества пошло с такой скоростью, что даже сторонники переворота уже давно признают: «При Януковиче было лучше».

Второй феномен правления Януковича заключался в том, что, опираясь на пророссийского избирателя, а также представляя промышленные регионы и олигархов-экспортёров (национальных производителей), которые были жизненно заинтересованы в сохранении тесных экономических контактов с Россией и даже во вхождении в интеграционные объединения с её участием, он, тем не менее, пытался проводить внешнюю политику, ориентированную на Запад, а внутри страны обеспечивал режим наибольшего благоприятствования, вплоть до прямого финансирования, нацистских организаций (включая отряды боевиков), а также резко оппозиционных по отношению к власти СМИ, экспертов и неправительственных организаций. Параллельно проводилось ползучее (но с каждым днем всё более открытое) подавление организаций пророссийских.

Этот кажущийся парадокс станет понятнее, если мы учтём, что в данной парадигме действовала вся украинская элита. Ориентация на Запад, национализм, постепенно переходящий в нацизм, и русофобия были основой идеологии всех украинских властей, начиная от Кравчука. Причём развивались эти тенденции по нарастающей, практически без откатов назад.

Причина заключается как раз в значительной степени интеграции российской и украинской экономик, сохранившейся со времен СССР. Украинские олигархические группы прекрасно понимали, что они не способны обеспечить работу машиностроения и других высокотехнологичных отраслей промышленности, нуждавшихся в кооперации с Россией, своими силами. Неизбежно в случае ускоренной интеграции приоритет получали российские управленцы (как более грамотные и обладавшие большими ресурсами). Но экономическая парадигма, в рамках которой существовала украинская элита, не предполагала статуса «младшего партнёра». Если ты – не пират, который грабит, то ты – купец, которого грабят. Понимая, что в рамках партнёрства с Россией пиратом быть не получится и не веря в то, что российская экономическая модель никогда не скатывалась до голого пиратства (хоть и была к нему очень близка), а с 2000 года поначалу медленно, но верно, а затем во всё ускоряющемся темпе вернулась на рельсы созидания, украинская элита исходила из того, что любое сближение с Россией ведет к её (украинской элиты) быстрой ликвидации как финансово-экономической силы.

Западная ориентация, национализм и русофобия в результате становились тем сильнее, чем меньше оставалось ресурсов для поддержания существующей политико-экономической модели, а группировки элиты делились на пророссийскую и прозападную чисто формально, в зависимости от предпочтений избирателей базового региона. На деле же они все были прозападными, поскольку искренне видели в России главную опасность собственному благополучию. По мере того как сокращение ресурсной базы делало систему всё нестабильнее, а необходимость кооперации с Россией всё очевиднее, у власти возникала необходимость прибегать ко всё более жестким методам подавления естественного народного недовольства, а политический класс в целом, включая оппозицию, пользовался всё меньшей поддержкой населения.

Именно по этой причине украинский национализм (изначально русофобский) всё больше превращался в нацизм, открыто декларируя необходимость пренебречь правами человека и представительской демократией ради неких мифических «национальных интересов» (при этом в данном случае национальные и государственные интересы не совпадали, а противопоставлялись). Националисты, утверждавшие в ранние 90-е, что независимость принесёт резкое повышение уровня жизни, уже в середине 2000-х заявляли, что необходимо пожертвовать благосостоянием населения ради «создания нации», а в 2010–2013 году парировали тезис о том, что интересы украинской экономики неразрывно связаны с вступлением в Таможенный союз и участием в других интеграционных проектах России, заявлением, что экономикой можно пренебречь ради «ценностей».

Неудивительно, что в таких условиях второй Майдан не мог пройти в формате мирного переворота (для этого путчисты не имели достаточной общественной поддержки) и вылился в вооружённый захват власти неонацистскими бандами. Также неудивительно и то, что противоречия между неонацистами, которые искренне считают себя новой «по-настоящему национальной и патриотичной» элитой, и захватившими власть олигархическими группировками только нарастают.

При этом в условиях нарастающего общественного недовольства и разложенных в ходе переворота силовых структур олигархическая власть нуждается в нацистских боевиках как в силе, устрашающей общество. Не случайно Яценюк объявил «сепаратизмом» любую критику власти, включая её экономические шаги. Олигархическая власть полностью исчерпала внутренний ресурс для подкупа хотя бы лояльной части общества и может существовать только за счёт силового подавления любых оппонентов. «Сепаратистами» они объявляются, чтобы оправдать внесудебные репрессии ссылкой на чрезвычайный характер ситуации (гражданскую войну).

С другой стороны, прошла инфильтрация нацистов в парламент, силовые структуры, частично в другие министерства и ведомства. Теоретически украинские нацисты уже давно (около года) обладают необходимыми для перехвата власти у олигархата позициями. От нового путча Украину пока спасали только две вещи. Во-первых, олигархи нужны были нацистам для внешнеполитической легитимации власти (с Порошенко Европа была готова говорить, а с Тягнибоком – нет). Во-вторых, нацисты не имели единой партии, вроде гитлеровской НСДАП, но были разделены на массу конкурирующих, а иногда и враждующих организаций, неспособных выступить единым фронтом.

Однако ситуация стремительно меняется. Олег Ярославович Тягнибок, еще в начале 2000-х произведший ребрендинг Социал-национальной партии Украины в избирательное объединение «Свобода», в 2002 году впервые избравшийся в парламент по списку ющенковского объединения «Наша Украина», а на парламентских выборах 2012 года впервые проведший в парламент целую нацистскую фракцию «Свободы», продемонстрировал на местных выборах, что его и его политическую силу рано списали со счетов. «Свобода» фактически подтвердила свой контроль над областями Галиции (кроме города Львова, где с трудом, но сохранил позиции мэр Садовый и его «Самопомощь»). Затем, в середине ноября, лояльный Порошенко руководитель «Правого сектора» Дмитрий Ярош был свергнут в ходе молниеносного внутрипартийного переворота, а новое руководство (состоящее из старых заместителей Яроша) фактически начало процесс превращения «Правого сектора» в силовое крыло «Свободы». Процесс объединения нацистов и разделения ролей (на цивилизованных политиков и брутальных боевиков) стартовал.

Олигархическая власть пока не в состоянии его купировать и вряд ли окажется в состоянии. У неё есть два варианта. Первый – попытаться (без особой надежды на успех) подавить нацистов силой. Но боеспособные части практически всех силовых структур в значительной степени нацифицированы и могут повернуть оружие не в ту сторону. Второй вариант – как можно скорее развязать обречённую на поражение новую военную кампанию в Донбассе. В условиях военных действий попытки выступить против власти можно квалифицировать как пособничество врагу. А дальше киевским олигархам остаётся лишь рассчитывать на то, что массы нацистских боевиков будут утилизированы в ходе боевых действий, а им, потеряв часть (возможно даже большую часть) территории Украины, всё же удастся закрепиться хоть на каком-то её куске (например в Галиции) и заключить мирное соглашение.

Наличный расклад сил в Раде свидетельствует о том, что главные политические силы готовятся к схватке в условиях нарастающего политического кризиса. Блок Петра Порошенко практически установил контроль над фракцией Кличко и фракцией народного фронта Яценюка, вступил в неформальный союз с Оппозиционным блоком, состоящим из бывших регионалов, и таким образом обеспечил Порошенко формальное устойчивое большинство. В свою очередь откровенные нацисты из числа представителей группы «Приват», Радикальной партии Ляшко, а также разного рода комбатов, «героев АТО» и «героев Майдана» составляют радикальную оппозицию, готовую поддержать попытку переворота. Юлия Тимошенко со своей «Батькивщиной» заняла выжидательную позицию. При власти Порошенко возвращение на ведущие политические должности, а значит, и получение доступа к остаткам государственного ресурса ей не грозит. Поэтому она готова предложить свои услуги потенциальным путчистам как новое «человеческое лицо» нацистской власти, но хочет сыграть наверняка.

Ситуация осложняется тем, что политики, представляющие интересы олигархической элиты, готовы в любой момент предать и перейти на сторону победителя, как, например, спокойно легитимировали своим присутствием в Верховной раде и голосованием за легализацию путча депутаты от Партии регионов и даже от КПУ в двадцатых числах февраля 2014 года.

Следует, однако, понимать, что новый переворот не только не улучшит ситуацию на Украине, но и не решит проблемы украинской элиты (ни старой олигархической, ни новой нацистской). Количество доступных ресурсов в результате путча не только не увеличится, но гарантированно резко сократится. Внешняя легитимация очередного переворота будет весьма проблематичной, а значит, ни на моральную, ни тем более на материальную, включая финансовую, поддержку новой власти рассчитывать не придётся. Местные элиты окончательно выйдут из-под контроля центра (неважно, объявят они независимость официально или сделают вид, что всё ещё подчиняются Киеву). Распад государства завершится.

Сегодня мы являемся свидетелями последнего этапа затянувшейся в силу геополитических причин агонии украинского государства, убитого собственной политической и экономической элитой. И этап этот обещает быть кровавым. Причём наибольшему риску подвергается как раз элита, её родственники и обслуживающий персонал. Во всяком случае те, кто не успеет убежать. Поскольку же события обещают развиваться резко и неожиданно, не успеют многие.

Политические терминаторы довели свою работу до конца и нажали кнопку самоликвидации.

Часть II. Глобальный аспект

Андрей Фурсов. Криптополитэкономия западных элит

I

Есть странное противоречие в нашей жизни – жизни ученых, аналитиков, исследователей, изучающих социальную реальность. На уровне здравого смысла, регулирующего повседневное поведение, мы прекрасно знаем, что, во-первых, есть лица, группы и структуры, оказывающие на ход вещей значительно большее влияние, чем иные лица, группы и структуры, а порой – даже большее, чем большинство все эти «иные», вместе взятые; во-вторых, эти более могущественные лица, группы и структуры могут реализовать своё влияние, свою власть скрытым образом, за кулисами видимых событий; в-третьих, лица, группы и структуры, о которых идет речь, существуют не хаотически, а организованно. Всё это довольно тривиально, и едва ли кто-то станет с этим спорить. Однако как только речь заходит об объяснении неких исторических явлений или политических событий, указанную не лежащую на поверхности социальную неравномерность, неравновесность не просто забывают или игнорируют – её стараются опровергнуть; в результате анализ или объяснение того или иного события ограничивается фасадом, тем, что можно пощупать, тем, что легко «даёт себя прочесть» (М. Фуко).

Если, например, речь пойдет о выборах президента, то нам будут совать под нос опросы рядовых граждан (можно подумать, что они имеют такой же вес и такие же возможности, что не рядовые: ведь никто не станет утверждать, что у кукол те же права и возможности, что у кукловодов) и результаты голосования. Нам станут говорить о большинстве, его волеизъявлении и т. п. Но что значит большинство? Сто волков и тысяча овец – кто тут большинство? Сотня людей, которая контролирует 30–50 % мирового богатства, власть и информацию (СМИ) и, обладая обширными международными связями, живет в глобальном пространстве или несколько десятков миллионов не очень образованных работяг, «пролов», живущих от зарплаты до зарплаты в своем локальном мирке?

Если речь идет о некоем экономическом событии, то нам представят статистику, подменяя количеством качество. Конвенциональная наука об обществе функционирует, главным образом, как наука больших цифр и эмпирических обобщений. Но ведь даже математика начинается там, где заканчивается цифирь, а из нескольких эмпирических обобщений нельзя сделать ни одного теоретического. И если мы в объяснении тех или иных исторических явлений усомнимся в видимом, в явлении и попытаемся найти объяснение, лежащее глубже, чем видимое, которое нередко искусственно сконструировано, если попытаемся проникнуть на уровень сущности, такую попытку нередко квалифицируют как «конспирологию». Более того, этот термин сам по себе или в виде синонима – «теория заговора» (далее – ТЗ) – используется, когда нужно скомпрометировать ту или иную работу, концепцию или схему без обсуждения, или, что еще чаще, – когда нужно не допустить такого обсуждения в принципе. Но если история свободна от Заговора как одного из важнейших факторов, то что делать с такими заявлениями, как: «Миром управляют оккультные силы и их тайные общества»? Или: «Судьба Европы находится в руках всего лишь трехсот человек, каждый из которых знает всех остальных. Своих преемников они выбирают из собственного окружения. Эти люди имеют средства для того, чтобы положить конец той государственной форме, которую они считают неоправданной».

Первая фраза принадлежит представителю британской верхушки премьер-министру Великобритании Бенджамину Дизраэли, вторая – представителю немецкой верхушки (и в то же время советнику Ротшильдов) промышленнику и министру иностранных дел Веймарской республики Вальтеру Ратенау.

Сказанное ими вполне соответствует научному подходу, обусловленному политэкономией капитализма. «Современная политическая экономия учит нас, что маленькие, хорошо организованные группы зачастую превалируют над интересами более широкой публики». Эти слова принадлежат не конспирологу, а известному либеральному американскому экономисту и экономическому обозревателю, нобелевскому лауреату по экономике Полу Кругману. Он прямо пишет о том, что, например, в Америке правые радикалы, будучи небольшой группой, но контролируя при этом Белый дом, Конгресс и в значительной степени юстицию и СМИ, стремятся изменить как нынешнюю американскую, так и мировую систему.

Задолго до П. Кругмана, в самом начале XX века огромную роль маленьких, хорошо организованных групп в широкомасштабных исторических процессах на примере «энциклопедистов» и Великой французской революции показал Огюст Кошен. А ведь «энциклопедисты» жили и действовали до эпохи всесилия СМИ, флэшмобов и сетевых структур, контроль над которыми увеличивает потенциал «малых народов» различного типа не то что в разы – на порядки, превращая заговор в Заговор. П. Кругман очень хорошо показал это на примере деятельности «неоконсерваторов» США в 1990-е годы. «Никому не хочется выглядеть сумасшедшим теоретиком заговоров, – пишет он в своей работе «Великая ложь». – Однако нет ничего безумного в том, чтобы раскапывать истинные намерения правых. Наоборот, неразумно притворяться, что здесь нет никакого заговора».

Слово сказано, и это слово – «заговор», причем как политико-экономический феномен межгосударственного и глобального уровня.

Обычно под конспирологией (от англ. conspiracy – заговор; «conspiracy», в свою очередь, восходит к латинскому «conspiratio» – созвучие, гармония, согласие, единение и… тайное соглашение, сговор, заговор и даже мятеж) имеется в виду сфера знания, в которой история, особенно резкие её повороты, объясняются не историческими закономерностями и массовыми процессами, а перипетиями скрытой борьбы, заговоров и контрзаговоров неких скрытых сил: орденов, масонских лож, спецслужб и т. д., и т. п., – на выбор.

Нередко акцентируется примитивный или сознательно примитивизируемый характер конспирологических схем, их несерьёзность, а порой – одиозность. Действительно, немало конспирологических работ написано в погоне за сенсацией и заработком (не очень честным), отсюда – непроверенность фактов и легковесность выводов. В то же время, немало работ, именуемых «конспирологическими», суть не что иное, как своеобразные «акции прикрытия», цель которых – либо упреждающе отвлечь внимание от главного, от «базовой операции», заставить публику сконцентрировать внимание не на том «шаре», не на том «напёрстке», да еще и «наварить» на этом; либо, напротив, привлечь внимание к какой-либо третьестепенной теме или проблеме, разрекламировать те или иные структуры, или тех или иных лиц как якобы обладающих неким скрытым могуществом; либо заранее скомпрометировать серьезные попытки глубоко разобраться в тайных механизмах тех или иных событий, а тех, кто эти попытки предпринимает, выставить в невыгодном свете.

Не прибавляет доверия к конспирологии и то, что порой она становится элементом неомифологических конструкций (борьба «Добра против Зла», «сил Бытия против Небытия» и т. п.). В таких случаях реальный и часто корректный сам по себе анализ компрометируется вненаучными целями схем, элементом которых он оказывается.

Иногда имеют место более замысловатые комбинации: конспирологическая работа создаётся специально для того, чтобы, попав под огонь разгромной критики, раз и навсегда скомпрометировать «нежелательные» направления исследований по данному вопросу, структуре, личности.

Кстати, сам «рынок» конспирологической литературы, так сказать, в его количественном аспекте во многом выполняет роль дезориентации людей, топит их в потоке информации, в котором они не способны разобраться, отвлекает внимание от реальных секретов, от тех мест, где их действительно прячут.

Вспомним диалог патера Брауна и Фламбо из честертоновской «Сломанной шпаги» («The sign of the broken sword»): «После минутного молчания маленький путник сказал большому: «Где умный человек прячет камешек?» И большой ответил: «На морском берегу». Маленький кивнул головой и, немного помолчав, снова спросил: «А где умный человек прячет лист?» И большой ответил: «В лесу».

Иными словами, секреты практичнее всего «прятать» на видном месте. Подобной точки зрения придерживались не только Кийт Гилберт Честертон и такие мастера детектива, как Эдгар По («Похищенное письмо») и сэр Артур Конан-Дойл, но и Александр Зиновьев: «Самые глубокие тайны общественной жизни лежат на поверхности». И в этом смысле одна (но далеко не единственная) из задач реальной конспирологии – прочитывать неявный смысл, скрытый шифр очевидного, лежащего на виду и потому кажущегося ясным. В том числе и – высший пилотаж – скрытый смысл самих конспирологических работ.

Едва ли кто сможет оспорить тот факт, что далеко не все причины и мотивы происходящего в мире лежат на виду – наоборот, они скрываются; далеко не все цели декларируются открыто, и это естественно. Мы прекрасно знаем, что большая политика делается тайно, что реальная власть – это тайная власть, а зона функционирования «высоких финансов» – тайна. Поэтому, как правило, поставить под сомнение реальный анализ скрытых механизмов истории пытаются либо люди недалекие, профаны, либо, напротив, те, кто слишком хорошо знает о существовании тайных сил, структур и т. п. и старается отвести от них внимание, сбить со следа, высмеивая серьёзный поиск как «конспирологию». Правда, при этом нередки «проколы» – в частности, на двойных стандартах в оценке различных явлений.

Возьмем, к примеру, интерпретации Коминтерна, т. е. III Интернационала, который два десятилетия XX века втайне планировал и проводил перевороты, восстания, революции, у которого были гигантские скрытые финансы и т. п. Коминтерн – это, несомненно, конспироструктура (далее – КС), а его влияние на ход истории – это конспирологическое влияние. Почему же аналогичные структуры буржуазии и аристократии, действующие в закрытом режиме, обладающие намного большим политическим и финансовым потенциалом, – не конспирологические? Напомню слова Льва Троцкого о том, что «настоящие революционеры сидят на Уолл-стрит». И, добавлю я, они там не только сидели, но и тайно помогали большевикам, а еще больше Гитлеру, решая, естественно, свои задачи. Это не говоря о том, что революции, войны и макрокризисы – это всегда заговор. А точнее – Заговор.

Разумеется, в основе кризисов и революций лежат объективные системные причины. Никто не отменял массовые процессы. Но мир – понятие не количественное, а качественное, как любил говорить Эйнштейн. В мире небольшая, но хорошо организованная группа, в руках которой огромные средства (собственность, финансы), власть и контроль над знанием и его структурами, а также над СМИ весит намного больше, чем масса людей или даже целая страна – достаточно почитать «Исповедь экономического убийцы» Джона Перкинса.

О конспирологии можно говорить двояко: как об определенном подходе к изучению реальности и как о научной программе или эпистемологическом поле, – но не как о дисциплине (по крайней мере пока, хотя потенциально это дисциплина транспрофессионального типа, другой вопрос – актуализируется ли эта потенция и если да, то как?). В качестве подхода конспирология – это, прежде всего, дедуктивно-аналитический поиск (хотя и индукцией не следует пренебрегать), нередко по косвенным свидетельствам, неочевидного в очевидном, тайного в явном, вычисление скрытых мотивов, причин и причинных связей (рядов), которые не лежат на поверхности, не проявляются, а если и проявляются, то в виде «странностей»: досадных случайностей, непонятных пустот, отклонений, которые так не любят стандартные исследователи – они им жить мешают, смущают и тревожат. Можно сказать, что в этом смысле конспирология должна быть неотъемлемым элементом социальных дисциплин в их нынешнем состоянии, компенсируя ориентацию на то, что лежит на поверхности, на «законы количества», на явное.

Этот императив долженстования обусловлен не только несовпадением явления и сущности, самой спецификой социального знания, в основе которого лежит несовпадение – принципиальное несовпадение истины и интереса, на порядок усиливающее в этой области знания несовпадение явления и сущности. Эйнштейн говорил, что природа как объект исследования коварна, но не злонамеренна, т. е. не лжёт сознательно, «отвечая» на вопрос исследователя; человек же в качестве объекта исследования часто лжёт: либо бессознательно, либо намеренно, скрывая или искажая реальность в личных, групповых, системных интересах. Или будучи в плену ложного сознания, а то и просто от незнания, порой – незнания «учёного». Более того, в социальных системах целые группы специализируются на создании знания в интересах определенных слоёв, т. е. в продуцировании ложного знания. Так, в капиталистической системе социальные науки и их кадры выполняют определенную функцию – анализ социальных процессов в интересах господствующих групп и с точки зрения их интересов, в конечном счете – в интересах сохранения существующей системы, с её иерархией. В результате социальный интерес «верхов» становится социальным и профессиональным интересом того или иного научного сообщества как корпорации специалистов, которая (по крайней мере – верхняя половина её) тем самым становится идейно-властными кадрами системы, особой фракцией господствующих групп, привилегированной обслугой.

В этом нет ничего необычного. Напротив, это – «проза жизни», в основе которой лежит двойное несовпадение: сущности и явления, истины и интереса. Постижение кем-то сущности социальной системы или властной организации, их истины и меры, как правило, – не в интересах господствующих групп, и они всячески препятствуют этому, ограничивая (в том числе институционально и дисциплинарно) реальные исследования уровнем явлений, причем трактуемых в интересах верхов. В результате социальный, классовый интерес верхов становится интересом обслуживающего их профессионального интеллектуального сообщества как корпорации и в известном смысле – его «истиной» в специфическом смысле этого слова.

Такой интерес автоматически встраивается в исследования научного сообщества, регулируя не только решения проблем, не только способы их постановки, но и то, что считать научными проблемами, а что нет. Отсюда – табу на целый ряд проблем, их практическая «необсуждаемость». В периоды кризисов реальность мстит этой табуизации, приводя верхи к классовой и геополитической слепоте, а обслуживающих их «спецов» – к полной интеллектуальной импотенции. Список этих проблем в современной социально-исторической науке довольно велик: от конспирологической проблематики до расовой и холокоста. Любой анализ знания с учетом искажающих его социальных интересов, вскрытие самих этих интересов, анализ реальности с точки зрения не тех или иных групп/интересов, а системы в целом, – так или иначе соотносится с конспирологией: эпистемологически, по «повороту мозгов». Здесь выявляется двойной скрытый смысл: самой реальности (прежде всего властной, социально-энергетической) и знания о ней (информационной).

Конспирология, как научная программа, – это, помимо прочего, всегда раскрытие секретов власть имущих, того, как реально функционирует власть, как распределяются ресурсы и циркулирует информация. А поскольку истинная власть – это, как правило, тайная власть или явная власть в ее тайных действиях, в тайном измерении, то её анализ по определению имеет конспирологический аспект.

К сожалению, у современного обществоведения нет ни понятийного аппарата, ни возможности, а часто и желания заниматься «теневой стороной реальности», скрытыми механизмами социальных процессов – тем, что лежит не на поверхности. В этом плане современное обществоведение является ущербным, половинчатым: поскольку занимается, в основном, явлениями, а не сущностью, функциями, а не субстанцией, – и, таким образом, упуская главное. Конспирология, как научная программа, – мера половинчатости, неполноценности современной науки об обществе. Когда будет создана полноценная, «свето-теневая» наука об обществе, нужда в конспирологии, в любой криптоматике отпадет – это будет просто анализ скрытых и закрытых сторон реальности, соответствующих интересам и мотивам власть предержащих.

Иными словами, разработка конспирологии, как научной программы, – это работа на превращение социальных наук из одномерных в многомерные, полноценные и занимающие произвольную позицию по отношению к интересам тех, у кого в руках власть, собственность и информация. Т. е. конспирология выполняет функцию эмансипации и самокоррекции нынешней науки об обществе.

II

Помимо рынка конспирологической литературы, существует и рынок антиконспирологических работ, эффект которых нередко столь же контрпродуктивен, как и некоторых конспирологических: если эти последние нередко дискредитируют анализ закрытых сторон реальности как таковой, то их антиподы своей слабостью или ангажированностью, стремлением доказать, что никаких заговоров в природе нет, что, например, Линкольна и Кеннеди убили одиночки и т. п., добиваются обратного эффекта. К таким работам, в частности, относится книга Дэниэла Пайпса «Заговор. Мания преследования в умах политиков», которая доводит до логического конца типичную антиконспирологическую аргументацию.

Уже из названия видно, что автор, сын известного русофоба Ричарда Пайпса, приравнивает ТЗ к паранойе. Пайпс высмеивает «конспирологические» теории убийства Кеннеди (соглашаясь с официальной версией!), создания Федеральной Резервной Системы (ФРС), Французской революции. «Сплясал» он и по поводу «Протоколов сионских мудрецов», напирая на роль этого документа в «конспирацизме». В реальности в послевоенный период «Протоколы…» не играют практически никакой роли в конспирологической литературе. Но дело даже не в этом. Чёткий ответ по поводу протоколов дал Герберт Уэллс – писатель, разведчик, человек из «закулисы», причем намного более информированный, чем оба Пайпса, вместе взятые. На вопрос, фальшивка «Протоколы…» или нет, автор «Машины времени» ответил, что этот вопрос иррелевантен, т. е. не имеет значения, поскольку в мире всё произошло так, как описано в «Протоколах…». Повторю: Уэллс «работал» на таком уровне, куда пайпсов и близко не подпустят.

Все ТЗ Пайпс-младший, примитивизируя и оглупляя их, сводит к схемам поисков каверз масонов и евреев, автоматически навешивая на конспирологов ярлык «антисемитизма». Д. Пайпс – не единственный «критик конспирологии», прибегающий к этому дешевому жульническому трюку. Нередко исследователей, ищущих скрытые механизмы истории и политики, обвиняют в поисках «мирового правительства», от которого – один шаг до «жидомасонского заговора», то есть до «антисемитизма». Пайпс вешает антисемитизм на левых, хотя исторически антисемитизм – это, как правило, «забава» правых, и сам же Пайпс связывает конспирологию с правыми. Где логика? Он даже утверждает, что в 1989 году, с исчезновением советского блока, исчезла и самая мощная в истории фабрика ТЗ. Бедный-бедный Пайпс! Он, по-видимому, не знаком с основами марксизма, исторического материализма, которые в том виде, в каком они развивались в СССР, исключали ТЗ по определению, поскольку акцентировали роль «объективных массовых процессов» и «законов истории». Ярлык «советского конспирацизма» Пайпс пытается навесить на любое противодействие СССР агрессивным акциям США во внешнеполитической и идеологической сферах.

«Советским конспирацизмом» автор называет «непомерный страх коммунистических режимов перед заговорами» в результате чего они, как он утверждает, сами же и поверили в созданный ими образ врага. По Д. Пайпсу выходит, что у СССР и соцстран не было врагов – они их сами для себя придумали. Т. е., не было ни директив Совета Национальной Безопасности США об атомной бомбардировке советских городов, ни сотен миллиардов долларов, брошенных Западом на развал мировой системы социализма? При этом практически любую критику в адрес США Пайпс квалифицирует как проявление ТЗ. Можно порекомендовать ему почитать Збигнева Бжезинского, Генри Киссинджера и других, которые откровенно говорили и говорят о тех агрессивных планах США, которые Д. Пайпс квалифицирует как «конспирологические выдумки». Пайпс, по-видимому, идиот в исходном, греческом смысле слова этого слова – человек, который живет так, будто окружающего мира не существует.

Показательно, что Пайпс не осмелился назвать свою работу научным исследованием – она не выдерживает минимальной проверки на научность. Ее цель – в другом: опорочить в глазах широкой публики любые попытки анализа реальных тайных пружин политики и особенно – американской политики.

У работы Пайпса есть антиподы – ультраконспирологические схемы, авторы которых видят заговоры везде и всегда. Таковы крайности, а посередине – скучноватый мейнстрим, где не столько анализируются (для этого много что надо знать и немало продумать), сколько излагаются и каталогизируются ТЗ (классика – работа Й. Р. фон Биберштайна[1]) или дается попытка их культурологической интерпретации (например, П. Найтом[2]).

Хотя обе эти книги более спокойные по тональности, чем многие другие опусы подобного рода, у них есть заданная направленность, которая видна в подзаголовках. Для Найта «культура заговора» – это одновременно и реальное, до сих пор нераскрытое убийство Кеннеди с практически доказанным реально существовавшим заговором, и популярный сериал. Так сознательно стирается грань между реальностью и вымыслом, возникает некая зыбкая «культура заговора», где социальное содержание событий исчезает, растворяется в фантастике. А самое главное – снимается необходимость поиска причинно-следственных связей, который может поставить ряд неприятных или просто неприемлемых для истеблишмента вопросов.

В еще большей степени это касается работы фон Биберштайна, который разбирает схемы, где в качестве заговорщиков фигурируют философы, масоны, евреи, либералы и социалисты. Но не финансисты, не капиталисты, не династические семьи, не аристократия, поскольку такой анализ, имеющий, кстати, солидную доказательную базу, подошел бы опасно близко к реальным секретам западной системы, буржуазного общества. Тайная криминальная история капитализма, куда в качестве ведущих акторов замешана его верхушка, – реальность; при таком подходе уже трудно было бы дать заголовок «Миф о заговоре» – с капиталом всё конкретно, и фон Биберштайн прекрасно это понимает, «тренируясь на кошках»: на философах, социалистах, на тех, кто «не создаёт проблем».

В целом работа фон Биберштайна полезна – судя не только по библиографии, но и по тексту, автор перелопатил огромный пласт конспирологической и антиконспирологической литературы. К сожалению, работа написана в «немецком стиле» – много знания и не так много понимания, откуда либо чересчур легковесные, либо чересчур приземленные выводы: автор знаком с книгами по узкой теме, но не очень хорошо представляет себе более широкую историческую реальность. Впрочем, повторю: как стартовым историографическим материалом «Мифом о заговоре» вполне можно пользоваться.

Я не пишу здесь историографию конспирологии, но те работы, которые обычно помещают у ее истоков и которые задали определённую логику её развития и логику её критики, особенно недобросовестной, – указать необходимоь. Прежде всего, это «Памятные записки по истории якобинства» (1797) аббата Огюстэна Баррюэля, «О тайных обществах и их угрозе государству и религии» Джона Робинсона и «Триумф философии в XVIII веке» Йогана Августа Старка. По сути, это трио и сформулировало нечто вроде масонско-иллюминатской повестки дня для дальнейшего развития конспирологии и антиконспирологии. Хотя Баррюэль был не первым, кто связал масонство с революцией (пионер здесь – священник Жак Франсуа Лефран с его «Сорванным покрывалом»), и хотя документами его активно снабжал Старк, всё же именно этот аббат оказался главной фигурой у истоков конспирологии: по детальности и одновременно охвату исследования, весьма масштабному для конца XVIII века, да и не только. В первом томе («Антихристианский заговор») он подробно описал как англофил Вольтер сотоварищи вели идейную подготовку подрыва монархии и христианства; во втором томе («Заговор софистов и мятеж против королей») рассказано о союзе философов и масонов; третий том («Нечестивый и архаический заговор софистов») посвящен баварским иллюминатам, а в четвертом (вышедшем под тем же заголовком, что и третий) показано, как заговор был осуществлён в реальности.

Работы указанной «тройки», их последователей и их критиков привлекли внимание к масонско-иллюминатскому аспекту европейской истории и политики, но в то же время сильно «заузили» этой тематикой анализ европейской истории и политики в её закрытом («конпирологическом») измерении в целом.

Во-первых, сами дискуссии развивались по упрощенной схеме утверждения-отрицания («да»-«нет»), что весьма упрощало реальную историческую картину. Во-вторых, внимание отвлекалось от иных неявных субъектов мировой политики, мировой игры – например, от крупных финансовых домов (тех же Ротшильдов), от истеблишмента в целом. В-третьих, внимание отвлекалось и от Великобритании – государства, весьма заинтересованного в развитии в Европе масонских и иных закрытых структур, которое само в значительной мере (хотя и не в такой, как США) было создано подобного рода структурами Европы и Англии. В-четвёртых, внимание отвлекалось и от капитализма как системы в целом.

Одна из главных слабостей этих и последующих конспирологических штудий заключается в том, что, «нарыв» огромный, интереснейший, нередко убойный эмпирический материал, переворачивающий представления о многих исторических событиях, их авторы не смогли адекватно концептуализировать его, превратив в особую дисциплину и/или перестроив под определенным углом уже существующие дисциплины. Для этого нужно было вписать «конспирологический» аспект в проблематику исторического и теоретического анализа капитализма как системы, поскольку и закрытые («тайные») наднациональные структуры мирового согласования и управления, и возможности небольших по численности групп проектно направлять ход истории или, по крайней мере, пытаться это делать, логически вытекают из социальной природы капитализма, его особенностей.

Более того, именно капиталистическая система (и в таком масштабе только она) порождает закрытые наднациональные структуры мирового управления и согласования, существующие в режиме «заговора», они имманентны ей; по сути, её существование без них невозможно. Они – такая же черта капиталистической системы, как циклические кризисы или циклы борьбы за мировую гегемонию и мировые войны. Более того, развитие КС теснейшим образом связано с экономическими и политическими циклами капиталистической системы, по ним можно судить о ней в целом, поскольку они воплощают целостные (пространство) и долгосрочные (время) аспекты стороны ее функционирования.

В конце жизни Маркс заметил, что если бы он писал «Капитал» заново, то начал бы с государства и международной системы государств. Сегодня я бы сказал так: если в наши дни писать заново «Капитал» (эта задача весьма актуальна), то начинать надо с того, что с легкой руки Ивана Ильина называют «закулисой», т. е. с закрытых наднациональных структур согласования и управления, – именно они самим фактом своего существования снимают одно из важнейших, базовых противоречий капитализма. Без этого снятия (в гегелевском: «Aufhebung», – смысле) и без структур-персонификаторов этого снятия функционирование капитализма, по сути, невозможно. Конспирология как процесс и реальность («как воля и представление») – необходимое условие существования капитализма и процесс этого существования одновременно.

III

В экономическом плане капитализм – цельномировая, наднациональная система, мировой рынок не знает границ; его locus standi и field of employment, как сказал бы Маркс, – мировой рынок, мир в целом. А вот в политическом плане капсистема – это не целостность, а совокупность, мозаика государств, их международная (international) организация, т. е. организация национальных государств. Противоречие между капиталом и государством, мировым и национальным (государственным), – одно из серьезнейших противоречий капитализма.

К середине XIX века, по мере превращения капитализма в целостность, в систему-для-себя или, как сказали бы марксисты, в формацию, т. е. с обретением им адекватной материальной (вещественной) базы – индустриальных производительных сил, капитализм обретает прочный производственный фундамент. Но индустриальные производительные силы носят региональный характер, будучи сконцентрированы в зоне Северной Атлантики, тогда как производственные отношения носят мировой характер, вступая в противоречие с государственно-политическими формами и стремясь взломать их. Так противоречие между целостным мировым характером экономики и суммарно-мозаичным национальным характером государственно-политической организации обретает еще одно измерение: мировые производственные отношения (и их персонификаторы) противостоят не мировым, а региональным производительным силам и не мировым же, а национальным государственно-политическим структурам – и их персонификаторам. В результате, во-первых, интересы государств оказываются, как правило, тесно связанными с интересами промышленников, капиталов реальной, «физической», как сказал бы Линдон Ларуш, экономики, а интересы финансистов объективно противостоят и тем, и другим. Разумеется, реальность сложнее, для неё порой характерны различные выверты и комбинации, хитрые переплетения линий вероятности, обусловленные конъюнктурой, обстоятельствами: как историческими, так и семейно-личностными (это хорошо показали в своих романах О. Бальзак, Э. Золя и др.). И, тем не менее, названное выше базовое противоречие, а также способы (формы) его снятия остаются определяющим всю эволюцию, всю моторику капитализма.

У крупной буржуазии, в какой бы стране она ни жила (особенно если это крупная страна), прежде всего – у финансового её сегмента, всегда есть интересы, выходящие за национальные рамки, за пределы государственных границ, своих и чужих. И реализовать эти интересы можно, только нарушая законы: своего государства или чужих, а чаще и своего, и чужих одновременно. Причем речь идёт не о разовом или «случайном» нарушении, а о нарушении постоянном и систематическом, которое, следовательно, должно быть как-то оформлено. Ведь одно дело, когда капиталу противостоит слабая или даже не очень слабая политая в Азии, не говоря уже об Африке – здесь достаточно силового варианта «дипломатии канонерок». А как быть в мире равных или относительно равных: Великобритания, Франция, Россия, Австрия, а со второй половины XIX века – Германия и США? Это совсем другое дело. Здесь уже так просто не забалуешь, нужно не огнестрельное, а организационное оружие, которое оформило бы интересы капиталистических верхушек различных государств, сняло их противоречия с государством и стало бы выражением их целостных (вне – и наднациональных) и долгосрочных интересов.

Таким образом, поскольку товарные цепи на мировом рынке постоянно нарушают государственно-политические границы, нередко вступая при этом в противоречие с интересами «пересекаемых» государств, верхушке капиталистического класса, во-первых, необходимы наднациональные, надгосударственные структуры/организации; во-вторых, эти организации должны быть если не совсем тайными, то, во всяком случае, закрытыми от широкой публики; и, в-третьих, эти организации/структуры должны иметь возможность влиять на государства, воздействовать на их руководителей, лидеров, находясь одновременно и над государством, и над капиталом.

По сути, то, чем занимаются эти структуры, иначе, нежели перманентным и институциализированным заговором, не назовёшь. А потому речь должна идти о КС. К КС относятся все типы закрытых, в условиях капитализма чаще всего (хотя далеко не всегда) наднациональных структур: масонские ложи, закрытые клубы, тайные общества, организации орденского типа и т. д. КС ни в коем случае не исчерпываются масонерией и квазимасонерией, хотя в XVIII и на протяжении значительной части XIX века именно они были доминирующей формой организации КС. Однако с конца XIX века и, тем более, в XX веке возникают новые, более современные формы КС, не отменяющие старых, нередко связанные с ними, но значительно более непосредственно связанные с политикой, экономикой, разведкой.

КС – это «третий угол» капитализма как системы, причем – угол, находящийся вверху, над капиталом и государством, располагающихся в одной плоскости. КС – это третье измерение, завершающее систему капитализма и придающее ей целостность. Когда историю капиталистической эпохи пишут и рассказывают как историю только государств(а) и капитала, – это неполная, неполноценная и фальшивая история. Это двумерная история трехмерной системы. Без КС история капиталистической эпохи непонятна – и невозможна. Другое дело, что история КС должна быть вписана в историю капитала (его циклов накопления) и государства (борьбы за гегемонию), а их отношения анализироваться как таковые субъекта и системы. Только в этом случае мы получим целостную, интегральную историю эпохи, а не схему, способную удовлетворить только профанов, в том числе – и профанов от науки.

КС снимают не только базовое политико-экономическое противоречие, о котором шла речь, но и другие: между различными формами капитала и, соответственно, фракциями капиталистического класса; между государствами.

Представляя одновременно и капитал, и государство, связывая их организационно в такой сфере, которая находится вне государства и вне капитала, КС оказываются над государством и над капиталом, выражая целостные и долгосрочные интересы капиталистической системы и выступая, таким образом, персонификатором целостных и долгосрочных интересов капиталистического класса как ее системообразующего элемента. Здесь необходимо дать рабочее определение капитализма, которым я буду пользоваться: как говаривал Декарт, «il faut définir le sens des mots» – «определяйте значение слов». Если капитал в строгом (системном или, как сказали бы марксисты, формационном) смысле слова – это овеществленный труд, реализующий себя как самовозрастающая стоимость в процессе обмена на живой труд, то капитализм – это социальная система, в основе которой лежит данный процесс. Но это не вполне достаточное определение. Капитализм – это не только капитал: капитал существовал до капитализма и, скорее всего, будет существовать после него. Капитализм – это сложная социальная система, институционально (государство, политика, гражданское общество, массовое образование) ограничивающая капитал в его долгосрочных и целостных интересах (тем самым продлевающая его время существования) и обеспечивающая ему экспансию (пространство).

Экспансия необходима потому, что капитализм – экстенсивно-ориентированная система: как только мировая норма прибыли снижалась, капитализм вырывал из некапиталистической зоны ту или иную часть и превращал её в капиталистическую периферию – источник дешевой рабочей силы и дешевого сырья. Исчерпание некапиталистических зон (1991 г.) означает асфиксию и относительно скорую смерть, а точнее демонтаж капитализма «властелинами его колец». В этом плане глобализация – терминатор не только Советского Союза, системного антикапитализма, но и капитализма как системы. И – весьма симптоматичная диалектика: глобализация в значительной степени есть продукт деятельности КС.

Наконец, есть еще одно важное противоречие буржуазного общества, которое призваны снимать КС. В буржуазном обществе официальная власть не является сакральной, тайна не является её имманентной характеристикой, каковой она была в «докапиталистических» обществах Азии, Африки и доколумбовой Америки. Но там эта тайна была на виду, являлась очевидной. Люди знали о тайной власти и о тайне власти, саму власть воспринимали как нечто таинственное, сакральное. Кстати, поэтому в данных случаях в заговоре как системе, как особом феномене, строго говоря, особой нужды не было. Разумеется, это не означает отсутствия реальных заговоров и тайной борьбы в этих обществах.

Совершенно иначе обстоит дело с капитализмом как системой. Поскольку в капиталистическом обществе производственные отношения носят экономический характер, а эксплуатация осуществляется как очевидный обмен рабочей силы на овеществленный труд, социальный процесс почти прозрачен: рынок, господство товарно-денежных отношений, институциональное обособление власти от собственности, экономики – от морали, религии – от политики, политики – от экономики (управление экономикой отделяется от административно-политического процесса – «закон Лэйна»), экономики – от социальной сферы. Всё это обнажает социальные и властные отношения буржуазного общества. Рационализация экономических, социальных и политических сфер и отношений максимально открывает процессы, происходящие в этих сферах, делает их принципиально читаемыми и превращает в объект исследования специальных дисциплин: экономики, социологии, политической науки.

Власть в буржуазном обществе лишается сакральности и таинственности. Кроме того, помимо государства, как ипостаси власти, существует гражданское общество. В буржуазном обществе власть, государство и политика, если и не «просвечивается насквозь», то – особенно с середины XIX века – оказывается весьма и весьма на виду, тем более что она официально декларирует свой открытый и рациональный характер. К этому надо добавить избирательную систему с её правами (в Великобритании – с 1867 г.), а также тот факт, что буржуазное общество (в ядре капсистемы) – единственное, которое легализует политическую оппозицию и – пусть лицемерно, но официально – провозглашает демократию и права человека в качестве политических принципов. Что, естественно, создает очень серьёзные проблемы и для капиталистического класса, и для выражающего интересы этого класса государства, т. е. для системы в целом, – проблемы, которые усугублялись и обострялись по мере учащения социальных конфликтов, войн и революций.

Открытый демократический политический фасад самым серьезным образом затрудняет, если вообще не делает невозможным нормальное функционирование капиталистической системы, т. е. реализацию классовых интересов верхушки за счёт основной массы населения и в ущерб ей, поддержание власти и привилегий этой верхушки. Поэтому нормальное функционирование политико-экономической системы в таких условиях невозможно без создания закрытого властного контура, тени, завесы – того, в чём не было столь острой потребности до капитализма. И эта потребность тем сильнее и жестче, чем демократичнее выглядит фасад, который именно по причине своей демократичности и открытости должен быть лишен реальной власти или, она, по крайней мере, должна быть сведена к минимуму. Это и есть еще одна задача КС, рост и усиление которых прямо пропорциональны внешней демократизации буржуазных обществ, тогда как соотношение сил между ними носит обратно-пропорциональный характер, представляя собой игру с нулевой суммой в пользу КС. Подчеркну: данный аспект развития КС не является результатом злого умысла, а обусловлен противоречием между внешней логикой развития политических институтов как общенациональных и реальными классовыми (в том числе, и мирового уровня) интересами господствующего класса. И в данном случае КС – средство снятия острого социально-политического противоречия, неведомого иным, чем капиталистическое, обществам.

По мере публичного «огосударствления» населения, превращения его в граждан как агентов публичной политики, пропорционально возрастала роль тайной, закулисной политики, тайной власти, причем не только внегосударственной: масонской и иных тайных обществ, – но и самого государства. Последнее в условиях разрастания публичной сферы и роста значения гражданского общества уводило в тень, за кулисы наиболее важные аспекты, стороны и направления своей деятельности, реальную власть и ее главные механизмы. И чем большая часть населения получала избирательные права, чем публичнее становилась политика, чем демократичнее (внешне) общество, тем большая часть реальной власти – особенно в XX веке – уводилась в тень, действовала конспиративно, в качестве заговора, сращиваясь с закрытыми структурами. Иными словами, заговор есть обратная, «тёмная», «теневая» сторона демократии и публичности, по сути – тёмная/теневая сторона Модерна в его североатлантическом ядре.

В этом плане можно сказать, что конспирология есть анализ одной из важнейших, если не самой важной – тёмной – стороны Модерна, компенсация того, чем не занимается наука об обществе Модерна. В равной степени сами КС – это компенсаторная реакция капиталистической системы на вынужденное историческими обстоятельствами отклонение от своей природы. Посредством подобных организаций в интересах верхушки капиталистического класса снимались важнейшие противоречия системы, включая базовые: между экономической целостностью/капиталом и государственно-политической фрагментарностью/государством, а также между социальным временем и социальным пространством (с глобализацией эта борьба времени и пространства закончилась победой времени, но ценой победы стала исчерпанность капитализма и обусловленная этим фактом задача его демонтажа его же хозяевами). Снимались – за пределами видимости данного общества как типа и как реальности для того, чтобы другое противоречие, между трудом и капиталом, не привело к взрыву, т. е. решение одного противоречия диктовалось необходимостью решения другого. И наоборот.

«Окончательным решением» указанного противоречия по задумке «хозяев мировой игры» (Олег Маркеев) должно стать нечто вроде мирового правительства. К созданию последнего верхушка капиталистического класса устремилась с конца XIX века: тогда задача создания мирового правительства была поставлена на повестку дня, а весь XX век эту «повестку» пытались реализовать. Забегая вперед, отмечу, что каждый раз на пути решения этой задачи хозяевами Запада, т. е. «хозяевами мировой игры» вставала Россия: сначала царская, а затем советская; в этом – одна из причин «горячей любви» к России и к нам, русским, хозяев капсистемы, особенно британцев.

Итак, создание КС, как наднациональных структур мирового управления и согласования, – императив для верхушки капиталистического класса, включая операторов мирового рынка, которые стали «капиталистами против своей воли» (Р. Лахман). Однако готовых к употреблению, «естественных» капиталистических организаций наднационального уровня у буржуазии и капитализирующейся аристократии XVIII в., когда эта потребность и задача уже вполне осознавались, не было и не могло быть. Хорошо евреям, которые жили «в порах» современного мира как финикийцы – «в порах древнего мира» (К. Маркс) и могли в своих интересах в качестве наднациональной использовать родственную, семейную систему, как это сделали Ротшильды на рубеже XVIII–XIX вв. и, таким образом, решить проблему организации наднационального уровня. Отсюда отмеченная многими исследователями, начиная с Карла Маркса и Вернера Зомбарта, тесная связь еврейства и капитализма, синхронность их подъёма начиная с XVI века. Поэтому, естественно, буржуазия и капиталистически ориентированная аристократия использовали, прежде всего, те организации, которые были в наличии, – например, масонские. Последние начинали выполнять новые функции, в том числе – для выяснения династических отношений в новых условиях мировой борьбы за рынки, а также служа средством борьбы против государства (уже антифеодального, но еще не буржуазного, а «старорежимного»), причем не только для буржуазии, но и для других групп.

Вот это «для других групп» заслуживает повышенного внимания, особенно с точки зрения анализа генезиса КС – вместе с капитализмом, поскольку это две стороны одной медали. Выше говорилось о том, что КС снимают базовое противоречие капитализма, и в этом состоит их функция. Но сказано было и о том, что у капиталистического класса готовых структур для выполнения этой функции не было, и поэтому они приспосабливали под это уже существовавшие, в частности, масонские, служившие интересам далеко не только и даже не столько буржуазии, сколько других групп, хотя и связанных с мировым рынком функционально. Старые структуры обрели новое содержание, модифицировавшее их: старые ключи стали отпирать новые замки. Однако, и само это содержание испытало на себе мощное воздействие прошлого, тем более что организовавшие эти структуры группы в значительной степени вошли в состав нового капиталистического класса – речь в основном идёт о британском капиталистическом классе, хотя и не только о нём.

Дело в том, что на месте разрушившегося и разрушенного в XIV–XV вв. феодализма в Западной Европе возник так называемый Старый Порядок (Ancien regime – словосочетание, запущенное в оборот во Франции в 1789 г., чтобы оттенить новизну революции и обличить в качестве негатива то, что её вожди стремились уничтожить, и то, что на самом деле было намного гуманнее их режима), просуществовавший более двух веков. Это уже постфеодальный, но еще не капиталистический строй. По сути, Старый Порядок – это антифеодальная машина, заинтересованная в мировой торговле, но вовсе не готовая допускать в первые ряды буржуазию. Короли в Старом Порядке превратились в монархов («монархическая революция» XVII в.), а феодалы – в аристократию, главным образом – придворную (этот процесс хорошо описан Норбертом Элиасом).

Жизнь аристократии в условиях Ancien regime была, конечно же, более комфортной, чем жизнь феодальной знати, однако их политико-экономическая «сделочная позиция» по отношению к крепчавшему государству, к монархии ухудшилась. Кроме того, они утратили феодальную организацию и вынуждены были довольствоваться теми организационными формами, которые предлагало/навязывало им государство. Поэтому еще до того, как буржуазия начала активно использовать оставшиеся от прошлого структуры, этим озаботились экс-сеньоры – уже не феодалы, но еще не буржуазия, а землевладельцы и торговцы, связанные с мировым рынком, но еще не подчиненные капиталистическим укладом. Напомню: собственник, будь то крупный или мелкий, превращается в буржуа, а его собственность – в буржуазную только тогда, когда капиталистический уклад ставит под контроль совокупный процесс общественного производства в целом, т. е. становится способом производства. Пока этого не произошло, мы имеем дело с операторами рынка: национального, регионального, мирового, – с «капиталистами против своей воли», но не с буржуазией. Африканский князёк, регулярно поставляющий рабов на мировой рынок, функционально является капиталистом (как и директор в СССР времен перестройки, получивший в 1988 г. право выхода на мировой рынок), но ни в коем случае не буржуа.

К активному поиску постфеодальных форм, способных противостоять монархии (как конкретной, так и вообще), подталкивали ту же английскую аристократию и обстоятельства. В конце XVII в. в Англии произошла династическая революция, за ней последовала борьба Стюартов и Ганноверской династии, сыгравшая значительную роль в оживлении масонства и в последующем превращении КС в третьего: наряду с капиталом и государством, – субъекта капсистемы, достроившим ее до целостности, а в XIX в. превратившего государство в функцию капитала на мировом уровне. Сам капитал при этом, однако, регулировался КС и в то же время подталкивал их развитие. Последние выполняли капиталистическую функцию и выступали в качестве балансира капсистемы, но вовсе не являлись стопроцентно капиталистическими или, тем более, буржуазными по происхождению.

Из сказанного выше ясно, что КС – латентно в XVII в. и открыто в XVIII в. – создавал некий субъект. Сам этот субъект, в свою очередь, отчасти был «собран», отчасти собрался сам в Англии, и активное время сборки, генезиса приходится на вторую половину XVI-первую половину XVII в. Как известно, генезис определяет функционирование любой сущности, будь то субъект или система (чаще речь должна идти о субъектосистемах и системосубъектах). Поэтому имеет смысл внимательнее взглянуть на эмбриональную фазу развития КС, поскольку субъект этот имеет к ним самое непосредственное отношение: и они, и капитализм – его детища. Причем, как верно заметил Энгельс, те, кто создал капитализм, – это кто угодно, но только не буржуазно ограниченные люди.

Новоевропейский, а точнее – новоанглийский субъект, историческая «сборка» которого началась в 1530-е-1540-е годы, сконструирован из пяти элементов. Английская пентаграмма XVI в. была представлена английской знатью, английским капиталом (Сити), английскими пиратами, еврейским капиталом и венецианцами. Причем именно последние, количественно весьма незначительный элемент, сыграли в данной исторической мутации решающую роль, а именно – роль катализатора и закрепителя одновременно. Собственно, венецианцы и дали толчок процессу сборки – вопреки своему несходству с Англией и англичанами, а быть может, и благодаря ему. «Венеция и Англия в XVI в., – писал Джованни Арриги, – были совершенно различными типами организации, которые развивались в совершенно различных направлениях, но иногда пересекались друг с другом при движении к своим собственным целям. И действительно, венецианско-английский синтез привел к фантастическому результату, изменившему ход развития Евразии и мира и протянувшемуся в будущее. Вплоть до того, что сторонники Ост-Индской Компании в британском парламенте в 1780-е годы называли себя «венецианской партией».

Весьма показательна популярность в среде британских верхов конца XVIII в. венецианского художника Антонио Каналетто (1697–1768). Его картины покупали герцог Ричмондский, эрл Карлайл и многие другие, а герцог Бедфорд вообще отвел под 24(!) картины Каналетто целый зал. В чем причина такой популярности? Каналетто создал знаменитую серию видов Венеции, на которых город изображен не таким, каким он стал во второй половине XVIII в., а каким он был в XV–XVI вв.: преуспевающий, уверенный в себе, в обрамлении памятников. Каналетто застал многое из той эпохи. Для британских представителей верхушки такая Венеция была символом успеха: они считали, что именно внешняя торговля, как у венецианцев XV–XVI вв., у которых они «приняли эстафету», – мотор власти и богатства, и именно поэтому упивались живописью венецианского мастера.

Полтора века спустя, в 1930 г. Ялмар Шахт, призывая европейских банкиров поддержать Гитлера, обосновывал это тем, что Гитлер, наконец, сломает национальные государства в Европе и банкиры получат «Венецию размером с Европу».

Именно средневековая Венеция, насчитывавшая в XVI в. 200 тыс. населения, управляемого 40 семьями, а не античные Афины и Рим, во многих отношениях формировала современный Запад. О роли Венеции в истории Европы свидетельствует, помимо прочего, и ее генетическо-генеалогический вклад. Венецианская аристократия дала 17 папских семей, включая Борджа и Орсини; в родстве с ней находились/находятся: Медичи, Сфорца, Бурбоны Франции и Пармы, Савойский дом, баварские Виттельсбахи и еще шесть-семь герцогских и маркграфских домов; выходцами из Венеции являются еврейские семьи Морпурго (финансировали Наполеона), Варбургов (финансировали Наполеона и Гитлера), американских Кэботов (еврейская семья Каботи из Ломбардии, перебравшаяся в X в. в Венецию) и многие другие. По женской линии с венецианской аристократией связаны финансисты и промышленники неаристократического происхождения – например, владельцы «Фиата» Аньелли.

Венеция стала катализатором процесса формирования хищного исторического субъекта новоевропейского Запада, который оказался «чужим» по отношению не только к неевропейским цивилизациям, но и к самой европейской. Особенно сильным было венецианское влияние на Англию. Однако в Англии лишь заземлился некий процесс, который обусловлен принципиальным отличием капитализма от всех других социальных систем. Именно это отличие и делает наличие закрытых наднациональных структур мирового согласования и управления как формы организации западных элит исторической необходимостью.

IV

Пожалуй, главное метафизическое, метаисторическое отличие капитализма от всех предшествовавших ему систем, его главная тайна заключается в том, что история этой системы с определенного, причем довольно раннего момента, примерно с середины XVIII в., приобретает проектно-конструируемый, если угодно, направляемый, номогенетический характер. Нельзя сказать, что до XVIII в. никто, никакие группы и силы никогда не предпринимали попыток направить ход истории тем или иным образом. Однако эти попытки, за редкими исключениями, во-первых, носили локальный характер; во-вторых, были краткосрочными и, как правило, проваливались; в-третьих, до середины XVIII в., а точнее до хроноотрезка 1750–1850-х гг. для такого рода попыток не было серьёзной производственной базы.

В «длинном XVI веке» (1453–1648 гг.) возникает то, что И. Валлерстайн назвал европейской (североатлантической) мир-системой, история приобретает мировой характер. Кроме того, возникают необходимые и достаточные условия для исторического проектирования теми группами, которые, оттолкнувшись от эпохи «длинного XVI века», в течение столетия после его окончания превратились в операторов мирового рынка, а следовательно – в потенции – в операторов мировой истории.

Возможности проектировать и направлять ход истории, конструируя её, зависят от нескольких факторов:

• наличия организации, способной ставить и решать задачи подобного рода, т. е. обладающей геоисторическим целеполаганием, способностью к стратегическому планированию в мировом масштабе и волей действовать на этой основе;

• адекватного объекта манипуляции как средства решения задач проектно-конструкторской (геоинженерной) исторической деятельности;

• наличия финансовой базы, обеспечивающей доступ к власти и собственности и сохранение прочных позиций в обеих этих сферах;

• контроля над информационными потоками при значительной роли последних в жизни общества или, как минимум, его верхов;

• наличия структур рационального знания, анализирующего закономерности истории, массовые процессы и социальные группы в качестве объектов и средств реализации проектно-конструкторской деятельности.

Организацией, способной определенным образом направить ход истории, стало английское масонство, опиравшееся на финансовую мощь Сити, мощь операторов мирового рынка (буржуазии), аристократических клубов и, конечно же, государства Великобритании. В конце XVIII в. к масонам «присоединились» иллюминаты, «созданные» иезуитами для борьбы с масонством, но вышедшие из-под их контроля, а сами масоны получили созданную ими же оперативную базу – полигонно-историческое государство США, куда вскоре устремились иллюминаты, процветающие там до сих пор (Йейль: «Череп и Кости»), а также другие КС, неуютно чувствовавшие себя в Европе.

В середине XVIII в. удивительным образом одновременно возникли и адекватный объект манипуляции – массы («вещество»), и мощнейшая финансовая база (деньги – «энергия»), и новые информационные потоки («информация»).

Объектом манипуляции может быть масса, в меньшей степени – класс, т. е. такой атомизированно-агрегированный человеческий материал, который состоит из индивидов, а не из коллективов, массовый индивид. Любым традиционным коллективом, укорененным в «малой традиции», имеющими общие нормы, ценности, предание, будь то община, клан, племя, каста и т. п. трудно манипулировать. А вот «одинокая толпа» (термин Дэвида Рисмэна) городов, особенно прединдустриальных и раннеиндустриальных, еще не превратившаяся в «трудящиеся классы» и только еще превращающаяся в «опасные классы», столь красочно описанные Эженом Сю, – совсем другое дело, это адекватный объект для широкомасштабных исторических манипуляций. И появляется этот объект, это «вещество» – массы, именно в середине XVIII в., чтобы взорваться, а точнее, быть взорванным в «эпоху революций (1789–1848 гг.) длинного XIX века» (Эрик Хобсбаум).

Выход масс на авансцену истории предоставил огромные возможности широкомасштабным манипуляторам. Он же позволил им ловко прятать свою проектно-конструкторскую активность (Заговор) за массами, за их «объективными» интересами и целями (которые они сами не могли сформулировать), контролируя действия масс через деньги, организацию и информацию. Именно с появлением массовых совокупностей индивидов, «человека толпы» (Эдгар По), и, соответственно, массовых процессов законы истории приобретают видимый и вполне рационализируемый характер, а следовательно, их можно «оседлать» тем, кто «понимает» закономерности их развития, заодно уничтожая возможность любой ответственности за возможные эксцессы.

В середине XVIII в. начинается финансовый взрыв; если во второй половине XVII в. «высокие финансы» снимают урожай «длинного XVI века», то в середине XVIII в. формируются основы современной финансовой системы. Разумеется, и в докапиталистическую эпоху, и на заре капитализма в XV–XVI вв. банкиры могли оказывать существенное воздействие на ход истории: так, венецианцы профинансировали Третий крестовый поход (т. е. разрушение Константинополя) и отчасти – Реформацию; Барди и Перуцци в XIV в. финансировали английских королей, а Фуггеры в XVI в. – Карла V; союз банкиров и ростовщиков Ломбардии, тесно связанные еврейскими религиозно-родственными узами с банкирами Англии и Чехии (Прага) был настолько силен, что позволил им уничтожить конкурента, орден тамплиеров, в начале XIV века. Однако ни одна из названных сил не имела тех возможностей, которые возникли в XVII–XVIII вв. с наступлением капиталистической эпохи. Во-первых, в XVII в. произошла финансовая революция, начавшаяся в 1613–1617 гг. созданием семейством Барухов Standard Chartered Bank с фиксацией гудвилла в 1617 г. и завершившаяся созданием в 1694 г. Центрального Банка Англии с изобретением государственного долга – мощнейшего финансового оружия Альбиона в борьбе за господство в Европе и мире.

Взрыв в развитии банковского капитала, о котором идет речь и который сделал его всесильным, был обусловлен тремя факторами, стимулировавшими развитие «высоких финансов»: британско-французской борьбой за мировое господство; колониальной экспансией европейских держав и начавшейся промышленной революцией. Всё это требовало денежных средств и совершенствования финансовой организации. Надо ли говорить, что банкиры были активными участниками КС?

Наконец, последнее по счету, но не по значению – роль информации. В XVIII в. произошло еще одно изменение кардинального порядка – резко, качественно выросла роль определенным образом организованной («упакованной»), подаваемой в качестве рациональной, научно обоснованной, принципиально новой и направленной информации, а также контроль над ней. Эти информпотоки обосновывали претензии новых социальных групп и их союзников из структур Старого Порядка на участие во власти и становились мощным психоисторическим оружием КС в переформатировании сознания элиты, социальной вербовке адептов средством тщательно подготавливаемого перехвата власти с помощью массового движения, первым из которых впоследствии станет Французская революция 1789–1799 гг.

«Энциклопедия» со стеклянной ясностью продемонстрировала ту роль, какую играет в обществе претендующая на рациональную новизну и социально ориентированная и идейно упакованная информация (информация специального и политического назначения), каково ее воздействие на элиты, ставящее их под воздействие определенного информпотока и открывающее их, таким образом, влиянию КС или даже превращающее во внешний круг последних. По сути, «Энциклопедия» – это первый пример успешной информационной войны эпохи Модерна, причем войны двойной: войны «энциклопедистов» и тех, кто стоял за ними, против Старого Порядка: за умы и сознание элиты, а также войны между основными кланами самих энциклопедистов: за то, кто будет влиять на элиту и получит главные дивиденды от этого.

Таким образом, в середине-второй половине XVIII в. впервые в истории в невиданных доселе масштабах и формах произошло соединение вышедших на первый план по логике развития капитализма как системы «больших финансов» (денег, золота), информационных потоков и больших масс атомизированного населения. Произошло соединение в одной точке Вещества (массы), Энергии (деньги) и Информации (идеи), с концентрацией их в одних контролирующих руках. «Точкой сборки» и одновременно субъектом последнего, соединителем, контролером стали прежде всего закрытые наднациональные структуры согласования и управления, в данном конкретно-историческом случае – масонские КС.

Подчеркиваю: произошло это в соответствии с законами развития капитализма и его логикой. Более того, на эти законы с целью их активного использования в своих интересах для противостояния монархии и церкви КС обратили самое пристальное внимание, довольно быстро выявив и идеологически зафиксировав противоречия двух указанных институтов с развитием капитализма. В связи с развитием идейно-информационной сферы и задачами анализа социальной реальности возникла потребность в структурах рационального знания и, соответственно, в особых отраслях этого знания, анализирующих массовые процессы, массовое поведение, исторические законы. Чтобы использовать массовые процессы, информационно и энергетически влияя на них в нужном направлении, т. е. чтобы «оседлать» их, нужно их изучать, но само изучение должно носить закрытый характер – по Платону, который говорил, что даже если мы узнаем имя создателя этого мира, его не следует сообщать всем. Именно КС закрепили модель двухконтурной социальной науки на Западе: внешний – для общего пользования, для профанов, и внутренний, для ограниченного круга – для тех, кто делает историю, для её субъектов.

Капитализм, несмотря на всю якобы стихийность рынка значительно преувеличенную и мифологизированную (даже так называемый «mid-Victorian market» 1850-х-1870-х годов – это не более чем регулируемый социальный институт, просто регулировка неплохо камуфлировалась) – это проект. Проект, далеко не всегда успешно реализуемый его субъектом: относительно небольшим числом связанных друг с другом регулярными отношениями лиц, групп и структур, действующих организованно, в соответствии с долгосрочными планами и вовсе не открыто, а, как правило, тайно. Аналогичным образом в закрытом режиме действуют и организации этого проекта – его «конструкторские бюро». Тайный (закрытый) проект – что это, если не Заговор в самом широком смысле слова? КС, Заговор суть формы нормального функционирования капитализма – реального капитализма, а не той идеологической, далёкой от научности схемы, которую преподносят как его апологеты, так и его многие критики из профанно-профессорской науки. Без понимания того великого эволюционного перелома, который произошел в середине XVIII в., мы не поймём ни сути капитализма, ни прошлого, ни современных проблем, когда на повестке дня КС стоит демонтаж капитализма. Не поймём – и в результате проиграем Большую Историческую Игру, призом в которой являются достойные жизнь и место под солнцем в посткапиталистическом мире.

Начало проектно-конструкторского этапа в истории Европы и мира совпало с подъемом англосаксов, Великобритании и – шире – наднационального североатлантического субъекта, со всей его этнической мозаикой, и его КС. Это не случайно: исходно масонские организации, как первая форма КС эпохи капитализма, были тесно связаны с политическими и финансовыми интересами английского (с 1707 г. – британского) государства. Для финансово-аристократического союза операторов мирового рынка и европейской/мировой политики, сложившегося в столетие после Английской революции, в период окончательной победы британской олигархии над Стюартами, т. е. устранением угрозы их восстановления на троне и двумя победами над Францией: над Людовиком XIV (Война за испанское наследство 1701–1714 гг.) и над Людовиком XV (Семилетняя война 1756–1763 гг.), – Великобритания стала чем-то большим, чем государство и империя. Для них это был кластер торговых домов и масонских организаций, некая Матрица, в которой, как в старой форме, реализовывались новые интересы и одновременно, как в обновленной форме, продолжали развиваться старые интересы. Показательно, что именно в середине XVIII века Войной за австрийское наследство (1740–1748) Великобритания, как заметил Г. У. В. Темперли, открыла счет войнам, в которых абсолютно преобладали торговые интересы и которые велись исключительно ради баланса торговли, а не ради баланса сил. Показательно и то, что в середине XVIII в. прекратилось трехсотлетнее противостояние между Австрией (Габсбурги) и Францией, которое было одной из главных геополитических осей 1450–1750 гг., т. е. эпохи, когда феодализм уже закончился, а капитализм в строгом системном («формационном») смысле еще не начался, – эпохи Старого порядка. Это еще одна черта совершившегося в середине XVIII в. исторического перелома.

Иными словами, Великобритания за 1642–1763 гг. оформилась как нечто невиданное до тех пор – новая, компромиссная форма взаимодействия старых, коренящихся в английском и венецианском средневековье, в гностической античности и ближневосточной крылато-львиной вавилонской и иудейской древности, сил, с новыми силами в виде буржуазии и новой аристократии, как совместных операторов возникшего мирового рынка. При этом и сам рынок, и его операторы словно вдохнули жизнь, энергию новой эпохи в старые формы, произошёл энерго-информационный скачок. Одновременно уже к середине XVIII в. наметилось то противоречие, которое со всей остротой проявится через два века спустя в США: между США как государством и США как кластером транснациональных компаний. В Великобритании XVIII в. то было противоречие (далекое от нынешней американской остроты) между Великобританией как государством и Великобританией как кластером, паутиной, торгово-финансовых структур, аристократических клубов и масонских лож. Зонами несовпадения интересов государства и лож были вопросы дальнейшей судьбы Ост-Индской Компании и событий в североамериканских колониях; зоной совпадения – экспансия лож в Европе («на континенте»), уничтожение Франции как конкурента. Процессом и структурой, полем и средством устранения этих несовпадений/противоречий стала Вторая Британская империя (1780-e-1840-e годы). Однако её созданию предшествовал период активной работы по трем «конспирологическим направлениям», в котором интересы государства и лож отчасти совпадали, отчасти вступали в противоречие:

1) создание сети масонских континентальных лож, управляемых из Лондона;

2) создание масонского государства, свободного от традиционных государственных ограничений и в этом смысле – искусственного, экспериментального, а следовательно, территориально вынесенного за пределы Европы и Старого Света в целом;

3) подрыв Франции на международной арене и изнутри, путем создания серьезных внутренних проблем и беспорядков с активным использованием масонства, масонских лож как мощного оргоружия. Это и составило основное содержание первого этапа развития КС.

В цели и задачи настоящего доклада не входит анализ основных этапов формирования западной элиты и её закрытых наднациональных структур. Отмечу лишь, что эти этапы в целом совпадают с основными этапами развития капиталистической системы, циклами накопления капитала и борьбы за гегемонию.

Первый этап – 1710–1770-е годы; второй этап стартует возникновением иллюминатов и Французской революцией 1789–1799 гг., открывшей полувековой период масонских революций, и завершается образованием Второго Рейха и объединением немецких масонских лож в единую «Тайную Германию» (начало 1870-х годов). С 1880-x годов начинается третий этап развития КС как имманентной формы организации верхушки западных элит. Он совпадает с началом заката Великобритании как гегемона мировой капиталистической системы, и неудивительно, что именно британская элита отреагировала на него созданием закрытых элитарных структур нового типа: «Группа» («Мы») Родса, «Общество» Милнера. Позднее мы видим возникновение континентальных структур: немецких, а также французских «Круг» («Cercle») и «Век» («Siècle»). Венчает эту череду Бильдербергский клуб, созданный в 1954 г. с целью примирить два основных сегмента западной элиты: англо-американский и немецко-североитальянский, связанный с Ватиканом. Кризис, в который капиталистическая система вступила на рубеже 1960-х-1970-х годов, потребовал новых структур. Так возникли Римский клуб (1968) и Трёхсторонняя комиссия (1973). Можно предположить, что обострение системного кризиса капитализма, происходящее в наши дни, потребует либо модификации уже существующих закрытых структур западной элиты, либо возникновения новых. Кое-что прочерчивается пунктиром уже сейчас, но это – тема отдельного разговора.

Валентин Катасонов. «Мировые ростовщики»: очерк истории

История мирового ростовщичества представляет собой последовательную смену одних людей и семейных кланов другими. К сожалению, имена далеко не всех мировых ростовщиков до нас дошли.

Хорошо документирована история ростовщиков итальянских городов-государств. В XIII веке это семьи флорентийских банкиров Барди (Bardi) и Перуцци (Peruzzi), в XIV-начале XV вв. – семьи флорентийских банкиров Медичи (Medici) и Пацци (Pazzi). В конце XV века и на протяжении XVI века в Европе доминировал банкирский дом немецкого семейства Фуггеров (Fugger). В XVII веке и на протяжении большей части XVIII века в Европе существовало много семейных банкирских домов, но о доминировании какого-либо из них говорить нельзя.

Имеющиеся документы позволяют говорить, что до начала XIX века срок «жизни» отдельных банков и срок нахождения на вершине финансовой власти отдельных банковских кланов не превышал одного столетия.

Наконец, в XVIII веке на арену выходит семейство Бауэров (Bauer), более известных как Ротшильды (Rothschild). На протяжении XIX века и в XX веке вплоть до Второй мировой войны клан Ротшильдов было вне конкуренции, другие банкирские дома играли подчиненную по отношению к нему роль. Около столетия назад в 53-м томе энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона о Ротшильдах сообщалось: «Состояние их оценивается в несколько миллиардов франков, сосредоточенных главным образом в руках 10–12 лиц».

Вторым по мощи после Ротшильдов был банкирский дом, который принадлежал семейству Барингов (Baring).

Об этих банкирских домах писал лорд Джордж Гордон Байрон в 1822 году в «Дон Жуане» (перевод Т. Гнедич):

О, золото! Кто возбуждает прессу?

Кто властвует на бирже? Кто царит

На всех великих сеймах и конгрессах?

Кто в Англии политику вершит?

Кто создает надежды, интересы?

Кто радости и горести дарит?

Вы думает – дух Наполеона?

Нет! Ротшильда и Баринга милъёны!

Они и либеральный наш Лафитт —

Владыки настоящие вселенной:

От них зависит нации кредит,

Паденье тронов, курсов перемены;

Республик биржа не щадит,

Заботятся банкиры, несомненно,

Чтобы проценты верные росли

С твоей, Перу, серебряной земли…

Банкирского дома Baring более не существует: созданный еще в XVIII веке Barings Bank окончил свое существование в 1995 году, когда потерпел банкротство в результате рискованных операций с фьючерсами и был продан за символическую сумму в 1 фунт стерлингов.

А Ротшильды в XIX веке были вне конкуренции не только в Европе, но и в мире.

Совокупные богатства клана в 70-х годах XIX века оценивались почти в 1 млрд. долл. – по тем временам это была фантастическая сумма. Ни один крупнейший проект не обходился без их участия. На их деньги велась разведка алмазных копей в Южной Африке, финансировалось строительство железных дорог в Европе, скупалась земля для строительства Суэцкого канала, добывалась нефть в Баку и на Северном Кавказе. Им принадлежал контрольный пакет акций в нефтяной компании «Ройял Датч Шелл», который по объемам добычи «черного золота» превосходил нефтяные компании Рокфеллера. Прусские короли, австрийские императоры, русские цари не раз прибегали к займам Ротшильдов.

В начале XX века стали известными также семейства Рокфеллеров, Морганов, Кунов, Лоебов, Голдманов, Меллонов, Саксов, Дюпонов, Леманов. Многие из этих семейств к этому времени имели уже определенную историю. Почти все они – выходцы из Европы, но карьеру банкиров сделали в США (исключение составляют основатели финансовых династий Рокфеллеры и Морганы, которые родились в Америке). Начинали, как правило, не с банковского дела, но затем создавали свои банкирские дома. Многие разбогатели на поставках армии оружия, продовольствия, снаряжения в годы Гражданской войны.

В 1867 году Авраам Кун и Соломон Лоеб учредили банк Kuhn, Loeb & Co., который очень быстро стал крупнейшим в стране кредитным учреждением. С этим банком связаны имена других видных ростовщиков. Это управляющие банка Якоб Шифф, Отто Кан, Феликс Варбург, Бенджамин Буттенвайзер.

В начале XX века на равных с банком Kuhn, Loeb & Сo стал выступать банкирский дом JPMorgan (основан в 1893 году), принадлежащий Джону Пьерпонту Моргану. Начинал он с поставок оружия армии в годы Гражданской войны. Затем стал инвестировать в промышленность и железные дороги. Согласно многим источникам, Дж. П. Морган был негласным агентом по продвижению интересов Ротшильдов в США. И сегодня, по мнению экспертов, банк JP Morgan контролируется Ротшильдами (конкретно – лондонским банком N.M.Rothschild & Sons).

Американский бизнес вот уже более столетия ассоциируется с семейством Рокфеллеров. Считается, что Джон Рокфеллер – основатель банкирской династии – стал первым в Америке долларовым миллиардером.

Это произошло примерно накануне Первой мировой войны. А начинал основатель династии с того, что во время Гражданской войны 1861–1865 гг. снабжал армию мукой, свининой и солью. После войны занялся нефтью, в 1870 году основал компанию Standard Oil (сегодня эта компания называется ExxonMobil). Затем создал банк Chase, преобразованный позднее в Chase Manhattan.

Братья Леманы (Генрих, Эммануэль, Майер) приехали в Америку в первой половине XIX века и начали свою карьеру с торговли хлопком. Позднее Леманы основали банк Lehman Brothers.

Семьи Фарго и Баттерфилд создали финансовую компанию American Express.

В 1977 году банк Kuhn, Loeb & Со. слился с банком Lehman Brothers, при этом был образован банк Lehman Brothers, Inc. Еще через 7 лет произошло его слияние с American Express.

Другой пример. В 2000 году контролируемый Ротшильдами банк JP Morgan поглотил банк Chase Manhattan – детище Рокфеллера. После этого был образован гибрид под названием JP Morgan Chase. На примере этих слияний видно, что происходит всё большее сращивание и переплетение банковских бизнесов отдельных семейств. Возможно, при таких слияниях на финансовом Олимпе меняется соотношение сил участвующих в сделках ростовщиков.

«Семейный» характер бизнеса

Как известно, в XIX веке (особенно во второй половине) начался бум создания акционерных обществ и/ или преобразования существовавших частных компаний в акционерные общества открытого типа. Окончательно семейный частный бизнес был подорван в XX веке в ходе войн, национализаций, вследствие принятия антимонопольных законов и т. п. В учебниках пишется, что акционерная форма организации бизнеса более прогрессивна по сравнению с частными компаниями семейного типа. Тезис весьма сомнительный. Мировой опыт показывает, что семейные фирмы (это хорошо известно специалистам по управлению) обладают гораздо большей устойчивостью и живучестью. Они имеют мотивацию для того, чтобы «жить вечно», а не следовать самоубийственной логике максимизации сиюминутных прибылей. Такие бизнесы, как правило, имеют устойчивые принципы деятельности, жесткую управленческую субординацию, минимизируют привлечение в штат «посторонних» людей, разрабатывают долгосрочные программы развития.

Мировые ростовщики поощряли процесс перехода других компаний на акционерную форму, что облегчало им установление контроля над такими бизнесами. Однако сами при этом стремились всячески сохранять свой бизнес как семейный. Яркий пример – Ротшильды, которые и сегодня, в XXI веке, проявляют консерватизм и сохраняют свои банки и компании в виде частного бизнеса на основе семейного капитала. Более того, в своих семейных компаниях и банках они стремились на всех ключевых должностях использовать людей, которые имели бы какие-то родственные связи с Ротшильдами. Говорят, что основатель династии Майер Амшель Ротшильд в своем завещании записал, что руководящие посты в банкирских и других бизнесах должны занимать только члены семьи (кстати, женщинам из семьи Ротшильдов заниматься бизнесом запрещалось).

В XIX веке банкирский дом Лазаров также представлял собой частный семейный бизнес. Создан он был тремя братьями-французами: Александром, Семеном и Ильей Лазарами, – в Америке на волне «золотой лихорадки» в Калифорнии. Позднее банк Лазаров поменял свою прописку на Францию. Его называли доверенным лицом Морганов в Европе. Сегодня это американо-французский банк с другими хозяевами, после второй мировой войны в течение 40 лет он управлялся известным американским финансистом Феликсом Рохатиным.

Во многих других банках и компаниях происходит размывание семейного капитала и семейного бизнеса, ключевые посты постепенно замещались людьми, которые изначально не принадлежали к династии основателей бизнеса.

Например, в 1969 году, после смерти Роберта Лемана, к руководству банка Lehman Brothers, Inc. пришли «чужие» люди. Постепенно устойчивость банка стала ослабевать, а в сентябре 2008 года в условиях кризиса произошел его окончательный крах.

Некоторые так называемые «односемейные» банки постепенно становятся «многосемейными». Сегодня, например, семейства Рокфеллеров, Морганов, Кунов и Лоебов на паритетных началах контролируют финансовый конгломерат Citigroup, банк JP Morgan Chase, нефтяной концерн ExxonMobil. При этом они пристально следят за тем, чтобы «внешние» или «случайные» люди не попадали ни в состав акционеров, ни в круг высшего руководства компаний и банков.

Нарушение этого принципа грозит не только ослаблением позиций банковского дома, но даже его гибелью. Сегодня в большинстве банков штат сотрудников – это не «семья», а «команда». «Команда» может формироваться из людей, которые, во-первых, не очень известны руководству; во-вторых, не очень поддаются контролю. Различие между «семейным» и «корпоративным» духом хорошо понимают настоящие ростовщики и не допускают в свой бизнес людей со стороны.

Мы уже упоминали, что старейший банк Барингов в 1995 году был разорен. Это произошло в результате того, что в руководстве банка не осталось никого из Барингов. Фактически банком «рулили» уже совсем другие люди, а о Барингах напоминала лишь вывеска. В банке оказалось много «случайных» людей, в том числе – и некто Ник Лисон, который был биржевым трейдером. Он торговал фьючерсами на сингапурской бирже и за короткий период времени создал убытки в размере 1,4 млрд. фунтов стерлингов, которые оказались смертельными для банка.

Подобного рода скандальные истории регулярно происходят и с другими банками, особенно теми, которые утратили даже подобие «семейных». Управляющие таких банков относятся к вверенному им капиталу как к чужому имуществу: либо занимаются откровенным разворовыванием этого имущества, либо в интересах акционеров и своих собственных (ожидание бонусов) идут на очень рискованные операции.

Династические браки и некоторые другие «секреты» ростовщиков

Династические браки предотвращают «распыление» семейного капитала. О многочисленных кровных браках внутри клана Ротшильдов немало написано в биографиях этого семейства. Как подсчитали биографы Ротшильдов, в XIX веке половина браков, заключенных членами клана, были внутрисемейными. За два столетия число таких внутрисемейных браков исчисляется сотнями.

Нормой стали также браки между представителями отдельных банкирских семейств.

Взять, к примеру, банк Kuhn, Loeb & Сo. Владельцы этого банка и управляющие постепенно превратились в одну большую семью, поскольку происходило постепенное кровное соединение их семей посредством браков. Так, дочь Соломона Лоеба вышла замуж за Якоба Шиффа, а Феликс Варбург женился на внучке Соломона Лоеба Нине. А вот управляющий банка Kuhn, Loeb & Сo Бенджамин Буттенвайзер был женат на внучке одного из братьев Леманов. Количество таких брачных альянсов не поддается учёту.

Правда, при династических браках между близкими родственниками значительно чаще могут возникать «генетические» сюрпризы в виде детей с определенными умственными, психическими и физическими отклонениями, но подобные риски отходят на второй план, когда при решении матримониальных вопросов на первом месте находятся материально-финансовые интересы.

Закрытость – важный принцип существования ростовщиков, при этом речь идет о закрытости как в личной жизни, так и в бизнесе. Иногда закрытость перерастает в конспирацию. С этой целью широко используются подставные лица, подставные фирмы, различные трастовые фонды (ТФ), система многоступенчатого участия в капитале других компаний, оффшоры и т. п. ТФ управляют пакетами акций ростовщиков в различных компаниях и банках, но при этом сами фонды находятся под контролем ростовщиков. Оценить состояния ростовщиков практически невозможно, трудно даже составить точное представление, какие отрасли и сферы бизнеса находятся под контролем тех или иных семейств. Ротшильды, по мнению ряда аналитиков, действуют через такого агента, как Джордж Сорос, который считается одним из главных финансовых спекулянтов в мире. Он, если так можно выразиться, – «публичный» финансист и всегда занимает достаточно высокие строчки в рейтингах самых богатых людей журнала «Форбс». Свои идеологические установки Ротшильды озвучивают через «публичных» политиков и подконтрольных им журналистов.

Ориентация на выстраивание связей с политической властью. Ростовщики занимаются бизнесом, опираясь на те возможности, которые дают связи с правительством, законодательной властью, монархами, президентами и т. п. Появилось даже выражение «банковско-политический комплекс» (БПК). Однако роль банков и политической власти в БПК не одинакова: ростовщики давно уже превратили государственную власть в послушного им слугу. Классическая формула движения капитала, созданная классиком марксизма: Деньги-Товар-Деньги. В современных же условиях более актуальной становится формула: Деньги-Власть-Деньги. Механизмы приращения капитала через покупку власти многообразны, но, прежде всего, ростовщики получают доступ к денежному фонду государства – бюджету. Кроме того, через покупку власти они пишут нужные им законы, давят конкурентов, добиваются лояльности судей и т. п.

Ротшильды демонстративно заявляют, что они не вмешиваются в политику. Но на самом деле это не так. Просто они делают это тоньше, чем другие ростовщики. Французский историк банковского дела Жан-Мари Шмит по этому поводу говорит: «Формально Ротшильды в отличие от Рокфеллеров или, скажем, Фордов никогда не занимались политикой. Но они свергали королей и предотвращали войны, закрывали газеты и снимали министров, если это требовалось для их интересов».

Использование любых средств, которые ведут к достижению цели. В силу информационной закрытости жизни и бизнеса мировых ростовщиков об этой стороне их деятельности мало что известно. Но из различных источников (например, из известной книги Джона Колемана «Комитет 300») известно, что ростовщики делали и продолжают делать большие деньги на наркотиках, незаконных поставках оружия, не брезгуют заказными убийствами, дискредитацией неугодных им политических деятелей и конкурентов по бизнесу и т. п. В реализации многих своих операций, как мы выше уже отмечали, они опираются на военно-силовую поддержку государства, развязывают войны и организуют революции, активно используют государственные спецслужбы.

Международный характер бизнеса

В Европе международная финансовая сеть сложилась еще при тамплиерах, которые имели свои «опорные точки» на пространстве от Скандинавии до Средиземного моря и даже в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Однако после ликвидации ордена в начале XIV века финансовая деятельность ростовщиков осуществлялась в более ограниченном пространстве (даже ростовщики Флоренции, Венеции, Генуи, Ломбардии не имели такого международного охвата, какой был у ордена тамплиеров).

Воистину глобальный размах ростовщическая деятельность приобрела при Ротшильдах. Основателю династии Майеру Амшелю Ротшильду стало тесно в пределах Германии, где он сделал свой капитал. Поэтому он определил своих пятерых сыновей в основные страны Европы: Натана – в Лондон, Джеймса – в Париж, Амшеля – во Франкфурт, Соломона – в Вену, Карла – в Неаполь. Там они создали свои банкирские конторы. Наличие международной финансовой сети дало Ротшильдам преимущества перед другими банкирами (быстрые расчеты и оперативное маневрирование финансовыми ресурсами, обмен информацией, координация по оказанию нужного влияния на первых лиц государств и т. п.), позволило активно влиять на ход политических событий в Европе и мире.

Быстро освоившись в Европе, Ротшильды стали распространять свое влияние на Новый Свет, создавая там свою агентуру.

Например, уже в конце XVIII века агентом Майера Амшеля Ротшильда в США был Александр Гамильтон. Он стал министром финансов североамериканских штатов, и благодаря его усилиям в этой стране в 1791 году был учрежден первый центральный банк. А в 1824 году Ротшильды стали личными финансистами бразильского императора.

Особое внимание уделялось вопросам оперативной секретной связи между центрами финансовой сети. Была создана собственная почтовая служба, а также голубиная почта. Применялись шифры. Для почтовых отправлений использовался особый язык, который представлял собой диалект немецкого, на котором говорили в гетто Франкфурта, при этом буквы были позаимствованы из иврита.

На сегодняшний день Ротшильды имеют свои банки и предприятия в 40 странах мира. Члены семейства живут в десятках стран мира. Вместе с тем, достаточно четко просматриваются основные страны их пребывания – Великобритания и Франция. Далее следуют США и Швейцария.

Нынешний глава клана Давид Ротшильд имеет троих детей: одного сына и двоих дочерей. По примеру своего предка, он планирует послать своих детей в разные части света: в США, Европу и Азию (сегодня уже даже женщины в клане Ротшильдов имеют право заниматься бизнесом).

Мировые ростовщики используют такую форму интернационализации своего банковского бизнеса, как транснациональные банки (ТНБ).

Например, банк JPMorgan Chase – типичный ТНБ, штаб-квартира которого находится на Уолл-Стрите (Нью-Йорк, США), а свои операции он осуществляет в 60 странах мира, в том числе в России.

Ротшильды: централизация семейной власти и семейного бизнеса

Принцип централизации семейной власти и семейного бизнеса наиболее наглядно проявляется на примере династии Ротшильдов. В своем завещании Майер Амшель Ротшильд указал, что его наследники и последующие потомки должны из своей среды выбирать главу семейства, которому другие члены семейства должны беспрекословно подчиняться. Это, безусловно, очень важный принцип управления, который позволил сохранять устойчивость и выживаемость международного семейного бизнеса. Наиболее важные вопросы Ротшильды решают на семейных советах, где глава каждой ветви имеет право высказаться. Это напоминает принцип демократического централизма, который был зафиксирован в Уставе КПСС (но который зачастую нарушался). Хорошо известно, что после смерти Майера Амшеля Ротшильда в 1812 году главой клана стал Натан Ротшильд, который базировался в Лондоне. В каждой стране, где пребывали Ротшильды, также имелась своя субординация. Этого принципа единоначалия Ротшильды более или менее последовательно придерживались и в последующее время.

После Второй мировой войны наиболее сильными и влиятельными из всех ветвей международного клана Ротшильдов являются британская и французская ветви. Имеются также другие ветви: американская, швейцарская. Эти ветви сложились в годы Второй мировой войны, когда имущество Ротшильдов во Франции было конфисковано фашистами, а члены семьи эмигрировали за океан или перебрались в нейтральную Швейцарию. В качестве главы всего клана выбирается представитель лондонской или парижской ветви.

Сегодня бразды правления в клане Ротшильдов перешли к Давиду Ротшильду – главе французской ветви семейства. Управление французской ветвью Давид принял после смерти барона Ги де Ротшильда. До этого главой всего клана был Эвелин Ротшильд, принадлежащий к британской ветви семейства. В связи с преклонным возрастом Эвелин передал власть Давиду.

Централизация в клане Ротшильдов проявляется не только в чёткой субординации отдельных членов семьи, но также в том, что создаются многоуровневые структуры управления активами, причем управляющие организации и активы разбросаны по всему миру. Во главе каждой управляющей структуры стоит человек, имеющий какие-то кровные связи с кланом Ротшильдов.

В настоящее время все нити управления активами клана Ротшильдов сходятся в холдинговой компании Family Company, возглавляемой Давидом Ротшильдом. Другая важная холдинговая компания клана Ротшильдов – Concordia B.V. Она находится во владении лондонского и парижского банков Ротшильдов и контролирует холдинговую компанию Continuation Holdings of Switzerland, которая, в свою очередь, управляет активами швейцарских Ротшильдов; она также владеет всеми акциями американских и канадских Ротшильдов. Среди холдинговых компаний клана Ротшильдов следует еще упомянуть Societe d'Investissement du Nord, эта компания управляет активами французских Ротшильдов.

Сегодня, в условиях кризиса, наблюдается явная финансовая консолидация всех ветвей международного клана Ротшильдов, что дает им хорошую возможность укрепить свои позиции в международных финансах. Некоторые аналитики говорят о «ренессансе» клана Ротшильдов в XXI веке.

Главный актив Ротшильдов – лондонский банк NM Rothschild & Sons, который был создан еще Натаном Ротшильдом в начале XIX века. Другие значимые банки, входящие в империю Ротшильдов: Rothschild & Cie Banque (Франция), Rothschild AG (Швейцария).

Среди небанковских финансовых структур клана Ротшильдов следует выделить американскую инвестиционную компанию Atticus Capital, в которой сопредседателем совета директоров является Натаниэль Ротшильд. Накануне кризиса капитализация компании оценивалась в 14 млрд. долл., в ходе кризиса она потеряла 5 млрд. долл. Также важной финансовой структурой является британский инвестиционный банк JNR Ltd. (J. Aron & Natan Rothschild Energy International Limited), осуществляющий инвестиции в российские и украинские компании энергетического сектора (также находится под управлением Натаниэля Ротшильда).

Интересы Ротшильдов не ограничиваются финансовой сферой. Они владеют компаниями в добывающей промышленности: Anglo-American corporation of South Africa (добыча золота, алмазов, урана, других полезных ископаемых), Rio Tinto (уголь, железо, медь, уран, золото, алмазы, алюминий), De Biers (добыча и обработка алмазов).

В энергетическом секторе наиболее крупной собственностью Ротшильдов является компания Vanco International Limited, осуществляющая инвестиции в разведку и добычу углеводородных ресурсов.

В девелоперском бизнесе выделяется венгерская компания Trigranit, в которой Натаниэль Ротшильд имеет 12 % акций (только в российскую недвижимость компания сделала инвестиций на 5 млрд. долл.).

Клан Ротшильдов имеет бесчисленное количество компаний в торговле, ресторанном и отельном бизнесе, производстве вина, издательском бизнесе. В частности, под контролем Ротшильдов находится парижское издательство Presses de la Site, французская газета Liberation, английские издания Economist и Daily Telegraph, радиовещательная компания Би-Би-Си.

Оценки достояния клана Ротшильдов в денежном эквиваленте варьируют в пределах от 1,4 млрд. долл. (израильские источники) до 15 млрд. долл. (французские источники). По французским источникам, доходы семейства в 2003 году равнялись 828 млн. долл. А вот оценка активов, находящихся под контролем Ротшильдов, вообще невозможна. Тем не менее, судя по этим цифрам, в последние бурные десятилетия капиталисты новой волны потеснили Ротшильдов. Они смотрятся достаточно скромно на фоне того же Билла Гейтса или Уоррена Баффета, спекулянтов Уолл-стрит или некоторых российских олигархов. Но для оценки позиций клана Ротшильдов важны не только количественные, но и качественные характеристики. У Ротшильдов есть неоспоримое преимущество перед другими олигархами: они очень живучи, в состоянии противостоять любым катаклизмам истории (войнам, кризисам), имеют великолепную способность восстанавливать утраченные позиции. Например, в 50-е-60-е годы прошлого столетия они сумели восстановить свои позиции в континентальной Европе, которые были утрачены во время Второй мировой войны. А в 1981 году при левом президенте Франсуа Миттеране был национализирован банк Ротшильдов во Франции. Однако Ротшильды активно способствовали смене правительства и президента. В 1986 году к власти пришел правый президент Жак Ширак, который не только вернул Ротшильдам банк, но и, согласно некоторым источникам, в порядке реституции выплатил им компенсацию, которая существенно превышала капитал банк до его национализации.

Диалектика единства и борьбы

После начала нынешнего глобального кризиса резко усилилась централизация банковского капитала, что выразилось в сокращении числа банков мирового калибра, многие банки обанкротились и прекратили свое существование или были приобретены более могущественными. Выжившие банки стали еще крупнее.

В конце 2009 года Совет по финансовой устойчивости составил список мировых финансовых учреждений (МФУ), в который включено 6 страховых компаний и 24 транснациональных банка. На Уолл-стрит американскую банковскую систему сегодня контролируют всего шесть гигантов: Goldman Sachs, JP Morgan Chase, Morgan Stanley, Bank of America, Citybank и Wells Fargo. Лидером по капитализации в этой группе выступал JP Morgan Chase, находящийся под контролем кланов Рокфеллеров и Ротшильдов (180 млрд. долл. на 01.10.2009). А вот банк Goldman Sachs, считающийся вотчиной Ротшильдов, на Уолл-стрит называют «генератором прибылей» из-за рекордных показателей чистой прибыли: за первую половину 2009 года они составили 5,25 млрд. долл. (это тем более впечатляет на фоне убытков многих других банков в условиях кризиса).

В контексте рассматриваемых проблем важно отметить, что мировая финансовая верхушка контролирует «генеральные штабы» ростовщиков – центральные банки. Эти институты являются важнейшим инструментом управления всеми более низкими этажами «долговой пирамиды» ростовщиков. Центробанки отдельных стран образуют своеобразную сеть с чётко выраженной иерархией. На верхнем этаже иерархии центральных банков находится Федеральная резервная система США. Её «контрольный пакет» с самого начала принадлежал Ротшильдам, Рокфеллерам, Морганам, Кунам, Лоебам и еще нескольким «небожителям». Но если учесть, что многие члены этого узкого круга «небожителей» изначально были под контролем Ротшильдов, то реально главными акционерами ФРС можно считать Ротшильдов и Рокфеллеров. Последние сумели с самого начала своей предпринимательской карьеры сохранить определенную независимость от Ротшильдов. Такой точки зрения придерживается, в частности, американский исследователь Николас Хаггер.

Впрочем, имеются и другие версии того, кто находится на вершине финансового и политического Олимпа. Иногда называется семейство Барухов. Наиболее известный из них – Бернард Барух, который «опекал» многих американских президентов, от Вудро Вильсона до Джеральда Форда. Речь идет о том самом Барухе, который дал «отмашку» Федеральному резервному банку Нью-Йорка в октябре 1929 г. «перекрыть денежный кислород» рынку и тем самым спровоцировал обвал на фондовом рынке США.

Известен такой факт, приведенный в книге Энтони Саттона «Власть доллара»: «В США были напечатаны купюры достоинством больше обычного (одна тысяча, пять тысяч, десять тысяч долларов). Однако они не обращаются (пока), а лежат в сейфах. Характерно, что на них нет портретов президентов США. Кто же изображен на этих купюрах? Шифф, Лоеб, Кун, Барух… Тогдашний министр финансов Джеки Рубин в 1990-е годы в приватной беседе сказал, комментируя изображения на купюрах: «Это (президенты США, изображенные на купюрах мелкого достоинства. – В. К.) – рабы, а вот это (финансисты, изображенные на купюрах большого достоинства. – В. К.) – рабовладельцы». Так, на купюрах, которые не имеют хождения среди народа, напечатаны портреты тех, кто реально правит миром.

В течение XX века, судя по оценкам экспертов, круг основных хозяев Федрезерва остался примерно тем же, что и был при его создании; разве что несколько изменились их доли в капитале главного эмиссионного центра США и всего мира. Но отношения в клубе «небожителей» не столь уж безоблачны, между ними идет постоянная «подковёрная» борьба, о которой мы знаем крайне мало.

Так, М. Ротбард провел скрупулезное исследование истории банковского дела в США в первой половине XX века и пришел к выводу, что в годы правления президента Ф. Рузвельта (так называемый «новый курс») произошла серьёзная подвижка сил на финансовом Олимпе Америки. Доминировавшие до кризиса 1929–1933 гг. Морганы, представлявшие в США интересы Ротшильдов, в 1930-е годы уступили в финансово-банковской системе США пальму первенства клану Рокфеллеров.

В другом интересном исследовании, принадлежащем Николасу Хаггеру, делается вывод об ослаблении позиций Ротшильдов среди главных акционеров ФРС. Согласно приводимым им цифрам (со ссылкой на данные рейтингового агентства Standard and Poor), в начале 1990-х гг. банковской группе Рокфеллеров принадлежало 53 % акций Федерального резерва, еще 8 % принадлежало якобы Банку Японии. На банки, подконтрольные Ротшильдам, пришлось не более 10 %. Означает ли это, что «эра Ротшильдов» уходит в прошлое? Автор считает, что нет. По его мнению, Ротшильды имеют прочные позиции за пределами Америки, особенно в Западной Европе, где под их контролем находятся такие центральные банки, как Банк Англии, Банк Франции, Бундесбанк. Доминируют они и на ряде рынков, в частности – на рынке золота. И не исключено, что мир может вернуться к тому или иному варианту золотого стандарта, если Ротшильды грамотно проведут шахматную игру под названием «реформа мировой финансовой системы».

О противостоянии кланов Ротшильдов и Рокфеллеров свидетельствует также история с ЮКОСом и М. Ходорковским. На активы этой гигантской нефтяной компании претендовали кланы Ротшильдов и Рокфеллеров. Изначально ЮКОС предназначался Ротшильдам, которые имели сложные, многоступенчатые отношения с этой компанией. Но Рокфеллеры разрушили планы по передаче нефтедобывающих активов Ротшильдам. Так что, по большому счету, инициатива ареста и тюремного заключения Ходорковского исходила не от президента РФ, а из Вашингтона. Этот пример наглядно показывает, насколько всё непросто на мировом финансовом Олимпе.

На Уолл-стрит также наблюдается разделение её обитателей на тех, кто тяготеет к клану Ротшильдов, и тех, кто ближе к клану Рокфеллеров. В частности, нет особого секрета, что банк Goldman Sachs находится под контролем Ротшильдов, а банк Merril Lynch – Рокфеллеров. Сегодня в администрации президента Барака Обамы, по оценкам аналитиков, больше людей, связанных с Goldman Sachs, чем с Merril Lynch. Прежде всего, это министр финансов Тим Гейтнер, который в свое время занимал высокий пост в Goldman Sachs.

Еще одна интересная «информация для размышления». 17 сентября 2009 г. (в день 222-й годовщины подписания конституции Соединенных Штатов) 290 из 435 членов Палаты представителей США поддержали проект закона «О прозрачности Федеральной резервной системы США». Такое количество голосов «за» означает, что президент США уже не может наложить вето на законопроект. Это было беспрецедентным событием в истории Америки: впервые почти за сто лет своего существования ФРС подвергалась проверке со стороны государственной власти.

Но долгожданный аудит на поверку оказался профанацией. Было установлено, например, что с 1 декабря 2007 года по 21 июля 2010 года ФРС перевела различным банковским структурам как транзакции с неопределённым сроком возврата (в том числе – находящимся вне юрисдикции США) сумму в 16,115 трлн. долл., что превышало размер федерального бюджета США за 2011 год. В первую десятку получателей, на чью долю пришлось свыше 9 трлн. долл., вошли Citigroup, Morgan Stanley, Merrill Lynch, Bank of America, Barclays PLC, Bear Stearns, Goldman Sachs, Royal Bank of Scotland, Deutsche Bank и Union Bank of Switzerland.

Данная скандальная информация стала достоянием гласности, но никаких видимых последствий для ФРС за собой не повлекла – по крайней мере, объяснения его руководства, что все деньги «возвращены обратно», были приняты без всякой проверки.

Еще показательнее выглядит история с аудитом золотого запаса США, переданного на хранение в ФРС. Аудит якобы был проведен 30 сентября 2012 года, а отчёт по нему (Audit Report. Audit of the Department of the Treasury's Schedule of United States Gold Reserves Held by Federal Reserve Banks as of September 30, 2012. Office of Inspector General. Department of the Treasury. – Wash., D.C., January 4, 2013) появился только в январе 2013 года. Это документ объёмом… 14 страниц, 13 из которых представляют собой информацию, не имеющую отношения к проведенному аудиту: титульная страница с картинкой, страница с оглавлением, страницы с выдержками из американских законов, объясняющих правила проведения аудита, а также разъясняющих читателям, что такое министерство финансов, которое отвечает «за содействие экономическому процветанию» и далее в том же духе.

Результаты собственно аудита уместились на одной-единственной странице и сводятся к тому, что в хранилище Федерального резервного банка Нью-Йорка на Манхэттене находится 99,98 % всего «прочего казначейского золота», что подтверждается цифрой объемов, выраженной в тройских унциях (метрический эквивалент – 466,57 тонн), а также в ценах 1973 года и в текущих ценах (соответственно – 568 млн. долл. и 23892 млн. долл.

В данной связи даже не стоит акцентировать внимание на том, что проверялся не весь запас, а лишь его часть (во многих американских СМИ сознательно или по недоразумению эта проверка называлась: «аудит золотого запаса США» без каких-либо оговорок) – достаточно сказать, что аудитом подобную акцию назвать нельзя.

Прежде всего, потому, что министерство финансов США, по сути, проверяло само себя, параллельной документарной проверки проведено не было, то есть наличное золото могло быть, например, заложено или перезаложено. Кроме того, чтобы утверждать, будто в подвалах ФРБ Нью-Йорка находится 99,98 % «прочего казначейского золота», надо было проверить все хранилища, содержащие «прочее казначейское золото», чего также сделано не было.

Отсюда можно сделать предположение, что так называемый «аудит» ограничился экскурсией чиновников американского Минфина в подвалы хранилища ФРБ Нью-Йорка на Манхеттене, где им были продемонстрированы блестящие предметы под названием «золотые слитки» (на самом деле эти предметы могли оказаться всего лишь позолоченным вольфрамом) и передан пакет документов от ФРС, подтверждающий, что «с золотом всё в порядке» Возможно, чиновники Минфина США в конце своего визита на калькуляторе пересчитали стоимость названного им объёма золота по текущим рыночным ценам, и цифры действительно сошлись… Правда, журналисты утверждали, что «золотые слитки» в подвалах ФРБ подвергались некоему «сверлению», в результате которого было установлено, что это действительно чистое золото, в некоторых случаях оказавшееся даже «чище чистого», то есть в нескольких из них содержание драгоценного металла оказалось даже выше заявленного, что в итоге должно прибавить к и без того гигантскому золотому запасу США еще несколько унций. Но в официальном отчёте нет даже намека на то, что проводились физическая проверка золота, а «бумажные» и «электронные» публикации масс-медиа по определению «в случае чего к делу не подошьёшь».

В целом же экспертное сообщество склонно считать, что группа Ротшильдов сейчас находится в наступлении на позиции группы Рокфеллеров, делая ставку на дефолт по доллару, обнуление всех записей, отражающих долги и виртуальные активы, учёт и переоценку всех активов и пассивов в унциях золота, а также на введение денежной системы, которая прямо или косвенно была бы привязана к золоту.

Татьяна Антонова. «Мир-бабочка», «мир-бутылка», Бильдерберг и Богемская роща

Кому принадлежит современная мировая экономика? Если задать себе такой вопрос, то могут ли все живущие на Земле семь с половиной миллиардов человек разных рас, вер, культур, языков и возрастов, принадлежать кому-то, какому-то субъекту, целиком и полностью? Разговоры о «мировом правительстве», об «электронном концлагере», где каждое движение и каждое слово, даже каждая мысль любого человека могут быть подконтрольны единому управляющему центру, противоречат всему опыту истории. Даже если предположить, что эти планы действительно существуют и реализуются, что для них и «под них» разработаны все новейшие информационные, био– и прочие технологии, что сама природа «избранных» изменится, вплоть до обретения ими бессмертия, а все остальные, «обычные» homo sapiens станут «расходным материалом» социальной эволюции – таким же, как все миллиарды наших предков… Но всё равно – принципы (законы) существования и функционирования больших систем не исчезнут и не станут иными, а значит – пройдя сквозь «бутылочное горлышко» очередного кризиса, «новое» человечество (или «постчеловечество») не лишится стремления к свободе и развитию.

Но что собой представляет это «бутылочное горлышко» и какой «бутылке» оно принадлежит? Мы никогда не узнаем, почему сотрудники Швейцарской высшей технической школы в Цюрихе Стефан Баттистон (Stefano Battiston), Стефания Витали (Stefania Vitali) и Джеймс Глаттфельдер (James В. Glattfelder), ставший СЕО (или, если угодно, «лицом») всего проекта, взялись ответить на этот вопрос. Может быть, по заказу. Может быть, из любви к истине. А, может быть, им нужно было на этом специфическом материале отработать какие-то свои продвинутые информационные технологии. Может быть что-то еще. Но результаты оказались и остаются впечатляющими – пусть даже дело было пять лет назад, в июле 2011 года.

Анализировалась деятельность 43060 транснациональных корпораций по состоянию на «докризисный» 2007 год (рис. С). Выяснилось, что 600 % их активов принадлежали всего 1318 структурам, а 147 самых крупных из них имели две трети от этой доли, то есть 40 % (рис. D). Вполне нормальное, по меркам математики, распределение для единой большой системы. Предложенная в итоге граф-модель мировой экономики напоминала галстук-бабочку (bow-tie), «узлом» которой служили именно эти неполные полторы сотни «избранных» (рис. А). Среди которых четыре десятка «сверхгигантов» выступали в качестве истинного «ядра» всей системы. Эти «сверхгиганты» публичной глобальной экономики вовсе не являются «черными дырами» или «темной материей» – наоборот, все они «на слуху»: кто в большей, кто в меньшей степени, и о каждом можно написать не то, что книгу, а целую библиотеку. Вот эта «группа 40», контролирующая около 33 % мировых активов:

1. Barclays plc

2. Capital Group Companies Inc

3. FMR Corporation

4. AXA

5. State Street Corporation

6. JP Morgan Chase & Co

7. Legal & General Group plc

8. Vanguard Group Inc

9. UBS AG

10. Merrill Lynch & Co Inc

11. Wellington Management Co LLP

12. Deutsche Bank AG

13. Franklin Resources Inc

14. Credit Suisse Group

15. Walton Enterprises LLC

16. Bank of New York Mellon Corp

17. Natixis

18. Goldman Sachs Group Inc

19. T Rowe Price Group Inc

20. Legg Mason Inc

21. Morgan Stanley

22. Mitsubishi UFJ Financial Group Inc

23. Northern Trust Corporation

24. Societe Generale

25. Bank of America Corporation

26. Lloyds TSB Group plc

27. Invesco plc

28. Allianz SE

29. TIAA

30. Old Mutual Public Limited Company

31. Aviva plc

32. Schroders plc

33. Dodge & Cox

34. Lehman Brothers Holdings Inc

35. Sun Life Financial Inc

36. Standard Life plc

37. CNCE

38. Nomura Holdings Inc

39. The Depository Trust Company

40. Massachusetts Mutual Life Insurance

Некоторые из них – такие, как Bear Stearnes (куплен JP Morgan Chase) и Lehman Brothers (разделен между Barclays и Nomura), были «смыты» кризисной волной 2007–2009 годов, большинство же благополучно существует и доныне. Впрочем, как сказать «благополучно»? Deutsche Bank, например, уже объявлен следующим кандидатом «на вылет», и многомиллиардная помощь (официально – со стороны катарских шейхов Аль-Тани) здесь мало что может изменить: «токсичные» активы в деривативных финансовых инструментах на 74 трлн. долл. – это сравнимо с мировым ВВП 2015 года (по данным МВФ – 84,15 трлн. долл.). Но стать главным «козлом отпущения» Deutsche Bank, судя по всему, не желает, следуя известной логике: «Умри ты сегодня, а я завтра». Благо, за ним и рядом с ним – целая очередь «слишком больших, чтобы обанкротиться»…

Но – признаем, что не в этих красивых и «проверенных временем» вывесках дело. Дело в природе самих финансово-экономических «сверхгигантов». «Либо всё движется некими мощными личностями или группами личностей, либо речь идет о стихийном создании неких сложных систем, как это можно видеть в биологии или химии, когда такие конструкции, как мозг человека, формируются вроде бы случайными факторами», – прокомментировал идентифицированную им «мир-бабочку» сам Джеймс Глаттфельдер.

Давайте задумаемся над этой дилеммой. Стихийно ли осуществляется, скажем, эмиссия доллара Федеральной резервной системой США? Случайно ли распределяются потоки этих денежных знаков? Являются ли перечисленные выше финансово-экономические «сверхгиганты» неким «коллективным бессознательным», которое функционирует и самоорганизуется под воздействием неких объективных законов, «невидимой руки рынка»? Или мы, всерьёз считая человека результатом долгой эволюции неживой и живой природы, полагаем, что его сознание, личное и общественное, на глобальном, планетарном уровне снова превращается в безвольную и неразумную «стихию» – подобно тому, как хаотическое движение молекул, атомов в массе своей подчиняется закономерностям классической и квантовой физики? Тогда, может быть, и кварки обладают собственным сознанием – вернее, аналогом такового на субатомном уровне?

Допустим реальность данного варианта – и мы получим «классическую» синархическую модель не только мировой экономики, но и Вселенной в целом, легендарного Уробороса – змею, которая сама себя кусает за хвост. Если присмотреться к 3D-модели «мира-бабочки», то она превратится в некую бутыль или сосуд странной формы (рис. В). Вопрос: что за джинн скрывается в этой бутылке?

Откажемся от этой модели – и мы будем вынуждены так или иначе признать существование иерархически устроенной Вселенной – причем устроенной не «сама по себе», а неким высшим по отношению к ней Творцом, во всех культурах мира именуемым Богом.

Можем ли мы признать очевидный факт, что ни один из перечисленных 40 «сверхгигантов» не обладает собственной «субъектностью» – зато каждый из них управляется и направляется вполне конкретными живыми людьми? Что это за люди? И кто они, эти люди?

Посмотрим на другой, не менее красивый и завораживающий рисунок. Он иллюстрирует связи членов известного Бильдербергского клуба с крупнейшими военно-политическими, финансово-экономическими, научными, образовательными, культурными, общественными и прочими институтами современного мира.

В этом «облаке» вокруг центрального круга, образованного фигурами известных «бильдербергеров», представлены сотни доминирующих «брендов» буквально во всех сферах человеческой жизни. Но…

Странным образом, выявленные цюрихскими математиками узлы «мира-бабочки» (или «мира-бутылки»?) здесь практически не представлены. Вернее, представлены, но только на самом высшем уровне. Председателем организационного комитета (steering committee, SC) Бильдербергского клуба является Анри де Кастри (Henri de Castries), параллельно занимающий пост председателя совета директоров АХА Group (до 1 сентября 2016 года); членом SC – Роберт Зеллик (Robert B. Zoellick), председатель совета международных наблюдателей Goldman Sachs и бывший президент Всемирного банка; плюс – а как же без него?! – лично Дэвид Рокфеллер (David Rockefeller Sr.), на 102-м году своей жизни и с шестым пересаженным донорским сердцем в груди единолично представляющий некую «Группу наблюдателей». Есть «вкрапления» из «группы 40» и в составе приглашенных участников, но, как правило, немногочисленные и не постоянные.

Вообще, эти составы приглашенных участников ежегодных встреч Бильдербергского клуба не являются постоянными, идёт непрерывная ротация – кто-то из этих «сильных мира сего» туда приглашается, кто-то, напротив, остаётся без приглашений. Например, «всероссийский ваучер» Анатолий Чубайс был на этих «посиделках» пока дважды: в 1998 и в 2012 годах. И это – человек, который считается чуть ли не главным «серым кардиналом» «мировой закулисы» в России? Один раз, в 2011 году, туда был приглашен мультимиллиардер Алексей Мордашов, хозяин «Северстали», в 2015 году гостем очередного «Бильдерберга» стал «выбравший свободу» экс-ректор Российской экономической школы, Сергей Гуриев, через пять месяцев после этих «смотрин» получивший пост главного экономиста Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР).

Точно так же можно отметить необычное обилие представителей Турции на бильдербергской встрече 2014 года, или Великобритании – в нынешнем, 2016 году, вскоре отмеченном феноменом Brexit'a.

Какой вывод можно сделать из этих фактов? Наверное, тот, что «бильдербергеры» в их нынешнем виде, – вовсе не «хозяева планеты» и не «мировое правительство». Это – не «святая святых», а, условно говоря, «людская», где до клиентов (да, по меркам рядового обывателя, порой невыразимо богатых и властных, но, по сути – всего лишь дворня в ярких одеждах и с мелочью на карманные расходы) доводятся задания их «патронов». И, конечно, обсуждается, каким образом, при помощи каких сил и средств эти задания нужно будет выполнить.

Первое заседание Бильдербергского клуба, как «встречи небольшой группы богатых и могущественных людей, где обсуждается состояние трансатлантического союза и проблемы Европы и Соединенных Штатов», состоялось в мае 1954 года (точная дата в открытых источниках почему-то не указывается), в отеле Bildelberg голландского городка Oosterbeek. Вот это тихое и престижное место.

С 1954 года штаб-квартира Бильдербергского клуба, который именуется также «бильдербергской группой» и «бильдербергской конференцией», находится в Нью-Йорке, в помещении Фонда Карнеги, известного «think tank» («мозгового центра») демократической партии США.

Первой встрече «бильдербергеров» предшествовало множество громких и значимых событий того времени, перечислять и анализировать которые здесь нет ни возможности, ни смысла. В СССР уже не стало Сталина, уже пришёл к власти Хрущев, уже была остановлена Корейская война и взорвана водородная бомба, уже вступила на британский престол Елизавета II, уже был передан Украине Крым, но ФРГ еще не вступила в НАТО, еще не был создан Варшавский договор, еще не облетел планету первый спутник, а США только обустраивались по-хозяйски в Европе. При содействии (или под контролем?) британско-голландской аристократии.

Принц-консорт Нидерландов Бернард Липпе-Бистерфельд (1911–2004), немецкий аристократ, в 1933–1937 гг. член НСДАП и СС, работавший в IG Farbenindustry (с 1952 года, во исполнение решений Нюрнбергского трибунала, разделена на 12 частей, в том числе – BASF, Bayer, Hoechst (ныне – Sanofi) и Agfa), а с 1944 г. – главнокомандующий голландскими войсками, стал первым председателем Бильдербергского клуба, а с 1961 г. – Всемирного фонда дикой природы (WWF).

Но «обстоятельства места» при этом, возможно, не менее интересны, чем «обстоятельства времени». Что значит название отеля Bilderberg, ставшее одним из метафор «мирового правительства»? В вольном переводе с немецкого – «Гора художников», или, вернее – «Гора создателей картин (образов, видений)». Опять же, символика «горы» в западной и мировой культуре чрезвычайно многослойна и многообразна, но главное, что это – сакральное, священное место, где избранные могут получать (и получают) некие откровения от «высших сил».

То есть «бильдербергеры» суть «рисовальщики» картин (образов) современного мира не только по функциям своим, но и по имени, которое наверняка подбиралось специально. Но художники не работают «в пустоту», у них, как правило, имеются «заказчики», которые организуют и направляют их работу.

Обратим также внимание и на следующий слой символов – аббревиатуру имени данной организации. В случае Бильдербергского клуба эта аббревиатура будет выглядеть как ВС, а в случае Бильдербергской группы – как BG.

И та, и другая обозначают вторую и третью буквы алфавита: латинского – в первом случае, и греческого – во втором. Обе эти комбинации указывают только на первую букву алфавита, видимо «отсутствующую». Это А, по-гречески – «альфа».

Если вспомнить студенческие общества США, тайные и открытые, то они традиционно называются тремя буквами латинского или греческого алфавита – например, «Пси-Каппа-Бета», и так далее, причём первые считаются более «престижными» и «привилегированными», чем вторые.

Но самое удивительное, что в США есть закрытое сообщество, чья аббревиатура носит идентичный Бильдербергскому клубу двойной характер – это Богемский клуб (Bohemian Club), или Богемская роща (Bohemian Grouve). Вернее, Богемская роща (20601 Bohemian Avenue, Monte-Rio, California) – участок земли с площадью и квадратных километров с реликтовыми секвойями, принадлежит Богемскому клубу, который позиционирует себя как «частный мужской клуб искусств». Данная структура существует с 1872 года, а ежегодные июльские встречи своих членов и приглашенных гостей в Богемской роще проводит с 1899 года. С деятельностью Богемского клуба связывают создание Федеральной резервной системы США, реализацию «Манхэттенского проекта», «психосексуальной революции» 60-х годов, а также принятие множества других так или иначе повлиявших на развитие всего человечества, решений (композиция Bohemian Rhapsody группы Queen Фредди Меркьюри (1975) с этой точки зрения может рассматриваться как своего рода «гимн» Bohemian Club и/или музыкальное изложение программы его деятельности).

Кстати, у слова grove, означающего «роща», в английском языке есть редко употребляемый синоним coppice, более древний по происхождению, а для носителей русского языка легко определяемый как аналог слова «капище», то есть место совершения языческих богослужений и принесения сакральных жертв. Опять – аббревиатура ВС. И в Богемской роще у специально сделанной статуи совы действительно происходят жертвоприношения (как утверждается – символические, хотя в конспирологических источниках иногда говорят о жертвоприношениях животных и даже человеческих). Горы и рощи – традиционные места жертвоприношений во многих религиях мира, так что связь двух известных закрытых клубов: Богемского (более «старого») и Бильдербергского (более «молодого»), – как символических рощи и горы одного и того же культа западных «элит», выглядит вполне вероятной.

Тем более, что Богемский клуб (в частности, является не просто «клубом искусств», но и клубом «богемы» – во второй половине XIX века этот термин, «boheme» (буквально – «цыганщина») получил во Франции значение особого слоя «творцов», ведущих нетрадиционный образ жизни. «Богемцами», bohemiens, во Франции почему-то считали цыган, якобы населявших Богемию, одну из двух, наряду с Моравией, историческую область Чешского королевства. А само название «Богемии» возводится к кельтскому племени бойев, область которых после их включения в Римскую империю стала именоваться Boiohaemum («Материнский дом бойев»). Опять же, для носителей славянских языков в названии данной исторической области явственно звучит слово «Бог», которое могло быть модифицировано в самоназвании указанного выше племени, но варианты «народной» и конспирологической этимологии, соединяющие славянского «Бога» с греческим `αιμα («кровь»), мы здесь рассматривать не будем. Но «французский след» в названии американского Богемского клуба – абсолютно бесспорен. Впрочем, как и относящийся к тому же времени подарок Франции Соединенным Штатам к столетию Декларации Независимости 1776 года – Статуя Свободы, правда, установленная в Нью-Йорке с «опозданием» на 10 с лишним лет, 28 октября 1886 года.

Зачем же весь этот многолетний и даже многовековой антураж тайных обществ, как бы те ни назывались? В том числе – применительно к экономике и финансам?

Видимо, ответы на эти вопросы стоит искать не в сфере мистики и религии как таковых, а в сфере социальной психологии как специфической функции «больших систем», в данном случае – человеческих сообществ, решающих комплекс взаимосвязанных задач самосохранения, самовоспроизводства и саморазвития. Наработанные историческим опытом алгоритмы таких решений внутри каждого сообщества требуют раздельных и защищенных («закрытых») каналов передачи управленческой информации (простейший «цифровой» аналог – «многоядерные» компьютеры), а также структур создания/преобразования подобной информации и, соответственно, структур её восприятия.

Именно в этом отношении представляет интерес вероятная «связка» между двумя закрытыми западными клубами: Бильдербергским и Богемским, – как в недостаточной мере, но всё-таки наблюдаемыми и по факту достаточно адекватными и эффективными инструментами управления для очень больших и очень сложных (глобальных, с точки зрения человечества) систем, в том числе военно-политических и финансово-экономических. Из установленного набора функций такого управления можно делать вывод о его возможном целеполагании (проекте), после чего и вопрос о субъекте, о том, кому принадлежит современная мировая экономика, окажется не риторическим, не провокационным, а вполне корректным и предполагающим точный содержательный ответ.

Константин Черемных. Бенефициары «Нового средневековья»

Столкновение антицивилизаций

Что происходит с государственной властью в западной цивилизации? Почему с карты Европы исчезают яркие, самостоятельные, волевые политики? Почему в Вашингтоне внешнеполитические и даже важнейшие кадровые решения столь «дёрганы» и хаотичны?

Как могло получиться, что глава государства, упорно считающего себя единственной и исключительной сверхдержавой, утверждает, что подлинное лидерство состоит в борьбе с глобальным потеплением, а в это время в центральной европейской стране-союзнице, в столице-символе Европы, на сцену выходит невесть кем управляемая антигосударственная сила и хладнокровно сеет смерть налево и направо, в том числе – и там, где находится президент республики с главой МИД другой, еще более влиятельной европейской нации? Напомним, это Франция – страна, где работал один из отцов-основателей США Бенджамин Франклин; республика, сохранившей имперский военный атрибут – Иностранный легион; страна, отличающаяся от соседей дееспособностью спецслужб и полиции.

Аутизм Белого Дома и воля негосударственного террористического игрока – не единственный бьющий в глаза контраст. Медиа-мэйнстрим хором голосит о покушении на европейскую цивилизацию. Но первый теракт произошел на концерте рок-группы «Орлы металла смерти». Это – европейская цивилизация? А легализованное Олландом (а затем Верховным судом США) мужеложество – это та ценность, которую призваны и мотивированы охранять правоохранители западных стран? А близлежащая редакция «Шарли Эбдо» – носитель цивилизационных начал или все-таки разрушитель?

Антигосударственная сила, выйдя на сцену, назвала свой акт французским вариантом и сентября 2001 года. Вот еще один парадокс: в США на сегодня 17 спецслужб, но ни одна доселе не дала внятного объяснения атаке на Всемирный торговый центр. По сей день не объяснена цепочка предшествующих событий: расстрел афганского политика Ахмада Шах Масуда 9 сентября, визит в США главы пакистанской разведки 10 сентября… Эти детали замалчиваются 15 лет. Обстоятельства теракта в Ливии в годовщину тех событий в 2012 году также замолчаны – для спасения репутации «безальтернативной» Хиллари Клинтон, а заодно – тогдашнего главы ЦРУ Дэвида Петреуса.

Вопросы о том, «откуда есть пошла» запрещенная в России организация ИГИЛ, уместно задать именно двум вышеназванным лицам. И это должно больше всего волновать как раз американскую политическую элиту, поскольку события последнего года свели на нет главный элемент «мягкой власти», по определению автора этого термина Дж. С. Ная, – авторитет США, основанный на притягательности американской модели.

По официальной версии «арабской весны», освобождение ближневосточных стран от «диктатур» должно было привести к созданию там инклюзивных и толерантных обществ с «прогрессивным» (то есть владеющих IT, гендерно и климатически просвещенным) средним классом. Получилась в итоге кажущаяся противоположность. Кажущаяся – поскольку и «прогрессизм», и террористическая практика искусственной секты несет собой один и тот же мальтузианский эффект. Кажущаяся – поскольку и «ультралевизна», и «ультраправизна» постиндустриальной эры систематически (кто духовно, а кто физически) уничтожает наследие авраамических религий. Кто выигрывает? Негосударственная «третья сила», извлекающая влияние (теперь уже и военное) из столкновения «беленьких и чёрненьких» антигосударственных и антирелигиозных начал, псевдо-прогрессистов и псевдо-фундаменталистов. Она получила путевку в жизнь не в 2011 и не в 2001 году, а раньше – ровно тогда же, когда парадигма модерна была замещена постиндустриальным мальтузианским концептом. А именно – при президенте США Джимми Картере, когда в Афганистане был дан «зелёный свет» джихадистам, а над Белым Домом была торжественно установлена «зелёная» солнечная панель.

К саммиту G20 группа международных неправительственных организаций подготовила очередной пропагандистский продукт – «план Маршалла» для Сирии. Догадаться о том, что это не проект развития, а очередной симулякр послевоенного начинания периода модерна, можно даже по личностям ораторов – это организация Avaaz, финансируемая Джорджем Соросом и в 2011 году ходатайствовавшая перед ООН о полной декриминализации хранения и личного потребления наркотиков.

Все четыре года сирийской и ливийской гражданской войны вырастающий из неё сектантский продукт кормился от контрабанды. Всё это время «информационная власть» США – раскрытый Сноуденом конкордат АНБ с Цукербергом и Дорси – не мешала «фундаментализму» агитировать, вербовать, рекрутировать, натаскивать и вооружать мечтателей о халифате. Если это случайность, то компетентность разведчиков и интеллект программистов никуда не годятся. Если это сговор за спиной человечества, тогда в нем присутствует еще один, невидимый глобальный участник, и именно он играет первую скрипку.

Этот невидимый участник, эта пресловутая «третья сила» уже получила официальное признание мировых финансовых институтов – с тех пор, как в ВВП «западных» государств стали включаться доходы от наркоторговли и проституции. Это признание равнозначно капитуляции институтов: «тень» вышла в свет, обозначена как акционер всемирной властной корпорации. И ей удобнее всего существовать и действовать в мире, где прогрессивно растет число несостоятельных государств.

В день теракта в Париже полевой командир «Джабхат ан-Нусры», запрещенной в России (и не только), «младшего брата» ИГИЛ с неотличимым способом присвоения и практикой культурной и физической войны, был случайно задержан в несостоятельном государстве Украина. Эта территория ближе к нашей столице, чем афганский Кандагар, сирийская провинция Ракка и даже Париж; при этом власть там находится не в государственных руках. Нетрудовой украинский средний класс был соблазнен тем же прогрессистским миражом, что и арабский, теми же обещаниями «планов Маршалла» от НПО, на практике пропагандирующих деиндустриализацию; снос административных элит привёл «тень» в свет ускоренными темпами: население, как признают даже советники власти, держится на «серой» экономике»; борьбу за торговые терминалы, прежде всего – порты, ведут уже не «серые», а «чёрные» игроки. Срам этой реальности усиленно прикрывают внешние доброхоты, не разбирающиеся в этой реальности, что только помогает «третьей силе» преобразовывать кризисный субстрат в своё гнездовище и в удобный плацдарм для «халифатского» рекрутирования, ибо здесь, как и в Ливии, в избытке накапливается «топливо» мотивации – чёрная ненависть к России, а затем и к «обманувшему» Западу.

Украина: фигуры умолчания

В мае 2015 года на военно-политической конференции под эгидой вашингтонского Центра стратегических и международных исследований (CSIS), где в центре внимания был украинский конфликт и его неблагоприятное влияние на американо-российские отношения, один из участников, доктор Джеймс Макноутон из армейского департамента Пентагона, упомянул о прошлогодних событиях в Одессе, где 43 человека погибли в результате пожара в Доме профсоюзов, бывшем обкоме КПУ. В представлении выступавшего, результатом трагедии было «предотвращение отделения Одесской области от Украины – то есть это была в некотором смысле история успеха» (success story).

Военный чиновник, явно искренне принимая на веру официальную интерпретацию одесских событий, рассматривал их как переломный момент «в сопротивлении оккупации», с которой начинается возрождение украинской нации и восстановление утрат оной. Между тем, за полгода, прошедшие после конференции CSIS, Украина была потрясена еще несколькими событиями, которые лишь узко заинтересованными лицами связывались с «кознями России», в то время как официальный Киев вынужденно признавал факт внутреннего раздора. Речь идет о рейде отряда «Правого сектора» в Закарпатье, а также о взрыве боевой гранаты у здания Верховной Рады. Участники обоих эксцессов придавали им сугубо политический смысл – соответственно, «борьбы со ставленниками Медведчука» и «навязыванием Украине предательской децентрализации». Между тем, и в отчетах силовиков, и в СМИ вскоре всплыли имена центральных участников обоих конфликтов. В закарпатской истории это был некий Михаил Ланьо, у которого милиция нашла кустарный цех по производству синтетических наркотиков, а в киевском сюжете – Игорь Кривецкий, неофициальный хозяин партии «Свобода», известный в Львовской области как «контролер» местной таможни под кличкой «Пупс».

Оба эксцесса рушили «success story». Закарпатский эпизод пришёлся на переговоры премьера Украины с кредиторами в Нью-Йорке, а взрыв гранаты на митинге 31 августа – на принятие пакета евроинтеграционных законов. В Одессе «консолидации сил Майдана» также не наступило. Новый глава региона, импортированный из Грузии, вступил в конфликт с президентским ставленником Алексеем Гончаренко, а в итоге был уличен в подготовке с украинской территории переворота на своей родине, которая лишила его гражданства. Скандал развёл по разные стороны баррикад две самые «продвинутые на пути в НАТО» постсоветские республики (разумеется, не считая прибалтийскую «тройку»).

Так поверхностная оценка событий в стране-мишени («российская агентура» обезоружена, значит – «нация возрождается») не позволила профессиональным военным аналитикам предвидеть отклонение от благообразного сценария демократической трансформации. Так было не только с Украиной. Прогнозы в остальных странах – прежних объектах «цветных» трансформаций (Молдова и Киргизия) и будущих (Бирма, Таиланд, Тайвань) также оказались дефектными ввиду неучёта неких факторов, вынесенных за скобки. Мало того, октябрьские события в Афганистане также пошли вразрез с благообразным сценарием и создали Белому Дому новую головную боль в разгар бюджетной дискуссии.

Между тем реалии событий в Одессе 2 мая 2014 года фактически по сей день остаются под спудом, несмотря на требования международных институтов к Украине. О чем свидетельствует как крайняя неубедительность выводов общественного «Комитета 2 мая», согласно которой смерть большинства пострадавших наступила от «разгорячения олифы на стенах лестницы до температуры 600 градусов», так и взаимоисключающие версии, высказанные в годовщину событий.

Так, ни один из чиновников-свидетелей не смог толком объяснить появления в центре Одессы отряда псевдо-пророссийских активистов, который инициировал серию провокаций, с перемещением столкновений к Дому профсоюзов. В свою очередь, «Комитет 2 мая» на схеме этого здания вообще не обозначил просторного подвального помещения, будто оно вовсе отсутствовало. Между тем, как рассказал год спустя отстраненный и.о. губернатора Владимир Немировский, чиновники силовых структур, в том числе тогдашний генпрокурор Виталий Ярема, особо интересовались именно этой частью здания, а также некими бутылями, находившимися там. Ярема, как и глава управления ГСЧС Владимир Боделан, считал, что мгновенная смерть активистов внутри здания было результатом вдыхания ядовитого газа, а не перегревания. Есть и третья фигура умолчания – крупнооптовый рынок «Седьмой километр» близ Одессы, который за день до событий подвергся то ли проверке, то ли рэкетирскому налету.

Версия, связывающая воедино все белые пятна, существует: она была озвучена со слов анонимных одесских источников профессионалом-химиком Александром Башкуевым. И она объясняет пожелание следующего одесского губернатора, экс-топ-мендежера группы «Приват» Игоря Палицы передать здание одному хозяину, чтобы избежать неких новых «непорядков». По версии Башкуева, «непорядок» состоял в том, что в просторном цокольном этаже, соединенном с вентиляционной системой Дома профсоюзов, располагалась крупная лаборатория по изготовлению из героинового сырья, поставляемого в Одессу морем, таблетированных синтетических наркотиков (гидрокодона), при распространении выдаваемых за экстази, а в качестве реагента в этом химическом процессе использовался дихлорэтан. Целью организаторов столкновений, по этой версии, был захват наркоцеха конкурентами его владельцев. Источники туманно поясняют, что конфликт вовлекал «старых» владельцев и по меньшей мере две противостоящие группы претендентов. Объект в итоге не достался никому, а просто был разгромлен; следы исчезли вместе с рядом лиц, вскоре скончавшихся друг за другом.

«Седьмой километр», о чем неоднократно упоминалось на разоблачительных ресурсах экс-советника главы СБУ Станислава Речинского, служил узлом оптового распространения наркотиков не только по Украине, но и в Восточную Европу. Нельзя сказать, что тема контрабанды не звучала в ходе баталий в Раде и вокруг нее. Нельзя сказать, что имена воротил не всплывали в интернете: на форуме портала ОРД С. Речинского можно было найти, в частности, имя того конкретного «профильного менеджера», который в конгломерате Коломойского отвечал за данное теневое направление. Тем не менее, такие персонажи не фигурируют в многочисленных досье на украинских олигархов, которые ломятся от информации о связях, недвижимости и оффшорах; даже когда действующий глава СБУ 3 ноября этого года перечислил состав «ОПГ Коломойского», имя его «главы наркодепартамента» названо не было.

Если умолчание украинских чиновников и политиков можно понять, учитывая вышеназванный шлейф смертей после событий, то почему набрали в рот аналитики из множества трансатлантических НПО – хотя эксцессы батальонов портят имидж проекта демократизации не меньше, чем смущающие Европу знамена со свастикой?

Ответ подсказывает еще один эпизод из постмайданной истории. Спустя несколько недель после одесской трагедии портал «Киберберкут» обнародовал переписку Игоря Коломойского с прокурором Львовщины, где выражалось беспокойство по поводу некоего плана госпереворота, готовящегося партией «Свобода». Коломойский ссылался на собственных хакеров, вскрывших переписку группы генералов, в числе которых было двое руководителей разведывательных ведомств. План состоял в срыве выборов в Раду путем организации беспорядков, и их переноса на декабрь 2014 года с продвижением в президенты Олега Тягныбока. Генералы утверждали, что тогдашний глава СБУ Валентин Наливайченко на их стороне, и что их действия непосредственно согласованы с директором ЦРУ Джоном Бреннаном. Самым пикантной – и возможно, самой актуальной для Коломойского – деталью было упоминание в одном ряду с этими именами также спонсора с инициалами ККИ, за которыми угадывался Игорь Игоревич Кривецкий.

Скандал был замолчан, однако судьба соперничающих сторон предполагает, что в кругу кураторов не обошлось без «оргвыводов». Партия «Свобода» была вытеснена на политическую обочину, потеряв свои административные завоевания: посты генпрокурора, министра сельского хозяйства, главы «Укрспирта». Имидж Коломойского также поблек: от Днепропетровска в Раду прошли его соперники; Минэнерго потребовало возврата долгов нефтяных компаний; а в Израиле, где глава «Привата» числился привилегированным спонсором реставрации Старого города Иерусалима и чуть ли не пионером реконструкции Третьего Храма, его имя теперь звучало редко и в нейтрально-брезгливой коннотации; этой осенью, когда прокуратура Украины обрушилась на его клан, правозащитные СМИ не возопили об антисемитизме. И само собой, экс-партнёры Виктора Януковича после этого откровения «Киберберкута» были полностью лишены права на реабилитацию, а самые информированные из них скончались «сами по себе».

«Лебединой песней» Валентина Наливайченко, пытавшегося выстроить новую партийную структуру, но потерявшего должность главы СБУ, стала публикация сведений об оффшорных компаниях, связанных с окружением президента Петра Порошенко – за пять дней до эксцесса с бомбой у Верховной Рады. После годичного перерыва старая заокеанская «верёвочка» задергалась снова – что характерно, как раз в период, когда услуги Джона Бреннана, в первую очередь – его связи в монархиях Персидского залива, вновь оказались остро востребованы в Белом Доме.

Европа: а почему именно сейчас?

То, что украинские кланы получают поддержку из конкурирующих кабинетов в Вашингтоне, не является секретом как минимум с того момента, когда в YouTube был распространена запись беседы помощника госсекретаря Виктории Нуланд с послом Джеффри Пайеттом, коему доходчиво разъяснялось, что опорная фигура в Киеве – это «Яц», а вовсе не «Клич». Подобные диалоги, отражающие американские «тёрки» и «разборки», происходят по поводу разных стран-мишеней. Причём разногласия характерны особенно для тех случаев, когда страна-мишень располагается на важном перекрестке теневых потоков.

Один из отпрысков саудовского семейства в конце октября 2015 года был задержан в аэропорту Бейрута с грузом наркотиков. Ливан также был объектом «цветных» сценариев, последний стартовал в августе того же года, однако «затух», а вашингтонское недовольство местным правительством вдруг сменилось необыкновенным фавором: вопреки жесткой экономии военных расходов (повлекшей даже преждевременный вывод авианосца «Гарри Трумэн» из Персидского залива), Ливан получил срочную финансовую и оружейную поддержку. Внешним поводом была война в Сирии, но что в действительности больше интересует американских опекунов: судьба их «умеренных» протеже или контроль, например, над долиной Бекаа, – остаётся предметом умолчания. Франция, в сферу контроля которой после распада Османской империи входил Ливан, время от времени вбрасывает собственные сценарии в регионе, к которым в Вашингтоне разные группы – или, употребляя, наконец, более адекватный термин «кланы» – относятся неодинаково.

Так было с инициативой наземной операции в 2013 году, которую усердно «вентилировал» глава МИД Франции Лоран Фабиус. Предметом его особой опеки был опальный бригадный генерал Манаф Тласс, сын тихо скрывшегося во Франции весной 2011 года экс-министра обороны Сирии Мустафы Тласса. Тогда сценарий был снят с повестки дня после вмешательства России, но отказ Вашингтона от наземной операции созрел раньше – после того, как большинство парламента Великобритании отклонило операцию. Во французской прессе писалось, что семейство Тласс, которое торгует сахаром и «сопутствующими товарами», слишком тесно связано с корпорацией Dassault, что и занервировало британскую сторону. Затем поступило уточнение: прежде чем лоббисты в Палате общин определились с позицией, свое возмущенное слово сказал гражданин Саудовской Аравии туркменского происхождения Аднан Хашогги, посредник в сделках конкурирующей BAE Systems.

В свою очередь, британские официальные лица периодически засвечиваются в конфликтных эпизодах в регионе Балкан. Весной того же 2013 года вспыхнули и скоропостижно угасли волнения в Боснии. На поверхности были застарелые межконфессиональные распри. Местная пресса называла среди спонсоров бунта министра безопасности БиГ, строительного магната Фахрудина Радончича. В Боснии он имеет репутацию младшего партнера косовара Насера Кельменди, одного из крупнейших наркоторговцев в бывшей Югославии. А на уровне европейского чиновничества симпатии к данной стороне конфликта проявила тогдашняя глава внешней политики ЕС леди Кэтрин Эштон.

Весной 2015 года через британское посольство подстёгивалась попытка смены власти в Македонии, где триггером протеста стала «зачистка» полицейскими албанской вооруженной группировки в городе Куманово. Накануне этого инцидента слухи о перевороте бродили и в Косово, где был раскрыт план нападения бывшего отряда ветеранов КОА на местную тюрьму. Действительно, план «принудительной ротации элит» распространялся и на мусульман: одновременно распространялся имущественный компромат на муфтия Македонии; ему напоминали, что он не прошел люстрацию в 1990-х (эта процедура в регионе распространялась и на духовенство). Поверхностная версия о связи волнений с российским проектом «Турецкого потока» никак не объясняла ни «наезд» на муфтия, ни косовский сюжет. Зато репутация города Куманово в бывшей Югославии – примерно такая же, как репутация Одессы на Украине: здесь пересекаются потоки как героинового, так и кокаинового импорта и дистрибуции.

Нынешний миграционный вал в Европе у ряда зарубежных авторов вызывает впечатление реализации загодя продуманного сценария. «А почему именно сейчас? – спрашивает израильский публицист Владимир Бейдер. – Гражданская война в Сирии идёт четыре года. В Ливии – столько же. ИГИЛ своё наступление начало тоже почти два года назад. Ничем положение населения охваченных войной регионов не ухудшилось в последнее время. Всё самое страшное: вроде химического оружия и ковровых бомбежек городов, – шокировало раньше. Почему они побежали именно сейчас? И знали, куда бежать? И знали, как бежать – маршрут, перевалочные пункты, транспортную структуру, тарифы? И как себя вести, когда на пути встают кордоны полиции? Сами пришли? Одновременно встали по наитию, побежали и добежали: «Здравствуй, незнакомая страна!»? Если вы верите, что так бывает, вспомните, как последний раз собирали на загородный пикник разношерстную компанию. И многие беженцы не скрывают, что оплатили свой вояж, называют суммы… Если это бизнес, то, получается, существует некий преступный синдикат. Он продает то, что ему не принадлежит, и что оплачивать будут европейские налогоплательщики. Я верю в возможности европейских разведок. Им наверняка известно, кто стоит у истоков беженского потока и заводит его механизм. Кадры с трупиком курдского ребенка увидел весь мир. А если бы в то же утро показали фото того упыря, который погнал волну беглецов через море? Почему нельзя? Мне объясняли профессиональные разведчики, в каких случаях они обнародуют сведения. Всего в трех: 1) когда это нужно им самим в оперативных целях; 2) в целях дезинформации; 3) когда этого требует политическое руководство для своих целей. Так что информации об истинных организаторах великого переселения нам не дождаться. По крайней мере, от замечательной германской разведки.

Имена «упырей»-контрабандистов действительно являются фигурой умолчания. Впрочем, некоторые энтузиасты открытия настежь европейских границ обозначились до появления в сетях фото мальчика Айлана Курди. Одним из таких энтузиастов был французский гуманитарий Бернар-Анри Леви, которому его соотечественники уместно напомнили о его собственном вкладе в ливийский кризис. В самом деле, руководство Франции решило поддержать военное свержение Муаммара Каддафи только после того, как господин Леви привёз в Париж группу перспективных «демократов». Леви почтительно именовал их «ливийскими Масудами» – в честь Ахмада Шах Масуда, которому в своё время патетически симпатизировал. Как и предводителю «боснийской весны» Алие Изетбеговичу в 1992 году. Ближайший коллега господина Леви по парижскому клубу «новых философов», Андре Глюксман, получил из рук Аслана Масхадова орден «героя Ичкерии» одновременно с Сергеем Ковалёвым. Его невестка Эка Згуладзе-Глюксман руководит ныне реформой украинской полиции рука об руку с Давидом Сакварелидзе, соответственно курирующим реформу прокуратуры. Предлогом для старта ротации в этом ведомстве стал донос на двух заместителей генпрокурора Украины, написанный «специалистом» по драгоценным камням Вячеславом Константиновским. Этот персонаж давал показания в американском ФБР по делу Семёна Могилевича, а на его украинской биографии «штампа негде ставить».

Нельзя сказать, что западные олигархи не попадают под суд, а чиновники не подвергаются скандальным разоблачениям. Предметом интереса американских следователей в конце апреля 2015 года стал один из самых состоятельных людей в США – игорный магнат Шелдон Адельсон. Ранее этот олигарх, ведущий спонсор как американских неоконсерваторов (Ньют Гингрич в 2012, Марко Рубио в текущей кампании), так и израильского «Ликуда», слыл настолько статусной фигурой, что «праймериз Адельсона» в его лас-вегасском офисе считалось более важным, чем официальные первичные выборы республиканского номинанта. Но когда магнат бросил вызов иранской сделке, калифорнийские НПО при медиа-поддержке лондонской Guardian инициировали серию публикаций о связях топ-менеджмента его казино в Макао одновременно с китайскими «триадами» и мексиканскими наркокартелями – после чего рейтинг Рубио, также не чуждого мексиканским теневикам, «автоматически» рухнул.

Этим не закончилось. 11 сентября (какая дата!), в день голосования в Конгрессе по иранской сделке, на сайте Foreign Policy было вывешено беспрецедентное разоблачение Американо-израильского комитета по общественным связям (AIPAC), с упоминанием элитных клубов и подставных НПО, через которые осуществляется давление на депутатов Конгресса, а также ссылкой на Закон об иностранных агентах (FARA).

Как и в случае с потоком беженцев по наитию и «вирусном» использовании фото с мальчиком, здесь уместен вопрос: а что, неужели раньше лоббистская деятельность AIPAC не была видна без очков? Была, разумеется, – но не было крупного конкурентного интереса. Автор текста на Foreign Policy – политдиректор Центра общественной честности (CPI), финансируемого Джорджем Соросом. Его Open Society Foundations по некоей причине встал горой за иранскую сделку – что не может не вызывать вопросы о мотивах заинтересованности. В том числе – в контексте теневой экономики, учитывая достаточно известную принадлежность «благотворителя» и «могильщика валют» к легализационному лобби. И не обязательно отслеживать редко афишируемый плавный переход американо-иранского дипломатического формата в американо-ирано-афганский, чтобы догадаться по географической карте, насколько привлекательным для теневых воротил может показаться наркотранзит не по хлопотным южным и северным маршрутам, а напрямую через иранскую территорию. Любопытно, что предметом предыдущего «наезда» CPI были элиты Азербайджана.

Почему удар пришелся по Парижу? Мы вряд ли ответим на этот вопрос, оперируя только статистикой мусульманской диаспоры.

Брат подсиживает брата

Подход официального Вашингтона к наркобизнесу впечатляет не только непоследовательностью, но и откровенной выборочностью. В исполнительном акте Барака Обамы от ноября 2011 года, которым вводились санкции в отношении любых лиц, замеченных в контактах с оргпреступностью, из четырех общеизвестных итальянских преступных сообществ фигурировали только два; из мексиканских наркокартелей также были отобраны только два. Еще любопытнее была облава на нью-йоркские итальянские семейные кланы в январе 2011 года, за неделю до старта арабской весны: под ударом оказались все крупные семьи, кроме семьи Бонанно, представитель которой и давал показания на конкурентов. Между тем, именно семейство Бонанно специализировалось на транзите через Тунис, оказавшийся первым в календаре «арабской весны». Избирательная тактика весной этого года была применена и в Израиле, где с подачи калифорнийских прокуроров стартовало расследование серии покушений, совершенных членами и партнерами семейства Абарджиль – крупного поставщика экстази в США. Жертвами вмененных преступлений было не менее известное у местных криминологов (см., например, книгу Петра Люкимсона «Однажды в Израиле») семейства Абутбуль. Одни «короли» удаляются с теневой доски в интересах других.

Неустанная озабоченность Вашингтона адресуется также Африке. Несколько лет подряд ведомства упорно и безуспешно боролись то с сомалийскими пиратами, то с «Армией Господа» в Кении, то с «Аш-Шабаб», то с теневиками Республики Конго по доносам правительства Руанды. С тем различием, что в Африке выборочный подход касался не только наркобизнеса, но и отдельных видов минералов. Причем не столько пресловутых «кровавых алмазов», сколько колумбита-танталита (колтана) – незаменимого сырья в производстве мобильных телефонов. Одним из главнейших условий успеха суррогатных революций является дешевизна средств общения. Эта дешевизна и оплачивается трудом на копях в восточных районах ДРК (бывший Заир) и Эфиопии. Непосредственной поддержкой эфиопской диктатуры, обеспечивающей эту дешевизну, была искрометная Саманта Пауэр, ныне посол США в ООН. Поэтому, когда Бернар-Анри Леви изобличал российскую пропаганду во «лжи» о том, что проблема беженцев создается США: мол, бегут-то не только из Сирии, но и из Эфиопии, где революции американцы не делали! – он уличил сам себя. Ему ли не знать, что условия для рабского труда эффективнее всего создаются свирепыми колониальными диктатурами?!

Вплоть до лета прошлого года популярные в западной левой публицистике теории о связи «цветных революций» с углеводородными интересами расходились с реальностью: ни в Ираке, ни в Ливии, ни ранее в регионах поддержки сепаратизма (от Ичкерии до Южного Судана) нефтяные корпорации не торопились самоутвердиться в хаосе – благо, эта отрасль, особенно трубопроводные проекты и нефтехимия, от хаоса не выигрывала. В Ливии центрами «гражданских» конфликтов были не нефтяные, а контейнерные порты. Мохтар Бенмохтар, подготовивший налёт на объект ВР в Алжире, имел репутацию не нефтяного, а кокаинового транзитёра. Появление ИГИЛ внесло новизну в эту конъюнктуру: рабский труд на нефтяных полях Ирака и Сирии позволяет играть на этом рынке теми же точно методами, что и на рынках героина и колтана, то есть минимизировать затраты на производство за счёт рабского труда. Но при этом доля доходов, извлекаемых ИГИЛ из продажи нефти, по оценке Middle East Forum, не достигает 28 %.

Популист Дональд Трамп выражает ностальгию по Саддаму и Муаммару, а также оправдывет российскую поддержку Башара Асада. Он говорит устами того сектора в США, который представляют братья-нефтехимики Чарльз и Дэвид Кох; у них Трамп позаимствовал и свою команду политтехнологов во главе с мастером эпатажа Кори Левандовским. Но при самых талантливых лоббистских стараниях своей цели – повышения цен на нефть до уровня, оправдывающего затраты на сланцевое бурение – эта элитная группа не достигает, поскольку не она правит бал в мире, где неумолчным идеологическим припевом является миф о глобальном потеплении и «соответственно», о вреде традиционных углеводородов.

Лейтмотив идеи экологической катастрофы состоит в императиве ограничения прироста населения. Самое эффективное средство для этой цели – не идеологические средства (запугивания), а физические. Поскольку самые эффективные средства ухода от реальности сиречь самые эффективные средства деградации личности и прекращения рода. И вполне закономерно, что постиндустриальному мироустройству идеологически, геостратегически и практически больше соответствует та модель, в которой на одном конце экономической пирамиды создаются условия для минимально возможных затрат производства средств ухода от реальности, а на другом извлекается максимальная прибыль от их реализации.

Распад «вашингтонского консенсуса», который констатировал в 2011 году опальный глава МВФ Доминик Стросс-Кан, наступил по причине воплощения в жизнь постиндустриальной парадигмы. «Вашингтонский консенсус» вводил неравенство стран и производителей, помещая зависимые страны в крепостническую зависимость от МВФ. Логика обратного развития от феодальных отношений ведет к рабовладельческим. Это уже не клановая, а классовая логика, поскольку «возвращение в тёмное средневековье», о котором не зря предупреждали редкие и вытесняемые из мэйнстримной политики последователи классических гуманистов, – это смена общественно-экономической формации.

Разделение теневого труда

Пресловутая сусловская «лакировка», баюкавшая умы не только рядовых граждан СССР или членов КПСС, но и высшей номенклатуры, препятствовала осознанию советским обществом подспудной классовой трансформации как в мире, так и в своей стране. Демагогия на тему о превращении науки в самостоятельную производительную силу, о конвергенции социализма и государственно-монополистического капитализма служила ширмой колониального мышления будущих «прорабов перестройки», вовлечённых в Римский клуб и многочисленные дочерние образования. Смысловое содержание мизантропического постиндустриального консенсуса в сухом остатке сводилось к сокращению народонаселения ради бегства от вымышленного истощения ресурсов; лучшим средством для подобной задачи, помимо напалма, являются средства ухода от действительности, и в одном флаконе – средства вырождения.

Бенефициары-теневые классы были фигурой умолчания по обе стороны океана. Об их ресурсной базе успел сказать только Чингиз Айтматов в романе «Плаха», но его трагическая нота вместе с образом комсомольца, ставшего православным, заглохла в эйфории разоблачений номенклатуры. Под сурдинку Гдляна и Иванова, чернобыльских плакальщиков и ликвидаторов проекта «поворота северных рек» теневые классы воспользовались кооперативной реформой и всплыли на поверхность. При Гайдаре «тень» вышла в свет, явочным порядком присвоив и приумножив статусные, материальные и инструментальные атрибуты административных элит.

Классовый аспект «открытия общества» западными криминологами расценивался по-разному: одни авторы 1990-х годов писали о наступлении западной «тени» на Восток, другие – наоборот, о вторжении русской мафии на Запад. Хотя вторая позиция стала мэйнстримной, некоторые апологеты оной впоследствии опровергли сами себя: так, Юрген Рот, начав с «Красной мафии», стал затем ставить неудобные вопросы перед евробюрократией об экспансии косовских кланов в Гамбург и странной прозрачности германо-швейцарской границы. Призывы криминолога Рота не торопиться с расширением ЕС так же канули в пустоту, как и айтматовский роман в СССР, – даже сейчас, на фоне миграционного шока, о них не вспоминают.

Сегодняшняя европейская «лакировка» намного тоталитарнее советской, и это имеет классовое объяснение: владельцы европейских медиа-холдингов, имеющие второй бизнес в гемблинге (как семейство Яр), либо в табачной индустрии (как семейство Реемтсма), не мыслят в терминах европейской идентичности; они ничего не потеряют от заключения Трансатлантического партнерства; их не подвергают конфискационному прессингу, как Volkswagen или Deutsche Bank. Пространство зачищено настолько, что даже осмысление этих последних конфискаций табуировано; менеджмент евробизнеса мечется в том же концептуальном вакууме, что и искусственно прореженный политический класс. Хотя сам этот класс пребывает в тихом ужасе от мысли о евроинтеграции Украины, прослойка наёмных агитаторов, кормясь из резервов НПО, от имени Европы продолжают обучать киевлян реформаторской псевдонауке, закрепляя рабскую психологию местных «гдлянчиков» примитивной социальной завистью через программу «Схемы» («Радио Свобода») и «Наши Гроши» (Open Society Foundations) – так же, как это делала «арабская весна» в Магрибе, а ранее – война племени хуту против племени тутси в Руанде.

Американский политический класс, вроде бы «командующий парадом», в итоге «судьбоносных» решений Верховного Суда 2010 года отдан на откуп мегадонорам политкампаний. Кто ужинает клиента, тот его и танцует. Внешнеполитические решения Вашингтона, Брюсселя и НАТО навязчиво упираются в Афганистан. Даже формирование состава Еврокомиссии было приторможено до того момента, как на Уэльском саммите НАТО были распределены зоны ответственности в опиумном центре Евразии. Ни с кем из национальных лидеров президент США не проводит больше времени, чем с первыми лицами Афганистана. Но при этом даже для профессионалов из военных ведомств захват Кундуза «Талибаном» становится таким же сюрпризом, как «племенная» стычка в Закарпатье. А может ли быть иначе, если самые престижные интеллектуальные центры производят на свет мифологию о самовоспроизводимой новой стоимости в IT-секторе, о революционной роли освоения (используется термин «empowerment» – вооружение) компьютерных навыков тендерными меньшинствами, о связи волнений в арабском мире с изменениями климата? Может ли быть иначе, если под эту сурдинку даже голосование в парламентах диктуется не Дэвидом Кэмероном или Франсуа Олландом, а Аднаном Хашогги и Манафом Тлассом? А что являет собой пресловутая «непоследовательность» Белого дома последних лет, от спорных внешнеполитических решений до кадровых перемещений, как не метания между неформальными конгломератами, включающими публичных глав ведомств и их теневое охвостье? В криминологии к таким конгломератам иногда применяют определение «метагруппа», которое не является общепринятым, но хотя бы заполняет вакуум понятийного аппарата.

Заполнение лакун понятийного аппарата политических наук не обязательно начинать с классовой теории, однако в этой области точки над «i», как представляется, должны быть расставлены. Причем российской общественной науке это сделать проще – если применить базовые достижения политэкономии русского коммунизма. Хотя бы определение классов В. И. Ленина, включающее имущественный, статусный и инструментальный (способ присвоения) критерии класса: оно применимо к описанию и постсоветской, и мировой «тени».

Можно ли говорить о существовании системы знаковой самоидентификации профессионального криминалитета в нашей стране и в мире? Несомненно, и именно в постиндустриальную эру он совершенствуется и приумножается: от графического языка татуировок до вербальных формул эпитафий на внушительных надгробьях.

Можно ли говорить о наличии системы стимулов социального лифта в рамках криминальных иерархий, о разделении труда в одном слое иерархии (воровского ремесла, рэкета, теневого производства и сбыта)? Несомненно.

Можно ли говорить о классовой литературе и классовом кинематографе, о классовой юриспруденции, классовой заказной (рекламной и антирекламной) публицистике, и аппарате обслуживания всех уровней иерархии? Несомненно.

То, что приглушено в России, пышным цветом цветёт в Восточной Европе, а в США – сохраняется как образцы для подражания. Если американский президент выбирает музыку из «Крестного отца» в качестве рингтона своего мобильного телефона, то месседжи его официальных речей столь же уместно рассматривать через эту призму, как и его исполнительные акты, равнозначные по стилю паханскому произволу: сегодня подарю привилегии ндрангете, а завтра отниму (как случилось в 2010 году, когда австрийское расследование дошло до Италии, а из Италии – до Киргизии, с революционными последствиями), и отдам, предположим, каморре…

Если этот слой элиты наживается как класс, тратит как класс, украшает себя как класс, поёт и танцует как класс, создает пропагандистские лакировочные ширмы как класс, – почему же не назвать его классом? Точнее, как уже было сказано – классами, поскольку различаются воровское присвоение, бандитское (шантажное) присвоение и производственный менеджмент в теневых отраслях (а как еще назвать управление нарколабораторией или отмывочным игорным заведением в десять этажей, градообразующим предприятием на таиландском курорте или в бывшем индустриальном центре США, от Детройта до Балтимора?).

Способы карьерного продвижения в этой сфере также сопоставимы с таковыми в «легальных» классах. А. В. Метелев в своём информативном историко-прикладном пособии «Криминальная субкультура» воскресил вышедшие из употребления самоназвания статусных слоев воровской иерархии (иваны-храпы-жиганы-шпанка), так и криминальных ремесел, в которых в XIX веке смешались славянские и еврейские словообразования (забирохи, марвихеры, оказистые, стряпчие, малинщики, базманщики, хипесники и др.). В каждом из ремёсел возможно самоутверждение за счёт профессионализма – не каждый базманщик изготовит доллар или вексель Bank of New York; неотличимый от подлинного, не любая хавра изобретёт биткойн; не любой марвихер высосет миллиард из госбанка даже в такой марвихерной псевдонации, как Молдова. В свою очередь, чтобы доказать в суде легитимность существования биткойна или его аналога, требуются «стряпчие» высокой квалификации. Как и для проталкивания через Палату представителей штата законы о легализации марихуаны – в чем американские стряпчие неуклонно преуспевают. В языке XIX века был подходящий термин и для Бернара-Анри Леви – вполне благообразное слово «фаворит».

«Стряпчие» постиндустриальной эры не только обслуживают клиентов в судебных инстанциях. Они формируют надстройку общественно-экономической формации, в которой доминирует «чёрная экономика». Теорию хаоса, выращенную из математической концепции сложных систем, внесла в политический язык прослойка, в нынешнем воровском сообществе презрительно именуемая «официантами». По существу, в идеологическую «обслугу» криминальных классов входят – вольно или невольно – все теоретики постиндустриализма, все провозвестники «информационной эры», апологеты «общества потребления», энтузиасты «тендерного равенства», алармисты «пределов роста» и «озоновой катастрофы», а также производной от неё фобии «климатической миграции». Ибо все эти разномастные философские направления имеют в основе одни и те же пункты «гуманистических манифестов», подменяющих заповеди Священного Писания ровно противоположностью. Философия, в которой право на жизнь заменена правом на суицид и эвтаназию, по духу и букве предназначена для оправдания самоуничтожения.

«Глобальная комиссия по наркотической политике» (GCDP), предъявившая ООН свои легализационные манифесты в год «арабской весны», представляет уже не точку зрения «абстрактных гуманистов», а классовую позицию; один из стряпчих-подписантов лично консультировал в 1992 году госсекретаря РФ Геннадия Бурбулиса по части легализации теневых состояний; пересечения членства в GCDP с другими элитными клубами и институтами посредничества и «миротворчества» в конфликтных зонах выдают точки пересечения интересов «базиса» и «надстройки». Какой класс является правящим в несостоятельных государствах, каковыми, по строгим критериям, сегодня являются более сотни стран мира? Как сорная трава заполоняет запущенное поле, так и дикая социальная среда прорастает сквозь рукотворные дыры в мировой этике. Если идея земного рая, достигаемая отделением зёрен от плевел, замещается апологетикой природной дикости, то практическое воплощение постиндустриализма, манифестируя утрированной свободой (анархией), при ближайшем рассмотрении представляет собой агрессию сорного племени с вытеснением всего остального. Рэкетир Мустафа Джемилев – прямой ученик «гуманиста-конвергента» Андрея Сахарова; дружественный ему телеканал ATR воспевал анархо-гомосексуальный бунт в Стамбуле.

Кто выметет сорную траву?

Каждая из стран-мишеней, заражённая сорным семенем, следует единой модели деградации. Марвихеры начинают шествие во власть с гевалта на Майдане, затем оседлывают госструктуры и наводят там гармидер. В итоге псевдонация идёт в тухес. Так называемое возрождение украинской нации скрупулезно следует постиндустриальным правилам игры: публично, в виде украшения, сначала Радой, а теперь и правительством руководит Владимир Гройсман, фактически – «решальщик» Михаил Бейлин. Публично патриотической Радикальной партией руководит бузотёр Олег Ляшко, фактически – внеидеологичный Сергей Левочкин. Самая авторитетная газета «Зеркало недели» славословит одессита Аркадия Пресмана (партнера братьев Константиновских) и пропагандирует «дерегуляцию» таможни с искоренением ненужных проверок; чем выше статус антикоррупциониста, тем круче у него иномарка; чем дальше продвигается децентрализация, тем детройтнее становится Днепропетровск.

Российская «мягкая власть», чтобы быть эффективной, не должна сводиться к простым идеологическим обличениям. Представляется более важным простое информирование угнетённого большинства украинского народа о той судьбе, которая грозит в равной степени ему и прочим народам несостоятельных государств (от пустынного Сомали до курортной Черногории). А также, через головы колониального чиновничества – сохранение связей с вменяемыми людьми в сфере безопасности.

Эмоциональные дискуссии вокруг Украины в отечественных СМИ уместно было бы заметить спокойной иронической хроникой, не требующей домыслов и гипербол. Разве что для корректности картины почаще называть имена реальных предводителей «марша в тухес» и воспроизводить цитаты из продукции Рады и кабмина с выделением избранных мест. Во всяком случае, критическая масса аудитории, ужасающейся происходящим, так сформируется там скорее, что нам небезразлично – как-никак соседняя страна, и не за забором, ибо марвихеры уже «освоили» средства на забор. Не надо ни «лакировок», ни «антилакировок» – реальность страшнее.

Но эта пропагандистская задача второстепенна, поскольку забирохи, марвихеры и стряпчие высшего масштаба обитают не в Киеве. И пресловутое «сращивание власти и бизнеса», в котором Вашингтон стереотипно обвиняет все «страны-мишени», характернее всего как раз для Соединенных Штатов, а главный из двойных стандартов и состоит в сваливании своего порока на чужие головы – особенно на те, которые проще стричь. Сегодня от вашингтонских забирох, в том числе – от экологического отдела конфискационного аппарата, сиречь Агентства по охране окружающей среды (ЕРА), трещат уже не украинские чубы, а британские и германские. При этом чем меньше Белый Дом контролирует американские кланы, тем больше аппетитов у «конфискадоров». Что отнюдь не идет впрок ни производителям, ни потребителям Америки. И наши пропагандистские месседжи впору адресовать не только собратьям по санкционному произволу, но и куда более широкому кругу, в том числе – и американскому. Помнится, в перестройку была закрыта, ввиду ставшего двусмысленным названия, газета «Советский цирк», Для пропагандистского цикла «Американский цирк» есть множество сюжетов: начиная от споров между американскими ведомствами о том, сколько всё-таки в Сирии «правильных» умеренных оппозиционеров до истории с оживлением и скоропостижным обратным умерщвлением афганского Муллы Омара.

Впрочем, и это не главное. В предельной форме вопрос, стоящий перед нами, заключается в другом: может ли наша страна, избежавшая судьбы Украины, стать исключением из общемирового постиндустриального тренда? Со свойственным русской натуре самобичеванием мы говорили недавно, что у нас произошла криминальная революция. Она не у нас произошла, а во всем мире. Нас так же, как и все остальные нации, пытались затащить в эту парадигму самопоедания. Мы её отвергаем, коль скоро хотим быть самостоятельным полюсом силы. И у нас – редкий случай в сегодняшнем мире – есть не только запас политической прочности, позволяющий наводить порядок у себя дома, но и некоторые другие основания для оптимизма.

Во-первых, мы живем в большой стране, и, в отличие от малых стран (Италия, Япония), семейный характер криминального классообразования у нас не принят; удачливые бизнесмены, начинавшие с рэкета, чаще предпочитают, чтобы дети не повторяли их путь.

Во-вторых, мы живем в холодной стране с богатствами под землёй, и сама необходимость усилия не позволяет умереть трудовой этике: если иные популяции могут допостиндустриализироваться до ходьбы на четвереньках, то мы на таком пути вымрем раньше, чем обрастём шерстью. Сама природа приговаривает нас остаться прямоходящими, а родовая память – походить на воинов и строителей, а не на жевателей жвачки.

Наконец, отечественное криминальное сословие не кажется неисправимым. В жизни каждой империи были свои сэры Фрэнсисы Дрейки и первопроходцы Ермаки. Только для этого нужно быть империей.

Предметом непримиримого спора Ленина и Бакунина было определение революционного класса: пролетариат (по Ленину) или криминалитет (по Бакунину). История расставила точки над «i» в Великую Отечественную войну, когда силой, определившей миропорядок на десятилетия, стало воинское сословие. Оно было унижено, дискредитировано, расхищено, раздроблено в 1990-е годы – но память и честь сохранило и вернулось на сцену в наши дни не только с физическим, но и с ценностным оружием. Ценностный критерий класса, не учтенный философами-атеистами, заговорил во весь голос, когда от Крыма до Алеппо имперская миссия, точно по Достоевскому, стала очищать воздух от лжи и трусости. Сила, оснащенная историческими смыслами и родовой честью, противопоставлена не только злу, непосредственно составляющему мишень нашего оружия, но всему нагромождению подмен понятий и двойных стандартов.

«Добро с кулаками» – двигатель антиэнтропии. Если (наконец) открыть ему снова дорогу в среднюю школу, если преподаватель НВП станет магнитом для формирующейся детской души, то остальное: спорт, информатика, история, иняз, русская и мировая литература, точные науки, да и духовное обучение, – выстроится в стройную систему, связанную взаимно перетекающими и мобилизующими смыслами. Тогда среда воспитания личности, соединив ценности силы, веры, знания и мастерства, изменит качество, расправится, как крона молодого дерева, которое гнули и не согнули, и будет производить цвет нации, на корню избавляя её от сорных ростков.

Леонид Ивашов. XXI-й век и военные элиты

Запад и Восток: сегодня и завтра

Владимир ВИННИКОВ.

Леонид Григорьевич, хорошо известно, что существуют – и уже не один век – транснациональные финансово-промышленные корпорации, тесно связанные между собой. Точно так же говорят о существовании мирового научного сообщества, мирового разведывательного сообщества. Налицо «созвездие» открытого информационно-культурного пространства: от классической музыки и балета до спорта и журналистики. Мы предполагаем наличие глобальной политической элиты, «мирового правительства», пронизывающего едва ли не все традиционные государства. Есть ли в современном мире глобальная военная элита или хотя бы предпосылки для её возникновения: экономические, политические, идейные?

Леонид ИВАШОВ.

Если считать справедливой классическую формулу Карла фон Клаузевица о том, что война есть продолжение политики иными средствами, то понятно, что военные элиты должны быть продолжением соответствующих политических элит. Пусть – особым, специфическим, но всё-таки – продолжением. И все армии современного мира продолжают быть армиями суверенных национальных государств. Да, крупные ТНК могут оказывать мощное воздействие на политику этих государств и, соответственно, на их вооружённые силы, могут в той или иной форме использовать национальные армии для обеспечения своих интересов, но всегда и везде в современном мире это происходит не напрямую, а через государственные политические механизмы.

Владимир ВИННИКОВ.

Даже в случае частных военных компаний или структур «исламских террористов»?

Леонид ИВАШОВ.

Давайте согласимся с тем, что само название «Исламское государство» возникло только потому, что данная террористическая организация, запрещённая в России, ставила своей целью достижение статуса государства, претендовала на него и стремилась к нему. То же самое и с ЧВК – все они зарегистрированы в юрисдикции того или иного государства, являются его юридическими лицами, а их сотрудники – либо гражданами соответствующих государств, либо лицами без гражданства. Никто и нигде не признает вас гражданином Facebook, Apple, JPMorgan Chase или даже Бильдербергского клуба… Этот момент, казалось бы, очевиден и понятен сам собой, но его необходимо зафиксировать, чтобы иметь точку опоры для дальнейших рассуждений.

Владимир ВИННИКОВ.

Касается ли это, в том числе, непризнанных или частично признанных государств – например, таких, какими являются сегодня на территории бывшего Советского Союза Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье или народные республики Донбасса?

Леонид ИВАШОВ.

Конечно, касается. В мире существуют государства без армий, но армия без государства – это не армия по определению. Поэтому глобальной военной элиты в современном мире просто нет, поскольку нет единого глобального государства. И её не может быть, поскольку у такого единого глобального государства не будет внешнего врага – разве что появятся какие-нибудь «инопланетяне»…

Владимир ВИННИКОВ.

Не формируется ли подобная элита сегодня в рамках НАТО, других политических структур «коллективного Запада»?

Леонид ИВАШОВ.

В той мере, в которой совпадают политические приоритеты США и других стран мира, такое формирование, конечно, происходит, но это весьма сложный и неоднозначный процесс – тем более что главный фактор единства «коллективного Запада», противостояние военному потенциалу СССР и его союзников, вот уже четверть века отсутствует.

Владимир ВИННИКОВ.

Сегодня его пытаются возродить, всячески муссируя тему «российской агрессии».

Леонид ИВАШОВ.

Это делают как раз политики, а не профессиональные военные, которые прекрасно знают реальную ситуацию.

Владимир ВИННИКОВ.

Разве главнокомандующий силами НАТО в Европе, четырёхзвёздный генерал Филип Бридлав, который за последнее время отметился громкими заявлениями относительно «российской агрессии», не является профессиональным военным?

Леонид ИВАШОВ.

Филип Бридлав пришёл в военную авиацию весьма окольным путём, и высокий пост в НАТО, который он сейчас уступает Кёртису Скапаротти, был для него всего лишь трамплином в большую политику… Кстати, в США военная карьера – удел прежде всего представителей среднего класса. В отличие, скажем, от Великобритании и Японии, где армией командуют, как правило, наследственные аристократы. В политической жизни Соединённых Штатов военная элита стоит особняком. Там не принято открыто выражать свои политические пристрастия во время службы. Причём это касается и внутренней политики, и внешней.

Во всяком случае, активно контактируя с американскими военными в Европе, я достаточно быстро находил с ними контакт и понимание по всем профессиональным вопросам. Более того, они достаточно критично относятся к своим политикам. Вот, например, тот же балканский кризис 90-х годов – и с четырёхзвёздным генералом Уильямом Кроучем, и с тогда трёхзвёздным генералом Джорджем Кейси удавалось находить точки соприкосновения, вырабатывать общие решения. Когда я им объяснял, что албанцы – это мафиозные неуправляемые структуры, которые всё равно будут стрелять и по русским, и по американцам, а если вы начнёте их поддерживать – по вам будут стрелять ещё и сербы, а ответственность за гибель военнослужащих возложат на вас, – это оказывало своё действие. Но когда мы подписываем документ, в котором обозначены зоны присутствия, а потом из Пентагона им приходит приказ присутствовать и в других секторах конфликта, Черномырдин с Тэлботтом о чём-то ещё договариваются – и видно, что ситуация, когда ими управляют из госдепа и ЦРУ, воспринималась военными как унижение. Объединённый комитет начальников штабов США постоянно находится в скрытой оппозиции к министру обороны – гражданскому, как правило, лицу. И его председатель, наряду с министром обороны, является постоянным членом Совета национальной безопасности США – военные на этом настояли, поскольку более ответственно относятся к этим вопросам, чем политики. И в афганской кампании, и в иракской кампании, и в югославской кампании американские военные демонстрировали, на мой взгляд, чёткое понимание того, в чём состоят национальные интересы их страны, и какова должна быть роль вооружённых сил в обеспечении этих интересов. Но очень часто интересы крупного капитала, транслированные через политическую машину государства, оказываются доминирующими, и генералы оказываются вынуждены делать то, что сами не считают верным.

Владимир ВИННИКОВ.

Понятно, что в такой ситуации их действия вряд ли будут эффективными – или же они начинают сотрудничать уже напрямую с «заказчиками», как это было с наркотиками в Афганистане или с нефтью и антиквариатом в Ираке? Это и выгоднее, и способствует карьерному росту. Точно так же львиная доля гигантского военного бюджета США достаётся крупным компаниям, и генералы, отвечающие за эти проблемы, тоже «коммерциализируются».

Леонид ИВАШОВ.

Именно поэтому, при всей внешней политической нейтральности, военный истеблишмент США всё-таки ближе к республиканцам, представляющим интересы военно-промышленного комплекса. И единственный в XX веке генерал, ставший президентом США, знаменитый Дуайт Эйзенхауэр, тоже баллотировался от Республиканской партии. Любой республиканский президент стремится предельно увеличить оборонный заказ, развязать побольше военных конфликтов, и всё это открывает военным дорогу к новым званиям, новым ресурсам и так далее. Впрочем, с этим военно-промышленным лобби вынужден считаться любой президент США: хоть республиканец, хоть демократ.

Есть ещё один момент – американцы слабы «на земле», масштабных сухопутных операций они, по сути, никогда не проводили и стремятся своё пребывание на поле боя минимизировать. При помощи авиации, флота, ракет, денег, политики – чего угодно и как угодно.

Владимир ВИННИКОВ.

Во время Иракской кампании весной 2003 года, помнится, американские войска несколько дней просто стояли перед Багдадом, не предпринимая никаких действий, пока не договорились с генералами Саддама Хусейна о том, что серьёзного сопротивления не будет.

Леонид ИВАШОВ.

Да, там был подкуп, и суммы оказались чуть ли не девятизначными. Но всё это приводит к тому, что сухопутные силы считаются в армии США второстепенными и чуть ли не второсортными. Морская пехота и флот в целом, авиация, части спецназа – это «белая кость» американских вооружённых сил. То есть ставка делается на подавляющее превосходство, в том числе – технологическое, с равным или близким по силе противником американцы воевать не любят, не умеют, да и не рискуют, как правило. У них же контрактная армия, по сути своей – наёмная, а это хорошо известные плюсы и минусы по сравнению с армией призывной.

Владимир ВИННИКОВ.

Национальной гвардии США это тоже касается?

Леонид ИВАШОВ.

Да, это лишь «второй рабочий контракт» для большинства её участников, причём – контракт с правительством.

Владимир ВИННИКОВ.

А как строится взаимодействие между военными элитами США и их европейскими союзниками?

Леонид ИВАШОВ.

Опыт реальных военных кампаний показывает, что тесного взаимодействия даже на уровне штабных структур между американцами и их союзниками – например, в Ираке – нет. Англичане, надо сказать, даже смотрят на американских генералов немного свысока.

Владимир ВИННИКОВ.

А чем такое отношение вызвано?

Леонид ИВАШОВ.

Ну, они внутренне по-прежнему считают Америку чем-то вроде большой Австралии – своей колонией, куда ссылали каторжников и прочих маргиналов, продавали в рабство ирландцев и т. д. Без Великобритании, по их мнению, никаких США на карте мира сегодня бы не было. А на практике это проявляется, например, так. Американец Уэсли Кларк – командующий объединёнными силами НАТО в Европе в 1999 году, а британец Майкл Джексон – командующий KEYFOR. И когда наш батальон занял аэродром в Приштине, Кларк требовал атаковать «этих русских», а Джексон его истерику просто проигнорировал.

У французских военных отношение к американцам тоже не лучшее – они их терпят, вынуждены их терпеть, но, например, любой мой демарш против американского диктата в ходе переговоров принимался ими, что называется, «на ура». Франция – вообще очень милитарная страна, «француз номер один» – это, несомненно, Наполеон, а Жанна д'Арк с Шарлем де Голлем у них точно в первой пятёрке национальных героев…

Владимир ВИННИКОВ.

Кстати, генералы ГДР были инкорпорированы военной элитой Германии и НАТО?

Леонид ИВАШОВ.

Нет, их полностью выдавили – за редким исключением тех специалистов, которые были необходимы для обслуживания советской техники. Но ни одного случая, чтобы кто-то из наших восточно-немецких коллег стал генералом ФРГ, не было.

Владимир ВИННИКОВ.

Но ведь в других странах Варшавского Договора такого «запрета на профессию» со стороны США и НАТО, кажется, не было?

Леонид ИВАШОВ.

Да, там смена высшего военного руководства на проамериканские кадры прошла относительно спокойно и в течение длительного времени. Венгрия, Польша и Чехия были приняты в Североатлантический альянс только в 1999 году, «вторая волна» расширения прошла в 2004 году. А в Германии такого «переходного периода» не было совсем, Национальная Народная Армия не была включена в состав бундесвера – её расформировали, а всех генералов просто уволили. Вот ещё одна иллюстрация на тему соотношения военной и политической элит.

Кстати, многие генералы Третьего рейха продолжили служить и в бундесвере, а начальник оперативного отдела генерального штаба вермахта Адольф Хойзингер благополучно стал председателем военного комитета НАТО.

Но Германия – по-прежнему оккупированная американцами страна, и отношения там такие, я сам был невольным свидетелем. После 1991 года немцы активно с нами сотрудничали, в том числе – в военной сфере по линии «Россия-НАТО». И во время одного из открытых мероприятий я спросил немецкого генерала, могу ли я немного погонять по полигону танк «Леопард-II». Я же заканчивал Ташкентское общевойсковое училище, танки знаю и люблю, поэтому 10–15 минут инструктажа – больше не надо. Мне сказали: «Нет проблем, господин генерал!» Но проблемы возникли. Потому что на таких мероприятиях всегда присутствовал американский смотрящий. Полковник или даже подполковник, который, как правило, жевал жвачку и ни во что не вмешивался. Но тут, когда пошла команда, что российский генерал сядет в «Леопард», он тут же позвал к себе моего коллегу, и тот, двухзвёздный генерал, побежал к этому американскому полковнику… А когда вернулся, то сказал, что выполнить мою просьбу сегодня нет никакой возможности. Я ему, конечно, сказал, что ничего страшного, всё хорошо, он радоваться должен – тобой ведь целый полковник великой американской армии командует, а не сержант какой-нибудь…

Да, есть ещё один момент: американцы активно используют «демократические» методы манипуляций внутри альянса. Когда им невыгодно себя в какой-то ситуации – например, по вопросу о создании системы коллективной безопасности в Европе – позиционировать, они пользуются услугами поляков или прибалтов, которые «внезапно» проявляют «независимость» и выдвигают выгодные американцам требования от своего имени – под предлогом «российской угрозы». Сами американцы вроде бы и ни при чём: говорят правильные слова, соглашаются с рациональными доводами… Они же здесь только для того, чтобы обеспечить безопасность каждого европейца… Но вот эти «строптивцы» демократично спорят и с немцами, и с французами, и с англичанами, и с американцами, настаивая на своём. И все всё понимают: они вчера уже получили соответствующий инструктаж в американском секторе, но, по правилам, для принятия решения нужен консенсус, и так «старой Европе» потихоньку выкручивают руки…

Подчеркну: европейцы сегодня воевать не хотят, и они понимают, что США втаскивают их в авантюры, которые могут кончиться превращением территории их стран в театр военных действий, за которым те же янки с удовольствием будут наблюдать из-за океана.

Так что говорить о какой-то общей военной элите НАТО, на мой взгляд, нельзя. Там есть жёсткая градация: американское превосходство над всеми остальными, только британцы в сторонке.

Владимир ВИННИКОВ.

Если с Запада перенестись на Восток, то мы увидим три заметно превосходящие всех остальных в военном отношении державы: Китай, Индию и Японию. Уступают им и обладающий ядерным оружием Пакистан, и Иран, и Вьетнам, и Северная Корея. Но здесь нет даже такого формального военно-политического единства, которое существует в рамках НАТО.

Леонид ИВАШОВ.

Роль военных в каждой из этих, казалось бы, очень разных и соперничающих между собой стран, на мой взгляд, является доминирующей даже в собственно политической сфере, где выступает не только в качестве гаранта их государственной стабильности, но и сдерживает аппетиты крупного бизнеса.

Если взять Китай, который сейчас вышел на второе место в мире после США по объёму оборонных расходов, то Военный совет КНР является, по сути, высшим органом государственного управления, который, в случае необходимости, наделён и полномочиями, и возможностями для смены и руководства КПК, и правительства КНР. Народно-освободительная армия Китая, НОАК, по сути, создала Китайскую народную республику и является фундаментом её единства. Не случайно в действующей политической системе КНР предусмотрено сохранение за лидером, уходящим в отставку с постов председателя КНР и генерального секретаря ЦК КПК, должности председателя Военного совета, с которой он продолжает контролировать деятельность своего преемника.

В Японии после 1945 года американцы применили примерно ту же модель политического устройства, которая была установлена в Германии после 1918 года. С одним только, но важнейшим отличием – своего императора японцы спасли и как номинального главу государства, и как символического лидера нации. Почти два десятка лет после капитуляции на борту линкора «Миссури» американцы держали японских военных, что называется, в чёрном теле: была принята демилитаризованная конституция, армия распущена, а силам самообороны запрещено проводить любые силовые акции за пределами Страны Восходящего Солнца. Но японцы, как только оправились от шока поражения, потихоньку, даже не меняя конституции, начали возвращать себе военный потенциал. Сегодня они, оставаясь, как и Германия, оккупированной страной (правда, выдавили все американские базы на Окинаву), имеют собственное министерство обороны, мощные вооружённые силы, и мне кажется, что уже скромно поговаривают о собственном ядерном оружии, то есть полностью готовы к его созданию или даже более того. Так что от Японии в ближайшее время вполне можно ждать военно-политических сюрпризов – хотя бы на волне противостояния с Китаем или спора с Россией вокруг Южных Курил.

Что касается Индии, то если бы не военные, вряд ли это государство сегодня могло бы существовать как одна из крупнейших мировых держав. Причём важную роль в силовых структурах Индии, которые держат линию политического нейтралитета, традиционно играет сикхский элемент. И я хочу сказать, что как раз с сикхами, которых просто нельзя обманывать, отношения у России серьёзно испорчены – по вине нашей стороны. Очень долго индийских коллег наши правительственные чины – от Ильи Клебанова до Анатолия Сердюкова – банально обманывали, не выполняли своих обещаний, демонстрировали своё полное пренебрежение. Сейчас, при Сергее Шойгу, ситуация вроде бы выправляется, но ведь что было – то было. Ведь, например, на заседание межгосударственной военно-технической комиссии тот же Сердюков мог прилететь чуть ли не на спортивном самолёте, сесть на другой аэродром – не на тот, где его ждали, почётный караул выстроили… Потом, пока доехал – оказывается, уже надо ему улетать, вся программа пошла прахом, то есть неуважение полное. Или мог отменить совместные с индийцами учения Тихоокеанского флота по причине необходимости срочно оказать гуманитарную помощь Японии, хотя индийские корабли для этого проплыли больше двух тысяч морских миль, а флот для Индии – это святыня. Знаете, с какой обидой это решение было воспринято индийскими моряками?! «Я раньше не слышал, чтобы на эсминцах рис возили», – сказал по этому поводу один из индийских адмиралов и был, конечно, прав.

Владимир ВИННИКОВ.

Леонид Григорьевич, из-за ограниченности временных и пространственных рамок нашей беседы мы оставим в стороне тему ближневосточных военных элит, включая израильскую, а также латиноамериканских и африканских, поскольку, при всём нашем к ним уважении, лицо вооружённых сил современного мира определяют не они. Но в завершение обсуждения такой вопрос: есть ли у современных военных элит некие общие представления о войнах будущего, некая концепция войн будущего, столь же общепризнанная, как доктрина упомянутого вами фон Клаузевица, – или все генералы, как всегда, «готовятся к прошлой войне», а реальные конфликты будут протекать совсем иначе? Реальны ли «информационные», «организационные» и «гибридные» войны?

Леонид ИВАШОВ.

Что касается «гибридных войн», то в США уже три года назад было создано главное управление по киберугрозам. А это значит, что информационное пространство становится, наряду с космическим, приоритетным пространством для ведения боевых действий, говоря языком Второй мировой – направлением главного удара. В ОКНШ США долго не соглашались на это, стремясь оставить киберподразделения в составе традиционных вооружённых сил, но демократам, которые сейчас у власти, удалось протолкнуть соответствующее решение. И что мы видим? Мы видим полное отсутствие какого-либо результата, жалобы то на китайских хакеров, то на российских «троллей» и RussiaToday… Одно дело – технологии «цветных революций», и совсем другое – Крым и Донбасс, не говоря уже о Сирии. Но разве это отменяет серию «точечных ударов» по дестабилизации, например, финансовой системы или ядерных объектов на территории «страны-мишени»? Последствия таких актов агрессии могут оказаться не менее тяжёлыми, чем прилёт нескольких ядерных ракет с разделяющимися боеголовками. Так что сегодня какой-то отработанной, чётко прописанной стратегии и технологии ведения войн нового поколения нет ни у нас, ни на Западе, ни в Китае – их нет нигде. Хотя обобщение военного опыта, полученного в Югославии, Афганистане, Ираке, Ливии, Сирии и на Украине, идёт непрерывно. Думаю, формирование такой технологии займёт ещё не один десяток лет – тем более что сама структура обеспечения информационного пространства сейчас очень быстро изменяется, и формат военных возможностей на данном направлении непрерывно изменяется: что-то появляется, а что-то, напротив, исчезает.

Владимир ВИННИКОВ.

Из истории хорошо известно, что идейно мотивированная армия, при прочих равных условиях, всегда имеет дополнительные преимущества перед армией немотивированной, а военное образование для иностранцев всегда было эффективным каналом «проекции силы» за пределы национальных границ. Как вы оцениваете ситуацию в этой сфере сегодня в России?

Леонид ИВАШОВ.

Согласно действующей Конституции 1993 года, государственной идеологии у Российской Федерации нет, а потому нет и никакой официальной идейной мотивации, кроме денежной. Совсем недавно хотели нашу армию превратить в «профессиональную», контрактную, но очень быстро убедились в том, что риски здесь оказываются сопоставимы с вероятными выгодами, и даже более того. Есть идея патриотизма, есть идея справедливости: и социальной справедливости внутри страны, и справедливости в международных отношениях – сейчас они активно используются политическим руководством страны, но пока чересчур «избирательно», что ли? При этом социально-политический курс правительства по-прежнему является либеральным, по сути, отрицающим идеи и патриотизма, и справедливости. В этом я вижу одну из самых больших проблем для наших Вооружённых сил в целом и для нашей военной элиты в частности. Это вопрос не только внутреннего единства и боеспособности нашей армии – это ещё и вопрос союзников. Привлекать их на свою сторону без понятной всем идеологической компоненты – весьма затруднительно. Это касается и обучения иностранных военных специалистов. Здесь не всё так просто и однозначно, но, думаю, если бы тот же Уго Чавес обучался военному делу не в родной стране, а в военных заведениях США, то его социально-политические взгляды могли бы оказаться несколько иными, и в истории Латинской Америки отсутствовала бы страница «боливарианской Венесуэлы»

Елена Ларина, Владимир Овчинский. Войны элит в эпоху перемен

Согласно данным GoogleTrends и Wordstar Yandex, из года в год растёт число поисковых запросов на английском и русском языках с такими словами, как «мировые элиты», «раскол элит», «элитные войны», «правящий класс», «господствующий один процент» и т. п.

Недавно исследователи установили поразительный факт. Выяснилось, что поисковые запросы по различным темам, связанным с политикой, экономикой и даже, например, заболеваниями, не следуют за событиями, а подчас опережают их. Оказалось, что поисковые запросы, сообщения в Twitter, посты в социальных медиа позволяют уловить тенденции гораздо раньше, чем они четко проявляются в реальной жизни, и, тем более отражаются в статистической отчётности. Хотя до сих пор не вполне понятно, с чем связано это удивительное явление, то ли с «мудростью толпы», то ли с работой «коллективного бессознательного», но факт налицо.

Как бы там ни было, по всей вероятности, коллективный разум пользователей интернета обладает уникальной способностью к прогнозированию, которой не наделено подавляющее большинство пользователей поодиночке. Налицо интегральный эффект, когда целое не равно сумме частей. Сегодня эту способность к прогнозированию, а точнее – к предчувствию начинающихся тенденций, тех или иных предстоящих событий, уже используют разведывательные сообщества, финансовые институты и даже медицинские учреждения. Например, статистика запросов Google уже несколько лет позволяет американскому Минздраву резко повысить точность прогнозов эпидемий гриппа и других заболеваний, а также темпов из развития и геолокации.

В этой связи отмеченный факт роста запросов «раскол элит», «война элит», «правящий класс» и т. п. – не просто свидетельствует о нарастающем интересе к теме, но и является индикатором грозных тенденций, ранним сигналом грядущих потрясений. Любопытно, что динамика запросов, связанных элитной темой, примерно одинакова на самых различных языках мира: русском и английском, китайском и французском и т. п. Это свидетельствует о том, что тенденция носит глобальный характер, и грядущие перемены не обойдут стороной ни один регион, ни одну страну мира.

Сердцевиной вопросов, связанных с конфликтами элит, нарастающими противоречиями между высшим 1 % и остальными 99 % населения, расколом в правящем классе является тема власти. Она стара как мир. Исследователи, профессионально занимающиеся так называемым кратоведением («κράτος», в переводе с греческого – «власть»), насчитывают более 200 определений власти и примерно с полсотни толкований термина «правящие элиты».

Интуитивно понятно, что власть наиболее тесно связана с таким отношением, как господство/подчинение. Как свидетельствуют психологи, именно таким образом понимают слово «власть» дети. Как давно и хорошо известно, их устами в основном и глаголет истина. Правда, для того, чтобы использовать на практике данный подход, его необходимо уточнить. Надо понять, чем же конкретно является подчинение.

Важнейшее свойство любой жизни – это активность, а отличительная черта разума – способность к целесообразному поведению. Или, как написал наш великий соотечественник П. Анохин «к опережающему реагированию на возможные, но еще не случившиеся события, подчиненному цели». Любое действие человека, будь он руководителем страны или обездоленным ее гражданином, всегда и обязательно имеет цель. Именно цель определяет человеческое поведение, а, следовательно, и любые действия человека.

Целей люди достигают, используя те или иные ресурсы. Причем, ресурсы можно рассматривать в широком и узком смысле слова. В широком смысле ресурсы – это всё, что используется для достижения цели. В узком же смысле, ресурс – это то, что используется для достижения цели, за исключением личных навыков, воли, способности распорядиться ресурсами и других имманентных человеку свойств. Для упрощения изложения далее ресурсы будут пониматься в их широком смысле. Наконец, люди всегда достигают своих целей во взаимодействии: в сотрудничестве или, наоборот, в конфликте, – с другими людьми.

Человек – это существо общественное, вне общества и без общества он существовать не может. Более того, вне общества он не станет даже человеком. Имеется более ста надёжно документированных случаев, когда физически здоровые дети, в силу различных обстоятельств, оказывались лишенными человеческого общества и воспитывались животными. В подавляющем большинстве случаев, когда их удавалось вернуть в социум, они не смогли стать его полноценными членами, включая овладение разговорным языком и письменностью. В то же время, сначала в СССР, а в XXI веке – в США, Израиле, Китае слепоглухонемые от рождения или с малых лет дети, благодаря специальному обучению, смогли развить способности, получить навыки и стать полноценными членами обществ.

Два этих факта, взятых вместе, позволяют сделать важнейший вывод. Мышление и психика человека, хотя и являются своего рода продуктом мозга, не представляют собой его результат и не порождены исключительно нейрофизиологией. Чем дальше человек проникает в тайны мозга и природы вообще, тем яснее становится, что идеальное не сводится только к идеальному. Физическими, химическими и биологическими закономерностями нельзя объяснить деятельность психики и понять феномен сознания. Если бы это было так, то ребенок, обладающий здоровым мозгом, в любом случае стал бы полноценным разумным человеком, независимо от того, воспитывался ли он людьми, или звериной стаей. Но психика – это не только отражение материи, но и нечто другое, пока еще до конца непознанное. Существует множество эмпирических фактов, полученных в ведущих лабораториях мира, которые убедительно свидетельствуют о несводимости психики к материи, и не могут быть объяснены в рамках имеющихся знаний.

Данное обстоятельство чрезвычайно важно для понимания природы власти. Человек является и остается таковым только в обществе. Такое общество может иметь совершенно разные параметры, но наличие других, взаимодействие с ними, а значит – и социальная организация являются обязательным условием для формирования и деятельности человека как человека.

Теперь можно дать наиболее общее определение власти, которое одинаково пригодно для любого типа обществ. Власть – это способность, возможность и практика использования властвующими подвластных для достижения собственных целей, как ресурса. Там, где есть власть, там подвластный субъект обязательно превращается в объект или в ресурс господствующего. Собственно, власть в том и состоит, что кто-то тем или иным способом может навязать свою волю и заставить других людей делать то, что ему нужно. Высшей формой власти является принятие подвластными целей властвующего, как своих собственных. В этом случае подвластные могут демонстрировать чудеса находчивости, воли, мобилизации всех своих ресурсов для достижения целей, которые они искренне считают собственными, но по факту являющихся чужими, а именно – целями властителя.

Таким образом, власть коренится в организации, связана с целями и определяется наличием или отсутствием ресурсов. Существует три основных подхода к определению источников власти, а соответственно – и тех, кто ей обладает.

Первый – это классовый подход, связанный с такими фигурами, как К. Маркс, Ф. Энгельс, В. Ленин и т. п. Согласно этому подходу, всё определяется собственностью на средства производства. Экономика полностью и безраздельно определяет все иные сферы человеческой жизни и господствует над ней. Данный подход до сих пор имеет много сторонников. Он широко используется и в политической практике. Однако за полтора века его существования стала ясна его ограниченность. Общество – сложное явление и процесс. А любой сложный процесс представляет собой гиперцикл, т. е. процесс, где причины и следствия постоянно меняются местами, где соотношения между различными элементами, контурами и уровнями непостоянны и динамичны и т. п.

Второй подход был сформулирован отцами «теории элит» Г. Моска и В. Парето. Кстати В. Парето известен не только как крупнейший политолог, но и как успешный предприниматель и один из основателей прикладной эконометрии. В ходе исследований он установил, что во многих сферах жизни, прежде всего, в экономике и политике действует закон, который получил его имя – Закон Парето, или «принцип 80/20». Согласно этому принципу, 80 % работы делают 20 % персонала, 80 % богатств принадлежит 20 % населения и т. п. За минувший век закон Парето был многократно подтвержден. Более того, выяснилось, что так называемое негауссово распределение (или распределение Парето) характерно в первую очередь для процессов, в которых принимает участие человек. В мире природы более распространено гауссово распределение, или «принцип 50/50». Парето – так же, как и Моска – предполагал, что в мире правят те, кто наиболее эффективен, прежде всего, в политике и отчасти в экономике. Основоположники теории элит не придерживались той точки зрения, что все в мире определяет только экономика и первенство отдавали политике. В политике же, по их мнению, выигрывали те, кто мог создавать наиболее эффективные организации и жёстко, хитро, умно, и если надо безжалостно, использовать организационный ресурс для господства над населением.

Во второй половине XX века появился и стал набирать силу третий подход. За рубежом он представлен такими мыслителями, как А. Грамши, П. Сорокин, М. Манн. В России с определенными оговорками в рамках этого подхода работал выдающийся советский мыслитель В. Крылов, а в настоящее время – А. Фурсов. Данный подход предполагает, что власть действительно принадлежит наиболее эффективным, умелым, волевым и т. п. В этом плане они согласны с основоположниками элитного подхода. Также сторонники третьей точки зрения разделяют позиции марксизма о том, что при капитализме решающей сферой или источником власти является господство в экономике. Соответственно, они не отвергают и классовый подход.

Однако сторонники данного подхода убеждены, что единых для всех обществ законов развития и принципов организации не существует. Каждая цивилизация имеет свои отличительные черты и особенности, а соответственно – и главный ресурс власти. Например, А. Фурсов справедливо указывает, что аналогом Капитала для России является Русская власть. Это связано с тем, что в российской цивилизации власть и собственность были неразделимы на протяжении последних 300 лет, тогда как на Западе дело обстояло по-иному.

Представляется, что подход, базирующийся на разнообразных источниках власти, является наиболее соответствующим реалиям жизни, ее разнообразию и сложности. Например, М. Манн, автор наиболее крупного исследования феномена власти за последние 25 лет, считает, что существует четыре источника власти: экономический, политический, идеологический и военный.

Современные научные достижения позволяют всё увереннее говорить, что наш огромный, сложный, динамичный и разнообразный мир, в котором, казалось бы, ничто не повторяется, построен из ограниченного числа разных исходных элементов. Это одинаково верно и для физики, и для социальных процессов. Нельзя сказать, что эти мысли являются прерогативой исключительно нашего времени. Еще в древности неизвестные китайские мудрецы создали знаменитый И-Цзин, «Книгу перемен», где всё многообразие процессов и ситуаций сводится к 64 гексаграммам. Вполне вероятно, что подобный принцип лежит и в основании феномена власти, а также феномена элит, которые олицетворяют и реализуют власть.

Существует огромный массив данных, подтверждающих, что знаменитая пирамида А. Маслоу, определяющая человеческие потребности, достаточно хорошо отражает реалии человеческого общества. Действительно, основные потребности, мотивы, интересы людей могут быть сведены в пять ключевых блоков: витальные потребности, связанные с пищей, кровом, одеждой и т. п.; потребность в безопасности; потребность в коммуникации, связанная с необходимостью нахождения в обществе и принадлежностью к той или иной группе; потребность в самоуважении или в определенном статусе; и, наконец, потребность в самореализации или познании.

Для каждого человека, группы и даже общества эти потребности комбинируются в различные суперпозиции и по-разному проявляют себя в неодинаковых ситуациях и в различные периоды времени. Внимательно сопоставив структуру пирамиды потребностей Маслоу с источниками власти, можно обнаружить, что они достаточно близки между собой. Это неудивительно, поскольку деятельность любого человека связана с реализацией способностей для удовлетворения потребностей. Последние выступают как цель деятельности. Соответственно, потребности формируют виды деятельности, а те, в свою очередь, определяют структуры и организации: от племени и рода до государств и надгосударственных организованностей.

Соответственно, можно выделить пять основных источников, а точнее – ресурсов, обладание которыми обеспечивает власть и принадлежность к элите. Это – экономический, политический, военный, культурный и когнитивный. Приведенный выше перечень позволяет быстро ухватить суть дела, но одновременно содержит в себе определенные «подводные камни». В неизменном виде он справедлив для капиталистического общества и менее применим для других. В этой связи необходимо иметь в виду, что каждый властный ресурс включает в себя факторы и отношения, свойственные всем человеческим обществам без исключения.

Так, экономический ресурс связан с собственностью на средства производства в широком смысле этого слова, включая владение, пользование, распоряжение не только станками, машинами, оборудованием, зданиям, землей, но и программами, телекоммуникационными линиями и т. п. Этому властному ресурсу соответствуют витальные потребности.

Политический ресурс, в строгом смысле, – это организационный ресурс. Любое человеческое общество требует определенной организации. Организация выражается не только в установлении определенных правил, норм, обязательных для исполнения, называемых институтами, но тех людей, которые обеспечивают соблюдение этих норм, их совершенствование и умелое использование. Любое организованное сообщество – это, прежде всего, сфера взаимодействия, разделения функций, полномочий и ответственности. Данному ресурсу власти соответствует потребность в статусе.

Человеческий род относится к достаточно ограниченной группе биологических популяций, члены которых осуществляют насилие по отношению друг к другу. С первых дней существования человечества до сегодняшней поры рука об руку с кооперацией и альтруизмом идут конкуренция и насилие. Существуют различные точки зрения на динамику насилия в человеческой истории. Однако даже сторонники позиции возрастания альтруистичности человеческих сообществ не спорят, что насилие остается мощным средством разрешения как внутренних, так и внешних конфликтов организованностей различного масштаба: от племени и группы до государств и надгосударственных образований. Понятно, что насильственный ресурс власти является таковым только благодаря свойственной человеку, как любому живому существу вообще, стремлению к безопасности и продолжению дальнейшего существования.

Как отмечалось выше, один из крупнейших социологов нашего времени М. Манн относил к одному из четырех ключевых ресурсов власти идеологию. Однако есть смысл посмотреть на дело шире. Идеология является всего лишь одной из форм проявления общественного сознания, идеального в человеческом обществе, коллективной психики и т. п. Рядом с идеологией стоят такие хорошо понятные практически каждому, но, тем не менее, трудно формулируемые феномены, как вера, культурно-языковая общность и т. п. Все они являются своеобразным цементом, скрепляющим человеческие общества в единое целое. Именно они придают целостность социальным организованностям самых различных масштабов. В одних случаях, как указывалось это – вера, в других – идеология, в третьих – язык, обычаи и традиции. В широком смысле всё это можно объединить термином «культура». Данному ресурсу власти соответствует потребность в идентичности, принадлежности к определенной группе, этносу, народу, стране, конфессии.

Наконец, отличительной способностью человека является способность мыслить, осознавать поступки, создавать «вторую природу», и в перспективе – совершенствовать «первую». С момента рождения, как установили психологи, у человека, даже вне зависимости от его социального окружения, появляется способность к ориентации. Это – фундаментальная познавательная способность и первые знания ребёнок получает через неё. Затем на протяжении жизни приобретенные, добытые и созданные знания становятся ценнейшим багажом, который позволяет человеку выживать в самых сложных условиях. Поэтому многие проницательные мыслители справедливо видели в знаниях важнейший ресурс власти. Этому ресурсу соответствует человеческая потребность в самореализации.

Для того, чтобы подытожить описание пяти базисных ресурсов власти, которые в различных комбинациях и конкретных формах присутствуют во всех человеческих обществах, на всех стадиях их развития, приведем несколько афористичных высказываний. В совокупности они характеризуют каждый из ресурсов: «Власть вырастает из ствола винтовки» (Мао Цзэдун), Money talks (любимая поговорка Дж. Ф. Рокфеллера), «Знание – сила» (Фрэнсис Бэкон), «Миф есть мгновенное целостное видение сложного процесса, и он дает власть» (Маршалл Маклюэн). «Власть – это не только то, что у вас есть, но и то, что враг думает, что у вас есть. Власть исходит из двух основных источников: деньги и люди. «Неимущие» должны выстроить власть из плоти и крови, создать организацию» (Сол Алинский, крупнейший американский политтехнолог, учитель Б. Обамы и Х. Клинтон).

В различных цивилизациях, в разные эпохи значимость и конфигурация властных ресурсов различна. Однако всегда имеется главный определяющий ресурс, который задает всю структуру элиты. Этот ресурс должен соответствовать трем критериям:

Во-первых, иметь решающее значение для воспроизводства конкретного общества в ту или иную историческую эпоху. Например, для капитализма таковым ресурсом является собственность на средства производства. Именно от динамики технологических платформ в решающей степени и зависит воспроизводство капитализма как общественной системы, а также капиталистического строя западной цивилизации в целом.

Во-вторых, господствующим является тот ресурс, вокруг которого наращивается вся ткань социальной жизни и человеческого взаимодействия. Этот ресурс определяет своего рода топологию общества и структуру его правящей элиты.

Наконец, в-третьих, ресурс должен в рамках конкретного общества в определенное время быть максимально просто конвертируемым в иные ресурсы господства. Например, при капитализме таковым ресурсом сегодня является капитал в его финансовой, денежно-долговой форме. Для российской же цивилизации аналогичные функции, как справедливо указывал, например, А. Фурсов, выполняет власть или организационный ресурс.

Господствующие группы, обладающие соответствующими властными ресурсами, составляют правящий класс того или иного общества. Однако, как справедливо отмечал В. Парето, не весь правящий класс является «элитой». И в правящем классе есть властители и подвластные. Грубо говоря, элита – это властвующая страта правящего класса, верхушка иерархической пирамиды, которая представляет собой, в той или иной степени, все известные развитые общества более-менее крупного масштаба.

Исторический материал дал большую эмпирическую базу для определения критериев принадлежности к элите в рамках правящего класса. Таких критериев пять. Причем, все пять относятся к так называемы периферийным (подчинённым) элитам, а четыре из них – ко всем элитам, включая ядерную, господствующую. Критерии эти таковы:

• наибольшая эффективность, успешность, конкурентоспособность в рамках определенного вида профессиональной деятельности, связанной с собственностью на тот или иной вид властных ресурсов. Именно на этот аспект обращали внимание основатели элитного подхода В. Парето и Г. Моска;

• наличие наибольшей собственности на наиболее качественные властные ресурсы определенного вида. Поскольку собственность – это всегда распоряжение, владение и пользование чем-либо, то крайне важны не только аспект отношений, но и характеристики того, чем пользуются. Данный аспект впервые был подробно рассмотрен выдающимися американскими политологами Р. Милсом в его «Правящем классе» и Г. Домхоффом в бестселлере «Кто правит Америкой»;

• господствующие позиции в пределах своей ресурсной группы. Как уже отмечалось выше, правящий господствующий класс существенно шире властвующей элиты. Властвующая элита господствует не только над обществом, но и над членами самого правящего класса, которые находятся у нее в зависимости;

• к элите относятся члены конкретной ресурсной группы, которые обладают наиболее обширными и устойчивыми связями с представителями правящего класса и в особенности элит из других ресурсных групп. Речь идет о горизонтальных связях, которые формируют элитные группировки, как своеобразные акторы действия, участвующие как единое целое в самых разных сторонах жизни общества в его экономических, политических и культурных процессах;

• наконец, еще один критерий, который относится только к периферийным или подчиненным ресурсным группам, а также периферийным элитам по отношению к элите глобального домината. Речь идёт о признании господствующей ядерной элитой отдельных членов или группы представителей других ресурсных групп, как «своих». Как уже указывалось, для капитализма ядерным, топологически образующим ресурсом, являются вещные факторы производства, а ключевым отношением – собственность на них. Соответственно, ядерной элитной группой является экономическая элита, которая и принимает, в конечном счёте, в свои ряды членов других ресурсных групп. В этом смысле можно согласиться вслед за Г. Домхоффом с тем, что классовый и элитный подход не противоречат, а дополняют друг друга.

Таким образом, в любом сколько-нибудь масштабном обществе образуются пирамиды властвующих и подвластных. Причем в составе властвующих, которых обычно называют правящим классом, в свою очередь, выделяется правящая элита.

Традиционно в состав правящей элиты включаются лишь отдельные индивидуумы или группы различной размерности. Если посмотреть подавляющую часть работ по элитологии или теории власти, то обнаружится, что речь в них идет исключительно о великих личностях, известных исторических деятелях, крупнейших финансистах, промышленниках, военачальниках и т. п. Также объектом рассмотрения, особенно в XX веке, стали различного рода элитные группировки тесно взаимодействующих между собой лиц, родов, сообществ и т. п.

Историческая фактура, относящаяся абсолютно ко всем цивилизациям и типам обществ, убедительно свидетельствует, что, хотя роль личности в истории велика, а историческую динамику, в конечном счете, определяют массы, в ключевых точках историю делают именно относительно небольшие сплоченные группы и иные типы организованностей. Сегодня это – уже более-менее господствующая среди аналитиков точка зрения.

Однако буквально в последние десятилетия появилось еще одно дополнительное измерение природы и динамики власти. В своё время Томас Гоббс написал о государстве, как о Левиафане. Позднее, в конце XX века, была впервые обнародована мысль, что институты являются своего рода квазиразумными существами, действующими в собственных интересах. В последние десятилетия наука накопила большой эмпирический материал, свидетельствующий о том, что различного рода организации способны к целенаправленному поведению, опережающему реагированию на события и обладают собственными интересами, не сводимыми к интересам работающих в них и даже формально владеющих ими людей, имея, как минимум, три интереса или потребности: потребность в существовании, поддержание собственной идентичности и экспансии.

Могут меняться люди, входящие в состав структур, их лидеры, а в некоторых структурах, носящих юридический характер, даже собственники, но интересы этих организованностей будут оставаться неизменными, вне зависимости от персоналий. Они являются полноценными акторами исторического процесса и чем дальше, тем больше занимают господствующие позиции в глобальной элите.

Данный взгляд достаточно непривычен. Традиционно историки и аналитики полагают, что действуют только люди и человеческие группы. Только они обладают потребностями, волей и целями. Однако, вероятно, это не так. Определенные, хотя и не все организации также обладают интересами, способны к активности, демонстрируют целенаправленное поведение и потому являются полноценными участниками глобальной динамики. Метафорически можно сказать, что наряду с вычислительным интеллектом, уже давно и успешно действует своего рода организационный интеллект. У этого интеллекта – так же, как у искусственного, – есть собственные алгоритмы, программы, матрицы репликации и т. п. Это огромная отдельная тема, которая заслуживает внимательного изучения. Характерно, что за последнее время в США IARPA и корпорация MITRE, работающие на американское разведывательное сообщество, щедро выделяют ассигнования на так называемый social software. Social software – это методы, инструменты и среда создания максимально эффективных квазиразумных структур, своего рода новых големов.

Все акторы, входящие в состав правящей элиты, подчиняются законам власти. Наибольшее признание не только среди аналитиков, но и среди практиков получили три закона власти. Каждый из них имеет под собой огромные массивы исторической фактуры, подтверждающие их справедливость.

Один из основоположников дискретной математики и кибернетики У. Эшби выдвинул так называемый общий принцип управления, можно добавить – и власти. Он гласит: «Разнообразие управляющей системы должно быть больше разнообразия управляемого объекта». Эта интерпретация близка к ранее полученным выводам К. Шеннона о том, что пропускная способность канала связи должна быть не меньше разнообразия сигнала». Применительно к теории элит и проблематике власти можно назвать этот принцип – «принципом Эшби» или принципом элитного превосходства: власть должна обладать ресурсами, обеспечивающими господство над обществом.

Еще до Эшби принципы управления и господства сформулировал британский мыслитель, предтеча одновременно фабианства и традиции аристократического тайного управления Джон Рёскин. В изложении крупнейшего историка и конспиролога, любимого профессора Б. Клинтона К. Куигли этот принцип выглядит следующим образом. «Рёскин обращался к оксфордским студентам как к членам привилегированного, правящего класса. Он говорил им, что они владеют величественной традицией образования, красоты, власти закона, свободы, добропорядочности и самодисциплины; но эту традицию невозможно сохранить, и она не заслуживает сохранения, если её не удастся распространить на низшие классы в самой Великобритании и на неанглийское население всего мира. Если эта благородная традиция не охватит эти два громадных большинства, меньшинство высшего класса англичан, в конечном счёте, будет затоплено невежественными массами, и традиция погибнет». Этот закон господства как однонаправленности социодинамики властвующих и подвластных можно назвать «принципом Рёскина» или принципом элитной адекватности.

В 80-е-90-е годы прошлого века интересный, и, к сожалению, недооцененный математик, системщик, социолог В. Седов выдвинул принцип, который в работе А. Назаретяна интерпретируется следующим образом: «В сложной иерархически организованной системе рост разнообразия на верхнем уровне обеспечивается ограничением разнообразия на предыдущих уровнях, и наоборот, рост разнообразия на нижнем уровне разрушает верхний уровень организации (то есть система как таковая гибнет)».

Иными словами, господствующая элита должна постоянно держать включенными «социальные лифты» и рекрутировать в свой состав наиболее талантливых, волевых, пассионарных и профессиональных членов не только периферийных элит, но и подвластного общества. В этом и только в этом случае господствующая элита будет не только располагать большими ресурсами, но и иметь волю, пассионарность и достаточную квалификацию, чтобы максимально эффективно этими ресурсами воспользоваться: с одной стороны – для развития общества в целом, а с другой – конечно же, для сохранения своего элитного положения. В ситуации, когда социальные лифты отключаются, вход в правящий класс закрывается, а элита становится слишком узкой и недоступной не только для других лучших членов правящего класса, но и представителей общества, страну ждет неизбежный кризис всегда с негативными, а зачастую с крайне печальными последствиями. Этот принцип можно назвать «принципом Седова», или принципом контура управления.

Три этих принципа власти, несмотря на их кажущуюся простоту, позволяют не только проводить достаточно глубокий анализ положения в обществе, но и прогнозировать перспективы его динамики, определять векторы развития или деструкции.

Элиты – так же, как любые иные организованности высокого порядка, – не вечны. Они приходят и уходят. В. Парето даже назвал историю «кладбищем элит». Циклы жизни элит связаны с двумя, достаточно различными группами факторов. Одна группа носит внутриэлитный характер и впервые была обнаружена мусульманским мыслителем Средневековья Ибн Халдуном. В работе «Мукаддима: введение в историю» он ввел ключевое для понимания власти и элит понятие – асабия. Асабия означает способность элиты к коллективным действиям в общих интересах с принесением в жертву индивидуальных преимуществ ради общего блага. С теми или иными вариациями этот важнейший признак принадлежности к элите, обеспечивающей собственное господство и существование подвластной страны, был переоткрыт сначала П. Кропоткиным, как «самопожертвование» и позднее Л. Гумилевым как «пассионарность». Ибн Халдун первый установил, что элиты не могут сохранять постоянным уровень асабии, и, по мере того, как он ослабевает, они сходят с исторической арены. Анализируя динамику асабии, важно учитывать открытый Р. Михельсом железный закон олигархии. Он гласит: «Любая форма социальной организации, вне зависимости от её первоначальной демократичности, неизбежно вырождается во власть немногих избранных»: олигархию или номенклатуру. Самое тяжелое положение и печальные перспективы для элиты и общества складываются тогда, когда с одной стороны снижается уровень асабии, а с другой – в полной мере проявляется железный закон олигархии.

Анализируя по критерию асабии исторический процесс, несложно заметить, что уровень асабии является важнейшим фактором смены господствующих групп в рамках общего элитного цикла.

Возникает вопрос, а чем же порожден элитный цикл, т. е. смена ядерных элит, а также группировок внутри ядерной элиты? Вполне очевидно, что дело здесь не в пассионарности, самопожертвовании, либо каких-то иных личностных качествах или организационных параметрах, а в чём-то ином.

Наиболее точный ответ содержится в той традиции, которую принято называть марксистской. Это не только и не столько «Капитал» К. Маркса, сколько его ранние рукописи, а также работы марксистскиориентированных исследователей в XX веке – прежде всего, А. Грамши и В. Крылова. Ключевым фактором, определяющим элитный цикл, являются производительные силы или, как их называют на Западе – технологические платформы («технологические уклады» в терминологии С. Глазьева). Строго говоря, производительные силы не сводятся только к вещным факторам: машинам, оборудованию и т. п. Они включают в себя и природный компонент, и человеческий фактор в разных его ипостасях. Например, А. Грамши различал вещные, социальные и ментальные элементы производительных сил. А В. Крылов выделял вещные, природные, социальные и духовные. Как бы там ни было, изменения производительных сил и является тем самым «ветром перемен», который порождает борьбу элит и приводит к смене одних элит другими.

В рамках европейской цивилизации изменения в производительных силах получили название производственных революций. Первая такая революция конца XVIII – начала XIX веков характеризовалась переходом от сельского хозяйства к промышленности, как ведущей отрасли экономики. Она была эпохой паровых двигателей, фабрик, первых паровозов и пароходов, массовых изданий газет, сукна и чугуна. В ходе Первой производственной революции окончательно сформировался современный тип государства. На смену аристократии пришла буржуазия, как господствующий класс. Собственники вещных средств производства стали ядерной группой формирующейся капиталистической элиты.

В конце XIX – начале XX века произошла Вторая производственная революция. На место угля пришла нефть. Паровые двигатели сменились двигателями внутреннего сгорания. Простые, достаточно примитивные станки были заменены механизированным оборудованием. Появились конвейерные линии. Мелкосерийная фабрика уступила место массовому производству на заводах. В конкуренцию с газетами вступили телеграф, телефон и радио. Наступила эпоха всеобщего избирательного права и так называемой буржуазной демократии. Внутри элиты торгово-ростовщическо-мануфактурную буржуазию решительно сместил с пьедестала промышленный капитал. Тогда же начали набирать силу банки современного типа и иные финансовые институты, чьи собственники позднее, в конце XX века окончательно подчинили себе промышленников.

На наших глазах происходит Третья производственная революция. Правда, недавно, на ежегодном Давосском форуме его организаторы провозгласили пришествие Четвертой революции. Третью они отнесли к 90-м годам прошлого века и к интернет-экономике. Однако представляется, что в данном случае, сознательно или бессознательно, интеллектуальная обслуга сильных мира сего «навела тень на плетень». Интернет действительно изменил жизнь людей и средства коммуникации. Однако за последние 25 лет никаких кардинальных сдвигов в энергетике, новых материалах, технологиях производства, типах социальной организации не произошло.

Например, один из наиболее известных инвесторов и венчурных предпринимателей Питер Тиль в 2015 году написал статью, побившую все рекорды цитирования. Её название – «25 потерянных лет». Суть статьи в том, что, начиная с 90-х годов промышленностью и другими сферами экономики и человеческой жизни вообще отторгались любые нововведения, кроме информационно-коммуникационных технологий. В ходе состоявшегося обсуждения статьи многие специалисты в различных странах мира не при помощи оценочных суждений, а исходя из обобщения огромного фактического материала, убедительно доказали, что П. Тиль прав, и по многим технологическим направлениям последние 25 лет были годами регресса, а не прогресса.

Это неудивительно. Уже в последней четверти XX века стало ясно, что капитализм, как строй, тяжело и неизлечимо болен. Это дало возможность многим проницательным мыслителям поставить диагноз о близости терминального кризиса капитализма. В силу определенных исторических обстоятельств данный кризис выразился в специфической форме, а именно – в крахе СССР. Казалось бы, поражение СССР в «холодной войне» и последующее крушение державы является скорее аргументом в пользу всепобеждающего капитализма. Однако это не так. Если избавиться от идеологических клише, пропагандистских лозунгов и оценочных суждений и опираться исключительно на факты, то нельзя не признать, что СССР с первого до последнего дня своего существования входил в глобальную мирохозяйственную систему. Причем, по своему характеру эта система была капиталистической. Соответственно, крушение СССР стало не только и не столько итогом «холодной войны», сколько ранней начальной стадией терминального кризиса капитализма. В этом плане СССР являлся наиболее неорганичной, а потому и хрупкой частью глобальной мирохозяйственной системы. Её разрушением не закончился, а только начался системный кризис глобальной капиталистической системы.

В силу определенных политических целей сегодня навязывается мнение, что СССР рухнул из-за внешних причин, в результаты победы Соединенных Штатов, Великобритании и их союзников в «холодной войне». Однако хорошо известно, что любая большая сложная система – а СССР, несомненно, являлся таковой – погибает и разрушается, прежде всего, из-за внутренних причин. При этом внешние воздействия могут выступать катализаторами, дополнительными факторами, способными ускорить процесс или перевести его из управляемой трансформации в хаотическую деструкцию. Именно поэтому большой ошибкой является утверждение, что США «выиграли холодную войну».

В реальности, как сегодня становится очевидно, выигравших в «холодной войне» вообще не было, за исключением паразитической финансовой элиты, пресловутого «одного процента», который буквально на наших глазах превратился в ядерную группу элиты и подмял под себя традиционную капиталистическую элиту, связанную, прежде всего, с производительным капиталом.

После 1991 года действительно произошла конвергенция двух социально-политических систем, о которой говорили еще в середине XX века. Однако это была не чаемая положительная конвергенция, а деструктивная, объединяющая худшие черты позднего капитализма и деформированного историческими обстоятельствами советского социализма.

Но динамика производительных сил лишь отчасти связана с динамикой социума. Соответственно, она имеет собственную логику и динамику. Поэтому, несмотря на деструктивную конвергенцию, в начале десятых годов нынешнего столетия стала разворачиваться Третья производственная революция.

Ее отличительными чертами стали робототехника и 3D-печать, переход к распределенному масштабируемому производству, аддитивной организации, принципиально новым видам материалов и т. п. Эти и другие черты принципиально новой технологической платформы, базирующейся на информационных технологиях, уже в полной мере проявились в странах-лидерах Третьей производственной революции. Например, ежегодные темпы роста производственных роботов составляют от 15 % до 20 %. Если среди общего числа роботов выделить роботов и робототехнические линии, оснащенные вычислительным, или как его называет, искусственным интеллектом, то более 90 % их производства и около 60 % применения приходится на Америку.

Уже сегодня в странах-лидерах Третьей производственной революции, а это, прежде всего, США, Япония, Южная Корея, Германия и Великобритания, на 10 тыс. рабочих, занятых в промышленности, приходится от 150 до 500 роботов. Что касается России, то, по данным Центра робототехники IT кластера Сколково, за 2015 г. в стране установлено менее 1 тыс. производственных роботов, из которых более 600 – зарубежного производства. Таким образом, не будет преувеличением сказать, что по состоянию на сегодняшний день картина просто удручающая. Подобную статистику можно привести и по другим направлениям и кластерам Третьей производственной революции.

Производственные революции всегда ведут к тектоническим сдвигам в составе правящего класса и топологии элит. Периоды производственных революций сопровождаются не только сменой элит, но и их ожесточенной борьбой. Зачастую в эту борьбу втягивают и население стран-лидеров производственных революций.

Также исторические наблюдения показывают, что противоречия в стране-лидере производственной революции неизбежно экспортируются, можно сказать – выплескиваются, в мир. В результате резко возрастает уровень глобального насилия, количество и интенсивность конфликтов, выражающихся в основном в локальных, а иногда и глобальных войнах, а также гражданских вооруженных конфликтах. Нет оснований полагать, что в этот раз всё будет как-то иначе.

В последние годы и в мире, и в России нет недостатка в исследованиях внутриэлитных конфликтов. Их авторы буквально ежедневно сталкиваются с проявлением в публичной политике «борьбы бульдогов под ковром». Одни видят глобальный конфликт элит в противоборстве «менял» и «процентщиков», другие – «имперцев» и «транснационалов», третьи – «патриотов» и «либералов». Однако, если следовать принципам элитного анализа и опираться не на мнения и цитаты, а на факты и данные, то несложно обнаружить, что Третья производственная революция – это даже не конфликт между промышленным и финансовым капиталом, которые уже давно слились в единое целое при господстве финансовых олигархов, а конфликт между двумя ресурсными группами. Финансистам противостоят обладатели когнитивного ресурса, как особая элитная группа.

Поскольку совокупность данных и сведений убедительно свидетельствует, что на сегодняшний день лидером Третьей производственной революции являются США, то соответственно конфликт между элитами наиболее чётко проявляет себе именно в этой стране. Не будет преувеличением назвать его «холодной гражданской войной». Холодная гражданская война идет между тремя Америками.

Прежде всего, это хорошо известная, многократно описанная и привычная миру «империя доллара» ФРС, Уолл-Стрита, Вашингтона, Чикаго и Лос-Анджелеса. Это страна, где не просто господствуют финансисты, или, как их еще называют, «банкстеры», но и экономика, где наиболее высокодоходен финансовый сектор, где монетарно-кредитная сфера диктует и определяет все производственные, экономические и даже социальные процессы. Об этой Америке написаны тома и тома. Это Америка, даже не чистого капитализма, а «суперфиатных» денег. Это США одного процента.

На сегодняшний день это, безусловно, господствующий внутри Америки и всего мира контур. Однако в ходе кризиса 2008–2009 годов ему был нанесен сильнейший удар, от которого он так и не смог оправиться. Чтобы проиллюстрировать, что такое «суперфиатная» Америка, достаточно привести несколько цифр. За последние 34 года ВВП в США рос в среднем на 5,2 % и увеличился примерно с 2,5 до 17 трлн. долл., а рыночная оценка корпоративных акций росла на 10,4 % в год и увеличилась соответственно с 1 до 35 трлн. долл. Иными словами, если в 1981 году рыночная капитализация составляла 44 % от ВВП, то спустя 23 года – уже 205 %. Еще более ошеломительны данные по соотношению всё того же ВВП с общим объёмом рыночной капитализации и глобальной задолженности, включая все виды долгов: государственных, корпоративных и домохозяйств. В период с 1981 по 2014 годы этот показатель рос на 8,4 % ежегодно. И если в 1981 году капитализация и объём долгов превышали объём ВВП всего в 2 раза, то сейчас – более чем в 5 раз. Причем разрыв увеличивается по экспоненте. Уже отсюда ясно, что кредитно-долговая «суперфиатная» экономика, а точнее – американский контур её, находится в прямом смысле слова в безвыходном положении.

Если раньше вопрос о перспективах экономики относился сначала к области гаданий, потом полемики, и наконец, суждений, то с недавних пор он перешел в плоскость расчётов и математических доказательств. На рубеже XX–XXI веков начали появляться и множиться математические модели, позволяющие описывать и прогнозировать реальную неравновесную экономику, а не псевдоматематические абстракции, выдаваемые за формальные описания идеального несуществующего рынка А. Смита – М. Фридмана и неолибералов. Наилучшее описание этих моделей дано в недавно переведенной на русский язык книге «Прогноз», автором которой является ведущий британский экономист Марк Бьюкенен.

Согласно различным моделям нелинейной динамики, финансовых и реальных рынков, американская и глобальная финансиализированная экономики обречены в ближайшее время на сильнейший кризис, превосходящий по своим масштабам потрясения 2008–2009 годов. Это отлично знают и понимают финансисты, а также другие подчиненные и союзные им силы и круги в американском и глобальном доминате.

Второй, позднеиндустриальный контур Америки живёт трудно, чередуя незначительные успехи с длительными периодами стагнации и тяжелыми кризисами. Уже долгие годы рост производительности труда в традиционных индустриальных отраслях, в сельском хозяйстве, в сфере услуг не превышает 1–2% в год. Американская позднеиндустриальная экономика по уровню своего технического оснащения и квалификации кадров заметно уступает германской, скандинавской, японской, южнокорейской, а в некоторых секторах – и китайской. Символом если не сегодняшнего, то завтрашнего дня позднеиндустриальной Америки стал признанный банкротом Детройт, в лучшие свои времена – центр мирового автомобилестроения, а ныне – почти «город-призрак».

Отмеченные выше обстоятельства побуждают некоторых пропагандистов и публицистов ставить на Америке крест. Более того, многие даже весьма квалифицированные аналитики искренне убеждены, что «американский век» закончился, и впереди у Америки – упадок, деструкция, разрушение и даже распад. Однако, они не знают или не хотят знать и третьем контуре США – Америке Третьей технологической революции.

Чтобы коротко охарактеризовать этот контур, приведу короткую выдержку из большого исследования Брукингского института, славящегося скрупулезным отношением к фактам и статистике. «В настоящее время корпорации, компании, университеты и правительство США являются собственниками почти 2/3 патентов на ключевые технологии и разработки в отраслях, связанных с Третьей промышленной революцией, включая продвинутую IT-индустрию, Большие Данные, искусственный интеллект, робототехнику, 3D-печать, синтетическую биологию, новые виды материалов и т. п. Еще более 20 % подобных патентов приходится на компании стран, которые являются ближайшими союзниками США: прежде всего – Канаду, Японию, Великобританию и Южную Корею. К концу 2013 года на предприятиях и в компаниях, работающих в продвинутых отраслях и производствах, относимых к Третьей промышленной революции, занято 12,3 миллиона работников, или примерно 9%всей американской рабочей силы. Они производят продукции на 2,7 трлн. долл., или 17 % американского ВВП. Это больше, чем такие сектора, как здравоохранение, финансы и недвижимость… При этом ежегодный рост объема продвинутых отраслей составляет в среднем 7%ежегодно в течение 2011–2014 годов, и в будущем будет, видимо, ускоряться. Уже сегодня продвинутые отрасли Третьей промышленной революции стали крупнейшим и наиболее динамичным сектором американской экономики».

Три технико-экономических контура, без сомнения, усилили центростремительные процессы в американском социуме. Они отражаются на растущем неравенстве, размывании среднего класса и формировании, как это не удивительно в XXI веке, резервных армий труда.

Свою лепту вносят и обостряющиеся этнокультурные проблемы. Начиная с 1960-х годов прошлого века в Соединенных Штатах, несомненно, было приложено много усилий по формированию мультикультуризма и сглаживанию признаков расовой, культурной и иных видов дискриминации. Однако кризис позднеиндустриальной Америки конца ХХ – начала XXI веков привел к скачкообразному увеличению спроса на малоквалифицированную, сезонную и низкооплачиваемую рабочую силу. Соответственно, имел место взрывной рост легальной, и особенно нелегальной миграции, в основном – испаноговорящего населения из Мексики и других стран западного полушария, а также выходцев из мусульманских стран Южной Азии и, в гораздо меньшей степени, – из Западной и Центральной Африки. Так или иначе, и без того хрупкое равновесие было нарушено, и центростремительные тенденции в этой сфере сменились центробежными. Причем всё это происходит на фоне уменьшения доли белого населения, которое, согласно оценкам многих демографов, уже в середине нынешнего столетия может оказаться меньшинством в Америке.

В условиях тектонических технологическо-производственных сдвигов, изменений в расовом, культурном и языковом составе населения страны, ситуации ценностного кризиса и исчерпанности модели финансиализированной экономики, западный доминат не смог осуществить радикальной политической реформы. В итоге федеральная власть США вот уже не первый год находится в состоянии, характеризуемом параличом, несогласованностью и ситуативными, а не стратегическими действиями. Не случайно едва ли не самой популярной за последние годы книгой о политической системе Америки стала работа Нильса Лофгрена, проработавшего почти 30 лет в Палате Представителей и Сенате США, «Игра окончена: как республиканцы сошли с ума, демократы стали бесполезными, а средний класс был обманут». Возможно, наиболее ярким свидетельством холодной гражданской войны в США являются текущие президентские выборы.

Если внимательно наблюдать за ходом избирательной кампании 2016 года и анализировать не только результаты выборов, но и структуру спонсоров каждого из кандидатов, а также поддерживающие их средства массовой информации, то можно сделать однозначный вывод. Высокотехнологичная Америка, Америка Третьей производственной революции, сознательно устранилась. На этих президентских выборах среди кандидатов нет её представителей. Борьбу ведут прямо-таки олицетворение глобальной финансовой элиты Хиллари Клинтон и представитель позднеиндустриальной Америки Дональд Трамп. За ним стоит в основном капитал, задействованный в промышленности, в сфере услуг и строительства, а также вступившее с ними в союз подавляющее большинство американцев преимущественно с европейскими предками (так называемая «Америка реднеков»). Если внимательно посмотреть на структуру избирателей диаметрально противоположных друг другу по жизненной истории и взглядам Д. Трампа – миллиардера-девелопера, и Б. Сандерса – учёного, а в последующем профессионального политика, можно обнаружить, что за ними стоит один и тот же протестных электорат преимущественно «белой Америки» и молодежи.

Позволю себе высказать прогноз, а заодно объяснить, почему Америка Третьей производственной революции сознательно пропускает эти выборы. Если предположить невероятное и представить себе президентские выборы, где Х. Клинтон с ее вице-президентом противостояла бы пара Трамп и Сандерс, вполне вероятной была бы победа последних.

Гораздо важнее причина, по которой высокотехнологичная когнитивная элита и её союзники в других ресурсных группах не выдвинула собственного кандидата на президентских выборах 2016 года. Внимательный анализ высказываний лидеров, владельцев и советников компаний, связанных с Третьей производственной революцией, показывает, что в ближайшие годы они не просто ожидают, но уверены в начале крупнейшего экономического кризиса, по своим последствиям большего, чем кризис 2009 года. Соответственно, по их мнению, в кризис лучше не нести бремя нахождения у власти с неизбежной ответственностью и неприятием населения. Лучше использовать кризис, который, несомненно, сильнее всего ослабит глобальную и американскую финансовые элиты для перехвата управления и смены домината в правящем американском глобальном классе.

Война идёт не на жизнь, а на смерть. И не только в Америке, а по всему миру. Её внешним проявлением, например, является дело Эдварда Сноудена, которого финансовые элиты и связанная с ними часть разведывательного сообщества США «втёмную» использовали против высокотехнологичных элит и другой части разведывательного сообщества. В том же ряду стоят не только не прекращающиеся, но всё более нарастающие скандалы с оффшорами по всему миру: от Кипра, Виргинских островов и до Панамы. Причем, можно быть уверенным, что Центральноамериканской страной дело не закончится. Оффшоры – это не просто безналоговая юрисдикция, а несущая конструкция глобальной, в основном теневой, финансовой системы. Эта система очень далека от классического капитализма и представляет собой его болезненную мутацию, которыми, как правило, сопровождаются терминальные периоды существования того или иного строя.

У нас в стране к месту и не к месту любят цитировать известный афоризм Александра Третьего о том, что у России нет союзников, кроме её армии и флота. В каком-то смысле этот тезис справедлив. Однако в хищном, жестоком и турбулентном мире важно иметь если не друзей, то партнеров. А еще важнее использовать противоречия и расколы, обращая чью-то слабость в собственную силу. Главное же, надо использовать имеющиеся у России шансы и задел для скорейшего развертывания Третьей производственной революции в нашей стране. Если ты сильный, то у тебя будет всегда много друзей и союзников. К тому же технологическая сила, как никакая другая, подпитывает военную, экономическую, политическую и медийную.

Вместо заключения

Александр Нагорный, Владимир Винников, Юрий Тавровский глобальные элиты в оптике Русского Мира

На основе проведенного в рамках Изборского клуба анализа современного состояния глобальных элит можно сделать следующие предварительные выводы.

Первое. Глобальные элиты еще не представляют собой единый политико-идеологический и финансово-экономический комплекс с близкой перспективой формирования единого управляющего центра в виде «мирового правительства». В этой связи можно сделать заключение, что национально-государственный принцип всё еще является главенствующим, хотя транснациональные факторы и общие финансовые активы всё сильнее воздействуют на местные и региональные группировки, примером чего может служить проект Европейского Союза.

Второе. На формирование единой элитной системы главенствующее воздействие оказывают США, которые в результате двух мировых войн и трансформации противостоящих им элитных систем, включая советскую партийно-государственную элиту и элиты Старого Света, сумели вплотную подойти к рубежу руководства мировым сообществом через национальные элитные группировки, которые воспитываются под сильнейшим идеологическим влиянием Pax Americana.

Третье. Сама политико-финансовая верхушка США, действующая с опорой на англо-саксонскую и еврейскую элитные группы, в начале XXI века испытывает нарастающие трудности в удержании своего «глобального лидерства»: вследствие как внутренней системной деградации, так и быстрого развития новых «центров силы» – например, Китая. Реальный геостратегический (идеологический, экономический, финансовый, военный, информационный и т. д.) потенциал США и их ближайших союзников в форматах «золотого миллиарда», «большой семерки», НАТО, «коллективного Запада» и т. д. – стремительно сокращается и начал уступать геостратегическому потенциалу остального мира, что неизбежно ведёт к тектоническим потрясениям и внутри Pax Americana, и во всём мире. В самих США налицо конфликт между тремя главным элитными группировками: финансовой, военно-энергетической и «неотехнологической», что находит яркое выражение в ходе кампании по выборам 45-го президента США.

Четвертое. Несмотря на внутренний системный конфликт, американские элитные группировки США сохраняют консенсус относительно «глобального лидерства США», подразумевающего прежде всего их привилегированный статус по сравнению с другими странами мира. «Величие Америки», «исключительная нация», «никто не должен диктовать правила игры, кроме нас» и тому подобные тезисы – не просто коммуникативные аттракторы предвыборной борьбы. Это «целеуказатели» американской геостратегии, направленной на замедление развития всех своих конкурентов и даже союзников путем «экспорта хаоса», «экспорта инфляции» – с тем, чтобы сконцентрировать у себя максимум финансового, ресурсного и креативного потенциала, тем самым обеспечив конкурентное преимущество в переходе на новый глобальный технологический уклад.

Пятое. В настоящих условиях наиболее сильное противодействие американскому движению к формированию единого и подконтрольного им «глобального мира» оказывает, прежде всего, Китайская Народная Республика, которая сохраняет жесткую комбинаторную коммунистическую идеологию, синтезированную с традиционными формами китайской цивилизации. Китай уже стал «экономикой номер один» современного мира и выполняет роль «аттрактора» для всех «не-американских» и «анти-американских» сил современного мира, включая Индию, Иран, часть государств АСЕАН и Латинской Америки, а также Россию.

Шестое. Нейтрализация, ослабление или захват геостратегического потенциала России, стоящего на «трех китах»: военного паритета, богатейших природных ресурсов и идеологии Русского мира, – США и их союзники в нынешних условиях считают своей приоритетной задачей, поскольку Вооруженные силы РФ мешают им в полной мере использовать своё военное преимущество над остальным миром и проводить современный вариант «политики канонерок», отсутствие «свободного доступа» западных ТНК к богатствам российских недр накладывает на их действия серьёзные ресурсные ограничения, а идеология Русского мира не позволяет установить полное доминирование в системе ценностей современного человечества. При этом в самой России на всех уровнях власти за истекшую четверть века сложилась и действует мощная прозападная и проамериканская «агентура влияния», тесно завязанная на компрадорскую социально-экономическую модель и выступающая в качестве «пятой колонны» для США и их союзников.

Поэтому, Седьмое, перед всеми державно-патриотическими силами Российской Федерации как государственного объекта, российского общества как социального субъекта и Русского мира как цивилизационного проекта стоит задача сохранить свою общность, цельность и единство перед лицом агрессии «коллективного Запада».

Характеризуя современную глобальную ситуацию, следует заметить, что в истории бывают вроде бы случайные, но странные, необъяснимые и, можно сказать, символические совпадения.

Так, согласно записям арабских и китайских астрономов, 4 июля 1054 года до нашей планеты долетел свет от взрыва сверхновой звезды, на месте которой теперь располагается Крабовидная туманность. Вспышка была видна на протяжении 23 дней невооружённым глазом даже в дневное время.

И это же самое «ложное солнце» должно было сиять над Константинополем 16 июля 1054 года, когда в Софийском соборе Константинополя легаты римского папы Льва IX объявили константинопольского патриарха Керулария низложенным и отлученным от церкви, что положило начало «Великой Схизме» и формированию т. н. «западной цивилизации».

Её «инкубационным периодом» можно считать эпоху Крестовых походов, начатую в 1095 году и ознаменованную первым падением Константинополя в 1204 году. Однако уже через сто лет стало ясно, что попытка западных «крестоносцев» утвердиться в Восточном Средиземноморье, бывшем тогда главным центром мировой торговли, привела к исламизации практически всех восточно-христианских государств, не поддержавших римский Святой Престол. Точка в этом процессе была поставлена османским завоеванием Константинополя в 1453 году. После чего единственным некатолическим христианским государством (с учётом личной Кревской унии Королевства Польского и Великого Княжества Литовского в 1385 году, а затем Виленско-Радомской унии 1401 года) оставалось только Великое Княжество Московское.

Поскольку «пробить» мусульманскую стену на Востоке «западной» цивилизации, несмотря на все усилия, не удалось, в чём особую роль сыграли три пандемии чумы, «чёрной смерти» 1346–1369 годов, ставка была сделана на то, чтобы эту стену «обойти». Результаты оказались более чем впечатляющими и привели – в результате Эпохи Великих географических открытий XV–XVII веков к глобальному доминированию сначала «западноевропейской», а в XX столетии, после Первой мировой войны, – «общезападной цивилизации», во многом на новом уровне воспроизводящей характерные черты цивилизации античной, греко-римской. Её Mare Nostrum вместо Средиземноморья стал весь Мировой океан, а границы «ойкумены» расширились на всю планету. Но с прекращением возможностей внешней экспансии «западной цивилизации» её глубинные идеологемы: «Быть или не быть?» (Гамлет у Шекспира) и «Остановись, мгновенье!» (Фауст у Гёте) явным образом перестали быть реально продуктивными, через деятельность транснациональных корпораций и ведущих государств «коллективного Запада» они превратились в паразитические и саморазрушительные.

В этих условиях, как отмечалось нами в докладе «Элиты» и глобальный мир XXI века» («Изборский клуб», 2016, № 1): «Главные задачи, стоящие сегодня перед человечеством, можно сформулировать следующим образом:

• предотвратить глобальную катастрофу;

• минимизировать текущие потери в ходе глобального системного кризиса;

• найти новую «траекторию развития» человеческой цивилизации.

Вернее, это даже не три разные задачи, а одна триединая задача – проект, для реализации которого пока очевидно не существует адекватного субъекта, – ни в масштабе всей планеты, ни в масштабе каких-либо государств или межгосударственных объединений».

Исходя из материалов проведенных исследований (которые далеко не закончены и будут продолжаться) можно выдвинуть предположение о том, что такой субъект сегодня формируется на основе двух взаимосвязанных процессов: формирования российско-китайского стратегического союза, дошедшего пока только до политического уровня, и противостояния двух «элитных» антикризисных сценариев на «коллективном Западе», вступивших между собой уже в открытый конфликт. Причем, как это почти всегда бывает в конфликтных взаимодействиях «больших систем», «пожар» идёт от их периферии к центрам, «пограничные бои» сменяются «захватами столиц». Данное положение можно проиллюстрировать на примере текущей президентской кампании в США.

Исходные позиции

После уничтожения в 1991 году Советского Союза «коллективный Запад» во главе с Соединенными Штатами провозгласил победу «однополярного мира» и «конец истории», некогда предсказанный классиками марксизма – правда, в «коммунистическом», а не в «либеральном», как получилось на деле, варианте. США утвердились в роли единоличного «глобального лидера», определяющего не просто «правила игры», но и «быть или не быть».

Это «глобальное лидерство» означало формирование Pax Americana («американского мира» или «мира по-американски»), будучи реинкарнацией давнего Pax Romana («римского мира»). За прошедшую четверть века США нарастили свой долг с 3,2 трлн. долл. в 1990 году до 19,4 трлн. долл. к августу 2016 года. Суммарный накопленный торговый дефицит «глобального лидера» за этот же период превысил 13 трлн. долл. И если задаться вопросом о том, что же все эти годы «продавала» Америка внешнему миру, то самый общий и самый точный ответ на него прозвучит так: она продавала своё «глобальное лидерство», получая взамен реальные товары и услуги.

К началу 2016 года полученный ранее запас «глобального лидерства» США, можно сказать, истрачен полностью: причем не только в «позитивном» аспекте, как было до 2001 года, но и в аспекте «негативном», когда «глобальное лидерство» сохранялось путём предложенной и осуществленной «неоконсерваторами» («неоконами») экспорта «управляемого хаоса» в различные точки планеты.

У любого лидера есть два пути: или расти и совершенствоваться самому, или унижать и ослаблять других. США в настоящее время уже не могут ни того, ни другого. Де-факто они уже перестали быть «глобальным лидером» и остаются таковыми разве что в речах американских политиков. Китай, несмотря на все ухищрения американской статистики, стал первой экономикой мира и крупнейшим держателем золотовалютных запасов. С военно-политической точки зрения Россия успешно противодействует американской стратегии «управляемого хаоса» как в Сирии, так и на Украине. Остальной же мир видит сегодня в «дяде Сэме» только глобального паразита и глобального агрессора, препятствующего нормальной жизни и развитию остального человечества. Пожалуй, это – основной и невосполнимый ущерб для США как государства.

Конечно, формальных военно-политических союзников у Америки сегодня больше, чем у кого бы то ни было на планете, но эти союзники – союзники даже не «из интереса», а из страха, они выбирают этот статус прежде всего для того, чтобы самим не попасть под сокрушающий удар «американской дубинки» – о каком-либо совместном развитии или даже о надеждах что-то приобрести от новой добычи «белоголового орлана» для них после Ирака и Ливии даже речи не идёт: лишь бы ничего не потерять, и пусть «они» умрут сегодня, а «мы» – потом… Немногие, весьма малоприятные и весьма недолгие исключения, типа ИГИЛ (террористическая организация, запрещённая в России. – авт.) украинских неонацистов-бандеровцев, лишь подтверждают это правило. «Еды» Америке уже «не хватает» самой, что наглядным образом подтвердила неудачная попытка военного переворота в Турции 15–16 июля 2016 года.

При этом не стоит забывать о неизбежной «инверсии» отношений патрон-клиент в рамках концепции «однополярного мира», когда различные группы американской «элиты» оказываются связаны с различными группами «элит» ближней и дальней периферии Pax Americana, что оказывается существенным фактором возникновения и углубления конфликта в самой метрополии. Так, в Древнем Риме гражданским войнам предшествовала Югуртинская война, а партии «оптиматов» и «популяров» при небольшой коррекции «исторической оптики» вполне могут быть соотнесены с республиканской («красные», «слоны») и демократической («синие», «ослы») партиями в современных США.

Разумеется, все аналогии или проекции подобного рода не будут являться адекватной моделью действительности, но определенную «нить Ариадны» в лабиринте современного глобального системного кризиса они дают, а большего от них ждать и приходится.

США: вниз по лестнице, ведущей вниз

Одним из признаков утраты Соединенными Штатами позиции «глобального лидера» является углубляющийся после консенсуса 2001 года (события 9/11) раскол между американскими политическими элитами, который вылился в беспрецедентную по своему характеру президентскую кампанию 2016 года, главный водораздел которой пролегает вовсе не по партиям и штатам, а по приверженцам прежнего «статус-кво» и, условно говоря, «революционным популистам» – с нарастанием преимущества последних.

Если еще в начале 2016 года Дональд Трамп у республиканцев и Берни Сандерс у демократов выглядели типичными «спойлерами», функцией которых была концентрация и последующая канализация протестных настроений американского общества: как «правых», так и «левых», – в пользу «системных» кандидатов типа Джеба Буша и Хиллари Клинтон, то сегодня, когда избирательная компания 45-го президента США перешла через экватор партийных съездов, политический пейзаж выглядит совершенно иным, словно после тайфуна или землетрясения.

Дональд Трамп, скандальный нью-йоркский мультимиллиардер, сделавший своё состояние на строительном бизнесе, азартных играх и шоу-бизнесе, уже к началу мая остался единственным кандидатом «красных», не только нокаутом «выбросив за канаты» всех своих многочисленных оппонентов, от Джеба Буша до Теда Круза, но и, несмотря на оголтелую диффамационную кампанию, преодолев сопротивление значительной части республиканской партийной машины, многие функционеры которой заявляли: «Кто угодно, только не Трамп!» – вплоть до обещаний голосовать за Хиллари Клинтон. Это выдвижение означает прорыв в высшую политическую лигу США представителя дотоле «маргинальных» группировок американской «элиты» – судя по всему, при поддержке «периферийных» элит «коллективного Запада». Конечно, республиканские элиты пытались саботировать на партийном съезде окончательную номинацию Трампа, но эти попытки не увенчались успехом – в нынешней ситуации остановить The Donald'а можно только неким физическим образом, как это уже не раз случалось в США в прошлом. Да и надо ли реальным хозяевам политического и финансового мира Америки останавливать «выскочку» Трампа? Не является ли он всего-навсего подставной фигурой политического театра, где сценарий, режиссура и актёрская игра (не только главного героя, но и его соперников) направлены на успешное продвижение нового политического продукта как внутри американского общества, так и на внешних рынках? Ответ на эти вопросы нам ещё предстоит получить: как в ходе дальнейшей избирательной кампании, так и после выборов 8 ноября 2016 года.

Стоит отметить, что в своей триумфальной кампании «праймериз», то есть первичных выборов внутри партии, Трамп сыграл на серьёзнейшем недовольстве значительной части населения США, так называемого «среднего класса» и WASP (белых англосаксов-протестантов), падением уровня жизни, который сейчас фактически вернулся к показателям 1958 года. Ещё одной составляющей протестного голосования широких масс американцев является неприятие ими идеологии «политкорректности и толерантности», под флагом которой осуществляется демонтаж привычного образа жизни.

Восемь лет президентства Барака Обамы стали пиком внутриамериканской «цветной революции», с явными привилегиями «небелому» населению, беженцам-иммигрантам, сексуальным и конфессиональным меньшинствам, в первую очередь – мусульманам.

Повторимся: все эти процессы шли на фоне падения реального уровня жизни, реальной занятости и реального уровня доходов большинства населения Соединённых Штатов. Прибавьте к этому гигантский рост задолженности всех структур американского государства и общества, от федерального бюджета до домохозяйств, так что нет ничего удивительного в том, что самый откровенный и «неполиткорректный» критик нынешнего статус-кво – причем критик «справа» – получил такую ошеломляющую поддержку избирателей.

При этом не надо забывать, что сам Трамп – вовсе не плоть от плоти «среднего класса» и «васпов». Он – мультимиллиардер, сын мультимиллионера, а его давние и прочные связи с «несистемными элитами», контролирующими строительный и игорный бизнес в США (да и повсюду в мире), являются бесспорным фактом. Не учитывать эти моменты, оценивая успех Трампа и прогнозируя его дальнейшие действия, нельзя. Сейчас в России – прежде всего, в околокремлёвских кругах – налицо некая «трампомания», поскольку Трамп, единственный из всех участников нынешней президентской гонки в США, достаточно позитивно отзывался о России и президенте Путине. А раз так, считают «трампоманы», с ним можно будет договориться «по понятиям», как некогда удалось договориться с Джорджем Бушем-младшим. Возможно, эта точка зрения основана на том факте, что и российские, и европейские, и прочие либералы, и многие авторитетные американские республиканцы предпочитают демонстрировать своё неприятие Трампа как «расиста» и «непрогнозируемого» политика, высказываясь в пользу Хиллари Клинтон.

Но Трамп даже против Клинтон выступает только до тех пор, пока их «спонсоры» не договорились между собой. Или, вернее, пока идёт имитация предвыборной борьбы. Возможно, Трамп и готов дружить с российскими элитами, чтобы оказывать совместное давление на «спонсоров» Клинтон, – но только до тех пор, пока те упрямятся и надеются или вообще не делиться с теми, кто стоит за Трампом, или же делиться какими-то второстепенными активами.

Поэтому те пропагандистские схемы и обещания, которые сегодня можно слышать от Трампа, не стоит воспринимать всерьёз – делать он будет ровно то, что ему говорят его спонсоры.

У Хиллари Клинтон, «победительницы Никсона и Каддафи», которую считают основным «системным» кандидатом крупного транснационального капитала, ситуация куда менее благоприятная. Да, перед самым съездом «синих» (25–28 июля, Филадельфия) её соперник Берни Сандерс выбросил «белый флаг», но будет ли это автоматически означать перетекание поданных за него голосов к «леди Bay» в рамках отмеченного выше противостояния американских «верхов» и «низов» – очень большой вопрос. В не меньшей, а, возможно, и в большей степени виды на этот электоральный ресурс имеет Дональд Трамп, поскольку сегодня спасительный «дрейф влево» для Хиллари Клинтон практически невозможен.

Череда внутрипартийных поражений в штатах плюс явное неумение вести публичные дискуссии и «держать удар» делают супругу 43-го президента США явным аутсайдером в предполагаемой схватке с Трампом. И то, что, например, после поражения на праймериз в штате Вашингтон Клинтон отказалась от дебатов на Fox News с Сандерсом, мотивировав это тем, что не намерена терять время и хочет сосредоточиться на подготовке к «испытанию Трампом», по меркам американской политики, вообще является если не проявлением высокомерия или банальной слабости и трусости, то плохим тоном. Который для политика, претендующего на президентский пост, тем более недопустим.

Если же, подобно сейсмологам, обращать внимание на «малые толчки» – «форшоки», как правило, предшествующие главному удару, то их совокупность: от передачи поста главнокомандующего силами НАТО в Европе от Филипа Бридлава Кёртису Скаппаротти до смены посла в Киеве, где творец и куратор «евромайдана» Джеффри Пайетт освобождает место для Мари Йованович, трудившейся здесь ещё при Джордже Буше-младшем, – свидетельствует, скорее, о том, что 8 ноября 2016 года победу на выборах отпразднует представитель не демократической, а республиканской партии.

Президентские выборы в США и глобальный раскол элит

Кто бы ни стал следующим «хозяином Белого дома», важно прежде всего то, с какими реальными острейшими проблемами он (или она) столкнётся и каким образом будет их решать. Проблемы эти комплексные и системные, с глубокими корнями и давней историей.

Прежде всего, в предстоящее десятилетие США будут неуклонно терять своё глобальное экономическое и финансовое доминирование. Весь ход развития мировой экономики показывает, что среди лидеров роста до 2025 года будут оставаться Китай, Индия и Бразилия, а также ряд государств Азиатско-Тихоокеанского региона. Этот рост будет сопровождаться и демографическим ростом, что приведёт к синергетическому геостратегическому эффекту: следом за ростом населения и ВВП неизбежно последуют научно-технологические и военно-политические прорывы, эти страны ворвутся в освоение Мирового океана и космоса, так что их растущий потенциал даже в отсутствие прямой конфронтации будет объективно подрывать глобальную гегемонию Соединённых Штатов.

Далее, в этих условиях практически неизбежным становится нарастание противоречий между США и ведущими европейскими государствами. Это и финансово-экономический конкурентный аспект, который будет дополняться растущим пониманием того, что схемы с миграцией и государственными переворотами в критически важных для ведущих европейских держав регионах мира устраивают США, тем самым ущемляя их интересы.

Кроме того, в ближайшее время – возможно, даже сразу после президентских выборов 8 ноября – повышается вероятность краха ряда финансовых мегаструктур (JPMorgan, Morgan Stanley и др.). В пользу такого предположения свидетельствует уже ставший достоянием гласности скандал между ними (за исключением Goldman Sachs) и ФРС. Председатель Федрезерва Джанет Йеллен направила в их адрес «письма смерти» с требованием выправить внутренние балансы. Чего сделать управляющие и владельцы этих мегабанков не в состоянии, поскольку их активы давно ушли на простор биржевых игр и не могут быть возвращены оттуда в заданные сроки. Отсюда следует сценарий усиленного повторения истории банкротства Lehman Brothers и больших неприятностей для всей мировой экономики, включая экономику США, что приведёт к обвальному падению уровня жизни американцев. В ходе праймериз эта перспектива, кстати, всерьёз обсуждалась тем же Трампом.

Ещё один уровень проблем связан с внешней политикой, где Вашингтон всё острее чувствует конкуренцию со стороны коммунистического Китая. В условиях глобального кризиса весь мир всё менее склонен следовать либеральной модели управления экономикой и переходит на различные варианты госуправления, что неизбежно входит в острый конфликт с интересами слабеющих американских ТНК. И что бы наши поклонники Америки, вроде Грефа и Чубайса, ни говорили об американском «научном и управленческом скачке» на следующий уровень цивилизационного развития, фундаментальных проблем, стоящих перед нынешним глобальным лидером, это не отменяет и не решает. Но именно из них будет исходить в своей деятельности 45-й президент США.

Таким образом, можно констатировать, что в 2017 году США предстоит включить «мобилизационную модель американского типа». Это означает, что Вашингтон должен будет отстаивать свою гегемонию – прежде всего, военно-политическим средствами. А это ставит вопрос о том, с кем США могут столкнуться и выиграть, а кто является неодолимым противником. И здесь ответ ясен. Идти на открытый конфликт с Китаем опасно и бессмысленно – тем более, когда не можешь победить даже КНДР как первую линию китайской обороны. Удержать Евросоюз в политической узде можно исключительно в рамках нового цикла «холодной войны». Бразилию и другие страны «третьего мира» – кроме России – можно задавить очередной «цветной революцией».

Однако если внешнеполитическая платформа Хиллари Клинтон, несомненно, будет попыткой «расширить и углубить» управляемый «экспорт хаоса» из США на весь остальной мир, а о подобной платформе Сандерса сказать пока нечего, то внешнеполитическая программа Дональда Трампа была озвучена им 27 апреля на площадке журнала National Interest, издаваемого Никсоновским центром, а затем – в расширенном и скорректированном варианте – в интервью газете New York Times 20 июля, накануне завершения предвыборного съезда республиканской партии в Кливленде, где он был официально выдвинут кандидатом на пост 45-го президента США от «слонов».

Не вдаваясь во все подробности, отметим только самые главные и сущностные моменты.

Момент первый. Союзники США должны больше платить за свою безопасность, которую предоставляют им американские вооружённые силы и другие «силовые структуры». Что будет представлять собой на практике подобный «налог на безопасность», пока сказать трудно, но ясно, что он не ограничится пресловутыми 2 % бюджетных расходов на военные нужды в рамках НАТО.

Момент второй. «Администрация Трампа возглавит свободный мир, который будет должным образом вооружён и в достаточной мере обеспечен финансированием». «Всем нашим друзьям и союзникам я говорю: Америка снова станет сильной. Америка снова будет надежным другом и союзником. У нас снова появится последовательная внешняя политика, основанная на интересах США и общих интересах с нашими союзниками. Мы больше не будем заниматься построением государств, а вместо этого сконцентрируемся на поддержании стабильности в мире. Сильнее всего мы были в те периоды времени, когда наша политика заканчивалась у границ США». «Мы разработаем, построим и купим лучшее оборудование, которое только есть на земле. Наше военное превосходство должно быть бесспорным. Однако мы будем делать запасы и расходовать деньги с умом. В текущую эпоху растущего долга ни один доллар не должен быть потрачен зря». «Я не стану колебаться и применю военную силу там, где это будет необходимо. Но если Америка вступает в борьбу, она должна выйти из неё победительницей». Это означает прежде всего гарантированный «золотой дождь» для корпораций американского ВПК – вполне традиционная для республиканцев политика.

Момент третий. Трамп намерен полностью поменять кадровый состав структур, принимающих важнейшие военно-политические решения. «Пришло время пригласить новых людей и рассмотреть новые концепции». «Я буду искать талантливых экспертов с их новыми подходами и практическими идеями, вместо того чтобы окружать себя людьми с идеальными резюме, не обладающими при этом никакими особенными способностями, кроме ответственности за длинную историю провальной политики и непрерывные поражения на войне». Это открытое «иду на вы!» «неоконсерваторам» и тем силам в США и за рубежом, которые их по-прежнему поддерживают.

Момент четвёртый. Обещая ставить интересы американского народа и безопасности США превыше всего, провозглашая принцип «Америка в первую очередь», Трамп чрезвычайно близко подходит к повторению концепции «Deutschland über alles». О том, что современное американское общество находится в глубочайшем системном кризисе, а потому в нём возник и крепнет запрос на «своего Гитлера», уже не раз говорилось. Разумеется, Трамп не хочет быть «новым Гитлером» – он хочет стать «новым Рузвельтом», но для этого необходимо, чтобы крупный транснациональный капитал снова сделал главную военно-политическую ставку на США, а не на какой-либо иной «центр силы» современного мира.

Для этого нужен возврат производств и рабочих мест реального сектора экономики на территорию США (профсоюзы АФТ-КПП поддерживают Трампа). Для этого нужно подавляющее американское превосходство в военной и невоенной силе. И последнее: для этого нужен хотя бы один по-настоящему крупный конфликт за пределами США: российско-европейский, или российско-китайский, или российско-исламский, или китайско-индийский, или исламско-китайский, – а в идеале все они или хотя бы несколько из них одновременно.

Момент пятый. При этом Трамп предлагает крупному капиталу «уйти в тень», поскольку большая политика – дело государств, а не транснациональных корпораций, у которых совсем иная «система ценностей», с иными приоритетами, а попытки реализовать эту схему на международной арене чреваты сломом того государственного «меча», которым привыкла размахивать «империя доллара».

Момент шестой. «Союзником США номер один» нью-йоркский миллиардер назвал… Нет, не Великобританию, и не Европу, а Израиль. «Израиль – наш главный союзник и единственная демократия на Ближнем Востоке». При этом «сдерживание распространения радикального ислама должно стать одной из главных задач внешней политики США…» – понятно, что «радикальный ислам» здесь не более чем эвфемизм, речь идёт о спонсорах радикальных исламских структур.

Наконец, момент седьмой, тесно связанный со всеми предыдущими. Трамп предлагает, по сути, пересмотр всей военно-политической карты мира, не предлагая России «дружить с Америкой против Китая», но открывая дверь для переговоров в этом направлении. «Я считаю, что уменьшение напряжённости и улучшение отношений с Россией – с позиций силы – возможно. Здравый смысл подсказывает, что этот цикл враждебности должен завершиться». Но, в случае несогласия Кремля на «предложения Белого дома, от которых нельзя отказаться» вполне возможен новый цикл враждебности.

Президентские выборы в США и Русский мир

Можно ли России ждать чего-то хорошего от 45-го президента США, кто бы им ни стал: Хиллари Клинтон или Дональд Трамп? Нынешние позиции Кремля, несмотря на все успехи, по-прежнему выглядят недостаточно прочными перед лицом глобальной американской мощи – тем более что значительная (если не вся) часть российского истеблишмента (особенно – его финансово-экономического блока) представлена как раз патентованными сторонниками «либерального глобализма» «неоконсервативного» образца. А весь спор идёт, по сути, лишь о том, чтобы занять в этой модели более высокую и привилегированную позицию, нежели отводимая сегодня для российской клиентуры «вашингтонским обкомом».

Тем не менее, даже в столь неблагоприятно складывающейся для нашей страны обстановке сохраняются некоторые варианты в целом относительно позитивного как для российского государства, так и для российского общества развития событий. Подчеркнём, позитивного – лишь в целом, то есть по балансу приобретений и потерь, и лишь относительно других весьма возможных вариантов. И тут нюансы, отличающие Клинтон от Трампа и наоборот, необходимо учитывать и использовать.

Прежде всего, речь идёт о степени жёсткости и длительности экономических санкций против России со стороны «коллективного Запада», которую определяют в США и в Вашингтоне.

Также это военно-политическое давление по всему периметру наших границ: с вводом войск НАТО в бывшие союзные республики СССР и с установкой элементов американской ПРО в бывших соцстранах (приветы Горбачеву с Ельциным!). Главное в американской стратегии ближайшего времени, sine qua non, – это подавление путинской России, которая является одновременно самым слабым, но и самым опасным звеном в цепи потенциальных противников США. Современная Россия, с её всепроникающей системой коррупции, с её приверженностью к обанкротившейся либеральной модели управления экономикой при «отрицательных темпах роста» (очередной перл мысли премьера Медведева), с её слабеющей политической системой, с её распадающимися социальными, научно-техническими, образовательными и медицинскими структурами, в принципе, не может долго противостоять напору «вашингтонского обкома». Следовательно, как Дональд Трамп, так и Хиллари Клинтон, сделав пустячные «жесты примирения», очень быстро пойдут в решительное наступление против РФ, используя для этого уже опробованные, но более мощные инструменты жесточайшей финансовой изоляции, провоцирования гибридных войн по окраинам и на границах РФ (с возможным упором на использование «салафитского интернационала»), а также стимулируя внутреннюю дестабилизацию как через своих сторонников внутри страны, так и через третьи страны – такие, как Украина, Турция, Ближний Восток.

Далее, по максимуму будет задействована проамериканская «агентура влияния» в нашей стране: как находящаяся в оппозиции, так и стоящая у рычагов власти. Такие ярые сторонники американского образа жизни и либерально-монетаристской модели управления экономикой, как Набиуллина, Силуанов, Улюкаев, Греф и т. д., вплоть до Кудрина, Шувалова и Чубайса, весьма зависимы от позиции официального Вашингтона. То же самое касается и открытых «антипутинцев», от Прохорова до Навального. То есть любая смена доминирующего политического вектора за океаном скажется на текущей идейно-политической ситуации не только во всем мире, но и в России.

В случае победы Хиллари Клинтон, которая была и остаётся одним из самых жёстких критиков Путина и России в американском истеблишменте, готова устраивать «цветные революции» не только вблизи границ России, но и внутри самой России, чтобы «взять реванш» за проигранную ею на посту госсекретаря США «болотную революцию» зимы 2011–2012 годов в Москве, это проявится резким усилением конфронтации между Вашингтоном и Москвой. Она, несомненно, ещё охотнее и последовательнее будет пользоваться советами «гарвардской группы» во главе с Дж. Наем, автором концепции «мягкой силы» и ведущим идеологом Демократической партии.

В этом смысле победа Хиллари означает для путинского Кремля неизбежное и практически моментальное усиление и ожесточение конфликта с США и «коллективным Западом». В отличие от Клинтон, которая, скорее всего, включит всю эту атакующую машину практически сразу после инаугурации, Трамп обещает некоторое время демонстрировать внешнюю лояльность и готовность к диалогу – впрочем, на принципиально неприемлемых для РФ условиях – с тем, чтобы войти в фазу прямой конфронтации спустя 8-10 месяцев после своего вступления в должность. Не исключено, что будут различаться и некоторые нюансы в использовании средств ведения антироссийской гибридной войны. Трамп, вероятнее всего, будет делать акцент на военно-политические системы давления и тотальную банковскую изоляцию, а Клинтон, по примеру Картера и Бжезинского, станет уделять важнейшее внимание исламским движениям, вплоть до восстаний на российской территории и на Ближнем Востоке в сочетании с финансово-экономической удавкой.

Исходя из вышеизложенного, следует сделать выводы о том, что для России во взаимодействии с «американскими партнерами» не существует какого-либо стратегического выбора, помимо открытого конфликта, и с этой точки зрения победа на президентских выборах Дональда Трампа даст нашей стране только небольшую (от полугода до года) тактическую «передышку», эффективно использовать которую вряд ли удастся по причине сохранения либерально-монетаристского курса «вашингтонского консенсуса» внутри страны. Плюс некоторые дополнительные оперативные возможности вследствие поэтапного развития конфронтационного сценария. Но это всё равно лучше, чем почти моментальная и полномасштабная схватка в случае президентства Хиллари Клинтон.

С другой стороны, имеющийся у России временной ресурс может и должен быть использован для выхода российско-китайского стратегического союза с ситуативного военно-политического на идейно-символический уровень, что решит «сверху» не только экономические, но и политические проблемы взаимодействия, а также качественно изменит объект и, соответственно, уровень антироссийской агрессии со стороны «коллективного Запада» во главе с США.

Примечания

1

Биберштайн Й. Р. фон. Миф о заговоре. Философы, масоны, евреи, либералы и социалисты в роли заговорщиков. СПб.: Изд-во им. Н. И. Новикова. 2010.

2

Найт П. Культура заговора. От убийства Кеннеди до «секретных материалов». М.: «Ультракультура 2.0., 2010.

Content

Андрей Фурсов, Михаил Делягин, Валентин Катасонов, Леонид Ивашов, Александр Проханов, Александр Нагорный и др
Глобальные элиты в схватке с Россией

Александр Проханов. Псалом Победы

Александр Нагорный, Владимир Винников, Шамиль Султанов. Глобальные элиты: вчера, сегодня и завтра

Постановка задачи

Что такое «элиты»?

Что такое глобальный системный кризис?

Глобальный кризис: выход там же, где был вход?

Власть и собственность: на пороге тотальной глобализации

Часть I. Метарегиональный аспект

Александр Домрин. США: бремя глобального лидерства

Юрий Тавровский. КНР: отцы и дети

Ахмет Энверов. «Новая старая» Европа

Карен Свасьян. Час бесноватого из Гадары

Александр Нагорный, Владимир Винников. Великобритания: Brexit Её Величества

Феномен Brexita

Великобритания: долгий путь к триумфу

От Второй Мировой до Brexita. «Ось Лондон-Пекин»?

Анатолий Кошкин. Япония: закат или восход?

Шамиль Султанов. Под звездой и полумесяцем

Александр Нагорный. К югу от Рио-Гранде

Татьяна Шаумян. Индия: бутон лотоса

Михаил Делягин. Почему неолибералы убивают свои народы?

Ростислав Ищенко. Украина: терминаторы

Биография монстра

Причины кризиса

Феномен Януковича и нацификация украинской элиты

Процесс неконтролируемого распада

Часть II. Глобальный аспект

Андрей Фурсов. Криптополитэкономия западных элит

Валентин Катасонов. «Мировые ростовщики»: очерк истории

Татьяна Антонова. «Мир-бабочка», «мир-бутылка», Бильдерберг и Богемская роща

Константин Черемных. Бенефициары «Нового средневековья»

Столкновение антицивилизаций

Украина: фигуры умолчания

Европа: а почему именно сейчас?

Брат подсиживает брата

Разделение теневого труда

Кто выметет сорную траву?

Леонид Ивашов. XXI-й век и военные элиты

Елена Ларина, Владимир Овчинский. Войны элит в эпоху перемен

Вместо заключения

Александр Нагорный, Владимир Винников, Юрий Тавровский глобальные элиты в оптике Русского Мира

Примечания