Миша Бастер

Ассы – в массы. Часть четвертая

© M.Бастер 2005-2015

Фотоархив © www.kompost.ru

* * *

Участникам, ушедшим, и всем кто это терпел, особенно родным и близким, посвящается.

Фотография Петры Галл. Хенк и Гарри, 1987

Гарри Асса

Активный участник субкультурных коммуникаций восьмидесятых-девяностых годов прошлого века. Основатель авангардного дома моделей «Ай-да-люли» и субкультурного панкдендизма.

Г.А. Детство у всех было понятное, как и у меня. Папа художник, мама учительница. Полное отсутствие какой-либо информации. В общем, мрачные шестидесятые. Но все-таки это был Дальний Восток, и там было два прогрессивных города. В Хабаровске уже тогда был отлажен иностранный туризм. Через город шла туристическая авиалиния, где дозаправлялись самолеты, следующие курсом на Японию из Европы. Еще – Владивосток: хоть и закрытый город, но все-таки порт. Так вот, делать там по большому счету было нечего, хотя сам город был населен достаточно культурными людьми, вполне себе нормальными. Пьют водку, от души веселятся, братаются. Спел за столом песню – друг навеки. Владивосток другое дело; там все-таки Приморье, климат помягче, а город закрытый, и люди соответственно, несколько другие. Такая консервная банка: люди в ней тухнут. В Хабаровске все-таки институт восточных языков, все комитетчики там учились, да и сейчас, наверное, учатся. Будущие шпионы… А если серьезно, то в конце шестидесятых в Хабаровске был наплыв молодой интеллигенции, и город стал несколько странным. Суди сам – маленький город, а пять театров…

М.Б. Аномалия. Может, комсомольцы город будущего хотели там построить?

Г.А. Нет. Комсомольцы один уже себе построили – на Амуре и, видимо, надорвались. А в Хабаровск понаехало военных высокого уровня, и все стали ловить сигналы из космоса. Вот где киберпанк зародился на самом деле. Супер аппаратура, о которой мы вам не расскажем…

Гарри Асса, 1987 год. Фото Осы Франк

М.Б. Ага, ловили сигналы из космоса, записывали на бобины, а потом дискотеки для комитетчиков под них крутили в стиле диско…

Г.А. Да-да-да… А вообще после конфликта на Таманском острове, когда китайцы были готовы ломануться в хабаровские прерии, но их превентивными методами остановили… А то набежали бы как муравьи, прикинь, их там миллиард и все голодные. Всех бизонов бы вмиг пожрали, а Хабаровску кранты были бы в первую очередь. Мне, малышу, нравилось одно. Где-то в 66–67-м году я создал группу, типа местный «Битлз», не меньше… Называлась «Зе Флит энд бойз». Что это значит, я до сих пор не знаю. Была группа, нас потом выгнали со школьной базы, репетиции продолжились на квартирах. А концерты давались на школьных вечерах. Гоняли нас, как положено.

М.Б. Мы тут, кстати, новый адаптивный термин для рок-н-ролла вывели; все же его в период семидесятых пытались на русские корни насадить, но как-то не вышло. Тогда проблема первичная была серьезная, и все спорили – петь на «пидже инглише» или на русском. А тут решение вопроса созрело. Кул*и*бяка, вот их-то, кулибяки, и лепили.

Г.А. Тогда уж «кул энд байки»….

М.Б. Телеги…

Г.А. Телеги были в основе всего раскачивания. И не умевшие красиво гнать, просто не воспринимались как интересные люди. Возможно, это советское наследие, когда люди фантазировали на тему; скорее, этот феномен имеет более глубокие фольклорные корни. Но при этом в русской культуре, с ее традицией анекдота и сказок, более важным, чем красивое слово (как бы не утверждали некоторые писатели и поэты), всегда была красивая история или, как теперь говорят, прогон. И в панковский период фольклор имел немалое значение. Так персонаж русских народных сказок трансформировался в фекальное божество – Калобог…

Вот, понагнали в Хабаровск молодых разведчиков со знанием восточного языка, вникнуть в колорит местной культуры. Со многими подружились, а лично мне они помогали переводить всякую там литературу. Тогда был период хиппи и увлечение восточной философией. А транзитной точкой между востоком и западом оказался Хабаровск. Где музыканты и туристы гуляли всего один день и продолжали свои путешествия. Там не было ни французов, ни итальянцев, только «бритиша» и американцы; причем в основном хиппи, которые действительно чем-то интересовались по жизни. Потом еще появился рейс Аляска-Хабаровск, и поехали простые парни. Самую страшную подростковую проблему – отсутствие информации – можно было не без труда решить через этих людей. Радио мы тоже записывали и переводили. Но на слух это было очень сложно. Никаких планов о какой-либо революции тогда не было, была просто проблема самореализации. Я даже не утюжил, а просто поставил утюжку на уровень и лично перестал участвовать в этом процессе. У наc тогда город был отделен мостом, за которым была слободка, населенная хулиганами. Там жили мои родственники, а сам я с товарищами жил на другой стороне и слыл уважаемым подростком, потому что одевался смешно, да и жизнерадостным был. Потом это сыграло свою роль.

А так, в силу своей коммуникативности, были очень быстро налажены связи по всему городу. Тогда у нас было очень спортивное детство. Алкоголь мы как-то не очень уважали, поэтому все интересы сосредоточились в области изучения восточных боевых искусств. Вот таких парней мы объединили в единую коммуникацию. Видеомагнитофонов тогда не было, были только катушечные магнитофоны. И вот, когда мы уже стали себя чувствовать достаточно информированными и раскрепощенными, стало интересно – а как себя чувствуют остальные жители города? И лично я столкнулся с тем, что в городе существует культурная прослойка, которая пишет (за деньги, конечно) Элвиса Пресли, Пэта Буна, Клиффа Ричарда. Иного не было вовсе, даже «Ху». Были и пласты на «костях». Записи стоили, как и везде, пять рублей (комплексный обед в московском ресторане без алкоголя стоил столько же). Попасть в эту тусовку было не просто, но не для меня. Тогда мне было лет пятнадцать, но я уже слушал «Дорз», Фрэнка Заппу, «Джефферсон аэроплан»… Все учились в школе. Денег, стало быть, не было, а «винил» стоил от пятидесяти рублей и… уж не знаю, сколько там. Страшные по тем временам деньги, а иностранцы с собой «винил» не возили. Только где-то в семидесятом году иностранцы подарили мне «сорокопятки» «Криденс». А «Лед Зеппелин» и «Блэк Саббат» тогда вообще было не найти. Когда они появились, это была уже революция. Все стили тогда были в общей куче, но каждая новинка была праздником на весь город. Только пришла пластинка, сразу шел пиар, все начинали бегать – искать, у кого бы записать. И этот процесс всколыхнул мирный город, где-то на месяц.

С этой музыкой, с этой информацией о стилях и внешнем виде, пошли изменения в молодежной среде. Стали носить длинные волосы, и тут же огребли от властей. Еще насильно не стригли, но в четвертым классе я сшил себе какие-то клеша с цепочкой и пришел в школу, первую прическу себе состряпал. Хотел ежик, а получилось черти что, потому как стриг неопытный в этом деле сосед. Какие-то клочки, которые я натер по совету товарищей хозяйственным мылом. Когда я появился в школе, там, конечно же, случился шок. И вот так вот постепенно, постепенно, наступил 71-й год.

Да, была такая история, тогда многие утюги оперировали иконами. И вот мне один раз очень старая икона попалась. Хотел сначала пойти, ну, обменять там, как все нормальные советские люди на джинсы, жвачку… смотрел я на нее, смотрел… И так подумал: а чего она мне такого (икона) сделала, чтоб ее взять, да и обменять? Оставил я ее себе и начал искать всякие брошюры – тогда же религия тоже под коммунистическим запретом была. Почитал, решил, что вот это – мое. И философия хиппи мне подходит. А потом мое фото просочилось в прессу, в статейку про хиппи позитивного толка, где написали, что «эти мальчики с длинными волосами, с надписью «люди за мир», с сумкой от противогаза, протестуют против войны». И вот после этой статьи подняли на уши весь комсомольский актив, кого отловили и подстригли, кого в «дурку» положили, кого-то просто посадили.

И понеслась у нас революция хиппи, спровоцированная местными бюрократами. Мне пришлось просто уйти из дома, там уже были постоянные засады. Как это делалось: оперативники без формы провоцировали на грубость (а все они были наглыми), якобы звали на помощь тут же стоявших прохожих (тоже оперативников), крутили и пристраивали по случаю, в зависимости от оказываемого сопротивления. Поэтому у нас в стране хиппи – а их правильнее называть битниками (потому что слушали бит) – были далеко не мирными, не смотря на все свое желание быть в гармонии с окружающей средой…

М.Б. В принципе, на Западе первые битники, из которых выросло поколение байкеров, тоже умели постоять за себя. Все изменилось с популяризацией движения, когда костяк тусовок был размыт пришлыми доморощенными жлобами.

Г.А. Да. И несмотря на то, что я ушел из дома, неприятности все равно меня настигли. А дело было так. Мне тогда американцы подарили майку «Изи райдер» (по названию культового фильма начала семидесятых): блин, как знали. И вот шел я на пляж в фисташковых клешах в полосочку, очки «райбан» дорогущие и в сумке «американ» – «сорокопятки» и документы. А у меня там лежали на пляже пять знакомых шведов, тоже волосатых, с которыми я хотел обменяться пластинками. И так получилось, что мне пришлось проходить мимо станции спасателей, которая стояла на горе. А там сидели милиционеры, человек пять, распаренные, с расстегнутыми рубашками. И когда я проходил мимо, сказали: «Так, ну-ка сюда пошел. Сейчас будем подстригать!» Я подумал, что это очередная провокация и решил не вестись. К тому же, хипповская теория человеколюбия подвела. А они давай меня ловить, бегать. Выдернули из-под меня ноги, подняли над головой (а они здоровые-таки мужички). И понесли в эту спасательную будку. Сумка с пластами и документами сразу ушла куда-то. Я подумал, что надо сваливать, но было поздно. Бросили меня в эту будку, скрутили, принесли ножницы. Один жирный мент сел на ноги, другой придавил спину, и давай из меня Рода Стюарта делать. Я потерял сознание, не от страха. А от того, что просто сдавили сильно (мне-то семнадцать всего было и не особо богатырь). Милиционеры, конечно же, испугались, заверещали тому, что спину придавил, он слез… С первым глотком воздуха я на автомате хватаю ножницы, которыми меня стригли, и просто крутанул их над головой. А очнулся я окончательно, от душераздирающего воя, который издавал мент со сломанными пальцами (ножницы были такие, старого образца, крупные). Насыпали мне, конечно, и просто выкинули из этой будки. Весь пляж, было полно народа, услышавший крик, конечно же, отреагировал. Люди повскакивали. Ну и я понял, что уже на сцене. «Шоу маст гоу он». И пошел в народ. Люди расступились, образовав коридор, я дошел до своих знакомых и толкнул речь о том, что, мол, так и зарабатывали себе фашисты железные кресты во время войны… Прочитал лекцию; прибежали менты, а народ уже впрягся, мол, за что мальчиков, взрослые мужики, мучаете. И я пошел сквозь толпу, с разорванным рукавом, клочьями на голове, крови там чуть-чуть было. В общем, дал Иисуса Христа, при этом повторить тогда его финальный путь в те времена можно было легко.

М.Б. Ага, «биробиджанский мессия»…

Г.А. Да там уже не было никаких иудеев, как только границы открыли, все тут же свалили в полном составе…

После того случая за мной сразу потянулась вереница молодежи. Конфликты были и с родителями, которые понимали, но находились под социальным прессом и боялись. В итоге меня все-таки сдали в военкомат, осенью 72-го года, куда отвезли под конвоем. Можно было бы и не сдаваться, потому как страха никакого уже не было, но вот поехал туда, и меня второй раз постригли. У меня там случилась истерика; я пришел домой, включил «Джефферсон Аэроплан», слезы льются, но как-то обошлось без суицида. И вот тогда я и решил, что как-то все несправедливо вокруг и надо все это менять. Никому, вроде, ничего плохого не сделал, а тут…

М.Б. Да, обидно.

Г.А. Я пошел в театр работником по сцене. Пока отрастали волосы, устроил туда своих знакомых из нового поколения бунтарей. Старое поколение, оно как-то забилось по углам, а молодежь, на глазах у которых происходили все гонения, были уже другими. Наглыми, не хиппи – просто отрастившими волосы из вредности, битниками. При этом волосы к 75-му году уже никого не раздражали, только особая одежда и особое поведение. Потом мне еще помог подрабатывать в местном Росконцерте фанат рокабилли, тоже репрессированный. И еще я был задействован в местной театральной труппе. Весь этот процесс меня активизировал.

Выходила у меня вполне нормальная местная зарплата, рублей в триста, по советским временам – хорошие деньги. Коммуникация музыкальная уже была поставлена и работала, как завод. Информация фильтровалась очень жестко. Денежная масса копилась, а покупать-то в Хабаровске было нечего. Потому что не бухали, только покуривали; но это все было через систему угощения, денег за это не просили. Постепенно я пришел к выводу, что надо делать группу. Бегание по городу в одиночку ничего не изменит, хотелось просто разбудить весь город, чтобы очевидное не казалось невероятным. В городе все концы были у комсомольцев, которые проводили танцы, пьянки, драки на площадках заводских клубов… Позже стали приезжать эстрадные артисты – Магомаев, «Червонные гитары», «Пудис» – и это было событием городского масштаба.

Был такой момент, что власти как-то расслабились, а молодежь уже подросла. Уже была готова группа. Про нас все уже знали. Пели мы первые песни на английском, причем до девяти вечера пели песни: «нам бы, нам бы, нам бы всем на дно», «протяжным басом гудит фугас», «спит городок» и прочие классные, не депрессивные песни из любимых фильмов. А после девяти был перерыв, все переодевались и начинали с попурри из десяти рок-н-роллов – и до истерики. Володя Король, товарищ мой, к тому же еще и каратист (он же и пробил тему с площадкой), барабанил так, что люди заводились с пол-оборота.

Плюс – был поставлен на поток процесс пошива джинсов. Шили хорошо, потому как делали почти для себя и уважали качественные вещи с детства. Джинсы стоили немалых денег, и доход приносили больше, чем записи и концерты. Поскольку таких вещей было мало, а спрос был неимоверный, джинсов столько уже было не наутюжить. К тому же денежного ресурса хватало на то, чтобы делать закупки парфюмерии, обуви (чухасы). Поэтому была прихвачена местная «Березка», где мы проходили, как американцы. В принципе, так оно и было. Такие хабаровские иностранцы…

М.Б. «Клуб Коттон»…

Г.А. Вся музыкальная аппаратура уже была фирменной, вещи фирменными, сознание не советское, музыка тоже. Информацией о зарубежных молодежных течениях и инновациях владели. Это и было то, что называли передовая молодежь. Разница была лишь в том, что кто-то просто хотел нажить денег, чтобы не чувствовать себя ущербным перед соседями, а кто-то хотел идти дальше и изменить ситуацию вообще.

М.Б. Причем всем было по фигу какой строй, лишь бы гопоты поменьше, а жизненного пространства для самореализации – больше. Сейчас трудно объяснить буквально, какие материальные трудности испытывали люди в стране. Сегодня вроде как что-то есть (и информации, и вещей, и еды), но не лучшего качества, а денег у населения опять не много. Тогда же были какие-то деньги, но ничего из выше перечисленного не было, в первую очередь для души. А у функционерской среды была замкнутая сеть магазинов и центров услуг, многие об этом знали. Причем гнобили их (функционеры функционеров же) не меньше чем трудяг. Это было правило, которое называлось системой, а сейчас те же самые бюрократы, только совсем стыд потерявшие.

Г.А. Именно поэтому хотелось заполнить своими личными усилиями все эти потребности. Финансовый ресурс нужен был на это, и он был честно заработан а не украден. И никакого диссидентства, никакой политики и антисоветчины, в коей многих тогда обвиняли и карали. Возможно, кого-то и не зря.

Мы тоже были ущербными, набирали «Мартини», сигары. Их все равно никто в дьюти-фри не покупал. Добивались полного соответствия с журнальными образами. Но быстро переболели этим пресыщением и занялись делом. Это был процесс излечения от ущербной ментальности, приведший к самоиронии и легкому отношению к вещизму. А в группе у нас пел человек, возможно, не самым хорошим голосом. Но понимавшим, что такое негритянские вибрации и знавший английский язык. Я писал тексты про все на свете. Рок. И вот Володя «Король» пробил через военную организацию базу под тему исполнения песен военных лет. Я, если честно, рассчитывал на неделю, но продержались мы полтора месяца. Пока специально из Москвы не прислали распоряжение прикрыть всю эту лавочку. Мы выступали в городском парке, в котором собирался весь город; скрыть это все было сложно, к тому же – как я уже говорил – в городе было много представителей надзирающих органов с прямыми столичными контактами. А люди шли как на молебен «Аум Синрике»…

Потом начались провокации, стали засылать на площадку моряков. Хотели нас прибить где-нибудь под шумок. Но мы были уже готовы, так как весь городской спортинститут был в наших поклонниках, нас охраняли.

Параллельно мы уже пытались наладить связи в Владивостоке, но там было все проще. Помогал в этом Петр, более известный как Петя «Прокапан». Он носился везде и распространял информацию – мол, что вы тут в «консерве» сидите, все уже понеслось.

Как только мы приехали к знакомым во Владивосток, нас, конечно же, тут же обокрали и сдали местным бандитам, которые, поговорив с нами, прониклись идеями и даже какое-то время не мешали. Всем, в общем, понравилось быть не совками, носить иностранные вещи и чувствовать себя свободными, хотя последний пункт они понимали по-своему. При этом город, в котором были обычными вечерние грабежи и девушки просто боялись ходить по улицам, стал меняться. Бизнес-схемы заняли все маргинальные элементы и девушки-красавицы вывалили на улицу. Тут же мы запустили всю косметику во «Владик» и поняли, насколько женское население изголодалось по красоте. Петя умудрялся обойти за день чуть ли не весь город и всем втереть свои телеги про то, что вся власть должна принадлежать нам, уже принадлежит: в соседнем Хабаровске все уже в джинсе. И город действительно в кратчайшие сроки начал преображаться. Немалое количество населения уже ходило в джинсе, с фирменными сигаретами и прочими атрибутами иностранной жизни. Такая дальневосточная Америка…

Моряки, которых возили в город с соседней базы на паромчике и которые подметали своими дембельскими клешами улицы города, были приструнены. Петя получил полную свободу для гонева и носился с телегами по городу, уже не совсем понимая, кому и чего он говорит. И самое смешное, что ему верили, потому что гнал он поэтически и взахлеб. Собралась центровая тусовка из всевозможных расфуфыренных персонажей и красивых девушек; в барах и ресторанах играла «Шизгара» и все гуляли.

Так совпал момент, что в это время поступило негласное разрешение на ввоз иномарок через Владивосток. Сначала одну-две для каких-то там бонз. А поскольку у нас был уже денежный ресурс, то мы этот процесс ускорили и довели до абсурда. Мы стали покупать эти иномарки и перегнали некоторые в Хабаровск, а Владивосток наполнился «шевроле» и «кадиллаками». Представь себе, Сан-Франциско на Дальнем Востоке. Волосатые морды с сигарами, которые никто не покупал, на иномарках… Поездки на океан…

Причем, шоферами были сами же владельцы этих иномарок, поскольку нам эти машины были ни к чему, а им еще и денег перепадало. Для нас же машины были не средством передвижения, а средством украшения. Обнаглели до того, что начали гонять на адмиральском катере по всяческим нейтральным водам. Его потом сняли, потому что он тоже поверил во всяческие свободы и стал ездить на белом «Кадиллаке». Единственно, чего было жаль – подтянулись маргиналы, но не культурная прослойка, которая как боялась тогда, так и нынче боится.

Да, кстати, про Петра. Петя был глашатаем идей, его несло. Говорить он начал просто неделями, в эдаком хипповском раю. И все было бы хорошо, если бы один муромой не подсадил Петю на прокапан. Ну и конечно же, Петр поделился такой радостью с товарищами, которых он стал науськивать врываться в административные учреждения. И вот однажды Петр, мнивший себя под прокапаном фигурой значимой не менее чем Иисус Христос, с собачкой на руках, приперся в местное отделение КГБ, где веселил всех своими телегами часов восемь, после чего его, конечно же, упаковали в дурдом, откуда он неоднократно сбегал, был отлавливаем по новой и заколот всяческими антихристосантами. Причем после каждого побега он умудрялся собирать толпу и куда-то ее вести. Закололи его в итоге так, что у меня не было надежды увидеть Петра в хоть каком-то рассудке. Но путем показа рокенролльных кумиров, а-ля Моррисон, что, кстати, подействовало, он вернулся. Но фобия насчет революций оставалась у него еще долгое время, и за ним закрепились позывные «Прокапан». После этих историй Петру доверять ответственные дела, как ты сам понимаешь, не стали. При этом стоит оговориться, Петр никогда не был клиническим сумасшедшим. Просто, как многие гениальные люди, он не всегда контролировал свои озарения и попадал в нелепые ситуации.

М.Б. А как он появился в Хабаровске?

Г.А. Сначала тусовка была однородной из местных жителей, таких, как Алекс, который шил нереальные вещи себе сам; позже, в начале девяностых, он приехал в Москву и умудрился обшить множество известнейших фигур. Потом в нашей тусовке, в начале семидесятых, появился Петя, который торговал холодильниками и умел очень весело гнать, причем часами. К тому же и музыкант неплохой, ездивший по стране и параллельно втюхивающий всяческую дребедень. Родом он был из маленького украинского городка Горловка, где тоже учудил восстание.

М.Б.??

Г.А. Мы тогда уже жили в Москве и я сдуру поперся в Горловку, посмотреть на Петины пенаты. А городок шахтерский, маленький и делать там абсолютно нечего. Ну что оставалось делать? Конечно же, революцию… Петя долго ходил на шахтерские дискотеки, где я ставил всяческие передовые группы, а Петр лечил шахтеров, что вся власть на самом деле принадлежит им, что нужно захватывать газики и тут же их пропивать… А шахтеры, это люди-молотки, возьми и поверь шизофренику. Причем, когда я тогда очень долго удивлялся, почему у здоровых красивых мужиков такой готический макияж. На самом деле это оказалась угольная пыль, вымыть которую уже не представлялось возможным, поэтому у них был эффект накрашенных глаз. Я потом уехал, не выдержав безделья, а Петя продолжал всех грузить своими космическими идеями. И как-то так совпало, что кто-то из ментов на местных танцах вякнул, а совковым протоготическим парням только свистни. Короче, наслушавшись Петиных бредовых телег, шахтеры захватили грузовики и стали на них врезаться в местную администрацию. На самом деле история дурацкая, потому что пострадали в итоге люди – но также и показательна. Именно с шахтеров начались московские события 91-го года, куда их свозили на автобусах и показывали на всю страну, как простые рабочие парни становятся тупым орудием чьих-то телег.

М.Б. Возвращаясь к хронологии – в семидесятые доходила информация о панк-культуре или нет?

Г.А. Про панк-культуру я тогда и не подозревал. Но были «Эм си файв», «Кингз», «Трэшменз», «Раш», «Скримз», «Ти Рекс», Боуи, «Ху». К сожалению, Джимми Хендрикс не прокатил. Прессинга тогда почему-то не было, а это уже была середина семидесятых; возможно, из-за того, что, во-первых, все было сделано внезапно и быстро, а ситуация поддавалась переменам на «ура». Во-вторых, как мне кажется, самим надзирающим службам такое «эльдорадо» нравилось. Комитетчики, кто помоложе, и раньше с пониманием ко всем процессам относились. Я потом познакомился с некоторыми (у них самих были немереные коллекции пластинок), и они мне их по-тихому писали. Возможно, благодаря их влиянию скорость передачи информации в Москву несколько затянулась. А без указания из центра ничего серьезного предпринять местные бюрократы не могли – разве что забить до смерти, и то на это разрешение нужно было. Все уже было на виду. Ну, и конечно же, концерты прикрыли.

Потом где-то на улице было организовано нападение на нашу группу. Напало человек двадцать переодетых милиционеров. Но, поскольку за нами все время ходили поклонники, все оперативники были забиты и нам назначали встречу для разборов. При этом открыто, средь бела дня, на автобусах, подкатила вся школа милиции, одетая в трико: думали, наверное, что осознание того, что они имеют отношение к надзирающим органам – это почти что пропуск в рай… Они просто не знали, что в спортинституте нормальные здоровые парни не знают, на ком бы разрядиться. А город тихий, никто никого не обижает. Выхода адреналину нет. Вот менты подъехали и не вдумались, что все, кто перед ними стоит, нормальные мастера какого-либо из видов спорта. А что, не при исполнении, без документов, в трико. Так их и втыкнули. Были еще подобные прецеденты, но власть в городе уже принадлежала народу, а мы были их любимцами. После этого милиционеры ходили по городу с опаской.

Меня звали тогда «Гарри Иваныч». Хотя чаще – «Иваныч» или «Горыныч». Однажды вышли на меня мои знакомые из ГБ, которые мне по-тихому написали: мол, Иваныч, пришло указание все убирать. Ну, сам понимаешь, никто тебя «сажать» или «ложить» не будет. Поэтому собирай вещи и езжай-ка ты куда-нибудь, хоть в Москву. Нормальными людьми, кстати, оказались будущие супер агенты…

И поехал я в Москву. Со своими хабаровскими привычками и задором я сразу стал искать себе подобных. Кроме утюгов, в Москве более раскрепощенных и независимых людей я не встретил. И стал набирать компанию из этого круга. Не скажу, что был во всем понят, поскольку уже переболел барыжкой, но по крайней мере это была передовая среда, в которой была своя информация и своя сложившаяся система. Не очень то они боевыми были или просто не хотели воевать, а предпочитали откупаться. Москва…

Утюги собирались на Беговой. Была еще такая банда Васьки Туманова, которая их постоянно обирала, так что и им веселья хватало.

М.Б. Еще там рядом был ипподром, который всегда был местом неформального общения кому за тридцать…

Г.А. Был это 77–78-й год. Приехал я, а утюгов уже гоняли вовсю. Но мне в Москве понравилось именно то, что город большой. Людей, вроде, каких-то модных не видно – а выходишь на платформе Беговая – и каких там только нет! В красных, желтых, зеленых штанах… Вот тогда я решил, что именно этот контингент мне нужен. Но мы хотели уехать за границу, через Таллин. В Таллине Валерка жил в отдельном доме, он выступал в местной сборной по боксу. Каким-то чудом мы этот дом нашли. Там жила бабушка. Жена полковника СМЕРША, и там она жила одна и ей было очень грустно. А мы с деньгами, не пьем, курим только сигары. Мы ей предлагали деньги, но она отказалась и пустила нас в дом, где мы пожили около месяца. Не больше, потому что нас Таллин приплющил. Все облазили, вся эта злачная среда мещанская… Вроде бы барчики есть везде. А делать там нечего. Но единственное, что я для себя вынес: если Таллин такой же, как заграница (а в простонародье такой слух распространялся местными жителями), то делать там абсолютно нечего.

М.Б. Теперь Прибалтика – полноценная заграница, а ущербности не поубавилось.

Г.А. Вот и я про то же! Какая разница, где эта та самая граница, за которой так же скучно? Даже панки там потом были скучные. А те, кто из смешанных семей, они все нормальные, не перемкнутые. Бизнесом мы там не захотели заниматься. И поехали обратно на Дальний Восток. Перед отъездом я порвал все связи в Хабаровске, чтобы не тянулось ничего вдогонку. А в Москве я чуть не женился, но уже тогда понял, что бытовуха мещанская для меня смертельна. На самом деле все эти поездки (Таллин, Дальний Восток) были ни к чему – всю ситуацию очень сильно прижали и от проекта остались только легенды.

К тому времени я уже знал, что в Европе и Америке случился панковский бунт, и отметил для себя этот процесс как самый передовой для расшевеливания жлобов. Собирался материал и появились первые пластинки «Секс Пистолз». Я ничего про идеологию этого движения не знал, но драйв от музыки и подход к решению вопросов мне импонировал. Было непросто въехать в эту тему после «Ти Рекса» и «Мс 5». Не знал я также, что Игги Поп и «Сидз» тоже были причастные к этим волнениям, но то, что это обалденная сила и что с этим оружием действительно всем жлобам кранты, я понял сразу. А на Дальнем Востоке уже к тому времени закрутили гайки так, что тех, кто вякал, начали откровенно валить. Меня тут же вызвали; я сказал, что у меня «проездной» и мутить мне здесь воду не интересно. Что у меня семья в Москве, а сам живу в Таллине. Ну и как-то все успокоились. На местности уже понеслась коммерция полуспортивная и полубандитская. Все эти люди были похожи на анархистов, но идеологию на иную, чем полукриминальную, менять не способные. Когда был процесс с группой – они подтянулись к нему автоматически. Потому как решили, «а что, этим можно, а нам нельзя?» и поддерживали нас из дружеских побуждений. Хиппи стухли, а рабочие хотя и были настоящими панками по быту, но бунтовать не могли. Не знал я тогда никаких ни художников, ни авангардных музыкантов. Местные художники знали, что такое дизайн, слушали «Лед Зеппелин», но увы…

К тому времени я уже так устал от совка, тем более что различные проявления его я наблюдал по всей стране, даже в Таллине. А молодое поколение бунтарей еще не подросло. Были отдельные идиоты, настоящие психопаты. Но их было мало, они были одиночками, и их тут же винтили и закалывали в дурдомах. Поэтому я решил еще поездить. В Питере я никого не нашел. И вернулся в Москву, в утюжную тусовку. Это были люди и с образованием, и полууголовные, и полуспортивные. Но в массе своей продвинутые. Собралась неплохая компания, которая ходила, всех эпатировала, а при случае могла дать в грызло. Наряжались по всякому, устраивали шоу на Красной площади, но как-то элементов иных не подтянулось. В 79-м году я побывал в Казани, но повыпендриваться там не получилось. Тогда же в Москве я познакомился с «Джонником», который тоже утюжил, был наглым и веселым. А 80-й год был для меня провальным.

М.Б. В период подготовки к Олимпиаде власти погасили всю неформальную жизнь в крупных городах, все сомнительные элементы были высланы за черту города, – по крайней мере, в Москве. Всех детей услали в лагеря, осталась только массовка для приема иностранцев… У СССР должно было быть человеческое лицо. Тогда же были ускоренным темпом построены улицы в Москве и Питере. В Москве уже Калининский отстроили (разрушив центральный массив старинного архитектурного проекта), а в Питере проложили улицу на Ваське. Она там до сих пор полудостроенная, неуютная какая-то, прямо возле метро «Приморская». Спешили, как обычно…

Г.А. Я пытался сделать тусовку, поскольку бизнес уже накрывался из-за того, что разные люди в разное время сели на наркотики. А кадры решали все. И этих кадров не было, или я их встретить никак не мог. Утюговская среда подтянула к своей среде, помимо конторы, какой-то криминал. Да и все-таки не те это люди были. Потому как стиль этот итальянский, он, конечно, смешной, но утюги, которых я знал, постоянно думали только о работе своей или о том, как накопить денег и свалить из Союза. А «алеровская» мода была как рабочая одежда, для того, чтобы оперативно смешаться с толпой туристов. Которые на советском фоне смотрелась очень ярко; ну и там «парла, парла»… решить все свои вопросы про сольдо. Единственно, что веселило, – были отдельные персонажи, которые по-настоящему умели оттягиваться и ежедневно спускали все, что было до этого нажито. Это, видимо, такая местная традиция, которую можно наблюдать и сегодня.

Так или иначе, это была уличная субкультура. Я тогда все-таки иной культурой интересовался. И над моими гонками про панк посмеивались. Это дано не всем, вовремя тумблер в голове переключить. Была еще одна понтярская московская тусовка, где был Беня Кирсанов – сын поэта из интеллигентской семьи с очень прикольными аристократическими замашками (он потом в Бельгию уехал). Но они, как и многие другие, хотели просто уехать из страны, представляя себе заграницу как место, где нет уродов… Меня уже тогда этот глюк отпустил, после Таллина; к тому же немного побешивало, что здесь сделать ничего не удается. Потом исчез и Джонник… но где-то года через два я познакомился с французами (Паскаль, Жоель, Пакита), которые отвечали моим эстетическим запросам. Они, так же как и я, питали отвращение к мещанской культурке. Первый секретарь был настоящим аристократом, и панком в душе. Собственно, как и советские панки, появившиеся попозже. А я в то время уже освоился в центре Москвы, обнаружил Тишинку, где в то время продавались чекистские формы, жирнейшие польта и всяческие кителя. Вместе с Эриком, Тюша и я мы покупали костюмы разведчиков. Которые были никому не нужны и они там провисали. А качество этих вещей и сейчас считается запредельным. Мы их покупали, наряжались и ходили по улицам, устраивая глумливые акции. А все тогда сидели на «Ферруччи» и «Карерра», «Ла Коста», английская мода здесь не катила. Американисты, ходящие в «даунах» и кроссовках уже были. Еще кеды были проблемой всегда, за ними охотились.

М.Б. Кстати, в конце восьмидесятых хорошие кеды («Конверс», «Наф-Наф»), стали отличительным атрибутом утюга. В принципе, даже появившиеся в то время кеды «два мяча», подходили. Правда, взрослых размеров почти не было. Потом уже где-то в 89-ом, эта марка пошла на встречу советским потребителям и выпустила серию цветных кедов, уже без отличительных кругов сбоку и подписью на подошве. Я тогда был обладателем белой пары, на которой подправил лезвием и маркером название, и получилось «два мента». Это всех дико веселило.

Г.А. Кеды были самой удобной обувью для города. А обувь главный атрибут костюма… Как говорили англичане: «Обувь – лицо джентльмена».

Мы уже тогда переключились на костюмы. Промежуток между 80-м и 84-м годом можно обозначить как беспросветный. Кроме ежедневных кутежей и бесцельных брожений ничего не происходило, тогда уже началась истерика, все начали уезжать за границу, пропадать. У меня родился ребенок и я подумывал, что пора со свей революционной деятельностью подвязывать. Просто неслась пьянка и барыжка; денег много а тратить некуда. Я тогда в образе псевдоангличанина тусовался с псевдофранцузом Аликом Аленом и псевдоюгославом Максом; по аналогии с анекдотом про русского-немца-поляка мы устраивали порно-шоу. Шли в «Интурист», где корчили из себя супер иностранцев-дизайнеров. Макс знал одно югославское выражение «айда да горы». И нас несло… Выходили как на сцену, уходили под звук фанфар. Юрис Боротынский просто двухметрового роста, человек-член, гипнотизировал «путан» пачками. Он и сейчас такой же. Приезжал недавно от «Ташена», с мифической темой построить в Москве «Будда-ленд»…

А я всю компанию стал подсаживать на панковскую тему. Ну, как сам это тогда ощущал. Гремучая смесь, в которой присутствовало раздолбайство, благородство, похабные анекдоты, офигительная одежда и запредельные аристократические понты. Был это 84-й год и все кончалось порно…

М.Б. Упорно…

Г.А. Ну да. Хотя акцент делался не на порно, а на раскрепощении и оттяжке. И вот таким шаром мы прокатились по всему центру Москвы; знали нас все и при виде нас, идиотов, губы сами разъезжались до ушей. Клоуны… К нашей оттяжке подтягивались иностранцы, которые хитрым образом делали свой бизнес в Советском Союзе, для чего толпами вступали в коммунистическую партию. Один англичанин просто снимал целый этаж под подобные оргии. В Москве было ужасно скучно, и я их прекрасно понимал.

М.Б. Что тогда было? Парки с дискотеками на верандах летом. Кинотеатры с остросоциальными фильмами про производственные проблемы. Выставочные залы с гиперреализмом, от которого уже выворачивало. И театры с представлениями про тяжелую жизнь комсомольцев-строителей – и все это под левитановские речи из каждого радио на кухне…

Г.А. Так и было. Поэтому многие люди были готовы идти куда угодно и на что угодно, чтобы выйти из этого сомнамбулического состояния.

М.Б. А откуда взялось само название «Асса»?

Г.А. Откуда взялось само название «Асса», сейчас сложно выяснить, но большинство очевидцев склонно признать авторство Олега Григорьева. На революционный флаг «Ассу» поднял Тимур Новиков, а я своими действиями раздул еще больше. В Питере, в маргинальной среде, даже появилась дешифровка: Ассоциация Советских Свободных Анархистов. Никто толком ничего не знал. Но все ходили и бубнили «асса, асса… асса, асса…» И мы решили, раз все так говорят, то пусть движение так и будет называться.

А с «Поп-Механикой» была такая история. Я приехал с иностранцами своими в Питер для исследования маргинальной культуры этого города в 84-м году. Тогда там был Юфа со своими фильмами, Котельников рисовал свои рисунки хипповские, Андрей Мертвый тоже рисовал, а Леня Череп к ним всем захаживал. В этой же тусовке оказался Малин Миша. Они тогда уже делали «ассочки», которые выражались в неком абсурдистском тупом и одновременно смешном действии, желательно при скоплении публики. Была уже тусовка, приехала уже Джоан и стала бегать всех расшевеливать. И Тимур взял на себя инициативу по собиранию творческих элементов под брендом «Ассы». Сначала «Поп-Механика», которую делал Курехин, представляла из себя музыкальный, авангардный проект – и из всего действия был разве что выход на сцену бедного несчастного Сережи Африки с желтым шариком в руке. Тимур, с нашим приездом, стал все менять, приглашая новых участников. И они подтянулись под новый проект.

Котельников с Юфой были сами по себе. Группа «Кино», из которой везде лез Густав. От него все убегали, но он все равно везде лез. Но в процессе участвовало много людей. Юфа сделал постановку «Анна-Асса», где Каренина с криком «Асса!» бросалась под паровоз. Была там и такая игра-действие, где человека сажали на такое большое блюдце, таскали его за ноги, и он на этом блюдце носился и орал. Стало веселее. А Тимур уже решил все ставить по-серьезному, по-достоевски. Тут же полез Сережа Бугаев, начал нашептывать, что Гарика не надо звать. Его потом за эту особенность характера Петя Прокапан повесил как Буратино…

М.Б.?!

Г.А. Он жил у нас, хотя рядом жила Лена «Щека», на тот момент фиктивная жена Новикова. Но останавливался Тимур с Африкой всегда почему-то у нас. Они хитрые такие оказались в итоге, как будто действительно было что скрывать. Наивная хитрость такая… На какой-то тусовке Пакита прижала где-то в углу Африку и ему после этого замнилось, он начал от оказанного внимания откровенно борзеть. И сдуру навис на Петю Прокапана: мол, знаешь, Петя, ты тут не думай, что ты тут, а на самом деле… Петр уже тогда был матерейшим человечищем, и со словами «таких мальчишек в ставропольском крае» просто взял его за шкибот и повесил на крючке, торчащем из стенки. И ушел. Ходил, ходил. Потом пришел со старинным утюгом. Сережа бедный решил, что вот он час расплаты, но это все оказалось типичным Петиным юмором, который заявил, что раз Африка такой утюг, то его следует как надо отутюжить…

После этого, конечно же, Африка Петю признал и они подружились. Дурацкая у него всегда черта была пофамильярничать с людьми на голову его выше, типа – он наглый такой. Хотя именно эта наглость всегда в нем и подкупала и радовала. Такой безбашенный мальчишка и балагур, одновременно способный и прогрузить по-умному и картинок веселых нарисовать; хотя тогда он больше увлекался музыкой и даже какое-то время играл в «Звуках Му». Такой мальчик-колокольчик, представлявший собой сгусток юношеской энергии на фоне уставшего системного пипла…

М.Б. Мы отвлеклись от хронологии….

Г.А. Да. Отвлеклись слегка. Тимур сделал постановку «Идиота», где главную роль, конечно же, играл Густав. Князь «Мыш Кино»… Я тогда активно участвовал в подготовке спектакля, а когда дошло до ролей, выяснилось, что все роли уже разобраны. Тимур настоял, чтобы я участвовал и сам себе придумал какую-нибудь роль. Ну, я и придумал… Принц Кошкин. Африка нарисовал картины моднейшие на оргалите и пленке. Какие-то роботы сосали друг у друга. Антиспид в общем. А я показывал, откуда СПИД берется. Поскольку Африка выбрал себе главную женскую роль, я (театрально, конечно) драл Аглаю какими-то напильниками, еще чем-то на железной раскладушке, поставленной на сцене. Костюм был, конечно же, восточным, как и образ. А-а-а, была еще селедка, которую Аглая прятала под бюстгальтер; в определенный период спектакля все драли и эту селедку. Кишки во все стороны… Настоящая «Асса» получилась: жесткая, веселая и вводившая зрителя в гудящее просветленное состояние. Такой живородящий абсурд.

Курехин, который в этом спектакле не принимал участия, поскольку был человек действительно умный и талантливый, на тот момент несколько стеснительный, сразу въехал в перспективы и концепцию своего проекта «Поп-Механики». До этого ему как-то не хватало постановочной фантазии, а здесь мы «дали копоти» и он сразу стал делать свои спектакли в том самом объеме, которые известны по прессе. Постановки происходили на том же чердаке, где и раньше: при стечении иностранной прессы, приезжало даже «би-би-си».

Я стал часто ездить в Питер, покупать костюмы, одевать участников, «Новых композиторов». Это гораздо позже стал приезжать Шутов, друг Тимура; он и привез «Поп-Механику» в Москву. А на тот период из Москвы ездил я один, поэтому все эти истории должным образом в столице не освещались. На этой тусовке собиралось множество известных людей и музыкантов: Гребенщиков, Гаккель, «Композиторы». С того момента «Поп-Механике» предоставляли площадки; проект набирал силу за счет смешения жанров и привлечения новых участников. В Москве такого действия не было, а в Питере, кроме «Юфы», который устраивал загородные сессии, нечего не наблюдалось. Рок-клуб был тухлым. У Тимура тоже практически ничего не было: «Утюгон» был и Африка с шариком…

А с нашим приездом начался яркий период. Сначала все только смотрели, торчали от происходящего «запредела», но боялись. Цой приезжал, но неохотно участвовал. Хиппи, что возьмешь… Тимур с Котельниковым тоже хиппанами были, а с «новой струей» понеслась «новая волна». Модником «волновиком» был Миха «Длинный», потом Гребенщиков тоже свой имидж на «волновой» сменил. Густав стал броши всякие покупать; музыканты стали наряжаться в «ньювейверском» стиле. Позже Курехин устроил уже большой концерт с жесткой индустриальной секцией, где в очередной раз был поставлен наш идиотский «Идиот». Который правильнее называть «Идиотизм». Причем полный. Там уже участвовала «Уличная» из «Колибри». На сцене была просто забивка и катание трупов. На самом деле масса прекрасных моментов; это все сохранилось на видео и пересказывать все это сложно и без надобности, когда есть возможность посмотреть.

Я не возьмусь формулировать, что из себя представляла «Поп-Механика», это все-таки проект Курехина, но как я это понимал… Действие, в котором органично смешивались все музыкальные и артистические жанры, и одновременно все формы идиотизма. Такой авангардный балаган с упором на джазовую музыку.

М.Б. Да, пересказ такого комплексного абсурдного действия, практически невозможен.

Г.А. Просто тогда нужен был передовой продукт, а концепция пришла потом. Мы с Тимуром понимали, что делаем вполне зарубежный продукт, без помощи иностранцев здесь ничего не произошло бы. Была такая система бумеранга. Здесь что-либо делалось, потом отправлялось на Запад, и через некоторое время этот процесс, обросший легендами, возвращался в родные пенаты. Так все до сих пор и поступают, потому как преклонение перед иностранщиной лежит в постсоветском сознании на каком-то животном уровне и еще долго не вылезет. В начале 86-го года приезжает уже «эн-би-си». Такой персонаж Девяткин, который снимал Горбачева, приехал. И вот специально для него делается повтор на том же самом чердаке (клуб «Маяк»), но уже, помимо французского посольства, приехало американское и какие-то люди специальные, жирные, с не менее жирными женами. Джоанн Стингрей со знакомыми была. Опять был поставлен «Идиот», но к тому времени спектакль был уже смешан со всем, что впиталось за предыдущие шоковые выступления. Африка напихал яиц вместе с селедкой в бюстгальтер. Селедка уже была специально тухлая, почти ржавая. Когда все стали эту селедку забивать, а Густав стал эту селедку рвать зубами, Стингрей просто проблевалась… Все ошметки вместе с опарышами летели на всех этих жиртресов. Был устроен полный разнос. Бились бутылки. Летели стекла. Люди, которые рассчитывали на какой-то спектакль в ортодоксальном виде, столкнулись с имитацией экстремальных половых актов. Настоящая шокотерапия. И в самый разгар, как обычно, врываются… представители КГБ. Есть такая легенда, что когда представители надзирающих органов приходили, то все ложились на спину и поднимали лапки. Может быть, так оно и было, но не в этом случае. А в этом случае, открытым текстом, они (органы) были посланы пешеходно-половым путем, и они… пошли. Кто им потом открыл дверь, сейчас трудно выяснить, но это точно были местные музыканты, то ли Гаккель, то ли Гребенщиков, то ли еще кто-то из их компании. Еще вспомнил, как Гаккель, еще не вышедший из шокового состояния, со слезами на глазах подошел после спектакля к Тимуру (я рядом стоял), и тонким тихим голоском сказал: «Ну это же не добрая музыка…». А я из-за спины Тимуровской, загробным голосом ответил: «Будь добрей – попу побрей»…

М.Б. Еще проще. Подо-брей…

Г.А. И тут же его как ветром сдуло. Вот, а оказывается, комитетчики уже окружили дом. И как только вошли, стали проверять документы: первый секретарь того-то. Атташе по культуре такой-то. Ничего не понимают. Начинают извиняться, спрашивать, что вы здесь делаете? А им отвечают: сидим, репетируем спектакль, а это почитатели искусства, в основном иностранцы. Была еще какая-то возня, но власти не рискнули пойти на обострение. Но они очень напряглись на Африку, пославшего их по адресу. Он уже тогда лез за известностью и часто оказывался крайним. Но его выручали мои же товарищи неформалы, которым особое удовольствие доставляло артистическое унижение представителей власти.

Помню, однажды я привез московских неформалов для участия в «Поп-Механике». Гнус был, Кот, Герман «Челюсти». Тогда комсомольцы пытались Африку со сцены сдернуть за ногу. Подкрались. Цап его… и давай тащить. Но не учли, что публика в первых рядах была вся радикально неформальная, и были забиты. Их зашугали так, что больше они на спектаклях не появлялись. Но это было уже позже, в 88-м году…

А тогда «Поп-Механика» только шла по нарастающей, но все ее действия не шли в массу; молодежь на улицах была не задействована, кроме иностранцев и посольств об этом процессе практически никто не знал. Мы с Тимуром долго думали, как это все двинуть дальше, и он подтянул бабушек, чудом сохранивших традиции художников начала ХХ века. Всех Кандинских, Хлебниковых, Филоновых и все истории, связанные с этими процессами. Это был очень важный момент. Тимуру была выделена рампора, и стало создаваться «новое правительство». Была такая история, что если в России когда-либо появится авангардное искусство, то эта рампора должна была быть передана для создания авангардного правительства. Тимур решал ее отдать Африке, и, в принципе, правильно сделал. Потому как некому больше было. Он классный, конечно, персонаж, но не Котельников… Сережа давай с ней везде скакать, хотя Тимур мог и сам возглавить движуху. Поскольку сам все и сделал. Все коннекты с Западом, все организационные вопросы, выставки, но отдал «фасад» – видимо, чтобы Африку поддержать. Юфа с Котельниковым всегда были, но хотели быть в тени, хотя Олег Евгеньевич любил погромить по молодости посольства иностранные в обеих столицах и от акций художественных не сквозил, а потом скромно рядом сидел и улыбался…

Ладно, собралось первое собрание Нового правительства, начался дележ мифических портфелей. Правительство Новой Культуры. Тимур за собой оставил министерство Живописи, Курехин – министр Музыки, а я стал министром Моды. Расписали журнал. И-ди-о-ты…Собрание какие-то начались, и тут же появились какие-то комсомольцы. Стали под эту мазу пробивать помещения. И, как обычно, всех кинули, в итоге…

М.Б. Ну что поделать. Это нормальный, точнее, закономерный результат общения формальных и неформальных структур в СССР. А ныне в России, когда кто-то приходит с улицы, с ними возятся для вида, заимствуют концепт – и посылают. Причем, сейчас это стало нормой на всех уровнях предпринимательства. А тогда без участия комсомола никаких официальных движений никогда не происходило.

Г.А. А еще не менее мощная сессия была, когда я привез из Москвы утюгов, путан и торговок из туалетов. То, что было под рукой, из знакомых. Наглые, веселые, песни русские орут. Адреналин. Всех поселил у Густава. А еще нас винтили прямо на вокзале. Тогда Африка зачем-то украл в вагоне-ресторане хлеборезку, а какой-то дядечка проявил сознательность и стуканул куда следует. Человек пятнадцать нас было, мы спешили, опаздывали на выступление. Приняли нас в отделении, где, конечно же, мы за Сережу вступились, обещали перевоспитать. Я подошел к главному менту и откровенно сказал, что, мол, мы вообще-то артисты и опаздываем. Не подскажет ли он как нам от этой напасти спастись? А он мне, улыбаясь, отвечает: «А ты угадай мое имя, тогда я тебя отпущу» – «Почему только меня – давай всех». – «Угадай имя…» – «Коля?». – «Точно, иди!»… Мини-чудо такое произошло… Говорю: «Всех отпусти» – «Угадай фамилию!». – «Ты что, дорогой, офигел? Может и имя мамы твоей тоже?» – «Нет, всех не отпущу…».

Подождал я всех, поехали мы на концерт. А я тогда Тимура долбил на тему про привлечение московских персонажей. После концерта ко мне подошел Тимур и на полном серьезе сказал, что все люди, которых я привожу, очень замечательные люди, но они не художники и не музыканты, продукта они дать не могут. Я тогда сказал, что я с московскими художниками не очень знаком, но если он мне подскажет, то я с ними поработаю. А как потом выяснилось, они вообще с Москвой не хотели ничего делать и привлекать местные артистические круги – тем более. Сказывалось влияние местной комсомольско-музыкальной ячейки в виде рок-клуба или традиционные для Питера комплексы.

Параллельно, в этот же момент, Джоанн Стингрей привезла фотки из Америки. Была такая история, что в один из приездов Стингрей передала своему соседу по Беверли Хиллз, Энди Уорхоллу картины питерских художников. Он как человек вежливый, сфотографировался с ними (мол, получил), и прислал в ответ свои любимые работы в виде банок. А Тимур понимал, что без козырей в Москве делать нечего, просто пошлют и все. Мы тогда собрались, поехали сначала ко мне, переоделись. И прямо с утра поехали к Наумцу. Замечательный художник, сейчас живет в Германии. Он классный, но я до этого его нигде не видел. Хотя мастерская была в самом центре Москвы. Наумцу, конечно же, было плевать на наши рассказы про «Ассу», он, знай, показывает свои работы. Говорю Тимуру: «Козырь, наш мандат…» И Тимур показывает раскладушку с фотками, где Уорхолл с работами Котельникова, «Африки», Тимура. Сразу интерес проявился: «Ага, это Энди, что-ли? А работы чьи?» – «Такие-то такие»… – «Не верю, фотомонтаж!» – «Какой фотомонтаж? Полароид». – «Точно, Полароид… Ни фига себе!..». Наумец тут же все понял. Понеслись межпланетные разговоры про мировой авангард и то, что все уже понеслось. На самом деле, можно понять его недоверчивость. После стольких лет в «подпольной жопе» – и тут на тебе, авангард. Свет в конце туннеля. Мы объясняем, что нам нужны новые, молодые боевые люди от искусства. Ответ – знаю, одеваемся и идем. И привел он нас в детский сад, где спектакль с фотографиями повторяется, и Наумец нам подыгрывает.

А помещение огромное. Пустое. Места до фига, а Герман сидит в маленькой комнатке на скамейке из унитазов и бренчит на гитаре. И Коля Филатов со своим гиперреализмом, который всем уже надоел за пятнадцать лет полу подполья. Рассказываем про «Поп-Механику», новый русский авангард. Энди Уорхолл всех поддерживает, показываем фотографии. И с этого момента все забегали и начали рисовать новые картины. После этого едем к Никите Алексееву, Овчинникову, которые немного загрустили, когда их власти за проект «Мухоморы» прессанули, а Костю Звездочетова и Свена Гундлаха вовсе сослали в армию. Там тоже всех заряжаем. Едем по моим посольским, утюговским тусовкам – всех везем в «Детский сад».

А многие художники до сих пор пребывают в иллюзии, что они сами чего-то где-то пробили, ну и пусть так считают. Меня единственное, что тогда радовало, что я наконец-то обнаружил соратников в лице Курехина и Новикова, которые с пониманием относились к поставленным идеям и задачам. Хотя бы на некоторое время. У меня тогда (да и сейчас) сложилось впечатление, что живопись, как самостоятельное явление, нахрен никому не нужна. Музыка нужна. Совокупность кино-музыка-живопись нужна. Все эти мелкие выставки, которые проходили и проходят, нужны очень узкой прослойке и широкие массы не охватывает. А в «Детском саду», как раз был достигнут тот самый «синтез веселья», когда все участвовали во всем и две столицы объединили свои усилия в авангардном направлении. Но в «Детском саду» не было современного продукта, адекватного мировым, на тот момент, стандартам. Художники как-то «подвисли» в своих семидесятых. Гиперреализм – бредятина. Поэтому я взял ситуацию в свои руки и начал всех гундосых художников долбить ежедневно. Артистический элемент уже был, но нужны были еще люди.

Герман приволок меня к Леше Тегину. Тогда он выглядел неважно, забросил живопись и играл на гитаре какую-то испанскую музыку. А выглядел он уже тогда как марсианин. Просто из другого мира и квартира у него была как летающая тарелка. Был у него тогда черный пластиковый наимоднейший диван и цвет у комнат был настолько ровным серым, что глазу не за что было зацепится. Меня поразила Лешина способность доводить все до абсолюта, такая китайская точность. При этом у него постоянно горели неоновые лампы, под звук которых я постоянно засыпал. И все было ровненько, чистенько и спокойненько.

И начал я похаживать к Алексею в гости, подгоняя при этом ему «Секс Пистолз», Ника Кейва, «Сьюкси энд зе Беншенз». А он тогда «сидел» на модном в Москве Клаусе Шульце и дружил с тусовкой другого порядка: Васильевым, Липницким… Нужный, конечно, элемент, но по улице он не ходил, света белого не видел. Поскольку я сам не композитор, а музыка незаменимый элемент перформанса, стал постепенно подсаживать его на более жесткую музыку, и к концу восьмидесятых Алексей стал производить жесткую музыку индустриального звучания, аналогичную раннему «Свонсу». Была заимствована мощь звучания, на базе которого делался русско-тибетский микс, с использованием различных природных звуков. Таких, как извержение вулканов, например. Техническо-духовная линия была отработана за год записей. Когда Тегин стал участвовать в «Поп-Механиках», питерский люд был в отпаде. Такой музыки в Советском Союзе не было.

С музыкантами того периода было вообще сложно. Не все выдерживали такую жизнеутверждающую музыку. Подробное звукоизвлечение вообще пугало, смерть пела свои песни про жизнь. Возможно, поэтому особенное понимание эта музыка нашла в кругах некрореалистов и почему-то у Цоя. Женя Дебил радовался очень. Правда, Юфа сказал, что с такой музыкой его фильмы точно не выпустили бы на советский экран. Алексей тогда был красавцем, с мощным торсом, лысый. Среди грохочущих барабанов. Это был прорыв. Была здесь еще группа «Ночной проспект», они тоже в «Детсад» заходили, но Леша был круче. Было изобретено много новых инструментов. К нему потом приехали люди из Сан-Франциско, «Альтернатив Тентаклз», которые писались на одном лейбле со «Свонс». Привез их Артемий Троицкий.

Вот и получилась такая смычка: иностранцы, художники и музыканты, московские и питерские. Начались эксперименты и понеслась централизация через «Детский сад». Появилась нормальная еда, «Чинзано»; появились костюмы с Тишинского рынка, «чуханизм» пресекался. Африка притащил Жанну Агузарову. Звали ее тогда Ива Андерс, такой вот творческий псевдоним. Молоденькая, красивая и смешная, с небесным голосом. Она тоже стала приходить, и на нее, несмотря на природный дар, тоже оказывалось влияние, потому как прессовали ее власти нешуточно, а наша компания ей нравилась. Я до сих пор не понимаю, почему на нее так кидались менты и спецы, возможно, это все на каком-то ментальном уровне конфликт. Как-то мы гуляли с журналистом из «Актюэля», который потом, офигев от питерских и московских событий, дал обширную статью в журнале. Он сам говорил, что такого быть не может, и даже когда статья вышла, ему не поверил даже главный редактор. При этом собрался в Россию, чтобы убедится лично. Он приехал и снял фильм, в который попала в том числе и Жанна. Редактор этот был смешной, одевался в стиле «Индиана Джонс» и как-то его приезд совпал с днем рождением Африки. Был тогда Джонник, Коля Филатов, Ирка Лысая, Жанна, и, конечно же, сам именинник. Пошли мы тогда сначала в Пекин, но там был банкет и нас не пустили. Потоптавшись, мы пошли в «Центральный», который на тот момент был местом сборищ всех мастей, ментов и комитетчиков. При этом тогда купеческий ампирский стиль заведения еще не был испоганен уродами из «Патио Пиццы».

М.Б. Ну да, я делал даже какие-то фотографии. Поверх лепнины и бронзы псевдоампира навешаны пластиковые панели с фотками дешевой жратвы. Это ж надо так поглумиться…

Г.А. Я, когда увидел твои фото, даже опешил. Это даже не лоховство, это нечто большее, чем ущербность. Я потом тоже водил знакомых показать, до каких клинических случаев доводит жажда выставить напоказ свою некомпетентность, в нынешнее время. А тогда у входа стояли статуи с факелами и русско-купеческий стиль. Пошли мы туда – и с икрой, водкой, блинами и дикими танцами засели на весь вечер. А в углу сидели четыре дяденьки с одинаковыми лицами и костюмами, один из которых подошел к нашему столику. Причем не обращая внимания на нас, как будто нас не было, напрямую с натянутой улыбкой обращается к нашему редактору. Мол, можно вас за наш столик. А редактор смотрит на меня, и я ему говорю, конечно же, нет – мол, контора… Причем всегда раздражала эта дурацкая контрразведческая наигранная мина, когда лицо недвижимо и улыбаются одни глаза и уголки губ. Это, видимо, чтобы морщин не было…

И вот с таким лицом, видимо, выражающим власть над всей ойкуменой, товарищ из-за соседнего столика был услан по адресу. Веселье продолжается. Потом опять проходит час, опять делегат: мол, давайте нам вашего иностранца, типа выпить. Им не менее вежливо предлагается сесть за наш столик, причем всем сразу, нас игнорируют. Отказы продолжаются, вплоть до закрытия ресторана, когда уже остались только мы и спецы. Причем все были на кураже, что вот теперь выходят музыкальные диски, о нас выходят статьи в иностранных журналах, снимают фильм для солидного журнала, поэтому никто особого внимания на окружающих не обращал. И вот, когда я пошел в туалет, то увидел картину, которая возмутила меня до крайности души. Стоят наши «друзья» в ондатровых шапках, и один из них схватил Жанну за руку и, сжимая ее нешуточно, шепчет какие-то гадости на ухо. У Жанны на глазах слезы, а у меня кураж и я остановиться уже не могу, тем более уже отличал настоящих разведчиков от простых костоломов. Подхожу, говорю – что, мечта твоя сбылась, нашла ты себе наконец сильнейшего мужчину… Жанну, конечно же, отпустили и она с Африкой и всеми остальными выскочили на улицу. А я одетый в шикарное пальто «Макс Мара», в шляпе, неспешно натягивая лайковые перчатки спускаюсь по лестнице к выходу и вижу – стоят все наши знакомые. Ну что ж, думаю, сейчас вякнут что-нибудь. Так и есть. Проходя мимо, слышу: «Ну и что, эти чмори, типа, с тобой?». Я в ответ: «Слышь…». Кто-то из полутьмы: «Не слышь, а слы-ши-те…» – «Простите, пожалуйста, замечание уместно. Я тут просто в темноте, вас, интеллигентных мужчин, с какими-то лохами перепутал. Но – простите за дерзость – возможно когда-нибудь такой вот малыш (показываю на Африку) вам репочку-то и расшибет…».

Спецы с ревом срываются. Но, поправляя мнимый волосок на шарфике, угодливо замечаю, что, мол, если им что-нибудь не нравится, то здесь вообще-то общественное место, но есть и улица. Спецы ушам не верят, но выходят и строятся в ряд, в полной уверенности в собственной непобедимости. А я, будучи под шафе и уже на взводе, прямо с ходу зарядил ближайшему, и, как мне сейчас кажется, дело было не в каком-то богатырском ударе, а скорей всего в чувстве справедливости собственного поступка и закономерности происходящего. Короче, бдыц-брык. Только шапка ондатровая покатилась. У меня спортивная бодрость какая-то образовалась, но тут Джонник меня хватает под мышку и с криками «Ты дурак!» меня оттуда уволакивает, пока опешившие спецы, задохнувшиеся враз от обиды и удивления, ухаживали за своим падшим соплеменником. На самом деле, эта история тогда получила широкую огласку по тусовке, а я статус какого-то немыслимого волшебника и непререкаемого, на время, авторитета. И подобных похождений было очень много, но без спецов и потасовок. Просто шумная московско-питерская компания, расфуфыренная в пух и прах, гуляла по Москве…

А потом я привез первый раз москвичей для участия в «Поп-Механике»… Там они глотнули иного воздуха, посмотрели на художественную общность… Жаба москвичей после этого наконец-то задавила, все начали шевелиться. Появились Толик Журавлев с Гошей Острецовым. Каждую ночь и день приходили новые люди. А продукта все не было и не было. И только когда появился Ваня Суриков с женой Мариной, пробившие площадку в кинотеатре «Ханой», начался реальный проект. На организованный фестиваль приехали питерские тусовщики, Тедди привез питерских рокабиллов Ореха с Комаром.

М.Б. Здесь надо пояснить, что один матерый тусовщик – это отдельный мир и отдельная история, которых не было даже на сотню советских граждан. А звезды тусовки и подавно. Поэтому сбор даже пяти подобных людей заводил толпу под сотню.

Г.А. Точно. И вот в «Ханое» состоялся московский аналог «Поп-Механики». Опять же при миксе из посольских представителей, неформалов и художников, но в более скромных масштабах. Тем более, что люди участвовали одни и те же, но действие было несколько иное. Упор ставился на работу с действием. Алексей Тегин записал первую индустриальную музыку, похожую на «Свонс», но иную. Состоялась такая небывалая для Советского Союза вещь как фуршет, где все получили возможность перезнакомится и поесть. Всем, конечно же, понравилось и действие, и размах. Единственный момент, который был не организован – это съемки, ведь пересказать словами все действия практически невозможно. Не было видеокамер. Они появились позже.

Затем понеслась серия перформансов в «Валдае», был спонтанно поставлен бредовый балет «Три неразлучника». Появился и участвовал во всех акциях Сергей Ануфриев, которого никто из культурологов почти не упоминает. Потом было выступление в Большом Манеже, хотя я был против – из-за того, что помещение просто огромное, а аппаратуры качественной под рукой не было. Это место требует особого отношения. А у нас было легкое короткое действие. Забились мы в угол, окруженные толпой, приехали ребята из группы «Серебряный Шар», пел Градский со Стасом Наминым, но сцену и пространство из-за спешки никто освоить не сумел. Отличился Гор, со всего размаху врезавшийся головой в пол. Просто так, без подготовки, со страшным треском. Кровь в стороны, вся публика просто обомлела. Потом Марина Сурикова организовала действие в концертном зале «Метелица» на Новом Арбате. Это было модное «фарцовое» место, и там уже была продумана сцена. Музыкальный фон озвучивала группа «Метро» и Герман Виноградов со своими «диньками». На пустой сцене стоял Гор Чахал, обмотанный бумагой, а этот непонятный памятник охраняла НКВДешница с собакой. Тогда уже подтянулась новая модная неформальная молодежь, которая со всех сторон выползала на сцену, они били бедную собаку и девушку. Валили статую «несвободы», которая начинала вращаться и извиваться; все заканчивалось танцем старого японца с Ломом (пришлось мне), разбивались германовские конструкции, начинался полный хаос. А знаменательно это событие тем, что подтянулось новое поколение неформалов в лице Хирурга, Хенка, Юли (жены Хирурга), Аварии, Тюши. Люди с мощным драйвом и ранее в подобных событиях не задействованные. Потом появились и участвовали в музыкальной программе Орлов, Шумов и Мамонов.

Процесс получил автономное название «Дом моделей Ай-да-люли». В основу названия легло смешение. «Люли» – это русские народные танцы, которые нередко заканчивались другими «люлЯми». Такой некий женский «инь» в названии, а «Ай-да»…

М.Б. Пацанское…

Г.А. Да. Некий «Янь». А по-татарски, вроде как «давай вместе», в совокупности с «Ассой». На таких кратких символических терминах объяснялось все происходящее. Так же, как и «Асса», которая часто фигурировала с приставкой «е-е», обозначающей идиотизм. К тому же последнее было кличем стиляг шестидесятых. По сути – тот же микс горского боевого клича и городского идиотизма. Концептуализм. Типа понеслась «супер-янь»… Но, вообще-то, эти «ассочки» пошли от питерских некрореалистов и поэта Олега Григорьева, исполнявших безумные, труднообъяснимые действия с самими собой. Люди собирались, топтались, а потом, чтобы раскачать себя и окружающих, устраивали такие представления. Подобные действия были потом перенесены на сцену, для демонстрации человеческого идиотического веселья, которое неизменно заканчивалось забивкой друг друга и трупами. Арт-мотивом послужили драки на танцах, часто заканчивавшееся втягиванием масс в потасовку.

Я поэтому и переключился с художников-моделей на настоящих неформалов, потому как нужен был не театральный, а брутальный искренний эффект. Исключение составляли Гор Чахал и Сережа Ануфриев, делавшие все по-настоящему, от души. А я участвовал в виде «духа Азии», наводившим в этом хаосе порядок ломом. Часто разносил германовские конструкции из железяк… При этом действие начиналось обычно со стихов Гора или Герман потихонечку звенел своими конструкциями. По-доброму, складненько. Гармония… И тут появлялись люди и устраивали хаос, а потом появлялись «духи» и наводили порядок. Котельников иногда выступал в роли «русского духа» – с балалайкой, а я «китайского», с ломом. На «Поп-Механиках» представлялось тоже самое, но более глобально. Выступления происходили от индустриального блока. Потом это превратилось в настоящий перебор с этими гусями, коровами, но свой положительный эффект был. А в Москве все было более точечно, быстро и локальнее. Буквально за пять-десять минут публика вводилась в ступор. И из него же выводилась. Никто не планировал делать из всего этого долгосрочную программу. Хотелось «Свонса».

Основным же лозунгом стал девиз питерских некрореалистов: «Безумный род людской – кривляйся и пляши». А Олег Евгеньевич Котельников подарил другой: «Одежда – мой комплекс земной»… Кстати, одежда была не хилой. Настоящие старинные вещи, настоящие японские кимоно. Разных стилей винтаж. Был уже сформирован стиль «мертвый разведчик», который был предназначен для прогулок. К тому же вещи с Тишинки были не просто качественные, но и настоящие. От жен бывших разведчиков и дипломатов. Центр города был заселен потомками героев военных лет, а Тишинский рынок был центром циркуляции их аксессуаров. Сначала я хотел собрать коллекцию, но поскольку часто переезжал, быстро понял, что сам не потяну. И уже тогда стал подыскивать человека, на которого можно было «Дом моделей» переложить. Это было уже в 86-м году.

М.Б. В этом году шло параллельное движение объединения радикальных неформалов. И так совпало, что будущие панки, металлисты и рокеры тоже искали любые формы самовыражения, которые шли в разрез с обывательскими.

Г.А. Может быть, поэтому за кратчайшее время была создана тусовка, объединившая в себе все передовые направления города. В двух городах происходили будоражившие сознание населения артистические клубки. А я двинул такую моду, которой здесь даже и не пахло, используя в качестве моделей продвинутых тусовщиков. Тогда уже появились статьи в иностранной прессе о «Детском саде» и московских концертах, а когда появился материал в «Актюэле», вся модная Европа сразу же захотела посмотреть, что же там в России происходит. А процесс уже кипел.

М.Б. Я вот о чем думаю: сейчас, наверное, трудно объяснить и тем более представить современному обывателю огромную плотность событий, происходивших в течении двух-трех лет. Но если представить то, что сейчас происходит в двух городах (я имею в виду все околокультурные еженедельные события в течении года) и как бы поделить на два центра событий Москвы и Питера восьмидесятых, то можно примерно представить скорость происходящего.

А по значимости этих событий мы можем судить и сейчас. Всплеск активности приходится как раз на период 85-88-го годов.

Г.А. Ну, приблизительно так. Если добавить ежедневные тусовки с огромным количеством фактурнейших людей, обладающих передовой и моднейшей культурной информацией, то ситуация станет еще более конкретной. В этих ежедневных совместных прогулках и ковался общий дух, пропадал снобизм и двуличность. Люди очищались. И все были на образах. Коля Филатов ходил как Байрон, Герман держался как Маяковский. В тот же период опять появился Джонник, который сразу же врубился в происходящее и собрал группу «Кепка». К «Поп-Механике» подтянулись Катя Филиппова и Катя Микульская и стали делать очень прикольные костюмы. А началось все с простого совместного костюмированного гуляния по улице. Стали подтягиваться бывшие утюги, свалившие за границу. Бывший утюг Беня, уехавший в Бельгию, привез студентов из бельгийской академии дизайна. А у меня по большому счету тогда еще показывать некого было. Я кидаюсь к Джоннику, мол, Серега, горю! Нужны девки с головой, хоть проститутки, хоть дворники – нет никого.

И он мне привел Ирэн и Катю Рыжикову. А я, самое смешное, их уже знал – втюхивал им какие-то сапоги несколько лет назад… Умницы, красавицы. Владеющие языками иностранными. Девушки, они и в Африке девушки, сразу врубились, что можно замуж выгодно выйти за иностранцев – и решили терпеть мои издевательства… А я стебался по-черному. Ортопедические ботинки, фуражки и все такое.

Собирается огромная толпа иностранцев и московских неформалов прямо в «Детском саду». Модельеры, поначалу державшиеся на пафосе, как только увидели моих моделей, владеющих французским и итальянским, сразу же сдулись и показали свои нормальные человеческие лица. А в «Детском саду» уже висели картины Котельникова, Филатова, нового образца. Герман-Маяковский со своими железяками. Иностранные модельеры, ехавшие в Советский Союз и думавшие, что мода – это они, быстро передумали и влились в шумное веселье. И вся эта толпа начала бродить по Москве. По всем культурным местам столицы. Девушки наши крепились из последних сил, чтоб не прижать кого-нибудь из иностранцев в уголке, но марку выдержали и позднее сами стали настоящими авангардными модельерами… Потом приезжал Миша Кучеренко с челябинской музыкальной тусовкой, который сделал для движения не меньше Тимура, выполняя коммуникативные функции. Миха потом привез в «Детский сад» целый автобус английских актеров. Появился в «Детском саду» Чичерюкин. Он потом был незаменимым элементом группы «Манго-Манго».

А апогеем внимания к «Детскому саду» я считаю приезд «Дойче Банка». После приезда Тома Джонса, после совместного с питерскими художниками рисования, наши концептуалисты вышли по продукции на достойный уровень; их картины стали продаваться. И тут мы узнаем, что респонденты и менеджеры «Дойче Банка», скупающие по миру все проявления авангардной культуры, собираются в «Детский сад». По большому счету, Энди Уорхоллу можно памятник на российской земле поставить, небольшой, за особый вклад и поддержку русского авангарда советского периода. Именно он в своем интервью упомянул всех наших людей и впервые показал их работы. До этого иностранцы могли судить об искусстве только по эмигрантам типа Шемякина или по тому, что им предлагали корыстные советские кураторы. То есть понятно что. А здесь случился информационный прорыв. После приезда мы узнали от менеджеров банка о том, как их прихватывали на корню новые кураторы, поили-кормили и возвращали обратно, приговаривая в дорогу: мол, приезжайте еще – может, к тому времени у нас что-нибудь появится…

А пока есть иконы, матрешки, бабы. То есть откровенно вредили. Когда в Советский Союз приехал умирающий от рака простаты, но отказавшийся оперироваться, Фрэнк Заппа, готовый помочь любым авангардным музыкантам и аппаратурой и деньгами, так как считал себя обязанным идеям именно русскому авангарду и России… то был перехвачен Стасом Наминым. И тот, как тут часто и бывало, втюхал Заппе все, что было под рукой, и отправил Фрэнка спокойно умирать на родину. Должны быть такие фотографии. Но хорошо, что подписались помогать Дэвид Боуи и Брайн Ино – хотя бы питерским музыкантам они успели помочь.

М.Б. А сейчас, думаешь, по-другому? По-моему, так было всегда: каждый певец своего болота, к тому же художники с музыкантами и остальными не особо пересекаемы. Примерно такая же ситуация была во время приезда «Ирвин» в Москву в конце восьмидесятых, когда многие мечтали чтобы «Лайбах» выступил здесь. Их привезли, сделали квартирные выставки и они укатили с кем-то в мировой тур, не успев пересечься с местными музыкальными кластерами. В результате «Лайбах» прозвучал здесь гораздо позднее.

Г.А. Да, это было и сейчас продолжается. И будет продолжаться из-за местечковой ущербности и зависти, что где-то что-то есть, а под рукой не хватает. И большинство художников вместо того, чтобы спокойно самореализовываться, заискивают: раньше – перед иностранцами, а теперь – перед богатыми жлобами. И когда приехала чуть ли не директор немецкого банка, она в толк не могла взять: как это так, кураторы говорят, что ничего нет, а пресса пишет, что есть?

Однажды к «Детскому саду» подрулило восемь «Волг», я таких в Москве не видел. Прямо с завода и шоферы не меньше полковника. Все фотографы, всем под шестьдесят. И супер-бабуся, чем-то похожая на гоголевского Вия. Ведут. Глаза – лазеры, команды шепотом. А мы уже знали, что они к нам собираются. Пошли с Тимуром, накупили тряпок и нафигачили картин. Совместные работы делались быстро и весело, сделали внутри помещения граффити и стали ждать. А кто-то там наделал псевдоканапе из хлеба и селедки, которые скреплялись спичками. Я тогда еще долго над этим нюансом потешался… Перед бабусей той все на цирлах бегают, так смешно. Все делалось по щелчку. Бабушка ходила, ходила. Пальцами щелк, и тут же люди полусогнутые прибежали и поставили на стол сумку. А там расчески и мыло, щетки!!! Бабка была крутая, на самом деле. Нагнула местных чуханов круто. Стало мне сначала смешно, а потом обидно, за отечественное подобострастие. Прямо так подошел к бабушке, раздающей расчески, и открытым текстом заявил: «Значит так, Санта Клаус в юбке. Если люди здесь бедные, то это не значит, что их можно и должно унижать». Бабка зырк на меня. Народ притих. Раз, сумка исчезла. Тимур падает в ноги с криком: «Отец, не губи! Это наша судьба!» – «Какая судьба? Нас унижают!» И тут – раз, и вся делегация в момент собирается и сливается. На меня кричат, мол, ты чего наделал. Горе-то какое!

Прочитал я лекцию про достоинство и гордость за державу. Про то, что гнуться не надо – все равно все купят. Так оно и произошло. Приехали представители банка и уже через «Сотбис» купили все работы. Коля Филатов и Ройтер продавались на «Сотбисе» от «Дойче Банка». После этого детсадовские художники устроили собрание и попросили больше не водить к ним иностранцев. Я опешил и объяснил, что без поддержки иностранных культурных кругов они – никто. Они уже стали художниками с мировыми именами, но просто не осознавали этого. Все статьи хвалебные иностранные, все работали на них. Именно этот факт помог им в будущем и уехать за границу, и поправить свое нищенское материальное положение. Не понимали – и сейчас, возможно, не понимают. Как настоящие эгоисты… Так или иначе «Детский сад» прозвучал в истории московского уже не концептуализма. Ну и конечно, сквот этот был прикрыт комитетчиками: не за то, что иностранцев водили, а за то, что они стали покупать картины за нормальные деньги в обход государственных структур. Почему-то этим аспектом художники вроде как не возмущались.

При этом все наши художники вмиг стали известны на Западе. Коля Филатов поехал в Америку, Никита Алексеев и Никола Овчинников в начале девяностых стали колесить по Франции, а Наумец, который всегда был сам по себе, осел в Германии…

Но я к тому времени уже переключился на неформальную среду уличных модников. И вот, когда вся эта толпа уже стала зрелой, обалденно одетой, шумной, ведущей себя как будто они прилетели как минимум с Марса… Я собрал всех и привез в Питер на «Поп-Механику». Тогда же появился Гор Чахал, делавший замечательные перформансы с огнем и рисовавший картины. Питер вздрогнул; там не было такого поведения и такой человеческой фактуры, и я (к сожалению) первый раз увидел, как людей, с которыми мы вместе начинали, давит жаба. Даже Курехин погрустнел, но когда устроили «ассу-драку» в вестибюле, как-то переборол в себе это чувство – или мне так показалось.

Тогда мы всем клубком прокатились по всем местным артистическим кругам. Юхананов и Антон Адасинский, участвовавшие у Курехина, привели нас к Полунину, которого давила жаба на «Поп-Механику», и он в ней не участвовал. Антона после этого Полунин приревновал окончательно. Но это вылилось в то, что был создан замечательный проект «АВИА», по-настоящему парадный пробивной проект, который прокатился с шумом по всей Европе. Мы тогда устроили с Гором Чахалом импровизацию в шекспировской манере, закончившуюся потасовкой, поскольку к диалогу привлекались простые посетители. Курехин, наблюдавший всю сцену со стороны, потом подошел ко мне и спросил: «Гарри, где ты берешь таких людей?» На что я ответил, что в общем-то не беру, их господь сам посылает. И тогда он сказал: «Я понял тенденцию. Кадры решают все».

М.Б. Так было всегда. Какие бы идеи запредельными не были, если нет людей – не будет и продукта.

Г.А. Мы именно эту проблему тогда и обсудили. О том, что не надо насильно тянуть в процесс обсосов, которые сами же на нем потом и повиснут. Нужно брать настоящих радикалов и просто подсказывать, они сами все разнесут. А ущербных замученных людей – тем более обучать и тратить свое время впустую – брать не нужно. Сергей по всем пунктам согласился. Но назревающую конфронтацию предотвратить не смог. А я как-то прощелкал этот момент. Поскольку сам был в вихре событий. Был взлохмачен весь артистический Питер, и как-то многие питерцы потихонечку стали дистанцироваться и сканировать издалека. Цой стал сквозить, а Густав с Африкой оборзели и начали просто обирать все свое окружение.

Помню, пришли ко мне Цой с Сологубом («Странные игры») и со слезами стали рассказывать о том, как Африка у них гитары отнял, которые им Стингрей подарила. Подарок был на самом деле от фирмы «Сони», но это сути не меняет. Отнял и закрыл в шкаф на ключ. Я офигел: «Витя, ты же кунфуист и не можешь пендаля Сереже дать?» Говорит – «могу». Но не дал. Пришлось пойти самому музыкантов выручать. Просто Цой с Сологубом были простыми парнями из ПТУ, которые так хотели стать интеллигентами, что получалось у них быть более интеллигентными, чем сами интеллигенты. Поэтому Африка делал с ними что хотел, безответно. Менял картины друзей художников на плеер. Приходил к Шутову, который был единственным настоящим авангардистом среди тех художников, которых я для себя открыл. А Сергей считал для себя возможным прийти к нему, привести каких-то левых американок, снять картину со стены и поменять на плеер – и только потому, что у них не было денег. Иналовские картины менял, Котельниковские…

Я тогда сказал Паскалю: «Ну что ты творишь?!» А он вроде как первый секретарь французского посольства и ему не пристало менять картины авангардистов на «гаму». Паскаль честно ответил, что он-то может эту картину не покупать. Но это шоу, нацеленное на то, чтобы у Африки сознание росло. И он был прав, хотя все это было не смешно. Сережа сделал не так уж мало полезного, в смысле переноски духа свободы; к тому же у него было множество современной информации и музыки, которыми он умело распоряжался. Но такая неразвитость сознания погубила многие авангардные начинания, когда дело ставилось на широкую ногу, а разбазаривалось по частям за копейку.

А с художником Сергеем Шутовым меня познакомил Тимур Новиков, который с Шутовым дружил, и мы часто заходили к нему в мастерскую на Малой Бронной. Сергей тоже активно включился в процесс, привел Катю Филиппову. Везде участвовал, появившись на определенном этапе развития «Поп-Механики» и «Детского Сада». Потом он куда то «сквозанул», стал заниматься медийным искусством…

После возвращения из Питера, закрытия «Детского сада» и серии московских показов я уже подумывал, как поставить точку. Мне уже поднадоели все эти локальные шоу, хотелось выйти на улицу. Начался прессинг со стороны властей на рокеров. И, как реакция, из всех подворотен полезли радикалы. Ирэн взяла на себя ответственность за выступления, подтянули дуэт модельеров «Ла-Ре», Лешу Блинова, которого я знал еще раньше, и стали выступать самостоятельно. При этом на тусовке было два Леши Блинова. Один был Белым, который выступал в акциях и мастерил лазерные проекторы и терминвокс. Второй был Черным и участвовал в организации рок-клуба «Витязь». Я мечтал их как-то вместе свести, но не получилось. Я помогал советами, но сам не лез, в надежде, что все эти группы пойдут самостоятельно дальше: распочкуются и зацветут. Понеслись одна за другой выставки, но мне это уже было не нужно. Клоунада уже вылилась на улицу. И вот случай с окончательной, бравурной нотой подвернулся сам собой.

М.Б. Жирная точка получилась?

Г.А. Слушай.

В клубе «Дукат», что рядом с Маяковской, поэты с утра до вечера читали свои стихи. Разрешили им власти – и они зацвели. Был собран весь поэтический бомонд и был заявлен дом моделей «Ай-да-люли». Без моего согласия поставили в программу и потом меня об этом известили. Я туда приезжаю, а жил я тогда у Гоши Острецова. Начали вешать картины. Вдруг подходит Волков и говорит, что ему «экс-мухоморы» запрещают вешать картины. «Ни фига себе», думаю, вот уже и неформальные чиновники появились. Подходит Свен Гундлах и заявляет, что, мол, картина радикальная, вешать ее не будем. А картина-то фигня (на сером фоне надпись «сволочь»), взяли и сами повесили. Подбегают, ведут меня под лестницу и начинают гнать, что, мол, Сережа Волков – хороший, картина хорошая, но мы, мол, пережили невзгоды и гонения, поэтому такую стремную картину вешать не надо. Абсурд! Говорю: «Вам-то какое дело? Вместо того, чтобы другу помочь, вы его гнобите» – Они: «Гебуха» на хвосте…». – Блин, детский лепет – «Вешать разрешаю я. Как полковник КГБ». – Они такие: «Правда, что ли?» – Отвечаю: «Конечно. Комитет Господа Бога»…

Конечно же, картину повесили. Конечно же, никто ничего не сказал. Но вся эта псевдохудожественная публика напряглась и сделала себе зарубку на память.

М.Б. На спинном мозгу…

Г.А. Да ну их. Напряглись и не стали пускать всю мою неформальную тусовку внутрь ДК. Участников не пускают! Было принято решение вытащить всех организаторов на сцену и вместо представления забить их по-жесткому на сцене. Я не питал и не питаю к этой поэтической «КСПэшной» среде никакого уважения, поэтому выламываться перед ними никто не собирался, к тому же времени на подготовку шоу никто не отвел. Тем более, что неформалы как «художники жизни» сами по себе готовыми моделями являлись. Был тогда Герман, Сергей Летов, уважаемый человек, единственный профессиональный музыкант, участвовавший во всех «Поп-Механиках». Объяснять ему долго ничего не нужно было, что и как играть. Единственная просьба была – от спокойной музыки перейти под конец действия на истерику. Чтобы трубы визжали так, чтоб все пуговицы на ширинках поотскакивали. А они действительно это все могли и сделали.

По действию Герман со своими железяками был создателем вселенной, а мы как безумные идиоты демонстрировали ее разрушение. Вылезали, осматривались, начинали толкать друг друга и под конец разносили все вокруг. Устроили быструю самозабивку. А Герман Виноградов немного заигрался и все еще продолжал чем-то булькать на сцене. И вот какой момент. Сцена была под освещением двух рамп, верхней и нижней, за день работы раскалившихся добела. А публика ничего не поняла, просто вжалась в кресла и глаза пучит. Смотрю я на них, и даже ругаться не хочется, а просто взорвать все это помещение с этими муромоями. Думаю – чтобы такого сделать-то? – и машинально выхватываю у Германа таз с водой и мечу воду в зал (а попадаю в рампы под потолком). Зрители воду не видят, но она их окатывает. Поэты впадают в ступор от ужаса, и в это время взрываются софиты! Шум, треск. Трам-тарарам. Стекла летят. Пиздец! Кстати, тогда и была придумана аббревиатура «мир мертвых» – «peace deads»…

Все лопнуло. Свет погас, пробки вылетели. Облако дыма и… гробовая тишина. Минут несколько, точно. И только потом с задних рядов донесся тоненький, (как будто где-то далеко кто-то кинулся с высокой горы вниз) крик. Или скорее причитание «а-а-а-а»… А потом истерически завопили бабки-вахтерши, которые подавились пирожными в соседней комнате. Видимо, до них тоже энергетика взрыва докатилась и они, завывая, врываются в зал и начинаются биться головами о псевдомраморные колонны. Сталкиваются, орут матом с таким же надрывом, как ранее кричали «Родина в опасности!!!» – а зал молчит. Из мрака доносится очередной женский вопль «Кто, блять, нахуй!» Потом кто-то включает свет и разворачивается картина круче, чем шоу Бенни Хилла. Остолбеневшие физиономии с выпученными глазами. Вжатые в кресла, ручки вцепились в подлокотники. Зал расплющен и присыпан пылью. При этом поэтов набилось в помещение битком: сидят, молчат, глазами хлопают. Бабки начинают носиться между рядами, и кое-как расшевеливают людей, которые начинают приходить в себя и ощупывать друг друга. Раздается крик: «Пять тысяч!».

М.Б. Чего?

Г.А. Рублей убытка. Типа, сгорело все. Стукаясь друг об друга, зрители потянулись на выход. Бабки вызвали ментов, а те не понимают, что происходит, кого забирать и за что тоже непонятно. Художники испугались. Зашептали по углам «нас посадят», «нас посадят»… Все знакомые ржут, кричат: «Беги, Гарик, беги!». Вызвали электрика, он все проверил – и оказывается, ничего не сгорело. Милиция начинает рыскать мимо меня, приговаривая «где этот гад». Я тоже задумался. А где это я? Потом все успокоились и посчитали убыток, который составил двадцать пять рублей. Коля Филатов объяснил присутствующим, что эти спецэффекты были задуманы и заранее внесены в смету. После этого Баженов, который был никем, никем и стал, объявил меня персоной нон грата, и меня больше никуда не приглашали. Что, собственно, мне и нужно было…

Потом за спиной начались какие-то «шуры-муры». Замаячили перестроечные деньги, пошел разлад. Потом выступление «Ассы» на Кузнецком мосту, которое организовывала Света, просто запретили. Меня позвал Артем Троицкий, который был не в курсе про опалу. А народ валит и спрашивает, где будет «Асса». А им бабушки отвечают: «Что такое «Асса» мы не знаем, но ее точно не будет»…

Вполне возможно, что они так и решили. С Африкой мы тогда разошлись. После того, как он мне заявил, что если же я не перестану его стебать, то про карьеру в «Поп-Механике» я могу забыть. Карьера!.. Какая карьера, когда дело-то было сделано, а дивиденты меня другие интересовали… С Лешей Тегиным, как-то тоже разошлись. Съехал я от Гоши Острецова и переехал на Полежаевскую, забив на старые связи.

Одновременно с открытием «Новой академии», Тимур Новиков перестает звать меня куда-либо, и я понимаю, что «мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Это уже много лет спустя нам стали ясны причины столь пространной позиции «художников Тимуровского круга», но время все расставило по своим местам. Я много раз обращался к Тимуру по поводу неадекватного поведения его питомцев. На что Новиков всегда просил потерпеть. А сам грузил Курехина, чтобы тот прекратил контакты с москвичами. Раньше Сергей звонил каждую неделю, звал участвовать, что продолжалось до 87-го года. А потом, когда «Поп-Механика» стала собирать большие залы, отношения как-то поменялись. Тимур прогнулся под свое окружение и, когда я попытался выяснить, что же на самом деле происходит, на меня стал кидаться Влад Гуцевич, которого пришлось приводить в чувства Олегу Евгеньевичу Котельникову. Тимур стал «птенцов гнезда своего» защищать, а те, неверно истолковав поддержку, продолжали наскакивать от страху на людей, которые вполне бескорыстно поддерживали даже не их, а Тимуровские начинания и движение в целом. Это еще их счастье, что я тогда многого не знал про истинное положение дел, а то бы все закончилось быстрее и безболезненнее для российской общественности. При этом в Питере всегда существовали группы не менее интересных художников – таких, как Юфит, Котельников, Сотников, Крисанов, Юрис Лесник, Инал Савченко, с которыми не было и не могло быть каких бы то ни было конфликтов. Тогда же появились «Дикие» – Козин с Олегом Масловым, по-моему, они активничали в «НЧ/ВЧ».

Ну, а потом начались дела «академические» и встал вопрос эстетических и политических расхождений «академистов» с остальными художественными кругами Ленинграда. И мягкой позиции Тимура, который готов был прощать им многое ради достижения своих абстрактных целей. При этом к процессу в Питере подтянулись и Дэвид Боуи, и Анни Леннокс, и Брайан Ино – а сам процесс потек немного в ином, чем изначально, русле. Потом Тимур уехал в Нью-Йорк и пустил весь процесс на самотек. Котельников как-то все свои работы раздарил и до сих пор достойно не представлен в отечественной истории искусств.

Незавидная роль выпала и Виктору Цою. Жить и пытаться сделать что-либо в таком окружении… он был просто обречен. Просто так выпало ему, чтобы музыкальная линия «Ассы в массы» прошла именно через него. Многие исследователи и культурологи до сих пор не могут объяснить феномен резкой метаморфозы, произошедшей с этим человеком. А ключ к этой загадке очень прост. Будучи человеком на самом деле ранимым, неуверенным и, как уже ранее говорилось, стремящимся к интеллигентности во всех проявлениях, Виктор долгое время пребывал в рамках хипповского круга. Над чем подтрунивали его знакомые некрореалисты и панки, с которыми он часто советовался. Потом, когда Густав взял на себя стилистическое лидерство в группе и стал гнуть «ньювейверскую» линию, Цой стал тяготеть к музыке более мрачного характера и слушать «Систерс оф Мерси». Я пытался рассказывать ему про «Лайбах», про героическую эстетику, про Лешу Тегина.

Но он не тянул. И вот когда уже я совсем перестал общаться с этой конфоркой, из Питера примчался Миха Длинный (Кучеренко) – мол, Гарик, спасай Цоя, а то банда «голубая устрица» его засосет. Тогда уже об этом всем просочилась кой-какая информация, но я не мог поверить и отказывался верить.

Я подсаживал Цоя на «Джой Дивижн» и «Свонс»; пришлось показать ему на личном примере, как забиваются люди. С Жанной Агузаровой было все неясно, куда это вытечет, хотя она билась со всей группой за вновь созданный имидж, за вещи, мной подаренные, которые ей запрещали одевать на выступления. А Цоя действительно было жалко, и прямо на его глазах я тогда забил хама и бросил ему под ноги. Его, конечно, перетряхнуло, и он въехал в жесткий имидж и способы защиты от негатива. Приблизительно так же, как Джима Моррисона пробило после того, как в детском возрасте в него попал дух мертвого индейца. После этого и произошли те самые метаморфозы, появилась песня «Группа крови на рукаве». Конечно, не навсегда. Конечно, вся эта нездоровая ситуация отразилась на творчестве и текстах. Густав доводил до слез Гаспаряна и тянул всех непонятно куда. Но, так или иначе, этим можно объяснить то, что Виктор ушел с головой в работу и замкнулся в себе окончательно, хотя до этого активно участвовал во многих совместных акциях, рисовал картины.

При этом отдадим должное Тимуру. Дело-то он свое продолжил. Как он вышел на Соловьева, я по большому счету не знаю, меня там уже не было – возможно, через Друбич. Фильм получился слабоватым. Хотя возможности, фактуры и истории для этого были. В результате вместо Сережи Жегло на главную роль попал, конечно же, Сережа Бугаев, а московская часть «Ассы» в фильме была не задействована вовсе. Уже был Тегин с индустриальной тибетско-русской музыкой, Катя Рыжикова, Гор, Иренчик с модельным домом, Мамонов, Орлов. Даже Курехин не попал в фильм, но ему потом Гребенщиков помог. А что получилось – вы видели сами, сами выводы и делайте. Единственное, что по этому поводу можно сказать, – режиссер тут не особо причем, кого приводили, того и снимал. Все равно туда попали какие-то культовые объекты и люди, уже хорошо. В то время модно было обозначать, что «Асса» – это прорыв, но только все, кто это озвучивал, имели в виду весь процесс, инспирировавшийся в обеих столицах, во всех околокультурных слоях.

При этом Соловьев договорился в 88-м году о премьере «АССЫ» вроде как в «Ударнике», но премьерный показ буквально за неделю перенесли в ДК МЭЛЗ. Тогда была еще иллюзия, что Перестройка, что все равно все будет ярко. Все ключевые позиции по музыке, перформансам, моде и живописи были заняты своими, как тогда казалось, соратниками. Нужно было еще кино; про «Поп-Механику» и процесс. Это было снято, но вовремя не вышло – хотя все равно о Курехине, Тегине и остальных узнал весь прогрессивный творческий мир. А сама питерская часть процесса подзагнулась уже к середине девяностых, и как мне кажется, эстетические расхождения наложились на неумение распоряжаться финансовыми ресурсами в новых условиях. Тенденция, измененная Тимуром в «Новой академии», объединила новых художников под этим брендом; при этом бывшие участники процесса как-то оказались в стороне, а «Асса», изначально составлявшая синтез профессионального искусства и новейших маргинальных движений, расслоилась на несколько проектов и продолжила свое существование в иных формах.

М.Б. Другими словами, артистический мир отделился от cубкультурного и формализировался?

Г.А. Связи старые какие-то тоже остались. Приезжал ко мне и Гор, и Джамаль, который сейчас на пару с Дугиным думу развлекают. Был он и тогда крут, ходил в Гималаи, читал множество книжек умных. Но тогда молодежь не только про Евразию не хотела знать, вообще отрицала все на корню. Катя Рыжикова, Иренчик, которая вскоре уехала в Лондон. Туда же позже уехал Леша Блинов-Белый, который до сих пор делает какие-то киберпанковские проекты с лондонской тусовкой. Была еще такой модельер Лена Худякова, которая так же уехала в Лондон. Я не мог их так просто бросить, но уже вписался в другой процесс. Революция не может быть постоянной и длиться вечно, поэтому движению была придана новая форма. Задача была: каким-то образом перенести события в Москву.

Я уже знал Джонника, Хирурга, Алана с Уксусом и Хэнка, которые участвовали в показах. Появилась «Авария». Запредельной наглости «гадюка». Я тогда после «свансотерапии» был весь высохший, почти черный. С горящими глазами и сильно севшим голосом вещал из своих салонных комнат, которые я оборудовал у Гоши Острецова. Уголок «дурева»… Гоша был молодым талантливым художником, делавшим очень интересные картины, похожие по стилю на Иналовские. Он сразу влился в коммуникацию и общался со всеми интереснейшими арт-единицами города. Общался и с «Мухоморами», с модельером Леной Зелинской и с приехавшими вместе с Сергеем Ануфриевым одесситами. Туда же приезжал Курехин с Башлачевым, и эта квартира работала как салон и коммуникативное звено. Позже Гоша уехал во Францию, где тоже сделал серию проектов совместно с известными французскими художниками, а ныне работает с художественным кругом Гельмана.

А мне уже как-то все равно эта возня в среде художников надоела, к тому же начался прессинг на улицах. Раньше мы гуляли спокойно, разодетые, а тут до нас с Иренчиком впервые докопались какие-то ребята в кепках. Драки не было, но тогда я понял, что это и есть те самые «любера», о которых мне Хирург уже рассказывал. Неформалов в Москве в 86-м году я не часто встречал, но уже знал, что они есть и воюют за свою свободу. А в 87-м началась настоящая уличная война, в которой именно Саша Хирург взял на себя роль неформального лидера и с которым скооперировались многие лидеры разрозненных тусовок.

В начале 87-го года Саша Грюн и Леша Блинов-Белый познакомили меня с дальневосточными панками. Привез Ника Рок-н-ролла, Микки и Германа Челюсти. При этом со студентами-неформалами как-то не очень получалось. А дальневосточники были уже матерые анархисты. Люди дикие, но через этот дикий драйв, способные дать такой копоти, которой нельзя было получить от сверхкультурных начитанных «революционеров». Коля был на пафосе диссидента, в образе ссыльного. Винтили их из-за стремного вида постоянно. Я их переодел в «панк-аристократов» и они совсем распоясались. Уже стали проводится в Москве первые рок-концерты, и мы их стали посещать. Потом, когда Хэнк сказал, что им дали базу и что они будут выступать в Горбушке, мы с удовольствием подтянулись к участию. Во время выступления на сцену вылезли Грюн, Авария, Ник Рок-н-ролл – и мы дали настоящее первое панковское шоу в Союзе. Ту же «Ассу». Но в стиле панк-хардкор.

М.Б. Да, я помню. Кокосов взорвал все, что можно взорвать. На микрофонах весели надутые презервативы, а Авария разделась топлесс прямо на сцене.

Г.А. Марочкин тогда чуть в обморок не упал… При этом стиль одежды был выдержан на очень высоком уровне. Комсюки вздулись. Перепугались и вызвали милицию, потому что молодежь тут же начала «участвовать» в концерте. И группа стала знаменитой в одночасье. При этом, как обычно, забрали Ника, который под конец выступления в состоянии экзальтации сказал в микрофон «Это пиздец». Комсюки в холле его скрутили, так как в зале их просто бы порвали как бумагу, и он тогда получил пятнадцать суток. Но это было начало, именно начало панк-революции. После этого у «Чудо-Юдо» появился слоган «Комсомольцам стало худо – так сыграло «Чудо-Юдо»…

Потом Чичерюгин, который уже участвовал, подтянул Вовку Залевского, Андрея Гордеева и они начали работать над проектом «ансамбль русских народных негров Манго-Манго». Тот же самый балаган, но более профессиональный в плане музыки и текста.

Уже была группа «Порт-Артур», которые имели отношение к тусовке через Лешу Блинова-Черного; он работал над текстами, четко въехавши в конъюнктуру стеба над комсомольцами всех мастей.

М.Б. 87-й год ключевой. Вся госструктура, имевшая отношение к молодежи взорвалась. Все взорвалось. Стали приезжать радикалы из других городов. В Питере появились проекты «Ноль» и «АВИА»…

Г.А. Тогда я переехал от Гоши на Полежаевскую, ко мне стал заходить Женя «Круглый». Женя был студентом какого-то института, но при этом беспредельно наглым и знал неформальную молодежь города. Он и подтянул неформалов уже других, радикальных и с панковским налетом. Но после концерта «Чудо-Юдо» квартира засветилась. Потом я еще сильно вывихнул ногу во время катания с Лысой горы, в Вальпургиеву ночь, на гробовой доске… Оттяжка у нас такая была. Все садились на длинную доску и мчались по ледяным горкам. Вывихнул ногу и стал ходить с тросточкой. Отсюда этот стиль потом и потянулся. И тут Алан позвал к себе и предоставил свою квартиру под «панк-салон». Я его предупредил о неприятностях, но Алана напугать было очень сложно.

Мы отправили Микки, Германа и Ника в Питер, пробивать ситуацию, чтобы никого не искать, если приедем. Но мне питерские панки не нравились: прикольные, но какие-то домашние совсем и не на высоком стиле были. Все это клубилось вокруг «НЧ/ВЧ» и на каких-то квартирах. Другой была тусовка Дмитрия Калиникоса, в миру «Димсон» или «Калик». Он вместе со своими товарищами Капой и Леликом организовал сквот по соседству с Иналом, где постоянно происходили выставки и стояли Капины инсталляции из одежды. С Пановым мы как-то не пересеклись. А планы были задействовать его в Юфитовских перформансах.

Юфу я всегда считал идеологом панковского движения в Питере, к нему приходили и Леня Череп, и Панов, и многие другие представители панк-андеграунда. Некрореализм в двух словах не опишешь, но то, что они подавали как стебалово в таком суицидальном городе как Питер, многими воспринималось на полном серьезе и часто имело негативный эффект. Сам Питер со своей жуткой историей постройки и последующих блокадных периодов, представлял из себя некрополь. Поэтому и художественная и неформальная среда носила суицидальный декаденствующий некроналет. А Юфит превратил эту тенденцию в балаган, причем очень концептуальный, и то, что потом делал Фон Триер и Гринуэй, как-то даже сравнивать неудобно. Жестко стебалась тупость, дебилизм и суицидальные тенденции. И вот вокруг этого балагана выстраивался целая коммуникация, не менее пятнадцати человек. Женя Дебил, Циркуль – все участвовали в съемках фильмов, в основе которых лежала идея, по которой было видно, что в связи с удалением человечества от природы и естества, человек превращается в дикое звероподобное существо, которое, живя в мучениях, радостно умирает, наколовшись на какой-нибудь кол. Все это представлено и в фильмах, и в его картинах и фотографиях. К тому же он показывал пример брутального поведения и формулировал истории, аналогичные тем, что фигурировали в текстах «Свонс» и Ника Кейва того периода. Так вот, для налаживания связей и были отправлены наши делегаты, но они как-то где-то застряли в иных местах.

Потом и мы с большой компанией поехали следом. Мы поехали брататься с питерскими неформалами, но так совпало, что именно в этот момент в северной столице впервые появились любера. Ну и случилась показательная забивка люберов, гопоты и матросни, которую неформальный питерский мир до сих пор вспоминает. Забивали прямо при милиции, которая была бессильна перед организованными отрядами качков. После этого произошло братание с неформальным миром Питера. Приехали к Монаху, а там уже наши старые знакомые – Иренчик, Блинов и Ник Рок-н-ролл…

Сделав у Алана «панк-салон», мы стали экспериментировать с одеждой, делая микс из рокерских и аристократических костюмов. Был такой стиль: носить кожи под плащами и ирокезы под шляпами. Тогда была интересная история, когда мы все нарядились в плащи и шляпы, а девушка Алана, Марго, была одета в кожу и с ирокезом. Все шоу по раскачиванию населения происходили в метро. Метро само по себе андеграунд, да и деться от нас населению было некуда. Вот в таких ситуациях и устраивались спектакли. Кто-то панковского вида начинал приставать к гражданам, граждане апеллировали к прилично одетым людям (а это были все те же панки, но в шикарных польтах и плащах), которые якобы вписывались успокаивать хулиганов, а на самом деле советские люди оказывались зажатыми между панками по внешнему виду и панками ряжеными под людей. В результате весь этот клубок привлекал все внимание вагона, и в кульминационный момент ряженые панки разоблачались – и ступор, случавшийся с советскими гражданами, переходил в истерический хохот.

И вот однажды, когда мы ехали на какой-то концерт, в вагон завалилось человек двадцать люберов (а меньшими группами они редко перемещались), увидели Марго и стали на нее виснуть. Я могу лишь сказать, что, наверное, они тогда сильно удивились, когда после того, как захлопнулись двери вагона и поезд двинулся, полвагона сняло шляпы и пирожки, под которыми были ирокезы, и состоялась санитарная зачистка. На встречающей платформе удивление было не меньше, когда из вагона с валяющимися и сидящими на корточках спортсменами, вышла группа солидно одетых людей, что-то весело обсуждавших…

М.Б. Доставалось особо персоналиям, призывавшим к какому-то порядку. Их доводили до истерик издевательствами, а потом, когда была вызвана милиция, на платформах, при милиционерах, с каменным лицом зачитывался обратный текст про патриотизм и родину. Высшим пилотажем было сдать вместо себя в кутузку вызвавшего милицию человека. Чаще всего это оказывались скучающие вреднейшие пожилые дамы, в силу своей никчемности лезущие в чужие дела. Таких было много тогда в Москве. Так сказать, побочный эффект коммунального проживания. Особо отличались в таких акциях Гриша Фары-Гары и Женя Круглый.

Г.А. Да. Так точились и психологические аспекты, и разговорные. И получалось «срезать» на фазе разговора и толпы люберов, и уголовников, и милицию. Просто шло моральное уничтожение, потому как не может тупость и жадность победить в диалоге наглость и находчивость. А именно эти аспекты и оттачивались в «панк-салоне». С утра до вечера, под различную экспериментальную авангардную музыку, подростки грызли и стебали друг друга, оттачивая мастерство «стебалова» и вырабатывая иммунитет на оскорбления. Причем старались обходиться без мата и грубых выражений… Люди от происходящих концертов сначала впадали в шок. А потом как будто заново рождались. Въезжает в тоннель вагон с серыми угрюмыми лицами – выезжают розовые, с улыбками до ушей.

М.Б. А еще подростки любили дискредитировать в метро служителей правопорядка. Артистично. По идее, преследования за внешний вид были на улице. А тут вроде как метро и деваться милиционерам некуда. Очень любили неформалы подсаживаться к таковым представителям и корчить рожи смешные. Народ смеется, а милиционеры сделать вроде как ничего и не могут. Были и другие перформансы. Юра Лимон, который общался с Андреем Пановым (Свинья), покупал баклажанную икру, выдавливал ее в метро на пол и демонстративно делал вид, что застегивает штаны, провоцируя вызов милиции старушками. А когда возмущенные милиционеры просили все «это» убрать, Юра становился на четвереньки и с невозмутимым видом подъедал икру, отчего у публики и милиционеров случался мозговой штурм, пограничный с рвотными спазмами, и вся толпа разбегалась… Но это было артистическое баловство, не более. Адреналин. Сейчас девушки и молодые люди месяц работают в поту, чтобы раз спрыгнуть с парашюта и стресс снять. Или имитируют панковщину, чтобы стать более медийными.

Г.А. Но мы-то были в субкультуре, и задача «панк-салона» была – стать коммуникационным центром, эдакой школой подготовки уличных перформансов. Через маленькую квартирку в рабочем районе Преображенки проходили толпы художников, иностранцев, музыкантов и неформалов, но никто не засиживался, улицы кипели событиями. С момента образования «Рок-лаборатории» неформалы использовали концерты в своих коммуникативных целях.

Этот момент поначалу использовался милицией для того, чтобы натравливать гопников и люберов на прогрессивную молодежь. Дойти до концерта в неформальном прикиде уже считалось подвигом, потому как прежде, чем попасть в зал, неформалы несколько раз могли попасть в засады и пострадать физически. Помнится, даже в сквере перед Горбунова любера поджидали проходящих одиноких неформалов. Били и раздевали в разное время года.

А первые битвы массированные были в «Резонансе». Тогда был Кот, Гнус, еще были люди. Были мы нарядные. Я еще раздал неформалам игрушечные пистолеты. Вооружил… Туда же спецом нагнали люберов. Милиция стояла там же за железными загорождениями. А Женя Круглый ходил и тыкал самым главным милиционерам дулом игрушечного пистолета в пузы. Они не знали, что им делать, пытались прогнать, а он прикидывался дебилом и отвечал: «Чо? Да? Ага». Такая форма взаимоотношений работает и сейчас. Достал он их тогда конкретно, до судорог. А любера ходили по залу, где выступал «Черный Обелиск» и ненароком всех задевали, пришептывая: «Сейчас, сейчас…». Сережа Мелкий, по простодушию забил какого-то шкафа прямо в зале. Хирурга облепила толпа люберов. А он, как обычно, стал им чего-то объяснять. Его никто не слушает, оскорбляют. А он знай свое гнет. «Да вы поймите. Это так, а это эдак». Все были на взводе, и я ходил всех успокаивал, что, мол, только не в зале. Прокатился слух, что к месту концерта подвозят дополнительные автобусы гопоты. Видимо, решили на корню задавить всю эту неформальную конфорку. И после концерта, от «Резонанса» до метро, был выстроен коридор из милиции, а за ними – море кепок. Нас как колбасу туда пихают, и под таким конвоем сопровождают до метро. А кругом визги «Смерть, смерть!» Настоящая такая провокация. Никто особенно не испугался, но разозлили они нас не тухло. А я тогда, чтобы подбодриться, стал распевать песни Олега Котельникова «Мама умирала тихо» и «Шел я лесом, на опушке залетела пуля в мозг». Олег Евгеньевич тем и крут, что под его песни подростки шли в бой, несмотря на численный перевес. Все были сдавленные, адреналин загашен, осталось только злоба. А последняя песня, когда мы уже ехали по эскалатору вниз, была «Папа у Васи силен в математике», с хоровым припевом «Где это видано, где это слыхано»… И тут такая картина: спускаемся вниз, а там просто вся платформа в кепках, и деваться некуда. Сзади толпа, наверху милиция и гопота, впереди тоже. Тогда в авангарде оказался я, Мелкий, Грюн и Гриша Фары-Гары. Стоят плотные цепи и наматывают шарфы на руки. А до этого как-то все их терпели, потому как прогрессивная молодежь в массе своей была интеллигентная и отчасти вежливая… Выскакиваем на маленькую площадку. Несутся крики «Ага, сейчас мы вас сделаем и сдадим в придачу!» Нормально?

М.Б. Для того периода – да. У этой части населения, как потом выяснилось, было именно «МВДшное» прикрытие и работали они рука об руку с комсюками и милиционерами. Разница была лишь в том, что под личиной «ДНДешников» эта часть населения ездила в столицы, чтобы грабить и насиловать. И не только молодежь, простые граждане попадали под раздачу тоже. Лишь бы было чего снять, а потом продать на рынке где-нибудь в Малаховке. Позже, когда цели стали прозрачными, к первым бригадам присоединилась гопота из Лыткарино, с окраин Ждановской и спортсмены с юго-запада Москвы. Когда ситуация окончательно вышла из-под контроля, в дело пошла «дивизия Дзержинского», переодетая по случаю в одинаковые спортивные костюмы… Первые выезды были в район Красной Площади, в утюговскую среду. Потом уже были затронуты центральные дискотеки, и Парк Культуры им. Горького.

Г.А. Пойти куда-либо было сложно, а иногда и смерти подобно. Вот, а тогда просто деваться некуда. Снимаю плащ «Макс Мара», под ним – кожа, сдаю подскочившему Сереже Мелкому плащ и с криком «Асса!» бросаюсь вперед. Сзади никто особенно ничего не понял, но взревели и ломанулись в вестибюль. Это была не драка. Это было нечто иное. С веселым гоготом люберов не били, а вбивали в полы и лавки вестибюльные. Разрядились по полной. Любера стояли не только в вестибюле, но и прятались на перроне. Все цепи были прорваны, просто снесены. Гнус кого-то снес игрушечным автоматом, который запустил как бумеранг на охоте. Те, что прятались на перроне, стали заскакивать в вагоны. И тут появился Женя Круглый. Человек двадцать забилось в вагон, и когда двери закрылись, начали кривляться из-за стекла. Конечно, Женя обиделся, еще бы. И со всей дури ботинком ортопедическим как вмажет по двери. Дал так, что двери сломались и открылись, разве что вовнутрь не сложились. Поезд, конечно же, остановился, и никуда бравые спортсмены не уехали. Точнее, конечно, уехали – но по другим адресам. Все: поезд заглох, станция опустела и только спортивные тушки, разбросанные по станции. Это была, конечно, не первая победа, но, по крайней мере, самая крупная и заметная из первых побед. Тогда-то меня любера и запомнили, хотя на самом деле запомнили они Гришу, потому что мы были в плащах белых, но это не важно. У страха глаза велики. А Алана тогда не было (он ирокез отращивал). После этого уже сложилась боевая тусовка, началась зачистка города от гопоты. И мы стали ходить по центру; исключение составляли Арбат и Парк Культуры, потому что общее количество боевых неформалов не превышало тридцать-сорок человек. Потом уже после какого-то панк-концерта в каком-то кинотеатре, была тусовка, и я позвал всех на Арбат. Хирург тогда куда-то уехал, а мы собрались человек двадцать с детьми и, когда мы дошли до середины, нас уже окружила толпа.

М.Б. В этой среде существовала система оповещения через мелких «шестерок». Которые так же выступали в роли провокаторов, когда подбегал и выпендривался шкет, а потом за него вступались человек двадцать спортсменов призывного возраста.

Г.А. Да. Когда нас окружили, самые нормальные вышли вперед, кожи застегнули. Девушек и детей отправили в середину. И заняли позицию. Сзади оказались Антон и Нищий (Амнистия). А любера сами боятся: стоят, орут и периодически выпихивают кого-либо из своей толпы, и те тут же огребают от впереди стоявших неформалов.

Помнится, один «храбрец» подкрался к девчушке, а та оказалась мастером спорта по академической гребле… А они так и стояли и кричали «фашисты, фашисты». Но подойти ближе, чем на расстояние удара, опасались. Тогда уже Марго, со своим длинным ирокезом, просто стала ходить вдоль их рядов, тыкать в накаченные прессы пальцем и глумиться над каждым по очереди. Сзади, конечно же, ее подстраховывал Алан, интеллигентно прятавший какую-то палку под полой кожаной куртки. И ничего тогда люберам сделать так и не удалось. Просто раньше они встречались с зашуганым интеллигентным населением, которое брали на «гоп-стоп» при поддержке милиции, а здесь встретили группу, которая мало того, что не боялась, а еще и сама висла у их, как они считали, «дома»… Была, правда, одна потеря.

Джонник, который сдуру взял с собой маленького Данилку и Настю, как-то замешкался и ему дал в глаз шипованным перстнем какой-то псевдонеформал, который был одет как бы «по-нашему». Дал в глаз и убежал. А на самом деле был козлом. Звали его то ли Макс Хмурый, то ли Лютый. Не важно. Его потом Круглый отыскал и вбил в асфальт за этот эпизод. Но де-факто это были первые походы, которые зацементировали тусовку, и начался естественный отбор.

М.Б. Были такие «неформалы»: и нашим, и вашим. Как бы всех знают, со всеми дружат – а на самом деле были редкостными козлами, примазывавшимся к тусовке только ради того, чтобы решить свои материальные проблемы. Просто хотели быть в гуще события и бравировать своими якобы связями.

Г.А. Но все эти военные действия фильтровали тусовку от таких лишних людей. Потом был концерт «Сиелун Вильет», крупнейшее на 87-й год мероприятие. Где окончательно сложился состав основной активной части московской субкультуры. И с этого момента уже стали долбить люберов везде, где они встречались. А на одном из концертов в ДК Горбунова я встретил Сашу Петлюру, которого видел и раньше, еще в начале восьмидесятых. Позже он стал известнейшим художественным деятелем девяностых, а тогда еще учился в институте. Сразу стал его тянуть в процесс. Он уже видел выступления в Манеже и тогда делал какие-то художественные акты. Петлюра долго упирался, прежде чем кинуться с головой в авангардную моду. Он, в принципе, правильно опасался. Положив кучу времени на свое образование и переехав к нам в панк-салон, Саша действительно сделал поступок. Мы с Аланом, одетые в солидные вещи, сначала его навещали в общаге, где он жил с чешской девушкой Хеленкой. Долбили, долбили гундосого художничка, и он решился переехать к нам. Грызли его, конечно, по-панковски… Но это сыграло свою положительную роль в дальнейших событиях, когда он создавал свой творческий центр на Петровском бульваре. Саша стал с нами ходить, участвовать в наших акциях, а мы, соответственно, в его выставочных постановках и акциях. Я ему объяснил: все, чем я занимался, что успел, что не успел. И он взвалил на себя и тему, и все разрозненные группки перфомансистов; у него получилось стать их лидером и одновременно продолжить тему и прошлые начинания. Идею модельного дома он развил и реализовал и стал наиболее значимой фигурой московской арт-среды.

А тусовка уже сложилась достаточно обширная и объединяла в себе свои тусовочные группы. Свои радикальные художники. Были связи с Рок-лабораторией, куда уже был внедрен свой агент влияния Кимирсен; через него мы получали сверхновую музыку, которая тут же распространялась по всей Москве. Одежда была запредельно дизайнерской и сверхмодной. Панки ходили в итальянских и британских костюмах и плащах, или в псевдокомитетских костюмах и пирожках. Подтянулось огромное количество свежей молодежи. Просто сотнями. Основная задача проекта была уже тогда выполнена, и все пребывали в эйфории.

М.Б. Где-то в 89-м году улицы заполнились здоровыми улыбающимися людьми, которые равнялись на неформалов и не боялись ходить по улицам. Рок стал неотъемлемой частью молодежной субкультуры. А вся Москва была охвачена неформальными связями. Но комсюки уже тогда подумывали, как заработать денег на молодежной субкультурке, и все движения музыкальные в итоге погасили. Но не сразу, а где-то к году 91-му. Но в начале девяностых, в результате широкомасштабного эффекта от маргинального бунта, был снят фильм, куда благодаря случайным связям (скромно заметим, моим) попали основные персонажи московской тусовки…

Г.А. Да, центр столицы был просто захвачен неформалами. Женя Круглый ходил к «Интуристу», переключившись на гнобление проституток и быков. По улицам носились банды рокеров, готовые вписаться в любой расклад. Тогда и началось загнивание рок-лабораторских концертов. На улице было гораздо интереснее, и посещались концерты только своих групп, либо иностранные. Потом началась серия концертов в парке Горького, где очередной раз Саша Хирург подтвердил свою роль лидера в люберецких побоищах. При этом было непонятно, зачем организовывать концерты для металлистов в люберецком логове. Опять хотели стравить. Но неформалы выстояли в очередной раз. Потом уже начались просто безумные вылазки человек по двадцать против всех. Хочется отметить особый фактик, на первый взгляд незначительный. В начале девяностых в этом же парке были впервые опробованы военизированные милицейские части. Сначала это было в 90-м году, когда восьмого мая неформалов попросту заманили в парк на якобы готовящийся там концерт.

М.Б. Я прекрасно помню этот эпизод, потому как он чуть было не стал для меня последним. В этот же день там происходил митинг «Демократического союза», но поскольку неформалы всегда были аполитичны, никто на этом моменте не акцентировался. Вся толпа, человек тридцать просто прошла до «Зеленого театра», где всем объявили, что никакого концерта не будет, и, конечно же, все побрели туда, где толпились люди. В процессе перемещения была сделана провокация какими-то быковатыми людьми из города-героя Подольска, которые были забиты в асфальт, и, соответственно, вызвана милиция. Причем крутить начали первых попавшихся, но «газик» был разобран на запчасти и шумная толпа направилась к выходу, по дороге задев каких-то люберят. Хирург, как обычно для того периода, в своей героической манере дал Тарзана, что выглядело весьма эффектно, и все пребывали в эйфории. Тут-то, впервые в столице, мы и увидели людей в касках со щитами и дубинками.

Получалось у них как-то все нескладно, и сдержать даже такую незначительную группу неформалов никак не удавалось. Причем прикол состоял в том, что эти как бы служители правопорядка бегали за неформалами, перекидываясь криками (раций не было) – мол, забираем «кожаных». Я, будучи смекалистым мальчонкой, быстро скинул косую в рукав, оставшись в джинсиках и лесорубской клетчатой рубашке. И продолжал наблюдать сцену отлова неформалов и грузинов, которые к несчастью своему, тоже имели привычку носить кожаные куртки и тусоваться во всех людных местах отдыха…

Г.А. Да, рокеры в массе своей свалили, но часть людей забежала в американские аттракционы, где была блокирована этим протоомоном. Аттракционы были остановлены, и людей стали фильтровать на выходе из ограды высотой не менее трех метров. Картина была достаточно забавной. Оставшиеся неформалы, не дожидаясь своей очереди быть отфильтрованными, лезли на ограду и, выкрикивая проклятия, ныряли в массу правоохранителей с трехметровой высоты. Я же засмотревшись на незабываемое зрелище, был сметен толпой не менее трехсот человек, быстро направлявшейся к выходу из парка, куда вели скрученных рокеров. Толпа оказалась люберецкой, и вырваться из плотно идущих масс озлобленных качков, бубнящих под нос «бей металлистов», не представлялось возможным. Единственное, что удалось запомнить, так это Лешу Катаева, который, будучи одетым в пиджак «Харрис твид» и с Тасей под ручку, живо и иронично интересовался у люберов, мол, кого бьем, и сочувствующе соглашался, мол, правильно, правильно…

М.Б. А меня вынесло на пятачок возле входа, где толпа люберов медленно окружала автобус, в который доставляли задержанных. Тут-то, оказавшись в центре этой толпы, я слегка замешкался, что, по идее, делать было не нужно, но какой-то «человек» тиснул сзади мою бейсболку, и я остался посреди люберецкой толпы с крашенным ирокезом на голове. Один. Вот уж действительно, если хочешь казаться идиотом, так делать это надо на всю катушку. Так и в этом случае, вызвав в толпе смешанные чувства недоумения, ярости, обиды, я совершил заплыв «быстрым кролем» через всю толпу до самого автобуса, боднул стоявшего в дверях милиционера, который сам был не очень рад находиться в этом месте и в это же время. Автобус начали уже раскачивать, когда два милиционера внесли в автобус Кимерсена с лицом, представлявшим сплошную гематому. Видимо, выдав дубинки, господа функционеры забыли снабдить их инструкциями по пользованию и рекомендациями не бить сограждан по голове – короче, зрелище было не из приятных. Автобус вывезли в местное отделение, где составив протоколы, неформалов выпускали по одному, наблюдая аттракцион, как они будут поодиночке пробиваться через люберецкие заставы.

Г.А. Кстати, пробились все и без потерь, поэтому этот эпизод можно внести в разряд очередной знаковой победы, поскольку этот эпизод еще раз стал учебно-показательным для населения: как можно противостоять противоправным действиям, даже если они носят статус правоохранительных и вооружены. Но тогда все были в своих подростковых галлюцинациях по теме рок-музыки, и так не смогли понять, что в тот день не в неформалах было дело. А в немалой и слабоуправляемой толпе воинствующих инженеров, мнящих себя советской интеллигенцией, которые собирались на соседней площадке и митинговали про какие-то одним им понятные ценности и свободы, когда у них под носом шли почти военные действия. Ныне мне это все навевает достаточно ироничные мысли по поводу наивности тех митингеров и абсолютной аполитичности рокеров и маргиналов, оказавшихся в итоге на одной стороне баррикад в 91-м году. Но факт первого санкционированного применения вооруженной милиции против населения можно было бы зафиксировать именно в этот день, а не как мнят себе многие историки, не имеющие к данным событиям никакого отношения.

Другой эпизод был накануне августовских событий 91-го года, и было это 18 мая. Опять происходил очередной концерт в «Зеленом театре», и здесь уже участвовали не военизированные части, а взрослые дядечки, уж не знаю, из какого отдела. Все практически одного роста, в спортивных костюмах; они кого-то там спровоцировали и завязалась потасовка. При этом четко перестраиваясь то в круг, то в шеренгу, эта группа довольно четко отбивалась от неформалов, но в итоге была загнана в какой-то угол парка и закидана какой-то ветошью. Никто их забивать в общем-то и не стремился, но спесь со спецов посбивали. Но уже тогда стало ясно, что неформалы должны сторониться впутывания в политику.

А когда наступили события 91-го года, и все стали звать на баррикады, мы резко осаживали революционные позывы несмышленых подростков, желавших покрасоваться на фоне баррикад и свистящих пуль. Но, конечно же, удержать народ было невозможно, и многие неформалы присутствовали у Белого Дома, а «Коррозия» и кто-то еще давали там концерт. И хорошо, что тогда не было такого же крошилова как в 93-м; но трупы там все равно были, и участвовать в этом процессе не имело никакого смысла.

К тому времени уже появился Петровский бульвар, и все девяностые прошли под знаком именно этого пространства, где сосредоточились самые продвинутые представители различных кругов. При этом как-то не прозвучали остальные сквоты типа Фурманного, где была вполне себе солидная тусовка. Возможно, живописные круги, к тому времени уже распродали весь накопленный потенциал за копейки и на момент создания Петровского были либо за границей, либо сидели в забытьи. При этом коммуникация, заложенная в «Детском саду», получила свое наивысшее развитие в период Петровского сквота. При этом я до сих пор считаю, что та «де эстетика» которая была там заложена и только сейчас начинает использоваться во всем мире, неорганична с нашей страной, имеющей иное эстетическое начало. Эта эстетика более подходит жирному, как обычно, загнивающему и уставшему Западу…

Эстетика воспаленного сознания ближе аристократическим кругам, но никак не пост-советским. Но, так или иначе, тот костяк, который собрался в тот период, прозвучал не менее громко за рубежом и дал намного больше продуктивных тенденций на местах, чем официальная часть «Ассы».

М.Б. А как насчет реалий постсоветского пространства. У тебя есть свое мнение по поводу событий?

Г.А. Начался период клубной жизни, началась барыжка. На улицах появились наркотики и оружие, как будто спецом раздавали. Кстати, стоит отметить, что все восьмидесятые не было спаивания молодежи, неформалы росли в здоровой спортивной обстановке. Алкоголь понесся где-то года с 90-го, когда появился спирт «Рояль» и понесся нездоровый пьяный кураж по всей стране. Петровский же был отдушиной. Куда можно было прийти и порадоваться за знакомых, которые прогрызли себе место под солнцем, когда остальная художественная среда стала продажной мелким оптом и малоинтересной. Был еще жив Тишинский рынок, где тусовались будущие модельеры и неформалы всех мастей.

В Москве, во времена Петровского, параллельно существовало еще несколько сквотов, один из которых основал папа художницы Лики Гринберг. Образованный, прикольный художник, каким-то образом организовал «Третий Путь», который находился на Пятницкой улице, куда захаживал Дугин с Джемалем, сидевшие на гималайско-тибетских темах; позже там появился Борис Раскольников. Поскольку Петровский в это время уже начал загибаться, часть идей перекочевала в «Третий путь», и он таким образом стал ответвлением общего проекта. До 94-го года это была просто мастерская художников, которая часто подвергалась нападкам всяческих ушлых людей, которые с приходом экономических свобод понимали эти свободы по-своему. Леша Блинов-Белый и Катя Рыжикова приводили туда всяческие творческие единицы, но Лика с Борей всего боялись и ничего там не происходило.

И вот когда их наконец-то выгнали, попросту вынесли вещи на улицу, Петлюра, Осадчий, Алан и я, также попросту их обратно внесли и «Третий Путь» заработал с того момента как культурный центр. На освобожденную площадку подтянулись братья Полушкины со своими моделями, начались концерты, перформансы, выставки и на какой-то период этот сквот стал наиболее известным по городу. «Третий путь» стал той дополнительной музыкальной площадкой, которой не хватало на Петровском, но после закрытия центрального очага неформальной культуры в упадок пришло и его «дополнение».

М.Б. Здесь нужно сделать небольшое отступление, чтобы объяснить феноменальный всплеск расцвета клубной жизни в Москве того периода. Начиная с 92-го года в столицу нашей родины хлынуло все, что могло хлынуть с периферии, и на улицах началась бойня между быковатыми пацанами, наркоманами и милиционерами, которые на тот момент уже не сильно отличались от первых двух категорий. На центральных улицах стало просто страшно гулять, тем более по ночам. Шел передел не только собственности и недвижимости, но и кусков улиц и точек кучкования проституток. С «Пушки» окончательно ушли неформалы, и им на смену пришел «андеграунд» криминального характера. Эти причины легли в основу появления именно клубной, не ресторанной жизни города. Рестораны, конечно же, были, но клубы представляли из себя нечто иное, чем нынешние. Контингент посетителей состоял на 80 % из москвичей, по старинной столичной традиции тяготевших к домашней кухне, которая тогда в оных клубах отсутствовала, и там происходило либо отчаянное рейверское клубление, либо нормальное клубное общение, не отягощенное негативом. Клубы эти поначалу были небольшими и закрытыми. Одним из первых клубов был открыт Друбич с Ильей Пигановым, на Маяковской и назывался «Маяк». Вторым знаковым местом был клуб «Эрмитаж», открытый в одноименном саду напротив Петровки 38. Но первым клубом, именно как место общения, был «Бункер», команда открывателей которого в течении девяностых делала неоднократные попытки настроить клубную жизнь: открывая проект «Акватория», к концу девяностых все же реанимировав проект «Бункер» и отстроив «Б2». В 93-м году стартовал проект «ПТЮЧ», иные рейверские программы. Вот как-то так было с фоном для разворачивающихся в неформальной среде событий?

Г.А. Да, все звучит правдоподобно, только, помимо всего, само население города было запугано не только еженедельной стрельбой на улицах, но и событиями 93-го года, когда было перебито немало зевак, а в городе появились танки и люди с автоматами. Как обычно в России, все решалось в Москве, и термин переходного периода «шокотерапия», озвученный нашими как бы демократами, в первую очередь коснулся населения столицы, которое забилось по квартиркам, на которые их уже вовсю кидали новомосквичи.

Это сейчас, после прошествии некоторого времени, можно рассуждать подобным образом, а тогда все пребывали в эйфории – что вот, мол, свобода, к которой стремились, уже наступила, и та культура, которая создавалась в недрах андеграунда, будет востребована на просторах нашей родины. Это была иллюзия, но иллюзия неплохая, потому как оптимизм, двигавший художниками, не оставлял их до самого конца. Возвращаясь к событиям, улица была захвачена милиционерами с автоматами и бандитами, клубы были небольшими и резонанс от их действий был иным, чем в восьмидесятые. Поэтому смысл той культуры, связывающий все сословия в авангардном культурологическом порыве, утерялся. Все, что связывалось в общих процессах, опять дифференцировалось по роду занятий. Художники стали художниками по отдельности, музыканты – отдельно; неформалы тоже разбились по мотоклубам и мелким компаниям.

К тому же вся молодежь восьмидесятых уже повзрослела, переженилась и нарожала детей, а кто-то уже уехал за границу. Новое поколение девяностых было уже поставлено на грань выживания; максимум, что оно могло для себя позволить, так это забыться на какой-нибудь дискотеке. Все остальное время, после двойного финансового кризиса, молодежь пребывала в поисках каких-то средств и о каком-либо творчестве разговаривать было бессмысленно. Здесь нужно отметить, что, конечно же, не вся молодежь – были отдельные уникальные музыканты и художники, которые, опять же, вели свое происхождение из панк-среды города, но количество этих персоналий было незначительным и все проекты держались на уже проверенных временем кадрах. Некоммерческие проекты, пригодные для зрелой заграничной культуры, стали бессмысленными во многих отношениях, при этом активность надзирательных органов усилилась. Единственно значимыми проектами могли стать проекты, связанными с телевидением, но эта тема стала пресекаться с 96-го года тоже. Олегу Шишкину удалось набрать группу с замечательными актерами – Епифанцев в проекте был просто замечателен – и они каким-то чудом пробили театрализованный проект на шестом канале под названием «Дрема». Позже он переехал на московский канал под названием «Культиватор» и какое-то время существовал в виде авангардного театра. Я по большому счету считаю эту группу учениками Леши Тегина, но вполне возможно, у них есть свое мнение по данному вопросу.

А я делал совместный с голландским режиссером Мириам Ван Веллен кинопроект, как бы итожа свою деятельность, в котором нам помогал Алексей Катаев, живший тогда в Голландии. Но, к сожалению, наш проект, выражавшийся в том, чтобы выразить суперсмысл в сжатой форме, так и не сумел пробиться на российский экран. Тогда я активно занимался собственной семьей, пытаясь хоть как-то восполнить отнятое общественной нагрузкой личное пространство. К этому моменту уже было пропущено несколько семей и детей без отца, я платил уже какие-то вселенские долги. Как-то живший по соседству Алик, он же Альберт Нейронов, снял свой первый фильм, но он так же не пробился на телевидение, хотя был снят в новомоднейшем по тем временам киберпанковском стиле с элементами готики. Поэтому захотелось поставить точку в «Ассе», чтобы этот процесс получил свое логическое завершение, а последующие проекты шли уже продолжением к этому. Шел 98-й год и мой приятель Олег Цодиков, имевший отношение к организации мероприятий, предложил сделать акцию в клубе «Титаник».

Название проекта символизировало окончание московских перформансов, а взято было из произведения Марка Твена. Где описывалась группа мошенников, которая делала перформанс «Огненный Жираф». Был устроен показ под названием «Агония огненного жирафа», на которую собрались старые участники, но из тусовки практически никто не пришел. Изменились времена, нравы, да и сама система коммуникаций. Собственно, то, что хотел – то и получил. Убедился в полном распаде тусовки на отдельные формальные очаги, которые были обречены на угасание. Просто был период совместного прорыва, как я это понимаю, а теперь все пытаются уже закрепляться на тех местах, куда их вынесла судьба. Большинство участников «Ассы» к тому времени стали свободными, знаменитыми, а некоторые – относительно богатыми. Питерская часть проекта тоже прогремела на весь мир и развивалась самостоятельно.

Ну, а нынешнюю ситуацию в стране как-то даже и не хочется комментировать. Население нагнули не хуже, чем при совке. К тому же нагородили искусственных социальных барьеров, которые отсутствовали раньше. Не знаю, где предел этой глупости, но кажется, что все это закончится очередным социальным бунтом, еще более жестким и бескультурным. Потому как при советской власти большинство неформалов было хоть с каким-то образованием и желанием независимо реализоваться. Но в России неугомонная талантливая молодежь будет всегда, и, принимая новые правила игры, возможно, более сложные, чем в годы крушения Советского Союза, творческие массы вряд ли удастся остановить. При этом, резюмируя…

Сам процесс, длившийся двадцать лет, дал возможность действительно талантливым людям реализоваться и стать звездами. Многие их имена известны в арт-кругах земного шара, и, к сожалению, не так широко на родине. Мы просто пытались привить к совковым реалиям абсолютно несоветскую культуру, которая, мутировав от скрещивания с реальностью, дала своеобразные всходы. Возможно, время для подобных экспериментов еще не наступило, сознание населения такой огромной страны меняется тяжело и медленными темпами. Тем более, что сейчас наметилась тенденция политических спекуляций на тему счастливого советского детства. Политические технологии опять загоняют зашуганый периодом передела собственности народ назад в стойла. Раньше люди сидели по кабэшкам и заводам, теперь сидят по дизайн-бюро и торговым фирмам. Разницы практически никакой; правда, есть и положительные тенденции. Образовалась, пускай небольшая, но все же прослойка людей, которые могут себе позволить ездить по миру и не дают себя дурить дешевыми подделками и вторичными идеями. К тому же молодежь получила новые формы оттяжек в виде экстремального спорта и всяческих туризмов и дайвингов. Арт-среда тоже налаживается в виде галерей и фестивалей – так что не все так плохо.

А тот опыт, который был накоплен, возможно, пока еще не нужен, но я надеюсь, что, когда закрутят гайки, как было при совке, аналогичный проект будет когда-нибудь реализован будущими бунтарями. И только тогда обыватели смогут хотя бы приблизительно ощутить тот драйв, который сопровождал авангардный процесс в восьмидесятые.

Никола Овчинников и Сергей Воронцов

Никола Овчинников и Сергей Воронцов – участники группы «Среднерусская возвышенность» и Клуба Авангардистов в Москве.

Н.О. Сладкие времена застоя и коррупции…

М.Б. Как тебя занесло в творчество?

Н.О. В творчество меня занесло совершенно случайно. Отец моего друга по детскому саду и к тому же соседа по дому был художником и всячески своего сына тоже готовил в художники. После восьмого класса он удачно поступил учиться в Училище памяти 1905 года, а я на год младше был и понял, что и мне тоже надо пойти туда учиться.

М.Б. Почему ты захотел учиться на художника? Чтобы меньше работать?

Н.О. Это было Художественное Училище. Был шанс после восьмого класса свалить в другую, взрослую жизнь. Возраст, конечно, влиял и социальная среда, которая сложилась в нашем районе, где построили несколько кооперативных домов от Академии Наук на улице Дмитрия Ульянова. Вообще я родился на Арбате, а потом родители переехали, кажется, в 1960-м году. Все детство я провел в интеллигентской атмосфере оттепели. А потом начался застой. Папа был философ. Уже лет в двенадцать меня начали заинтересовывать искусством. Как-то отец взял меня за руку и сказал: «Пойдем, у меня друг живет рядом и у него много картин и скульптур». Другом оказался Александр Зиновьев, а картины и скульптуры – Эрнста Неизвестного. Они о чем-то своем говорили, но мне было дико скучно. Абсолютно не вставило общение с Неизвестным… Детское ощущение подтвердилось позже, в зрелом возрасте. Не мои вибрации.

Училище же 1905 года – это было такое серьезное злачное место, с особой репутацией. Кто там только не учился! Вокруг было множество пивных. Училище было завязано на алкоголе так, что даже страшно представить. У нас был замечательный преподаватель живописи по фамилии Горелов. Живопись начиналась в восемь тридцать утра. А классы выглядели как этакие витрины на первом этаже. Он приходил абсолютно помятый, брал три рубля, звал старосту и говорил: «Покупаешь батон черного, два кефира и селедки». Потом, когда староста все это приносил, отрезал половину черного, выпивал бутылку кефира и съедал селедку – завтракал, а из оставшегося ставил натюрморт. Он был поклонник сурового стиля, и жил в абсолютно суровом стиле. Для него искусство и жизнь проходили ровно до одиннадцати часов, когда открывалась пивная напротив, а дальше мы к нему ходили консультироваться через дорогу. Пивная стояла рядом с церковью, и так получалось, что верхняя часть бульвара находилась под влиянием учащихся из 1905 года, а нижняя часть – под влиянием архитектурного института. Иногда они смыкались в этой же пивной, а потом МАРХИшники появились и в сквоте «Детский сад». Катя Микульская, Антон Мосин. Но были там и старшие ребята – Аввакумов, Бродский… Такой вот культурно-географический феномен.

Концерт «Среднерусской возвышенности» в Доме Медика, 1986 год. Фото из архива Миши Бастера

К 1978-му году те художественные круги, с которыми я общался, вполне сформировались в то, что ныне принято называть художниками соц-арта. А некоторые даже начали увядать, как Малая Грузинка с ее горкомом графиков. Круг концептуалистов вокруг Монастырского тоже устоялся и, видимо, поэтому его вскоре покинул Никита Алексеев, чтобы сделать «Апт-Арт». И только Анатолий Зверев был везде. Легендарный московский пьяница. Жил как герой и умер как герой. При этом у него присутствовала самовозгонка собственной гениальности. Это было саморазрушением, и, я думаю, самое дорогое для него было то, что он получал теплоту и любовь людей, которые не всегда бескорыстно приглашали его к себе. Любви ему реально не хватало, и он ради этого был готов на все.

У меня тогда случился небольшой перерыв на полтора года: 1978–79-е годы я жил не в Москве. Как честный человек, закончив училище, я, двадцатилетний театральный художник, поехал в город Горноалтайск работать сценографом в местном театре. И там у меня случился экзистенциальный опыт, который абсолютно оторвал меня от Москвы и от привычной среды. Хотя я музыкой не очень интересовался, меня поразило то, что вся модная музыка в этом Горноалтайстке была. Это были времена диско. Хотя на весь город было два ресторана всего, но почти все жители имели магнитофоны. Я спросил, как это может такое происходить, и мне объяснили, что у них есть радиотранслятор, вышка, и там по ночам сидят и пишут музыку со всего мира. Вот так, уехав от художественной цивилизованной жизни, я оказался в эпицентре музыкальной. В Москве то допуск к этим волшебным антеннам был за семью замками и активно порицался. Нет, конечно, в Гостелерадио были свои источники, но в маленьком городке это все совсем не представляло проблем. Все друг друга знали и рыбачили меломански сообща. Да, такая вот рыбалка: что поймал, то и узнал.

И вот – про запреты. Малопонятное новое искусство, как и диссидентство, было тоже гонимым, а иногда равнозначным. И начало восьмидесятых для меня больше всего связано с «делом журнала АЯ». Гебуха стала заниматься журналом «А-Я», который издавал Игорь Шелковский в Париже. Если я не ошибаюсь, первый номер вышел в 81-м, всего было издано семь номеров. Этот журнал по-своему создал то современное искусство, которое у нас сейчас есть. Все абсолютно по-взрослому. Когда не было ничего, вдруг появляется из ниоткуда – из Парижа – полноцветный, качественный супержурнал. Со статьями Гройса, Тупицыных. Последние, поскольку жили в Нью-Йорке, где и был «нью вейв», пытались этот термин привить к тому, что происходило и здесь, в том числе и в рамках «Апт-Арта». Но все было сложнее. Примерно так же как с термином «авангардное искусство»: слово-чемодан, в которое можно было запихать все, что угодно. И если говорить про местный нью вейв, то он появился чуть позднее, когда случилось дело художника Сысоева. Там были, конечно, и прямые связи и пересечения с диссидентами, но все-таки вся эта тусовка была после. Сысоев затронул арт-тусовку по краю, и мне кажется, что комитетчики просто тогда свой маркетинговый план выполняли и получали за такие дела премии. Постоянно мониторили эту среду, интересовались.

М.Б. Творчество этого сюрреалистического периода было достаточно разнообразным и многие художники развивались в канве соц-арта, работая с темой изнанки советского сознания и обыгрывая символику советского строя. Творения эти естественно вызывали неоднозначную реакцию у «наблюдателей» и приводили к достаточно смешным ситуациям.

Показательна история с художником Плавинским, а может и не с ним: кто-то сделал для военкомата портрет Ленина, который читает речь с мавзолея. Причем сначала этого никто не понял, а потом стали звонить через месяц. Интересоваться…

С.В. Но интересовались вежливо и интеллигентно. В данном случае никого перебора не было абсолютно. Аня Гордиенко, которая вышла замуж за диссидента нашего Шатравка, рассказывала, что они пережили, когда уезжали в Америку. Они жили в Потаповском переулке, где сейчас клуб «ОГИ», на первом этаже, и визитеры ломились в дверь буквально каждые пять минут. Спрашивали спички и сигареты. Нормальные ребята с прямыми челюстями. Не Дяди Степы, но частили, чтобы напомнить, что ты не один на белом свете. Очень деликатно. Менее деликатны были комсомольцы. Помню, вроде, Ване Бурмистрову подосланные комсомольцы прямо в подъезде отрезали волосы. Это уже хипповые истории начала восьмидесятых, когда еще была «система»…

Н.О. С хиппи немного другая история. В семидесятые годы они были питательной средой. Я несколько лет провел в кафе «Аромат». Теперь там кафе «Жан-Жак», и посещает его такая же художественная богема. Редкое стечение обстоятельств, преемственность. И к этому кафе в восьмидесятые многие имели отношение; например, Катя Филиппова; тот же Сережа Шутов туда ходил и был там практически смотрящим, когда работал в музее Востока. Субкультура хиппи была важна в определенный момент. Такой бульон и старт-ап, с которого практически все начинали. А уже дальше все расходились по другим местам и, к сожалению, люди, которые там застревали, вклеивались в эту матрицу, и это откладывало отпечаток на всю жизнь. Вот Анька Герасимова, умнейшая тетка, но пример как раз озвученного.

М.Б. В любом случае это была независимая коммуникация со своей системой распространения информации, «вписками» и «квартирниками».

С.В. Это ужасно… (фальцетом) Ребята, закройте окна, я не могу петь! Пожалуйста, не курите здесь, а вообще – дайте немного денег музыкантам. Ребята, чуваки, вы здесь играете, дайте немного денег. Такие специальные коммерческие отношения – ну, какими коммерческими они могут быть, когда играют все равно не для денег? Понятно, что двадцать пять рублей с таких концертов не получишь. Собирались ради того, чтобы посидеть, попеть, послушать. И можно сказать, что на «квартирниках» были все время одни и те же люди, и через этих людей шел поток различной информации. У нас тоже такие «квартирники» проводились постоянно, потому что все жили рядом, а потом все это тоже перерастало в наигрывание.

У нас на Речном вокзале был такой бермудский дружеский треугольник. Катя Филиппова, с которой я познакомился во время крымского пленэра, жила в «китайской стене»; рядом в башне жил Серёжа Рыженко, который в те времена создал группу «Футбол» с Валей (его женой – ред.), рядом буквально жил я. Все музыканты плотно общались; приезжали в свое время «Кино», мы ходили на шашлыки с Шевчуком, и смешно кричали местные вслед: о, битлы пошли, все в черном. Петя Мамонов ходил на «квартирники», садился и слюнку пускал. Тогда он ходил в одних и тех же джинсах, у него был клетчатый пиджачок и усики такие. Однажды Петя с Леликом приехали к нам на Речной, и Петя очень красиво достал банку с ананасами и заедал ананасами пиво. Такая вот была эстетика. И ради того, чтобы просто хорошо посидеть и время провести, все это и делалось. Надо сказать, что публика была очень благодарной и серьезно к этому движению квартирному относились: слушали, запоминали конкретные песни, которые не были нигде изданы. Вот сейчас это в клубе невозможно представить – приходят какие-то люди, краешком глаза смотрят, а в основном все своими делами занимаются.

Н.О. Я тоже делал у себя дома квартирники для питерцев, когда у меня была квартира в Никулино… Там были Рыженко, Кинчев, Майк, Башлачев, 85-й год… да, Башлачев был последний. Я даже умудрялся своих соседей приглашать, какие-то деньги собирать и отдавать музыкантам. Там как раз двадцать-тридцать рублей ребята иногда собирали – тем, кто из Питера, просто на билеты. Такое много где происходило, когда расцвел «Апт-Арт». И в квартире Никиты, и в квартире Рошаля, состоялся первый концерт Цоя в Москве. Впрочем, первый концерт Свиньи в Москве – тоже. Я на нем присутствовал, когда Грише Забельшанскому колонки для классической музыки сожгли. Там все время Майк любил останавливаться ночевать у Никиты, еще до «Апт-Арта», и вели они долгие умные беседы. Не помню, выступал ли Майк, но контакты с Питером налаживались через музыкантов.

М.Б. Как началась «Среднерусская возвышенность»?

С.В. Никола мне позвонил и попросил приехать на Ленинский проспект. Мы отрепетировали первую песню «Галя гуляй», с которой и выступили. Попадание в этот новый мир сработало, как революция. Я познакомился с людьми, которых раньше не встречал, целый сложившийся пласт нового искусства. Это сильно повлияло на психику. Сработало, как бомба замедленного действия. Даже переезд в Берлин я осознал не сразу. Такой вот, параллельный советскому, этот неформальный мир был.

Так получилось, что творчество мое сложилось между музыкой и живописью. Музыкальное началось с такой штуки, как мы это называем, «Колдунчики», которые до сих пор существуют. Люди приходили и вместе играли музыку, неважно какую. В восьмидесятых мы с товарищами базировались в чудовищном месте, которое называлось «Завод нестандартного оборудования имени Александра Матросова». Из нас единственным профессионалом был барабанщик, который пытался даже на этом заработать деньги. Возил на какие-то свадьбы, и был откровенный лабух. А я был если не начинающим, то и не стремящимся… Была своя точка. Вот и все.

При этом я занимался живописью. В «полиграфе» был замечательный преподаватель живописи Буржелян, и мы все стали «бурженистами». Классный живописец, наследник «Мира искусства», который проводил постоянные практики в каких-то хуторах, там, где Бруни писал. А летом все ездили писать в Крым. При этом он был настолько классный человек, с ним все хотели общаться. Он был стержень, важная часть эпохи. Не КЛАВА, а его школа живописи на меня повлияли. У него осталась масса хороших учеников. Мы ходили, рисовали этюды, а параллельно я работал на заводе Курчатовского института в НИИ неорганических материалов, это давало бронь от армии.

М.Б. Только вот я не понял географической связи. Ты все время говоришь про район Речного, а я знаю про Новослободскую и мастерскую в центре.

С.В. Родился я на улице Грановского в самом центре. Потом постепенно стали расселять квартиры и мои родители, получив такую возможность, уехали на Речной вокзал. Там построили первые хрущобы. Массовое расселение из центра началось оттуда. Речной вокзал – совершено удивительное место, население которого состояло наполовину из москвичей, которые уехали в новостройки, наполовину из деревни, которая была за кольцом и приехала жить в Москву. Там были совершенно чудовищные баталии. За железной дорогой стояла деревня Бусиново, а с другой стороны – платформа Ховрино. Я себя школьником помню, когда мы мальчиками ездили на велосипедах, трясли банками и кричали, что сегодня будет событие. И буквально в середине железнодорожной насыпи собирались толпы с одной стороны и с другой. Друг друга заваливали камнями. Это худшие стороны. А лучшие – там в принципе было нормальное место. Там прошло мое детство золотое.

Закончив школу, я буквально сразу, потихонечку переехал обратно в центр, потому что у родителей была здесь мастерская. До этого она находилась на Казарменном переулке, недалеко от Новокузнецкой, а потом мы переехали в Марьину рощу, здесь неподалеку. То есть одной ногой я был еще на Речном вокзале, а второй уже здесь. Раньше это место более привлекательно выглядело: газончики, мусора такого не было. Здесь наверху у меня образовалась своя крепость в виде мастерской. У меня пережило куча народу всякого разного, из самых отдаленных концов нашей необъятной страны. Ходили, беседовали, пили пиво, фанатели от искусства. Панк-рок опять же не обойти никак. Все присутствовало. Как и тонны выпитого и проглоченной информации. Для меня было чудовищно удивительно, когда в конце концов я сюда приехал из Германии и увидел, что именно здесь построили памятник Веничке Ерофееву. Попадание в точку абсолютно. Потому что отсюда люди в дурдом попадали с белой горячкой. Случалось, выпивали сильно. И не только выпивали, там было все в полном наборе. И приехав сюда, меня этот памятник с одной стороны дико обрадовал, а с другой приятно удивил.

М.Б. Давайте начнем историю «Апт-Арта». Как мы все знаем, это подавалось как «искусство апартаментов» и шло в общей канве альтернативы этого периода. Квартирные посиделки, «квартирники», квартирные галереи и даже салоны. Сквоты тоже имели прямое отношение к этой квартирной традиции. Московский центр расселялся, и москвичей конца ХХ века квартирный вопрос окончательно испортил.

Н.О. Начался он с того, что Никита Алексеев организовал в своей квартире галерею, на базе которой сложилось целый пласт новых, более молодых деятелей. Надо сразу тогда сказать, что крыло дома, в котором жил Никита, построено как общежитие. Там такие длинные коридоры: справа и слева маленькие однокомнатные квартирки. Их давали людям, которые работали строителями университета. Все это вместе, весь комплекс зданий и двор, был первый кооператив Академии Наук.

Интересен и дом, где жил Миша Рошаль. Его начали строить в 1954-м году и он очень странный – снизу побогаче, а сверху все беднее и беднее. А история такая, что его строили очень долго и когда достроили до третьего этажа, вышел указ Хрущева о борьбе с архитектурными излишествами, и эти излишества где-то стали сбивать, а где-то просто не стали строить по изначальным чертежам. Миша Рошаль активно участвовал в «Апт-Арте»; его придвинутые экранами друг к другу телевизоры, которые назывались «Искусство для искусства», теперь в Третьяковской галерее. Там же и куча апт-артовских работ, в том числе знаменитый холодильник Кости Звездочетова, «мухоморское» солнце с неоновыми трубками… Одной из первых акций, прославивших группу, была акция «Гнездо» в павильоне Пчеловодства на ВДНХ. «Гнездо» стало следующим, более молодым поколением московского соц-арта. Они были одними из первых художников, которые работали с перформансом.

Я познакомился с Мишей Рошалем в этом дворе, потому что мы жили в соседних подъездах. Он чуть старше меня. Я давно видел, что странный персонаж какой-то ходит. Все было странно, и странность привлекала. Миша был такой человек, который позволял себе жить, как будто советской власти никакой не существует. Однажды он мне сказал: «Знаешь, Никола, для того чтобы быть миллионером надо просто сказать себе «я – миллионер». И жить как миллионер».

Никита сделал энвайронмент, превратил свою маленькую однокомнатную квартиру в галерею. Андрей Монастырский тоже участвовал в этих выставках. Я помню одну гениальную его работу, которую он сделал по телефону для первой выставки «Апт-Арта». Он позвонил Никите, сказал, что плохо себя чувствует и не приедет, и чтобы Никита сделал его работу за него. Работа получилась такая: на каком-то подиуме лежала кепка, на кепке была табличка с печатными буквами «Поднять». Человек поднимал кепку, а под ней было таким же шрифтом написано «Поднять можно. Понять нельзя». В галерее каждые две недели проходили выставки, и слухи о ней расползались не только по Москве, но и за границей.

Один раз подъехали какие-то американцы на двух автобусах, ищут галерею «Апт-Арт». Как раз Никита шел домой, и автобусы едут. Оказалось, где-то в западной прессе написали про галерею, и туристы шоферу сказали – нам обязательно надо по такому-то адресу в галерею современного искусства «Апт-Арт». И все это происходило в суровые времена Андропова и Черненко. Место стало супер засвеченное для органов.

Единственными защитниками Никиты во дворе были бабульки-соседки, которые его очень любили и всячески выгораживали. Да-да, они все были на его стороне. Эти старушки по очереди работали лифтершами, и когда одна вызвала как-то раз милиционеров, услышав слишком громкую музыку, все ее подружки устроили ей полную обструкцию. Год с ней не общались. И сообщили Никите – мол, мы с Марьванной больше не разговариваем. Он даже спать там не мог, ходил к маме! Потому что каждый раз снимать с потолка кровать было тяжело. И мне кажется, что Никита был даже рад, когда все это закрыли КГБшники – за год он очень устал от этой бурной деятельности. Этот героический разгон был эдаким хэппи эндом «Апт-Арта» в 1984-м году. Там же активно участвовали «Мухоморы», которые записали в начале 80-х свой «золотой диск» концептуальной музыки, после чего их подразогнали, но они успели поучаствовать. Практически на месте «Мухоморов» и образовалась «Среднерусская Возвышенность». И петь в ней стал один из мухоморов Свен Гундлах, когда вернулся из ссылки в армию. Но началось все немного раньше.

М.Б. Как тебя самого занесло в музицирование?

Н.О. Я с младых лет бренчал какие-то песенки. Сначала интеллигентский репертуар, типа Окуджавы, барды тоже. Но когда поступил в училище, встретил Сережу Артамонова, сына художника Артамонова, которого каждый год выгоняли за пьянство. И он все время под лестницей и во дворе сидел с гитарой и пел песни, гениальный был певец. Тогда в 1975-м была пластинка Леши Дмитриевича, и для меня гениальный джаз начался с него. Он остался для меня до сих пор потрясающим персонажем. Лешина судьба – это пример истории русского мультикультурализма. Он уехал в Америку. В «Распутине» они играли с Диззи Гиллеспи, но в конце жизни у него все культурные начала в творчестве смешались.

Бренчание продолжалось, пока году в 1983-м я не оказался на Юго-Западной. Я снимал там квартиру, а надо мной жил голландец Роб Вундеринк. Мы с ним познакомились, и оказалось, что он не просто голландец, а бывший гитарист достаточно известной группы конца шестидесятых годов Deazol. А здесь он работал переводчиком в издательстве «Прогресс». Но человек был абсолютно отмороженный, настоящий рок-музыкант и авантюрист. В 1984-м году он открыл у себя в квартире информационное агентство, поскольку говорил на всех языках, а к 1985-му году купил себе первый Макинтош. Роба выгнали из СССР в 1987-м году за дикую наглость, с точки зрения КГБ и ТАСС, открыть здесь независимое пресс-агенство. Даже в какой-то газете напечатали разоблачительную статью, из которой, впрочем, не было понятно, в чём он виноват. Единственное его прегрешение, следуя статье, состояло в том, что он носил парик и вставлял в глаза линзы, то есть был подозрительным человеком. При помощи какой-то загадочной присоски присосал к телефонной трубке встроенный модем и таким образом передавал свои статьи на голландское радио и телевидение. Но на этом он не остановился. Параллельно он работал в советском издательстве. Однажды он обнаружил, что лифтерами в этом подъезде работают молодые интеллигентные ребята с бородками. И сказал им: «Вы сидите, ничего не делаете – так читайте советские газеты, а мне потом резюме выдавайте, я вам деньги буду платить». Главный из этих ребят поправил очки, попереводил и сказал: «Знаешь, денег не надо, давай натурой». Как-то я возвращаюсь домой и вижу следующую сцену: большое лифтерское стекло, неоновый свет, стол, над столом сгрудились почти как хирурги пять молодых почти одинаковых людей. Все с бородками, в очках, отвертки, и у них разобранный на винтики первый макинтош. Смотрят.

Это были ребята Степы Пачикова с физфака МГУ. Степа Пачиков – ныне один из известнейших предпринимателей из Силиконовой долины, русского происхождения.

Роб мне дал поиграть свою гитару и комбик. Гитара была «Гибсон», а комбик «Фэндер». Когда эти вещи увидели друзья музыканты, вроде из группы «Кабинет» или Леши Борисова из «Ночного проспекта», они просто прихуели. Потом немало самых стремных концертов, в период строгих запретов 84-го года, игрались на этом комбе.

И я сам в свободное время тоже что-то бренчал. Раз как-то заходит Вася Шумов, видит что я бренчу и говорит: «Давай ты у меня в группе «Центр» поиграешь». Я отвечаю: «Знаешь, я Робу уже отдал гитару…», а он – «Ничего, у меня есть одна свободная».

Это были времена, когда любые подобные концерты были еще запрещены, но хитрый Вася договорился с передачей «Что? Где? Когда?» о том, что он в прямом эфире на записи передачи сыграет концерт. И мы стали встречаться, но потом у Васи кончились деньги, и он сказал, – извини, гитару продавать надо, ты свободен. Недели две я с ними поиграл и очень многому у него научился. Вася абсолютно гениальный менеджер, я думаю, сказывается его хоккейное прошлое. Он из ничего делает группу и строит ее как хоккейную команду: ты делаешь так, ты так… Эту технологию я потом удачно применил в «Среднерусской Возвышенности». Иначе это было бы совсем непонятно что.

М.Б. Начинались уже Перестройка, Гласность, Ускорение, точнее, они были заявлены. И мне кажется, что только Ускорение и началось сначала.

Н.О. Да, событий стало больше, пошли рок-концерты, образовался «Детский сад», куда шумной толпой приезжал Курехин с компанией. Вскоре появился сквот на Фурманном. А дальше время из-за плотности событий вовсе сжималось до долей секунды. В какой-то момент оказалось, что нужно, условно говоря, собирать бэнд. В формате рок-группы. Призыв шел со стороны рок-н-ролла. Призвал нас в свои ряды. Звонили друзьям и знакомым. Я позвонил своей старинной подруге Кате Филипповой, с которой был знаком с тех пор, когда сам еще учился, а она училась в МСХШ. Катя сказала: «У меня бойфренд Сережа, он замечательно играет».

С.В. Мы тогда уехали в Крым на пленэр. Я освободился из Кащенко, и в чем был, в том туда и приехал. Белая маечка из Кащенко, отпечатанная штампом, шляпа какая-то дурацкая, и в виноградниках набрел на Катю Филиппову. Она шла в платочке, в очечках каких-то, и дико мне понравилась, но я не знал, с какой стороны подойти. Но мы подружились, накурившись беспонтовой травы.

Н.О. Очень смешно сейчас вспоминать этот постоянный кастинг. Первый кастингуемый был Сережа, а дальше мы искали, как расширяться. Искали, например, клавишника или клавишницу. Клавиши были детского размера, где вместо клавиш стояли кнопочки. И первой клавишницей у нас стала Дуня Смирнова. Но бедная Дуня была девушкой из хорошей семьи, которую в детстве мучали пианино. И она еще девушка в общем така-а-а-а-я… видная. Ну, конечно, пальчиками по этой хуйне… не попадала. И с ней ничего не вышло. Одновременно разжились органом «Юность», но было поздно. А потом появился Сталкер. И поехало!

С.В. Группа начала существовать с конца 1985-го года. В Курчатнике мы сыграли практически в Новый Год. То есть с 1985-го на 1986-й год. По-моему, пару раз мы репетировали у Никиты, и часть репетиций прошли на Новослободской улице.

Несколько раз к Никите приходил милиционер, и все участники коллектива показывали паспорта. Это было два раза буквально, в 85-м году, перед концертом в Курчатнике, когда мы начали «Галя Гуляй» репетировать: очень тактично пришли и спросили – пожалуйста, ваши паспорта. Нам постоянно напоминалось об этом. Мы репетировали, и мог позвонить в дверь человек, попросить стакан воды – ребят, вы занимайтесь своими делами, но не забывайте, мы здесь рядом. Помните об этом.

Сначала во дворе все время путались, потому что не знали, в какой подъезд заходить. До последнего момента, когда еще не было мобильных телефонов. Иногда нас встречали. Мы звонили с метро Академической, подъезжая с инструментами.

А с Игорьком Сталкером мы в одну школу ходили. И чуть ли не в один детский сад. И так мы всю жизнь росли вместе. В школьный период я был старше его на четыре года, и мы не соприкасались. Хотя он уже был заметен своими бурными прическами. А потом мы неожиданно cблизились, когда стали играть на Речном. Поскольку играть мы не умели, но перед глазами были образцы западной музыки, мы пытались ее воспроизвести. Нечто подобное группе «Гранд Фанк», а с другой стороны – мы уже писали и свои песни. Была очень хорошая формула: «Играть не умели, но очень хотели».

Аппаратуры тоже не было, поэтому все и так фузило, овердрайв сплошной. От этого желания и драйв был. Так из этого выросла группа «Колдунчики». Мы сидели, открывали иногда в квартире окна. Слушали шум города и постепенно начали в него вливаться. Пришел Игорь, и мы с ним плотно начали играть. С Колей Данелией и Толиком Мукасеем. Коля Данелия меня все время тянул познакомиться с «мухоморами». А мне слово дико не нравилось – «мухоморы». Я отказывался, но судьба нас все же свела. Хотя все могло и раньше случиться.

Н.О. Группа «Колдунчики» никогда не смогла дать ни одного концерта.

С.В. Мы давали, но сжигали все. У нас получалось нечто среднее между Velvet Underground и Sex Pistols. Главным обстоятельством трагикомедии было то, что к выходу на сцену вся группа была в жопу пьяна. И не смотря на это, нас однажды пригласили выступать в рамках конкурса «А ну-ка, девушки». Мы стояли под лестницей, ожидая своей очереди, и наши черные костюмы испачкались о побелку. Мы тогда побелили себе волосы и начали играть. Там в музычке было три-четыре аккорда, а за роялем сидел Игорь Сталкер, который показывал, что он умеет играть. Не Баха. И тогда мы с Толиком Мукасеем переглянулись, я подпрыгнул и сделал па, как Волочкова, запрыгнув на рояль. Ножки обломились, я придавил роялем Сталкера, который продолжал в таком придавленном состоянии играть. Потом к нам подошла какая-то девушка «А, ну-ка» которая и отвела нас в гримерку: мы отмыли волосы, вышли и сказали, что сейчас будет вторая часть. Но нам ответили – давайте без второго отделения. Так что концерты все-таки были. И уж потом началась «Среднерусская возвышенность».

М.Б. То есть это уже фестивальный период, когда все потихоньку забурлило в Москве и началась сквоттерская история?

Н.О. Да. Свен в конце 1985-го года вернулся из армии и был полон адреналина. Получилось, что жить ему было негде, он поселился в первой мастерской на Фурманном. Там еще толпы не было, жили ребята из круга концептуалистов, еще две квартиры занимали одесситы. Такие два не сообщающихся сосуда. Свен иногда ночевал у меня. И в какой-то момент началось. Свен стал петь песню «Галя гуляй», которую он не то что сочинил, но она сама ему въехала в голову в армии. В каком-то армейском времяпрепровождении караульном. И с этого пошло-поехало, а потом оказалось, что это понравилось всем. К тому времени я обзавелся своей электрогитарой. Мне моя бывшая жена привезла из Парижа. И стоила она сумму, эквивалентную ста долларам. Друзья, местные музыканты специально выбирали в комиссионке.

Как я уже говорил, небезызвестная рок-лаборатория устраивала прослушивания. И то ли Троицкий, то ли Диденко услышали, что мы что-то мутим. Нас позвали, и мы отнеслись к этому серьезно. У нас с кем-то потом еще концерт был, для которого декорации делал Сергей Шутов. Это было в рамках первого прослушивания и кастинга Соловьева для фильма «Асса». Было несколько кастингов: сначала прошло собрание на Мосфильме, где Соловьев показал какие-то кинопробы. А потом в ДК имени Курчатова. Там была героически исполнена всего одна вещь – «Галя гуляй», других просто не было.

С.В. Московскую рок-лабораторию мы, конечно же, не впечатлили, как не впечатлили их стихи Пригова, который читал их перед нашим выступлением. Нас туда не приглашали, не понимали и не уважали. Хотя я общался со всеми московскими ньювейверами, которые делали интересную музыку, например, Мамонов… Липницкий ходил, все время морщился: «Как же ты можешь, ты же хорошо играешь на бас-гитаре! Зачем ты со всем этим связался?» Мы начали в 1986-м году репетировать, и, наверное, через несколько месяцев появился Игорек и та самая «Среднерусская возвышенность».

М.Б. Музыканты вас не понимали, хотя позднее сплав художников, перформансистов и музыкантов на сцене стал чуть ли не визитной карточкой рок-балагана восьмидесятых. У вас был какой-то внятный концепт?

Н.О. Это просто была констатация того факта, который имел тогда место быть.

С.В. Художники поют свои картины. Была параллель с Velvet Underground – именно нью-йоркский вариант арт-музыки, не какой-либо другой.

Н.О. У нас не было претензии на какую-то музыкальную первичность, а от «современного искусства» была взята основа, что создание некоторого произведения означает рассказ некоторой истории. Историю можно рассказать визуальными средствами, главное, чтоб была история. Какой материал для передачи этой истории – не настолько принципиально. Принципиально было то, что материал тоже важен, потому что материал должен резонировать с социальным пространством. И в это время резонирующим материалом была рок-музыка и вся эта мифология вокруг нее. Мы просто использовали этот материал. Точно так же, как это делал Курехин в Ленинграде, используя художников и музыкантов сообща.

Мы ездили однажды в качестве художников на «Поп-механику» с Никитой, там был перформанс. Случился очень смешной скандал. Африка где-то стырил холщовый занавес, который все должны были расписывать. А красочек нам выдали с гулькин нос. Понятно, что мы приехали эдакие московские, которые работают в материале. А там какие-то символические жесты, но главное – это мелкая фарцовка, что все заранее расписано. И в какой-то момент я чувствую, что все красочки – того, кончились. А «шоу маст гоу он», и ничего не происходит. Тут я нашел какие-то ножницы и стал этот задник разрезать. И вырезать дырки какие-то, и с точки зрения шоу, нормально получилось. И только потом я услышал, что был жуткий скандал, потому что Африка все заочно продал, а мы все порезали. Но Сергей оперативно поменял стратегию и стал продавать кусочки. По частям. Зато на этой «Поп-механике» мы познакомились с Сережей Волковым, который тогда был видеооператором и курсы во ВГИКе посещал. После чего он стал художником.

С.В. Я пересекался больше с питерскими ребятами – с «Аукцыоном», с Болуческим, с Курехиным. У меня был друг, тоже художник, замечательный человек, к сожалению, уже умер, Андрей Иваныч Самохин, который писал тексты с моментов «Колдунчиков», – вот через него я познакомился с Булыческим, ближайшим другом Сережи Курехина. И я отправился впервые в Питер просто с желанием познакомиться с Майком. Поехали к Майку в квартиру, которая оказалась совершенным пеналом. Коридор и дальше фанерная комнатка. Вышла очень суровая его жена, потому что от песен Рыженко ребенок Майка начинал плакать. Несколько раз подряд я не мог увидеть Невы, мое тело все время куда-то провозили. Как Веничка Ерофеев, который все время проезжал мимо Красной площади. Я помню, в какие-то обводные каналы падали, а Неву я так и не видел. Первое знакомство состоялось с «Аукцыоном», Майком Науменко, Курехиным.

«Поп-механику» я в первый раз увидел со «Странными Играми» на Каширке, и они меня впечатлили. Такие все в очочках. После этого дико захотелось познакомиться. А потом получилось, что в Питер я попал в самое пекло, сразу на день рожденья Саши Титова (басист «Аквариума» – ред.), куда Гребенщиков принес, тоже додумался, двух котят! Одного из них я забрал с собой и уже в поезде попросил у женщины тени и раскрасил его в синий и зеленый. А Сереже Курехину как раз нужны были новые впечатления, ему рассказали о Кате Филипповой, и он дико ею заинтересовался. До показа в доме мод на Кузнецком ее «Коррозия Металла» привлекала, тогда она с Боровом общалась, там девушки в таких суровых костюмах и фуражках ходили со свечками по сцене. Это потом попало и на «Поп-механику», и в фильм Алексея Учителя «Рок». Курехин пригласил Катю показать шоу моделей у себя. Были Митьки еще в тельняшках. И Сережа просто наехал на Катю: «Что тебе нужно? Хочешь удовольствий, хочешь впечатлений? Давай все это устроим!» Катя, конечно, повелась и на следующую «механику» меня уже не позвали: она поехала сама по себе, а я поехал с Булычевским, тайно от Кати. Там мы встретились в зале, она уже подружилась с Каспаряном и Густавом, тонким и классным. А Сережа бегал по всем комнатам и ловил людей, выпивающих водку. В наушниках от шума, в которых долбят асфальт. Отлавливал алкоголиков и командовал. После этого они в смерть разругались с Булычевским. Я все это дела застал на пике, в 1987-м году, а после этого, на мой взгляд, все стало затухать. Уже было не так интересно, и все ездили в Москву для того, чтобы просто куражиться. А потом, когда уже «Возвышенность» была, мы почти ни с кем и не общались. Рома Суслов («Вежливый Отказ» – ред.) был единственный человек, с которым мы вот иногда пересекались.

М.Б. А что касаемо березового костюма? Березовая тема… Практически в тот же момент в восьмидесятых берёзовый костюм появился у кого-то из «Аукциона». Миллер, возможно, руку приложил, поскольку занимался их сценическим имиджем. У Гора Чахала был березовый костюм, фотография которого попала на обложку «Театральной жизни»…

Н.О. У них были связи, через перформансы. Катя с Гором были ближе к театру. Я от театра уже давно держался подальше. Здесь есть две составляющие. Одна – это предыстория, переживания по поводу берез. Дело в том, что в 80-м году мы с одним моим другом, Мишей Сухотиным, сбежали из Москвы перед Олимпиадой-80 в Новгородскую область, зарабатывать деньги летом. Это называлось «Санитарная прочистка леса». Были наемными лесниками. И наша работа заключалась в том, что мы в течение месяца прочищали березовую рощу. Абсолютно заросшую. Сколько мы тогда берез нарубили, я уже не помню. В общем, это состояние, серьёзное погружение: жили в лесу, его же и рубили. Это мое базовое ощущение бесконечного пространства – можно было рубить все, что меньше двенадцати сантиметров: считалось, что это сорняк и мешает расти тому, что больше двенадцати сантиметров. Оказалось, что красивые березовые рощи моим трудом и получаются.

Потом, уже много лет спустя, когда начиналась «СВ», вот как раз на первом концерте, я одел белую кофту с черными зигзагами. Ньювейверская раскраска, черно-белая. Мне она очень понравилась. И тогда было очень модно все флуоресцентное и контрастное, а здесь такое классное. Позже я на эту штуку посмотрел и вспомнил, что у меня есть доставшийся от подружки её женский костюм, то есть брюки и пиджак, белого цвета. Она была такая худенькая девушка, я тоже такой. Примерил, смотрю, нормально. В общем, я раскрасил его акриловыми красками. Сначала я хотел раскрасить именно зигзагами. Начал красить, смотрю – у меня береза получилась. Я тут понял, что так оно и есть. Раскрасил, выступил на первом концерте, оно как-то и приросло. А потом думаю, надо картинку нарисовать. Нарисовал картинку: белые вертикали и черные горизонтали. Небольшая такая на кривом картоне. И вот она первый раз была на первой выставке КЛАВы. Над дверью высоко висела. Пришел Илья Кабаков, и она его сильно впечатлила, и тут до меня дошло… Вот моя история. С тех пор много лет как эта тема выплывает. Потому, что есть еще то самое юношеское переживание.

М.Б. В Доме Медика состоялся второй концерт группы.

С.В. Это мероприятие в Доме Медиков организовывал Троицкий, и все это называлось «Лекция (поскольку медиков) о вреде наркомании в молодежной среде». Это было официальное название мероприятия. А наша роль была – как бы танцы после лекции. Собралась молодёжная среда, прошла лекция. А потом наступила неофициальная часть, начавшаяся с цитат Канта, где Сергей Ануфриев, подключившийся к нашей деятельности, произвел впечатление куда большее.

Н.О. Мы уже подготовились и написали репертуар. В полной панике мы этот репертуар выдавливали. Оттуда появились песни на стихи «Мухоморов». Потому что срочно все надо было. Так появилась песня «Девушка-кондитер», с текстом из сборника «Мухоморов». Часть текста по-немецки тогда вышла почему-то. И Свен, выйдя на сцену и не помня часть текста, читал его из книжки. Еще не было «Медгерменевтики», но был Ануфриев Сережа.

Художник из Одессы, который приехал в Москву и привез с собой всю свою одесскую тусовку, таким образом сразу став в Москве активным действующим персонажем и мостом к этой мощной брутальной тусовке. Началось, естественно, все на Фурманном переулке… Но, как всегда, все закончилось наркотиками. Хотя, может, и не закончилось…

С.В. Сергей был как удав. Он завораживал людей, потому что когда он начинал говорить, все замолкали и продолжали до последнего слова его слушать. Вся эта одесская тусовка, конечно, взбодрила московское болото. Как свежий морской ветерок… Все его художественные персонажи, были настолько мощные и инородные… уже в каком-то юном возрасте они проскочили уровень галерей и вышли на уровень музеев. Но вот, к сожалению, чего-то тогда им не хватило. Помню, как Сергей кусковой сахар в Берлине на выставку искал. Ему тогда привезли миниатюрные детские кроватки, которые стояли на столе. Была одна работа «Гастарбайтеры»: автомобильчики в косыночках, а вторая – «Сахарный диабет». И для нее не хватало сахара кускового. И никто не знал, куда в Берлине идти за кусковым сахаром, но через Сергея буквально все заболели этой темой и, в конце концов, нашли. А работа была такой, что каждая кроватка стояла каждой ножкой на кусочке сахара. Появился в «СВ» Сережа представлять все это дело. Он и представлял.

Н.О. Он не мог не появиться, потому что он очень сблизился со Свеном и они со Свеном разрабатывали такие глобальные вещи. Они разрабатывали стиль «Героев космоса». Чистый поведенческо-визуальный стиль. «Героев» было два: Свен и Серёжа. Они начали наряжаться. Для этого надо было использовать гардероб жены или лучше тещи, и на себе его применять. Потом уже подключилась Катя, как стилист, несколько облагораживая, но начиналось все героически.

С.В. Там, в Доме Медиков, еще Никита участвовал, который в скором времени уехал, а его место попытался занять Дмитрий Пригов. Никита играл на саксофоне, а по отъезду состоялось торжественное вручение саксофона, на Белорусском вокзале. Трогательное прощание у дверей поезда и торжественное вручение. Никита, как Державин Пушкину лиру, передал саксофон Дмитрию Александровичу Пригову, который тут же отломал от сакса мундштук, оставив себе только эту маленькую штучку. Но надо сказать, он в него все время неистово дудел, кричал «кикиморой». Так что инструмент попал в надежные руки и губы.

Н.О. Но Никита этого и не застал. Он очень быстро уехал. Сначала в Париже Никита очутился, я уже был там до этого. Причем все сразу запомнили Никиту как НикитУ и этой аберрации между нашими именами не возникало. А в то время как раз вышел фильм Люка Бессонна «НикитА», поэтому к Никите многие обращались с вопросом, а разве это мужское имя? И он так от этого страдал – тем более, что жил в квартире рядом с Бастилией, и прямо напротив нее открылся женский бутик под названием «Никита». Это было в период 1987-88-го года, потом я еще раз уехал во Францию, но вскоре вернулся, потому что здесь было интересней.

Еще осенью 1986-го года позвонил мой приятель, с которым мы где-то пересекались и симпатизировали друг другу, Юра Никич. В это время модной художественной деятельностью были клубные однодневные выставки. Мест, где они проходили, было основных два. Кинозал в зале союза художников на Кузнецком мосту, где на один день вешалась выставка и проходили обсуждения. И был «клуб скульпторов», которым руководили Орлов и Пригов. Он базировался в выставочном зале в Ермолаевском переулке, там теперь филиал церетелиевского музея. На втором этаже с камином.

М.Б. Кто там выставлялся?

Н.О. Все. К тому времени был опыт, и выставки были тематическими. Все движение шло в рамках дистанции по отношению к горкому графиков. По диссидентской традиции это была куча мала, и что такое – вообще непонятно. Юра мне позвонил и предложил… Был тогда левый МОСХ – странное образование из официальных художников, которые занимались более свободным творчеством. В Ермолаевском переулке базировалась еще и молодежная секция МОСХа, куда было проще вступить – это и был основной рассадник этого левого МОСХа. Справка о том, что ты художник, давала возможность бездельничать, свободным творчеством заниматься. Без справок было туго и все еще могли привлечь, как минимум, за тунеядство. Не говоря уже про выставки. Выставляться было сложно и надо было прикладывать усилия.

В самом воздухе, накануне Перестройки, витало что-то странное. Все ходили друг к другу в гости, в «Детский сад». Информация передавалась из уст в уста, и все события обрастали фольклором. Выяснилось, что в МОСХе есть молодежная ежегодная выставка. И в 1986-м году небезызвестный человек Даня Дондурей решил провести социологический эксперимент и устроить выставку. МОСХовские жаловались, что на них никто не ходит, и Даня решил устроить социологический опрос, а потом сделать и выставку. Собрал совет экспертов-искусствоведов, куда вошли Юра Никич, Андрей Толстой. И раз в неделю устраивали брейнштормы. Составляли программу, а я в этом процессе отвечал за весь андерграунд. Потому что я просто всех знал. Структурно все мероприятия были организованы по советским канонам. Там присутствовало такое довольно серьезное обстоятельство как худсовет. Но прогрессивные искусствоведы потребовали сделать худсовет открытым. Отчего было не легче, потому что когда в худсовете двадцать человек и когда поднимается большинство рук… ну, я не знаю, я сам пострадал от этого. Потому что, когда художник показывает пять работ, худсовет выбирал самую плохую. В этом смысле выставка имела особую художественную ценность, в результате образовался зал «авангарда». А моя роль была убедить всех ребят, что в этом можно участвовать.

Все началось с так называемой 17-й молодежной выставки на Кузнецком мосту, куда была подверстана наша программа. Каким-то образом я договорился, чтобы мне отдали еще пустующий запасник. Там мы сделали программу, где каждый вечер должны были проходить однодневные выставки. Приехали питерцы, программа огромная получилась. Но все это быстро прикрыли – пришли ребята из гебухи. На самом деле это не гэбисты запретили, а администрация Дома Художников. Как я сейчас понимаю, приход гебухи был последней каплей: терпение тетечки директора лопнуло, потому что на эту выставку выстроились огромные очереди. И реально стояли от пятнадцати минут до двух часов в зависимости от времени и дня. И сотрудники такой нагрузки не выдерживали. Они устали за первую неделю так, что готовы были под любым предлогом все прикрыть. А гебуха как обычно пришла и стала интересоваться. Те же два известные нам ранее дядьки – у одного было прозвище Пшено, а другого уже и не помню. Известные, потому что за некоторое время до этого события, эти дядьки всех вызывали на допрос.

М.Б. К этому времени художественная среда опять активно мониторилась, как иностранцами, так и органами. В преддверии московского «Сотбиса» и возросшей художественной активности. Уже активен был Фурманный сквот.

Н.О. В 1987-м году, боюсь ошибиться, Свиблова устроила фестиваль в Финляндии. Тогда братья Мироненки, Свен и я впервые выехали заграницу. У Свена была такая художественная идея еще в советские времена, что советская власть все врет, на самом деле никакой заграницы не существует, что граница – это проволока, а дальше просто океан. Ситуация в художественной среде менялась с нечеловеческой скоростью. Я помню, к тому времени «Детский сад» уже не существовал. Фурманный уже существовал два года, там были две квартиры всего, занятые братьями Мироненко и Костей Звездочетовым; еще Андрюша Филиппов, Вадик Захаров и Юра Альберт. Дворником в этом дворе служил за мастерскую такой персонаж как Фарид Богдалов. Постепенно он стал пускать каких-то художников, и это стало неуправляемым процессом. Получился классический сквот. В какой-то момент там было человек сто, уже никто никого не знал. Все это никак не управлялось. Там же начал свою карьеру Гельман, когда нанялся в местный кооператив за всем этим бардаком следящим.

А про бизнес того периода, была такая история… одновременно это были годы массового отъезда евреев. Наверное, самого массового, потому что их всех отпустили. Не только московских евреев, но казахских, уральских, отовсюду – вся еврейская страна поехала. Но условия были советские – они не имели права брать с собой никакой валюты. Пошел слух, что если поехать в Москву на Фурманный переулок, то там можно накупить на рубли картин, их можно вывезти и потом очень выгодно продать за доллары. И с этого момента Фурманный очень быстро превратился в одесский Привоз. И там такие появлялись персонажи, которые искали «нам бы картин побольше».

Сразу возникли напряги и дискуссии. Потому что понятно, что кто ближе к народу, тот и лучше продавался. И появилось понятие коммерческого и некоммерческого искусства. Я помню еще гениальную дефиницию в этих разговорах о «рыбной мафии» Фурманного. Там было два художника Карпов и Ершов, из-за этого так мафию и назвали. У Свена была гениальная дефиниция, что некоммерческое искусство отличается от коммерческого только одним – за него платят намного больше денег.

Это была «золотая лихорадка». Художники предвосхищали какие-то социально-экономические модели. И это тот случай, когда можно сказать, что художники были первыми советскими олигархами, по той простой причине, что если стоимость картины составляла тысячу долларов, то себестоимость картины была около десяти, и искусство давало сверхприбыли. Это история 1987-го года, набитого событиями, каждый день было по несколько событий. Одновременно происходила и вся эта тусня вокруг «Ассы», возникло объединение «Эрмитаж», «Клуб авангардистов», Сандуны, показ на Кузнецком мосту.

М.Б. А можно поподробнее развернуть эту историю. Я понимаю, что это самый насыщенный событиями период.

Н.О. И в начале года Бакштейн, Пригов и Свен договорились с директором зала на Автозаводской, что мы там будем делать выставки и нужно было оформить бумаги. В это время вышло постановление Горбачева о работе с неформальными объединениями. Переговоры были сложными, все буксовало, пока Свен не сообщил тете-директору – мол, видите, есть там всякие панки, металлисты, а мы – авангардисты. Вам понятно? Частично поэтому это объединение было названо таким тупым названием «Клуб Авангардистов». Ничего тупее и придумать нельзя было. Это было официальное название, которое зарегистрировали во всех официальных документах. Райисполком давал даже бюджеты на печать типично советских дешевых афиш, одноцветных, а потом название сократилось до КЛАВЫ, что было естественно.

С.В. И в новом сокращении вошло в лексику. На Автозаводской была маленькая сценка, в отдельной комнатке, завешанная работами «Чемпионов Мира» и Жоры. Мы там тоже играли. После 17-й молодежной выставки стало ясно, что всем художникам нужно идти своим путем, отдельно от официальной сцены. С 18-й художники попросту позабирали свои работы. К тому же зал на Кузнецком делили между собой художники и общество «Память». Васильев и его помощники ходили в черных шароварах и офицерских сапогах. Мы там хотели такой партизанский концерт сделать, внедрившись в ряды черносотенцев с песней «Риму-Рим», практически оборотной стороной советского лозунга «Миру-мир». Тема Рима развивалась активно Андреем Филипповым и была созвучна с тем, что произошло в марте 1987-го года в Сандунах.

Н.О. Ближе к весне, зима была затяжная, тяжелая, где-то в начале марта 1987-го года, появилась возможность сделать выставку в Сандуновских банях. Кто-то из «Чемпионов мира» был в родственных отношениях, то ли кто-то знал директора бань, таким образом все это сложилось. В банях был один санитарный день, когда они закрывались от публики на чистку, уборку и так далее. И договоренность была следующей: в течение этого санитарного дня делается вернисаж, выставка висит в течение недели и в следующий санитарный день выставка закрывается. Первая проблема, с которой мы столкнулись – речь шла о прекрасном, удивительной красоты бассейне мужского отделения бань. Значит, априори, ситуация была такая, что в выставке могли участвовать, в виде публики и в виде участников, только мужчины, что сразу создало некое непонятное напряжение. Понятное дело, что без женщин никак не могло обойтись, и для женщин мероприятие открыли тоже. Поскольку баня была вся наша. Мизансцена в итоге получилась очень красивой – все участники были в белых простынях до полу, а публика – голой и в бассейне. Что там висело, было абсолютно неважно. В этом контексте, в создании этой мизансцены, сама выставка была неким формальным поводом.

Сейчас я вспомнил очень смешную историю, что в следующее воскресенье каким-то образом Ерофеев привел на эту выставку Жан-Убер Мартена. Он был тогда директором музея современного искусства Бобур. Куратор и вообще замечательный человек, с которым я с тех пор и знаком. Я присутствовал в какой-то момент в качестве переводчика, и это было очень смешно. Поскольку Жан-Убер пришел в воскресенье, нужно было его как-то туда провести, показать площадку и получить разрешение от директора бани. Двери открылись вместе с клубами пара, что было безумно красиво. Неясно, кто и что директору бани про нас наговорил, но он страшно обрадовался, пришел, сам открыл эту дверь и стал что-то цветастое говорить Жану-Уберу. А я в этот момент оказался переводчиком. И понимаю, что он стал ему рассказывать что-то не очень понятное. Мол, у нас так, а здесь мы подкрасим, а здесь мы подвинтим, а здесь это, а здесь то… Потом выясняется, что ему сказали, что из Парижа приезжает директор. Директор чего? Ну ваш коллега, тоже директор. Он понял, что директор бани. Поэтому, как коллега коллеге с ним делился: зато у нас тут это… Жан-Убер ничего не понимал, и когда я ему объяснил ситуацию – дико порадовался.

С.В. Событие было на самом деле великое, и потому что попало в фильм, и потому что Эндрю Соломон потом книгу написал про московское искусство восьмидесятых годов, Iron Tower. Туда это все попало. Кураж был гениальный. Ольга Свиблова с Евгением Головней тогда свой фильм про арт-среду снимали, «Черный квадрат». А если про концерты «Среднерусской возвышенности» – их было больше десятка и даже одна гастроль в Волгоград. В какой-то момент Таня Диденко устраивала там фестиваль авангардной музыки, и нас позвали. Место показалось мрачным. После концерта мы вышли, встали на какую-то трамвайную остановку. Нам дико захотелось выпить, но нам объяснили – чтобы найти какой-то алкогольный напиток, надо пройти куда-то за балкой. Мы решили этого не делать, поскольку по улицам бродили толпы и, казалось, что войдя в контакт с ними, в Волгограде мы и окончим свое существование… Ну, это была единственная такая гастроль. А из запомнившихся и ярких, – это, конечно же, концерт на Кузнецком. Не в Доме Художника, а в Доме Моделей.

Н.О. Я уже говорил, у нас тогда проходила молодежная выставка, стояла очередь на весь Кузнецкий мост, и участие в ней было связанно с программой вечерних мероприятий, которые проходили или в большом зале, или в запаснике. Там не было концерта «СВ», но состоялся концерт Леши Тегина, замечательный тем, что Тегин привез всю свою мастерскую с улицы Нежданова сюда. У него было полностью автономное от действительности пространство с заклеенными бумагой окнами, через которые открывался вид на Кремль. Привез, поставил на сцену и впервые за лет десять затворничества включил здесь свой пульт с наушниками. Раздался какой-то совершенно нечеловеческий психоделический звук, который продолжался минут двадцать, после чего Алексей все выключил… Тряслись после этого все, был какой-то шок от прослушивания, и, возможно, это и стало последней каплей, почему пришли дядечки из КГБ.

С.В. Мы все эти истории знаем еще по Ивантеевке, когда мы ездили на концерт Зубова с Саульским. Толпа, очереди, бабушки крестятся, потому что из электричек выходит молодежь модная и идет к местному клубу. Страшная, модная молодежь и страшная молодежная мода. Ее боялись не меньше, чем концертов. И вот напротив Дома Художника состоялось нечто подобное. Все, как обычно, строилось на совпадениях и стихийно. Света Куницына там занималась вопросами экспериментальной моды, которой и был показ. Она как раз познакомилась с Троицким, и Артем всех друзей туда позвал. Кати, Филиппова и Микульская показывали свои штуки. К тому же тогда у Васи Шумова ребенок родился, и он привез с собой две сумки портвейна на Кузнецкий мост. Там произошло дополнительное слияние художников, модной молодежи и музыкантов. Петя Мамонов с Рошалем там и познакомились, и подрались. Главное, что никто ничего не понимал – что будет и чем кончится. Ни приглашенные, ни приглашающие – и в этом был весь кайф диких восьмидесятых. Жора Литичевский с Гошей Острецовым перетащили из Дома Художника картины и развесили их в этом пафосном зале с колоннами. Началось с официальной моды; там то ли Зайцев был, то ли еще кто-то. Скучно. Пока их ждали, все успели нагреться и начался неофициальный бардак. Петр с Васей Шумовым и барабанщиком «Центра» сыграли «Досуги-буги» и потом еще «Серый голубь». Потом выступил дуэт «Прощай молодость», а потом уже «СВ», и все окончательно смешалось на сцене. Катя Филиппова показывала свою панк-кутюрную коллекцию, а сама она тогда пришла вместе с Леной Лобачевской и французским бульдогом Пузиковой. Сережа Ануфриев героически и трагически ходил по подиуму, а Маша Великанова засветила Свену тортом в лицо. Это как раз была песня «Девушка-кондитер», и Ануфриев слизывал языком кусочки торта у Гундлаха с лица. Это произвело шокирующее впечатление на всех. Мы даже и не думали, что так получится. Я знал, что что-то готовится, но до последнего момента никто не знал, что.

М.Б. С 1988-го года, когда случился «Сотбис», художники и музыканты стали часто выезжать за границу. Распадались художественные группы и музыкальные коллективы. На вас это все как-то сказалось?

Н.О. Некоторые ездили и до 1988-го года, но в этот период действительно стали там задерживаться. На «СВ» вряд ли это обстоятельство сказалось сразу, и, когда уехал Никита, все еще продолжалось. Но уезжали многие, и для многих персонажей этой среды был понятен термин «чемоданное состояние». Помню, я в 88-м году посетил впервые мастерскую Булатова, было такое красивое зрелище. Совсем пустая мастерская, зато везде приклеены бумажки, окно – «window», дверь – «door». То есть он сидел в абсолютно пустой мастерской и старательно учил английский язык.

С.В. Почему закончилось? Потому что все стали разъезжаться уже сами собой. Ну, и Свен уже не хотел ничего делать. Как-то это все резко кануло и пропало. Осталось только то, что делал Рома Суслов в лаборатории записи. Cчитается, последний концерт «Среднерусской возвышенности» прошел в издательстве «Молодая гвардия». Но еще одно заметное выступление СВ было во время выставки ИСKUNSTВО «Москва – Берлин». 89-й год. Была прогулка по Москва-реке на двух корабликах, на которых были гости и участники выставки. Абсолютно интернациональный рейс, так как куча иностранцев, даже американская девушка по имени Соколов. Потом уже и я поехал в Берлин. На этом была поставлена точка, все. В Берлине было первое «Исkunstво». У меня была подруга Лиза Шмитц, которая меня туда и увезла. Я начал постепенно входить в местную реальность и вообще хотел пожить немного за границей. Это было интересно – потусоваться, сравнить картинки журналов «Роллинг Стоунз» и «Кунстфорум» со своими ощущениями. Потом у меня появилась стипендия годовая. После этого мне предложили проект от Сената, грант годовой. И я втянулся в этот процесс под названием «кюнстфёрдерунг». То есть такой проект с художником – ты работаешь год, и тебе дают деньги на проект, в конце года представляешь вещь. Потом ее продаешь, тебя опять финансируют. А вещь непонятно куда уходит. Потом в какой-то момент мы с Ирой Дубровской сделали проект «Unterwasser», появился ребенок, и это уже стало важной причиной, чтобы остаться. А сейчас появилась Юля, человек близкий по профессии, музыкальная и, к тому же, сценарист. Такой получился тандем. Театр без актеров. То есть мы придумываем с ней какую-то интересную историю, а я уже руками ее исполняю… То, что мы сделали с «Колдунчиками» в Москве, то же мы делаем сейчас и в Берлине, в нынешнем виде это группа Animal cops. Но на самом деле кормлюсь я, если так можно сказать, все равно текстами прошлого и тем драйвом, той идеей, которая была. Когда все еще были живы и деятельны.

М.Б. Что подвигло сделать то, что сделано сейчас? Я имею ввиду попытку собрать старый состав и перезаписать песни «СВ».

С.В. Во-первых, добрая память осталась о том, что было сделано. И было совершенно понятно, что все равно было что-то недоделано. Хотелось все выстроить в какой-то определенный ряд, который можно показать. Потому что песни все были очень хорошие. Свен совершенно гениальный человек. У него был драйв. Я имею в виду тот момент, когда мы писали. Сейчас он вообще об этом слышать ничего не хочет, но нам захотелось это дело продолжить. Сначала мы даже сказали, что это «Среднерусская возвышенность». А потом показалось, что это глупо, и нет уже этого бэнда. Не восстановить. И честней назвать группу «Песни Среднерусской возвышенности».

Н.О. Даже сам географический термин-топоним ушел, его уже нет. Вдруг с годами мы ощутили себя потомками исчезнувшего народа, исчезнувшей Атлантиды. И оказалось, что практически нет никаких документов, свидетельств и, в общем, для меня эта реконструкция – попытка передачи некоего свидетельства – вот такая цивилизация существовала. Это как в той песне о хоральной цивилизации. Хоральным способом спеть, чтобы был услышан этот голос, текст, и это осталось.

Олег Котельников

Художник, поэт, участник субкультурной коммуникации восьмидесятых, автор панковских гимнов.

О.К. В классе пятом, а может быть, шестом ваш покорный слуга воссоединился вновь с Новиковым Тимуром, царствие ему небесное. Конечно же, в советском детстве всегда было время чтобы подумать и порисовать, но мы не рисовали как прочие хулиганы на партах, а исключительно комиксы. Сидели мы с Тимуром на первой парте. Так как она вплотную подходила к кафедре. С которой был виден весь зал, но не первые ряды. Конечно же, всевозможные публикации о молодежной субкультурке не проходили мимо нашего внимания…

М.Б. Иностранные, небось?

О.К. Какие иностранные! Что вы гоните такое. Нормальные советские журнальные публикации критического характера о фильмах, музыке и прочих инновациях. Как сейчас помню журнал «Крокодил» с фотографией Мика Джаггера во весь разворот… а может, и не было фотографий, но описания всяческих безумств рокенролльщиков присутствовали. Конечно же, все это увлекало молодежь нашего класса. Или были еще такие фильмы, по-моему режиссера Рома, где подобные субкультурки были показаны с изнанки. Всяческие антивоенные движение… Большим подспорьем были издания собратьев наших младших по соцлагерю. Всяческие болгарские, польские и чешские журналы. Журнал «Шпилька» польский был неплох в этом плане в восьмидесятые. Даже почему-то в Польшу сразу захотелось поехать. Позднее были приглашения, но ксендзам до сих пор не показался… А в журнале «Шпилька» на последних страницах публиковались фоторепортажи и статьи – такие, как встречи Пендерецкого и Сальвадора Дали. Журнал «Крокодил» обладал прекрасными карикатурами на буржуазное общество. И не менее замечательными художниками-карикатуристами – такими, как Каневский.

Битнички Тимур Новиков и Олег Котельников, 1984 год. Фото Евгения Козлова

М.Б. Аминадав…

О.К. Да, вот тут подсказывают, Аминадав… С таким именем волей-неволей станешь отличным рисовальщиком… И других неплохих мастеров резца и перышка. Было немало венгерских и кубинских карикатурных сборников, которые тоже тщательным образом изучались. Карикатура – немного другая эстетика, но живописный стиль последующих работ питерских художников от этого каким-то образом пострадал. В последствии, увидев юфиных мужиков, для меня это стало показателем реанимации именно карикатурного стиля. Ну и, естественно, в городе Петра Ильича Чайковского, о коем пока еще идет речь, была собственная субкультурная среда, которая в семидесятые годы развивалась и паразитировала. Это можно было наблюдать, прохаживаясь по солнечной стороне Невского проспекта: то ли в кокнаре, то ли в моче, практически лежали хиппаны, и их никто не трогал. Будучи никому не нужными, эти маргиналы группировались на солнечной стороне проспекта, рядом с кинотеатрами «Новости дня» и «Знание», в которых и шли эти самые фильмы про зарубежные субкультурки. Иногда заходя в теневую сторону проспекта, то бишь в «Сайгон».

«Сайгон» находился в гипотетическом центре города и это было удобным местом для кучкования. Конечно, вся разношерстная молодежная или уже не молодежная…там были люди уже пожившие. Как бы их обозначить… «подснежники оттепели», которые снова стали отогреваться во времена перестройки, и все это было забавным. Причем, помимо лежания, характерной особенностью было перемещение автостопом в никуда, за счет чего вырастали и налаживались связи с другими городами и субкультурками. Помнится, я каждое лето срывался не важно куда, лишь бы сменить обстановку и посмотреть страну. Была одна страна, и все перемещались нормально, поскольку население к художникам относилось дружелюбно. Кто ж знает, что они авангардисты… К тому же – поскольку в понимании населения художник был волосатый бородатый человек, несущий красоту в массы, – таковые персонажи были частенько задействованы на местах. Ну, там могилку поправить или стенгазетку нарисовать. Такой натуральный обмен прокатывал – и прокатиться до среднеазиатских стран и обратно не составляло труда. К тому же проводники брали на пустые места, и все это могло быть бесплатным, поскольку билеты стоили копейки и люди, находившиеся в предвкушении отмены института прописки, были практически в равном положении. (Кстати, можно отметить, что немалую роль в торможении развития страны играла именно пресловутая прописка, введенная Сталиным, по месту работы и жительства. Это надо отметить большим шрифтом и красным цветом, поскольку сидение на одном месте кучек подконтрольных специалистов ведет к сужению кругозора и деградации.)

В то же самое время, опосля Олимпиады, открылся рок-клуб, да и выставочные площадки тоже стали притягательными местами. Выставки тогда курировались «геблом» с птичьими фамилиями: Вороновы, Коршуновы, Орловы. Которые, вне всякого сомнения, сравнивали себя с неким таким витающим в эмпиреях, фактически – совковыми ангелами. Крылатые бестии…

И конечно, на этих выставках происходили жаркие полемики: что выставлять, а что нет. Сначала была самоцензура, а затем рубила Марта Петровна Мудрова, сотоварищи. Ходила вдоль экспозиций и выискивала всяческие подвохи и изъяны, не свойственные социалистическому отображению действительности. И порой находила их даже у тех художников, которые и не подозревали, что они у них есть. А она находила. Тоже самое происходило в других областях субкультурки, но, тем не менее, поскольку город, в общем-то, красивый, то эта красота спасала многих отвергнутых гениев от суицида. Которые теперь воспряли – благодаря тому, что патриотический нефтедоллар наконец-то стал искать свою жертву среди себе подобных…

Вот в таких условиях и происходило становление этого, с натяжкой, «сопротивления». Оно, конечно же, шло под чутким руководством, но в силу своей совершенной абсурдности и непредсказуемости, никакому контролю не поддавалось. Самоконтролю-то не поддавалось, а о контроле и речи быть не могло. И до сих пор это можно наблюдать, когда в салоны транспорта входят контролеры и просят предъявить билеты, многие «зайцы» ведут себя очень странно.

М.Б. Бывало что «зайцев» и высаживали.

О.К. Ну да, цветоводы по психушкам. Но это мало интересно и вообще, вы какие-то странные вопросы наводящие задаете…

М.Б. Я то вообще сижу, молчу. Вы меня на разговор провоцируете, вот я и рефлексирую.

О.К. Ничего я не провоцирую. Я вообще не с вами, а с вашей мандулой (показывает на диктофон) разговариваю… А вы идите покурите… на здоровье.

Так вот, уже была в 80-м году выставка в Манеже, на которой даже был обещан какой-то каталог, который представлял из себя кусок картона с именами участников, были уже сказаны какие-то слова о новом искусстве. Выставка была приурочена к фестивалю спорта в Московии, с опасливыми намерениями о том, что мало ли какие иностранные туристы случайно заедут. А вот тут-то как раз и выставочка во Дворце молодежи. Свою картину, как помню, вез тогда в рюкзаке. А ходил я тогда с длинными волосьями и в шинели военно-морской. Из-за этой шинели всегда чувствовались спиной жадные взгляды мужчин, и часто задавались вопросы:

– Батюшка, а где служите-то?

На что приходилось отвечать, что, мол, обознались, милый или милая. Принеся картинку в рюкзачке, я, конечно же, был отвергнут и не имел возможности поучаствовать в этой заманухе, посвященной роковой переломной дате в советском искусстве. Уже возникали выставки ТЭИ, которые становились регулярными и проводились во Дворце молодежи и ДК Кирова, где базировался джаз-клуб. А в клубе Ленсовета образовалось общества любителей авангардной музыки, куда я тоже каким-то образом попал, благодаря моему приятелю Михаилу Малину, который в то время рассекал по музыкальным олимпам. Там была даже исполнена какая-то задумчивая композиция, минут на тридцать, в составе: Малин и еще один пианист, где-то найденный, (который, увидев рояль, стоявший на этой сцене, впал в кому, бормоча: «По этим клавишам ударяли руки Чекасина, Ганелина…»). На что ему было сказано – не охуевай – и при полном зале и овациях состоялось выступление. К тому времени уже были совместные с Тимуром опыты по звукоизвлечению, и я отыграл на перкуссии, Малин на флейте, при аккомпанементе дрогнувшего пианиста. Прозвучал неориентированный джаз, с распуливанием ножей, каких-то коробочек, что потом достаточно долго обсуждалось в клубе. В этом ЛДМе и состоялись первые музыкальные сходняки, где тогда уже выступал и Гребень (в качестве звезды тбилисского масштаба), Курехин, который тогда плотно общался с джазистами и позже выбрал именно это место как стартовую площадку для «Поп-Механики». Музычку играли активно многие с середины семидесятых, но, на мой взгляд, это был первый момент единения различных музыкантов. Что-то начинало вариться вместе. Кроме этого Ленсовет был знаменит только клубом кактусистов и аквариумистов. Клуб же «81» был литературной площадкой. Но и там происходили сборища маргинальных художников, где происходили показы разных иностранных и отечественных фильмов. В том числе и первые фильмы Юфы. Если серьезно оценивать государственную деятельность в области культуры, то поскольку органы выполняли все действия по поручению, а маргиналы творили от себя лично и выходило это гораздо искренней и интересней, государственный вклад в развитие художественной культуры был минимальным на период восьмидесятых. Взять хотя бы того же Тарковского, Германа или, например, Мотыля с его «Белым солнцем в пустыне». Конечно же, двигателем всегда служила тяга к самореализации и самоидентификации. Поэтому официальная культура была абсолютно несерьезной, хотя всегда пыжилась перед неофициальной, что непременно осмеивалось.

Фактически бурные семидесятые плавно переросли в свирепые восьмидесятые. Молодежь от слов перешла к делу. Раньше молодые люди больше философствовали, а теперь людям приходилось делом доказывать правильность своих убеждений, может быть даже не озвученных подчас. Этому способствовало низкое техническое обеспечение. Такое, как немое кино, в процессе воспроизведения которого молча происходил распад сознания как у зрителя, так и у участников процесса. В году 82-83-м, ища себе кинооператора для подводной съемки, через Михаила Дубова-Виноградова, я познакомился с Евгением Юфитом, который жил на соседней улице. В этот же день туда зашел Андрей Панов с друзьями, который, видимо, взревновав, тут же пустился в кулачный бой. В итоге мы крепко подружились, а Юфа, который был заинтригован предложением немедленно приступить к съемкам под водой, примкнул к процессу. Евгений тогда уже закончил технический вуз, и его увлекали исключительно непосильные задачи.

Тогда же на месте проведена разведка боем, были показаны шедевры битничества, которые висели у Юфы на стенах. Типа щуки с подгнившим хвостом; трубы мятые, на цепях. Фотографии различных битников в чепцах и очочках, во всяческих устрашающих позах или, наоборот, в каких-то смешных ситуациях. Посмотрев на этих мужичков, я предложил Евгению порисовать, предоставив свои краски и посильную поддержку. Тем более, что сам был вдохновлен наличием битничков в городе настолько, что это выразилось в серии картин по поводу жизни и быта этой мифологизированной группы лиц. Женя долго упирался, мотивировав тем, что он не умеет раскрашивать, но я пообещал раскрашивать за него, что впоследствии и выполнил. Естественно, первые работы Юфита были немножко цветными. А потом уже взяло матерое свое – поскольку пленка Ц-50 стоила копейки, а цветная слайдовая очень дорого. Конечно же, большинство микрофильмов были черно-белыми. С этих слайдов и делались первые публикации в буржуазных средствах массовых информаций, к тому времени уже засуетившихся. И поэтому я считаю, что такая черно-белая гамма некрореализма изначально возникла из экономических соображений, не без вмешательства всего гениального, которое тогда шло широким фронтом. Вполне возможно, что все это было в 84-м году, так как незадолго до этого уже была сформирована группа «Новые художники». Тимур Петрович прорубил ноль-окно на выставке ТЭИ, сотворил утюгон и открыл галерею «Асса» вместе с новым направлением искусства, имеющим вектор Восток-Запад.

Тогда же фильмы снимались на загородных сессиях, и вполне возможно, что увидав веселую гоп-компанию, за нами увязался Олег Григорьев. Я не помню, чтобы это было в ключе «ветеран и дети», но наше мальчишеские копошения вызвали у него аллюзии танца, и первые ассоциации, видимо, были с танцем зверюг в горах… И так как вы говорите, по общим воспоминаниям с криком «Асса» Григорьев кинул свою кепку на землю и ей еще долго играли в футбол. К тому же у Юфы грузинская тема сидела внутри, так как он специально изучал историю дебилизма двадцатого века, которая, по идее, мультинациональна. Вот, собственно, так и можно обозначить происхождение самого термина «Асса» – который и пошел в массы.

Не менее известен в наших узких кругах был безмолвный герой по имени Зураб: эдакий голем человека, который активно участвовал во всех некросъемках, был метаем с крыши и всячески истязаем. Он – самый бывалый участник событий – был впоследствии был пленен милиционерами. Пленение Зураба произошло десятого мая, не помню какого года, после фотосессии под Ржевскими мостами. Но почему именно эта дата засела в памяти? Кто-то из ветеранов, выйдя попить пивка, увидел сцену: группа непонятных молодых людей в чепцах скидывают вниз какого-то мужчину в костюме, фотографируя событие. Тут же был вызван наряд – и на трамвайных путях наша группа и чемодан с Зурабом были задержаны. Мы вошли в отделение, где резиновый Зураб традиционно выпрыгнул из сложенного чемодана. Сначала перепугавшись, а затем – рассмеявшись, милиционеры всех отпустили, но голема оставили себе, якобы – для следственных экспериментов.

Через пару часов, встретившись с друзьями, мы известили о пленении Зураба, голова которого к тому времени была оторвана и сажалась на какой-то штырь. И, возможно, после этого некрореализм приобрел свои брутальные формы, когда до этого кинематографисты-новаторы довольствовались куклой, а теперь были вынуждены перейти к человеческим жертвоприношениям… Вот так, в который раз, доблестные органы вмешались в плавный ход не своей истории. Хотя и художники вмешивались активно в жизнь трудящихся и даже военнослужащих. Когда панковская песня «Жировоз» уже была сделана и пелась регулярно на каждой пьянке, Евгения привлекли на офицерские сборы. Ничего не подозревающие военные доверили ему взвод солдат, которые ходили под эту песню строем… В довершение своего пребывания в армейских частях Юфа решил сделать фотосессию на дембельский альбом, она популярна и по сей день. Для этого их старшой предложил забить кабана, которого те изловили, забили, облили керосином и подожгли. Потом, столпившись возле опаленной тушки, на которой процарапано ДМБ-85, они коллективно фотографировались. Есть, что вспомнить… где-то эти альбомы гуляют по стране.

М.Б. А можно про Григорьева поподробнее?

О.К. С Олегом Григорьевым я познакомился на рубеже восьмидесятых у Тимура Новикова, куда его привел Володя Гоос, его старинный приятель. Уже тогда Григорьев был немало известен по городу своими стишками, которые ныне издаются, и представлялся народным поэтом – что, собственно, так и было. В тот же период был инспирирован процесс со стороны Союза Писателей, которые через «Литературную газету» в лице МихАлкова, наговаривали целые абзацы. Олег даже показывал оную газету, где в статье действительно присутствовали забавные мыслеформы типа – таким поэтам, как Григорьев, не место в детской литературе…

Теперь же мы понимаем, что односторонняя полемика велась от лица не только сталинского, но и путинского гимна. Таких одиозных фигур было немало, и, понимая, что их паровоз примитивной рифмы давно ушел, всегда высказывались против проявлений всего нового. Григорьев, сорок третьего года рождения, был в расцвете своих сил, и уже тогда они с товарищами успели сделать «Витамин роста», которая тут же стала раритетом и на что и пошла такая реакция со стороны функционеров. И вот на съезде литераторов, редактором как бы сатирической программы «Фитиль» (ныне, спустя пятнадцать лет отсутствия в эфире, реанимированной), были озвучены гневные слова в адрес григорьевского юмора, который, в свою очередь, нормальные литераторы сравнивали с творчеством ОБЭРИУТов, так же склонных к эпатированию публики. Сравнение было, конечно же, лестное для обоих проявлений, но, так или иначе, ключик в виде стишков-страшилок был найден.

И вскоре подобные стишата заполонили не только детские сознания, став как бы фирменным стилем урбанистического фольклора. Причем, некоторые стихи Григорьева уже воспринимались как народные, а народное творчество – как григорьевское.

А когда мы познакомились, все это было в новинку; в литературе, да и не только в литературе, наступил полный коллапс. Люди, как цветы, исчерпавшие свои соки, перестали развиваться. Нужны были новые горшки для пересадки, а их не было. К тому же все эти карликовые растения от искусства, сохраняющие свою природную мощь, еще и обрезались стараниями опытных садоводов от номенклатуры. Почва была абсолютно истощена и любой новый информационный позыв извне воспринимался «на ура». Ныне литература находится на достаточно высоком профессиональном уровне и продолжает развиваться, а тогда этот уровень сознательно принижался и поэтому все, произраставшее в советском саду, принимало причудливые уродливые формы, как в японских садах бонсай.

М.Б. Мне так кажется, что все это – отголоски послевоенных потрясений, когда на генетическом уровне люди помнят, что надо думать прежде чем делать, но не совсем помнят, как именно думать, и что нужно для того, чтобы сделать…

О.К. Совершенно верно. Думалки двадцатых частично были перебиты, а частично поставлены в жесткие рамки выживания как Чуковский – но не без исключений, подтверждающих правила. Пастернак, чего у ж там, – яркий пример такого феномена, послевоенного присутствия мысли в литературном творчестве. Разница в прочтении ощущалась на каком-то первобытном уровне, когда, читая Пастернака, все было ясно и просто, но по прочтении советской литературы не было ясно ничего, потому как авторы сами не понимали, зачем они это пишут. И это явление бездумного движения вперед каким-то образом отразилось на всех послевоенных поколениях. Путь напарывания на занозы. Больно – а что делать? Маршрут такой…

Но, чтобы не сбиваться с мысли… Григорьев был представителем поколения «оттепели», который вырос в относительно щадящей атмосфере, и к восьмидесятым был абсолютно не курируемым со стороны функционеров и строя, со всеми его мощнейшими табу. Поэтому его ирония по отношению к действительности, опорочивающая изъяны, имела свой успех и востребованность. При этом стихи, предлагавшиеся как детские, нравились всем возрастам, потому как были проводниками той светлой «детскости» в мир взрослых людей. Конечно же, он еще и рисовал, и общался со многими представителями питерской творческой среды шестидесятых, начиная с Шемякина, и прочих представителей наследников идей Арефьева, Шварца и многих других довоенных деятелей. Все это перекликалось в его творчестве, особенно когда употреблялся портвейн – и появление всех этих тусовок и кружков было вполне закономерным для обеих столиц. Да и сейчас перетекание из пустого в порожнее происходит и сейчас.

М.Б. При этом закономерными являются перетекания творческих масс из обоих городов, и, наверное, это должно быть увязано с разницей в архитектуре.

О.К. Москва, конечно же, имеет спиральную архитектуру, наподобие ракушки, основанную на древнем методе градостроительства. То есть, это кольцевая оборона, рассчитанная на то, что враг, войдя в город, добирался до центра абсолютно измотанным. Питер же построен по стратегии, которую мы по наивности считаем голландской, а на самом деле все это заимствования с дальнего востока. Голландцы, пребывая в Японии и Китае, заимствовали эту модель «квадрата» или «клеточки». Так что и Киото, и Амстердам, и Нью-Йорк, и Санкт-Петербург построены по принципу пересечения прямых улиц. Хотя в этих вопросах заимствования существует обычное заблуждение. Как, например, о том, что японцы привезли в Европу свое искусство и так начался модерн.

После высокой ноты стиля Маркиз, достигшего своего апогея в восемнадцатом веке, любое пародирование в этом русле было бессмысленным. Это выражалось в синтезе китайских и европейских мотивов, декоре и псевдокитайских гравюрах, появившихся в массе во Франции и Голландии. То есть, происходил синтез, за счет которого пошло дальнейшее развитие, к тому же восемнадцатый век – век масонов и просвещения, для дальнейшего полного раскрытия своих возможностей. Через деятельность подобных кругов в постфеодальном обществе, состоявшего из легкоуправляемых забитых граждан, и шел прогресс. Через внедрение новых философских мыслей, в том числе и различных направлениях искусства. В России просвещение в силу определенных обстоятельств, состоялось в литературной области, когда люди, далеко не бедные, понимая, чем они могут помочь, пытались это сделать. Причем не только литературными средствами. В той же Москве во время голода восемнадцатого века, один масон закупал зерно и раздавал его горожанам. То есть то, чего не желала или не могла сделать казна. Кичиться этим не нужно, но и забывать не стоит. Один тоже в поле воин, даже если это поле в стране дураков…

Так же и с архитектурой. Голландское градостроение, построенное на принципе свободного перемещения, было воспринято Петром Первым и воплощено в жизнь. Это так же отразилось на сознании граждан – и таким образом мы можем обнаружить закономерность и даже целесообразность перетекания представителей псевдомасонских (в упомянутом контексте) творческих кружков двух городов. Да и отношения строились по такому принципу – потому как в нашей стране, на протяжении истории становления которой, большинство граждан с особым ожесточнием хуячили друг дружку вместо того, чтобы помогать развиваться.

Ну и, собственно, поэзия Олега Григорьева как нельзя лучше отражает положение в стране дураков, где на огромном пространстве перекатываются, как перекати-поле, думающие о чем-то головы, не находя себе пристанища. Строй изначально не желал интеллигенцию в качестве думающего класса, и февральская революция, ставившая целью освобождение от единоличной власти, закономерно сменилась на рабоче-крестьянскую.

М.Б. Которая буквально за тридцать лет опять же выстроила монархическую вертикаль власти с системы приживалок вокруг оси власть имущей. Ту же ситуацию мы наблюдаем и теперь, когда после краха одной системы выстраивается новая – наступать на одни и те же грабли, видимо, вошло в привычку.

О.К. Да, поэтому модернизация гражданского сознания остался уделом немногих кругов и андеграунда. А всеобщая грамотность была поставлена на рельсы технического обслуживание госаппарата. Иные же области познания были под запретом, так же, как и деятельность. Григорьеву все-таки удавалось печататься в литературных сборниках, потом у него вышла книжка «Чудаки», позже – «Витамин роста», помеченная олимпийским годом. После судилища в конце восьмидесятых вышла книга «Говорящий ворон», и так вот практически десятилетие (начиная с 82-го по 92-й год) протекала активная деятельность Олега, объединявшая несколько поколений. Причем, пока он жил на улице Космонавтов, все было замечательно. Его ответы по телефону, типа «Ну что, едешь? Тогда стаканы мою, стихи убираю», становились местным фольклором.

Народу у него в квартире всегда было много и разного. Даже был случай, когда этот подселившийся народ пытался его оттуда выселить. Девушка Таня, от которой у него был ребенок, девушка Маша, которой он посвящал стихи, но так получилось, что ребенок жил не с мамой и папой, а в детском доме. Сейчас она уже выросла, и является прямым наследником творчества Олега Григорьева… В это время в квартире, где все это происходило, двери никогда не закрывались, и можно было легко зайти туда в любое время суток. В большой комнате Олег принимал, а в другой ночевали разные люди, за что его дико не любил местный участковый. Мусор пытался его пристроить на разгрузку тяжестей или в сварочный цех. Стоит отметить, что ту черновую работу, которую ныне счастливо выполняют гастарбайтеры, в Советском Союзе выполняли люди, не желающие работать в рамках госсистемы. У Григорьева же стояли другие задачи – его работой было думать, а его постоянно пристраивали от милиции на иные отработки.

И вот однажды после очередного залета в Кащенко, Олег принимал у себя дома новых знакомых из дурдома: был такой художник Устюгов, у которого после взятия пункции тоже что-то было не в порядке. А Григорьев очень трепетно относился к людям подобной жизненной судьбы, особенно если они не могли за себя постоять. И тут открывается незапертая дверь и вошедший участковый начал у всех документы проверять. Конечно же, Григорьев кинулся защищать друзей, снял у ввалившегося без звонка мента фуражку, оторвал погоны, и за это его участковый пообещал посадить. Тогда же еще не была отменена статья за тунеядство, а Союз Писателей в лице Михалкова отказал в признании деятельности Олега как трудовой. Хотя уже беспокоились и пытались как-то его под себя подладить. И пришлось ему какое-то время скрываться; я и многие товарищи тогда тоже ходили дискутировать в Союз Писателей. Потом Григорьева пленили, он отсидел полгода до суда, и был полностью оправдан в зале судилища. Была поднята шумиха, делались всевозможные выставки Митьков; Сорокин издавал какую-то газету в поддержку поэта. Слова Гласность и Перестройка сработали в положительную сторону и общественное мнение победило. Участковый же был опущен в рамках своего ведомства за то, что не отстоял честь мундира. Тем более, что тогда мусорами было быть впадлу, а теперь вроде как даже модно…

Все тогда пребывали в эйфории, и только по прошествии многих лет я считаю, что отсидка в тюряге даже как-то пошла на пользу Олегу, в плане стабилизации здоровья и с точки зрения известности… Причем у него это была вторая командировка; первая была, когда он, невысокого в общем-то роста человек, отбуцкал пятерых. Хулиган подошел и пристал к пятерым людям, так что шанс намотать ему по совокупности, определенно был. Но на этот раз не удалось. Что в свою очередь дало иллюзию некой гармонии с исполнительной власти, бредущей на поводу общественного мнения; люди стали как бы человечнее.

Собственно, Олег мало того, что был искренним и интересным собеседником, он к тому же был проводником между поколениями и не чурался общаться со всеми подряд. В разговорах с ним как-то проскакивало, что он не понимает писателей, которые целыми днями сидят и пишут, но, тем не менее, не выпускал тетради из руки. Писал он всегда карандашом, чтоб не размочило портвейном. Но все было весело, и смеховая культура сыграла свою определяющую роль в развитии примитивистского искусства, которое в кратчайшие сроки стало модным еще в 85-м году, а может, и ранее.

Художники же восьмидесятых искали то же самое, что и до них делал Филонов, изучая иконы, и иные представители авангардных кружков начала двадцатого века. Произошла не столько смена вех, а, скорее, подспудно возрождалась тяга к чему-то сокровенному. При этом были чрезмерные загибы в область православия и самодержавия – то есть всего того, что страна недобирала в советский кровавый период. И вот в преддверии перестройки, еще за порогом, концентрировалось и признавалось то самое искусство, представители которого могли рассказать что-то новое – и становились героями дня. При этом нельзя не отметить наиболее агрессивную культурку, музыкальную. Которая оказалась на переднем крае этих событий. В советский период страна находилась в димедрольном состоянии от этих ВИА, и все попытки музыкантов расшатать и вывести за рамки этого состояния безжалостно пресекались. Все джазовые и твистовые коллективы были под запретом, а на площадях играли тексты типа «что ты милая смотришь искоса, низко голову наклоня». Трактовать сей речитатив можно было однозначно как «раком». «Раком» была поставлена молодежь в славном советском обществе…

Это делает честь сочинителям данных куплетов, но не делает чести обществу, где подобное может происходить. И, конечно же, музыкальная часть движения восьмидесятых шумела за всех остальных. Неадекватные поклонники такой музыки, от которых шарахались добропорядочные граждане, собирались сначала тайно, а затем и явно на улице Рубинштейна и по всяческим институтам. Конечно же, поклонники в чем-то копировали поведение зарубежных рок-идолов или что они себе по этому поводу напридумывали, но внутренние позывы были самобытными. Становление на «крыло рок-н-ролла» происходило постепенно; сначала происходили бурные дискуссии, как вообще такая музычка могла быть реализована. Поначалу даже считалось, что исполнять рок-н-роллы можно исключительно на английском «пидже инглише», а на русском можно петь только частушки, что впоследствии было забыто. Хотя даже сегодня можно нет-нет да и услышать исполнение на английском языке. Такое болезненное желание быть ближе к международной арене, к духу времени.

Поэтому большинство моих знакомых разрывались между занятиями живописью, литературой и музыкальной деятельностью, а кто-то умудрялся заниматься всем сразу. Конечно, не надо забывать и о моде, которая захлестнула молодежные круги. Мода всегда шла рядом: тайно, в виде фенечек и заграничных штанов, волос. Татуировка возникла гораздо позже, и все эксперименты шли с прическами и одеждой. Ко времени возникновения Новых Художников, все эти явления уже были в соединении, и участники движения стали проявлять себя во всех направлениях. Снимались фильмы, делались театральные постановки, модные показы. Конечно, все являлось в неком роде калькой движения начала двадцатого века, но информации было мало и все искалось на ощупь. Какая-то информация просачивалась из наглухо законспирированной группы Стерлиговых, которых в советское время напугали так, что группа была настолько зашифрована, что если бы спецслужбы даже захотели бы их раскрыть, то ничего бы у них не вышло. Настолько жестко соблюдалась конспирация. Ну а тем, кому нечего было терять, растопырив все, что можно растопырить, шли навстречу будущему, в чем я усматриваю преимущество молодости и неопытности.

Молодые люди могут все, поскольку они могут стартовать в любую сторону бурно и продуктивно. Поэтому то, что я пытаюсь здесь набубнить о молодых годах, которые и являются катализатором всего, – молодежь восьмидесятых умудрилась сделать то, что только мечталось в кудреватых и бородатых головенках семидесятников. В этом и состоит разница между поколениями. Шестидесятники тоже пытались что-то делать, но 68-й год их окончательно примирил, на мой взгляд. В 64-м произошел крах режима, а в 68-м все социалистические иллюзии были раздавлены гусеницами советских танков. Вот поэтому бабочка из кокона родилась железной… и до сих пор любимой мною скульптурой в Русском музее является фигура Сары Лебедевой «Девочка с железной бабочкой на ладони». Тупее произведения трудно себе даже представить…

М.Б. Сара Лебедева была очень непростая штучка…

О.К. Надо бы припомнить, что еще в конце семидесятых мы с Тимуром экспериментировали со звуком, была создана группа «Монстрз», которая всячески пыталась найти что-то свое оригинальное, несмотря на поток просачивающейся информации из «магнитокультуры» и звучащей из окружавших нас магнитофонов, типа «Нота». К счастью, все записанные альбомы были утеряны… А записи делались приблизительно так. Утром мы узнавали из радиоисточников новости о смерти Мао Дзе Дуна, а к вечеру альбом был уже готов. По скорости и яркости примеров можно сделать выводы о силе и тяге к творчеству в тот период. Все эти тенденции дали свои проявления позже, когда был создан «Ноль объект». Это уже позже мы выяснили, что подобное движение было в Дюссельдорфе в шестидесятые, но мы тогда были за железным занавесом и ничего об этом не знали.

М.Б. А в чем концепт?

О.К. Ну, ноль – это некий абсолют, через который, как через квадрат Малевича, можно стартануть в иное измерение. Соответственно, ноль, «начать с нуля» и подобный лингвистический абсурдистский бред, который подогревался и муссировался в небольшом обществе. Были также небольшие летучие отряды «пижама пипл спешл», по одноименному произведению Френка Заппы, которые собирались на своих «летучках» на чердаках и тайных квартирах для произведения различных практик. Конечно же, в последствии были развиты «ноль-фестивали», один из которых состоялся на седьмое ноября, уж не помню, в котором году. Но в начале восьмидесятых. На фестивале, который шел несколько дней, выступали Малин, Тимур, я и другие приглашенные артисты, причем, все это записывалось на пленку, и мне самому любопытно было бы заново с этими материалами ознакомиться. Это был замечательный ход, когда записывался определенный музыкальный кусок, некий грохот, от которого все время убегал и спасался в соседней комнате Миша Малин, но когда он послушал действие в записи, то сам расхохотался и тут же начал принимать в этом действии участие.

Любые идеи в тот период доказывались делом, а не убеждениями. Как говорил Борис Николаевич Кошелохов, все люди – художники, правда не каждый об этом знает. Это выражение было взято за девиз у «нолевиков» и на этом тезисе строилась вся концепция «ноль музыки». Звук может извлечь любой, но надо – вовремя. Для этого нужно сосредоточится, войти в определенное состояние, чтобы понимать, что происходит вокруг и какие звуки в этот же момент извлекают твои товарищи и друзья. То есть войти в состояние понимания общности и, не выставляя себя как солиста непонятно чего, создавать общее произведение. При этом, если кого-нибудь припирало солировать, то все ему подыгрывали, понимая, что и он тебе подыграет, приключись с тобой такая же беда. Инструменты выбирались абсолютно хаотично и постоянно менялись. Таким образом и создавался приемлемый симфонический джазец.

Тенденция компилирования всяческого и коллажирования мусора, а также симулирование документов, не были изобретением этого периода. Все это было и у футуристов, и у дадаистов, потом проявилось и у «Мухоморов». Мне так думается, что корни этого феномена изначально уходили в недостаток средств: попросту тетрадей лишних не было. А раньше, еще в средневековье, бытовала традиция переиначивания, будь то нанесение новых надписей на каменные плиты или соскребание старых текстов с пергамента. Все это можно увязывать в единую традицию… или не увязывать. Ну, и желание прикладывать лишние усилия и забавы несомненно отразилось на школьных росписях тетрадей и учебников в уже описываемый период…

На самом деле это традиционное для человечества – переписывание истории. Это часто происходит при определенных изменениях в жизни людей. Этим много кто занимался. В Москве, например, Юля Кисина. У нас – Дима Карасик. И даже выставка была подобной рукописной книги. Можно это все назвать хулиганством. Шла такая коллективная симуляция бюрократических процессов, потому, во-первых, сами документы порой были настолько абсурдные, что как нельзя лучше соответствовали художественному контексту. Ну и, опять же, традиция изготовления липовых документов и печатей начиналась со школьной скамьи.

М.Б. О, да! Выписывание липовых справок из поликлиник, переводы печатей посредством яйца..

О.К. Естественно, и если «Мухоморы» занимались симуляцией каких-то внешнеполитических тенденций, то у нас это развивалось в несколько ином ключе. В таком внутриполитическом. Вадим Овчинников и Влад Гуцевич довели процесс симуляции до апогея: сначала выписывая бредовые документы, а потом и вовсе организовали «мейл-арт», рассылая их по почте, снабдив всяческими марками собственного изготовления. Вплоть до того, что лепились пробки вместо марок. Или просто, что придет в голову. И основа концепта была в том, что надо выяснить, что не пройдет на почте. Реакцию по поводу вложенного в конверт никто даже не прогнозировал. Апогеем это процесса стал прошедший инстанции кусок сыра с надписанным адресом и приклеенной маркой…

И самое парадоксальное – мало того, что проходило, так еще и заинтересовало Музей Связи, для которого это явление было новым и интересным. Что потом и увековечилось выставкой мейл-арта именно в этом месте…

Хулиганство в искусстве, которое я бы назвал новаторством, проявляется обычно, когда старые формы откровенно поднадоели. Не более чем следующее деление в колесе истории. Футуристический флер при этом присутствовал, потому как сквозил через группы предшественников и через советских искусствоведов. Как перелетные птички на лапках переносили иную почву, так и тут присутствовал поцитатный перенос. Вот, к примеру, Вадим Овчинников или Черкасов. Они были всегда рядом, как более старшие товарищи, которые не входили в какие-то группы, но являлись единым элементом в этом брожении. Никакого особого сектанства в группе не присутствовало; автоматически могли выставляться все, кто захотел или смог. А контекст у производства книжек и документов шел, конечно же, в рамках культуры городского сумасшествия – некий показательный срез времени.

Компостный слой, загнивающий на социалистическом благоденствии, который естественным образом смело ветрами перестройки – но именно благодаря ему сформировалось то, что мы сегодня называем современным русским искусством со всеми плюсами и минусами. Благодаря этому археологическому мусору деятельные низы пробились наверх, а художник попросту вернул этот мусор в музей, где ему самое место и есть. Не задумываясь о том, что он не пролежал положенные ему две тыщи лет. Музеи в этом плане отличаются только тем, что выставляют какой-то породистый мусор или беспородный, но очень редкий и древний. Благодаря которому возможно восстановить примерную картинку прошлого. И сам процесс прорастания этого компоста дал человечеству двадцатого века не только оружие массового поражения, но и возможность взглянуть на окружающую действительность через эти крайние формы проявления в искусстве. Да и не только в нем. Поэтому маргинальные формы, которые присутствовали всегда (этого поствоенного поколения городских сумасшедших), делали ставки на вскармливании грядущего поколения приемников через накопление этого культурного пласта. К этим формам стремились все неординарные личности, вплоть до Рязанова и Гайдая.

А субкультуры создавали из этого компоста свой новый язык и сленг, который согласно тому же Кузьмину, есть «путь с нуля и в параллельном направлении». Поэтому возникло движение «нолевиков», обрастающего такими артефактами, до того как сформировалось «Новые». Все то, о чем сейчас пишут трактаты ученые, про всякие черные дыры и антивещества – все это было тогда опробовано на творческом уровне. Тем более, что интуитивно ощущалось, что страна как раз пребывает на этой нулевой отметке. И вскоре старое должно уступить новому безвозвратно. Черкасовщина тоже возникла на отрицании быта, не соответствующего развитию мозга. Примерно так же, когда устаревшее начинает мешать новому – так и здесь. Быт, как условие существования художника, был возведен в гиперстепень. Как явление, собирательство – вовсе общечеловеческая черта, и начиная с малого, с кухни, шло заполнение пространства, в результате чего в квартире потом могли находится всего два человека. Один из которых распластался в коридоре. И второй, чуть ли не на одной ноге, как цапля, возле письменного стола. Все остальное пространство вверх до потолка было заставлено отборнейшим мусором, концептуальным и не очень. При этом, если художники-концептуалисты что-то из мусора мастерили, то здесь был другой подход. А именно – коллекционирование.

К примеру, Черкасов, ничего не зная о концептуальных движениях в Москве, единолично ринувшись в бой с сознанием, набрал в итоге материала столько, что стал, по сути, первым владельцем частного музея имени Плюшкина. Кстати, как мне кажется, такое название может быть гораздо уместнее чем музей имени Пушкина… Тем более, что последний был музеем слепков. Построенный отцом Марины Цветаевой для московского общества любителей изящного – для того, чтобы те могли ходить туда и срисовывать ту самую гипсовую классику. Потом на этой базе развивался музей европейского искусства, но при большевиках все это было упразднено и объединено в музей имени Пушкина. А так само помещение предполагало свои уровни связанные с ученичеством и этажами. Черкасов же, связанный с рисованием и музыкой, собирал весь культурный слой самостоятельно, не платя за это ничего кроме квартплаты. Активно при этом музицировал и, собственно, он под гитару спел или конституцию или уголовный кодекс, но назвать это каким-то рок-н-роллом язык не повернется. Рок-н-ролл уже был вполне представлен питерским рок-клубом.

В последствии подобное пытался делать Сумароков-старший, будучи пастором церкви рок-н-ролльных приходов, пытался положить псалмы на рифы.

М.Б. Да. Но речь была о мусоре и Владимире Черкасове, который, как я помню, практиковал и суицидальные опыты.

О.К. Исследования в суицидальной области в художественной среде известны – но мне так кажется, что эта программа была заложена еще американской комикс-культуркой с некроанимацией, когда путем привития инородных форм, по идее, достигался более устойчивый к формам и видам смерти взгляд на реалии. Эдакая форма евгеники.

М.Б. Точно. Евгеники, юфитовки. Подходит как пример…

О.К. Да, но об этом отдельно. Черкасов при этом являлся крупнейшим художником-минималистом. Рисовал он килограммами на блокнотных листочках фломастерами и красками. И, приходя к своему товарищу Борису Михайловичу Кошелохову, интересовался, сколько тот работ уже сделал. На полученный ответ – мол, работ пятьсот – отвечал, что у меня тут в коробочке портсигарного типа примерно пара тысяч; потом они садились играть в шахматы…

Тогда это все рассматривалось как некое хобби, а теперь – неотъемлемая часть культурного слоя того периода. При этом, конечно же, Валерий был человеком не замкнутым и слыл меломаном, да и познакомился я с ним впервые на «толчке». А потом уже с ним с меломанских тем мы стали общаться на предмет живописи, и мне, как человеку младше его лет на десять, это общение шло на пользу. У музыкантов, которых многие заслуженно считают туповатыми, общение вне рамок профсреды действительно затруднено, вплоть до того, что и поговорить-то не о чем. А здесь наблюдалась поразительная легкость переключения с одного предмета занятий на другое. Притом, что он не особо-то общался с художниками и умер владельцем музея. И при этом экспериментировал с суицидальными состояниями, с веревочкой, газовой плитой, а потом – и вовсе радикально, закрепив скальпели на кончики глаз, на них обрушился. По его же словам: очнулся, кругом все в крови, делали лоботомию, но кончик одного обломавшегося скальпеля так и остался в голове. А помер вполне обычно скромно, но тело обнаружили не сразу. Понятное дело, что коллекционирование под конец достигло маниакальных форм, но в здравых рамках этот процесс дает человеку самое главное – удовлетворение.

Все то, к чему сознательно или бессознательно тянется человечество. Неудовлетворенный человек в большей степени разрушитель, и это то, что отказываются до сих пор понимать те, кому понимать это незамысловатое положено по долгу службы. По-другому и не бывает, но мир бытовухи и чистогана использует эту неудовлетворенность в своих целях.

А подытожить «нулевую тему» периода можно тем, что теоретическая платформа, зародившаяся в головах знакомых, привела к художественному воплощению. Тема «нолевиков», во многом связанная со звуком, обросла кругом соратников, готовых и желающих заниматься звукоизвлечением из любых, даже несуществующих инструментов. Все это потом срослось с джазом и поплыло в новое время в виде «Популярной Механики» с ее капитаном Курехиным. И теми же «Новыми Композиторами», экспериментировавшими со звуком.

М.Б. Все же хотелось услышать подробнее о постановках, приведших к синтезу «Новых Художников», «Популярной Механики» и остальных участников брожения.

О.К. Как-то мы с Драгомощенко пришли к Эдику Горошевскому, выпить вина и познакомиться. Эдуард тогда делал театр, в котором перемеживывались постановки и выступления различных поэтов, типа Никонова. Другими словами, это была площадка, на которой можно было проявиться и весело пообщаться. Так вот за бутылочкой вина, Эдик предложил мне попробовать побыть театральным художником – и я согласился. Я тогда понял, что театральный художник – это человек, который делает свои выставки в театре, и в фойе тут же было устроена выставочка. Потом мне это надоело, и художником стал Тимур, который с присущей ему деятельностью сразу же предложил свою постановку по мотивам произведения своего знакомого, Заверняева. Он тогда истощал себя всяческими диетами, истощая заодно и литературные памятники, до состояния сухого остатка. Так произведение «Анна Каренина», после диеты Заверняева, составляла половину писчего листа, что, собственно, устраивало всех. «Идиот» и того меньше. «Новые художники», конечно же, постулировали: новым должно быть все (в том числе и театр) и, привязав тему к своей идеологии, двигали ее в массы.

Юфа тогда маньячил грузинской тематикой и термин «Асса» появился на картинах и плакатах и позже был озвучен мной как адекватный лозунг «Ассы в массы». Так же, как лозунг «Асса е-е», частично заимствованный от художника Козлова Е.Е., который можно было трактовать по-разному. Помнится, я тогда сделал картину про антивещество, которая висела в театре Горошевского и на которой естественным образом возникла эта надпись. И когда мой знакомый физик, всерьез занимавшийся проблемой выделения антивещества, спрашивал о значении термина и привязке к физике, то я отвечал, что это попытка соединения современного искусства и современной науки, как физики и лирики. Е, собственно, трактовался как энергия, а минус Е – это пресловутый ноль, что вполне укладывался в теорию о состоянии покоя, как наиболее близкого. Физик был удовлетворен трактовкой и даже отписал эту теорию эпиграфом к своей статье, что, несомненно, мне дико понравилось…

Хотя некоторые товарищи воспринимали лозунг как продолжение рокенролльного «Хали-Гали». Вот такой вот синтез не соединимого, отчасти отражающее ситуацию в стране. Как, впрочем, и другие «клинические» серии, которые фиксировали состояние в обществе, демонстрируя ее болезненное состояние. Эта фиксация словом «Асса», требующая размышлений и объяснений, легла в основу творчества «Новых». При этом размышления обо всем и сразу порождали зверские аппетиты и требовали действия. Потому как поколению подопытных надоели опыты власть придержавших и они решили сами ставить опыты, но уже над врачами…

«Психиатры», конечно же, засуетились и старались не пропускать эти действия, выставляя свои оценки происходящему. Так была поставлена «Анна-Асса», где в главной роли выступил молодой тогда еще Сергей Африка, подключившийся к деятельности группы в 84-м году. Князя Вронского должен был исполнять Густав Гурьянов, но как-то вовремя не пришел и его роль начал исполнять Антон Тедди, известный по городу тусовщик и основатель «Тедди Клуба». Потом как-то Густав все-таки дошел, и Вронских, соответственно, стало два, а девушка Фрида, ростом с Африку, исполняла роль сына Анны Каренины-Бугаевой…

Как я уже сказал, эта деятельность протекала под бдительным руководством Тимура Новикова в театре Горошевского. Народу всевозможного эти постановки собирали много, поскольку это была не сухая скучная читка стихов, а целые короткие, но яркие постановки. Африканец тогда выдвинул лозунг, что устарело все – даже термины – и мы нуждаемся не только в новом искусстве, но и в новых терминах. О старых вещах, конечно, помнить нужно, но говорить важнее о новых вещах, которые только появились на горизонте. Таким образом, на многих полотнах «Новых» возникли символы эпохи, в том числе и новые для советского общества, такие, как Эйдз, Челленджер, кока-кола и прочие. Гарик появился где-то в промежутках между театральными постановками, но, как мне кажется, встречали мы его еще в Москве, куда частенько наведывались, начиная с 79-го года по художественным и тусовочным полумасонским каналам к «Мухоморам», Сергею Шутову, Володе Наумцу и иным столичным деятелям. Связи также поддерживались через Шутова и Африканца, который общался с Липницким и Гребенщиковым, с которым я познакомился еще в Абрау-Дюрсо.

Гаврила тогда был на сходном революционном трипе и искал, куда бы приложить свой накопленный багаж и энергию. При этом подыскивая себе соратников, он как-то не обнаружил их в столице, но нашел с легкостью в тогдашнем Ленинграде, поскольку город, как мы упоминали, был открытым. Гарик (вместе с Пакитой и Паскалем, которые, работая во французском посольстве, тоже помогали многим полуголодным художникам) тут же был воспринят и закреплен как продвигатель питерских новаций на московской сцене, поскольку Сережа Шутов, парень, конечно же, хороший, но постоянно занят своими художественными муками. При этом я Гарика помню больше по Москве, чем по Питеру, и его идеологическая коммуникационная работа с молодежью, формировавшая новый, отличный от комсомольского стиль, была, конечно же, не заменима. В результате формирования нового неформального уличного стиля сами комсомольцы примкнули к неформалам и перестали вставлять палки в колеса проектов и даже в чем-то помогать. Пробить себе площадки и зацементировать ядро творческой группы. По крайней мере, утратили контроль над умами деятельной молодежи, которая к тому времени уже наряжалась на вполне приличном уровне.

Но стоить отметить, что в СССР перемены происходили на редкость мягко, потому как не вывешивали списки сексотов, не забивали до смерти комсомольских агентов. Как-то с пониманием относились к мусорам и бюрократам, которые еще недавно прессинговали, а в перестроечный период делали вид, что раскаивались. Но, тем не менее, «овечки в волчьих шкурах» из большого дома, которые постепенно понимали, что их могут так же, как КПСС, зачеркнуть на страницах истории, все-таки пытались оправдать свое существование, но особо не рыпались и создавали новые структуры. Поэтому иллюзия, что перестраивалась страна, должна быть раз и навсегда забыта: перестраивался исключительно аппарат подавления и сдерживания в новых изменившихся условиях. Проиграв по множеству пунктов внешнюю политику, эти структуры умело прибрали все ресурсы под себя – и продолжают делать свой политический капиталец, попутно стравливая и запугивая население, дабы не мешалось под ногами.

Надписи «Росгосстрах», развешанные по всей Московии, как нельзя лучше характеризуют нынешнюю ситуацию. Не менее чем забавный образ пресловутой модели народного автомобиля «Газ-21», где за рулем старого автомобиля сидят пожилые, видавшие виды водители… Все это – не случайные случайности, так же, как могилы на главной площади страны. И, если присмотреться, то цепочки таких случайностей выстраиваются во вполне закономерные связки, спланированные не без иронии. При этом ирония аппаратчиков, в рядах которых случались настоящие интеллектуалы (что не делает им особой чести), – все же ирония жлобов, любящих погоготать над чьим-то жалостным положением или просто позлорадствовать.

Все это находило ответную иронию в неформальных и художественных кругах. В том числе и в гариковском стиле, выдерживающим смесь иронии, карикатурности и высокого дендистского аристократизма. И вот с появлением Гарика и подключения Курехина с «Поп-Механикой», события приняли более масштабный вид, а постановки привлекли внимание иностранцев, которые зачастили вслед за фестивальными событиями 85-го года. Внимание было привлечено, и даже в клубе Водоканал, при всем его комсомольском кагале, был организован клуб любителей Маяковского. При нем же был организован клуб любителей народного творчества, куда входил Овчинников и Гуцевич. И, конечно же, Юфит с его фильмами и группа здорового досуга… Обязанности были распределены и, не обращая внимание на события в стране, участники проекта развивались – и в итоге развили и параллельное кино, и достаточно много художественных новаций, которые привлекли достаточно много известных ныне людей. Так, например, Константин Эрнст, начинал, насколько я помню, в группе «Чапаев». Вилли Феоктистов, Максим Пежемский и братья Алейниковы. Потому как уже шло отторжение пафоса советской пропаганды, которая явно проигрывала иностранной, причем на всех фронтах. Никто не хотел носить одежду фабрики «Большевичка», и позиция была простой: если вы не хотите что-либо делать, – мы сделаем это сами, пускай из подручных средств или через спекуляцию.

Эти термины и вошли в основу творчества обновленного «Кино». Задним числом, конечно же, можно обнаружить множество недочетов и просчетов, но так было всегда. И по-своему Тимур Новиков прав, обозначив некогда, что все, что мы делали, будет восприниматься последующими поколениями, как мутная накипь на теле социалистической иллюзии… При этом, как повернуть: если новое поколение не сделает исторических самостоятельных оценок, а будут верить тому, что им вдалбливают через телевизор, – так оно и будет. Тем не менее, вычистив загоны – это еще не значит построить новую жизнь.

Так в этом же (1985-м) году объединенной группой мы поехали в Москву к Володе Наумцу, которого я уже познакомил с Тимуром Новиковым и тот выставлял его в домашней галерее «Асса». А потом Гарик нас всех привел в «Детский сад», где мы обнаружили Германа Виноградова и других художников, находившихся в самом начале своего пути и придерживающихся достаточно устаревших художественных традиций. Хотим мы этого или нет, но аналогии с футуризмом напрашиваются сами. Терпеть было уже незачем и ждать было нечего, поэтому среда оказалась восприимчивая к новациям. Помнится, когда мы поехали в Вятку с нашими фильмами, тамошний исполком просто-таки встал на уши. Возмущение вызвал момент акции отрезания головы – и подобным эпатажем – что буквально через несколько лет засочилось отовсюду со всевозможных экранов. Номенклатурщики, которых жизнь научила читать все между строк, усмотрела в этих кадрах какие-то далеко идущие знаки и случился скандал.

Тогда же случилась 17-я молодежная выставка, которая почему-то считалась краеугольной, но почему-то искусства как такового на ней не присутствовало. Мы тогда привезли на поезде все свое барахло и попросту завесили пространство, наплевав на все эти внутренние градации. При этом наивная московская молодежь влилась в движение и до сих пор продолжает свою наивную деятельность. Особенно те, кто не попал на Сотбис-88 и не успел спятить от денег. Эта тенденция – использование творческого потенциала, прикрываясь патриотическими лозунгами, типа поддержание отечественного престижа на международном уровне, для общей пользы…

М.Б. Наверное, было несколько досадно – по поводу неучастия нового ленинградского искусства на московской ярмарке?

О.К. Ну конечно, было досадно, потому как на том же «Сотбисе» не присутствовало большинство питерской художественной среды – но не настолько, чтобы долго об этом переживать. Может, даже и к лучшему. Зато сохранили свою адекватность и продолжили поиски без особых моральных потрясений. Есть такие люди, которые лучше других учатся искать и находить, и, в конечном итоге, становятся проводниками между бытием и реальностью. В данном случае речь идет о высшем разуме, который не терпит серьезных вмешательств бытовухи и бюрократии. Ну а кто подвержен, знать, планидка у них такая, войти под таким углом в мировую историю. Сгореть без остатка в стратосфере или выпасть в осадок.

Так или иначе, все, кто попадал в орбиту нового проекта, тут же становились либо художниками, либо какими-то композиторами и самореализовывались как могли на отвоеванных у государства площадках. Но делали это искренне и вживались в новые роли, выдавливая из своего сознания все наносное. По идее, то, что должна была делать семья и школа, происходило в подобных кругах и самостоятельно. И ставили опыты над товарищами, которые, поскольку анализы в больницу не носили, давались в эти эксперименты достаточно охотно. Появились коллективы и новые люди из Москвы. При этом подобных людей в стране было немного, и все друг друга знали, иногда заочно. Таким, например, был Леша Тегин, который участвовал вместе с Сергеем Летовым в «Популярной Механике» под лозунгами «Асса». Появление шумовых оркестров после «ноль музыки» было неизбежно, и московские представители составили индустриальную секцию в ансамбле мега всего имени Курехина. Тут же подключились и неформалы, поскольку цель ставилась не только самим научится думать иначе, но и передать эту возможность людям, присутствующим в зале, которые, кроме «полюшко-поле» и Макаревича ничего не слышали. Естественно, лейблы никто особо не лепил и занимались тем, что группы товарищей стаскивали с ближайших помоек все, что там находилось, и устраивали реди-мейд, то есть то, с чего началось искусство двадцатого века.

Речь здесь идет о подходе к идеалу. А поскольку никто не знает, какой он, происходят эти колебания между стилистиками, и искусству здесь отведена роль комбинации стилей, чтобы сделать все еще проще и яснее. То есть к мгновенной материализации задумки, то, к чему, по сути, стремится наука, увлекая за собой человечество. Мы ж занимались некоей сказкой, которую незамедлительно хотелось сделать былью, причем без остатка… Часть этой сказки воплотилась в живописи, часть – в музыке; какие-то намеки просочились в одноименное кино про «Ассу». И у всего назревшего в этой истории были свои предыстории.

На одной из «Поп-Механик» Курехин выступал в костюме Ихтиандра. Этому тоже была предыстория. Юрий Циркуль, неугомонный участник некровечеринок и кинолент, его тоже однажды пытался сыграть в то время, когда Борис Юхананов с группой устраивал посиделки напротив ЛДМ. Ему тогда вроде бы надо было сдать свой студенческий режиссерский проект, и все как нельзя лучше совпало. Тогда была сделана выставка портретов Мольера, которую вывесить можно было не в фойе, а только по стенам просмотрового зала. Была приглашена Длинная, Юрий взял на себя главную роль, Женя Дебил был с камерой, а я, как обычно, за компанию. Ну так, сценарий можно где-то подрихтовать. Собрались, а что снимать – непонятно, потому что сценария нет. И так родилась сцена умирающего Ихтиандра, вылезающего на берег умирать аки кит. Были сняты эти кадры, которые, наверное, где-то лежат – и чем они знаменательны. Ихтиандр вылезает как надо, вся рожа в иле, и камера понимаясь вверх, панорамирует пространство, по которому рассекает лыжник…

Вот такая вот параллельная предыстория образа… их были сотни, и нет смысла все перечислять. Кроме самых важных разве что.

Потом в 88-м году случился пресловутый «Сотбис», когда Запад попытался повлиять на ситуацию извне, и с этого момента началась адекватная работа с художниками, возникновение галерей и иллюзий по поводу создания музеев современного искусства. Запад, соответственно, пытается навязывать свои ценности – в силу того, что там такой механизм уже запущен. Все это выливалось в международное общение, групповые выезды и личные приглашения. Все то же самое, что и всегда, когда выезжали первые лица – тут же все это действие сопровождала художественная камарилья. Каждый сам решал, участвовать в этом или нет, но все эти контакты были вполне налажены и работают поныне, так же, как и функционеры от искусства. Даже если ты о них не знаешь, то все равно рано или поздно сталкиваешься с предложением типа – все будет так вот, так вот или… никак. И здесь тоже каждый волен выбирать. При этом, так уж получилось, что в своей стране вы находитесь на своем месте, а в отрыве вы вынуждены соответствовать иным схемам и местному опыту. Поэтому многие вернулись, так до конца и не осознав, что местная культурные явления интересны именно тем, что при неблагоприятных казалось бы, для искусства режимах возможны появления таких интересных творческих явлений. Поэтому восьмидесятые интересны именно тем, что неудовлетворенность молодежных масс дала такие проявления во всем мире, но по разным социальным причинам, которые сводятся к не удовлетворению качеством жизни. При этом «Асса», конечно же, была не единственным таковым проявлением.

М.Б. Да, кстати, про истории. Как-то не освещена ваша деятельность помимо, скажем, известных проектов.

О.К. Да, я многое успевал, сам не знаю как. С Андреем Пановым, как я уже упомянул, познакомился через Юфита. У Свиньи был всегда пиетет по отношению к Юфе, но тот отвергал Андрюхины кривляния, приговаривая: какой там панк, вот Чаби Чекер – это сила… Но Свинья продолжал начинания в этом русле, обозначая свои потуги как идиотничание, но не как панк. Как-то поближе к народным корням, не микроскоп, так мелкоскоп… Естественно, это все перетекло на молодежные массы, которым вовсе свойственно кривляться и обезьянничать. А тут такая лафа: кривляешься, а тебе за это чуть ли не деньги платят… Но высоколобый барьер в виде концептуального искусства, выдающее то же идиотничание за бог знает что, был снесен. Потому как на все эти псевдоинтеллектуальные выставки приходили люди, которые так же идиотничали, но гораздо искренней и веселей, не выдавая за высокое искусство. Даже Костя Звездочетов, склонный к карикатурному стебу, в силу своей воспитанности и информированности, облекал свое творчество в иные термины. Каждый же поет свою песню. С Андреем Пановым, более известным как Свинья, единожды познакомившись, раззнакомится было сложно. Поэтому мы продолжали видеться и далее, даже как-то составляли один ансамбль, который нигде не звучал, потому как с этим рок-клубом было все понятно и выступать не хотелось. Хотелось что-то искать, вооружаясь всяческими инструментами, и в этом плане все искусствоведческие дискурсы давно уж сняты. Андрея же куда-то все-таки позвали, возможно, в Зеленоград, на фестиваль в 84-м году. Так же не стоит забывать про только что созданный ансамбль «НЧ/ВЧ» (низкие частоты/высокие частоты), который тоже куда-то звали, но договориться с комсомольцами из клуба не удалось. Меркантильность присутствовала в плане отсутствия аппаратуры, были даже выклеены огромные плакаты и выступление озвучено, но аппаратуры никто не дал. А так, все это попадало под футуристические программы, потому как жизнерадостные ритмы призывали к содействию, чего, собственно и добивались. И даже не состоявшееся выступление вылилось в то, что к группе подключилось семейство Сумароковых и открылся клуб «НЧ/ВЧ», в который на открытие в 86-м году приехал Гарик с толпой московских неформалов. А сам ансамбль должен был пройти тест в рок-клубе, который курировала Валя с позывными «Стакан». Она недавно что-то там писала про Курехина, что это все мы, вместе…

М.Б. Слышишь стук копыт – это мы…

О.К. Вот тогда мы решили с Свиньей, который уже попал в список запрещенных групп с «АУ», там завизироваться. Мы пришли визировать текста и, встретив Троицкого в буфете за чашечкой кофе вместе с Наташей Веселовой, которая увидев нас всех вместе, видимо созвонилась сама с собой… И короче, эти текста были залитованы – и как-то мы вспомнили, что группа есть, тексты есть, а название еще не придумано. Хохоча по дороге домой и придумывая названия, типа «Семеро козлят», составили список из шестидесяти названий с пометкой: угодное подчеркнуть. Подчеркнули «Обыкновенный фашизм»…

Прошло прослушивание, на котором выступили одни и те же люди, но в разных составах. Сначала «НЧ/ВЧ» потом «АУ». Ну, и после прослушивания город еще долго перешептывался, так как на радостях Свинья и сотоварищи поймали сумароковских котов, который тот выгнал на лестницу… поймали и попросту съели.

М.Б. По версии сотрапезника этих событий, Руслана, коты были съедены на сумароковском княжеском именном фарфоре, и эта акция была приурочена к какому-то празднованию блокады Ленинграда.

О.К. Возможно. Им долго еще инкриминировали этих котов – даже тем, кто не участвовал в поедании, а просто попадал в круг знакомых Свиньи. Зеленый свет на легальную концертную деятельность был дан, но деятельности тогда как-то не особо получилось. События, в которых приходилось участвовать, затягивали; зато состоялась дружба и, поскольку все мы жили в центре, то часто захаживали друг другу в гости, хотя основные тусовки все-таки происходили у меня. Лия Петровна (его мать) выдавала сыну ежедневный рубль, с которым он часто заходил, и мы подолгу гуляли по городу, как бы в поисках работы. Ходили мы так всю зиму и однажды забрели в институт Павлова, где Андрей, жадно внюхиваясь в ситуацию, сказал – наверно, здесь он хотел бы работать. Пахло там кучей экспериментальных собачек, которые громко лаяли, и Панову так это все понравилось, что он захотел там остаться. Мне пришлось его даже не уговаривать, а попросту сказать, что продолжу поиск работы в одиночестве, и он решил мне составить компанию. Весной он как-то самостоятельно нашел рабочее место экспедитором газет и журналов.

В итоге из двух ударных установок, попавших на алтарь творчества, одну пришлось пропить, о чем не жалею, а Андрей продолжил свою инструментально-вокальную деятельность, которая пресеклась в конце девяностых смертью автора-исполнителя. Впрочем, и Алекс Бешеный, он же Оголтелый, который активно принимал участие в рок-деятельности нашего города под лейблом «Народное Ополчение», ненамного пережил своего старинного приятеля. Я же устроился работать в котельную, в которой был хороший график и по которому выходило, что работать должно по двое в смену, а смен выходило четыре в месяц. Соответственно, рабочее место превратилось в место тусовок – наполовину музыкальную, наполовину художественную. Все это продолжалось до 88-го года, после чего я перешел на работу в Манеж, а потом статью отменили и работа на советском производстве пресеклась.

На этом фоне уже вовсю разворачивалась деятельность иных музыкальных коллективов – таких, как «Кино», «Звуки Му», «Новые Композиторы». «Поп-Механика» вышла на международную арену. Появилось множество имен в живописи, литературе и кино. И весь этот совместный и взаимосвязанный проект развивался вплоть до начала девяностых, когда путь от самоподражания вылился в самоопределение. Страна же в 91-м году сменила мужской род на женский, что тоже отразилось на сознании. Стали появляться выставки «женские ручки», Владик Монро, буревестник отечественного трансвестизма, первые эротические выставки. Пиратское телевидение… Еще задолго своими действиями предупреждая грядущие перемены. При этом госструктуры, исследующие только сейчас, начали считывать подобную информацию и пытаться это все осознать и обмениваться данными. Конечно же, человеческого анализа этих событий ожидать от них не приходится, потому все так хаотично и происходит. Да и ты теперь занятие себе по плечу нашел…

Поскольку мысль о самоопределении возникали и раньше, но только с начала девяностых оно все-таки состоялось, и со всем запасом бодрости участники вошли в последнее десятилетие прошлого века.

В девяностых начался Тимуровский проект «Новой Академии», «Музей Сновидений Фрейда», также начался рейв и клубление. В 90-м году Евгений Козлов переехал в дом на Фонтанке, где размещались группы художников и проводились первые рейв-дискотеки. Он же сделал выставку, посвященную смерти Кита Херинга, собрав работы размером два на три метра в немалую коллекцию. Внизу тогда были выставлены подарки Херинга «Новым художникам», а наверху, на втором этаже, – и работы всего художественного среза. Многие откликнулись, как-то это все совпало тогда в британской авиакомпании, и специально на выставку пригнали два самолета фирмы, которая впоследствии так же помогала в организации процессов. Потом это все переехало в Германию и выставлялось там под эгидой организации «Русское поле».

Клубление девяностых между двумя столицами слилось в экстазе, что мы наблюдаем и по сей день. Недавно вышедшая книжка Бооса каким-то образом отражает эти события. Так же наблюдалось становления так называемых гей-культурки в рамках этих клубных структур. Как все это развивалось и сейчас, метаморфируясь, агонизирует. А начиналось все шумно с «Гагарин-пати» начала девяностых. Тема закономерно производилась из тем космоса и межпланетных контактов, озвученных еще «Новыми». Помнится в этой связи выставка «И снится нам» конца восьмидесятых в ДК Железнодорожников, с последующей фотосессией в Петергофе.

М.Б. Да. Плакаты к первому «пати» делал Андрей Медведев, который устроил замечательную выставку картин на разводных мостах. Вы потом с ним делали проект «Север-Юг».

О.К. Тенденция идей восток-запад на тот момент себя изжила, и мы с Андреем Медведевым решили развить идею «Север-Юг» – и не в том марсианском воинственном ключе, как она обычно подавалась. Сблизить на культурном аспекте через аполлоническую линию. И поэтому какое-то время я устраивал пингвиньи выставки на Пушкинской. Ну – пингвин, стиляга, денди, странная нелетающая птица. Не каннибал, как белый медведь. Оказалось, что «пин гвин» в переводе «острое крыло» был известен в виде северной птицы, но остались они только на южном полюсе. На севере, тех же альков или бескрылых гагар выбили китобои. Били все потому, что они беззащитны по максимуму. И поскольку Антарктида – это материк, есть почва для размышлений и выстраивания мегакосмической структуры, с которой интересно было работать. В итоге это вылилось в выставку в музее Арктики, снабженную книжкой-каталогом. Нам тогда пошла на встречу замечательная женщина, которая спасла этот музей в период полураспада страны. Тем более, что здание, построенное при Екатерине, по сути являлось единоверческим храмом. После этого выставка поехала на Южный полюс, проработав целый год на станции «Беллинсгаузен», а потом вернулась в музей Арктики. А параллельно шло движение неоакадемистов, ноги которого росли из «Академии всяческих искусств». К нему периодически примыкали, периодически отмыкали, а Андрей Медведев там выступал в роли профессора рисования, а я, конечно же, манкировал все это дело, потому как не считал нужным влезать в педагогику, предпочитая неформальное общение. Открывались ниши, все маркировалось и последовательно фиксировались. В чем и проявлялась концептуальность, с которой все ньювейверское восьмидесятых и начиналось.

Демократизация общества принесла с собой свойственные революционным временам свободы, и безусловно все это отразилось в творческой среде, развилось, переросло и ушло в поиски религиозных основ, поскольку остались в памяти духовные искания предыдущих поколений. В период девяностых произошло воцерковление этих исканий руками нынешнего поколения, и конечно же, все это произошло не без контроля и вмешательства со стороны властных структур, которые всегда рылись около творческих маргиналов. И опять же, в силу юных лет многих деятелей восьмидесятых и их подросткового задора произошли те самые события и проросли те самые искания (может, кто-то назовет их отклонениями), которые синтезировались и смешались между собой. Мне же нынешние времена напоминают смесь хай-тека и арт-деко, ривайвел после длительного исторического витка. Мощно сей феномен сейчас муссируется массовкой – может быть, просто настроение такое. Не надо со счетов сбрасывать и кометы, вызывающие общие обостренные настроения. Есть в этом некая закономерность, но так можно и до искусства негритянского и музеефикации себя любимого договориться…

Олег Флянгольц

Режиссер, активный участник коммуникаций восьмидесятых. Автор клипов групп русского-рока и фильмов «Просто ты хочешь знать» и «Безразличие».

О.Ф. Родился я на улице Люсиновской, недалеко от Добрынинской площади, на которой некогда была культовая «Пельмешка».

М.Б. Да, только «Шашлычка». Та, в которую под закрытие приходил мужичок с баяном и суровые, неухоженные мужчины как по команде доливали в пиво крепкого и, смазав горло, негромко затягивали репертуар системы – «Ты не вейся черный ворон»…

О.Ф. Ну, может, и «Шашлычка» – все равно теперь на этом месте какую-то хрень построили, которая тряпками торгует, как, впрочем, много где. Хотя мне больше помнится «Шашлычка» возле Даниловского рынка, хоть там такого хора и не было. Но, так или иначе, такие уличные стекляшки и забегаловки вспоминаются и отдают теплом в сердце. Жизнь там была параллельная, особая.

Хулиганствующий элемент на улице присутствовал, но не сказать что много. Хотя, если сейчас так прикинуть, народу, проживавшего в районе от Добрынинской до Павелецкой, вышло в люди немало. То есть районы что-то тогда еще значили, и это был достаточно нормальный социально адаптированный, но живой край. Папа мне часто рассказывал про уличные тусовки Замоскворечья, куда входили тогда еще будущие пародисты-юмористы Хазанов и Иванов. Эти районы соприкасались и почему-то все вместе считалось центром города. Жил, значит, я в этом центре вплоть до того времени, как пошел в школу. Отец с матерью развелись, и я переехал в Чертаново, которое в семидесятые активно строилось и было краем города. Одноименная станция метро открылась на праздник, поэтому и запомнилось 7 ноября 1983 года. До этого добирались до «цивилизации» автобусами по Варшавке и Каховке. Причем рядом с метро находился большой яблоневый сад, который спускался к реке Чертановка. На этих районах кипела своя жизнь, но, возможно, плотность или что-то другое влияло, но я просто не припомню, чтобы кто-то махался район на район, как я застал в тогдашнем Ленинграде. Дрались, конечно, и были свои местные звезды хулиганства, но как-то локально.

Олег Флянгольц, середина нулевых. Фото из архива автора

М.Б. Возможно, и контингент, и некоторая удаленность от более старых застроек сказались. У вас там не так уж далеко был Нахим и Черемушки, застроенные «сталинками» и «хрущевками», которые достаточно часто мелькали в милицейской хронике. На дерущихся толпах даже впервые был опробован газ «Черемуха», еще в предолимпийский период.

О.Ф. Ну, может быть, в старых районах, а здесь преобладала расселенная интеллигенция из центра, кажется, это тогда называлось «разуплотнение».

Прямо в моем доме жило некое количество достаточно известных представителей вида, которые, конечно же, свалили из района при первой же постсоветской возможности; но тогда многие переселились в Чертаново и это считалось не таким уж плохим вариантом. Хотя политика была таковой, чтобы мат был в каждом дворе и заселяли, как в компост, слой интеллей, слой лимиты и так далее. Видимо, чтобы особо не расслаблялись и о многом не думали…

И потом в нашем доме было много людей с телевидения и даже такие кинопсихологи. Была и есть такая секретная профессия, и в нашем подъезде бывали Кайдановский с Симоновой, папа которой тоже имел отношение к этой теме. Психологи, конечно, отличные от иных профессий, от тех же армейских или каких-нибудь строительных. Это когда человек с отбойным молотком работал, работал, а потом молоток выключили, а он все не может остановиться и продолжает работать без молотка. Много работал и долго лечился…

Хорошие актеры с головой дружат сложно, поэтому им психологи более чем необходимы. А корни моей киномании тоже связаны напрямую с семейной традицией. Дед был известным кинооператором, участвовавшим в создании первого звукового кино в СССР. Папа был режиссером и оператором документального кино. Мне не то что бы деваться некуда, но выхода было два: все тетки – заслуженные учителя, мужики – в кино. Соответственно, если педагогика, то это спорт.

Занимали меня плотно и на улицу времени не оставалось, да и не скажу, что я сам был таким дворовым пареньком. Дружить дружили, в телогрейках не ходили. Саша Сазонов, который позже создал «Катю и Крокодил», жил напротив и, конечно, дети интеллигентных родителей тоже гуляли на улице.

М.Б. По стеночке…

О.Ф. Ну не совсем, культура культурой, но звездюлей дать могли, потому что как-то так сложилось – культура шла параллельно спорту. Спорт не обошел стороной и меня, что сказалось на учебе, и не знаю, получился бы из меня супер спортсмен в девяностые, но в восьмидесятых получился не плохой гандболист. Собственно, из психотипов, которые рисовались в том детстве, набор состоял из космонавта, спортсмена, академика или полководца. Музыка присутствовала с детства и выражалась в джазе Глена Миллера и разных импровизаций, которые в нормальном количестве присутствовали у папы. Современной музыкой он тоже интересовался, но советскую продукцию отметал напрочь, объясняя тем, что не хочет портить вкус. Саша Сазонов, у которого дядя был МАРХИстом и очень приятным человеком, снабжал музыкой поинтересней и он в меломанском плане считался в нашем дворе заводилой. А ретранслировалось это на улице через подаренный мне мамой кассетный магнитофон BASF. Он был был похож на «Электронику-302», но звучание было иное и аромат иностранности навевал крутизну в мозгах… Причем, мне кажется, что после этого магнитофоны BASF прекратили свое существование. Типо, Флянц купил – харе…

Стандартный набор того времени – «Дип Парпл», «Назарет» и «Слейд» разбавлялся прог-роком типа Гарфанкела и Саймона, в целом это то, что называется полимеломанией. Панк пришел в жизнь, когда я был уже достаточно взрослым. И поскольку я не особо любил скопления народу, то и дискотеки как-то мимо прошли. Хотя, конечно, они были, и мы ездили в ДК Коммуны на Тульскую, на Варшавке была еще какая то оттопырка. Но какой-то попугайской броскости во внешнем виде не было, в чем ходили чуть ли не работать, в том и шли, разве что, брюки погладив. Яркость во внешнем виде стала проявляться уже в восьмидесятые.

Так, в году, наверное, 83-м дворовые мальчики Вова и Денис, которые ранее ходили причесанными и опрятными, потом резко поменяли имидж… Это какой-то Лос-Анджелес получился, хотя они, наверное, предполагали, что группа «Квин» это жесточайший тяжеляк и были фанатами Меркьюри. Начесы, курточки, какой-то глэм-рок, как у «Мотли Крю» или «Синдереллы».

М.Б. Кисоманы…

О.Ф. Точнее, курток не было, были: джинса с обрезанными рукавами, клепанные ремешки и перчатки с обрезанными пальцами. Все, как полагается, только «Квин». И это производило впечатление и на нас. Мы как раз незадолго до этого сваляли музыкальное ВИА и интересовались музычкой серьезно.

Просто спорта и кино, которое показывалось в местном кинотеатре «Прага», было недостаточно для организации себя и своего досуга. Музыка и гуляние по центру, с заходами в конструктивистского вида ДК «Красный Текстильщик», где уже в то время проводились подпольные рок-концерты «Процентов» в которых участвовал покойный ныне Чумичкин. Тогда же это ДК было чуть ли не филиалом «Иллюзиона» и там постоянно шли ретроспективы киноклассики. Я там ознакомился поближе с Феллини и Антониони, но понятно, что это был не полный набор.

И в 82-м году у нас уже появилась группа, в которой я сначала был гитаристом, а потом еще и барабанщиком. Барабаны мне нравились больше, и вот по комиссионным и музыкальным магазинам я собрал себе барабанную установку. Основная тусовка была на 1905 года, но я еще чего-то постоянно добирал из Питера, куда уже тогда начались поездки и экскурсии. Папа взял меня на съемки, а Сазонов с товарищем Мишей, будучи выездными спартаковскими фанатами, уже ездили по этой теме. И там я узнал, что в глубине Катькиного сада есть музыкальный комок, который тоже снабдил меня какими-то нужными запчастями для барабанного творчества. Был я молод, денег у меня не было и интереса для спекулянтов не представлял, но набрал-таки себе тролло, тарелок разных, стойки и этим можно было заниматься. И вскоре в школьной радиорубке более старшие товарищи уже делали мне замечания по поводу того, что удары по хету должны быть закрытыми… Причем делал замечания человек, который соучаствовал в организации каких-то концертов, которые в этот период достаточно повсеместно начались. И мы, наработав какой-то свой репертуар, стали играть, люди под это даже танцевали…

Свой репертуар было нечто краеугольное, что понималось всеми, кто пытался где-либо играть. Это было круто, к этому стремились и об это обламывались. Пели мы, конечно, не про «траву у дома», это как раз началось в армии, куда вскоре меня и загребли. Я не особо сопротивлялся, потому что, будучи здоровым, проблемы со зрением и плоскостопием все-таки имел. Бегать от армии было лень и вот буквально, сдав экзамены и получив на руки диплом, на следующий день взял и ушел в армию. Даже, наверное, убежал: по принципу «быстрей сходишь, быстрей вернешься». Войска не строевые, инженерные, которые называли «стройбат с автоматом». Стройбатовцам стрелковое оружие не выдавали, а нам – да… Там ротный, посмотрев на меня, сказал: «Какой-то ты странный. Ты хоть рисовать умеешь?» Сразу подумалось, что в ответ дадут лопату и метлу, сказав «иди рисуй», но их не дали.

Ну, и стал я уметь рисовать. Причем, коллектив, как и в школе, оказался неплохим, состоявший из регбистов, которые на улице молотили всех подряд, а в тесном кругу общения были вполне себе милыми и дружелюбными. В учебку в Эстонии я попал в сборный полк, где несколько взводов состояло из отчисленных сибирских студентов, а один из каких-то диких армян. Наша казарма почему-то состояла из спортсменов, где-то и как-то поднадорвавшихся на дистанции. КМС-ов и мастеров было много, и все они оказывались в нестроевых. Эстонию я видел и ранее, вместе с отцом, а служили мы под Таллином и видели ее в виде чипка, при полном понимании всей иностранности территории, на которой мы очутились. Мне там из более раннего экскурса нравилось то, что там были кабаре, чего не было нигде. Рокенролл, там, кстати, тоже присутствовал, и я помню, как-то это увязывалось с фигурой Анне Вески. А в армии Эстония нам, может быть, показалась один раз, когда мы, будучи в малюсеньком городке, попали на местный праздник, когда население нарядилось в национальные костюмы. Девушки блондинистые были замечательные, но я тогда обратил внимание на икры, какие-то они у всех были чересчур мощняцкие, как ляжки. И, конечно же, дистанция. Которая соблюдалась местными жителями. Наверное, даже не дистанция, а бетонная стена. Которую никто не штурмовал, но она присутствовала по умолчанию. Вежливо, хотя демонические армейские истории в части присутствовали. Про то, что на Юрьев день, ночью похищали и косами убивали молодых солдат…

Но это, конечно же, был Советский Союз: ни в Латвии, ни в Эстонии какой-то агрессии не присутствовало. Другое дело – Литва, где напряженность именно на этой почве была достаточно острой. Того же Сазонова со знакомыми попросту забили лыжными палками в Каунасе в году 87-м. Никакие аргументы, что ребята приехали в гости к коренным литовцам, с которыми дружат семьями, аргументами не являлись. Причем после армии я приехал к друзьям-эстонцам, в составе – Орлис, Сазонов и я. Ну так, попить пивка, которого там было вдоволь и разного. Хотя нет, это в Москве конца восьмидессятых пиво надо было брать с усилием, а в том же Питере можно было попить зимой подогретого. Было, но в Эстонии три вида, с двух часов вполне себе свободно, причем темное и светлое Сакуское оставило светлые воспоминания. Но, конечно, ехали в гости; а, набравшись пивка, конечно, начали бузить и какие-то эстонцы выскочили, стали говорить – мол, чего это русские тут устраивают, но им вкратце было объяснено, что это гости, и все претензии растворились в воздухе общежития. Гостевые нормы работали, и несмотря на наш крайне неформальный вид, нам, да и вообще всем перемещающимся по СССР, спускалось многое.

Но не в Литве, и возможно, в Западной Украине, где уже тогда достаточно мелко и агрессивно национальная тема и претензии присутствовали. И присутствуют до сих пор, хотя сколько воды утекло. И вот в этот же период, не смотря на то, что были девушки и не имея никаких иных оснований, кроме той, что это были русские, группе наших знакомых туристов досталось достаточно серьезно.

Но, возвращаясь в начало восьмидесятых, отрисовав сколько надо, меня перебросили в войска. Мама, опять же, вписалась – и меня перевели в Москву. И кстати, да, в армии те же литовцы были нормальными, я как раз познакомился с Геминосом, тоже какой-то спортсмен, чуть ли не из «Жальгириса», который с товарищами забил своего тренера, и их сослали служить. Причем его обещали сначала оставить в Прибалтике, а в итоге устроили писец, послав в Афган. Баскетболиста, почти двухметрового роста в понятный период. Шансов отслужить без потерь было, скажем, немного.

Была ли под этим интрига или это просто идиотизм, я не знаю, но нашелся вменяемый человек, который снял его и подобной комплекции прямо там на сборном пункте и их отправили в Белоруссию. То есть фишка ложилась по-разному, кадры и связи, как обычно, решали все.

Дослужил я до 86-го года на Рублевке, недалеко от Ильинского, а уходил практически на моменте какого-то омертвения, когда окутанная мифами тусовка небожителей СССР стала попросту вымирать. И генсеки, и все эти разборки наверху… а вернулся я в ситуацию, когда все начало резко меняться. Мрачняк меня не особо коснулся, хотя легкий момент по приходу все-таки словил. Было это как раз, когда я полгода отходив в караулах, попал в НИИ инженерных войск, где была своя ВИА, игравшая для каких-то местных генералов.

В нее-то я и попал барабанщиком, и, хотя не особо ритм держал, но брейки делать умел… Басистом там был Миша, который в семнадцать лет попал клавишником к Кате Суржиковой, а гитаристом был Юрок, который был и киномехаником, и лабал в кабаках. И вот нас посадили на место дембельнувшегося состава и попросили подготовить новогоднюю программу. Ну, мы и сделали, модно-молодежную, в стиле Police. Миша Гялилов знал все основные репертуары рок-групп, которую мы разбавили песнями системы, «я московский озорной гуляка», для большего понимания. И вот, когда заиграли под лозунги «Да здравствует перестройка!», замполит полка подошел, спросил: мол, сколько вы хотите сидеть на гауптвахте за ваш репертуар? Интеллигентно. И репертуар сменился в сторону эстрады и кабака. На музыке я как-то не зарубался, особенно на наших, все как-то сложилось еще в конце семидесятых, но это участие в ВИА меня окончательно отвратило. Но именно в армии я услышал «Кино» и «Аквариум» и… это мне тоже не понравилось…

Это только в конце восьмидесятых, когда начались концерты и фестивали, а из армии я пришел при своих консервативных взглядах на русскоязычную музыку, не смотря на то, что первые ростки в виде нового рока и «Урфина Джюса» уже попали в поле зрения. Только «Круиз» и «Динамик»…

Армия как-то зацементировала взгляды и предпочтения, и хотя фестиваль я не застал и разгула студенчества в столице тоже, буквально на третий день по приходу в ДК «Меридиан» я услышал «Черный кофе» и «Покорение Марса». Чушь, конечно, редкая, но меня заботило совсем иное. Поступление во ВГИК и уменьшение количества бухла, при условии, что только тогда я его распробовал…

Тогда же я пытался заниматься фотографией и как-то вписаться в гражданскую жизнь, после того как ушел отец. И вот армейский товарищ, Сергей Липский, обладающий каким-то жизненным опытом, уже тогда женатый на чехословачке и собравшийся уезжать из страны, дал мне необходимый толчок для этого. Жизнь столичная и ее резкие изменения поначалу меня поразили и все это нравилось. Появились ньювейверы, панки и прочие творческие маргиналы, которые занимались активной деятельностью параллельно, а иногда и поперек официальной. Богема при этом как-то слишком была далека от народа, а в 86-м году начались концерты. Которые мы радостно, конечно же, посещали и перезнакомились с кучей интересных молодых людей, которые искали общения с себе подобными. Поздней осенью проводился рок-фестиваль в Центральном Доме Туриста. Играли там «Алиса», Кузьмин и «Джунгли» из того, что помню. На котором к нам подошел Хирург и пригласил на следующее через неделю мероприятие. Я не сильно выделялся на фоне публики, а Саша Сазонов как раз наоборот. Длинная крашенная в малиновый челка, чуть ли не до пупа, и серьга в ухе до колена… Неформал и рок-музыкант чистой воды, а Саша Хирург тогда уже занимался какой-то коммуникативной деятельностью. Тогда как раз в моднейшем клубе «Резонанс» играл не менее странный по стилистике набор, состоявший из «Тяжелого дня» и «Крематория». Туда мы и были приглашены. Я, если честно, не знаю, за что молодые люди, слушающие металл, любили «Крематорий», но это была явно не тяжелая музыка…

Это, возможно, был первый и последний раз, когда присутствовал такой рок в этом месте, потому что как раз там и случилась эпохальная битва в метро; более рок-концертов, кроме стиляжьих, там не проводилось. После этого все и перезнакомились. Причем меня несколько подвела «униформа» рок-фотографа, поскольку загоняя какого-то паренька в вагон метро, на меня налетел Леша Кот, с развевающимся хаером и горящими глазами, а у меня хоть и не было длинных волос, но успел спросить: «Ты что дурак?.. я на любера-то похож?» и так, кстати, познакомились многие. Какого-то внятного образа любера вроде как и не было, но все о них слышали и знали, что это должны быть спортсмены. Но спорт к тому времени было понятие растяжимое, как и внешний вид тех, кто докапывался к не менее расплывчатому образу, но явно не советскому, «неформалов»…

Так знакомились многие, в экстремальных и живописных ситуациях, формируя небольшие и пестрые компании. С Орлисом и Гариком сошлись сразу же. То есть тяготение было к людям не столько с неформальной внешностью, а именно к носителями культуры, современной и нестандартной, у которых имелось особое видение ситуации. Из института я ушел достаточно быстро, потому что послеучебных перспектив никаких не было. Тем более, что так получилось, что камеру в руках я к этому моменту успел подержать больше, чем мой куратор, который больше рассказывал не про технику, а где и у кого он учился. Я очень уважаю, например, Товстоногова, у которого он занимался, но мне это все нахрен не нужно было. Хотелось образования, чтобы самому образоваться. Мой папа был достаточно деликатным человеком по части вмешательства в личную жизнь, но камеру повключать и сходить пофотографировать вместе со мной он очень любил. Но не заставлял, а предлагал и создавал условия. И я помню и пользуюсь всеми накопленными тогда мульками.

А в городе, помимо концертов, проходили всякие закрытые и полузакрытые показы нового веяния – параллельного кино. Я тогда подсел на творчество Евгения Юфита, оно вообще увлекало многих. Братья Алейниковы делали интересные произведения, но очень долго и концептуально, а питерская тусовка, близкая к некрореализму, уже состоявшаяся в этот период, делала все быстро и каждый фильм был достаточно приятным интеллектуальным открытием. Так же, как и мульты того же Котельникова и Инала Савченкова. Евгений Дебил делал великолепные сюжеты. Все эти вкрапления, с их разрешения, вошли и в мое творчество. Самих людей я еще не знал, но для меня это показалось настолько крутым, что познакомиться захотелось тут же. Причем с Иналом это произошло совсем поздно, через Бориса Казакова, который тоже делал оригинальные мульты. Но для себя я был готов влиться в эту движуху – и понеслись съемки фильмов на шестнадцати миллиметровую пленку и камеру «Красногорск». Другое было неинтересно. В 89-м году, набравшись впечатлений от всего происходящего и окружающего, я начал снимать уже кино. А в 87-м году я все еще учился в институте, где на театральный факультет вернули парней-хиппарюг, которых до этого отчислили из вуза как раз за «несоветский образ жизни». Как это тогда называлось. Восстановившиеся держались отдельной тусовкой, и каждый выезд на картошку сопровождался чистым спиртом и аккомпанементом рок-музыки. Творческая атмосфера…

Театр наполнился постановками Камю и Ионеску, бородатыми и длинноволосыми людьми, но они же были первыми, кто добровольно оттуда слился. И когда они ушли, институт как-то совсем обессмыслился и для меня. Свобода уже витала, а заучивание истории КПСС продолжалось до 91-го года. Это все вносило диссонанс и недопонимание. Ушел я со скандалом, этому способствовало руководство института. Так я ушел во ВГИК, в учебную студию. Где мне открылся совсем иной мир и этаж этого города. И я попал в тусовку: Валера Родин, Саша Баширов и Рашид Нугманов, который как раз в этот период заканчивал снимать свою «Йах-ху». И там в общаге ВГИКа и МХАТа, где больше тусовались декораторы и художники, происходило коммуникативное бурление.

М.Б. А Театр у Васильева и этот кусок московского закулисья, как попал в общую схему? Я просто помню, что у него там то ли мастерская, то ли вовсе жилище было…

О.Ф. Здесь все просто. Васильев как раз взял к себе Баширова и Родина. История развивалась так, как обычно, – глупо и героически… Баширов и Родин устроили БГ и Цою квартирник, которыми была славна Москва середины восьмидесятых. Прямо во ВГИКовской аудитории, при большом скоплении зрителей. После этого последовал разгон, а Сашу и Валеру репрессировали и решили отчислить. Их мастер Таланкин выгонял их и не брал обратно: мол, хрен вам. Рашид был у Соловьева, а ребята пришли к Васильеву с этой историей, и он согласился стать их мастером. Причем, он вел курс в ГИТИСе, к тому же за них вступился Сергей Александрович Соловьев, снявший серию фильмов и имевший вес.

Баширов до института какое-то время работал на стройке в Питере, но успел посниматься в кино, поэтому не тяготел к каким-то тусовкам, хотя, конечно, знал и Курехина, и Катю Филиппову; а Валера, царствие ему небесное, как-то больше тяготел к общению, которое его во многом отрывало от дел. Саша после института женился на американке и сразу же свалил из страны, чтобы вскорости вернуться и уехать в Питер – все приживались, где могли. Так Костя Кинчев, будучи горьковским, переехал некогда на ВДНХ и бывал на парковых. Все тогда начало бродить, перемещаться, слипаться и рассыпаться – Перестройка.

С Рашидом, меня, кстати, познакомил Цой. Приезжая в 87-м году в Москву, Витя останавливался и жил неделями у меня. Причем, практически не выходя на улицу, потому что в этот период он был уже узнаваемой и состоявшейся звездой. Я даже не представляю, что бы было, если бы он разъезжал по московскому метро, ха-ха. Конечно, это был еще не пик популярности, но уже тогда доснималась «АССА», всколыхнувшая всю страну. В общем, после первой пластинки, съемок «АССЫ» и развода с Марьяной, он пришел к своей теще Басе и сказал: «Бась, я уже офигеваю от всего этого. Я уже не могу, у меня уже медные трубы ревут». Она точно должна помнить этот момент, потому что всегда переживала за этого молодого человека, на которого свалилась популярность в такой огромной и по-своему дикой, закипающей стране…

У меня, впрочем, знаю, и у тебя тоже, есть фобии насчет светиться, я даже перед камерой сидеть до сих пор не научился. Я был молод, рисовал, чего-то копал-снимал и как-то был сам по себе. В 88-м году снял свой первый короткометражный фильм с участием Спорыхина. А Рашид, будучи на порядок старше, уже снимал по-взрослому и во многом это было его время. И у него получалось делать не только современный, но и достаточно модный продукт, в котором участвовала тусовка. Это как-то само собой подразумевалось: настоящие рок-герои, фактурные и естественные, в остро социальных темах. Снимали тогда многие, но не у многих получалось, потому что подход был какой-то простой. О, это модно – давайте об этом снимем.

М.Б. Это по типу, как снимал Учитель «Сколько лиц у дискотеки» и «Рок»?

О.Ф. Ну, как-то так. Темы-то были более глубокие, и для изучения их не было никакого времени, тем более, все быстро менялось. У Соловьева и Нугманова были консультанты и гиды по этой среде, поэтому все получалось гораздо сильнее. Хотя, как мы знаем, многие из участников событий хотели бы еще глубже, брутальней и правдоподобней…

Ну, так и было все на порядок брутальней и непрезентабельней, чем все эти романтизированные кружева, тем более двадцать лет спустя. Все тогда хотели и искали какой-то правды, и от этого, возможно, страдал в художественном и профессиональном плане сам продукт. Что нисколько не расстраивало. Я имею в виду не кино, а в целом, и поскольку, не обладая должной степенью техники и ресурсов, все на этой откровенности и простых, а иногда и диких формах выражения и шло.

М.Б. Вроде бы мода пошла вперед, а откровенность отстала…

О.Ф. Ну да. Те, кто чувствовал время, были в центре событий; те, кто чувствовал современность, фиксировали ее откровенности. Все это продлилось не такой уж долгий срок, а делась куда-то именно откровенность. В неформальной среде она законсервировалась и сживаться с новыми – а по факту, такими же старыми – реалиями девяностых удавалось немногим и через силу. Кого-то именно это и покосило. А кому-то, наоборот, легло в конъюнктуру и расчеты. Но наивных, конечно же, было больше. Они были связаны по-товарищески, и это товарищество шлифовало какие-то приемы и стили. Тот же Юра Шевчук почему-то любил, когда я снимал его своей трясущейся камерой. Так и говорил: мол, Флянц, клипешничек у нас с тобой на троечку получился, но я так люблю, как ты снимаешь…

То же самое говорили и достаточно снобистки настроенные ленинградцы: типа, Шевчук нам не нравится, но снято интересно. И ларчик просто открывается, все эти музыканты – мои дружки. Я снимаю это все с удовольствием, ту же «Алису». Что-то подсказывает мне, что и многие остальные субкультурные деятели периода делали все в удовольствие, а когда удовольствия не было, то в работах пропадало самое главное и на перестройку себя уходили годы. У профессионалов советской школы все было несколько иначе. И всю ее смыло новой волной, а меня она сподобила к тому, чтобы в 88-м году сесть писать сценарий уже для полного метра. Рабочие название было «Безразличие», в который попал Федя Бондарчук, он до армии был на одном курсе с Валерой и Сашей. И когда Федор вернулся и восстановился на первый курс ВГИКа, дружба никуда не делась. Тем более у Федора, не смотря на то, что он са-а-а-всем из другой тусовки, было и, надеюсь, есть замечательное чувство юмора, и в то время мы достаточный период находились в одном доме.

Когда я писал сценарий, Федя мне просто подошел, как шар в лузу. Нашлась и камера «Конвас», и какие-то деньги, и начали снимать. Знакомства с тусовкой, пусть даже с разных концов, привело к знакомству с Джонником, который не менее Федора встал в роль, как и должно было быть. Он был артистичен и неудержим на улице и сцене, а перед камерой несколько робел. Так часто бывает, особенно у музыкантов. Тусовка выручила и с костюмами, тот же Саша Петлюра, которого я уже хорошо знал, появлялся у Алана на Преображенке. У нас съемочная база была на Маяковской, где на месте сквотов восьмидесятых теперь стоит здание банка. И наши знакомые актрисы нашли помещение, а Саша разместился на Гашека, почти через улицу. Сквоттерская тема была на подъеме, студенты, заканчивающие вузы, часто уходили в сквоты – и это тоже было мощным толчком для параллельного творчества, которое вместе с каким-то абсурдистким сюром стало мелькать и на больших экранах.

Поснимали мы это кино до девяностого года, а потом… потом мне его надоело снимать. Что-то такое ушло из воздуха, и все затянулось. Причем была какая-то внутренняя установка, что если я не успею снять до тридцати пяти лет, то и не сниму. Тогда же, кстати, вышел фильм «Переход товарища Чкалова через Северный полюс» Макса Пежемского. В такой устоявшейся веселой эстетике, и как-то это одновременно пересекалось и не вязалось с тем, что я продвигал. И к этому фильму я вернулся не так давно, когда и ритмы совпали, и звезды встали как надо, вместе с концептуальностью происходящего. Если тогда молодежный цинизм как-то прощался, то сейчас пришлось многое переработать и убрать. Например, у меня там фигурировал Папанин, а спустя годы мне кажется, что это настолько заслуженная фигура и человек, что использование его образа здесь не к месту. Оставил Жужу Папанину в титрах, как есть, но саму историю никто не переписывал, наоборот, было определенное удовольствие вернуться к этой теме, вместе с теми же людьми но через двадцать лет.

Но это сейчас, а тогда был сентябрь девяностого года. Я познакомился с пареньком, который делал футболки для концертов Цоя; причем, футболки тогда были не эластичные как сейчас, а из какой-то грубой отечественной фигни, на которой была одна надпись «Цой». Было это на концерте в «Олимпийском», и все это шло на ура, как и фестивали. Через него я попал к Косте Николаеву, который устраивал тогда фестивали «Рок Чистой Воды». Прозвучало предложение о съемке фильма о фестивале, но как раз тогда в Прибалтике разбился Виктор. Мы съездили на похороны и в достаточно расстроенном виде я поехал в тур этого фестиваля, где перезнакомился со всеми музыкантами, участвовавшими в этом предприятии. С ребятами из «Альянса», «Чайфа». Все были на пике своей формы, и что мне тогда запомнилось, что Игорь Журавлев в этот период часто выступал на разогреве «Кино». При всех технически превосходящих данных, свойственной московским романтикам восьмидесятых. Там же был и горьковский «Хроноп», и ленинградский «Нэп», и барнаульская группа «Амальгама». Группы присоединялись и отсоединялись, и все это было достаточно увлекательным и успешным событием. Там все перезнакомились, и как-то меня это все утянуло к НЭПу, которые гастролировали не только по нашей стране. До этого момента у меня не было такой крепкой дружбы, а с 91-го я зачастил в Питер, где появилась возможность останавливаться надолго. Ездил я, конечно, и раньше, но тусовочные вписки меня не вдохновляли. Как-то старался останавливаться в гостиницах, хотя в Москве работал в сквоте. Можно было запросто остановиться на ночь-другую в закрытом морском вокзале. Стоило это копейки, и на портвейн оставалось, даже если остановиться в Октябрьской. Так же было и на майский выезд в Питер, когда случилась вокзальная драка с люберами. Сазонов был с девушкой, Хирург был с Юлей, я тоже, аж с двумя. И наши дамы как-то категорично отказались от тусовочных вписок, пришлось с трудом и скрипом вписываться хоть куда. Удалось в какое-то секретное место в порту, где стоял корабль, на котором можно было отчалить хоть куда. Вписались на морской вокзал, а потом познакомились с девушками из архитектурного вуза, и этот вопрос сам собой отпал из-за наличия общежития.

Ленинград я безумно любил, особенно ночью, когда на улицах города практически не было прохожих и мы оставались наедине. Город и какая-то теплая компания. Местная или приезжая, неважно. На начало девяностых озабоченности какой-то не было, сдружился со многими музыкантами. Марьяна тогда как-то сошлась с Рикошетом, с которым завязалась крепкая дружба и у меня. Рикки был своеобразным человеком, эрудированным, настойчивым, спортивного склада. Понты, конечно, были – а у кого их не было по юности? И он тогда еще не горел, а умудрялся совмещать отрыв и рок-угар с занятиями восточными единоборствами у культового в городе мастера. И вот я снимал клипы, в то время как в отечественном кинематографе царила разруха и отечественное кино вообще не шло никуда. Зато шла восточная тема со всякими кунг-фу и карате. Рашид как раз тогда снял фильм «Красный Восток», эдакое переложение «Семи самураев», где снялась питерская неформальная тусовка.

С середины девяностых ситуация начала стремительно деградировать. Многие оставались не у дел, людей выкашивало. И к недавнему времени от той коммуникации остались осколки, а у меня на руках какие-то обрывки и лоскуты той отфиксированной реальности. Которые я в нулевых начал склеивать воедино, используя материалы, которые предоставляли товарищи по тем временам. Так появился фильм про Виктора, который не появился бы без участия Марьяны и помощи Рашида. И который все-таки успел посмотреть на презентации в Москве Рикошет. Этот фильм, не хотелось бы думать, что эпилоговый – неким образом завершает тот двадцатилетний цикл, когда я влился в это движение и прошагал с ним нога в ногу.

Кирилл Миллер

Художник, организатор выставок, скульптор.

К.М. Я как-то сразу же пытался занять художественное пространство с верхов; тяготение к профессиональному академизму присутствовало в моем творчестве, наравне с тягой к художественному образованию. Но в тот период советское образование, кроме как академической техники, ничего предложить не могло; это компенсировалось общением с подобными художниками, которые выискивали сведения о современной живописи буквально по крупицам. Ну и, конечно же, выручало самообразование, которое выражалось в постоянном копировании каких-то полотен и просто понравившихся картинок. Наверное, первую работу я так и сделал… Все тогда были молоды и горячи, если не сказать юны, и пребывали в поисках новых мотивов, которые абсолютно отсутствовали в кондовом соц-артовском искусстве. Для меня такими мотивами, как и у многих подростков, не желавших копировать на полотна сцены из советской бытовухи, были шедевры современного искусства. Вот так и рос я беспокойным юношей, встречая и общаясь с подобными беспокойными личностями, которые уже к середине семидесятых начали объединять свои позиции и усилия для продвижения своего творчества.

М.Б. Конечно же, все это шло в рамках неформальных движений того периода, которые можно определить как хипповские, поскольку все художники предпочитали быть волосатыми и, по мере возможности, бородатыми.

К.М. И вот вокруг их деятельности уже начали мелькать более молодые, не бородатые лица, среди которых обнаружилось лицо Тимура Новикова, который так же активно занимался творчеством и попытками организацией новых художественных движений. Помнится, когда Тимур привел меня первый раз к Котельникову, который был очень ранним папой двоих детей, и я увидел у него аляповатые акварельки в раскрашенных рамках, они мне не особо тогда понравились. Образованием и академической техникой там и не пахло, а по эстетической ориентации это склонялось к популярному искусству. Все пребывали в поисках и новых идей, и новой информации, которая могла помочь развитию мысли и техники. К тому же живопись и графика всегда была самой удобной формой выразить свои мысли по поводу происходящего.

М.Б. Здесь, наверное, нужно пояснить, что наследие прессинга со стороны властей на поколение шестидесятников, когда их просто-таки выявляли и раскладывали по дурдомам, отлучая от официальной деятельности, привело к тому, что все старые художники группировались по почти секретным квартирам и все наработки и традиции передавались исключительно устно и кулуарно. Но постепенно внимание к этим группам со стороны властей ослаблялось и все это привело к тому, что в конце семидесятых подобные художественные объединения уже присутствовали в тогдашнем Ленинграде и пытались договориться с официозом о проведении собственных выставок.

Кирилл Миллер,1988 год. Фото Виктории Ивлевой

К.М. Так или иначе, все выставки продолжали быть курируемы и подконтрольны; чиновники от искусства часто выискивали подвохи там, где их даже не предполагалось. Но под давлением разворачивающихся событий и самовольных выставок на рубеже восьмидесятых начали предоставлять отдельные малозначительные площадки под официальные выставки. Первую выставку в ДК «Газа» я как-то прозевал, но на выставке в ДК «Невский» я появился, и эта выставка стала основным толчком, который помог оторваться от своего подросткового творчества. К тому же позже образовался некий клуб авангардистов, сложился свой круг общения. Я был уже готов влиться в этот процесс, хотел выставляться, но столкнулся с тем, что выставляться было негде. И вот тогда-то и собралась новая формация художников, которая ходила и к Богомолову, и к Рухину, и по прочим творческим мастерским, выискивая среди них единомышленников. Конечно же, этот увлекательный процесс окунания в художественный андеграунд города привел к многочисленным новым знакомствам, как с мэтрами, так и с себе подобным деятелями. И необходимая академическая база нарабатывалась в процессе общения и наблюдения за работой более матерых художников, которые, усматривая молодой потенциал, направляли молодежь адресно и по делу. Так постепенно и сформировалась компания молодых художников, тусовавшихся по мастерским мэтров, и очень сложно было определить, вокруг кого конкретно такие компании образовались. Группа Ковальского, я со своим знакомыми с «Невской» выставки, художники группы «Летопись»… Всех и не упомнишь, но единственной возможностью выставится было сделать нечто в собственных квартирах. Этим все и занимались: и я, организовавший свою квартирную выставку, и Тимур Новиков, превративший свою квартиру в выставочное пространство, и многие другие.

Но далее квартир все это движение пресекалось; переговоры со стороны властей попросту отсутствовали, а «квартирники» давили. Все это только сплачивало участников процесса так называемой «третьей волны». Первая волна была представлена художниками круга общения Арефьева, Шемякина и Васми, вторая волна так и получила название в историографии питерской художественной культуры как «газо-невская», а мы оказались представителями третьей волны; она шла в рамках общего процесса, который всяческими способами старались поставить под контроль деятели от бюрократии. Но, конечно же, не более молодое поколение, которое, видимо, устав договариваться, делало попытки самостоятельно выставиться, причем, где бы то ни было, и все это носило акционерский характер, сопряженный с разгоном милицией и прочими веселыми приключениями.

В одной из таких акций, носившей название «выставка у Кирилла и Мефодия», мне довелось поучаствовать. Это, как в последствии оказалось, был первый организаторский опыт Тимура Новикова, который начинал свою деятельность в рамках группы «Летопись», где уже работали матерые мастера, в том числе и Борис Кошелохов. Тимур тогда намеренно выбрал выставочной площадкой полуразрушенное здание церкви, которую немедленно оккупировала милиция, так как власти в подобных выходках всегда усматривали нечто большее, чем то, что художники обозначали как поиски духовности и смысла…

У меня было полное ощущение, что все должно получаться само собой, и отчасти так оно и получалось. Наступил момент действий, и он ознаменовался ключевой выставкой на Бронницкой, после которой начались первые переговоры с официозом, что привело впоследствии к организации, как теперь уже принято считать, эпохальных выставок в ДК Кирова и Дворце Молодежи. Вот так приблизительно и начались восьмидесятые…

При этом выставка на Бронницкой готовилась достаточно смешно, так как все картины с квартирных мастерских стаскивались в секретном порядке ко мне на квартиру и никто не был в курсе, где все это в дальнейшем будет осуществляться. Ночью к моей квартире подогнали машину, в нее загрузили картины и отвезли в дом на Бронницкой, который к тому времени уже был наполовину расселен. В одной квартире жила хозяйка, которая согласилась предоставить расселенную площадь под выставку, и вот, когда ночью все картины были развешаны, все тут же были обзвонены и приглашены… Работала выставка два дня, после чего пришли комитетчики и отрубили свет, что, кстати, дало обратный эффект так как все посетители тут же накупили свечек и выставка приобрела дополнительный эффект сакрально-тайного просмотра…

Все превратилось в перформанс, который моментально рассосался; забирать было некого, а шуму в городе эта выставка наделала значительно. Но так или иначе, начало было положено и схема действий стала вполне понятной для большинства групп, объединившихся в этом движении. Но не без разногласий. Ковальский, будучи человеком достаточно жестким, и как мне казалось, лишенным артистической легкости мышления, всегда тянул в сторону переговоров с властями. Многие художники не понимали тогда, да и сейчас, почему собственно их творчество подвергается такому пристальному вниманию со стороны КГБ, почему их гоняют и всячески прессингуют. Но все играли в эти «казаки-разбойники», и игры эти были увлекательными.

Как я уже сказал выше, у меня было свое видение ситуации, которое не всегда совпадало с мнением других участников процессов, и, главное, у меня было нормальное юношеское желание отстаивать свои позиции до конца. Возможно, на этой теме мы с Тимуром и сошлись, поскольку он тоже был против соглашательств, которое наметилось в художественной среде «третьей волны» когда со стороны официоза им была пообещана легализация.

Тогда разразился конфликт на голом месте из-за «Ноль объекта», когда Тимур сделал дырку в экспозиционном щите рядом с моими картинами, обозначив ее как «ноль объект», но не представил это в изданном выставочном каталоге. Чиновники обнаружили на выставке незарегистрированную в каталоге работу и, не понявшие что такое «ноль-концепция» и сам объект, усмотрели в этом нечто свое и попросту побоялись его выносить на осуждение. И вот вокруг этой дырки пошла конфликтная ситуация, все тут же стали вокруг этого объекта бегать и что-то выдумывать. А Ковальский очень долго не мог эту ситуацию разрулить, потому как его обязали чуть ли не заклеивать эту дырку, пригрозив административными карами…

М.Б. Скандал вокруг ничего. Кстати, ситуацию того периода можно оценить как ничто, или нет?

К.М. В плане событий в области официальной культуры начало восьмидесятых можно так обозначить. Но тогда была творческая среда андеграунда, которой ныне не наблюдается, и дикое желание новизны и перемен в этой области. Все этого было востребовано со стороны интеллектуальной части общества, которая так же оказалась по ту сторону баррикад. Глаза горели и действия художников и музыкантов были востребованы, даже при всей наивности и технической не оснащенности неформальных деятелей.

М.Б. Видимо, желание пробудить сознание было обосновано условиями, в которых оказалось достаточное количество деятельных людей, и которое совпадало с бессилием официоза. Который ранее боролся с проявлениями инакомыслия, а в этот период сам решил приспосабливаться к новым условиям неизбежных перемен.

К.М. Именно так; вот поэтому и получился такой массовый всплеск, после выставки, после которой начался переговорный процесс, дабы каким-то образом взять весь этот резонанс под контроль. Инициативная группа была вызвана на переговоры; товарищ Селезнева, которая курировала этот сектор культуры, категорическим условиям постановила, чтобы ни на одной из выставок не было Миллера… Меня, конечно же, поставили в известность, чтобы я сильно не светился, и Ковальский, выдвинувшийся в актив и организовавший ТЭИИ, меня изначально сдвинул в андеграунд. Может быть, и к лучшему, не знаю. Началась нездоровая самоцензура, которая отрицала всяческую самодеятельность и радикализм.

Я тогда под одну выставку сделал объект «Выцелованно-выплаканно», представлявший из себя подушку, продавленную в форме лика и залитую слезами, аллегорическую с плащаницей Христа, и я ее подложил на готовящуюся экспозицию. Для Ковальского этот ход оказался слишком неожиданным и резким, что породило серию вопросов в мою сторону. Я объяснил свою концепцию, на что он сказал, что он, конечно же, извиняется и все понимает, но надо это как-то удобоваримее оформить. Мне импортировали все эти культурные реверансы в виде понимания и извинений за ситуацию и я перевернул экспозиционный полый кубик и попросту спрятал туда подушку… Вот на таких забавных нюансах строились взаимоотношения в этот период, и в этой серии последующих официальных выставок некоторые из моих работ (как мне кажется, вполне заслуженно) оказались к месту и стали хитами. О них говорили и писали, а потом появилась картина «Леннон и дети». Потом же началось то, о чем все так любят говорить, но не совсем понимают.

Условиями разрешенности выставок был официальный запрет тем, связанных с религией, политикой и порнографией в советском понимании, то есть эротики. Нападкам подвергались кресты, элементы государственной атрибутики на полотнах, требующих осмысления и обсуждения. Всего этого официоз боялся и старался пропускать только те работы, которые, по их мнению, не смущали бы простых обывателей, тем более, не заставляли их думать, что противоречило самым основным концепциям авангардных течений. А мое творчество всегда носило атрибутику социальных моментов, потому как, в общем-то, писал я про вполне конкретную окружающую действительность, что и было залогом успешности некоторых работ. Ну, носили некоторые картины определенный налет здорового стеба, но под разряд какой-либо антисоветчины это никак не попадало. Для трезвомыслящих людей. Но, увы, традиция домысливать то, чего на самом деле нет, в советском обществе культивировалась давно. И вот выставленная мною в ДК Кирова абсолютно безобидная картина принесла одновременно и известность, и кучу дополнительных проблем. Поначалу на нее никто не обратил внимания, потому как – сидит себе дядечка с детьми… Запретного комиссия не усмотрела, и картина вызвала исключительно положительные эмоции, но когда народ впер в цитатную игру, и повалил смотреть именно ее, параллельно хохоча и обсуждая все вокруг, – скандал случился неимоверный. С занятий смотреть эту картину сорвался целый курс университета; тут уже пятый отдел КГБ переполошился и, вызвав Ковальского, стали ему читать нотации, вразумительно ничего не объясняя. Просто картина принесла более широкий резонанс, чем они предполагали, и надзирающие органы просто перебздели перед столичным управлением, так как о ней уже начала говорить пресса. К тому же, будучи восемнадцатилетним пацаном, у которого уже что-то начало получаться, я впервые озвучил тезис «дай!»… То есть, если я хоть чего-нибудь добился, то дай хоть чего-нибудь взамен. При этом подразумевалась не денежная компенсация достигнутого, но какого-то признания усилий, будь то внимание или поддержка; но это не происходило, а скорее, наоборот, любые претензии воспринимались с недоумением.

М.Б. Не стоит забывать и то, что в стране уже ушел из жизни Леонид Брежнев, и в преддверии социального хаоса номенклатура предприняла последнюю попытку закрутить гайки неуправляемых движений, в том числе запретив ряд музыкальных исполнителей.

К.М. И вот после этого я был объявлен персоной «нон грата», что не оставило мне иного пути, как усугубить и радикализировать свою творческую деятельность. Тоже самое происходило и с «Новыми художниками», в которую вошли «Нолевики» и более молодые представители, которые, отбросив ложный стыд и скромность, начали упражняться в модернистских выходках, отделившись от ТЭИИ. Тимур отчаянно тащил все это на себе в недалекое будущее, по ходу придумывая новые правила промоушена, по принципу «петуха и кукушки» из одноименной басни. Это когда одни художники нацелено и избирательно взаимоподдерживают в информационном плане других. Политика такая имела как положительные, так и отрицательные стороны и, можно сказать, укоренилась и расцвела по иным причинам в постсоветском пространстве, охватывая различные околотворческие круги. Хотя, на самом деле, Тимур был абсолютно прав, так как большинство художников эгоистичны, и при определенной доли известности начинают подтекать мозгой, начиная кричать, что гений на самом деле только он, а остальные так себе, никто. А в условиях, когда неформальные группы в кратчайшие сроки самостоятельно пробили себе дорогу, вызывая немалый интерес у иностранных коллекционеров и прессы… В общем, это было абсолютно оправдано, так как поливание грязью в среде непризнанных гениев не способствовало имиджу всего движения в целом и должно было пресекаться на корню. Что и делалось достаточно успешно в течении всей средины восьмидесятых, когда выставочная деятельность смешалась с музыкальной и вращающимся комком, влетела в зону международного внимания, не смотря на прессинг со стороны властей. Тимур предложил простую схему, когда один художник говорит «да ладно я, зато посмотрите, какие у нас есть другие гении», а другие это подхватывают…

И таким образом культура держалась исключительно на нем, хотя меня немного раздражала его неразборчивость в кадрах, когда он подтягивал к художественной деятельности всех, кто находился рядом, невзирая на их способности. Поэтому иногда в кругу «Новых», помимо замечательных художников, таких, как Ваня Сотников, встречались рисовальщики довольно-таки странного свойства; но все было достаточно весело и дружно.

Стоит отметить, что в городе еще в начале восьмидесятых в неформальной культуре актуализировались новоджазовые музыканты, компания, состоявшая из Чекасина, Летова и Курехина, который, кстати, был достаточно самостоятельной фигурой новой культуры… И, конечно же, Миши Малина, обладателя шикарного многодорожечного магнитофона, у которого часто бывали Тимур и Котельников, занимавшиеся звукоизвлечением в рамках «Ноль проекта». Благодаря этому тандему у Тимура появился музыкальный аппарат «утюгон», а джазмены начали экспериментировать с авангардными течениями, что в итоге привело к стиранию граней между художественными и музыкальными кругами. Все это пришло к закономерному смешению художников и музыкантов на одной сцене в постановках «Поп-Механики», а у Малина появился проект «Внезапный сыч», который мне очень нравился, так же как его самодельные клипы.

Меня все это дико радовало, потому что давало уверенность, что наконец-то можно делать все самостоятельно, пускай не сильно качественно, но без обращений к официальным структурам, которые все еще продолжали свою вредительскую деятельность.

Вторым местом, где происходило «слияние», был питерский рок-клуб, который я помню еще по самому началу творческого пути, по выступлениям «Россиян» и «Аквариума»; я принимал участие в оформлении концертов, но группы там были однотипно семидесятнические, а хотелось чего-то нового и более энергичного. Тем более, в моем понимании рок – это пот, кровь и драйв, а не трубодуйство и трубодурство. Единственным исключением были «Зоопарк» и «Странные игры».

Кстати, в то время рок-клубовскую площадку Новиков какое-то время использовал, делая выставку плакатов хипповского свойства, с какими-то трубадурами в клешах. Очень похожие на раннее творчество Олега Евгеньевича… Тлевики и более молодые представители, а последнюю попытку закрутить гайки неуправляемых движений, в том числе запретив ряд муз.

При этом Котельников умудрялся делать много нового и при этом как-то особо не светился, а меня уже к тому времени все, что было связанно с хипповской эстетикой, просто-таки раздражало и я, помимо активной художественной деятельности, начал заниматься еще и околомузыкальной, так как, начиная с 83-го года, в городе уже пошла волна смешанной эстетики панка и нью вейва. Хотелось коллективного творчества, потому что художник, по сути, одиночка и без творческого коллектива обычно это все заканчивается плохо. Вот и судьба меня свела с «Аукцыоном», которым я делал оформление концертов и нацелено раздражал всех этих сладеньких беззубых мальчиков и девочек, оккупировавших «Рубинштейна 13».

Помнится, нашел я где-то медицинское пособие, в котором были изображения челюстей, и они как-то кстати пригодились для плаката «Аукцыона» своей зубастостью. Хвостенко я зацепил гораздо позже, но он достаточно активно помогал всем творческим единицам, в том числе и «Аукцыону». Жил я недалеко от Сайгона, и поскольку наступило время прорыва, нужно было искать новые формы во всем, в том числе и в одежде. У меня тогда были предпочтения в милитаристическом стиле, всяческие шинели и гимнастерки, к которым я добавил шляпу и красный шарф и в таком виде частенько посещал это место коммуникаций неформальных течений. Возможно, на этот факт повлияло посещение постановки «Орфея и Эвридики», где мне точно очень понравился костюм Харона, одетого в шинель, и я как-то комбинировал костюмы и униформу. При этом всячески художничал, размахивал руками и баламутил обстановку вокруг себя, вписываясь в любую новую для себя деятельность. В Сайгоне же меня подцепил Слюнь, который пригласил меня к сценической деятельности в «Аукцыоне», где я и старался как-то отвадить ребят от поползновений в сторону подражания западной эстетике, предлагая свои собственные решения сценического имиджа, вплоть до макияжа.

На тот период Слюнявый выглядел достаточно оригинально, даже на фоне имеющихся в городе стиляг из окружения Антона Тедди и Густава, которые тоже тяготели к ретро-эстетике. Стоит отметить, что к тому времени музыкальные сцены обогнали в разы по посещаемости выставочные залы, и не мудрено, что сцены, объединявшие деятельность художников и музыкантов, стали передовыми на тот период.

А была уже середина восьмидесятых и начало так называемой Перестройки. В этот период неформальный мир делился на хиппей, небольшие группы стиляг и панков, но панков по жизни, а не эстетически выдержанных. Какой-то ярко выраженной эстетики было вообще маловато, даже когда началось ньювейверское движение. «Аукцыон» же, как музыкальный коллектив, держался на Лене Федорове, которому многие вещи были по фигу, и это было в его природе, что если что-то делать – то в кайф, а без этого – ни шагу. У Лени не было амбиций, свойственных многочисленным лабухам, которые играли в рок-клубе, и этот проект осуществлялся легко и задорно. В этом смысле мне был предоставлен «карт-бланш» на оформление и сценический имидж. Я тогда подтянул к процессу одну даму, которая планировала заниматься модой, и Володю Веселкина, который со своим гей-балетом и постоянным заскакиванием на коленки к зрителям, был по-настоящему новым явлением даже для перестроечного периода, одновременно удивляя и раздражая публику. То есть, то что и требовалось от панк и ньювейверской культуры и всех молодежных культур, которые рассчитывали на признание со стороны недоверчивого и закомплексованного советского общества.

Конечно же, становлению новой эстетики в плане моды помог Гарик, подключившийся к процессу со своим драйвом и знаниями в этой области. У него и консультировались, и одевались большинство модников тогдашнего Ленинграда, немалое количество художников и музыкантов, за что он был назначен министров моды при «Новом авангардном правительстве» периода Клуба любителей Маяковского, организованного Тимуром Новиковым во второй половине восьмидесятых. Гарик же занимался воспитательной работой с молодыми членами «Новых художников и композиторов», параллельно поставляя радикальные кадры для участия в «Популярной Механике».

Тут же на фоне молодежного прорыва опять замаячили комсомольские деятели новой волны, такие ньювейверы от комсомола, как Ульянов и Пилатов…

Они организовали общенеформальное собрание, на котором постановили, что если кто-либо как-нибудь сумеет обозначить свою деятельность, то они готовы всячески ей потворствовать и продвигать. Как вы называетесь и что хотите, пишите на бумажках. Мы тогда посмеялись над желанием официоза поучаствовать в неформальной деятельности, но все-таки сформулировали свое направление как «Лабораторию экспериментальной моды» – ЛЭМ. Так неформалы пытались работать рука об руку с комсомольцами, которые всем наобещали помещений и пространств на выставки, кое-что в 86-м году сделали, но в итоге всех кинули. При этом я, как и раньше, озвучил тезис «дай!», который подразумевал некий бонус за выигранную у соцреальности игру, но на который мне в очередной раз было предложено признание в узком кругу. Признание было и без этого – так что я всерьез этих комсомольцев не воспринимал и, возможно, поэтому от их деятельности сильно не пострадал. Но все же поначалу комсомольские ньювейверы помогали: например, предоставляя помещения дворца молодежи, и площадку под выступление новогодней «Поп-Механики» в Манеже, когда там разбегались по сцене свиньи, а я в костюме белой собаки изображал новогодний символ.

Но если честно, то меня в подобные мероприятия не особо и звали, опасаясь какой-либо скандальной выходки и вменяя мне опасные связи с уличной субкультурой, с которой в тот период по неизвестной мне причине Тимур и Курехин как-то резко размежевались. Возможно, они слишком серьезно стали относится к тому что они стали делать, создавая новое пространство, но уже не для всех, а рассчитывали на помощь официоза и иностранных меценатов.

Меня в какой-то момент это возмущало, потому как я первый прогрыз эту дырку, в которую все остальные «пролезли» и стали скандальничать, – и меня же за это потом стали сторонится. Но вскоре это возмущение сменилось на простое недоумение, а позже вовсе угасло.

М.Б. Ну, это же недоумение разделил и Гарик, который все время пытался подтягивать к процессу уличных неформалов и москвичей, что в итоге вылилось в то, что его просто перестали приглашать уже к концу 87-го года…

К.М. Мне кажется, что тут сыграла злую шутку то самое заигрывание с властями и иллюзорные пообещанные возможности, на которые Тимур и Сергей в какой-то мере рассчитывали; в итоге, взлетев на некие высоты, они остались без поддержки и драйва той самой неформальной культуры, из которой сами, как представители авангардного творчества, и вылезли. Уж слишком серьезно Курехин относился к своим постановкам, а Тимур Новиков, видимо, посчитал, что дальше каждый может двигаться самостоятельно. Меня Тимур все же тащил с собой, несмотря на творческие противоречия, которые он не переводил на личностные отношения. При этом я, как и раньше, был заряжен своим пониманием профессионализма и не приветствовал отдельные дилетантские выходки, которые сопровождали «Новых» на начальном рубеже их деятельности. Мы часто с Тимур Петровичем спорили именно об академическом подходе к живописи, к чему он в итоге и пришел. Это как раз мне очень понравилось, и так получилось, что, начиная с академического авангардизма, я к концу восьмидесятых пришел к во многом провокационным формам самовыражения, а Тимур и его команда, начиная с радикальной деятельности, в этот период пришли к неоакадемизму.

Я помню первую выставку в доме творчества, когда я сидел и наблюдал, как толпы достаточно зрелых художников и искусствоведов расхаживали по экспозиции, и, комментируя мои работы, признавали в моих картинах мастерский подход. Этому, конечно же, способствовало хорошее знание искусства и ориентированность на Стерлигова и Филонова, творчеством которых я тогда увлекался. Этому же способствовало общение с иностранными культурными представителями, которые так же поставляли информацию о моднейших и передовых течениях в различных областях мировой культуры. Все это было воспринято на очень серьезном уровне и было признано в одночасье – как за мастерство, так и за утрату былой скандальности. Меня же признание уже особо не интересовало, и я пошел своей дорогой, забирая внимание и признание публики самостоятельно и, в первую очередь, в неформальной культуре.

Позже мы сошлись с Шагиным – в пионерском лагере, где мы с Митькой работали летом в кочегарке, чтобы быть рядом с отдыхающими в этом лагере нашими детьми. Туда же с палаткой в гости приехал Шинкарев, а у Флоренского была дача в десяти минутах езды оттуда. И вот они там собирались, пили пиво и выдумывали, пока я крутил роман с пионервожатой. Рядом было двадцатидвухкопеечное пиво с десятикопеечной бутылкой, в процессе выпивания которой можно было тут же в кустах обнаружить пустую и, сдав, купить новую… Атмосфера подобного бутылочного грибничества была жизнерадостной и фольклорно идеологическая база складывалась весело и быстро. После пива шло дешевое фруктовое вино, и вот после буквально недельного такого времяпровождения Шинкарев вернулся и написал свою книжку «Митьки», конечно же, несколько иначе интерпретировав отдельные моменты и фразеологизмы. Так, например, термин «оттяжка» имел несколько иное обозначение и происхождение: когда Митек украдкой подползал к общественному котлу подъедать остатки детского моциона, повар, скрутив мокрое полотенце, с криком и «с оттяжкой» вытягивал подползающего по заднице…

Но так или иначе становления этого фольклора происходило на моих глазах, так же как и беспробудное пьянство, которое мне не очень нравилось, как и их живопись, в которой какое-то участие пытался принимать Гребенщиков. Но я в этом всем не участвовал, хотя очень хорошо относился к ним как людям, тем более, что Шагин является моим крестным отцом и крестным отцом моего ребенка.

Так что мне не нравилось неряшливость рисования Митьков и неоэкспрессионистов, а Тимуру, который к тому времени еще не сформировал «Клуб любителей Маяковского», не нравилась моя аккуратность в рисовании и несколько социальная привязанность сюжетов…

Но уже к 88-89-му году недолюбливающий мой «академизм» Новиков начал с таким рвением и упорством заниматься собственным академизмом, что даже я крякнул. Мы продолжали ругаться на творческом уровне, каждый отстаивал собственную позицию. Я утверждал, что художник должен быть вне моды и определять модные тенденции, а Тимур был за серьезное продвижение новых идей с учетом модных тенденций. При этом, будучи не согласным в концепциях, к качеству исполняемых на тот период работ Тимура я претензий не имел и всегда считал его наиглавнейшей личностью в Петербургской культуре…

Так получилось, что, выдвинув манифест о неоакадемизме, Тимур Новиков сформировал отдельную узкую группу, которая дистанцировалась от остальных и двинулась в отдельном направлении, определяемом Новиковым, но в конечном итоге, оставшись без руководителя, группа оказалась в тупиковом положении и вне модных тенденций. Но на тот период результаты были просто фантастические – и в плане культурологическом и социальном, потому что была создана новейшая творческая среда. К тому же, Тимур Петрович был редкостным мыслителем, умевшим формулировать четко и ясно малопонятные окружающим феномены. Серия лекций, которые он читал в собственной академии, меня не оставляли равнодушным и, если я как-то мог где-то не признавать его живописные таланты, то как к гению формулирования идей и пространства претензий у меня никогда не возникало. Но без его присутствия движение было обречено. Олег же Котельников, и там почему-то явно не присутствовал; как мне казалось, ему всегда больше нравилось тусоваться, музицировать и скандальничать, чего на тот период Тимуром уже не приветствовалось, а в генерации дополнительных идей, которыми было богато сознание его окружения в виде того же Кошелохова, Сотникова и Котельникова, он, видимо, не нуждался. Ему на тот период больше импонировало реализовать собственную концепцию, которую он очень умело подал и отечественным, и западным культурологам.

М.Б. Но это было гораздо позднее, когда само понятие моды несколько нивелировалось и наполнилось ревайвалами. При этом ситуация коснулась многих не только художников, которые на период восьмидесятых-девяностых держались на пике внимания; это было обусловлено модными неформальными движениями, а как только эта волна схлынула и в стране наступил рынок моды, все, включая культурологов и коллекционеров, оказались попросту дезориентированы и пребывают в этом состоянии до сих пор…

К.М. Ну, в общем-то, ты прав, поскольку осмысленный вектор деятельности, который изначально был нацелен на изменения в культурной жизни страны, в постсоветский период столкнулся с мощнейшей пропагандой пошлости и жлобства. А модные тенденции, получившие свое продолжение со второй половины девяностых, утратив свое собственное авангардистское начало, вынуждены были формироваться в русле западных тенденций, начиная свой путь заново; они были обречены на вторичность на достаточно длительный период. В восьмидесятые все было несколько иначе, потому как неформалы, лишенные информации извне, экспериментировали самостоятельно в рамках продолжения авангардных традиций начала двадцатых.

Так было тогда в Питере, где изначально были почти единичные модники, которые тяготели к неформальным стилям, но первым серьезным явлением было появление в 85-м году Гарика Ассы; его авангардные эксперименты с одеждой на базе «Поп-Механики» шли параллельно с внедрением винтажной и ньювейверской эстетики. Тогда как раз мы сформировали ЛЭМ («Лабораторию экспериментального моделирования»), и основной эпатаж был направлен на то, чтобы пробудить сознание окружающих и подтолкнуть их в сторону генерации новых идей и подходов. К тому же, конец восьмидесятых был сопряжен с радикализацией неформальных культур и панковско-рокобилльные революционные тенденции навсегда сменили хипповскую умиротворенность и трубодурство.

Пришло понимание, что скандал должен быть не просто скандалом, а такой, что за него все готовы были просто оторвать голову в прямом и переносном смысле. Один раз мне даже пришлось уворачиваться от ножа, когда меня выловили, посадили в машину, и попросту начали резать. Мы воевали за каждую выставку и показ, отстаивая свою позицию и видение, и подход военного периода отразился на многих наших действиях и радикальных показах. При этом сами журналисты не всегда понимали, почему именно я попадал под комитетский прессинг, а я просто всегда пытался балансировать на грани дозволенного и лез на рожон. Я помню, как меня вызвали еще в молодости в пятый отдел конторы и вежливо намекали, что, раз у меня папа как бы еврей, то мне, дескать, не так уж сложно уехать из страны… А я тогда поймал кураж и, апеллируя к перестроечным лозунгам, просто начал в ответную гнать, что куда это я должен уезжать, когда наконец-то пришло время для деятельных людей, и, в общем-то, они сами могли бы покинуть пенаты, раз им новые времена не нравятся. Конечно же, эта дискуссия носила полушутейный характер, но с меня все-таки потребовали объяснительную бумагу, которая была больше похожа на открытое письмо Горбачеву, ее потом подшили к моему делу.

Экстремизм же мой, и, как я понимаю, не только мой, никогда не был бессмысленным; здравомыслящие люди, которых хватало и в органах, всегда это понимали. Потом из Москвы приехали два абсолютно джинсовых паренька, у которых разве что трусы были не из джута. Двое из ларца, одинаковых с лица. В аккуратной тертой джинсе, что даже на тот период для питерских реалий было определенным уровнем. Одним из прибывших был Сергей Шкодин, а другой – Фима Шапиро. И Шкодин как раз познакомил меня со Светой Петровой, которая преподавала философию в каком-то институте. Появился и Леша Старых, который помимо своих дел занимался пошивом, и он как раз делал коллекции на фанатские темы. Помню, тогда он как раз сделал костюм «Алисон» на тему эстетики группы «Алиса» и костюм «НАТЕ» на тему эстетики Славы Задерия и его нового проекта «Нате». Все это развивалось как неформальная эстетика модных показов, и мы развили эту тему до того, что надеть на себя можно все. Не просто носить, как элемент одежды, а именно надеть и попробовать поносить… Надевались все предметы обихода и интерьера – от велосипедных колес до унитазов. Был знаменитый костюм «японского самурая», когда на человека надели крышку от плиты с четырьмя дырками как воротник, с атрибутами мясорубок на руках. Во всем этом так же, если напрячься, можно было усмотреть параллели с деятельностью конструктивистов в театре и советской моде начала ХХ века, с той небольшой разницей, что авангардная мода того периода ни в коей мере не могла заинтересовать советскую индустрию, тиражировавшую какую-то полузековскую и полувоенную одежду. Выставляя на показах недоступные населению обычные, вторичные по сути модели, которые так же вряд ли могли иметь свое продолжение в производстве. Поэтому неформалы и оттягивались, вовсю генерируя огромное количество новых идей, которые тут же растворялись в небытие. Единственными, кто эти тенденции находил действительно серьезными и интересными, конечно же, были иностранцы, очень продвинутые журналисты и не менее продвинутые неформалы, которых в нашем городе были единицы.

Так или иначе, благодаря этим телодвижениям в немецкий фильм «Даешь рокенролл» попали и съемки наших показов, и «Аукцыон» с Веселкиным и Гаркушей. Так же, как и модели Бухинника, которого я зацепил на рижском фестивале моды и он переехал позже в Ленинград, но, будучи не из местных кругов, развивался параллельно. Там было еще несколько авангардных отечественных модельеров: к примеру, Катя Филиппова, участвовавшая в «Поп-Механике» и этих показах. Катя специально сделала коллекцию под проект «88 воздушных поцелуев», когда мы собирали девичий военный хор и развивали тему летчиков. Все это постепенно превращалось в театральный перформанс, к которому подтянулся Сергей Чернов, поддерживавший стиль «Ассы», но он как-то не долго задержался и ушел обратно к Курехину.

Потом начались какие-то интриги, в результате которых Леша Старых вынужден был уйти; я до сих пор, несмотря на дружбу, чувствую себя виноватым перед ним за это. Но Леша, будучи талантливым человеком, развил тему магазинов, связанных с рокенролльной тематикой, и пусть все у него получается и в дальнейшем. После ухода Леши интриги коснулись и меня, после чего ушел и я, сделав модельный дом «Павел Корчагин» и магазин модной одежды «Другая культура», а предприимчивая Света с остатками проекта немного поездила по миру.

Я же продолжал заниматься и модой, и боди-артом, совмещая эти два понятия, еще расписывал строгие мужские костюмы. Были модели с колючими проволоками и плетенкой – незадолго до того, как эта идея расписных вещей появилась на том же Западе. Связи с «Аукцыоном» поддерживались, но ребята уже повзрослели и выпендриваться в одежде им стало как-то не очень интересно. Я же не навязывал своих услуг и понимая то, что я не смогу ездить с ними по каким-то гастролям, со сценическим экспериментами подзавязал.

Веселкин, который скакал, скакал – потом и вовсе запел. Как-то мы с ним зацепились, и я взялся ему помогать и в музыкальной, и в концептуальной части, потому как Володя позиционировал себя как чуть ли не единственного публичного Гея Советского Союза, а мне скандальные проекты нравились всегда. И так получился альбом «Невозможная любовь», который я спродюсировал целиком и вывез в Берлин на проходивший там международный фестиваль. Я откровенно планировал сдать его на руки иностранным пидорасам, чтобы он продолжил свое заграничное одиночное плавание. А западные пидоры его отвергли, открыто заявив, что, мол, наши пидоры добрые и ласковые, а этот ваш Володя – злобный, рыжий, маленький. Короче, не настоящий по местным меркам… После чего Веселкин расстроился и запил, и мы с ним разошлись, потому что я больше ничем ему помочь не мог.

При этом «Аукцыон» не был единственной питерской группой, с которой меня что-то связывало. На одном из рок-фестивалей появилась молодая, и, как считалось, плохо играющая группа, которая мне показалась достаточно интересной; по почти фольклорной идее сплотился коллектив молодых людей – со своим языком, своими уличными приколами. Этой группой был «НОМ», которая толкала свою неформальную тему, и озвучивала на сцене неформальный и социалистический фольклор. Играли плохо, но ярко, и как-то они резонировали своим творчеством с тем, что происходило здесь, и, возможно, поэтому признаны они были в большей степени в Москве с ее культурой жесткого стеба. Одевались они тоже самостоятельно и достаточно смешно, а Ливер достаточно грамотно эксплуатировал тему неформальной оперной эстетики. И как-то мы взаимно притянулись, и это общение привнесло свой вклад в деятельность группы. В частности, я прекрасно помню, как Ливер зашел ко мне в гости, а я ему впервые поставил свою любимую группу «Резидентс», творчеством которой здесь почему-то мало кто интересовался. Для меня же это было настоящим открытием, когда я просто-таки отнял у знакомой полячки первую услышанную мной запись «резидентов». И реакция у ребят сначала была, как у всех, неоднозначной. Но потом, вслушавшись и втянувшись, ребята подсели на эту инопланетную тему и реинтерпретировали ее в своем творчестве. После этого как раз появилась композиция «Нина, голова болит» и космические мотивы. «НОМ» же, в итоге, оказался одной из немногих групп, которая, сохраняя самостоятельность и не вписываясь в постсоветскую эстраду, остается на плаву, развиваясь и в музыкальном плане, и в кинематографическом, и в художественном. Несмотря на то, что от изначального коллектива осталась почти половина.

М.Б. Мне это кажется закономерным. Так как, озвучивая неформальный фольклор по большей части советского периода, в постсоветские времена трудно оставаться понятными новому поколению, которое подобной субкультуры не имеет и все больше сползает в сторону мещанства и жлобства. Но, так или иначе, творчество группы вобрало в себя атрибуты неформальной уличной культуры Москвы и Ленинграда и продолжает развивать тему питерского параллельного кино в НОМ-видео, заложенную еще Евгением Юфитом.

К.М. Да, уход части участников как-то компенсировался новой деятельностью, к тому же к проекту не так давно подключился Николай Копейкин, живопись которого мне сначала совсем не понравилась. В первую очередь акцентом на карикатурном отражении бытовухи, которая давно уже не работает. Но карикатурность помогает ему создавать гениальные портреты, заставившие меня признать в нем великого художника. И ребята продолжают развивать эту русскую лубочную тему, с замесом стеба оперной эстетики и инопланетного присутствия, доступного пониманию слушателям формата «Резидентс» и, к сожалению, жлобов, которыми это творчество воспринимается за чистую монету. Но в общем-то ты прав – заигрывание с социалкой и пародирование реалий у нынешних художественных деятелей имеет все меньше и меньше смысла. Потому как с утра до вечера все эти карикатуры и чернуха льются с экранов российского телевидения. А дикторы различных программ – клоуны с более широкой, чем у современных художников, аудиторией. Не говоря уже о пропаганде этой чудовищной сатиры, на фоне постсоветских чудовищных реалий. Я же для себя на фоне деградации культуры нашел достаточно правильное, как мне кажется, занятие: попросту хожу и самочинно открываю памятники художественным деятелям на фоне ветшающей культурной столицы.

М.Б. И корни всего происходящего абсурда вы как-то для себя сформулировали?

К.М. Для себя я нашел корни происходящего абсурда в трагедии, разыгравшейся в ХХ веке, когда аристократическая культура целенаправленно уничтожалась, сначала подменяясь рабоче-крестьянским строем, под лозунгами которого затем уничтожили все попытки свободомыслия.

Ну, если позволить себе немного поумничать, то изначально культура в России формировалась при значительном иностранном влиянии и носила исключительно аристократический характер, доступный лишь просвещенным слоям общества. На смену этой культуре пришел совок, и носителями культуры прошлого стали остатки аристократии, литераторские, научные и художественные круги. И если литераторы и ученые в итоге прогнулись под интересы нового общества, то передовые идеи, даже в кругах конструктивистов, сотрудничавших с режимом, в итоге остались под запретом и ушли в глубокий андеграунд, где и прозябали вплоть до крушения системы, чтобы всплыть кверху брюхом в виде панковских модернистких выходок неформалов восьмидесятых…

А с крушением этой идеологии на смену пришло культивирование мелкого мещанского жлобства, подменяющие истинные ценности, пускай несовершенного, но достаточно развитого в культурном плане буржуазного общества. Всех продолжают опускать до уровня папуасов, уничтожая здоровые амбиции у молодежных начинаний, оставляя поле для маневра исключительно в мелких низменных сферах типа менеджмента и офисных интриг. Это понимали художники-авангардисты предыдущих поколений, это же понимал и Тимур Новиков, сменивший полупанковскую эстетику на интеллектуальный эстетизм, но, к сожалению, так и не поняли его соратники по неоакадемизму – или у них не хватило сил продолжить его начинания в новых жестоких условиях. А возможно, просто не поняли сути направления, усвоив только модную оболочку. Все, что ему удалось сделать, так это собрать наиболее деятельные кадры и в рамках общей концепции предложить достижения своей группы исключительно на Запад, видимо, осознавая невостребованность подобного уровня в сложившихся постсоветских реалиях.

При этом он, так же как и Гарик в области неформальной моды и эстетики, все-таки открыл Россию для Запада на должном культурном уровне; многие иностранные представители это оценили и увидели в советских гражданах культурных и образованных людей, способных на передовой продукт. Многие же недореализованные идеи остались в рамках его лекций и книжек, которые, при правильном ракурсе прочтения, могут принести свою пользу для нового поколения деятелей.

М.Б. Эта версия, конечно же, имеет право на существование, но все-таки мне кажется, что концептуальное расхождение между Тимуровской концепцией и его доакадемических соратников было именно в этом пункте. По крайней мере Гарик хотел, чтобы культурные процессы развивались именно здесь и именно с подачи деклассированных низов социалистического общества, как наиболее бескомпромиссных и независимых. Что, кстати, частично удалось, но вместе с крушением Советского Союза не нашло понимания в размежевавшихся творческих и неформальных кругах. При этом неформалы остались верны своим принципам до конца, предпочтя смерть и временное забвение со стороны официоза. А творческие художественные единицы, утратив коммуникацию, остались малозначимыми на фоне разворачивающихся событий и затерялись в кураторских схемах нового столетия и за границей.

К.М. Вполне возможно, так как отсутствие коммуникации и действенных соратников наиболее ощутимо именно сейчас. Я же, когда вижу ужас происходящего, попросту не могу оставаться равнодушным и лезу на рожон до сих пор, пытаясь соответствовать своим внутренним убеждениям, сформировавшимся в восьмидесятые. Надеюсь, что не зря.

Аркадий Насонов

Художник, участник субкультурных коммуникаций восьмидесятых-девяностых годов. Член арт-группы «Медгерменевтика», основатель группы «Облачная комиссия».

А.Н. Для начала скажу, что – зная тебя и чем ты занимаешься – буду рассказывать именно в свете этого твоего интереса к «запрещенному» и «неофициальному» в жизни до развала СССР, лазейкам из «светлого» общества в «темные закоулки» и про рубеж восьмидесятых и девяностых…

До десяти лет я жил в Свердловске и, в общем-то, я был интровертом, то есть мне совсем было не скучно в одиночестве. Лет с четырех я уже самостоятельно гулял во дворе, сам научился читать и писать, возился с какими-то своими альбомами, строил города из карандашей и вел журнал своей страны Киндигуэллы. О Швамбрании прочитал позже, когда уже к своему личному государству интерес потерял. В школе со сверстникам мне было не так интересно, а вот в семье как раз происходило абсолютно обратное предсказуемой советской действительности. Дома был остров свободы: веселье иногда довольно бурное, актеры, режиссеры, я за всем этим наблюдал, забираясь под стол и слушая о чем они говорят… Хотя в то время о «несвободе» я и не догадывался, а позже узнавал опять же со слов взрослых… Папин магнитофон «Нота» в металлическом корпусе, который переключался плоскогубцами доносил до меня звуки «Роллинг Стоунз», «Битлз», просто любимые песни из кинофильмов, а позже мой мир перевернула «Дарк Сайд» из «Пинк Флойд», на музыку которого папа ставил спектакль в народном театре. Не смотря на то, что я учился в английской школе, во многом я увеличивал словарный запас переводя песни рок-групп и даже рисуя к ним иллюстрации. После гибели отца, разбирая его фонотеку, я обнаружил действительно замечательные вещи, например, записи на бобинах композитора Арво Пярта. Отец же познакомил меня позже с музыкой Артемьева, Артемова и Денисова. Да и классические гитарные аккорды тоже я узнал от него. Ну и конечно хрестоматийный набор пластинок, без которого не обходилась ни одна советская интеллигентская семья: «Орэра», «По волне моей памяти» Тухманова, песни Окуджавы, который, кстати, дружил с дедом и пел у нас дома. Но это уже в то время, когда мы жили в Москве. Дед – кинорежиссер Владимир Мотыль, снявший культовый для страны «Белое солнце пустыни (прим. ред)

М.Б. Истерн и «Женя, Женечка и катюша» еще были на памяти, а потом «Звезда пленительного счастья» – я про себя говорю. Как-то выпал из внимания, как будто ничем и не занимался.

Аркадий Насонов, середина девяностых. Фото из архива автора

А.Н. Дед продолжал работать и в возрасте восьмидесяти лет не так давно снял масштабный исторический фильм «Багровый цвет снегопада». В 1980-м году его изгнали из кино, положив фильм «Лес» на полку с ремаркой «антирусский». Дед ушел на телевидение, там снял несколько фильмов, а с началом Перестройки и частного продюсирования вернулся в кино. К сожалению, все эти картины не дошли до зрителя, потому что с крушением СССР развалился прокат, а потом уплывали куда-то авторские права вместе с частными продюсерами. Впрочем, дед любил повторять, что художник во все времена должен противостоять власти. И, в общем-то, всю жизнь пожинал плоды этого противостояния… Кстати, я проработал все пять лет на его последнем кинопроекте и параллельно снимал фильм о нем, о его сложной и очень необычной судьбе. Монтировал фильм последние несколько лет.

М.Б. В принципе, это самый краткий рассказ о временах от застоя к нынешним.

А.Н. Вернемся в Свердловск. Дома было весело, устраивались какие-то маскарады (папа был актером: соответственно театральные друзья), вечеринки и дружеские «пьянки», при этом, в трехкомнатную квартиру набивалось до ста человек. Я с утра просыпался и начинал еще с коридора перешагивать через «трупы» отсыпающихся. Если вспоминать еще об информации «извне», которая попав в незрелый мой детский мозг, производила какие-то флуктуации сознания, то не могу не сказать о своем двоюродном брате. Я приезжал к нему в город Воронеж. Он был яхтсменом (говорю был, потому что сейчас он уже тренер, тренирует свою дочь, недавно ставшую чемпионкой Европы). У него была база на воде как избушка на курьих (в данном случае утиных) ножках, где он и пропадал целыми днями: шил себе тяжеленные джинсы-клеш из железобетонного брезента, делал самодельные электрогитары, на которых лабал с друзьями, катал меня на яхтах и катамаранах. Там же у него был бобинник «МАЯК», к которому я жадно приникал и все свободное время заслушивал до дыр его переклеенные скотчем пленки. И вот мой брат, конечно, тоже какое-то зерно свободолюбия или инакомыслия в меня забросил. Хотя громко сказано… 1979-й год, мне десять лет. Но если говорить о каком-то толчке, то, наверное, это произошло в эти годы. И вот в том же 1979-м году под Свердловском взорвалась военная лаборатория бактериологического оружия, и для того же скрыть этот факт, всю область заразили эпидемией сибирской язвы, от которой сначала дохли коровы, а потом начали умирать люди. Но люди умирали странным образом, только взрослые мужчины призывного возраста. Поражение направленного действия, что, в общем-то, и порождало массу слухов. В эту зону послали солдат срывать почву на несколько метров и непонятно сколько их там героически полегло. В советских же газетах появилась скромная заметка о эпидемии сибирской язвы. В это время в Москве дед каждый вечер слушал «Голос Америки» и, ужасаясь фактам о тысячах жертв, звонил родителям… в общем, вскоре родители меня срочно эвакуировали в Москву.

Я стал жить у деда – атмосфера диссидентства или вернее независимости и свободолюбия. Прослушка на телефоне, иностранцы, запрещенная литература. Олимпийский год. Ночами по «Голосу Америки» передавали «Москву-Петушки». Позже я сам стал ловить волны и через шипы и хрипы, затаив дыхание, слушать передачи Севы Новгородцева с едва пробивающимися через глушители звуками тлетворной рок-музыки. Дед читал запрещенные книги даже в метро, обернув книгу в газету. Тогда же я познакомился с литературой Войновича и Венечки Ерофеева. У деда был друг Игорь Шевцов (сценарист фильма «Зеленый фургон») близкий друг Высоцкого, который привозил из Франции вышедшие там его диски и всякую другую музыку и, пока их кто-то не забирал, они хранились у нас в квартире. И в этот промежуток у меня была возможность послушать что-то «оттуда». В это же время я заболел мультипликацией. Я собирал специальные альбомы, куда вклеивал все возможные вырезки статей и картинок, связанных с анимацией, настольными моими книгами были книги Иванова-Вано и Хитрука, а однажды дед мне принес и подарил эскизы Котеночкина к «Ну Погоди». В этот же олимпийский год в Доме Кино я увидел ранние мультфильмы Мак Нормана сороковых годов, в которых меня, конечно, впечатлило соответствие визуального и музыки. Если разобраться, то после детских желаний стать пожарником и немецким солдатом (в три года), стать аниматором стало следующим желанием и уже навсегда. То есть я бы и сейчас этим занимался, при другом, возможно более благоприятном стечении обстоятельств…

М.Б. Стоп, не космонавтом, не врачом? Откуда такое экзотическое желание про солдата?

А.Н. Мне их было жалко просто. Их все время побеждали в фильмах про войну, и я видимо как-то хотел за них заступиться.

Лет в тринадцать я стал замечать других людей. Вернее, отмечать непохожих на всех. Для начала внешне. Появились роликовые доски, скейты. Сборы таких компаний были и в Лужниках, и на юго-западе Москвы. У нас на местности тоже была такая компания негодяев на Мосфильмовской, и я закономерно к ним примкнул прогуливать школу. Там же на повороте на Ленинских горах подростки обменивались новой музыкой. Они необычно одевались. В целом, в начале восьмидесятых это все было таким новым веянием, которое в середине восьмидесятых совпало с ощущением «новой волны». (Имеется в виду нью вейв, не как какое-то направление в искусстве, а именно как исторический пласт, в котором все смешалось. Он совпадает с тем, что делалось в «Апт-Арте» в 82-м году, и по ощущениям тогда все и началось. (прим. ред))

М.Б. Насчет внешнего вида?

А.Н. Одежду в детстве мне всегда шила мама, поскольку была рукодельницей, работала в Доме моделей и шила кукол для спектаклей. Она обшивала всю семью. Потом она уже стала работать в кино художником по костюмам, дебютировав в начале восьмидесятых на съемках первого фильма Сергея Бодрова-старшего. Лет в тринадцать я тоже начал пытаться экспериментировать. Я отрезал штанины и пришивал их к рукавам куртки, а рукава соответственно вместо штанин… А потом даже сшил курточку из своего детского надкроватного плюшевого коврика с котятами. Первая моя «экспозиция» была связана с именно с одеждой и произошла в 76-м отделении милиции. Я ходил в футболках, которые сам разрисовывал нитроэмалью, и вот одну из них с меня сняли милиционеры и выставили в микро-музее отделения. У них там был трогательный такой стенд с изъятыми запрещенными предметами: кортиками, кастетами, а также объектами вожделения «неформалов»: напульсниками, ремнями в заклепках. И над этим всем величественно парила моя футболка с надписью «Я?».

Надо сказать, что в какой-то момент у меня полностью исчез социальный страх. Все вдруг стало по барабану, и я все чаще стал игнорировать обязательную школьную форму. Надевал солдатские кальсоны, раскрашенные анилиновыми красителями, иногда сетку-авоську вместо майки или действовал методом Поллака, набрызгивая на белую медицинскую униформу цветные кляксы… Вместо портфеля прихватывал в школу лукошко… Я был уверен, что из школы меня не выгонят, поскольку я был необходим, я занимался всем наглядным агитпропом. В рамках УПК я числился макетчиком-декоратором. И там у меня была своя каморка с чаем и музыкой где я, медитируя, клеил вечную мозаику с Лениным. Это было умиротворяющее занятие – мне предоставили огромное панно, на котором надо было склеить Ленина в кепке с классическим галстуком в горошек. Мозаику, не из смальты, а из кусков цветной бумаги. И вот я неторопливо создавал образ Ильича, но специально его не заканчивал, то есть делал его немного не похожим, поэтому комиссия окончательный вариант все время отвергала. Таким образом я тянул время. И постепенно я наклеил столько бумаги, что лицо Ленина превратилось в барельеф.

И конечно, я запечатлел множество героев космоса и атомной энергии (наша школа носила имя Курчатова). Помню был скандал, когда на двадцать третье февраля на стенде, восхваляющем мощь советской армии, я завязал узлом дуло танка… Сразу сорвали стенд, конечно, и родителей вызвали на педсовет, но мама с папой такие вещи всегда игнорировали, поэтому учителя сами приходили к нам домой. Так вот, приходит классная руководительница и вдруг видит, что у меня в комнате нет письменного стола, а стол накануне мы с папой сбросили с балкона, очищая комнату от лишних вещей, просто место было мало. И вот ей родители отвечают на вопрос, где занимается ваш сын: «Да, знаете, он все больше как-то на диване, на коленках…» Зав идеологической работы, Наталия Иосифовна Зильбертруд, гонялась за мной на переменах, пытаясь все время сдернуть с меня крашенные анилином кальсоны. А ее сын, Дмитрий (известный ныне писатель Дмитрий Быков), читал нараспев школьные политинформации, клеймил собаку Рейгана и воспевал Советскую отчизну… Однажды, когда задали писать сочинение на тему «Один день из жизни Родины» – я написал фантастический рассказ о том, как инопланетяне прилетают в СССР и сталкиваются с царящим там абсурдом, в итоге, естественно, педсовет, вопрос об отчислении из рядов пионеров… Чуть позже один товарищ из старших классов, поработав летом на БАМе, на заработанные деньги купил мощные колонки «АС-90» и усилитель «Бриг», и мы начали делать школьные вечеринки. Чтобы залитовать список проигрываемых произведений, надо было ехать в райком комсомола. Зная о списке запрещенных групп, приходилось писать липовые списки с Пугачевой, «Песнярами» и «Аббой», а ставить уже то, что хотели. Иногда приходили комсомольские работники с проверкой на эти мероприятия, которые происходили на фоне гигантского портрета Ленина. Нередко эти вечеринки заканчивались в местном отделении милиции за «пропаганду иностранного образа жизни».

Я подслушал в программах «Би-Би-Си» у Новгородцева про то, что «Пинк Флойд» во время концертов показывает слайд-шоу из «объемных слайдов» с неперемешивающимися маслами в глицерине, и решил сделать что-то подобное. Колдовал, но так и не справился с химией. В связи с этим вспоминается одна забавная история из более позднего времени. Один мой однокурсник работал художником по свету в Минском Оперном театре и для спектакля «Садко» он создал объемный слайд с аквариумом, в котором плавали рыбки и водоросли, но он не рассчитал температуры – все это нагревалось в свете мощного прожектора, и в итоге рыбки сварились, и опера превратилась в гимн о победе человека над окружающей средой.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, мой одноклассник предложил мне сходить вместе с ним в изостудию, которая находилась в здании современной академии Глазунова. Кстати, уже тогда, на верхнем этаже была его мастерская. Дети постарше из этой самой изостудии подрабатывали у Глазунова подмастерьями. Садилась, к примеру, натурщица, а мэтр отходил за ширму, где была установлена фотокамера на штативе. Там он делал несколько снимков, затем возвращался к мольберту, где немного изображал муки творчества, потом отдавал готовое фото подмастерьям и они с него писали портрет. Мэтр же наводил блики и тень на плетень. И еще, раз уж всплыл в разговоре такой монстр, хочется рассказать о нем одну семейную историю. Однажды, году в 74-м, деду неожиданно позвонил Глазунов, представился и настойчиво попросил встречи у себя в мастерской. Дед согласился, но с условием, что придет не один. Позвонил Окуджаве, они посмеялись и решили пойти вместе. В процессе разговора с художником выясняется, что Глазунов прознал о том, что дед запускается с фильмом о декабристах и предложил ему сотрудничество. Необходимо отметить, что во время их беседы с кухни доносились щекочущие нос запахи жарящейся курицы. Илья Глазунов периодически криком спрашивал жену, хлопочущую на кухне, скоро ли будет готова курочка. Дед категорично ответил, что у него есть свой художник, с которым они и будут работать. На что Глазунов хлопнув в ладоши, истерично крикнул: «Сонечка, курицу не надо!» – и быстро выпроводил гостей за порог мастерской. Такая вот история.

Возвращаюсь в изостудию. В изящном кресле как на троне восседает грузная и властная дама, вырванная из Серебряного века, седая, с Ахматовским профилем и огромной брошью. Она посмотрела мои работы, это были подростковые увлечения всякими «измами» (период примерки на себя всей истории искусств 20-го века, насколько хватало умения, не мне судить – потом уже в институте меня гоняли за «мазки» в период моего увлечения Лентуловым), и вот эта дама, на вид пережившая символистов и имажинистов, томно произнесла «Ужас-с-с-ающе…» и дала мне задание рисовать композицию на тему «БАМ в нашей жизни». Ходил я в эту студию понятно, не долго…

Единственным известным для меня очагом неофициального творчества был Горком Графиков на Малой Грузинской. У родителей были общие друзья с кем-то из «двадцати московских художников». Сейчас, оглядываясь назад, понимаешь, что там, конечно, процветал в основном махровый религиозный китч и доморощенный сюрреализм, но для того времени, для меня, подростка, когда очереди на выставку достигали нескольких километров и вокруг дежурила конная милиция, – это было круто. Там, кстати, выставлялись и Файбисович и Беленок. Родители же общались с Димой Гордеевым. Он был единственным, тяготеющим к реализму, изображал в основном странных пляжных Рубенсовских персонажей. Только под таким соусом можно было выставлять обнаженную натуру. И вот я стал ходить к нему в мастерскую, забитую пыльными альбомами по классическому рисунку. Я сидел там, копировал рисунки Рубенса и Дюрера, впервые попробовал темперу и масло, попивал чаек и слушал разговоры учеников постарше… Там я впервые услышал песни «Аквариума», «Кино» и «Зоопарка». Это был 82-83-й год.

В те годы на какую-то квартиру, где я сидел и читал книжку, которую не давали на вынос, нагрянули люди из органов, а туда как раз привезли безобидную русскую классику – напечатанных на западе Набокова, Пастернака, Бродского… И вот, после этого меня взяли на заметку, и ко мне был приставлен дяденька-майор. Он приходил ко мне в школу после уроков, рассматривал учебники, красноречиво останавливаясь взглядом на портретах писателей с подрисованными усиками и рожками, интересовался кругом знакомых и открыто вербовал, предлагая рассказывать, где собираются группы знакомых, о чем говорят… Тогда было странное ощущение, что происходит какой то нелепый фарс – взрослые серьезные люди зачем-то вербуют безобидного подростка четырнадцати лет, с целью раскрыть какой-то заговор.

М.Б. Это он тебя насквозь увидел, твое детское желание стать немецким солдатом. И стал ловить крупную рыбу на мелкого отпрыска Мотыля.

А.Н. Середина восьмидесятых. Появился термин «ускорение», мой сосед по парте подает заявление в партию, а я уже много месяцев отдаю для простановки штампика свой комсомольский билет, который получил последним в классе, и в который была вклеена фотография собачки таксы… Это билет я позже выкинул на КПП в городе Кстово. В моей выпускной школьной характеристике была такая фраза: «Морально неустойчив, смотрит лицом (!!!) на Запад, сочувствует неформальным группировкам панков, хиппи и рокенроллеров».

М.Б. Вместе с Перестройкой перестраивались юные организмы – дурачились, экспериментировали, исследовали себя и окружающее. Предыдущее поколение было более серьезным, а что касается художественной среды, то оттепель олимпийского времени, когда расцвел самиздат и конная милиция охраняла огромные очереди в залы на Грузинку, богему поприщучили и все надувшиеся пузыри перспектив надулись и лопнули, участники куда-то резко скрылись в недра андеграунда и кухонь. К тому же застойное поколение было больше ориентировано на Запад чем наше. Местная саморефлексия их интересовала только в плане китча, который мог быть интересен за границей.

А.Н. Для меня впервые встреча с чем-то близким произошла только на открытии клуба авангардистов КЛАВА, в 1986-м, где были выставлены объекты и картины, с одной стороны близкие и ясные, а с другой стороны, ставящие в какой-то запредельный ступор. Особенно, этим качеством запомнились работы «Медгерменевтики». Они источали настолько загадочную ауру, что авторы этих работ мне почему-то представились очень пожилыми людьми. Я представил себе седобородых хитрых старичков, типа старого сочинителя ребусов и шарад Синицкого из романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок»: «Мой первый слог на дне морском, на дне морском второй мой слог». В халатах в туфлях с загнутыми носами, такие звездочеты, не в себе. К этому времени «Медгерменевтика» превратилась в своеобразную закрытую секту, в которой были старшие инспектора: Ануфриев, Пепперштейн и Лейдерман (позже Федоров), т. н. «неподкупные чиновники эпохи выцветающих флажков», (а в реальности советских транспарантов), и младшие инспектора: Соболев, Семенов, Носик, Вика Самойлова, Зеленин. Методология группы состояла в рассмотрении объекта искусства, как нечто несущего в себе какой-то диагноз. И интерпретация эта являлась и диагностикой и одновременно патологическим вторжением. МГ создали пустотный канон «Ортодоксальная избушка», заполненный пустотными смыслами, дискурсивным и практиками комментирования, обсуждения, иллюстрирования, инспектирования, психоделической бюрократизации. Где-то через двадцать лет и я стану членом этой группы…

Восьмидесятые. То время было предельной концентрации событий. Было ощущение, что ты находишься в ядре саморазрастающейся Вселенной. Спать было некогда; я помню, что можно было спокойно не спать одну-две ночи, просто от того, что хотелось продолжать присутствие, не хватало времени воспринять все… Время беспечной бесконечной прогулки; Фурманный; выставки на Автозаводской, на Каширке, в Беляево; театр Васильева, где шел гениальный спектакль по Луиджи Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора»; театр Киселева с постановками по Введенскому и студия «Человек»; квартирные концерты Мамонова; съемки «АССЫ» в Парке Горького с Цоем; кинотеатр «Повторного фильма» и «Иллюзион», где можно было увидеть мировую киноклассику и новое авторское кино; вечера Венечки Ерофеева, когда люди стояли на дежурстве вокруг ДК, чтобы органы не прикрыли вечер; показы авангардной моды; премьера «АССЫ». (Кстати, я там выступал, если помнишь группу людей с завязанными глазами и с поролоновыми дубинами. Был такой гуру Феликс, он потом уехал в Америку, который преподавал сценический бой во всех театральных вузах, и я к нему ходил заниматься тайдзи. Он гениальным образом мог спокойно поймать муху двумя пальцами, а на морозе – когда он стоял в позе дерева – у него шел пар из пальцев как из носика кипящего чайника. Помимо этого он изготавливал китайские народные инструменты: всякие скрипки, флейты и на них виртуозно играл. А вообще, мог крутить бревно вокруг шеи… Тогда выходили журналы «А-Я», «Родник», «Комментарии», «Урлайт», «Мулета». Случился первый русский Флэш-Арт и первый «Сотбис», а главным было невероятно интенсивное общение …

И вдруг меня загребли в армию… Я скрывался два года, каждый призыв я ложился в больницы или уезжал из города, и в итоге попал в список «глубокого уклонения», и вот меня поймала возле подъезда дома милиция и отвезла на городской сборочный пункт. Последний раз я приходил в военкомат в революционной кожанке, кепке со звездой и с игрушечным паровозиком на веревочке. Поскольку я учился в институте при МХАТе, меня вызывал ректор Олег Табаков и сказал: «Меня уже замучил твой военкоматовский майор, он завалил меня письмами, что у вас учится «несоветский элемент», и учти, если ты ляжешь в дурдом, то мы не сможем тебя здесь держать, тем более, на тебя уже жалуется преподаватель Истории партии и Научного коммунизма, да и прическа у тебя идиотская». Поэтому я действовал по-другому: в очередной призыв я подъехал к больнице на Тульской и там сымитировал падение на лед. Меня принесли в больницу и сделали рентген колена, а поскольку у меня в детстве была травма колена от футбола, то проблема была налицо… Лежа в больнице, я перерисовал портреты всех больных, так что над каждой койкой висел портрет ее обитателя и было сразу понятно, кто из больных отсутствует. Потом я перерисовал медсестер, за что мне были всякие поблажки, на ночь убегал домой, и так дошел до портрета главврача, и за это он отпускал меня на выходные… Однажды, из-за своей персональной и неразделенной любви, тот майор из военкомата пришел навестить меня в больницу, грустно погладил мою гипсовую ногу и нежно выдохнув, произнес: «Ничего, артист, ты меня вспомнишь…» и приписал меня в команду, которая летела на сопки Манчжурии, охранять зоны и выселки. Ну, что оставалось? На сборочном пункте, когда объявили на выход мою команду, я проскользнул в туалет и повис там на трубе, пока кто-то проверял по ногам, есть ли кто в кабинках. И моя команда благополучно улетела на сопки Манчжурии. Потом я встретил офицера навеселе, который, узнав, что я художник, отправил меня домой и сказал приходить через пару дней с коньяком. Он записал меня в батальон «обеспечения учебного процесса курсантов инженерных войск». Первая гениальная работа была написана для Ленинской комнаты. Мне выдали школьно-оформительский набор масляных красок 12 цветов и заказали копию картины Грекова «Тачанка». Я написал ее в гораздо более импрессионистическом духе и, видимо, имея ввиду принципы анимированного изображения, нарисовал у передней лошади пять ног… Удивительно, что никто этого так и не заметил. Позже было генеалогическое древо училища в виде яблони с портретами расплывающихся по поверхности яблок и без того упитанных генералов. Еще был там чудесный замполит, который прочитывал все адресованные мне письма и изымал оттуда все фото с «дружками твоими фашистами» и все чтиво. Был тогда такой альтернативный журнал из прибалтики «Родник», который ко мне попадал в уже изрядно потертом виде и с выдранными замполитом страницами. Служил я при архитектурном бюро, а в роте меня за мою «сладкую жизнь» старались послать в какие-то жуткие рейды. Например, в город, – охранять ночью какой-то строившийся объект. И вот, представьте, именно в мое дежурство, пока я спал на бетонном полу, подложив сапоги под голову вместо подушки, кто-то все-таки стащил парочку унитазов и мне светил за это штрафной батальон. Спас генерал, чей портрет мне нужно было срочно закончить, и дед, который приехал в училище с выступлением и показом фильма. На той стройке мне удалось еще самому утащить несколько оконных рам, которые я использовал как подрамники, натянув на них солдатские простыни с клеймом звезды. Я писал на них яркие смешные экспрессионистские работы с какими-то красными динозаврами… Жаль, ничего не сохранилось в бесконечных сменах мастерских.

Там же я подружился с одним музыкантом, которого раньше встречал в московской рок-лаборатории. Он был бас-гитаристом, группу уже не помню, он постоянно лежал на складе, на сеновале и с гитарой без струн – тренировал свои навыки игры. Однажды, он мне дал горсть таблеток с твердым настоянием «это съесть». Это были сильнейшие релаксанты. И вот когда я хряпнул эту горсть и запил кофе, по радио объявили срочный сбор всего училища и кросс три километра в противогазах, а у меня уже слюни изо рта… Ну и на повороте я прыгнул в какие-то кусты и проспал там почти сутки в позе эмбриона. Потом, вскоре вышел Горбачевский указ, и я с рулоном холстов, вернее, простыней вернулся домой. И сразу же стал искать себе мастерскую.

Я как раз тогда, в конце восьмидесятых, начал впервые выставлять картинки. Была выставка в ДК Чкалова, под названием «Чкалов и животные», потом в Музее стекла, рядом с будущим клубом «Третий путь».

Напоминаю, это было время первого русского «Сотбиса», прошли выставки Раушенберга, Юккера и это были первые возможности увидеть «европейское» искусство не из журналов и каталогов. Случилась совместная с американцами выставка «10+10». Потом в ЦДХ привезли Джеймса Розенквиста, Тенгли…

М.Б. Это переломный момент для всей коммуникации восьмидесятых. Появились новые образования.

А.Н. В 88-м я вселился в старый дом, помещение над рестораном «Разгуляй» на Бауманской, напротив Елоховской церкви, который был описан еще у Гиляровского. Мне практически принадлежал весь второй этаж. Место было близкое от Казанского вокзала, выселенных домов было навалом, и вот мне часто по вечерам приходилось сталкиваться с мрачными силуэтами казанских банд, которые по ночам выходили на свой нечестный промысел. Я познакомился с техником-смотрителем дома, выяснил, что этаж входит в нежилой фонд и поэтому мне даже платить ничего не приходилось ни за воду, ни за свет. Техник-смотритель приходил ко мне, внимательно разглядывал то, что я творю и брал почитать книги, но однажды почему-то привел ментов. Я обнаружил все свои пожитки уже выкинутыми на улицу, а холсты порезанными в лапшу… Рядом стоял бюст Ленина с отпиленным затылком. (Бюст я, каюсь, утащил из института, завернув его в темную бархатную занавесь, вынес через проходную как «часть декораций». Там на Бауманской ночью я выкопал из-под памятника Бауману цветы и пересадил их в голову Ленина. У него был такой цветочный дрэд. Кстати, он до сих пор живет в галерее у Саши Петлюры). Как раз в этот же день мне кто-то сообщил, что Саша Петлюра, у которого я пару раз до этого бывал на Гашека, нашел прямо в центре на Петровском бульваре, выселенный дом…

Однажды ко мне на улице подошел парень с крашеной косой, и спросил, где я купил пластинку которую держал в руках. Я ответил, он вежливо поблагодарил, и с того момента я стал встречать его в разных местах, постепенно его крашеная коса мутировала в зеленый чуб. И вот, когда мы оказались в одном вагоне метро, мы обменялись телефонами, причем записали в книжках друг друга как Саша Клэш и Аркаша Рамонес, имея ввиду пластинки, которыми пообещали обменяться в следующий раз. Позже когда мы писали совместные абсурдистские пьесы, мы использовали это как псевдонимы. И я предложил Саше Дельфину (кстати, Дельфином это я его назвал) вместе вселиться к Петлюре, где мы даже показали вместе несколько идиотских перформансов. Потом я познакомил его с Герой Моралесом, и из этого союза родилась группа «Джа Дивижн», которую назвала так моя подруга…

И вот, я пошел на Петровский, где тогда еще никого не было, был только сам Саша, Броня и Абрамыч, и я поселился в квартиру к Петлику… В то время к нам примкнул уроженец Одессы, с которым Дельфин познакомился у Моралеса и привел на Петровский, и он сразу остался с нами – будущий Облачный Комиссар № 50, сменивший теплое и сытое место первого куратора галереи «Риджины» на зыбкую почву жизни Петровских сквоттеров. Ну, об этом периоде можно много рассказывать… Отдельная тема… Эпоха начального дикого капитализма. Помню, просыпаемся мы с Лигеросом от того, что нам в спины утыкаются дула пистолетов, нас ставят к стенке: «руки за головы!» какие-то быки и объявляют ультиматум – в двадцать четыре часа покинуть помещение… И вот на этих парней с пестиками налетел озверевший Петлюра с голыми руками и пинками выгнал их за пределы территории. Территория запиралась на замок и «держалась» оборона. Для всяких экстренных случаев у Саши была какая-то бумага из Мосфильма, а также ксива «Свободной Академии»… Петлюра с мегафоном в милицейской фуражке высовывался из окна и выгонял всех, случайно забредших во двор…

Шел девяностый год, пустые прилавки, заполненные аккуратными пирамидками из баночек горчицы и майонеза, денег ни копейки. Мы с Сашей Лугиным надевали длинные широкие плащи «Дружба» и шли в соседнюю булочную, где набивали булочками «на всех» все наше в прямом смысле подпольное пространство.

Однажды утром на Петровском пробудились от бодрого окрика Петлюры, просунувшего голову в форточку нашего подвальчика: «Вставайте, Карандаши! Пойдем к Питеру Максу!» (Питер Макс – художник, автор психоделической эстетики шестидесятых, автор «Yellow Submarine».

(прим. ред)) Оделись в костюмы, причем, в нагрудный карман светлого пиджака Лигероса был заткнут заменявший носовой платок кусочек черного меха с вцепившимся в него «резидентом». («Резидентами» мы называли маленькие радиодетали на ножках, которыми помечали пространства своего пребывания.) Кусок белого меха постигла участь быть убежищем для «резидентов» в кармане моего черного пиджака. Таким «инь-янем» мы и отправились на банкет. Чувство голода было идеальной движущей силой. В качестве подарка прихватили с собой Одесскую листовку по «Базовому Курсу Трансцендентальной Медитации», в которой посвященному необходимо было заполнить какие-то графы, чтобы потом Гуру определил степень просветления. Заключением листовки была игривая мудрость – «полей корень и взрасти плод». Этот листик с приклеенным в углу кусочком меха мы торжественно вручили озадаченному Питеру Максу, а «резидентов» активно внедряли в пищевое изобилие роскошного стола. Последнего имевшегося в распоряжении счастливого обладателя железных лапок я воткнул в гигантскую головку голландского сыра, распространявшую неземной аромат по самым укромным уголкам зала. И тут же почувствовал, как громоздкая масса дебиловатых секьюрити в серых тройках куда-то оттесняют нас подальше от столов, быстро вынимая из сыра все наши искренние подношения и лихорадочно глядя по сторонам, словно опасаясь теракта.

Серия пищевкусовых ритуалов была закончена изготовлением гигантского бутерброда из ста хлебов с белокурым мальчиком в качестве начинки. Пространство вокруг него было заполнено центнером вареной свеклы, тщательно разрубленной тяпками. Накануне Эндрю, владелец Эдинбургской галереи «369», на территории которой мы устраивали представление, долго и протяжно, словно молитвы читал стихи Роберта Бернса над огромным кипящим чаном с варящейся свекольной массой. Текст, написанный к действию, загадочно исчез, также как исчез и живой рак в меховом костюме, которого мы запустили в лодочке плавать в море пшенной каши. Время было голодное и буханки хлеба с удовольствием разбирались посетителями «Арт-мифа». («Арт-миф 2», 1991 г. (прим. ред)) Рядом с ними был установлен тотемный столб, составленный из арбузов и дынь, напоминающий первые ЭВМ с огромными шкалами, датчиками и цветными кнопками, мимо которых палец не промахнется никогда.

Реагировали на происходящее у нас в мастерской по-разному. Бывало так, что нас называли сектантами или почему-то гомосексуалистами-чернокнижниками. На косяке входной двери в мастерскую кто-то оставил свечкой выжженый крест. Видимо, чтоб сберечь нас от нечистого.

В один из теплых летних вечеров в нашем коридоре был устроен небольшой концерт. Основным музыкальным инструментом был огромный несгораемый шкаф, оставленный в мастерской конторой по сбыту металлолома, которая там ранее находилась. В кульминационный момент игры к нам – музицировало человек семь, включая соседа сверху Германа Виноградова – подбежал бойкий толстенький и лысоватый мужичок и назвавшись местным жителем Колобовского переулка, попросился «поиграть с нами». Радость от известия, что «народ округи любит нас» придала еще больше сил и уверенности. Вскоре последовала развязка – вооруженный ОМОН с автоматами и пёсиками. Мы, как привыкшие к подобным инциндентам люди – регулярно к Петровскому бульвару подъезжал автобус местного отделения и грузил всех там находящихся, иногородние как правило спасались бегством через окна, – пытались сохранять равновесие, хотя столь вооруженных людей видели впервые. Их агрессивное состояние сменилось полной растерянностью, когда они пересекли порог мастерской. Как и ожидалось интерьеры «перекодировали» их. Они не понимали, как их идентифицировать. Хотя мне и пришлось показывать им на экране около сотни слайдов, буквально под дулами автоматов. Их бдительные взгляды пытались выискать «фашизм и порнографию», а я в это время комментировал происходящее на экране так, как если бы это была рядовая игра. Через полчаса начальник группы устало сказал, что он ничего не понимает и что пора ехать. Лигероса забрали с собой как иногороднего и долго в отделении пытались определить его сексуальные пристрастия, косо глядя на экстравагантное одеяние.

Вообще, надо сказать, что забирали нас тогда довольно часто. Первый путч. В сквоте телевизор никто не смотрел.

М.Б. Это уже время путча, вы, как жители центра, попали ли в какую-то историю?

А.Н. Однажды мы с Лигеросом сидели на скамейке бульвара, по-летнему одетые в кальсоны и домашние тапочки на босу ногу, курили папиросы и удивлялись необычно опустевшим улицам города. Впрочем, предположений не выдвигали, просто наслаждались неожиданно наступившим приятным оцепенением последних летних дней. И хотя чувствовалось приближение осени, но ночи были теплыми. Неожиданно наше задумчивое состояние прервал глухой рычащий звук. Обернувшись, мы увидели ползущий по бульвару бронетранспортер. Он остановился, и из него выпрыгнул бойкий служивый, затем другой. Не прошло и минуты, как мы обнаружили себя внутри боевой машины.

– Вы что, с луны свалились? Не знаете, что происходит?

– Нет, – честно ответил Лигерос, не знаем…

– Вот за свое незнание и сядете на месяцок или штраф заплатите, – и военный назвал цифры. Размер суммы был встречен дружным нашим хмыканием, поскольку таких денег мы не держали в руках и в своей жизни в глаза не видывали. Нас привезли на Цветной бульвар. Около метро в свете фонарей была видна еще другая боевая техника.

– Ждите, – буркнул солдат, – сейчас подъедет товарищ майор и разберется с вами.

Прошло около часа. Мы с Лигеросом обреченно стояли под фонарем, курили и ждали решения своей участи. Ноги в тапочках немного мерзли.

Когда подъехавший майор краем глаза увидел арестантов в исподнем, он ругаясь последними словами, набросился на своих подчиненных. «Какого … вы мне этих дуриков привезли, я же просил брать платежеспособных…» И поскольку неплатежеспособность была активно представлена нашим внешним видом, нас быстро отпустили. В тот же вечер Петлюра повесил на ворота Петровского бульвара гигантский замок, но атаковать двор, как выяснилось, никто не собирался…

М.Б. И здесь началась история «Облачной комиссии»?

А.Н. Да. Это вошло в мою книгу «Дело ОК». Не особо увлеченные царящим на Петровском гротесковым императивом эстетики «Ну Погоди!», мы постоянно находились в поиске «индивидуальных психоделических площадок» для наблюдений и для возможной собственной разметки наблюдаемого ландшафта. Наиболее привлекательными казались нам места с оставшимися проявлениями Советского Коллективного Бессознательного: парки и музеи, ВДНХ и Сталинские Высотки и прочие места проведения досуга советских граждан. Первые вылазки произошли в районе МГУ, чья пирамидальная мощь в сочетании с удалой разлапистостью с детства повергала наши сердца в трепет. Идеальные для любования виды, открывающиеся с Воробьевых Гор вместе с таинственной закупоренностью недоступной для взгляда одноимённой станции метро, провоцировали на подвиги. Место выбрало нас. Оно и послужило первым полигоном для испытания в то время еще не запатентованных изобретений. Мы использовали своего рода конструктор – для инсценировки мысли до появления самой мысли. Спонтанные сочетания выбранных для опытов объектов, вставленных в ландшафт Ленинских Гор или интерьер одноименной пустой станции создавали в воображении определенный психоделический заряд. Основная методология этих ритуалов, описанная в последующие годы – комбинаторика экзегетического или предметного уровня ритуала с последующей дешифровкой значений, поиск смыслов, которые в момент проведения действий еще не проявлены.

При этом нам было важно, чтобы фотодокументация создавала эффект изображений, как бы данных свыше, выстроенных и вычищенных с определенной долей рекламной магии. Наши рекламные изображения, в пору полного отсутствия таковых в повседневной реальности, выстраивались, опираясь на конструктивистские плакаты двадцатых годов и школьно-дидактические фантазмы шестидесятых, с одной стороны, но с европейской эстетикой фильмов «Новой Волны» семидесятых с другой. Позже, когда появились первые рекламные щиты на улицах или телевизионные ролики, мы часто поражались удивительным совпадениям с «нашими», просчитанными ранее архитипическими ходами, подсознательно опирающимися на ритуальную практику с ее мифологическим подходом к перемене реальности. Как ни странно, лучше всего запомнились лица пассажиров, прильнувшие к стеклам проносившихся мимо нас голубых вагонов Метрополитена. В этих лицах был и страх перед неведомым, и циничная улыбка Толстого, только что швырнувшего свою героиню под колеса поезда…

Наши же лица были белы, как страницы которые хочется что-то срочно записать. Вспоминаются слова, как бы случайно брошенные будущим Облачным Комиссаром № 80, Ануфриевым, перед которым мы в то время мысленно снимали шляпы. «Арбайтен, бля, арбайтен, ребята!» – сказал он на следующий день после одного из наших представлений, выразив тем самым свое скептическое отношение к «деланию» как таковому…

Первые вооруженные политические волнения в Москве совпали во времени с нашим исследовательским походом в бывшее здание Дома Санитарного Просвещения, в заброшенных помещениях которого мы и вершили свои внеразумные дела. Было довольно холодно. Загримированные под «Украинский борщ» люди, в крашенном синим анилином солдатском белье, самоотверженно скакали босиком по комнатам, залитым весенней талой водой с фрактально разрастающимися пятнами химических реактивов. Под ногой то и дело попадались щиты-бюллетени с таблицами и графиками, информирующими о выздоровлении или умирании человеческого организма. Я играл роль фотоагента. Случайный взгляд, брошенный в окно, наткнулся на находящуюся прямо рядом с нами, через стекло, роту солдат в касках, бронежилетах и с дубинками в руках. В полной амуниции они больше всего напоминали неуклюжих матрешек. Рота как бы специально ожидая нас, была выстроена напротив подъезда. Было принято решение увеличить степень прозрачности, потому что говорить о конспирации с нашим видом было бессмысленно. Замечательно, что нас, вышедших после съемок со свекольными лицами, в кальсонах и с довольно странными объектами в руках, вообще не смогли идентифицировать. Открытые рты – вот единственная их реакция.

В этом покинутом, разрушенном и потерявшим свой прежний статус Доме Санитарного Просвещения, нам удалось оставить памятные метки «синих» людей. Любой интерьер или ландшафт в то время воспринимался нами как текст, в котором мы должны вписать между строк симпатичными чернилами свои поступки.

А позже наше коллективное сознание проглаживало эти строчки утюгом мысли и постепенно разбиралось в этих каракулях. Наши сообщения были невербальны, но не до-языковые, как у Лакана до зеркальной стадии самоидентификации, а скорее, постязыковые и нелинейные. Язык, как из кубиков складывался из наших грудничковых действий и из отношений пространств к ним. В своих действиях мы спокойно дрейфовали от одного смыслового содержания к другому, при этом существовал постоянно варьирующийся набор предметов, выполняющих в зависимости от контекста ту или иную функцию. Я уже говорил о «смысловом конструкторе».

История в слайдах об оставлении следов в Доме Санитарного Просвещения, а также многие последующие сюжеты о промежуточности вплетались в общую линию «улик» в криминальной мифологии двухлетнего проекта «Игорный Дом», который явился мостиком к документированному созданию «Облачной Комиссии».

В павильон птицеводства, вернее в его интимную часть, мы пробрались под маской фотокорреспондентов, снимающих «рекламу фосфатных удобрений». В качестве фосфатов был предъявлен какой-то синий порошок, бывший частью нашего реквизита. Бабушки-вахтерши сердобольно улыбались и собственноручно успокаивали беспокойно кудахчущую птичью массу. Слово «реклама» действовало почти магически. О деньгах даже не было мысли. Бабушка радостно пропускали к самому сердцу птицеводства странных людей в бело-желтых яичных костюмах.

Первое, что поразило воображение, – это грандиозные макеты цехов инкубаторского производства, помещенные в оболочки гигантских яиц, как бы снесенных Великой Небесной Коммунистической Наседкой. Около них мы и проделывали свои магические действия. Главной целью был завтрак из нескольких яиц в бесконечном бело-пуховом пространстве, забитом тысячами остолбеневших от такой наглости куриц.

На обратном пути заглянули в павильон рыб, где я пытался стереть вековую музейную пыль с плавающих в аквариумах огромных рыбин, казавшихся неумело сделанными муляжами.

В ботанический сад для гаданий по «географическим картам» мы привезли двух своих котиков по имени «Я» и «ТЫ», служивших толкователей наших действий. У каждого из них был свой меховой скафандр. Известно, что на древних китайских карнавалах актеров-обезъян одевали в маски обезъян, по-видимому, чтобы скрыть мимику и не увидеть отражение своих мыслей в идеальном живом зеркале. Нам были близки в то время такие симуляции открытий.

Котики, весело резвясь, разрушали границы наших ландшафтных карт, искажали береговые линии, опрокидывая со стола важнейшие смысловые привязки. Это давало почву для последующей «котомантии». Мы же спокойно продолжали трапезу. Через час после рассвета к полянке подъехал ментовский газик. Возможно, нас приняли за гуманоидов. Блюстители порядка ничего не сказали, хотя могли запросто забрать нас, хотя бы за то, что топчем в саду газоны. В это время мы уже были переодеты в зеленые костюмы и прекрасно сливались с пейзажем. Может, они просто нас не заметили.

М.Б. А мы с товарищами, в это же время в другом конце парка переходили границу между Голландией и Японией. Там были посадки рядом с оранжереей и японский садик, и в канве отъезда сограждан за рубеж и историй побега в Данию группы «Амнистия», мы ритуально переходили границу между чем-то и чем-то. Западом и Востоком. Что, кстати, вылилось у некоторых первыми турами в Гоа, когда там еще был и остатки голландской колонией. Вообще этот отрезок времени между 90-м и 93-м действительно был наполнен какой-то спиритуалистикой, психоделикой и колдовством. Нишу, которую занимала в сознании граждан идеология, заполняли иные мифы, шарлатаны и секты. Художники и эстрада были тоже где-то рядом. В том числе и представители бывшего андеграунда. Новая матрица наступала, но не торопясь.

А.Н. Да, время колдунов, сект и экстрасенсов. И эзотерической литературы, если ее, конечно, можно назвать эзотерической. Скорее, шизоидной про инопланетян и вселенский разум. Моей любимой была газета «Голос Вселенной», которую издавал некий Петухов, являющийся и автором всех текстов, включая письма в редакцию, и иллюстратором чудовищной рисованой кичухи с шестирукими инопланетянами, спрутами и всякой нечистью.

Один мой друг, тренер по кикбоксингу, в то время в месте с Кашпировским входил в «Комиссию по Восточным единоборствам при Институте стран Азии, Африки и Латинской Америки». Это была комиссия по приему в «маги и экстрасенсы». Они ездили по всей стране и собирали стадионы желающих познать суть бытия и получить сертификат шамана или колдуньи. Он рассказывал, как в одном городе на вопрос как можно «медитировать в домашних условиях», привел в пример медитацию на переливании воды из стакана в стакан. Так вот, в этом провинциальном городке через несколько лет таки взрос плод, посеянный мыслью, и появилась секта «стаканников». Кстати, на эту тему есть интересная книга Эпштейна про советские секты от «поможенцев» до «пищесвятцев»… В Москве же появилась секта «Аум Синрике», мы даже один раз с Владимиром Федоровым (Старший инспектор «Медгерменевтики») зашли с инспекцией в один из ее филиалов.

Представились поклонниками учения, но попросили объяснить, чем их секта отличается от буддизма и индуизма. Парни в длинных белых хитонах с бегающими глазками ответили, что они не имеют права отвечать на такие вопросы, мол, читайте сами. На стене висела стенгазета, выполненная в бодром пионерском стиле, на которой были представлены различные виды ада: холодные, горячие, острые. В этих адах с веселыми улыбками на устах маялись несчастные грешники. Нам было предложено пожертвовать на храм и пригласили в зал. В зале же была представлена грандиозная медиа-инсталляция, где единовременно было включено около десятка телевизоров. И у каждого из них стояло блюдо с жертвоприношениями: ананасы, бананы, апельсины. И все речи «Аум Синрике» в этих телевизорах сливались в однообразный и вполне медитативный гул…

Приезжаешь в то время в Питер, а там на Дворцовой – огромный розовый шатер кришнаитов. Я останавливался тогда в мастерской у Оли Тобрелутс и в мои обязанности входило кормить и выгуливать ее бассета. И вот, мы выгуливаем этого бассета – идем с кем-то, по-моему, с покойным Мишей Малиным, и один кришнаит угощает нас какими-то печеньками. Я даю бассету, а кришнаит в ужасе кричит: «Нельзя, нельзя, иначе он в следующей реинкарнации не будет человеком!», а мы ему – «Главное, чтоб ты оставался человеком…»

В то время мы с Лигеросом читали китайские средневековые романы про Царя обезьян – Сунь Укуна и «Сон в Красном Тереме», и работы какие-то графические делали с иероглифами. И вот мы, таким образом спровоцировали ситуацию, что к нам обратились китайцы с просьбой сделать здоровенную светящуюся рекламу одного из первых китайских ресторанов в районе Сухаревской площади. Ресторан назывался «Жун Лэ Юань», что в переводе означает «Вечное блаженство». Естественно, от такого заманчивого названия мы не отвернулись, тем более, что суммы нам сулили значительные…

Долго и мучительно делалась вывеска, все время кто-то наступал на стекло и оно билось или смазывалась краска, вырезались новые и новые стекла. Металлическую раму я заказал сварить в театральных мастерских МХАТа. Наконец доделали, привозим. Большая часть денег ушла на материалы и оплату сваренной конструкции. С оплатой же нашей работы толстый хитрый улыбчивый китаец долго тянул, все время обещая пригласить в ресторан, и за обедом рассчитаться. И вот, наконец, без всякого обеда он расплатился ровно в день Павловских реформ, когда деньги девальвировались в десяток раз. Наше богатство волшебным образом превратилось в бумагу. А с тем, что осталось, мы пошли на Тишинку найти там материал для объектов и купить подарки друзьям и коллегам по Петровскому. Накупили две огромные сумки барахла от старинных альпинистских ботинок, чесучевых костюмов и газовых платочков до фотографий тридцатых с видами Крыма и Кавказа, книг по автомобилестроению и старинных елочных игрушек. Я бывал на десятках блошняков в разных странах мира, но именно тот день запомнился своим интереснейшим урожаем-гербарием вещей. Пришли потом в кафе «Шкура» рядом с рынком, где собирались все охотники, чтоб поделиться впечатлениями и похвастаться уловом. И вот, что удивительно, пока мы там сидели, эти две сумки исчезли у нас прямо из-под носа. Вернее, из-под стола, за которым мы сидели. Вот так, по волшебному мановению посоха Сунь Укуна закончилась вся наша китайская эпопея, не оставив нам ничего материального, лишь реальность воспоминаний.

М.Б. Тогда некоторые деятели накупили себе восьмимиллиметровых камер на Тишке и снимали какие-то чиповые фильмы, узнав, что вот эту пленку заканчивают производить и надо срочно на нее снимать. Была же, вроде, у Кемеровского?..

А.Н. Нет, это была видеокамера, редкая 8 NTSC, он купил ее позже, тоже на Тишинке, у какого-то алконавта. А на Петровском у нас ничего не было, поэтому, когда мы съезжали с мастерских в 92-м, я позвонил по объявлению «снимаю свадьбы». Представляешь, приезжает чувачок снимать свадьбу – попадает на Петровский, а вместо свадьбы – люди в масках сидят в пространстве, обшитом мехом, и странная музыка играет. Ну, конечно, что-то у него с сознанием происходило. Было понятно по его репликам.

В общем, вся интерьерная обстановка и объекты игорного дома были вывезены и оставлены на одном из живописных холмов Царицыно. Интерьеры были тщательно воспроизведены на зеленой травянистой верхушке. Мы напоминали себе каких-нибудь сумасшедших немецких лэнд-артистов начала семидесятых. Сотни пластмассовых зайчиков, устилавших ранее наш пол в коридоре, были оставлены среди извилин на коре нескольких деревьев вблизи. Чукотский солдат – водитель грузовика, на котором мы транспортировали «искусство» изменил разрез глаз, когда увидел, что же он вез. Удивительно, что через некоторое время, посетив это место, мы не обнаружили там ни крупинки.

М.Б. Он хотя бы вернул материалы?

А.Н. Вернул… Нам нужно было помимо денег еще купить ему на замену видеокассету, но денег не хватало. Тогда я дал ему в залог фотомыльницу. И человек тут же исчез с этим фотоаппаратом… Это был 1992-й год, первая моя видеоработа… https://vimeo.com/user15376553.

К своим работам отношение было легкое. Мы их не рассматривали как товар или какой-то коллективный галерейный продукт, много картинок дарилось, что-то выкидывалось, делалось больше для себя и друзей. Когда я переставал заниматься живописью, я отдавал свои старые холсты кому-то, кто хотел в то время живописать и их записывали сверху…

Отношения к арт-институциям в то время тоже были специфическими. Везде после «Сотбиса» ходили какие-то кураторы. Приводит к нам, например, Костя Акинша (украинский искусствовед) главного редактора журнала «Флеш Арт». Мы, переглянувшись, убираем со стола книгу, которую читал Лигерос – «Записки Фуко о Бланшо» на английском, чтобы пресечь всевозможные интеллектуализмы в беседе. Вместо того чтобы «ботать на фене» искусствоведческого дискурса, доставали барабаны, стучали и рычали что-то дикое. И они уходили в недоумении и шоке от такого агрессивно-наивного художественного языка. Хотя потом нам написали письмо, что им очень понравилось то, что они увидели, но, к сожалению, так ничего и не поняли. Когда нас очередная немецкая галеристка спрашивала, что нам нужно для осуществления проекта в Германии, мы отвечали, что нужно несколько бассейнов заполнить овсяной кашей. И карьера, таким образом, наша переводилась на другие рельсы последовательно и принципиально, и почему-то казалось, что так продлится вечно.

Сознание было занято уже другим. К нам в руки попал справочник 1930-го года «Определитель Облачных Форм» с 85-ю видами облаков. Возникла идея создания новой, документировано подтвержденной «Облачной Комиссии». «Облачная Комиссия» идеально подходила к сформированной нами идеологии и явилась собирающей призмой для преломления всех наших устремлений.

Создание документации членских билетов, печати и переиздание справочника взяли на себя Таня Деткина и Володя Могилевский. Вместе с членскими билетами, подтвержденными печатью, мы предлагали желающим взять под наблюдение тот или иной тип облака, который выбирался по справочнику…

Первый слет комиссаров я решил провести в 1993-й под звездным куполом московского планетария. Мы с Таней Деткиной пришли к тогдашнему директору и договорились без каких-то денег, просто на чистом логосе. Объяснили, что мы люди смежных профессий, у вас планеты, у нас облака, мол, – давайте дружить. Провели там психоделическую конференцию с Дульфаном и Соболевым, под звездным куполом, на который проецировались слайды с акциями «Облачной Комиссии». Читались стихи. В этот вечер весь тираж «Определителя Облачных Форм», который был напечатан повторяя один в один издание 30-го года, в порыве эйфорического идиотизма раздали зрителям в Планетарии, многих из которых видели в первый и последний раз. Позже, провели еще один поэтический вечер. Так был проложен путь в Планетарий, куда уже потом хлынули желающие, где потом был проведен очередной техно-рейв. Кстати у меня не осталось от этого события ни одной фотографии, не говоря уж о видео, хотя я помню там снимающих, с камерами… Может, кто-то из читающих эти строки отзовется и поделится архивными материалами…

После Петровского сквоттерская история продолжилась. Мы ходили с топориком и взламывали помещения, которые нам казались пустыми. Первое помещение, павшее жертвой наших интересов, стала башня на Сухаревке. Башенка в псевдорусском стиле, в которой обнаружили комнату со следами спиритических сеансов. Куриные лапки, какие-то пучки засушенных трав, множество письменных архивов, по которым мы выяснили, что там была раньше мастерская мистически настроенной художницы по фамилии Абелева, которая покинула СССР еще в семидесятых.

М.Б. «Абелевы группы и модули». М.: Наука, 1969 (совместно с Л.А. Скорняковым).

А.Н. Мы почистили все, и начался наш «диалог» с техником-смотрителем. Он ставил свой замок, потом приходили мы, спиливали его и ставили свой, потом приходил он и делал все наоборот. Все это надоело и мы нашли выселенный дом на Цветном бульваре. Одна квартира не подошла, принялись за вторую. Пока Лигерос ломал дверь топором, я полез по трубе на второй этаж. И в это время к окну вдруг подошла старушка, почему-то с горящей свечкой в руках. Я от неожиданности свалился с трубы и побежал к Лигеросу, который к моменту моего появления уже закончил свое черное дело. Так мы взломали жилую квартиру.

Потом, уже когда Лигерос уехал в Шотландию, мы нашли комнаты в гигантской коммуналке на Чистых прудах. Это была общая мастерская с Олегом Голосием, Андреем Соболевым и номинально Владимиром Федоровым, недалеко от небезызвестных мастерских на Чистых прудах.

Мы сняли несколько комнат в необъятной коммунальной квартире у бойкой и одновременно томной барышни с ярко-выраженной внешностью бандерши. Так, оно в последствии и оказалось. Все остальные свободные комнаты заселяли вернувшиеся или сбежавшие из мест не столь отдаленных. Проступившим изнутри загаром и небольшим количеством площади тела свободным от татуировок, они напоминали жителей Папуа – Новая Гвинея из старинной антропологической энциклопедии. В некоторых из их комнат единственной мебелью был небольшой стог сена-соломы, в который они зарывались после очередного застолья на кухне.

Иногда происходили легкие касания и контакты облачных комиссаров с папуасами в коридоре. Папуас жестом руки останавливал лаборанта, сверля буравчиками мутных глаз, затем обнажал каким-то образом уцелевший от татуировок участок тела и просил при возможности заполнить его изображением барса или Николая Угодника. Однажды утром во входную дверь постучали. Папуасы попрятались, и лаборантам пришлось самим принимать вторжение киносъемочной группы, которая ничего не изменив в интерьере, снимала на кухне жизнь одесской коммуналки двадцатых годов. Лишь на фасаде дома напротив, на который выходило кухонное окно, нарисовали волны и схематических рыбок. Последствием этих съемок была страшная пьянка бандерши с папуасами на деньги, полученные за аренду кухни. В процессе гулянки папуасы устроили дуэль, не поделив между собой бандершу, а та не справилась с задачей выбора кавалера и повесилась на пояске шелкового китайского халатика. На утро наряд милиции опечатал наши двери. Однако уже вечером мы вскрыли печати, чтобы забрать остатки наших пожиток. На этот раз холсты мои остались целы, но исчез старый ламповый усилитель, самодельная цветомузыка и кальян. В комнате бандерши мы с Соболевым нашли мраморный светильник в виде избушки и старую граммофонную пластинку. Дома первым делом завели старый патефон, поставили найденную пластинку и опустили иглу на крутящийся диск. Это была запись инсценировки пьесы Островского «Волки и овцы». После нескольких секунд шипения пластинка заклокотала хриплым голосом героя: «А где моя удавка». Чтоб не поддаться мистическим настроениям, мы съехали с Чистых Прудов на следующий день.

М.Б. Да, как-то в период 93-95-х годов прокатилась волна смертей. Помню, Алейниковы по мотивам работ Голосия сняли мультфильм «История любви Николая Березкина». Но сам он появился в Москве еще в конце восьмидесятых на «молодежке», вместе с Александром Ройтбурдом. Остальные представители «Южно-русской волны», ну кроме Ройтбурда и Войцехова, появились уже на рубеже девяностых. А как ты сам оказался в Киеве?

А.Н. В Одессу я стал ездить с 90-го года, туда меня первый раз вывез Лигерос, там я уже познакомился с Димой Дульфаном и Сашей Ройтбурдом, а потом ездил к Сереже Ануфриеву. Одесса – это отдельный разговор, я туда езжу и дружу с одесситами уже больше двадцати лет. Даже в каких-то арт-публикациях я встречал о себе упоминание, как об одесском художнике.

М.Б. Ануфриев тоже был одесситом и к этому времени уже инспектировал с Африкой памятники и Крым. Потом, по рассказу Преображенского, они инспектировали Шуховскую башню.

А.Н. Еще до этого в 1993 году у нас с Сережей Ануфриевым родилась спонтанная идея облазить знаковые высотки Москвы, «снять облачные пломбы». Вначале мы взобрались вместе с Кемеровским на открытые книги на Калининском. Затем на МГУ. И вот, однажды, взобрались на шпиль Котельнической набережной, и постояли, прижавшись спиной к звезде, и чувствуя какие-то энергетические токи небывалой сил. В общем, «Облачная Комиссия» посвятила. Каким-то мистическим образом в тот день перед нами распахивались все двери и замки. На следующий день мы повели туда компанию из мастерской Леши Беляева, там были девушки из группы «Пепси», Вета Померанцева, кто-то из Киева и Леша. Неудача поджидала нас на первом же этапе восхождения; была закрыта дверь в башню, мы вышли на улицу и тут вдруг произошел какой-то нервный срыв у Алексея, и он разбивает своим кованым башмаком огромное стекло витрины первого этажа. Моментально возникают люди в бронежилетах. Мы с Сережей, одетые в восточные халаты и тюбетейки радостно показали им свои пустые руки, но все равно тут же были скованны вдвоем одними наручниками. В отделении каждый из нас должен был написать сочинение на тему как все было. Я помню, что рассматривал майора через большой аквариум с красными рыбками, и лицо его чудовищно искажалось, так, что я едва сдерживал хохот. «Виновный» же переживал, что из-за него «всех вас посадят» и каждую минуту повторял оперу, что идеологической претензии к нему не имеет… Да, а потом у Кирилла Преображенского с Таней Диденко появилась идея слазить всем в валенках на Шуховскую башню. И до сих пор существует легенда, что Ануфриев таки туда и полез… Надо сказать, что Сережа Ануфриев аккумулировал вокруг себя некий энергетический смерч, в который попадали десятки людей. Он являлся неким проводником между искусством Питера, Москвы, Киева и Одессы. И я очень благодарен ему за те открытия, которые мы коллективно совершали в «период открытых небес» 1991–1993 годов. Я думаю, что многие люди присоединятся к моим словам.

А в Киев меня вывез Слон – Олег Голосий, с ним и с Сашей Гнилицким (царство им небесное) мы подружились в 91-м. Они часто тогда приезжали в Москву на разные арт-ярмарки и приходили к нам в мастерскую… Потом, после мастерских в сквотах, я жил у Слона в мастерской, которую ему снимала галерея «Риджина». Именно в Киеве, в сквоте на «Парижской Коммуне», я для себя открыл людей с другим отношением к искусству. Мы привыкли работать как маньяки, а тут атмосфера была предельно расслабленной – тепло, гамаки, на улицу выходили в тапочках, размеренное, по часам, ленивое посещение местных ресторанов. Сквоты устраивались не в полуподвалах или руинах, как в Москве, а в гигантских помещениях с пяти метровыми потолками с барочной лепниной. Подобные пространства занимались художниками разве что в тогдашнем Ленинграде. Я наблюдал, как работали Гнилицкий и Голосий, и это меня вдохновило на новое обращение к живописному языку. У меня остался рулон пятнадцатиметрового грунтованного холста от Голосия, который я начал постепенно записывать. Позже, выставку этих работ я посвятил Олегу, уже после его гибели, к сожалению, не успев показать ему ни одной работы.

Голосия звали Слоном, он с женой, художницей Лерой Трубиной, собирал фигурки и изображения слонов. Да и по масштабам своего великодушия Олег был большим витальным человеком, для друзей не жалел денег, рисовал быстро и мог за ночь написать два холста размером два на три метра. Сашу Гнилицкого, я считаю, вообще лучшим живописцем на всем постсоветском пространстве. Он не просто живописец, а мощная и светлая личность масштабом личности эпохи Возрождения, все что он рождал – и объекты, и инсталляции, и скульптуры, – все они получались в десятку. При этом это был мягкий и скромный человек, который совсем не занимался селф-промоушеном. При всем при том, что начались галерейно-выставочные дела в Москве, многие понимали, что именно Гнилицкий вместе с Савадовым находятся на вершине пирамиды в киевской художественной иерархий. Сам Саша называл свою деятельность «Институцией нестабильных думок» и со своей женой Лэсей Заяц даже зарегистрировал одноименное ООО. Работы были гениальные – это вещи, которые действуют и на старика и на ребенка. Конечно, в них много уровней – и интеллектуальных, и культурологических, но первое, образное ощущение было достаточно простое и ясное и обязательно срабатывало вне зависимости от культурной подготовленности реципиента.

М.Б. На мой взгляд, ситуация, когда все существовало одним клубком к началу девяностых, начала расслаиваться. Музыканты и художники получили возможность участвовать в официальных мероприятиях; кто хотел, вписывался, кто не хотел – продолжал существовать в рамках андеграунда, сквотов и мастерских, и это давало объем и выбор в творческой среде.

А.Н. В плане институций появились первые большие коллективки, такие, как «Вавилон» в МДМ 1990-го, на которой как раз заявили южные группы одесситов и киевлян. А ситуация тоже распадалась и расслаивалась. К середине девяностых закрылся сквот на Петровском, потом Трехпрудный, Чистопрудный в Москве и «Парижская коммуна» в Киеве.

Вместо киноклуба в Киноцентре открылся клуб для детей новых русских, которые копировали своих родителей: маленькие дети в водолазках и малиновых пиджаках с цепями, с пэйджерами на поясах сидели за маленькими столиками и «перетирали». В это время их накрашенные подружки в мини-юбках танцевали техно. Это был такой российский вариант «Багси Мелоун» Паркера.

М.Б. На этом фоне становления «клубной» среды происходили и экперименты с видео, хотя первые видео-эксперименты делал еще Юрис Лесник с «Пиратским телевидением» в Питере. «МедиаАртЛаб» появился в подвальчике на Якиманке и тогда появилась возможность делать что-то последовательно.

А.Н. В это время появился «ПТЮЧ», куда меня пригласил Сережа Шутов и где я крутил свое видео. Это был единственное в жизни место, куда я ходил «на работу». С тех пор музыка техно на меня действует подавляюще, она ассоциируется у меня с тем, что я «на работе». На Якиманке в «МедиаАртЛабе» мы с Таней Деткиной смонтировали видео-инсталляцию c музыкой Олега Кострова. («Облачная Комиссия» в разное время активно сотрудничает с музыкантами с Юрием Орловым, музыкантами из группы Алексея Тегина, Олегом Костровым, OMFO, «Министерством Психоделики», «THE HET», Дмитрием Рыбой, Иванкой Скриванек, Uncle L, сейчас работает над совместным проектом с Олегом Нестеровым. (прим. ред)). Она заняла первое место на выставке New Media Topia в ЦДХ и нас пригласили как гостей на главный в мире фестиваль электронного искусства «Арс Электроника». В связи с этим хочу рассказать забавную историю.

Таня Диденко с программой «Тишина 9» поехала вместе с нами снимать сюжет для программы. В день открытия все ждали фуршета, и за стеклом холла уже проносили омаров на серебре, дымящиеся блюда и сервировали столы, расставляя запотевшие бутылки. Самые голодные были телевизионщики – два здоровых мужика, таскавших камеры. И тут прибегает немецкая кураторша Кетти и восторженно щебечет, что она нам сейчас покажет такое-такое, чего мы никогда не видели. Все поддались вихрю эмоций и вот нас куда-то вывозят за город: едем, уже начинаются какие-то перроны и заводы, ржавые заброшенные конструкции, а в голове у делегации тают призраки покинутых омаров. В итоге мы приехали в какую-то индустриальную зону, на входе которой клацал фотоэлемент и запускал страшные, кусающиеся металлические скульптуры. Автор этой ржавой страсти выехал на инвалидной коляске встречать гостей, дефилирующих среди этих шайзе-скульптур в вечерних костюмах и декольтированных платьях. Никакой еды и выпивки кроме старинного автомата с баночным пивом, естественно, там не было. Мы не стали объяснять ничего восторженной Кетти по поводу того, что в Москве такого «необычного» хватает и в центре города, и постиндустриальной ржавчиной нас не удивить и не пронять. Мы стремительно ретировались обратно на фуршет. Уже в полной темноте нам удалось поймать грузовик для перевозки животных. Таким образом мы и доехали обратно до Линца в кузове среди мягкого блеющего стада. Примерно такие же ощущения у меня были на Дунае, где я плавал и течением меня вынесло к какому-то прекрасному парку с нежной зеленой, аккуратно постриженной травкой. И вот, почему-то среди этого рая прямо в центре поляны навалена ржавая свалка. Рядом со свалкой виднелась мраморная табличка с гравировкой «мой подарок городу Линцу. Гюнтер Юккер». Милый такой подарочек.

Для меня одна из самых важных выставок «ОК» в девяностых (важных в смысле идеи, соответствующей времени) был проект с Сережей Ануфриевым и Ваней Дмитриевым – «Велики Ничей» как парафраз чаплинского великого немого. Это была история про т. н. трансперсональный психоз, когда человеку кажется что он, это кто-то другой. В нашем случае это история про астральное тело актера, путешествующего по телам разных известных актеров, т. е. актер перевоплощается не в персонажей, а в актеров…

(Вообще, если кому интересны подробности, можно залезть на мой сайт, там же ссылка на сайт «Облачной Комиссии» www.nasonov.org)

Ну, а в конце девяностых я уехал на Запад, и вообще, это уже материал о другом… Многие здесь интересовались Западом, точнее его ароматами, а Запад в свою очередь интересовался фрустрацией от той России, которая складывалась столетиями. То, что Гройс называл «подсознанием Запада» – пугающее любопытство. И когда рухнула иллюзия биполярного мира, то вместе с ней рухнула и тема советской и постсоветской идентификации, а в общемировой контекст впихнуть все это пугающее и любопытное, по большому счету, удалось только на периферию. И «заслуга» эта лежит также на наших же искусствоведах и арт-критиках, которые вместо разъяснения и раскрытия уникальности явления этого периода заменили его критикой в стиле французских марксистов шестидесятых.

Феномен русской интеллигенции всегда состоял в тяге к глобализму. Русский всегда почему-то думал, в первую очередь, не про Россию, а обо всем мире сразу. Может быть, даже придумывая себе сам тот остальной мир. Все должно быть всемирным, особенно в литературной традиции, это потом отразилось и на советском гербе, в центр которого попал земной шар…

В качестве эпилога – предложение.

…Мне кажется, что все беды и проблемы России можно решить на уровне простой знаковой магии. Предлагается новый герб России, совмещающий в себе качества Российского и Советского гербов. Из истории нам известно, что Россия всегда думала о судьбах мира больше чем о своих собственных, и перенесение Земного шара с Советского герба на уровень чрева двухголового орла, естественно обозначит некую беременность птицы мировыми проблемами. Замена короны на пентаграмму – знак человека, придаст нашему гербу некий гуманистический оттенок. Постепенная трансформация крыльев Орла в колосья пшеницы, любовно оплетавшие планету на Советском гербе, позволит орлу спустится с небес на землю и заняться её насущными проблемами. Для этого же предлагается развернуть головы птицы лицом друг другу. Распятость между Западом и Востоком и отсюда многочисленные комплексы и нереализованные желания, одно из которых «попадение в историю» – было благополучно разрешено в 1917 году, решаются методом саморефлексии – взгляда внутрь и последующего вдумчивого анализа…

Инал Савченков

Художник, мультипликатор, участник арт-групп «Новые художники», «Инженеры Искусств».

И.С. В 1975 году я переехал из центра Новороссийска на улицу Видова, где попал в компанию Крисанова и Бугаева. Учились мы в одной школе, и пареньками они были бодрыми. Они увлекались всяческими ноу-хау советского периода в виде скейтов, тарелок и потребляли достаточно передовую музыку, уже тогда мечтая стать известными и модными музыкантами. Новороссийск был портовым городом, куда заходили всяческие корабли, напичканные дефицитной околокультурной контрабандой, но все эти новшества шли с заметным отставанием от всяческих столиц. Джо Смелков, отчаянный тусовщик, курсировал из Новороссийска в Питер и, получая от него всяческие новости, Африканец уже тогда, будучи постарше нас с Крисановым, решил, что ему нефига ловить на родине и собрался в Ленинград. Джо был наиболее ключевой фигурой, открывший для нас мир хипповских свобод и новой музыки, поскольку сам был достаточно деятельной фигурой, играл с Сологубом в «Странных играх», да и всячески нам потом помогал.

Африка, наслушавшись историй, сразу подорвался в Питер, а мы с Крисановым остались оканчивать десятый класс. Потом Крисанов тоже захотел в Питер и уехал, а у меня были свои мысли в голове, и мысли эти были об армии, которая висла над моею судьбой и угнетала сознание.

Тогда я решил поступать в Ейск на радиооператора, уж чем-то мне это все нравилось, хотя, живя у моря, глупо было не мечтать стать моряком. И вот, когда мои товарищи увлекались всяческими новациями, меня увлекали более простые вещи. Я занимался карате в подпольных платных секциях и хотел стать радистом на корабле. Но, когда я приехал в училище, мне как-то сразу с порога сказали, что, мол, вам в наше заведение незачем, мы панков не берем. Хотя вид у меня был несколько асоциален, но на панка в ортодоксальном смысле стиля, я явно не тянул. И вот, отринутый официальной системой образования, я с товарищем, автостопом через конопляные поля, возвращаюсь в Новороссийск, а там как раз отдыхает Джо Смелков. И мы без определенной цели поехали в Питер. У меня к тому времени было нарисован ряд картин, но к продуктам своего творчества я всегда относился несколько иначе, чем к предметам, тем более какого-то искусства. Для меня мысли о личной свободе стояли всегда на первом месте и то, что я рисовал, было одновременно буфером между мной и официальной действительностью, а также средством коммуникации. При этом я, конечно же, интересовался зарубежным искусством, и оно меня подкупало тем, что было напрочь лишено социальной нагрузки. Забавно, картину которую я нарисовал в девятом классе сейчас готовы приобретать музеи, а я так до сих пор и не изменил своего отношения к собственному продукту… А тогда я и не думал про то, что когда-либо стану художником, просто взял и слинял из города.

Инал Савченков, конец восьмидесятых. Фото из архива автора

Попав в Питер в 83-м году, я ощутил новые ощущения и разницу между южными городками и столицами. На юге, куда не сверни, везде встретишь знакомых, которые обязательно докопаются с кучей дежурных вопросов, а в Ленинграде всем пофигу, кто ты и зачем идешь. Я сразу же полюбил город за то, что он такой серый, сырой и свежий. Чувство свободы окрыляло, и я беззаботно шатался по городу. Африка с Крисановым уже жили в съемной квартире и пытались музицировать, а я жил то в общаге какого-то вуза, то просто в каком-то подвале. Потом Африка оставил комнату и я переехал туда. Сергей уже был знаком с Тимуром и как-то так поселился, что, когда Тимур шел к Африке, то его путь пролегал через место, где я дислоцировался. В 84-м году я уже успел перезнакомился со множеством интересных персонажей, в рок-клубе встретил Антона Тедди, именитого на тот момент тусовщика рокобилльно-модовского вида. А я тогда выглядел чрезмерно асоциально, бродил по всяческим комиссионкам и скупал всяческие старинные вещи. В этом же году мы с Джо сняли какую-то квартиру у бабушки процентщицы, комнаты и коридоры которой были заставлены до потолка всяческими коробочками, и Джо чуть ли не из-под палки заставил меня рисовать, поскольку мне уже тогда ничего и ни для кого не хотелось делать, тем более работать.

М.Б. Как произошло твое втягивание в художественную коммуникацию города?

И. С. Я стал рисовать и ко мне стал захаживать Тимур. Художников в городе было много, но выставки проводить при советском режиме было невозможно. Поэтому все ходили друг другу в гости и просто дарили работы. Отдадим должное Новикову. Он был единственный человек, который носился по городу с какими-то объединительными идеями, собирал и продвигал то, что считал новым и передовым искусством. Как-то, увидев то, что я там малюю, он, зайдя в следующий раз, картин у меня не обнаружил и спросил, куда я их дел. Я ответил, что, мол, я их выставил и повел его во двор на помойку, где накануне произошла моя очередная персональная выставка. Картин, конечно же, уже не было, и Тимур меня отчитал за то, что я не понимаю, что делаю и тем более рисую, и что это ошибочно. А у меня была тогда идея, что художнику достаточно одной картины, а все остальное – это эскизы или мусор, поэтому свеженарисованные полотна тут же оказывались там, где им и надо было быть. Тимур, отчитав меня за мои помоечные выставки, пригласил рисовать у него. Я согласился и стал рисовать в мастерской у Тимура, где использовал все краски, которые Тимуру были не нужны. Там же я познакомился с Олегом Котельниковым, который уже на тот период был генератором большинства передовых идей и заводилой всяческих событий, он по праву был основателем «Нового дикого искусства». Его я встречал и раньше, когда рисовал в котельной, где работал Джо, и тогда Олег Евгеньевич, посмотрев на мою мазню, сказал, что картина хорошая, но мало грязи. Я, наивно поняв эти слова буквально, взял и тут же накидал на оргалит всякого мусора, песка, но даже эта картина каким-то образом всплыла у Тимура.

Когда моих картин поднакопилось достаточно количество, я спокойненько собрал их все и выставил на берегу Невы. Точнее, просто их там утопил, объявив, что это никак не меньше чем советско-шведская выставка, и сильно удивил этим действием окружающих меня художников. И продолжал работать, испытывая немалое влияние Новикова, который привнес в мои работу смысл и глубину и серьезное отношение к тому, что я делаю. До этого все воспроизводимые образы были практически бесформенными. Там же в мастерской я ознакомился с работами Сотникова и Козлова. А к своим работам я относился иронично и просто по ним ходил. Потому что вместо того, чтобы висеть на стенках, эти картины были разбросаны по полу.

Иное влияние оказал на меня Олег Евгеньевич, человек тотально талантливый во всем, делавший абсолютно все с неиссякаемой экспрессией и твердостью мысли. Сопротивляться его влиянию мое подростковое сознание не могло – и не сопротивлялось. Я всегда внутренне хотел быть хоть чем-то похожим на него, но не мог позволить себе копировать, поэтому влияние выразилось в четкости линий и образов. Потом несомненное влияние оказало на мои работы то, что рядом всегда весели работы Крисанова. Яркие, веселые и безусловно талантливые, что, кстати, отметил Курехин, когда зашел к Тимуру в мастерскую. Он тогда просто сказал, что лучше Крисановских работ он ничего до сих пор не встречал, хотя Сергей, уже тогда считавшийся мэтром, был достаточно информированным в области искусств.

Тогда у Африки и Крисанова не получилось с музыцированием, и как-то Андрей сразу же переключился на рисование, а Африканец, который тоже до этого ничего не рисовал, стал делать нечто похожее на стиль товарища; но у него больше получалось формулировать идеи, чем их воплощать. Цой, который тоже потом втянулся в процесс новой живописи, стал делать нечто похожее. Я это говорю не про заимствования, а про то, что ситуация складывалась так, что в Питере, где было много художников-индивидуалистов, сформировался круг совместного творчества. Многие работы выполнялись совместно и под взаимовлиянием; искусство, помимо своей концептуальной наполненности, доставляло эстетическое удовольствие от общения с яркими разносторонними людьми и было максимально коммуникабельно. Именно вокруг живописи и выставок изначально скапливались и вливались новые деятельные люди, и потом, когда Курехин затеял свой синтез искусств, участвовать художникам в этом процессе было легко и интересно. Собственно, кроме него и Гребенщикова в городе не было более информированных людей, и молодежь толпами валила на их концерты, чтобы приобщиться к чему-то новому и необычному.

М.Б. Этот период 83-84-го года, следуя официальной версии, как-то принято считать достаточно прорывным для питерской маргинальной среды.

И. С. Если честно, я не совсем понимаю, что такое прорывное. Были веселые местечковые акции. Центр Питера уже в тот период 83-го года полностью подлежал капитальному ремонту, и многие квартиры, шикарные по площади и отделке, пустовали; художники имели возможность занимать их под мастерские, а в какой-то период устраивали акции неографитизма и расписывали брошенные и пустующие помещения. Дикость форм нового искусства лежала в области противопоставления официальному реализму и гиперреализму хипповского периода, от которого все устали и оно, как средство коммуникации, не работало. Зато новое искусство отвечало тем коммуникативным запросом, потому как притягивало братьев по духу и отторгало уродов гражданского характера и правоохранительные органы. Им это все сносило башню и они просто убегали.

Так мы с Джо заняли шикарную мастерскую и я продолжил работать. Познакомившись с Котельниковым поближе, мои картины обрели четкость линий, а круг знакомств расширился. Так я познакомился с Евгением Юфитом, который сразу же предложил мне сняться в его некрореалистическом фильме. Поскольку Евгений на тот период, да и вообще, был величиной гигантского масштаба, с которым не каждый мог бы просто рядом устоять, я согласился, и вместе с Женей Кондратьевым-Дебилом поехали куда-то за город и давай там в снегу валяться и прыгать. Мне это все крайне не понравилось, потому как я все-таки человек южный, а вот мультипликацию делать понравилось, даже очень-очень. Позже в 86-м году я занялся ей на студии народного кино вплотную и отснял двенадцать метров мульта.

А в 84-м году я уже участвовал в выставках в рок-клубе и в Доме молодежи в составе «Новых художников», но я как-то особого значения этим событиям не придавал, да и не были они какими-то масштабными. Я даже сам не носил по этим мусорским местам свои картины, это делал за меня Тимур. Меня больше интересовало общение и я, безусловно, мог бы выделить среди художников того периода Ивана Сотникова, который поражал меня матерейшей анархической харизмой; Новикова со своими организационными способностями и Кошелохова, с которым я еще не был близко знаком, но он все время курсировал по центру города, заросший как друид, причем, брызги масляной краски, хаотично оседавшие на его волосах и бороде, превращали его прическу в фантастические разноцветные дреды. Коммуникации во многом проходили через Котельникова и мастерскую Тимура, где появлялся Курехин, который пригласил художников участвовать в его музыкальном проекте, но все это было еще полуподпольно и на большие площадки прорваться было сложно.

Потом в городе появилась некая Джоанн Стингрей, которую официозная пресса расписывает ныне как чуть ли не «матерь Тереза питерского авангардного искусства». Вне всякого сомнения она помогла с контактами Тимуру, подарила картины Энди Уорхолу. Но все-таки почему-то подзабылось, что эта дама набрала немалое количество моих картин, Котельниковских и иных, и на выставке в Лондоне эти картины продавались по четыре тыщи фунтов стерлингов, по тем временам немыслимым для нищих советских художников суммам. При этом другие картины были проданы Фредерику Вайсману в Америке, а мне она привезла четыреста долларов, фотоаппарат и конфет… Цою привезла гитару, но это был не ее подарок, а фирмы «Сони». По-моему, мать Тереза занималась несколько другими вещами, и сие сравнение как минимум неуместно. Просто лоховаты были молодые советские художники и малопредприимчивы перед всяческими ушлыми делягами от искусства. А Джоанн быстро смекнула, что к иностранцам в СССР относятся как полубожествам и реализовала свои интересы, не забыв покрасоваться на фоне людей, чьи имена потом прозвучали по всему миру. Я тогда не сильно этому всему расстраивался, каждое лето ездил к себе на родину в Дюрсо и принимал там людей из питерского творческого андеграунда.

В 85-м году Африка, уже задружившись с Курехиным, привез его ко мне на дачу и летними вечерами, при свечах, я первый раз увидел, как люди, которых я считал достаточно продвинутыми, слушали Сергея с открытым ртом и про себя все время думал, что рты все же нужно закрывать…

Курехин тогда сидел на каких-то заумных книгах про магию и алхимию и грузил этой темой всех подряд, особенно Тимура, но делал он это все убедительно и весело, и люди за ним тянулись. Меня он тогда тоже подтянул для участия в шоу, и я пару раз на сцене получил чем-то тяжелым по жбану в каске. И как-то мне это все не очень понравилось… Но там я уже встретил Гарика, который был в пальто из мокрой крысы в стиле шестидесятых, весь на западных красивейших понтах и с каким-то потусторонним гипнотическим взглядом и нечеловеческим драйвом. Меня он загипнотизировал сразу и манерами, и речами. Слова были настолько простыми и убедительными: мол, известные художники, рисующие стильные картины, не могут и не имеют права выглядеть как чуханы. Художник должен выглядеть лучше, чем картины, которые, по сути, являются приложением к его образу жизни. И такими телегами он в кратчайшие сроки прогрузил всех и ситуация стала меняться со стремительной скоростью.

Гарик придавал стиль и драйв ко всему, к чему прикасался; к тому же он одел большинство культовых персон в вещи из собственной коллекции. Африка, Густав, Тимур, Цой – все получили от Гарика инструкции по стилям, поведениям и новым эстетикам и за счет этого стали по-другому соотносить себя с окружающей действительностью. Другими словами, почувствовав стиль, стали уважительно относится к себе и к тому, что делали. Конечно же, это все отразилось на взаимоотношениях с официозом, который раньше смотрел на художников как на бедных хиппарюг и анархистов, а тут все вдруг раз и стали прилично одетыми ньювейверами… к тому же многие музыканты, поняв концепцию, стали тоже рисовать. Тот же Густав, Африка и Цой, ранее в живописи не отмечавшиеся. К тому же Гарик приехал с французами, которые живо интересовались искусством и помогали покруче Стингрей, что не могло сказаться на общей ситуации и «Поп-Механика» превратилась в костюмированное шоу, которое взяло курс на более значимые международные ориентиры. Я не буду говорить о том, как Гарик влиял на всех, но я могу сказать, что если Тимур придал смысл моему творчеству, Котельников форму и экспрессию, то Гарик придал мне и моим работам чувство стиля. Игра превратилась в стиль жизни и я думаю, что именно эту мысль Гарик доносил до всех, с кем общался.

Сам 85-й год был для меня достаточно сложным. Творческий процесс увлекал, но я не мог обозначить для себя ценности того, что я тогда делал. Просто делал и все. В этом же году на улицы города выползло из подполья неформальное сообщество, которое принято обозначать как панков. Я не знаю, куда делось большинство этих людей, но тогда это было новым шумным массовым явлением, и панки той волны были намного радикальней, чем хипповская среда 83-84-го года. Тогда я познакомился с Андреем Пановым, который часто захаживал к Юфиту и Котлу. При этом в Питере были популярны черные археологи, копавшие всяческую атрибутику, и эстетика фашизма как-то сама нашла своих потребителей после того, как официальная пресса начала обозначать маргиналов новой волны как фашистов. Меня от этих панко-анархистов отделяло только то, что те чудачили на улице и потом расходились по домам, а я оставался на улице.

По-моему, если был какой-то прорыв, то он в первую очередь случился на улицах; остальная творческая среда, состоявшая из зашуганных семидесятников, противилась этим новациям, особенно среда питерского рок-клуба, которая не давала возможности радикальным неформалам проникнуть на концертные площадки и всячески их поносила, втайне завидуя драйву нового поколения. В рок-клубе тусовались «Митьки», бывшие тогда на подъеме, пьяные, открытые, но не радикальные, Тимур их как-то на расстоянии держал. Помимо панков я общался и с рокобиллами Орехом и Комаром, и с Антоном Тедди, который держался несколько особняком. Радовал тогда все тусовки и Юра Скандал, одно появление которого возбуждал состояние подростков на улицах и тусовках, он всегда был в центре событий.

И вот как раз в этом году начались первые значимые выставки, заинтересовавшие иностранцев и местных культурологов. Приехал Вандервальдер из шведского посольства и стал отсматривать творческую среду.

Я тогда уже научился многому от своих более опытных товарищей и, как Кошелохов, ходил и дербанил старые диваны, грунтовал их и чем попало рисовал. Рисовал на коробках из-под холодильников, а однажды, Джо помог мне оторвать и скоммуниздить афишу от какого-то фильма, и я на ней нарисовал картину чуть ли не гуашью. Краски и кисточки я тоже не покупал и часто рисовал строительными красками. Исключение составляли картины, нарисованные у Тимура в мастерской. И вот секретарю шведского посольства та картина понравилась, и он мне дал даже какой-то задаток, а картина-то сыпалась прямо на глазах. И я, не долго думая, залил всю ее площадь клеем ПВА и она стала колом…

Даже не знаю, как он ее транспортировал, но в тот момент я ощутил заряд бодрости и уверенности в том, что я на правильном пути. И тут же на месте подошла молодая пара и сказала, что им тоже понравились мои картины и они хотели что-нибудь приобрести. Мы тогда с Джо поехали домой, раздербанили какую-то коробку и я нарисовал на ней две картины чем попало под руку: какой-то гуашью, губной помадой, ручкой и еще чем-то. Странно, но картины понравились и ушли аж по двадцать пять рублей. Набрали мы тогда «Гаваны-клаба», сели на набережной и я тогда впервые сказал: это дело стоящее, лопату я больше в руки не возьму… А что, я тогда еще несмышленым молодым человеком был, абсолютно асоциальным, бездомным и нищим.

Был еще один эпизод, повлиявший на меня. Я тогда общался с Юфитом и жил на даче у Мантелли с товарищем; они реставрировали иконы, в их глазах я был раздолбаем без будущего и они искренне хотели мне помочь. Научили правильно растирать краски и обучили каким-то техническим навыкам. Это, конечно же, тоже повлияло на технику. Туда часто наезжали всяческие неформалы – Рикошет, Крисанов. Шевчук любил посидеть в разбитых очках – ему их били за то, что он постоянно нес всяческую муть про себя и спасение мира и кидался с кулаками на гостей-художников. И вот однажды прекрасной зимней ночью, сижу, стебу этих апологетов классического искусства, вдруг стук в дверь. Открываем. Стоят Юфа и Циркуль. Говорят, дайте лопату, нам надо тут пару могил раскопать. Реставраторы припухли, а я взял лопату и мы поперлись на кладбище. Конечно же, никакие могилы мы не копали, просто аккуратно счистили снег с одного захоронения, и распили бутылку коньяка за упокой усопших. Но, вернувшись на дачу, мы, конечно же, рассказали перепуганным дачникам, что дело сделано. Встречали нас четыре перепуганных глаза… Вот так вот и рождались зловещие легенды о некрореалистах, разносившиеся в то время по городу. А я тогда общался с Евгением Юфитом и часто ездил с отморозками на заморозки. Потому что появилась возможность снимать кино на 16 мм, и мне это было интересно не менее, чем рисование.

С Юфой мы вообще часто пересекались на всяческих проявках пленок, когда я стал снимать свои первый фильмы с Дебилом, Сашой Овчинниковым и Костей Мякининым. А, будучи абсолютно затравленным бытовыми условиями, я познакомился через Тимура с Вадиком Овчинниковым, преподававшим в детской школе, а потом уже с Сашей. И вот Саша, работавший в какой-то булочной, выдал мне справку, что, де, Инал Савченко в настоящем и будущем является художником, ставит печать булочной и иероглиф-подпись… И вот такой вот магический документ отмазывал меня от мусоров и являлся пропуском в течении длительного времени… На тот период это было важно, потому что всех нестандартно одетых людей, не то что ведущих себя как-то странно, а просто нестандартно одетых, уже стали винтить на улицах города. Учитывая мой неслужилый период, риск оказаться где-нибудь в дурдоме или не еще где-то подалее, был велик и эта идиотичная бумажка с печатью булочной работала индульгенцией перед обществом.

А в обществе уже царил разброд, и расцвет неформальной жизни сливался с этим хаосом. «Поп-Механика» пробивалась на большую сцену, художники ходили и занимали пустующие шикарные квартиры под мастерские. Ставили растяжки или спички на неделю, и, если они оказывались нетронутыми, то просто занимали пространство и начинали работать. У нас была мастерская рядом с «НЧ/ВЧ», и несмотря на то, что я критически оценивал безыдейную деятельность Сумарокова, там находились «Новые Дикие» в лице Олега Маслова, Зайки и Козина. Яркие веселые люди, с которыми мы часто встречались и безобразничали. Как-то мы даже не смогли пропить мой гонорар за картину в двести рублей, уж не помню как изгалялись, но не смогли. Котельников, делавший многое за своих товарищей по оружию, тоже участвовал в наших похождениях, а потом, когда я насмотрелся первых его коллажных мультфильмов, меня эта идея вставила и я начал снимать свои.

М.Б. Я, как человек сторонний, могу свои пять копеек докинуть. Когда наконец была построена коммуникация, генерация новых идей и событий заработала на таких оборотах, что множество идей из-за частоты событий так и не нашло свое продолжение, по банальной причине нехватки времени…

И.С. Да, хоронилось тогда многое. А многое закапывалось в сознании настолько глубоко, что выкопать оттуда сейчас практически невозможно. Людей становилось все больше и больше за счет усилий Курехина, Новикова и Гарика. К тому же Горыныч всех одел и проехался по мозгам насчет пресечения «чуханизма», потому что действительно везде была грязь. И в рок-клубе этом мутном, и на Пушкинской. Потом опять же он привел новую партию иностранцев, и, как смог, объяснил тенденции в культуре. Я прекрасно помню, как он читал лекцию всей группе «Кино», что вы, мол, всемирно известные музыканты, а ходите в дешевых индийских джинсах… Виктор, кстати, слушал внимательнее других и перенимал все с лету. Я как-то раньше, будучи девятиклассником, относился с пренебрежением к его творчеству, но после знакомства и изменения вектора его творчества, зауважал. Всегда он был открытым, внимательным и по-восточному точным. К тому же, Крисанов играл вторым басистом в «Кино», получив какую-то балалайку взамен своих волшебных картин от Стингрей.

С того момента понеслись театральные представления при серьезном внимании ИноСМИ и культурных отделов посольств. При этом я как-то особенно в этот клубок не вписывался, потому что мне на самом деле было смешно, как можно делать оттяжки с такой серьезностью на лицах. Больше всех тогда повезло, конечно же, Африке, который от Пети с Гариком просто не отлипал. И учитывая его обостренную творческую реакцию унд юношеский задор, достаточно быстро перевоплотился из барабанщика «Звуков Му» в актера «АССЫ» и художника. Пакита, приехавшая тогда с Гариком, поразила своей информированностью о происходящем и свойским характером. Ее вклад в процесс продвижения информации о движухе, конечно же, был неоценим, потому что прессинг со стороны властей был очень серьезным, а творчество наше было абсолютно несоветским и по определению запретным.

Следили за всеми поползновениями, и даже когда, по уже сложившейся традиции, я летом принимал в Дюрсо гостей, случилась забавная история.

Тогда Африканец и Пакита приехали ко мне в гости; на подъезде в город в автобусе нас стопанули за безбилетный проезд. И поскольку у нас паспортов не было, Пакита предъявила свой французский, расплатившись за нас. Взяли мы тогда пару куриц и шампанского, пошли культурно проводить время в парке среди барбарисов. Сидим, вдруг вижу – нас окружают менты. Все хватаются, кто за что; я, конечно же, за бутылку и вливаю себе шампанское, которое лезет через все дыры обратно, – и в таком виде нас принимают. Ведут в отделение, а навстречу подъезжает майор и открытым текстом говорит, мол, почему это вы, работника французского посольства, затащили в кусты… То есть, они уже знали, кто с кем и чего. Ведут нас в отделение и устраивают лекцию о том, что нехорошо водить посольских работников по кустам. Пришли бы сразу к нам, и мы бы вам тут все и устроили…

М.Б. В обезьяннике…

И.С. У нас, мол, тут рестораны, все дела. И Африканец молодец, уже научившись у Гарика, как нужно себя вести с представителями власти, дал понтов и высказал им, что ресторанов, мол, мы и в Москве напосещались, и вообще, не ваше это дело. В общем, времяпровождения у меня на даче были смешные; туда еще ездил Курехин и Гребенщиков. И вот Сергей меня начал потихоньку подтягивать к участию, но я как-то не подтягивался, и уже в 86-м году он мне на полном серьезе предложил стать завхозом «Поп-Механики». Как бы с драной овцы хоть шерсти клок…

Я спросил его, в чем это все будет заключаться, и Курехин попросил меня делать закупки всяческой лабуды для спектаклей. Сначала это были курицы, которые я, абсолютно не понимая, где брать, поехал в пригород Питера; потом через весь город пер трех кур в мешке в этот комсючий рок-клуб, уже пронюхавший конъюнктуру и предоставившему свои услуги под проект. Куры для Курехина, вроде, пригодились, потом мы пару курей художественно приделали, и эти полудохлые бегающие куры зарисовали весь пол кровью. Кстати, потом куда-то эта картина по-тихому тоже ушла. На следующее действие меня опять зовет Курехин и на полном серьезе говорит: так, надо теперь пару свиней достать. Я думаю, как так свиней? Ну, помог раз по дружбе с курями, но посылать художника, тем более за свиньями, что-то здесь не так… Короче, мы с Джо решили, что эту тему надо обмозговать и взяли 0,7 портвейна, обсудили. К консенсусу не пришли, потом еще взяли и поняли, что вопрос сам собой рассосался и денег на свиней теперь точно не хватит. Я пошел в магазин и купил двух резиновых хрюшек, причем разнотональных. Специально выбирал, долго. Прихожу в рок-клуб, там все уже на сцене, пар до потолка… Спрашивают, где свиньи? Говорю – а вот. И вытаскиваю покупки, попискивая ими по-македонски и пританцовывая, как главный герой индийского кино в стиле диско…

Конечно же, все оборжались и настрой серьезный тут же улетучился. Курехин заорал, что, мол, я уволен. Да я, в общем-то, сам бы такое сказал, я больше здесь не работаю… А потом, когда я на сцене увидел козла, как-то поймал себя на мысли – надо же, и ведь кто-то справляется с такой РАБОТОЙ…

Поссориться мы с Сергеем, конечно же, не поссорились, и он потом не раз ко мне обращался по более творческим темам, чем куры и свиньи.

Я как раз решил снимать мульты, и он проявлял интерес к этому процессу. Мы заняли мастерскую на улице имени ложного анархиста Каляева, где праздновалось многое и работалось многое. Уже была тусовка из художников, приехал мой брат Сережа, я познакомился с братьями Овчинниковыми и было уж полегче, чем раньше. Мы как-то заклубились и заняли помещение побольше, напротив школы КГБ. Была там мастерская Дебила, моя и Саши Овчинникова. У Котельникова тоже, но он там не работал, а просто держал вещи, мы там подрисовывали с братом; и только Саша Овчинников, которого я для себя выделяю как наиболее действительно серьезного художника, с утра до вечера сидел и всю свою творческую энергию превращал в полотна. Тогда же появился очень смешной и добрый человек Юрис Лесник, который пробовал себя в кооперации и отливал из пластмассы серпы и молоты для значков. И как-то прийдя к нам, он отвел меня в сторону и сказал, что собирается стать галерейщиком и я могу ему помочь. Мол, я разрисую обои и мы пустим слух, что он их купил за две тысячи баксов…

Короче, нарисовал я ему обои, а когда дом пошел на капремонт, Юрис пришел с двумя обломами и вывез выломанные ломами из стены обои, двери, разрисованные Котельниковым… и по городу поползли слухи. Через неделю прибегает Юрис, говорит: все, мол, Инал – отказывайся, а то весь творческий бомонд над ним навис: покупай у них тоже обои разрисованные… Вот такая вот заря галерейного бизнеса в Санкт-Петербурге была. Потом, конечно же, Юрис исправился, стал великолепным художником, делавшим чудо-морферов из поролона, я даже видел пару программ. Он потом уехал во Францию, где и работает плодотворно по сей день.

А слухи в городе значили много. Помню историю одну. Зимой мой брат разрисовал мастерскую вонючими красками, И я, надышавшись этой гадостью, сел рисовать; последнее, что я нарисовал, было змеей на дереве. Вдруг раздается стук, я открываю дверь и офигеваю. На пороге лежит змея, системы гадюка, к тому же явно полусонная. Долго мы друг друга не рассматривали, и лыжной палкой попытка змеиного вторжения была остановлена. Просто снес голову напрочь и выкинул куда-то, не глядя. На следующий день была цепь каких-то непредсказуемых совпадений: Сережу чуть не сбивает машина, и я на истерике звоню Сорокину, который накануне заходил со своим знакомым, мол, что за дела – мне змею подкинули. Сорокин тут же разносит все слухи по городу, мастерская заполняется знакомыми, но змея куда-то пропала и мне никто не поверил. Я, конечно же, прослыл выдумщиком, пока однажды, поднимаясь по лестнице, не обнаружил безголовую тушку, обмотавшуюся вокруг лестничных перил и так и зависшую. Ее поэтому и не было видно, так как обмотавшись хвостом, змея вытянулась и зависла брюхом к внутренней стороне лестницы на самом видном месте. Все обвинения с меня были сняты, и змея продолжила свое существование уже в одной из главных ролей в фильме Юфита, но уже без головы.

По-своему это был самый плодотворный период для моего творчества, так как у меня была мастерская и я мог позволить себе работать на больших холстах. К тому же огромная масса новых знакомых стимулировала творчество. Гарик гнул свою линию «Ассы в массы», Тимур продвигал новое искусство, а Курехин «Поп-Механику». Процесс вышел за рамки города, и я вместе с этим процессом начал периодически перемещаться в Москву. Тогда Гарик постоянно ездил между двумя столицами и привозил все новых и новых участников из радикальной авангардной среды и строил плотные ряды маргиналов. Возможно, это было наиболее радостное время для всех, потому что последователи шли по накатанной дорожке, протоптанной предшественниками, и им не надо было напрягаться и тратить силы на многие лишние моменты. Это было самое лучшее времечко для «Новых художников» и для меня лично.

Коммуникация заработала, и ученики появились у всех, включая меня. Сергей в 87-м году привез ребят из Новороссийска, появились еще другие. Гриша, приехавший как многоплановый музыкант, доводил всех своими трелями на трубе, начал рисовать офигительные картины. Капа создавал картины и инсталляции, Боря Казаков снимал мультфильмы. Димсон и многие другие радикальные неформалы мгновенно превращались в художников, потому как вакуум в сознании заполнялся исключительно проверенной информацией. А драйв, присущий радикалам, давал выход энергии в нужном направлении.

Я же тогда начал появляться в Москве, и на меня она после Питера произвела жуткое впечатление. После сырых пофигистических реалий я попал в огромный мрачный каменный город, на улицах которого просто шла настоящая война, и даже простые люди вели себя достаточно жестко, не говоря уже о неформалах. Поселился я в салоне у Алана, и был вовлечен в эпицентр этих событий, связанных с перформансами на улицах. Все эти пробивания через толпы люберов, концерты. Конечно, такого в Питере не было, и я увидел Гарика в новом амплуа. То ли концерт «Манго-Манго», то ли еще какой-то. Дом культуры был окружен люберецкими шкафами, и по Гариковской команде снимались первые три ряда зала, и молча, застегивая на ходу косые кожи, выстраивались перед превосходящими силами противника. Алан, весьма экзотического вида, выходил вперед и уничтожал своими едкими подколками наиболее крупных люберецких особей; все бои, которые я видел, выигрывались еще до начала физического воздействия. Авария, наглая и циничная, проводила толпами неформалов в почти такое же комсомольское заведение, как и питерский рок-клуб. Но в Москве не было той самой бородатой нечесаной мути, которая толпилась в заведении, что в последние лет десять пытаются выдать за некий оплот непонятно чего.

Да, первые ряды были зарезервированы под нашу тусовку, и только пионеры по глупости и неопытности могли забрести в этот сектор, но тут же оттуда сливались, как только концерты начинались.

Ситуация в Москве была злей и динамичней; с художественной местной средой я как-то не пересекался, и может быть, к лучшему. Тогда я познакомился с Володей Томразовым, который искренне болел за наше дело и помогал всем, чем мог. Мы с Серегой как-то легко вошли в московский неформальный мир, и отношения у нас сложились с маргиналами наилучшие. Тогда же мы познакомились с Сашей Петлюрой только-только начинавшем свою творческую авангардную жизнь. При этом можно отметить, что питерский всплеск он как-то больше был рассчитан на Запад, а в Москве пытались создать самобытную культуру.

Самобытную, но не советскую. Поэтому большинство прессы вышло за границей – и лица неформалов, а не художников, не сходили со страниц западных изданий вплоть до девяностых. Вся художественная жизнь была уже прихвачена кураторами и пробиваться приходилось по новой с помощью перформанса. К тому же та культура, которая создавалась на улицах города, была все же аристократична и не понятна ни советским мирным жителям, ни тем более советским кураторам, боявшимся любых скандалов. Движение шло через некую форму дендизма, но радикального, на базе панк-волны и индустриальной музыки.

В Питере было все иначе, и как только коммерческая жила была нащупана, Тимур в 88-м году отделился от всех, от кого получилось отделиться, и повел свой личный проект, забредя в итоге в непонятный тупик. Курехин пошел своей дорогой, то есть начал поездки по городам и странам, а я с ребятами решил создать свою школу инженеров искусств. И продолжал поддерживать связи с маргиналами.

Мы были на коне, захватывали себе мастерские по пятьсот метров. И вот, еще на Каляева, нам подселили выпусника-мухинца, которого я за глаза сразу же отверг как приспешника академического искусства. Его тогда к нам определили, и я ему выделил место в подвале, где случился потоп, и он в морской шапочке выскочил на улицу. Я как-то его сразу признал, а когда увидел среди потопа его скульптуры, переселил к нам наверх, и наше сотрудничество началось. Народу у нас уже было много, проекты были разнообразные, а я переключился на кино и мультфильмы. Володя Томразов, который был уже тогда как старший брат, организовал нам поездку в Италию по приглашению Альберто Трука на фестиваль современного искусства. Проездили мы по Италии и Германии, где позже Франц женился и остался. Сейчас он оформляет всяческие модные фильмы и сотрудничает с Терри Гильямом.

На рубеже девяностых и я занимался киноманией. У меня тогда родился ребенок и как-то свело нас опять с Курехиным на одном фестивале. Он пришел ко мне и поинтересовался, чем я занимаюсь, потом пришел еще раз и сказал, что ему нравится то, чем я сейчас занят, и он готов снимать фильм по моему сценарию на собственные средства. Мы пошли на «Ленфильм» и Сергей сразу же напортачил ошибок. Набрал кучу директоров и прихлебателей, отчего бюджет рассосался на полдороге. Но я успел отснять несколько метров мульта, которые все просили нарезать на видеоклипы. Но я как-то постеснялся делать всем, начиная с Гребенщикова, «Странных игр» и иных, одинаковые клипы… Нарезал на четыре части, положил музыку, и почти год эти мульты гоняли по местному телевидению. При этом странное дело, меня вдохновил на это Котельников, у которого я перенял технику анимации, а все эти музыканты за всю историю движения так ни разу к нему с подобными предложениями и не обратились. Я тогда уже начал понимать, что вся эта новорусская эстрада все время пытается обращаться исключительно к своему окружению, которое всегда стоит рядом, без шапок и как часто бывает, со спущенными штанами. В этом, видимо, кроется феномен такого низкого уровня оформления рок-продукции, а не в каком-то вселенском заговоре против псевдорусского рока, не ставящего эти поделки в эфир и на прилавок….

Московские события после 91-го года меня больше не затрагивали, хотя я посещал столицу. У меня развивались семейные отношения, и я забивал на многие приглашения. Не поехал в Америку вместе с Тимуром. Но повез свой фильм из совместных с Курехиным материалов на Берлинский фестиваль. Нам тогда прочили все первые места, но по приезду выяснилось, что сейчас работает программа поддержки восточному региону, и все первые места ушли туда. Тогда же был Ваня Максимов со своим уже заезженным «Болеро» и больше никого от России не было. Несмотря на все перипетии, поездка была замечательная, и я лишний раз помянул Гарика добрым словом, потому как наши наряды тридцатых годов сделали нас персонами, за которыми охотились папарацци и женщины в бриллиантах. Франц тогда решил остаться в Германии, а я уехал в Новороссийск, забросив на какое-то время рисование; тогда уже родилась идея постреализма и постепенно пришел осмысленный подход к своему творчеству. Я понял, что тяжелее кисточки я ничего в жизни в руках держать не буду, но при этом одна свобода не должна ограничивать другие – и залез под воду. Реализовал свои детские мечты, нацепив маску и акваланг, и вот уже в новом тысячелетии история продолжается на новом витке, когда все те же музеи и выставочные залы, где хранятся артефакты моего творчества, опять притянули меня участвовать в их деятельности.

М.Б. То есть ту творческую накипь, которая пузырилась на болоте соц-арта восьмидесятых и которую сейчас пытаются рассмотреть культурологи и галеристы через микроскопы, без тебя не разобрать?

И.С. Скорее не накипь, а плесень, которая разъедала советское сознание, со множествами переливов и отливов. А так все правильно. Несомненно, я это люблю делать не для музеев, а для себя и своих близких…

Герман Виноградов

Художник, перформансист, участник групп «Гроздья Виноградовы» и «Отзвуки Му».

Г.В. С детства я жил со звуком колокола в душе – родился на Яузе, в роддоме № 1, что в Шелапутинском переулке, напротив Андроникова монастыря. Роддом – старинное здание бывшей больницы-богадельни, родильное отделение которого находилось в больничном храме, так что, получается, что я родился в храме. Все родовые линии и лучшие устремления моего рода стекались ко мне как ручейки, и я их сохранил и перевоплотил в своей синкретической деятельности.

Устремления души были у меня с самого детства. Я очень любил заниматься физкультурой: тело само себя почувствовало, само запрыгало, зарадовалось – так что я всегда хорошо прыгал и кидал дальше всех… Еще в детстве я много рисовал и любил музыку. Играл на испанской гитаре, занимался с педагогом и сам очень старался. И песенки я попевал, всегда меня привлекал металл и глобальный звук, и сейчас меня это не отпускает.

У меня был детский уголок в пустой комнате с маленьким столиком, а спали мы на газетах, это был полный неореализм и минимализм. В моей маме – вся моя предыстория. Мать была огненным духом и страстью, а отец – огненным духом и логосом. В какой-то момент им стало нестерпимо вместе, поэтому они разошлись.

После школы я радостно пошел учиться в Институт землеустройства на архитектурный факультет, но работать архитектором после получения диплома не пошел, потому что в советское время мне ничего интересного там не светило. А вот архитектуре я отдавался студентом со страстью по пятнадцать часов в день, рисовал и занимался на гитаре. Когда я посмотрел фильм «Андрей Рублев», то увидел там мальчика с колоколами и подумал о том, что «наверное, я мог бы быть этим мальчиком». У меня была известная пластинка «Ростовские звоны». Я любил посещать храмы, причем всех конфессий. Любил ходить в православные храмы, а вообще мне повезло, у меня рядом здесь (ул. Воронцово Поле) находится и мечеть, и синагога, и – что особенно интересно – есть баптистский храм, где есть орган и фисгармония, и туда можно было просто прийти, встать за органом и слушать его звучание вплотную. В синагоге меня, мальчика, попросили надеть что-нибудь на голову (я без шапки ходил), я положил на голову перчатку.

Герман Виноградов, 1989 год. Фото Глеба Косорукова

Меня здорово перло, и я по три дня без перерыва занимался архитектурой, живописью, гитарой, благо у меня были свои преподаватели по этим дисциплинам. Я существовал как десятиборец, занимался интенсивно всем сразу. Когда я был студентом, я делал макеты не как принято из картона, а под влиянием моего любимого американского архитектора Мис ван дер Роэ из настоящих материалов, из металла и стекла.

Приобщился к культуре обработки материалов, стал покупать себе на первые студенческие деньги паяльные лампы, плавил стекло на кухне, купил маленький станочек и стал фрезеровать. Макет угла из кирпича я сделал так: взял кирпич, напилил его и собрал кладку. Сам собирал стальные конструкции, они до сих пор сохранились. Принес на защиту фрагмент дома, сделанного из тех же материалов, из которых строят дом. Очень важно было понять «драгоценное сочетание материалов и их конструктивное осознание» и «что архитектура начинается там, где один кирпич правильно положен на другой».

Мы с мамой жили тогда в одной комнате в коммуналке, я не мог заниматься полноценно живописью из-за запаха лаков и красок. Всё приобрело размах уже в период «Детского Сада». А появился он так.

После института (МИИЗ, архитектурный факультет) я не пошел работать по профилю, а пошел в грузчики, сторожа и дворники, чтобы не иметь дело с системой и не висеть два-три года над каким-нибудь ненужным проектом в бюро. Я пересторожил весь район Китай-Города: Ивановский монастырь, Историческую библиотеку, кирху Петра и Павла… а жил я вообще в трех местах, включая мансарду на Солянке, двухэтажный особняк, где создалась художественная мастерская «Детский Сад».

Вначале я сторожил пельменную в районе Курского вокзала напротив нынешнего «Атриума», там же рисовал, там же играл на гитаре, таскал ночью тяжеленные туши и там чуть не надорвал себе сердце: только прилег, а тут фигак – машина, и ты должен перекидать три тонны мороженого мяса. С вечера я ставил котлы, приезжала машина, полная желтых старых костей и сваливала их во двор. Кости в котлах всю ночь варились, и наутро это варево выдавалось за мясной бульон и подавалось с пельменями. Там же на столах я спал, брал туда с собой этюдник, гитару и никто меня не контролировал. Статья за тунеядство была серьезной, даже в период «Детского Сада» я пытался подрабатывать, поскольку мама не работала.

Из-за этого, и еще благодаря одной испанской мелодии, все и случилось. Когда у меня появилась жена, то я просто пошел по району искать сдающееся помещение. Хотел я жить только в этом районе, прямо напротив «Детского Сада», и тут чудесным образом нахожу квартиру, куда нас хозяйка по имена Алла просто впускает жить бесплатно. Жену мою тоже звали Алла (ещё одну жительницу квартиры тоже звали Алла – Аллуся!) Я думаю, что имя сыграло роль, все порадовались совпадению; плюс – моя внешность, воплощавшая народное представление о художнике: длинные волосы и длинная борода, представитель свободной профессии, едрёна шишка!

Тогда в центре было много свободных комнат в полувыселенных коммуналках, да и люди были человечными, но какими-то подземельно-дремучими.

М.Б. Да, Москва того периода немного отличается от нынешней…

Г.В. А в этой комнате до этого, оказывается жил племянник Троцкого, которого тоже убили (правда, топором, а не ледорубом) в Марьиной роще. Там была еще одна пустая закрытая комната, я в неё, как Буратино, проник тайком от соседей, проделав в стене дырку – в дальнейшем – любимый способ расширить жизненное пространство; там оказалась зала с камином, и зажили мы припеваючи. Я очень любил летом играть на гитаре, сидя на балконе. И вот как-то сижу, наигрываю испанскую мелодию, слышу звук молотка в заброшенном детском саду напротив. Нам с Аллой стало интересно, и мы туда однажды залезли. Леша-скульптор, который там сидел, сначала очень напрягся. Но потом мы познакомились поближе и подружились. Я тогда сменил рабочий профиль с грузчика на сторожа во вневедомственной охране, было это достаточно забавно.

Наш дом был двухэтажный: на первом этаже советское учреждение «Мебельинторг», на втором – наша квартира. Я должен был ночью сторожить этот самый «Мебельинторг» – я просто закрывал подъезд (мои соседи и мы пользовались чёрным ходом, чтобы попасть в квартиру) на ночь и шёл спать на второй этаж, просыпался – спускался на первый этаж, открывал подъезд, сдавал дежурство и шел на балкон играть на гитаре. Иногда меня перебрасывали на другие «объекты» – так я «пересторожил» почти весь район: Историческую библиотеку, студию «Диафильм» (протестантскую кирху, очень интересное место!), Ивановский монастырь (!), завод «Полиэтилен» и несколько задрипанных совковых учреждений, где, правда, в изобилии было бумаги, карандашей, туши и т. п., так что я мог рисовать сколько угодно.

…Небольшое отступление-дополнение. Радостью того времени было то, что при определённом удачном стечении обстоятельств удавалось договориться о занятии нежилого помещения бесплатно! Пока не возник «Детский Сад», я решил найти себе ещё и место под мастерскую поблизости. Пошёл к начальнику ЖЭКа – хороший человек по фамилии Дмитриев – не найдётся ли, говорю, у вас какого-нибудь нежилого помещения под мастерскую, а я вам проект детской площадки разработаю (у меня частью дипломной работы было несколько проектов архитектуры малых форм). Принёс ему проекты, привязав их к реальным местам, даже новый сделал, за который и сейчас не стыдно. Он посмотрел, воодушевился, техника-смотрителя (красивую женщину) попросил показать мне место. Идём во двор дома общества «Россия» на Солянке – там, где знаменитые подвалы. Поднимаемся по чёрному ходу, в этом доме – мансарда с огромным полукруглым окном с видом на Кремль, я всё детство мечтал туда попасть, до чердака… О, чудо! – мы у входной двери в эту самую мансарду! Во как!

В мансарде всю жизнь жила и незадолго до этого умерла одна из последних подруг Маяковского, главный художник-модельер ГУМа. После её смерти о таком офигительном месте пронюхали неформалы и устроили в нём флэтушник. Среди них оказались молодые Паук и Боров, в будущем создавшие «Коррозию металла», шёл 1983-й год. Пришлось вежливо попросить освободить помещение. Спустя лет пятнадцать мы заново познакомились, вспомнили мансарду, хорошо так… Два года кайфа в мансарде, крыша, огромный чердак – красота! Лишился я мансарды из-за какого-то мудака, который в день похорон Черненко устроил в этом доме пожар, начальнику ЖЭКа дали указание все нежилые помещения очистить. Начальник предложил мне оформить мансарду официально, но я тогда ещё ни в каком творческом союзе не состоял, пришлось свалить.

В этом же доме, кстати, жили и Толик Крупнов из «Чёрного обелиска» с женой Машей (в переходе от выхода из метро «Площадь Ногина» к Солянке на стене был нарисован указатель «МАША С НОГИ» со стрелкой, указывающей направление к этому дому).

Получается, что я в 1984-м начале 1985-го имел три огромных помещения: две комнаты напротив «Детского сада», мансарду с чердаками и крышей и сам «Детский Сад», бесплатно, в детском саду ещё и получал зарплату! Такое время! После эдакого раздолья мне как-то было не по кайфу переезжать на Фурманный, а позднее на «Чистые»; я надеялся, наивный, что возникнет что-нибудь наподобие. Возникло, только не скоро, на Петровском бульваре у Петлюры.

М.Б. Мне эта ситуация знакома. Так же, как и многим моим знакомым, которые числились какими-то работниками. Но работой это назвать можно было с натяжкой. В тот московский период работали только торгаши, пищевой сектор и научные сотрудники далеко не всех кабэшек. Остальные имитировали деятельность и производство или служили. Были даже такие люди, которые устраивались в несколько подобных мест, никуда не ходили и просто получали зарплату.

Г.В. Да. И вот, поскольку Леше нравилось, как я играл, он стал меня часто приглашать к себе, когда у него собирались посидеть и выпить, почему-то большей частью разбавленный медицинский спирт с вареньем, представители балета и околобалетного мира. Лёша жил в мире балета, и сейчас живёт, ваял портреты молодых и заслуженных звёзд Большого Театра. Так получилось, что именно в этот момент здание передали на баланс цековским яслям, находившихся по соседству; по штату полагалось четыре ставки сторожей, и Леше срочно потребовались ещё три человека: возникли я, Коля Филатов и фотограф Саша Градобоев, которого через полгода сменил Андрей Ройтер. Вот так. Хотя, если копать до самой глубины, то возникнет фигура участкового милиционера Василия Ивановича Запривода (!), который дал Лёше «наводку» на это здание и помог туда внедриться. Слава советскому отдельно взятому участковому милиционеру!

М.Б. Летом, в начале и середине восьмидесятых, город просто вымирал. Все разъезжались по «югам» и пионерским лагерям; можно было легко оказаться одиноким прохожим на центральных улицах, не говоря о том, что кольцевую дорогу можно было пересекать неспешным шагом в неотведенных для перехода местах. Ритм был совсем другой. Коматозный.

Г.В. Именно так. В этой коматозной тишине различные звуки, естественные и не очень, носили характер звуков из другого мира. Звуки «Детского Сада» были как раз такими. И конечно же, Коля Филатов, с которым мы там познакомились. Он только что потерял мастерскую – и Леша пригласил его к себе, так как вынужден был набрать новый штат сторожей. Выступил таким проводником. И вот первый год началась в детском саду тусовка. Приходил Жорик Литичевский (кстати, у него дома на дне рождения и приуроченной к нему квартирной выставке самого Жорика, я познакомился с прекрасной Таней Либерман, начинающей фотографессой), заглядывал Ройтер. Просто как знакомые. Приходили множество немецких барышень, изучающих славистику, а потом Коля познакомил меня с гиперреалистами, с Лешей Тегиным. Тегин тогда был королем гиперреализма, нарисовал несколько картин, ему поставили штамп гения на лбу, и он забросил это дело, занялся экспериментами музыкальными. Я сразу понял, что это человек очень близкий по духу. Как старший товарищ. А по соседству, на Солянке, жил Володя Наумец, он сейчас в Германии. Такой беспокойный, как Бетховен. Делал он тогда огромные работы. Которые он одну за другой прибивал к стене так, что потом у него образовывалась огромная книга из картин. Он их приподнимал и показывал.

И вот именно через него каким-то образом то ли Тимур, то ли Котельников вышли на нас. Наумец сказал, что вот, есть такое место, и привел их к нам: Тимур, Африка, Котельников, Густав, Курехин, Пакита, Гарик «Асса», Юфа… Как-то мы сразу друг другу понравились, но питерцы сказали, что как-то у нас все мягковато и не хватает драйва. Объединив усилия, мы сразу нарисовали две десятиметровые картины – и понеслось! Гарик «Асса» внес мощную струю драйва и началась тусовка. Можно было утром встать, а уже кто-то в гости ломится. Помещение было огромным и хватало места всем. Начались тусовки, первые показы фильмов, первые выставки Тимура. В «Детский Сад» приходил народный артист Васильев и проникся очень, он решил снимать фильм, что-то по поводу балета. В то время там бывали все люди из самых разных кругов: Слава Зайцев, Хандамов, Зверев, Кабаков, весь круг гиперреалистов: Тегин, Шерстюк, Базилев, Гета, поэт и художник Олег Мингалёв – с ним мы нарисовали две большие картины на обёрточной бумаге и пергамине.

При этом мы так шифровались, что тетеньки из настоящего детского сада ничего про искусство и не подозревали. Когда Васильев обратился в дирекцию садика по поводу съемок, его спросили с недоумением: «Какие художники?». Они нас ценили за то, что мы им шкафы двигали, по хозяйству помогали, а нам за это котлеток каких-нибудь давали. Между настоящим детским садом и «Детским Садом» был небольшой заборчик, но на нашей территории был дико заросший сад, такой, что мы там летом ходили голые – и это в центре Москвы!

Стали к нам приходить всякие галеристы, пресса; появились статьи за рубежом с фотографиями на разворотах, и все опупели – как так, под носом у КГБ такое творится! Помню, Витя Мизиано привел какую-то итальянскую делегацию, а в роли переводчика обычно приставляли КГБшника. Но шла перестройка, и они пытались представить иностранцам, что, мол, мы тоже лояльны к художникам, у нас тоже что-то есть. Гиперреалисты тогда делали картины так: брали большие холсты, проецировали на них слайды со своими изображениями и рисовали по контуру фигуры, а мы развлекались тем, что направляли проектор на эти казенные здания ночью, украшая их своими красивыми голыми телами.

А в 86-м, когда появился Ваня Суриков и его сестра Марина, каким-то образом это было связано с комсомолом, была первая «вылазка-акция» в кинотеатре «Ханой». Причем, там тоже были все, начиная от панков и кончая Приговым. Был целый фестиваль; со всей Москвы собралась своя публика и офигевала только милиция и дирекция кинотеатра. Эту акцию можно обозначить ключевой для объединения разрозненных групп. Потом из армии вернулся Свен Гундлах, подтянулись «Мухоморы», Никола Овчинников, и было еще несколько фестивалей в «Валдае», «Метелице» и «Дукате», где Гарик облил рампу водой и все повзрывалось.

Лично у меня не было панковских историй, но мне все это нравилось, потому как по-другому и не могло быть. Хотя я к тому времени уже нащупал свою собственную платформу для самореализации, шёл своим путём.

М.Б. Это про твои мистерии с железом которые потом были обозначены как Бикапо и Бикапония? Откуда название получилось?

Г.В. Как я говорил, в «Детский сад» приходило много разных людей, там же я познакомился с Жанной Агузаровой. Слышу, кто-то распевается у меня в комнате, заглянул туда, а там – Жанна, так и подружились. Я тогда писал заумные стихи в духе Хлебникова и Крученых, и там была такая длинная строчка, которая заканчивалась «бикапо», вот я и решил так назвать свою музыкальную комнату. Получилось так: «Би» – это удар, «Ка» – это тянущийся звук, «По» – затухающий.

А начало, как я теперь понимаю, было положено в раннем детстве. Одна из картинок: на даче, куда я летом маленький уезжал с детским садом, одно из любимых моих занятий было залезть на лестницу и с высоты запускать перышко. И вот, пока оно летело, ласточки с ним играли, а я наслаждался этим психоделическим зрелищем. И одновременно аккуратненько так «тюк» по металлической трубе – извлекал особый вибрирующий звук – и проникал в особое состояние, из которого и возникла теория свободной вибрации, на основе которой я и стал делать свои железные конструкции.

Когда я еще работал дворником и надо было разбивать толстенный лёд, подметание и шкрябание асфальта дало мне новое ощущение материала. И вот, когда я подметал, увидел, что лежит алюминиевая крашеная трубка, я ее пнул, она полетела и зазвенела! Взял я ее, потюкал – ни фига не звучит. Когда я ее бросил, она полетела, то меня осенило: в свободном состоянии металл способен издавать звук. Я стал въезжать в это, собирать металл, который валялся везде.

Первый мой металл был незамысловатый – старые телевизионные антенны, которые выбрасывали на свалку. Очень красивые алюминиевые антенны, они у меня до сих пор работают. Я стал их пилить, интуитивно нашел правильную точку подвеса и разрабатывал свои способы извлечения звука. Первые показы у меня были такие: я заводил в «Детском Саду» людей в темную комнату и звонил в свои колокола в полной темноте – полная психоделия. Потом я стал конструкцию расширять, добавлять всяких элементов, и первый публичный показ в городе у меня состоялся, когда был Фестиваль Молодежи и Студентов в 1985-м. Я вышел на Красную Площадь, на палке у меня висели разные трубки и звенели так, что за мной ходила целая толпа зевак: как за крысоловом с дудочкой, шли дети и милиционеры. Оказывается, эта сцена отложилась в сознании молодого Бартенева. Жаль, фотографий этого шествия не сохранилось…

Потом, после закрытия сквота, я оказался у Анатолия Васильева, театр которого был государственным, но положение было не до конца определённым, надо было быть достаточно осторожным с огнём и всем остальным. Он дал мне комнату для занятий «БИКАПО», попросил засыпать пол песком, чтобы ничего не вспыхнуло. Его директор повесил мне огнетушитель, так мы и существовали. Стихии ко мне как-то сами притекли, я стал ходить по огню, продолжал обливаться холодной водой. С огнем удобно было обращаться – в советское время везде продавался сухой спирт, и иметь дело с пламенем было достаточно безопасно. Свечи шли как архаичный элемент, а сухой спирт и газовые паяльные лампы – как символы нового огня.

Затем появился у меня в мистерии падающий и капающий огонь. Весь этот мой усложняющийся энвайронмент я назвал «Бикапония – Бикапо Небесного Леса»: ведь лес, он все время разный, все время меняется, что-то усыхает, что-то нарастает, так же менялись составляющие моей мистерии.

В то время все занимались всем. Гоша Острецов, Толик Журавлев рисовали. «Мухоморы» музицировали и делали объекты. Гарик устраивал «ассы». И все совмещалось в едином Действии.

И «Детский Сад» стал местом неформального общения. Контингент был абсолютно разношерстным: от академических художников до музыкантов – таких, как Владимир Тарасов, Жанна Агузарова, Сергей Летов, «Ночной проспект», «Новые композиторы» – да и просто неформалов, которые были артистами жизни, Джонник, например. Весь срез, который находился в оппозиции к существующим реалиям. Все существовало вместе и работало сообща. Если к Кабакову могло зайти несколько знакомых, то такой толпой встретиться там было нереально. А у нас можно было и реализовать себя, и хоть в три часа ночи закатить концерт. Но Леша не давал всему перерасти в хаос – так же, как потом Петлюра, и проводил всякие субботники. Там же в 1985-м мы с Олегом Мингалёвым нарисовали две картины «Битва греков с амазонками» и заложили ту самую тему, которую потом Тимур развил в неоакадемизме, хотя это напрямую и не связано. Одними из наиболее запоминающихся в те времена были совместные вояжи по Москве. Это целиком и полностью заслуга Гарика, который организовывал шикарные прогулки-перформансы, которые цементировали тусовку.

При этом никто из персонала официального сада даже не подозревал, что это все происходит у них под носом; когда какие-то комиссии спрашивали о соседях, женский коллектив отвечал, что это, мол, наши мальчики. И продлился этот процесс вплоть до 23 октября 1986-го года, когда пришли комитетчики. После того, как началась активная жизнь, подтянулось множество иностранной прессы, американской, немецкой, французской; они были крайне удивлены проявлением творческой активностью такого уровня в Советском Союзе. Появились первые статьи, и тут-то как раз все и выяснилось, нас стали накрывать колпаком. Причем «Детский Сад» находился прямо напротив школы КГБ. Стали приходить дядечки под видом пожарников, и в один день без особых объяснений причин нам предъявили ультиматум о съезде. Вырубили свет, воду и попросили эвакуироваться. А я там настроил пирамиды из железа, объекты. Пятиметровые картины. В один день не уложился. Так закончился период «Детского Сада».

Параллельно с закрытием «Сада», в Москве появился новый сквот на Фурманном, но мне это показалось мелковатым. У нас-то была вольница. А там началась уже жесткая барыжка.

За время пребывания была накоплена масса вещей, картины все стали рисовать пятиметровые, я наделал много объектов, и все это надо было куда-то девать.

Много моих скульптур, которые стояли там, в «Саду», я пытался распихать по разным подвалам, часть в результате пришлось везти к себе в квартиру и в подъезд. Соседи мои, среди которых один алкаш был, нормально относились к происходящему, но соседка снизу два раза писала участковому о том, что «он звуками колоколов, воды насаждает инопланетное сознание, а отходами шаманства завалил лифтовую шахту с первого по седьмой этаж». У нее муж был генерал КГБ, и она, конечно, тоже – КГБшница. В это время вышел журнал «Театральная Жизнь» со мной на обложке и большой статьей, и я подарил его ей, а участковому к объяснительной приложил ксерокс этой статьи. В результате ответ участкового на это заявление по ошибке попал не в ее ящик, а в мой – и там было написано: «Уважаемая Регина Анатольевна, была проведена работа, и Герману Виноградову было поставлено на вид о недопустимости занятием «Бикапонию» (так она написала в своем заявлении) в коммунальном пространстве».

М.Б. Можно сказать первое официальное озвучивание практики в формальной среде?

Г.В. Да. И начался процесс разгерметизации андеграунда. Я участвовал в 17-й Молодежной выставке, в которой все слилось впервые на официальной площадке. Неформальное искусство было запущено в массы. Видимо, начался такой же процесс, как и в других областях. Советские власти срочным образом легализовывали подполье, тем более, что западная пресса уже была в курсе. Одновременно висели «художники-ортодоксы» и новое искусство.

Тимур представлял питерский экпрессионизм, и это было гораздо интереснее его новоакадемического проекта. Вот Котельников действительно радовал всегда. А «Митьки» тогда почему-то не проявились. На 17-й Молодёжной мне дали приз за лучшую «Лабораторию», и это было первым официальным признанием, потому как после этого я стал по-другому разговаривать с участковым, который постоянно нависал над моей творческой коммунальной деятельностью. Раньше он просто мог вломиться ко мне с начальником ЖЭКа. А теперь все стало по-другому.

После 17-й Молодёжной выставки я стал известным и снимался в разных перестроечных фильмах. Один независимый режиссер снял ленту, которая так и называется «Бикапо», она есть в интернете. Консультантом у него был режиссер Михаил Рык, который снимал советские детективы семидесятых годов. Он посмотрел на то, чем я занимаюсь и сказал: «О, я знаю, что тебе нужно!» и повел меня на свалку на Ботанический Сад, где я увидел просто горы железа, нержавейки, обломки самолетов. У меня был период, когда я, как на работу, приходил на эту свалку, прозванивал материал на характер звука и сколько мог, поскольку денег на такси не было, вез на себе домой в метро. Там можно было найти лопасть от турбины, которая совершенно небанально звучит, надо только подобрать к ней ключ. Было у меня тогда много сил и интереса.

Не забывал я и про крыши – собирал старые антенны и резал их на правильные куски, чтобы правильно извлечь звук, конструировал инструменты, и тут мне помогло мое архитектурное образование, где помимо рисунка и проектирования изучаешь сопротивление материалов. Я до сих пор пилю вручную, потому что считаю, что это важный момент в работе над инструментом, который должен правильно акустически звучать. Перед тем, как трубку повесить, я в нее дую, поселяю в ней духа, после этого она звучит правильно.

Я переместился в Театр на Таганке, на Старую сцену, где репетировал под руководством С. Арцибашева и Д. Крымова спектакль Л. Петрушевской «Уроки Музыки»: в определённых местах пьесы я издавал определённые звуки. Однажды мы с Толиком Журавлёвым, которого я пригласил разучить мою партию на случай подмены меня, устроили на сцене настоящий шабаш, включая прыжки по клавиатуре пианино. Через какое-то время прибежало несколько испуганных людей из администрации; оказывается, шло партсобрание, а звук со сцены транслировался на весь театр, ха-ха-ха!!!

В 1987-м году меня пригласили для работы над фильмом «Осень в Чертаново». В этот период я окончательно осознал, что моя история – это отдельный театр, причём театр Мистериальный.

Это был пик развития событий. В том же 87-м году Леня Бажанов выбил зал в Беляево, объединение «Эрмитаж», и там тоже были выставки, концерты, перформансы. Коля Филатов там ещё и сторожем работал. Приезжали Курёхин, Дэвид Ван Тайгем (ударник Лори Андерсон) и множество других интересных музыкантов. Хотелось жить и в голову не приходило мыслей о какой-то там конкуренции в творчестве, которая якобы существует сейчас, что смешно, ква-ква! События тогда происходили настолько интенсивно, что сейчас у меня 2001-й год не сильно отличается от 2005-го года. Возникла КЛАВА – «Клуб Авангардистов», события были очень плотными. Из-за отсутствия кураторов все происходило быстро, чисто и весело.

А потом был период в театре Васильева. Там были «Оберманекены», живая жизнь, в отличие от Фурманного, цвет театрального андеграунда. Другой уровень коммуникации, со сложившимися традициями. Для меня это было как прививка от дикости. Это была лучшая тусовка всех театрально-музыкальных персонажей, и это, конечно, образовалось вокруг и благодаря личности Анатолия. Васильев впервые вывез нас в Западный Берлин, всячески нас продвигал, и мы жили у него, как у Христа за пазухой. «Гарик, что тебе нужно, говори!» – «Вот такие крюки, Анатолий Александрович, чтобы подвесить вот это!». Масштабный человек постепенно захватил весь дом на Поварский, потом сделал театр на Сретенке за счет государства, собрал настоящую элиту, включая старое поколение. Он поругался с Борей из-за одного актера, который играл в спектакле главную роль, а Юхананов стал настаивать, чтобы его заменили на другого. После спектакля Васильев поставил ультиматум: или этот актер, или расстаемся с Юханановым, а мне сказал: «Ты оставайся, ты же сам по себе». Но я ответил, что не могу так, ведь пришел-то я с Борей, и снова ушел в никуда.

Так как моя деятельность была ни на что не похожа, это привлекало особое внимание, и какое-то время я жил на интервью. Они приходили, говорили, как им это интересно, а я отвечал: «Ну, все, давайте, платите, поддерживайте художника!».

Тогда же, в 88-м, случился первый выезд за границу, в Финляндию. Хорошим набором: я, Курехин с мини «Поп-Механикой», «Мухоморы», «АВИА», Таня Диденко, К. Кедров, Свиблова – в общем, всех понемножку. И там стал проявляться дикий интерес, фото на обложке журнала, развороты в «Штерн» и «Нью-Йорк Таймс»…

В Австрию я уже поехал на три месяца на стипендию, потом в Западный Берлин с театром Васильева, и в следующий раз в Австрию: ко мне приезжал трейлер, загружал все мое железо, рабочие все паковали, переносили. Потом съездил в Америку, в Канаду, в Прагу…

Помню, в Западном Берлине было решено сломать стены в моей комнате – и есть шикарное видео, когда я играю, а рабочие рушат стену и образуется дыра. Замысел был сделать две одинаковые комнаты, чтобы люди переходили из одного пространства в другое, а оно оказывалось тем же.

Во время второй выставки в Австрии выяснилось, что под прикрытием большой выставки вывозились чуть ли не ядерные секреты. В аэропорту, видя мои конструкции, спрашивали что это такое, а я им отвечал: «Я – авангардист». И под это дело можно было вывести, что хочешь. У меня были служебные паспорта, поэтому и досмотра не было вовсе. На волне размораживания холодной войны и Перестройки первые послы мира были как раз, вот такие, как я. Во время первой поездки в Австрию нужно было отмечаться в посольстве.

Я на это дело забил, выставка была в Граце, в музее; у меня тогда появилась австрийская девушка, я затусовался с ней и плюнул на все эти отмечания. Они нашли меня по телефону, поставили на вид, попросили явиться. Вернувшись в Вену, зашел в наше посольство, а там журнал «Советский Союз» лежит, я открываю – мое фото на развороте, еще фото и большая статья – вот так-то, и вопросов больше нет!

М.Б. Ясно, ты детморозил везде по полной на рубеже девяностых, а в сами девяностые?

Г.В. А в девяностые, когда вылезли все эти не очень умные люди (кураторы) и стали учиться управлять художниками, я отошел от выставочных процессов. Начались скитания. Была мастерская на Солянке. Леша Тегин тогда все время репетировал «Свонс». А я как-то старался выступать сразу, полагаясь на харизму. При этом для моих масштабных проектов и разнообразной деятельности требовалось пространство и следующим местом стал для меня «Петровский 12».

Это стало кульминацией сквоттерского искусства. Меня пригласил Саша Петлюра. Первый раз я его увидел на ступеньках музея Глинки на фестивале «Альтернатива». Он тогда занимался скульптурами и оформительством и участвовал в проекте «Свободная Академия». Был очень веселым, помню, один раз как-то особенно смешно обстебал Марка Захарова с покойным Роланом Быковым на ступеньках, где сейчас вход в кинотеатр «Ролан». Потом он приходил в мастерскую на Солянку, там еще был модельер Лёша Греков. Там-то Петлюра мне и сказал, что вот, у него появилось помещение и если я хочу, то могу заселиться. Я заселился в соседний от него дом, поломал стенки, хотел захватить большее пространство. Петлюра по прихваткам немного смахивал на Гарика «Ассу», и мне казалось, что он несколько нервничал от «Гариковского» наследия, как-то над ним висело все это какой-то период. Под моим помещением был Аркаша Насонов с Димой Лигеросом, но они допекли Петлюру своим эстетством, и он их выгнал. Я позвал на освободившееся место Пономарева с Тегиным, и они там запустили свой проект с тибетской музыкой. А наверху хотели поселится какие-то металлисты, сын фотографа А. Абазы, его сестра пела в какой-то группе, но брутальные условия (нет стекол, отопления) им не подошли. А Паша Лила и Митя Чуйков там обустроились и стали рисовать картины. Тогда же стали ходить куча людей, группа «Север», Таня Морозова. А в полуразрушенных домах были выставочные залы и место под инсталляции. Петровский стал фестивальным местом, где собиралась общая энергия, сравнимая с «Детским Садом». Хотя оно не было таким элитарным по контингенту, но количество молодежи было гораздо больше. Саше, конечно же, хотелось, чтобы приходили народные артисты, известные концептуалисты… ему, как и всем, хотелось признания…

По соседству в Крапивенском переулке был еще один сквот; и туда ходили поэты и художники, но немного другого круга. Впрочем, круги пересекались: там, например, читали свои стихи Генрих Сапгир и Игорь Холин, показывал первые опыты Саша Пепеляев. Я туда заглядывал, мне было интересно пообщаться да и просто выпить. На «Петровском 12» все происходило без кураторских вмешательств, а интенсивность событий и экстремальность условий вернули ощущение восьмидесятых.

М.Б. Расскажи про моржевание…

Г.В. Я с детства хотел стать моржом. В какой-то момент столкнулся с феноменом Порфирия Иванова – и всё, стал купаться в проруби. На каком-то фестивале при морозе около минус двадцати поставил ванну во дворе, сидел минут десять под водой, потом еще минут десять… А после 95-го года включил холод в обязательную программу и в язык своего искусства. После того, как Петровский закрыли, я вернулся домой. К тому времени квартира уже перестала быть коммунальной, так что часть своей деятельности я перенес на природу. По понедельникам устраивал поэзо-концерты в проруби, а потом придумал еще одну форму – аэросани – меня голого по снегу за ногу тащит другой человек, а я при этом накручиваю спёртую в Лондоне ручную сирену.

Если вспоминать то время, девяностые, то именно тогда начался интенсивный рост количества галерей, в которых мне было не интересно. Я даже не знал, как в этом участвовать. Тотально выступать там не было возможности. Тем более, что я уже был избалован зарубежными поездками, где мне предоставляли шесть залов под мое железо, картины, объекты, где я еще и рисовал огнём. А здесь какие-то мелкие галереи, девочки-кураторы, сейчас очень важные начальницы от искусства… Хотя я со всеми был знаком, ходил на выставки, но ни в чем не участвовал. Это был такой полезный период становления местной официальной арт-системы, когда люди из андеграунда стали организовывать галереи, критики о чём-то писали. Появилась пресса о том, как хорошо стать художниками, потому как художники стали ездить на дорогих иномарках… Отдельная история – прекрасная Инна Шульженко и галерея «Аз-Арт»…

В девяностые все цветы распустились. И в то же время пришло понимание, что предыдущие годы протеста – это еще не реализация, это как раз выход на нулевую точку, где над тобой ничего не висит, и чтобы придать глубину остаточному постпротестному драйву, надо свободно развиваться. Как у цветов – вырваться наверх и распуститься. При этом в той ситуации многие не знали сами, в чем им себя реализовать. И когда этот момент настал, всем пришлось строить последовательно свои карьеры. А после 2000-го все приобрело коммерческое начало и многие утратили свою последовательность в развитии. Хотя нет, не все. Юфит, например, не утратил.

М.Б. У меня остались вопрос для эпилога твоего рассказа. На фоне продвигаемого галеристами политического акционизма, который проиграл почти все судебные дела против государства, у тебя, на мой взгляд, у единственного получилось выиграть дело против столичного мэра Лужкова, пребывающего тогда на пике своего могущества. Расскажи про это.

Г.В. Выиграл не я, выиграла монограмма, то есть искусство. В нулевые меня пригласили сделать на день рождения Казимира Малевича в клубе «Дом» перформанс. А я как раз начал тогда делать перформансы с анаграммами. Назвал себя учредителем премии в области культуры «Хрустальный Дыр Бул Щыл». На сцене выстраивались в ряд люди, держащие в руках квадраты с буквами, из которых состоят имена номинантов, но располагались они в таком порядке, чтобы из них складывались смешные фразы, например, для набора букв «Юрий Лужков»: «Юркий уж вол», «Журю вилкой» и подобное. Одним номинантом был Казимир Малевич, что там складывалось из этих букв, уже не помню, а другим – Юрий Лужков – «уклюжий вор». А в 2005-м на какой-то годовщине ГЦСИ я тоже вручал эту премию. Потом плакат «Юрий Лужков – уклюжий вор» с моей подписью возник на митинге в поддержку ЦДХ против коммерческой застройки Крымского вала. Этот плакат изготовил сам Ерофеев или кто-то из его помощников. И вот после этого в международный день Дурака, 1 апреля, Юрий Лужков подал в Тверской районный суд иск о защите чести, достоинства и деловой репутации на статью в «Коммерсанте» и якобы на текст плаката. Ну и, естественно, через адвоката мое имя было исключено из этого дела.

А сама анаграмм-поэза выглядела так:

ЮРИЙ ЛУЖКОВ

УКЛЮЖИЙ ВОР

КЛЮВ ОРУЖИЙ

ОЙ, ЛЖИВ УРЮК

УРЮК, ВОЙ ЛЖИ

ЖИВОЙ УРЛЮК

УКЛЮЖИЙ РОВ

КРУЖИВ ЮЛОЙ

ЖИВ ЮЛОЙ РУК

ЮРКИЙ УЖ-ВОЛ

ОЖИРУЙ КЛЮВ

И КЛЮЙ В РОЖУ

ВИЙ: – ЖРУ КОЛЮ!

ВОЙ ЛУЖ: – ЮРИК!

КУРЮ ВОЙ ЖИЛ

КУРЮ ВОЙ ЛЖИ

ЖУРЮ ВИЛКОЙ «Ю»

ЖРУ ВИЛКОЙ «Р»

ЖУЮ ВИЛКОЙ

ВЛОЖУ КЮРИЙ

КЮРИЙ В ЛОЖУ

ЖИВЛЮ РУКОЙ

ЖИВЛЮ КУРОЙ

ЮРИЙ ЖУК-ВОЛ

УКЛЮЙ ЖИРОВ

УЙ, ВОЛК-ЖЮРИ!

ЖИВОЙ ЛЮК.РУ

ЛУК ЖИВ ЮРОЙ

ЖИВ ЮЛОЙ РУК

ЮРИЙ ЛУЖКОВ

М.Б. В нулевые наша арт-критика предприняла попытку систематизировать этот период и разложить его по полочкам, придумав новый термин «актуальное» искусство вместо «современного», который в нашей несовременной стране как-то стал неактуален. Ты со своим вневременным искусством на какую полочку попал?

Г.В. Знать об этом ничего не хотел и не хочу. Я с Вечностью разговариваю. Хорошо ли жить на белом свете? Хорошо. Цветочки пахнут, птички поют. Вот и я цвету и пахну. И пою. Какие уж тут искусствоведы, кураторы и чиновники! Они сами не пахнут и не поют, и от общения с ними покрываешься защитной чешуей, а это песне помеха.

Поэтому я сам по себе в параллельной бикапонической реальности обретаюсь. Тут у меня и котики, и девушки – красиво, одним словом.

Меня бабушка ещё в малом возрасте по голове гладила и приговаривала: «Умная головушка, живи по совести! В радости живи!» А как же бабушку не послушать? Это же последнее дело.

Вот Лужков, видно, бабушку свою не слушался, оттого и на анаграмму свою напоролся. А не надо руки шире плеч растопыривать! Делай выводы да пчёлок разводи!

Так что, друзья мои, я вам так скажу: «ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА, ЖИВИТЕ ПО СОВЕСТИ И РАДОСТИ, ЧТОБЫ ДОБРО ПЁРЛО ИЗ ВСЕХ ЩЕЛЕЙ!!!»

Олег Шишкин

Писатель, драматург, телеведущий, режиссер программы «Дрема», автор книг «Битва за Гималаи. НКВД: магия и шпионаж», «Убить Распутина», «Красный Франкенштейн», «Сумерки магов. Георгий Гурджиев и другие», «Ведменыш».

О.Ш. Сложно сказать, когда произошел тот самый момент, в который моя фанатичная преданность комсомолу угасла… С детства реальность, которая меня окружала, меня вполне устраивала, хотя развлечений было мало. В школе я был отчаянным комсомольцем, практически на грани троцкизма. Левацких взглядов, и комиссарская эстетика меня тогда увлекала, да и сейчас я ей не чужд…

Я закончил театральное училище в 83-м году, и, когда встал вопрос о дальнейшей судьбе, я не был уверен, что стану актером, но знал точно, что моя жизнь будет связана с искусством. Причем, попав в училище несколько неосознанно, какие-то наиболее значимые определяющие моменты произошли у меня именно там. Я помню, как школьная учительница физики, фанатичная комсомолка и председатель местной карательной ячейки, убеждала меня, что я ни в коем случае не попаду в это училище. Потом когда же я все-таки поступил, она не верила и пожелала мне провалиться на втором курсе. И я тогда уже стал понимать, насколько все эти люди, сидючи на своих бесперспективных работах, завидовали окружающим, чья идеология и жизненная позиция отличалась от подгнившей комсомольской, уже тогда вошедшей в конфликт с действительностью. Лица у них были невероятно кислые, а действительность в моем лице стояла на пороге школы.

М.Б. Скажем, поступление в театральные училища тогда, да и, наверное, сейчас было достаточно проблематичным.

О.Ш. Да конечно. Тем более, время было такое, что в советские времена из зрелищ, кроме кино, были разве только спортивные мероприятия; внимание населения было приковано к экранам кинотеатров и театральным подмосткам, где блистала когорта звезд немыслимой величины. Я помню, когда мне было семь лет, я пытался попасть на кино «Кавказкая пленница» в ДК Заветы Ильича и не попал! Это была трагедия, и мы с друзьями убежали из дома, и это было далекое путешествие. Как я уже упоминал, книги и кино составляли незамысловатый досуг советских граждан, причем книг-то толком не было. Были безумные очереди, где люди с ночи записывали номера на бумажках и руках, и присутствовали пункты приема макулатуры, где всячески меняли бумагу на однотипные томики разного цвета…

Олег Шишкин, середина девяностых. Фото из архива автора

М.Б. Да, были собрания сочинений, многотомники какого-нибудь Джека Лондона серого цвета, Ленина, соответственно, красного, энциклопедии синего и коричневого цвета, и разве что Луи Буссенар был издан в зеленом переплете. Все это потом забавно смотрелось в московских квартирках, где серванты и книжные полки были уставлены таковыми разноцветными блоками. Все тогда хотели свою интеллигентность выразить перед соседями накоплением таковой книжной продукцией и начитанностью…

О.Ш. Ну, те, кто хотел особенно выделиться, шпиговали свое сознание различными цитатами из литературных альманахов, журналов «Знание Сила» и полулегальным самиздатом. При этом культ книги был, и книги выходили беспрецедентными тиражами – когда к середине восьмидесятых печатали Чингиза Айтматова и разрешили публиковать Булгакова. А конец семидесятых был временем советского кино. И толпы доярок, мотальщиц, укладчиц и прочих работников и работниц нелегкой советской промышленности было одержимо идеей стать актерами и актрисами. Конкурс составлял приблизительно четыре-пять тыщ человек на место, и пробиться было непросто. Но я поступил и втянулся; единственное, что мне не хватало, так это идеологии. Когда я делал свои первые постановочные отрывки, к нам в училище пришел Кайдановский, который всего лишь два года назад отснялся в «Сталкере» у Тарковского. При всех остальных его замечательных ролях, эта роль стала центральной в его жизни. Тогда он закрыл для себя театр и сосредоточился на кино, а для меня вместе с приходом такого независимого человека, имевшего независимое мнение, пришла та самая идеология, которой не хватало. После отъезда Тарковского он поступил на курс, который вел Сергей Соловьев, и, когда я его спросил, у кого учится труднее, он сказал, что Тарковский – это величина. Соловьев же его друг и разве можно чему-либо учиться у друга?..

Когда я делал отрывки из «Алисы в стране чудес», параллельно шла постановка номера, который на самом деле делал не учащийся там же Стас Намин, а трио «Экспрессия» Бориса Моисеева. Но называлась эта ерунда постановкой Намина, и мнение у нас с Кайдановским было однозначно негативное. Единственное, что привлекло наше внимании, был слух о том, что Борис со своими девушками будет танцевать голыми… В общем, складывались у нас нормальные человеческие отношения, но пик сотрудничества случился гораздо позже, после того, как я по окончанию училища поехал по распределению в Тбилиси.

Это был 84–85-й год, последний золотой период города, после которого началось черти что и город просто разрушился. Там я впервые увидел «Фавориты Луны», но национально-бытовая агрессия в среде местной интеллигенции меня напрягла очень сильно. Проработав год на студии Бадура Цуладзе (там я снялся в фильме про каких-то вертолетчиков, заработал за месяц 1000 рублей), я уехал. По приезду я порвал свой комсомольский билет, отдал все деньги родителям, заявив, что работать я теперь уже точно не буду, а буду заниматься литературой.

Тогда же мои вопросы с армией решились, как и у многих сограждан того периода отлеживанием в дурдоме, и, вполне возможно, там-то и стала выкристаллизовываться моя жизненная позиция. Я тогда уже сформулировал мнение о системе, в рамках которой я не мог выехать куда-либо за границу и делать что-либо, что хотел сам; оправдывать существование такой системы, служа в армии, воюющей в Афганистане, я не хотел и не стал. Помню, забавно все это выглядело, так как фамилия военкоматовского врача, выписавшего направление была Вебер, а фамилия лечащего психиатра – Вагнер…

И вот такая вот немецко-симфоническая история с Булгаковским налетом случилась со мной, здоровым, неглупым молодым человеком с образованием, который столкнулся с новыми для себя реалиями. Люди с серьезными отклонениями, лишенные всего, заканчивали свою жизнь в очень жестких условиях. Многих было откровенно жалко, и чувство безнадежности как-то стимулировало обратные внутренние эмоции по отношению к себе. Для меня это послужило своеобразным толчком, и по выходу из Кащенко, я стоял уже на довольно-таки четкой идеологической платформе, потому как многие вещи были переосмыслены, и, главное, сформулированы.

Я тогда почитывал Генри Тора и часто любил заходить в «Дом Книги», где однажды встретил понурого Кайдановского, который сказал, что вот он снимает фильм, а денег нет, и, видимо, придется продать автомобиль, чтобы окончить съемки. Поговорили и пошли к нему домой, в огромную 56-метровую комнату в коммуналке рядом с театром Васильева. Квартира была шикарной: с ангелами на потолке и резными дверями, бывшая гостиница гостей градоначальника, которая была оценена и продана в 1995-м году за два миллиона долларов. Бог с ней, с квартирой, но с этого момента началась наша совместная работа, которая мне очень нравилась.

Я стал духовным последователем идей Кайдановского, который четко формулировал свои представления о жизни. Например, знал и излагал, как должен выглядеть мужчина, никогда не шел на сделки со своей совестью и принципами. Порой в этих вопросах, иногда действовавших на него разрушительно, он шел до конца, и сейчас, переоценивая всю систему его ценностей, я согласился бы далеко не со всеми принципами, которым тогда готов был следовать безоговорочно. Тем не менее, Кайдановский умел прислушиваться и стоял на неких аристократических позициях, несмотря на свое детдомовское детство. И вот там в году 86-ом, в этой комнате, снимался фильм по рассказу Камю, в котором я должен был играть молодого художника. Была приглашена обнаженная модель, и туда же пришел эффектный мужчина в черной одежде, бритый наголо, который сел на поставленный стул и отыграл на гитаре, круче чем Пако де Люсия. Это был Алексей Тегин, и так состоялось мое первое близкое знакомство с представителем московского андеграунда.

Тогда же я заявил родителям, что буду писать, а через год уже опубликуюсь. Это было сверхнаглостью, потому как публиковаться в 22 года, в Советском Союзе было невозможно, но решение было принято. Я написал два рассказа и пошел в московский литературный клуб, забитый славянофилами, но, тем не менее, они не были упертыми в своих злобствованиях и я зачитал там свои рассказы. Забавно, но по завершении прослушивания председатель комиссии Николай Тарашлин сказал окружающим – мол, вот, ребята, собственно, это то, чем на самом деле мы должны заниматься и к чему стремиться и… меня опубликовали. Конечно же, эти события вызвали волну негодования в завистливых писательских кружках, но все обошлось, и я вышел на тусовку молодых литераторов, которую организовывали комсомольцы, на которых мне было наплевать. Там я увидел фильм «АССА», и это был это период 87-88-го года. Не смотря на то, что я жил в своем литературном мирке, движения, которыми наводнились улицы Москвы, не остались мной не замеченными, и все эти молодежные группировки на Арбате, и активация союза художников, и шебуршения в театральных кругах. Но все равно я был одиночкой и как-то абстрагировался от этих движений, нехваток продуктов в магазинах, очередей и прочих атрибутов того смутного времени.

В 87-м году я влился в тусовку полудиссидентсвующего «Собеседника», авторы которого любили поругать все, к чему не имели прямого отношения… И там я познакомился с Юрой Ничепоренковым, который занимался молекулярной биологией и параллельно писал статьи про художников для «Собеседника». Он-то и водил меня по всяческим выставкам и привел в сквот на Фурманом переулке, где я погрузился в мир историй про «Мухоморов» и всяческой новой живописи. Было множество комнат, в которых роилась художественная жизнь, подобная той, которая ютилась в театре у Васильева, куда захаживал Борис Юхананов, «Оберманекены» и многие другие. И вот, в 89-м году был издан мой сборник, я работал ассистентом Кайдановского на Арбате и устроился редактором, причем того, что в редакции не нуждалось. Кому голову придет редактировать Бунина или Шмелева?.. И вот, устроившись на таковую работу, я каждый день уходил якобы на обед, переходил улицу и подключался к работе над «Женой керосинщика». Тогда у Кайдановского работал старший из братьев Алейниковых, но как-то у него не всегда получалось появляться вовремя, чем он дико напрягал режиссера. В итоге, когда Глеб очередной раз опоздал, Кайдановский устроил сцену и уволил Алейникова в параллельное кино, а я занял место полноценного помощника. Фильм в итоге получился странный, и демонстрировать его решились только как фантастическое кино, хотя сам сценарий был про Россию сталинского периода. Фильм снимался сложно, дирекция воровала вовсю, и в конце концов, были уволены все, кроме меня, и на морально-волевых мы его закончили. А параллельно шли неформальные театральные фестивали, я даже побывал на представлении Антона Адасинского, которого Кайдановский выделил как нечто интересное, но не признал театром, поскольку термин «перформанс» был в новинку не только в официальном мире, но и в неформальном тоже. Тогда я пошел на высшие режиссерские курсы, где встретил восемнадцатилетнего паренька Володю. Он был похож на металлиста, который тачал чего там на заводе, за что был уволен и устремился в режиссуру. Первый раз он не поступил, но повторная попытка увенчалась успехом. При этом все знали, что он сын актера, снявшегося в главной роли в фильме «Угрюм река», и как-то мы сдружились. Я тогда делал отрывки на тему колоний с элементами хардкора, а Володя, окончив курсы, ушел в ГИТИС и параллельно учился у Петра Наумовича Фоменко. При этом он частенько захаживал в сквот на Арбате, в котором музицировали Тегин с Понамаревым, делавшие жесткий индустриальный саунд. Володя был под впечатлением от того, что там делалось.

Начало девяностых было интересно перманентным появлением каких-то выставок, галереек, концертов и андеграунд был доступен. Тогда же я познакомился в галерее «Айдан», которая находилась в незаслуженно переименованном кинотеатре «Россия», со своей второй женой, которая была искусствоведом. Этот же период ознаменовался сменой приоритетов и декораций; я понял, что журналистика будет динамично развиваться и на этом поприще вполне возможно продвинуть какие-то свои идеи. Я продолжал посещать всяческие выставки, открылся сквот на Петровском бульваре. Место, конечно же, было замечательным, и там сосредоточились наиболее интересные персонажи городской культуры. Гарик с каким-то товарищем, наряженные в кители и малиновые береты, устраивали псевдонационалистические перформансы а-ля «Соколы Жириновского», Петя Чайник лепил сумасшедшие стихи и поил всех спотыкачем, Аристарх Чернышев делал там какие-то штуки из резины. Да, тогда же произошел забавный эпизод, когда меня пригласили на концерт Тегина, а перед ним выступал Гарик Виноградов, который постоянно что-то там воскуривал перед концертом, отчего у меня три дня болела голова и я написал статейку ругательного характера про Германа и «Эрмитаж», который мне не нравился…

Вот, параллельно мы поддерживали отношения с Епифанцевым, который помогал мне в некоторых постановках. В 1995 году неожиданно умер Кайдановский, которому французский фонд, финансировавший некоммерческое кино, утвердил сразу три заявки на фильмы. Получил тогда еще грант и Герман-старший. Время было сложное для любого кино; и финансирование, и рынок проката отсутствовали. Грант же представлял собой гарантии французского правительства, которое выступало гарантом любого финансирования заявленных проектов. И вот Кайдановский, собирающийся снимать кино, нашел знакомого ростовского бизнесмена, и так получилось, что долго ожидаемые деньги пришли чуть ли не на следующий день после того, как у него случился инсульт и он умер. Я в это время был в Берлине, и для меня это было шоковое сообщение.

М.Б. Это был твой первый выезд за границу?

О.Ш. Нет, на самом деле ни фига не первый. Еще в начале 90-х я хотел реализовать любую возможность выехать и посмотреть мир, и такая возможность представилась, но, к сожалению, только в виде Польши. Ехали мы на пике челночного движения, и вот поезд, переезжающий Буг, уже сменивший в Бресте колеса, затихает. Я понимаю, что надо что-то делать, потому как тишина становится гнетущей, и во все горло заорал в открытое окно: «Прощай Родина!..»

И самое смешное, что мой не совсем политкорректный порыв нашел поддержку среди отбывающих пассажиров и они начали делать тоже самое. Поездка «хоть куда» была реализована, Польша мне откровенно не понравилась, думается, что полякам она тоже не особо нравилась, судя по надписям «резиденция президента» на многочисленных помойках, и я решил досрочно свалить, симулируя утрату паспорта. Причем возвращался я как в сюрреалистическом кино. Нашел я тогда одного португальца на вокзале, и, как это бывает, уехать не на том поезде не в ту сторону в постсоветском пространстве не представляет никакого труда. Уехали мы куда-то в Соколки вместо Тирасполя, где вынуждены были пересесть на какие-то электрички и, короче, проехались по всем местам приграничной торговли. Это был период, когда польские коммунисты спелись с католическими функционерами и сняли запреты ввоза-вывоза. Советский союз вроде тоже был не против.

М.Б. Ну да, как там в песенном эстрадном фольклоре середины девяностых: «Так я стала челноком, женщиной-грузовиком…»

О.Ш. Толпы людей носились через границу, вывозя из России какую-то водку, ввозя джинсы, паленое «Амаретто» и прочую лабуду. Доехали до какого-то Белостока, который своей брутальной мрачностью мне напомнил Одинцово шестидесятых годов. Там мы опять запутались и нашли электричку уже туда, куда надо. При этом я врубаюсь, что мой попутчик Францишку не понимает, с кем и как ему придется ехать. Жара стояла страшная, и когда наша электричка подъехала на перрон, люди стали закидывать свои баулы и детей в открытые окна вагонов и ломиться занимать места! Португалец, вытаращив глаза, кричит – мол, что это война, как будто под Варшавой стоят легионы СС и нужно драпать из последних сил… Как-то мы умудрились сесть, и вот среди всех этих контрабандистов мы отправляемся на родину. Польскую границу мы проехали как-то несложно, пограничники, свято блюдя сухой закон, расхаживали по вагонам вдрабодан пьяные и, как священники кропят чего-то там в церквях, так и эти товарищи размахивали штампами налево и направо, расставляя визы в паспорта. Поезд пресек границу под пьяную польскую браваду и распитие шампанского, но на подъезде к Гродно все пассажиры поутихли и замерли. И вот в эту гробовой тишине, врываются советские таможенники и начинают орать: «Всем сидеть на месте и предъявить все незаконное», ну и почему-то подваливают ко мне. Я не люблю, когда на меня орут, и начинаю орать в ответ, что мол, если он что-то у меня найдет, то может оставить себе на память. Ну, и поскольку я не вез ничего кроме нестиранного белья, то уловом этого таможенника стала куча трусов не первой свежести. Конечно же, этот персонаж потом оторвался на соседе, у которого было все, что ему нужно, но вагон потешался еще долго. Причем выбранных жертв тут же увезли под крики каких-то литовских шизофреников, толпившихся на перроне и выкрикивающих «русские го хоум!», как будто все ехали не домой… Потом оказалось, что это был самопровозглашенный литовский таможенный пост, работникам которого даже дверей не открыли. Как-то мы добрались до Вильнюса, и уже оттуда я поехал домой в двухместном купе, с каким-то очень непростым полковником, который всю дорогу вел очень непростые разговоры о том, что вот сейчас что-то должно случится. И, когда утром девятнадцатого я отоспался после поезда, мне отец сказал, что на улице танки. При этом мой знакомый, с которым я ухал в Польшу, встречал это события из-за границы, и добросердечные поляки предлагали ему остаться там на совсем.

Вот такая вот забавная поездка была, но в 95-м году я был в Берлине, и, когда я вернулся, мы с Володей приступили к проекту «Дрема». Причем сама передача уже была как отдельный проект на «ТВ-6», ныне не существующий, а тогда это был канал развлекательно-музыкального характера. Делали его какие-то калининградские ребята, а хороводил Иван Демидов, который вел «Музыкальный обоз». Собственно, все люди от комсомола, которые начинали свою деятельность с организации центров досуга, в этот период перебрались на телевидение с полной уверенностью, что они-то как раз знают, что молодежи нужно.

Тогда-то мне и предложили проект, который должен был выходить ночью, делал его Паша, но как-то один не справлялся. Поначалу должно было быть простое ведение и клипы. Я тогда сказал Володе, что если делать программу, то тогда она быть максимально жесткой и состоять из крайностей. Либо это эстетизм, либо брутальность. Никакого половинства. Паша, который делал все это сначала, отвалил, а я стал писать программы. Именно писать. С этого и началось все музыкальное ведение, вплоть до нынешних «Муз» и «Эм-Ти-Ви». На период 97-го года все эти деятели лепили передачи типа «50 на 50», «Клипса», или «Иные», где ставка делалась на комсомольский КВН-й бессмысленный экспромт. Выходило все это криво и неинтересно, не говоря уже о современности продукта. Я же расписывал текст, но у зрителя была иллюзия экспромта. При этом текстовая связка была построена так, что не мы комментировали клипы, а клипы комментировали гэги. Дуэты ведущих были наполнены скрытым цитированием Борхеса и Честертона, которые чередовались бытовыми скетчами. Состав группы был таков; Володя Епифанцев, его жена, Паша и Анфиса Чехова, секс-символ программы, у которой была группа «Светлячок», которая также была знаменита тем, что сломала челюсть МС Павлову.

Жесткая эстетика, доходившая порой до элементов садомазохизма, а в конце каждой передачи небольшой эпизод со стрипом. При этом программа оплачивалась ставкой в четыреста долларов при стоимости рекламной минуты в четыре тысячи и делалась «Дрема» четыре раза в неделю. Как-то обозно оглядываясь, можно только иронично воспринимать все эти товарно-денежные отношения. Но, случился неожиданный прорыв, и программа, шедшая в два часа ночи, сделала четыре процента зрительской аудитории, что очень сильно напрягло комсомольцев на эфирной кнопке. Стали поступать какие-то письма из Воронежа и Красноярска; программа быстро набрала обороты и нам оказывали уважение все, включая милиционеров на вахте. Причем, получая нереальный доход в восемь тысяч долларов за программу от рекламы, комсомольцы еще урезали нам тот самый комичный гонорар, и нам пришлось отказаться от актрисы, которая позиционировала себя как Лена Морозова. Но это ерунда. Даже после закрытия программы, комсюки продолжали транслировать ее за Уралом, благо было чего выбрать из семидесяти отснятых программ. А закрывали программу очень смешно.

Некая Капитолина, немерено деловая, начала писать какие-то пасквили, что это, мол, позор отечественного телевидения, и вообще, никакое не телевидение по ее продвинутому комсомольскому мировоззрению… Тут же комсомольская тусовка спелась с православной, был кто-то вызван на ковер и бывший председатель какого-то там горкома сказал, что, мол, он, конечно, тоже грешил всю жизнь, но щас-то наконец он начал это понимать. И сделал программу какого-то американского проповедника, вещавшего по утрам. И вот представь себе, как православные священники смотрят программу «Дрема» в два часа ночи, сидючи в Троице-Сергиевой Лавре и расстраиваются. Причем было абсолютно понятно, что церкви это все было не особо интересно, но комсюков, которых жаба задавила, наша деятельность напрягла. Как так, пришли тут, сделали, да еще и не кланяются.

Дефицита работы в этот момент не было, я был замом редактора журнала «Цифровой жук», программ было отснято немало, и как-то мы расстались с этим проектом легко. При этом Тонких предложил сделать в 1998-м году фестиваль с участием «Дремы» и зарубежных электронных исполнителей; тут же поступило предложение от программы «Культиватор», которая сделала первый эпизод… и провалилась. Это была та же история, что и с «ТВ-6». Нам досталась программа и заставка от Вани Максимова, в формат которой мы вложили свою историю, плюс глумеж над шоубиз эстрадой. К нам пришел певец Игорь Наджиев, с которым мы делали забавные эпизоды, показывали Олега Кулика, и в этом проекте уже была заявлена маргинальная культура. Программа продержалась до августа 98-го года и затем начали проявляться идеологические расхождения в группе. Я тогда разрывался между двумя проектами и после закрытия программы нам поступило предложение продолжить программу на радио, от которого мы отказались. Тогда Володя переместился в сквот на заброшенной фабрике по соседству с Тегиным и какое-то непродолжительное время там происходили постановки под названием театр «Прок».

Начинался новый этап, выражавшийся в сотрудничестве с клубом «Свалка», в котором тусовались какие-то странные, уже далеко не неформальные люди, культивировавшие последние выхлопы рок-культуры. Там были достаточно жесткие акции на сцене, и для этих перформансов был отснят клип «Тайд». Тогда еще не было никаких видеоартов в России и мало кто работал с интернетом. Один мой знакомый, без какого-либо согласия, выложил клип в Интернет и в считанные дни он разошелся по всему миру; этот клип появился везде, вплоть до мобильных телефонов. Наше сотрудничество с Володей продолжилось и в 21 веке.

Кирилл Преображенский

Участник субкультурных коммуникаций восьмидесятых-девяностых. Видеохудожник, преподаватель «Открытых мастерских» и Школы Родченко. Интервью состоялось в рамках прогулки от Октябрьской площади до Беляево.

К.П. Ну вот, мы и оказались в округе моего родного места, здесь я прожил лучшие годы своей жизни, переехал сюда, когда мне было пять лет, это 75-й год был, и жил здесь около двадцати лет, даже больше, в районе площади Гагарина, Ленинский проспект. Поэтому здесь каждая пядь земли мне знакома и довольно трудно даже с чего-то начинать.

М.Б. Ну, раз уж мы находимся на площади Гагарина, то, наверное, с нее и надо начинать.

К.П. Могу рассказать про памятник Гагарину. Он был воздвигнут уже на моей памяти. Наверное, мне было лет десять-одиннадцать, когда он возник. Это было очень крутое событие. И сначала он выглядел дико торжественно, ну, и мы были такие прибитые. А потом, как это обычно бывает, зашелестел такой слух, что памятник Гагарину изнутри не цельно литой, а полый и что туда можно залезть. И это, как ни странно, оказалось правдой, в отличие от многих детских легенд. И возник культ паломничества туда; это стало этакой этической нормой «ты уже был, знаешь?». Там интересно внутри: такая железобетонная труба и обычная пожарная сварная лестница. И вот ты лезешь, лезешь, лезешь в полной темноте, потому что в трубе щелей нет. И когда уже долезаешь до верха, тебе непонятно, на какой ты высоте. И смысл приключения был в том, чтобы затащить обязательно туда девушек, на эту экскурсию. Посылаешь их вперед, а мы тут страхуем, все дико серьезно. Девушка лезет, ты ей кричишь: «Ну все, долезла уже до конца?», она: «Да, да, все охуенно». И тут внизу кто-то зажигает спичку, и начинается весь этот писк-визг, она вдруг понимает, на какой она высоте, в полтора раза выше девятиэтажного дома. Поэтому такой вот Гагарин, как и многие советские фетиши, обладал двойным значением; позже я это оценил, когда в фотоальбоме Сергея Борисова я увидел знаменитую фотосессию Африки и Ануфриева, которые снесли дверь, находившуюся между ног у памятника «Рабочего и колхозницы». Потом, кстати, Сережа Африка эту дверь выставлял в рамках одной своей инсталляции. «Рабочий и Колхозница» тоже пустые изнутри в прямом и переносном смысле, как и многие такие же советские символы. А Гагарин – нет. Даже когда в Перестройку, во времена антисоветских настроений, вся андеграундная грязь полезла из-под ногтей, отношение к Гагарину сохранялось святым.

М.Б. Причем, это не только в Москве или где-нибудь в Королеве. Отношение к теме космоса и Гагарину в частности культивировалось и в Ленинграде восьмидесятых.

К.П. Тему космоса культивировали питерские «Новые художники»; и первый рейв у нас был под названием Gagarin-party. Кстати, студия «Новых композиторов» была какое-то время в питерском планетарии. На тему космоса была создана картина Африки про героических Белку и Стрелку, где они друг друга в попу имеют. Да, тема космоса была важна и актуальна, как для обывателя, так и для художника.

Кирилл Преображенский, 1987. Фото Игоря Мухина

М.Б. И для науки с ее нечеловеческими опытами тоже, если вспомнить некрореалистическую канву.

К.П. Как раз про науку и научно-художественные опыты. Вспомним еще, немного отвлекаясь от памятника Гагарина, что в Москве есть культовое сооружение Академии наук, в народе известное как «золотые мозги» по названию конструкции венчающей само здание. Конструкция изначально планировалась как солнечная батарея, но эта затея не состоялась. Это был типичный советский долгострой, строили лет пятнадцать, если не больше. Кроме того, что в здании располагалась какая-то бюрократическая часть Академии наук, на двадцать втором этаже был знаменитый ресторан, откуда открывался потрясающий вид на Москву.

М.Б. На Москву, Парк культуры с его отдельной коммуникацией и дом, в котором жил Андрей Макаревич по другую сторону от моста, который к Олимпиаде был уже знаменит, оброс поклонниками, группки которых наверняка было видно из окон того же ресторана.

К.П. Весь Ленинский проспект посвящен отчасти науке; то есть это место научных институтов или так называемых НИИ и образовательных институтов, которые в советское время были рассадниками крамолы, диссидентства и прочей нечисти. Начинается Ленинский с института МИСиС, посередине его находилась небезызвестная «Керосинка», в которой, кстати, учился писатель Владимир Сорокин. А дальше, в конце уже, ближе к Юго-западной находится институт МИРЭА, который тоже поставил нам неплохих персонажей субкультурных, рокерских и прочих разных. При этом молодежь с центрального конца Ленинского не чуралась народных развлечений, как и молодежь с удаленной от центра части. Проспект, поскольку он такой длинный, в советские времена делился чуть ли не по кварталам на молодежные шайки и банды, и вот этими кварталами они друг с другом дрались. Но дальше в сторону центра уже возникали так называемые «шаболовские», когда против них шла битва, все с Ленинского объединялись, потому что «шаболовские» считались полной выморозью и дичью. Просто криминал; какие-то кастеты, цепи – пролетарский район. Позднее с этой Шуховской башней на Шаболовке была связана одна забавная история. Мы с Cергеем Ануфриевым пришли давать интервью Тане Диденко, которая снимала репортаж в «LSDance» для своей программы «Тишина № 9». Она сказала, что у нее какие-то дела, чтобы мы подождали. Мы пошли и легли в центр круга, в основание конструктивистской башни. Сначала лежали, потом, естественно, употребили запретное, отлетели, ввинтились в эту спираль, и Ануфриев говорит: «Давай полезем вверх». И мы полезли, будучи в трипе, непонятно когда останавливаться, но долезли до самого верха. Постояли там, полюбовались, пописали вниз и спустились, после чего пошли давать интервью Диденко. А потом выясняется, что тогда была какая-то профилактика, башню в этот день отключали, и там не было этой частоты, которая могла нас разорвать. Рассказываем Диденко, что залезли на башню, она говорит: «Вы что, охуели, вас могло там на атомы разорвать».

Но до этого были и другие опыты и эксперименты, которые мы обязательно привяжем к географии. Здесь же хотелось бы подвести итог темой психоделики восьмидесятых, а именно алкоголя. Рядом с метро Ленинский проспект было аж два таксомоторных парка – третий и одиннадцатый. В небезызвестные годы борьбы с алкоголизмом, с площади Гагарина сюда вот пешочком к таксистам за водкой и заходили. Алкоголь из багажников таксомоторов поставлялся стабильно, в любое время суток.

А мы сейчас направимся в сторону знаменитого на весь город Дворца Пионеров, и далее, через Коньково, попробуем достигнуть Черемушек.

К.П. Ну вот, сейчас мы находимся в месте, с которого, можно сказать, началась моя артистическая или творческая карьера. Мы находимся у входа на территорию Дворца Пионеров, главного во всем Советском Союзе на то время. Здесь я играл в Театре юных москвичей (ТЮМ), откуда вышло очень большое количество известных в дальнейшем наших российских актеров, как например Олечка Кабо, сестры Кутеповы и так далее. Надо сказать, что здесь я переиграл весь классический детский репертуар: Питера Пена, Вольку из «Старика Хоттабыча», ну и т. д.

А здесь, вокруг памятника был представлен пантеон советской детской мифологии. Но главным конечно же был Кибальчиш – ребенок, сохранивший тайну, не открывший ее врагам во времена Гражданской войны, а во времена Великой Отечественной он дорос до образа Орленка. И вот тут, за моей спиной, находится гостиница «Орленок», культовое место восьмидесятых и начала девяностых. Здесь же, в 1989-м году проходил концерт нью-йоркской группы Sonic Youth. После потасовки на которой Ким Гордон еще долго не соглашалась приезжать в Россию. В девяностых из молодежно-субкультурного место превратилось в знаменитое бандитское: злачное, с дискотекой, блядьми и соответствующими «всеми делами». В низине, с высоты Воробьевых гор, можно увидеть стадион Лужники с его бассейном, где я, занимающийся плаванием с детства, получил свой первый спортивный разряд.

Так что, надо сказать, непростые у меня были в детстве маршруты. На площади Гагарина транспорт ходил нечасто; ждать приходилось его очень долго, поэтому ходил я в основном пешком. Даже не ходил, а бегал до школы по улице Косыгина, где произошло событие, которое в дальнейшем повлияло на мою жизнь. Я бежал, и меня покусала бешеная собака. Будучи актером ТЮМа, я должен был ехать на гастроли, но за неделю до этого на меня напала собака. И когда выяснилось, что собака бешеная, мне сказали, что решается это одним способом – сорок уколов в живот. А я не мог делать сорок уколов, потому что надо было ехать на гастроли и в главной роли спектакля. Поэтому сделал их штук пять, после чего, мужественно не подведя свой пионерский коллектив, поехал на первые свои гастроли, лет в тринадцать или четырнадцать. И мне кажется, что немного я не долечился. С тех пор элемент безумия у меня только расширился, и сейчас мы видим какие-то совсем клинические, но уже творческие результаты. Но началось это все здесь.

Ну и внутренняя логическая связь между безумием, психоделикой и географией этого района прослеживается и с тем, что рядом с Дворцом пионеров, на бывшей улице Косыгина, а ныне – Воробьевском шоссе, одно время существовал офис «ПТЮЧА». И редакция журнала, она тоже была то на Ленинском, то на Ленинских горах. Шоссе уходит в сторону района Университета, о котором тоже найдется пара слов.

Университет.

К.П. Университет и общежития вокруг него в восьмидесятые-девяностые тоже поставляли городскому инсайду достаточно распущенную молодежь. Именно там возник один из самых низотных маргинальнейших московских рейвов – дискотека «Галактика», в здании кинотеатра, где ныне обитает театр Армена Джигарханяна. А до этого, в девяностых, там проводились рейвы, причем тогда популярность рейвов вошла в такую фазу, что уже толпы каких-то урелов под мощнейшим ПСП, с выпученными глазами там толпились…

Помню, однажды ночью было абсолютно нечего делать, и мне Таня Хенгстлер, художница, дала попробовать поносить такие смешные ботинки. Они были как горнолыжные, но с пружинами на подошвах, на них можно было подпрыгивать чуть ли не на два метра. Я их одел, и мы пошли гулять, приехали на дискотеку в «Галактику», где я произвел на этих урелов полный фурор. Они просто не понимали, происходит ли все это на самом деле или это их трип такой…

Далее мы перемещаемся от Дворца Пионеров в дальний конец Ленинского проспекта, в район станции метро Коньково. Устроившись на детской площадке, на которой висит табличка, что она построена не без участия какого-то депутата и супермаркета. Вполне допуская, что, возможно, это был депутат и супермаркет как человек и пароход у Маяковского, решаем продолжить рассказ именно отсюда.

Южка.

К.П. Ну вот, здесь на таком приличном удалении от центра был еще один важный очаг разнообразнейших движений, связанных с серединой восьмидесятых и началом девяностых. Это довольно парадоксальное место под названием Юго-Западная, она же Южка, где странным образом соседствовали две прямо противоположные субкультуры середины восьмидесятых годов. Это абсолютно московские модники и мажоры, которые тусовались в баре «Молоко». Тут происходило зарождение брейкерской танцевальной культуры, тут были одни из первых «диджейских», как теперь сказали бы, дискотек. Ну и вообще место было моднейшее. Ходить тусоваться в «Молоко» было частью молодежного этикета; официально же кафе называлось «У фонтана». Оппозицию этим брейкерам и утюгам составлял нехилый очаг хиппо-панковской тусовки на юго-западе. Вот например, знаменитый московский панк Грюн и Митя Бельдюшкин, с которыми я сфотографирован в небезызвестной сессии Игоря Мухина… Здесь был довольно забавный известный хиппи Максим Freelove. Как ни странно, но объединяло их то, что почти все они были дети КГБшников и приличных родителей: в новостройках Юго-Запада построили дома, где у КГБ были кооперативные квартиры. И вот часть детей работников советских спецслужб была мажорами, а часть была отвязнейшими московскими панками и хиппи.

Говоря про Юго-Запад, стоит упомянуть Институт имени Патриса Лумумбы и его общежития, но это скорее относится уже к началу девяностых, к периоду «героинового шика». Тогда практически каждый чернокожий студент торговал там героином, и это место на жаргоне называлось уже не «Южка», а «Гарлем». Туда ездили в любое время суток отовариваться герычем, как в восьмидестые многие ходили за водкой к таксистам. Ну что еще…

Олимпийская деревня, построенная, как известно, к Олимпиаде, но активно развивавшаяся и к Фестивалю молодежи и студентов 85-го года. И здесь тоже проводились нехилые дискотеки.

М.Б. Мне больше запомнились достаточно крупные рок-концерты во второй половине девяностых, на которых многие московские рок-группы получили возможность записаться хотя бы со звукового пульта, и в настоящий момент эти записи являются свидетельством уровня и того, что эти группы хотя бы существовали. А с дискотеками почему-то память больше связана с конно-спортивный комплексом Битца, именуемым в простонародье не иначе как «Конюшня». Там было много дискотек и концертов для стиляг, на которых охотилась гопота, прославившая существующий и поныне совхоз Московский. Но мы сосредоточились на совсем народном, а хотелось бы услышать и про творчество.

Коньково.

К.П. Здесь вот, в районе Коньково или Теплого стана, находится музей Палеонтологии на улице Профсоюзная. И здесь, кажется, в 89-м или в 90-м году была первая выставка нашего объединения, которое называлось «Лаборатория мерзлоты». В него входило три человека; помимо меня – еще Леша Беляев, который теперь Алексей Беляев-Гинтовт, и Сергей Кусков, ныне покойный искусствовед, в то время он работал в музее Пушкина. Он был очень пассионарный, странный тип, абсолютно гениального склада ума. Очень подкованный, невероятно образованный искусствовед, работал в ГМИИ под начальством Марины Бессоновой, которая делала выставку «Москва-Париж». Но дико забухивал, до белых горячек, последнюю часть жизни провел уже в дурдоме…

Кусков пришел тогда к нам в мастерскую, которая находилась между Остоженкой и Кропоткинской, в Чистом переулке, и сказал: «Давайте сделаем выставку в музее Калинина». Время тогда уже было самое безумное, абсолютно бесцензурное, конец восьмидесятых – начало девяностых. И непонятную активность стали проявлять музеи, которые как будто по сигналу, данному сверху, почувствовали, что их будущее находится под большим вопросом, и стали активно дружить с современным искусством. Потом Кусков как-то пришел и сказал про музей Палеонтологии. Что вот, мы группа «Лаборатория мерзлоты» и вся эта тема мерзлоты, холода, в них же находят палеонтологические останки… тогда и прозвучало «давай сделаем выставку». Это была чуть ли не первая наша выставка, потому что в музее Калинина прошла групповая, а здесь мы были сами по себе. Мы сделали абсолютно безумную выставку, посвященную памяти и заморозке, где мерзлота у нас фигурировала метафорой сохранения информации. Мы сделали инсталляцию из старинных фотографий, из каких-то очень странных световых приборов, коллажей безумных. В общем, классная была выставка, записали диалог на видео, он где-то у меня в архивах хранится, и сама выставка тоже снята…

Еще одна история про этот же участок города, самый дальний от центра, того района, где я общался в конце восьмидесятых – начале девяностых. Что тут еще такого было сенсационного – был небезызвестный почти легендарный клуб «LSDance», который находился практически на пересечении МКАДа и улицы Профсоюзной. «LSDance» возник на моем горизонте следующим образом: в сквоте на Петровских линиях у Петлюры, Аллочка Митрофанова, искусствовед из Питера и тогдашняя жена Андрея Охлобыстина, познакомила меня с тогда он был еще Леша Чернорот, художник, который тусовался в Питере. И вот Леша Чернорот объявил мне, что искусством он уже не занимается, а хочет заняться современной электронной музыкой, и что скоро в Москве откроется первый настоящий клуб.

Ну, как и следует из названия, «LSDance» был центром распространения кислоты, даже еще по-моему экстази в то время не было, а была кислота. Которая возилась такими братьями Силкиными, они потом сели на приличный срок, потому что в какой-то момент им окончательно снесло башню, и они стали брать на себя такие количества… в общем, пожадничали ребята и сели. А в «LSDance» был действительно настоящий лигалайз – туда заходишь, и нет ни одного человека, который был бы ни под чем. Эту атмосферу снимала ныне покойная Таня Диденко и показывала в своей программе «Тишина № 9». Репортаж она делала про Беляева, про наши какие-то работы, но там есть съемки и в «LSDance». Умильная подробность: рядом с этим клубом был небольшой мост через яму, и основной угар, я помню, происходил в одну из зим, когда было уже совершенно нормальным, что люди, которые приезжали на машинах, падали с этого мостика в яму. Их потом вытаскивали оттуда тракторами. Это было потрясающее место – в самой жопе, на окраине, у МКАДа, и люди были абсолютно разные. Там я познакомился с Кириллом Мурзиным: таким – рейв, – кино и еще каким-то деятелем того периода. Потом сюда приезжали какие-то сотрудники посольств, невероятные какие-то художники, вся богема; но при этом туда ходила и местная урла, которая тут же села на всю кислотную тему. И из урлы они превратились в эдаких зайчаток. Леша Чернорот, тогда уже ставший Компасом-Врубелем, с ними подружился и каждый раз меня знакомил с такими вот людьми. И я вроде бы ужасался, а с другой стороны думал: «Какова же сила психоделической революции, которая способна вот из таких «монстров на местности» сделать таких пушистых зайчаток?»

«LSDance» стал местом, где все тусовались и не могли сутками оттуда выйти, но я вспоминаю про него и понимаю, что толком вспомнить что-то трудно. Есть момент входа туда и выхода. А что происходило внутри, это уже скорее связано с внутренним пространством человека, с психическим, и это уже не поддается никакой вербализации.

М.Б. Ну, а если попробовать вербализировать эту тему от клубного Беляево девяностых до художественных объединений восьмидесятых и художника Беляева, с которым вы вместе много чего сделали?

От Беляева к Беляеву.

К.П. Беляево, где мы сейчас находимся, прежде всего знаменито тем, что там возникло художественное движение «Беляево», куда входила практически целиком вся группа «Непосредственной фотографии»: Куприянов, Пиганов, Ефимов, Шульгин, Юра Бабич, еще куча народу. Заведовал объединением «Эрмитаж» Леня Бажанов, позже он возглавил ЦСИ на Якиманке. Здесь, в Беляево, жило огромное количество замечательных людей; главным, кого следует сейчас почтить, сидя на этой площадке – это Дмитрий Александрович Пригов. Почему об этом я говорю, сидя на детской площадке? Когда я с Приговым познакомился, в восьмидесятых годах, и он выяснил, что я живу на Ленинском, на площади Гагарина, он сказал: «Знаешь, у меня там заказ был». Как известно, Пригов получил образование как скульптор-монументалист, и его специализацией были детские площадки. На художественном комбинате они выпускали бетонных заливных зверей. Я жил там у себя на Ленинском, и вдруг в течение недели появляется какая-то полная запредельная поебень во дворе – гигантский крокодил, змей… А Пригов говорит: «Да, вот это мое, это я». Ну и он в каком-то смысле увековечил в русской культуре эту местность – Беляево, он здесь жил, посвятил огромное количество стихов и целых циклов этому району, они все так и называются «Беляево». Позднее мне удалось с Дмитрием Александровичем посотрудничать, мы сделали не один перформанс, у меня эти все съемки сохранены, впоследствии мы дружили, общались. Я был у него здесь в гостях, в такой типовой девятиэтажке.

Теперь про участника группы «Лаборатория мерзлоты» Лешу Беляева, с которым мы потом, уже без Кускова, работали в тандеме Беляев-Преображенский. Я познакомился с ним, как мне кажется, через Борю Юхананова, которого я очень хорошо знал. Боря часто ездил в Питер общаться с «Новыми художниками» и работал в кругу художников Тимура Новикова. Боря тогда сказал: «Приходи, посмотришь, как я провожу занятия в своей Мастерской Индивидуальной Режиссуры» (МИР). И я пришел, там познакомился с Лешей Беляевым, который, будучи москвичом, тоже общался с ленинградскими арт-кругами.

В эту же мастерскую, как ученики, ходила группа молодых симпатичных людей, впоследствии ставших группой «Речники». Там же я познакомился с небезызвестным питерским персонажем, который потом эмигрировал в Израиль, Митей Горошевским, с Курехиным, и многими другими… Я пришел на это занятие в Борину мастерскую, и Боря мне представил молодого Лешу, которого потом, примерно через пару месяцев, я встретил уже в Москве в троллейбусе на Кропоткинской. Так вот мы познакомились, поняли, что у нас есть какие-то общие интересы, стали плотно общаться, обмениваться информацией, как-то куражиться вместе, что, в общем-то, закончилось нашим многолетним плодотворным, теперь уже можно сказать, сотрудничеством. Какая была динамика у этой группы: сначала мы присмотрелись друг к другу, снимали видео, потом была «Лаборатория мерзлоты» с Сережей Кусковым, где мы порождали тексты, инсталляции, потом уже стали делать большие вещи, в том числе активно сотрудничали с клубной сценой.

М.Б. Клубная сцена девяностых отчасти заменила галерейно-выставочное пространство 80-х. Но все же это были не выставки, а нечто в рамках вечеринок. Где находили баланс?

К.П. Мы понимали, поскольку мы художники, что нам не нужно, как клубным промоутерам, устраивать какие-то большие рейвы, то есть мы к этому относились, как к таким странным художественным балам. И вот в Центре Современного Искусства тоже был один из таких балов, который так и назывался «Бал. Платиновый век». Еще была выдающаяся серия вечеринок «Убит-необит-I» и «Убит-необит-II». В «Убит-необит-I» главным героем был Влад Монро, этот рейв случился сразу после убийства Листьева под лозунгом «Влад жив!», и мы показали Монро вместо Влада Листьева, чтобы народ не сильно расстраивался утрате героя. А второй «Убит-необит» был уже более сложный, в русском стиле, мы снесли нафиг весь птючевский дизайн, поставили там длинные столы, сколоченные из досок, лавки. На столах были шматки сала, черные буханки хлеба, картошка в мундире, соленые огурцы, и все это в котелках. И огромные пятилитровые бутылки водки. Были раньше такие огромные бутылки с насосами на крышках, а сейчас даже непонятно, есть ли такие вообще. Это был колоссальный ивент: весь клуб «Птюч» в березовых крестах. Мы наняли дрессировщиков с волками, девушки водили по «Птючу» этих волков. Компас-Врубель месяц репетировал с казачьим хором диджей сет, по клубу ходил человек с баяном, пришел Лимонов с молодыми красавцами-охранниками, такими пидорами молодыми. И на этот вечер мы попросили всех дилеров не торговать, а вечеринка была, естественно, закрытая. И эти дети, у которых по сути детство началось с психоделиков – LSD, экстази и вся прочая химия, так называемая «питерская»; они в первый раз оказались в такой ситуации, что ничего этого нет и стали жрать водку. И надо сказать, что жбан им вынесло просто неумеренно, потому что они никогда ничего не пробовали – ни водку, ни пиво, это был новый тип молодежи, который начал свою юность боевую уже сразу с серьезных препаратов. И когда они в первый раз выпили, они в этой легендарной птючевской «Дарк-рум» устроили невероятную групповуху, ну просто пиздец. Эти волки, лимоновцы, водка, сало… И делали мы это все действие совместно с Юрием Орловым, несколько недель снимали у него в студии видео, все подсъемы, которые я потом сводил вживую. Мы решили, что делаем это все под лейблом «Топор», поэтому символом этой вечеринки стали перекрещенные топоры из кислотной фольги на виниловой пластинке. Получился невероятный флаер – где-то у меня в архивах тоже валяется… Вот такие были взаимодействия с клубной и какой-то иной психоделической субкультуры более старой закваски.

Далее мы перемещаемся в домашнюю галерею в Черемушках, благо недалеко. В Черемушках.

К.П. Не знаю, где заканчивается или начинается наш рассказ. Он был посвящен местности Ленинского проспекта, площади Гагарина, где я провел свои лучшие годы, и где многое для меня связано с периодом восьмидесятых годов, годов застоя и брежневизма. Потому что окна квартиры, в которой я жил, на одном из балконов выходили на Ленинский проспект, и все парады, которые шли на Красную площадь, они все были за моими окнами. Точно также, пока не был построен аэропорт Шереметьево-2, все правительственные делегации проезжали по Ленинскому проспекту из Внуково, и меня, как школьника спецшколы № 80 показательно-английской заставляли выходить на Ленинский проспект с флажками.

В общем, район этот связан для меня с эпохой брежневизма, застоя в своих лучших и худших проявлениях. А вот район Черемушки, куда я переехал в дальнейшем, и где находится моя домашняя галерея, возобновившая практику «Апт-арта» в нулевых годах, исторически связан с «эпохой оттепели». Следующей оттепелью за оттепелью хрущевской была Перестройка. Как раз где-то к середине девяностых я перебрался сюда в Черемушки, где все пронизано духом оттепели. Как известно, в русской истории бывает два магистральных периода: период полной заморозки и период оттепели, и они так динамично сменяют друг друга. И на мою жизнь, на период Перестройки пришлась одна из таких грандиозных «оттепелей», когда вообще рухнула Империя, закончилась история какого-то безумного эксперимента, и все это отражено в моей работе «Похороны Брежнева».

Черемушки, как район, возникли в пятидесятые, в оттепель, когда нужно было расселить огромное количество людей из бараков, дать им первые частные квартиры. Как и всё в Советском союзе, это сопровождалось грандиозной пропагандистской помпой – как освоение целины, как полет в космос. Точно также строительство Черемушек было абсолютно идеологическим мероприятием. И Шостаковичу заказали оперетту «Москва, Черемушки», либретто которой вдохновило меня назвать мою галерею «Черемушки». Почему это произошло? Из-за такого сюжета: советские студенты-молодожены не могут заняться сексом, у них нет частного жилья, они слоняются по паркам, кинотеатрам, они не могут, как они говорят «завести детей», но мы понимаем, что они просто не могут потрахаться. А в это время идет распределение квартир в Черемушках, в строящемся районе, им там квартира не достается, достается каким-то партократчикам, там есть первая такая официальная критика внутрипартийных дел. А в Черемушках на эту проблему есть ассиметричный ответ: есть волшебная лавочка, если загадывать на ней желание, оно сбывается. И вот молодожены случайно присаживаются на эту лавочку, поют свои песни, и им дают квартиру.

М.Б. Почему этот волшебный момент важен?

К.П. Искусство для меня остается своеобразной такой магией, чудом, волшебством; и вот искусство против бюрократии, против любой застывшей какой-то неподвижной структуры – это и есть такое противостояние, которое возникло уже и в наше «демократическое» время, но совершенно по другим причинам. Не идеологическим, а бытовым, материальным, денежным. Я бы не сказал, что давление ноши в виде «креста денег» легче или тяжелей, чем от «креста идеологии», это такой спорный вопрос. Но вот здесь теперь существует мой комментарий уже о новом времени, той ситуации, которая есть сейчас. Можно сказать, что это какой-то неоандерграунд или velvet underground, когда есть предложения, где выставиться, когда есть куча галерей, выставочных пространств; мы возрождаем практику «Апт-арта», то есть квартирных выставок и галерей. «Апт-арт», кстати, состоявшийся в квартире Никиты Алексеева в восьмидесятых, тоже находился неподалеку отсюда, на другой стороне Академической. Здесь же на местности живет Юрий Альберт, художник-концептуалист, который работал сторожем в на улице Дмитрия Ульянова. Такой намоленный, с точки зрения андеграунда и искусства, район. И вот на этой же местности сейчас возрождается «Апт-арт» в новой ситуации, уже другой. А Черемушки остаются для меня таким вечным знаком «оттепели». Сколько бы ни ругали «хрущевки» за архитектурный стиль, но это прямое наследие Баухауза. Если так от всего абстрагироваться, то вот эти пятиэтажки – это просто редуцированный Баухауз, который наследует русский конструктивизм и авангард. То есть район очень интересный с точки зрения психогеографии, к которой мы так или иначе обращаемся как к жанру вот этого всего послания. Мы совершили какой-то дрейф по югу Москвы точечно, довольно спонтанно, но тем не менее, мне удалось некоторые мотивы своего повествования закольцевать, объединить.

Костя Звездочетов

Художник и поэт, участник группы «Мухоморы», «Чемпионы мира».

К.З. Сложно сказать, что именно повлияло на мои приключения в жизни. Наверное, все, включая то, что родился я в городе Инта в Республике Коми, где сидели мои родители. Склонность к озорству проявились еще в детском саду. Сразу определимся с терминами. Все они имеют отношение к религии, которая в истории человечества была полем для противостояния и формирования оппозиций, как отдельных особей, так и государств. Есть диссидентство, которое относится к протестантской традиции. А диссидентом я никогда и не был, хотя в застойные годы это было модно в среде советской интеллигенции. А есть контестата, определение, которое относится к католической традиции, но больше подходит к тому, что вызревало у нас.

М.Б. Какой-то страшный термин, чем-то похожий на конденсатор… Почему бы не взять русское народное баламутство?

К.З. Баламутство, конечно, но это все-таки из разряда будетлянтства и терминологии, свойственной художественным авангардным кругам начала ХХ века.

М.Б. Ну и что? Если светлые идеи авангарда двадцатых годов всплыли кверху брюхом именно в застойном болоте семидесятых… Зато аромат каков?

Костя Звездочетов, 1988 год. Фото Сергея Борисова

К.З. Вполне закономерно, что искания и манифесты советских авангардистов оказали свое действие именно под закат ХХ века и вдохновляли молодежные группировки восьмидесятых. Но сам термин, как и «будетлянтство», не отражает всего спектра эмоций. Резво вытащив эти лозунги с пыльных советских полок, их так же резво засунули обратно.

М.Б. Но уже по другим причинам, руками «формализаторов» и «соглашенцев». Лозунги претворяли в жизнь молодые люди, которые хотели немедленных изменений, всего и сразу.

К.З. Да, конечно. И это отдельная часть хроники Перестройки, которой предшествовал период, как сейчас называют, «золотого подполья» – где бродили идеи, оппозиционные застойной политике. Не на уровне профессионального диссидентства, которое в конце подкисло, а именно контестатства и несогласия с малопригодными уже лозунгами, с которыми уживались советские граждане. Примерно то же самое происходило в странах «нового миропорядка», когда появились «новые левые». Когда человек не согласен с происходящим вокруг, у него формируется образ жизни, нарочито подчеркивающий это несогласие. Что приводит порой к каким-то выходкам, и именно это слово легло определением ко многим перформансам «Мухоморов». Но это было уже зрелой позицией, а формирование, как я уже говорил, началось еще с детского сада. Дух противоречия проявился еще в городе Инте, когда в нашем детском саду правил «король», которого звали Юзик. Вот против этого Юзика и была организована первая оппозиция, если не сказать заговор.

А после этого родители резко переехали в Москву и поместили меня в следующий инкубатор, где мне удалось организовать целое движение революционной песни. За тихий и кроткий нрав, а также из-за явной нехватки свободных кроватей меня положили в девчачью палату, где мы дрожащими детскими голосочками распевали революционные песни, типа «Вставай, проклятьем заклейменный». За что, конечно же, мы подвергались репрессиям и разгонам, и при первой же возможности меня выслали из женской палаты. Но озорство со свойственной детям непосредственностью и жестокостью продолжилось.

Жили мы на Новослободской в достаточно стандартном для старой Москвы двухэтажном домике, в котором все было каким-то лилипутским. Маленькие этажи, маленькие двери и окна, причем окна нашего этажа находилось в нескольких сантиметрах от тротуара. И уж не знаю, почему этот дом для лилипутов впоследствии был признан памятником архитектуры и сохранен до сих пор. Самое смешное, что когда у нас был капитальный ремонт, мы жили попросту без стены, за занавесочкой от улицы, с окнами на нее ниже пояса. А неподалеку, на Каляевской, плавно перетекающей в нынешнюю Долгоруковскую, была моя первая школа, в которой учились дети работников типографии «Красный пролетарий» и со всем пролетарским напором занимались пироманией.

И вот сложилась компания, которая занималась поджигательством.

Удивительно, что моим другом был Леня Дубосарский, дядя моего нынешнего приятеля художника Владимира Дубосарского, о чем я узнал спустя много лет. Познакомился я в школе и с Сашей Фурманом и с Ильей Смирновым, которые уже в детстве конфликтовали как два будущих автора. Но, несмотря на эти выяснения отношений, у нас сложилась организация, которая была названа никак иначе как «Святая Мария». И уже тогда было принято решение бороться с окружающей действительностью. Район был достаточно мрачный, оживающий только на время праздничных парадов. Дома были старые, и мы их начали выжигать, вместе с помойками. Действия заключались не только в том, чтобы наблюдать всю начинавшуюся суету исподтишка, но и с заинтересованными лицами подходить и узнавать положение дел у участников и зевак.

Битье окон и поджоги деревянных ящиков привели к противостоянию с ныне отсутствующему во многих дворах феномену – со старушками. Как-то раз, сделав какую-то пакость, разбежавшись и воссоединившись на некотором расстоянии от места преступления, мы с удивлением обнаружили крадущуюся вдоль стены старушку. Медленно и верно, как Смерть, идущая по нашему следу…

Но молодость, зоркость и задор традиционно побеждали опыт и упорство. А уже к восьмому классу, мои родители поменяли место жительства с Новослободской на Ждановскую (нынешнее Выхино). Район не сказать, чтобы сильно цивилизованный, но – а с чем там сравнивать-то? Рядом Косино, Новогиреево, Кузьминки. Все, как и в других отдаленных спальных районах города. При этом, если меня спросили бы, что такое Москва конца семидесятых, то я однозначно ответил бы, что для меня это – Беляево, хотя спустя тридцать лет я вернулся обратно в центр. Городок, построенный из кусочков сахара. По-разному сложенных.

В тогдашнем Выхино кипела своя рабоче-молодежная жизнь и, поскольку контакты расширились, мы создали уже более разветвленную организацию. Откровенно левацкого характера, чему способствовало и наше взросление, и появления нового увлечения – обильного чтения самиздата и вообще литературы. У Ильи Смирнова эта тяга вроде бы до сих пор не иссякла. Вместе с ним мы стали посещать лекции профессора Куницина в институте естествознания, где пытались поднабраться ума и убедительности. Причем тогда уже вовсю расцветала «брежневщина», а профессор был продуктом предыдущего периода хрущевской «оттепельщины». К этому времени мы уже начали читать модную литературу, типа Солженицына. При этом в пику диссидентству мы решили, что мы-то как раз марксисты, только настоящие.

М.Б. Гиперкоммунисты…

К.З. Ну да. Вся показуха уже не просто казалась фальшаком, а им и являлась. Люди в массе своей жили не устроенными. У многих присутствовало двойное дно, которое у людей нестандартных и творческих становилось предметом повышенного интереса врачей психиатров и надзирающих органов. Многие уже не кулуарно, но публично заявляли от том, как они от этой власти страдали. А кое-кто даже делал творческий продукт обличительного свойства.

Куницын нас провел в ГК ВЛКСМ, где тогда трудился Пастухов, ныне выполняющий функции по дипломатической части. И вот тогда в рамках этих лекториев мы выдвинули программу альтернативного развития молодежи, которая называлась «26 восклицательных знаков». После чего начали вызывать родителей в школу, наприсылали комиссий и стали нас дубасить. Игровой характер и наш возраст нисколько при этом не смутил карателей, что послужило поводом сменить вектор отношений с официозом: из «ликвидаторов» мы стали «отзовистами». Причем наша организация уже охватывала несколько школ и начались акции неповиновения. Связи поддерживались через телефоны-автоматы, работавшие от двух копеек, к которым некоторые умельцы приделывали нитку или леску для многоразового использования.

М.Б. А некоторые умели звонить и вовсе заменяя монеты спичками…

К.З. Да… А собирались мы на квартирах, где и обсуждался план действий. Сейчас, став взрослее, мы понимаем, для чего нужна единая школьная форма – а тогда нам всем казалось, что эта обезличивающая униформа. Она и стала первым объектом нападок. Подговорив «товарищей по партии», в определенный день в разные школы пришли ученики без школьной формы, которую они несли под мышками. Таких нарядных никто, естественно, в школы не пустил. Заключительным аккордом акции стало торжественное сожжение горки из школьной формы. Бедные родители, которых постоянно вызывали, страдали в первую очередь. Нас же эти репрессии только веселили. Так наш классный руководитель на очередной линейке, указывая на меня пальцем, произнес, возможно, самое ценное указание за всю свою карьеру. Звучало оно так: «Не подходите к нему и не разговаривайте!». Все хохотали…

Исключать меня было некуда, переводить в соседние школы тоже глупо, поэтому акции продолжились. Мы поучаствовали в неографитизме, где в дело пошел Че Гевара, портретом которого вместе с надписями «Будем как Че», «Коммунизм или смерть» были разрисованы школы. В результате меня лишили всех похвальных грамот, включая грамоту за Олимпиаду.

К 75-му году, лишившись школы и места, где гадить, мы организовали политклуб. Ходили по ЖЭКам, разъясняя, что молодежь в опасности и бродит по улицам неприкаянная, и что нужно место, где бы ее собирать и спасать. Причем, уже тогда была такая тенденция жестокого бухалова портвейна, которой были охвачены и мои коллеги – но я вот не пил. Был слабаком и попросту блевал. Как-то не воспринимал организм, наверное, лет до тридцати. И, возможно, этот фактор настоящей опасности и подвиг работников коммунального хозяйства выдать нам место на Грохольском переулке.

Уже пришло понимание, что никакие мы не коммунисты, а самые что ни на есть анархисты, что подкрепляли обрывочные знания, почерпнутые из советской же литературы. Впрочем, как и о рок-идеологии. Поскольку я отвечал за агитпроп и визуалку в виде плакатов, мимо моего внимания не проходили такие шедевры обличительства как «Кризис безобразия», «По ту сторону рассвета» или вот такое – «Юношеский иллюзионизм как орудие антикоммунизма». Потом я вообще залез в историческую библиотеку и прочитал «О духовном искусстве» и «От кубизма до супрематизма». Причем – в силу идиотического языка и подачи – все это читалось не иначе как в обратном смысле, расширяя кругозор на предмет тех же самых авангардистов: и про Сартра, про ситуационистов или йиппи. Или вот была такая книжка «Другая молодежь Америки». Литература формировала сознание, потому что там была теория. Все революционное изучалось, и привлекало меня в силу возлагаемой товарищами ответственности.

В МГУ на искусствоведческий мне поступить не удалось. Я очень плохо написал сочинение про Грибоедова. Как-то обличительно, в духе профессора Куницина получилось – и двери в официальное искусствоведение для меня захлопнулись, а так бы моими однокурсниками были бы Виктор Мизиано и Кара-Мурза. И я пошел работать в НИИ ОПе (Общей Педогогики). Зато в рамках институтской программы я почти поучаствовал в конференции, посвященной альтернативному обществу. Причем, конечно же, не один, а собрали всю банду, которая насчитывала уже человек пятьдесят, основу которой составляли птушники. И на выходе станции метро «Баррикадная» нас начали вязать милиционеры, заинтересовавшихся этой несанкционированной, шумной и смешной демонстрацией. Правила «больше трех не собираться» и «перемещаться по городу толпой в присутствии сопровождающих взрослых» все еще действовали. И я, как самый сопровождающий (к тому же снабженный материалами акции), тут же отошел читать газету в сторону – и, как честный революционер, дошел-таки до дворца пионеров, сделал доклад и только после этого был принят на выходе из здания пятью милиционерами и доставлен в опорный пункт. Где был учинен допрос, где в рамках протокола следовало объяснить свои действия. Ну, я им и написал про одномерность и Герберта Маркузе, что милиционеров позабавило. А нас с товарищами привело к еще одному разочарованию: диалог невозможен и из-за не владения милицией спецтерминологией. И вообще, в принципе, диалоги на милицейском и научном уровне не получались. Поэтому амбиции были направлены в область культуры. У нас начался театр, со всеми манифестированиями и симуляциями, которые сейчас известны в виде того же письма Маргарет Тэтчер. Которой от лица «Мухоморов» была выслана петиция в письменном виде о том, что острова никакие ни Мальдивские, ни Фолклендские, а Мухоморские – и если они не прекратят безобразничать, то мы направим туда свои духовные силы. Я думаю, что это дошло, как минимум, до Галтьери, который убрал оттуда войска, а Маргарет Тэтчер давно в отставке.

Или про красную тряпку. У нас в каком-то манифесте было сказано, что очень важно, чтобы любые действия не были бы вызваны какими-то реминисценциями, а вызывали реминисценции, порой совсем не предсказуемые. Была акция, которая называлась «Два мухомора». В большое красное полотнище вставлялось двадцать голов. И было совершенно гениально идти по осеннему полю с ощущением того, что ты плывешь в красном океане. Полотнище вздымалось, создавая красные волны и труднообъяснимые эйфорические переживания. В результате мы пришли на опушку и увидели маленький квадратик на земле, из которого торчали маленькие кукольные головки…

Я не готов тут все это объяснять, потому что это все равно, что объяснять анекдот. Мы скорее занимались не перформансом, а хеппенингом, в котором смысл менялся по ходу действия, давая простор для творчества в продолжении и эпилоге. Перформансом скорее занимались Рошаль и группа «Гнездо», но не концептуалисты из «КД». Монастырский, который был основной фигурой в этом круге, на своих «лекциях» тоже изъяснялся камуфлированными текстами, меняя смысл по ходу рассказа. Производство и симуляция бюрократических документов, как и объектов, было любимым занятием московского художественного андеграунда. Правда, Кабаков пугался этой части творчества, как и многие пожилые концептуалисты… Я не люблю слово «концептуализм», как и «московский романтический концептуализм», поэтому будем его просто называть… Московский романтический. По аналогу – «а подайте мне свиное отбивное», а что за свиное отбивное, непонятно…

По той же причине нелюбви к подобным терминам мы с товарищами, когда уже стали «Мухоморами», то сразу же попытались заменить иностранный термин «хеппенинг» на «выходка», пытаясь усидеть сразу на двух стульях: концептуализма и Московского свиного отбивного. «Художественная среда» считала, что мы издеваемся над концептуалистами, а официоз считал – над ними, что отчасти так и было. Но мы просто жили так – и нам так хотелось жить.

Или вот, была акция «Сокровище», которая заключалась в том, что мы созвали повестками всех на традиционную для «КД» площадку в Киевских Горках и манифестировали, что в каком-то году здесь проходили монгольские войска и зарыли сокровище. Давайте его искать. Сначала мы копали, потом скучающие зрители стали копать сами; под конец мы стали копать, где «надо» и выкопали ящик, из которого выскочил Свен и убежал в сторону леса.

Пожилые не обижались, к тому же обнаружился крайний дефицит кадров, после того как растаяла еще одна иллюзия, что западные художники такие же, как мы. А оказалось – не так. Они оказались ближе к советским рутинерам, поэтому начался этот процесс сближения поколений и городов. У нас создавалось новое пространство, и это было важно не как факт творчества, а как факт эмансипации.

И наверное, на этом пункте «выходок» разошлись наши дальнейшие пути той экспансии конца семидесятых с Ильей Смирновым. Он имел склонность к меломании и считал, что именно рок-культура является тем полем, где могли бы развиваться новые идеи. Конечно, это так, но я считал, что это поле – театр и надо бы заниматься им. Илья влился в мифическую коммуникацию МИФИ, где клуб Рокуэлла Кента, бывший пристанищем вольнодумства и самиздата, стал во времена Олимпиады помимо всего еще и концертной площадкой для выступлений музыкальных коллективов.

Накануне Олимпиады в Москве действительно стало наблюдаться некоторое брожение и контестатство охватило многих молодых людей, но я не думаю, что оно было связано с событиями в Афганистане, скорее, с некоторыми изменениями во взаимоотношениях с властью.

А может, это просто результат частичной формализации, который случился в тот период. Студенчество, с одной стороны, привлекли к общественной жизни – начиная с марша суровой молодежи на Красной Площади 78-го года и работе в ДНД в предолимпийский и олимпийский период и заканчивая попыткой оседлать КСП. С другой стороны, предоставив некую вольницу студентам, благодаря которой все помянутые контестаты стали попросту заметны друг для друга. Это вопрос…

Об этом не сильно задумывались, но государство действительно стало вмешиваться и проявлять интерес к двойному дну студенческой жизни и диссиденству. Мы как раз застали сборища хиппи и диссидентов, требующих себе различных свобод на Ясной поляне, где впервые и прозвучало прилюдно название «Мухоморы». Хиппи мы, по большому счету, презирали из-за их пассивности, пристрастиям к ароматам и восточной философии. Мы ее считали признаком недалекости. Нам-то как раз была ближе позиция йиппи.

И поскольку это был юбилей Льва Толстого, мы с товарищами, как настоящие клоуны и революционеры, нарядились в толстовки, соломенные шляпы и наклеили усы. Сборище было очень массовым, и над ним в небе кружил милицейский вертолет. И там мы познакомились с Огородниковым, который в 76-м году организовал молодежный семинар и издавал журнал «Община», в недалеком будущем его крепко посадили.

М.Б. Его посадили десятого января 1979 года: год принудительных работ в Сибири по статье 209-й о тунеядстве, а по истечении срока он был осужден по статье 70-й об антисовесткой агитации и пропаганде на шесть лет и пять – ссылки.

К.З. Он организовал семинар с христианским уклоном. Стоит заметить, что религиозные организации также попадали под определение диссидентства, вплоть до начала перестройки. И среди этого всего брожения мы выглядели не просто гоголями, а попросту Толстыми. И вот когда к нам стали подходить и интересоваться, кто же мы такие, то в ответ звучало, что мы – мухоморы. А почему? Мухоморы – это по большому счету то, что ты называешь баламуты. Были панки-поганки, хиппи тоже по большому счету заимствование формы; а мы решили на отечественной почве вырастить что-то местное, в рамках городских племен. Опять же, налет психоделики присутствовал в названии. В голове рисовались картины, что весь город, который стал потихоньку плесневеть, порос мухоморами, поры проникают везде… но ничего не получилось. Собственно, по этой причине мы отдрейфовали от интеллектуальных страдальцев поближе к молодежным племенам, которые выпали в осадок, как ты говоришь, в процессе формализации и проявляли активность. И вот еще, что случилось до того как мы сдрейфили…

Существовало коммунарское движение (оно легализовалось как раз в 76-м году особым распоряжением МВД по отрядам). Абсолютно тихое движение, возникшее в недрах пединститута, в котором Илья, перейдя с биофака МГУ в педагогический, столкнулся с этим образованием. Оно пыталось организовывать всяческие коммуны под эгидой ВЛКСМ. Но при этом они тоже были альтернативными коммунистами, причем достаточно взрослыми, лет под тридцать. И вот именно в форпосте культуры имени Шацкого, который представлял из себя подвал, был организован первый перформанс «Мухоморов» в 78-м году. Где главным персонажем была механическая бритва, в которой мы участвовали в рубашках одетых наоборот.

Присутствовал там и Андрюша Филиппов, который тоже к нам периодически примыкал и познакомились мы с ним на том же курсе студии МХАТа, где учились два брата Мироненко и, кстати, Саша Васильев, который сейчас числится главным историком моды.

Слова мы уже знали из книжек, поэтому представляли мы свое действие как перформанс. И закончилось это тем, что публика нас стала оскорблять и выдворила, на что в знак протеста мы сломали и подожгли им унитаз. Потом этого нам показалось недостаточным, мы выкорчевали и вытащили унитаз на проезжую часть, в который тут же врезался модный по тогдашним временам автомобиль «Жигули». Угомониться мы не могли и с поднятыми руками, выкрикивая «Слава императору!», прошествовали по платформе метростанции.

И слава богу, что нас забрали в милицию, куда врывался наш знакомый и причитал «отпустите их, пожалуйста, ребята эмоционально перевозбуждены»… И как бы не говорили, что эти времена были «людоедскими», но отпускали. Пытались выяснить, что к чему – хотя и так видно, что дети дуркуют. Так же было и после нашего дебюта на Ясной поляне, от которой наблюдателям, видимо, запомнилось только название. Но старые ветераны невидимых фронтов, приглядывавшие за этими событиями и персонажами, достали свои маузеры и стали их кровожадно протирать.

Все, кто попал на учет, были вызваны в отделы кадров институтов и направлены для разбирательств в КГБ. Илью вообще продержали трое суток в камере, а нас допросили как настоящих вражеских агентов, отчего мы получили настоящее эстетическое удовольствие, хотя большее удовольствие было получено в восьмидесятом году на похоронах Высоцкого.

М.Б. Это когда на площади возле театра на Таганке собралась стотысячная толпа, у которой были конфликты с охраняющей ее милицией?

К.З. Да. Количество милиции и дружинников в синих олимпийках можно было оправдать только предстоящей зачисткой города от нежелательного элемента в олимпийском году. Но и там мы попались. «Опять вы!» – сказали нам кураторы. И – шутки шутками – а все эти приводы аукнулись нам в недалеком будущем. Но до Олимпиады наши пути с Ильей разошлись: он погрузился в клуб Рокуэла Кента, который издавал журнал «Лицей».

Клуб тот находился в студенческом городке на Каширке, и в начале восьмидесятых там издавался и журнал «Зеркало», проходили семинары под смешными названиями «Искусство и коммунистическое воспитание», в рамках которых шло обсуждение рок-музыки и КСП. В каком-то смысле это была действенная неформальная коммуникация и космодром для старта многочисленных талантов. А предшественником Пита Колупаева, первым президентом был будущий космонавт Сергей Авдеев, который космонавтом вроде бы и не хотел быть.

Илья потом участвовал в создании журналов «Ухо», «Урлайт» и «Контркультура». Самиздат там не то что процветал, а это, скорее всего, был его эпицентр – как и будущего независимого рок-менеджмента. Там я впервые присутствовал на концерте овеянного скандальностью тбилисского фестиваля «Аквариума». Илья нас все время тянул заняться рокдеятельностью. При этом специфика, видимо, из-за сожительства с бардами в том же клубе, была такова, что Смирнов и Гурьев больше стояли на полозьях фолк-рока, огульно называя панком то, что к панк-року никакого отношения не имело. Оргдеятельность Гурьева и Кометы, мне кажется, проходила в отрыве от почвы и времени. Они постоянно чему-то оппозиционировали: то рвались в какое-то подполье, которое уже было упразднено, то, наоборот, пытались сделать фестивали в больших залах с программой из диковинок Замкадья.

М.Б. Что неплохо как порыв, но нафиг не нужно местным племенам со своими героями.

К.З. Странно, но, наверное, так. Мы до восьмидесятого слушали и Северного, и Высоцкого, и Новикова. Илья действительно выше всех ставил творчество Высоцкого и Башлачева. Он с «ДК» как-то поссорится умудрился, хотя долгое время они с Жариковым дружили. Ну, наверное, это и есть результат беспорядочного оппозиционирования и попыток построения альтернативного пространства, когда двойное дно, которое долго не вытряхивается, выходит из под контроля…

М.Б. Или место такое…Там по иронии судьбы в начале девяностых на месте клуба расположилась одна из баз «Аум Синрике»…

К.З. Но вот пока там процветало сектанство иного типа и все были дружны, мы решили проучаствовать в рок-культуре. У нас был знакомый меломан, тогда их называли филофонистами, у которого была куча виниловых дисков эстрады. И вот на обрывки этого музыкального бреда мы сверху набубнили своего, поэтического. Записали, получилось забавно – и мы потащили эту запись в клуб, где в отдельном зале состоялась презентация, как это потом вошло в историю, «Золотого диска Мухоморов». Золотым он, конечно, не был; но как только его поставили, слушатели стали кататься по полу, надрывно хохоча.

Успех пришел неожиданно и мощно – даже Жариков с Морозовым потом, спустя пару лет, признавались, что этот метод оказал на их совместный период творчества сильнейшее влияние, что и отразилось в записях «ДК». Мы с ними после этого сдружились, как и со многими представителями клуба. Запись же через какие-то связи клуба, вместе с другими советскими рок-поделками, вскоре появилась в программе Севы Новгородского на «Би-Би-Си». И советские слушатели запретного узнали, что в стране есть рок, нью вейв и даже панк. Причем под панком в действительности подразумевалась битническая компания Андрея Панова, которого я встретил в подъезде с компанией ленинградских товарищей. А мне при встрече, когда узнавали, что я из группы «Мухоморы», задавали смешные вопросы – мол, а ты там на чем играешь?..

М.Б. Расскажи о вашей тогдашней жизни.

К.З. К примеру, хеппенинги «Мухоморов» происходили так: вывозили публику, как на маевку, за город, в лесную чащу, а там из-за кустов выходили бравые ребята в хаки с ружьями и оглашали приговор: «Сейчас один из вас будет расстрелян!» С француженкой, которая тогда не поняла русского концептуального юмора, случилась истерика…

Многие знакомства образовывались по месту работы и учебы. Так Свен работал в РосИзо, Моня работал в литературном музее, а я работал в театре Моссовета, поэтому было очень удобно было сходиться на Петровском бульваре и идти сначала в сосисочную, а потом гулять. И вот в рамках этих гуляний был выдуман прикол о том, что было бы неплохо сделать квартирную выставку. Приколом это было потому, что квартирное в московской художественной среде считалось уже дурным тоном, все художники стремились в залы и такие возможности были у многих. Вот так появился «Апт-Арт», домашняя галерея на квартире Алексеева, которая сразу же обрела свою публику.

Все, кто ходил в МИФИ, все стали ходить и туда, притаскивая своих знакомых. Впервые я именно там услышал группу «Кино» и «Звуки Му». Причем «Кино» мне не нравилось совсем, а Петр, рассвет таланта которого наступил четыре года спустя, не производил тогда на меня никакого впечатления и выглядел как спившийся мужичок в шапочке-петушке. Так произошло становление «Мухоморов» на рок-н-ролльные рельсы вместе с Никитой, который тоже стал рок-н-ролльным человеком. Ходил до этого с длинными волосами и бородой, а тут постригся и побрился. Причем мы хотели сначала открыть «Апт-Арт» у Талочкина, но ему позвонили из вездесущего КГБ и предупредили, что если будут выставки на дому, то придется туго. И Свену позвонили тоже. Талочкин испугался, Свен – нет, но сделали у Никиты.

Выставились те, кто не испугался, потому что надзор все-таки был и репрессии серьезные хоть и обходили стороной, но тучи и слухи сгущались. Художники уезжали, приезжали иностранные эмиссары с неизвестными целями, поэтому звонили и предупреждали о последствиях.

В рамках «Апт-Арта» возникли объекты «Вечерняя Москва» и «Роман с холодильником», который представлял из себя игру-квест и ныне находится в Третьяковской галерее. Все что происходило вне помещения, было прописано на внешней стороне холодильника, все что происходило внутри помещения, было прописано на обороте двери холодильника, а то, что свойственно роману – внутренний монолог, предметы и отношения – были разложены по полкам холодильника. Типичная для московского концептуализма традиция переноса на предмет окружающей действительности. Все это увенчалось знаменитым объектом «Встает» в рамках выставки «Победа над солнцем». Постмодернисткий жест навеялся импрессионистским «Восходом солнца». Термина «постмодернисткий жест» еще не было, но было понимание что «это» изображение «этого». И художественным произведением и проектом являлось «это», хотя при локальном рассмотрении и сам предмет являлся отдельно стоящим произведением. Вот так вот я и справлялся с возложенными обязанностями кадрового живописца и художника.

М.Б. Успешно?

К.З. Это даже имело какой-то коммерческий успех. Не помню, что, но что-то было сначала куплено за двадцать рублей, и потом уже за двести рублей. Купили что-то какие-то австрийские девушки. Дело приобретало нешуточный оборот, к этому моменту вышел иностранный каталог выставки «Документы», к тому же Никита любил дружить с иностранными девушками, через которых просачивалась достаточно новая и свежая информация из мира западного искусства. Приезжала Катя Терье и Тупицины прислали Тода Брудо. Все они тусовались у нас, пытаясь понять, осознать и задать нашему творчеству какой-то контекст. Который участникам «Апт-Арта» уже не был нужен. Это был самодостаточный проект с собственной теорией. Хотели создавать – и это имело отклик, большего и не было нужно. Салонность происходящего нисколько не смущала, скорее наоборот, – это постепенно становилось модным и приобретало окрас квартирных субкультурных тусовок. Мне говорили даже, что получается что-то модное, хотя какой-то оглядки на западное искусство, которое печаталось в журналах, не было. Вот все «Новые и дикие», они да, делали намеренно модное «журнальное», как мы это называли. А я черпал контент из своих детских рисунков, почеркушек и идиотских переживаний.

«Апт-Арт» был объявлен некоммерческой галереей концептуального искусства. Это было жестом, который Герловины и Тупицыны, проживающие в Нью-Йорке, воспринимали (исходя из собственной идеологии) нью вейвом. По простым прямым ассоциациям. Балалайка – русское банджо, казаки – русские ковбои, Руза – подмосковная Швейцария, а мы – это русская новая волна. В целом это были именно пародии на квартирные выставки, которые тогда частенько проводились отвергнутыми советскими залами художниками-нонконформистами. Они очень переживали по этому поводу и относились ко всему серьезно, а мы иначе, поэтому наши пародийные выставки были веселыми и увлекательными. Мотивация та же, но подход другой.

После первой выставки в 1983-м году Никита и Свен назначили меня художником-живописцем. А я был поэт, писал стишата и языком русским дорожил.

Нужно быть сильным телом и душою,

Чтобы красиво и ярко прожить,

Чтобы счастливо прожить.

Нужно быть сильным, отважным, смелым душою,

Чтобы и смерть полюбить

И заставлять цепенеть!

И заставлять цепенеть!

Мы тоже хотели нравиться девушкам. И девушек вокруг этого процесса всегда было много – как объекты страсти, но не единомышленницы. Были жены. Свен, например, в восемнадцать лет уже был женат. Пришел в ЗАГС в косоворотке с бубликами на шее. Можете меня называть сексистом, но девушки в период зарождения и нестабильности каких-то творческих процессов, когда ничего особо не светит, не очень-то в них нужны. Им нужна стабильность и ясность цели, перспективы. Когда они есть, то все прекрасно. Как, например, сейчас, когда все предельно понятно, разложено по полочкам: сиди и твори, неси красоту в массы.

К тому же надо не забывать, что в Москве новый язык в искусстве создавался через перформатив, декларации и литературу. В целом это была инспирация, предвосхищение и манифест. Так было и в начале века, будь то Маринетти или Маяковский, так было и в середине века у группы Флуксус или Уорхола, у группы «Ирвин» в Югославии. Так было и в Москве у Лианозовской группы, Комара и Меламида, у Монастырского, у метареалистов. С литературой и текстами работали и «Медгерменевты». В какой-то период в среде концептуалистов живопись вообще стала чем-то неприличным, но не литература и поэзия.

М.Б. А ваша история с поручиком Ржевским?

К.З. Пример вполне литературный. Мы написали его историю в письмах. И его друга поэта Баркова тоже. Это все до начала восьмидесятых было. Как и забавы с документацией. Пытались делать и видео на камеру, которая была у Кара-Мурзы. Пленку мы доставали своеобразно. Кара-Мурза, как самый красивый, отвлекал продавщицу, а мы ее воровали в магазине в районе Кузнецкого моста.

С заграницей и знаниями тогда был связан другой, достаточно трагический эпизод. Рядом с Пушкинской площадью, где в переходе тусовалась молодежь, открылся центр чего-то эстетического. Там отвальную лекцию провел Гройс, Инфанте, были какие-то другие лектории, проходили выставки Скерсиса и Захарова… Туда тоже нагрянуло КГБ и устроило чудовищный разгон с обыском, якобы по делу Сысоева.

М.Б. У Вячеслава тогда как раз закончилась пятилетняя игра в «кошки-мышки», за которой следила и художественная интеллигенция и зарубежные СМИ. Он был-таки схвачен и приговорен восьмого февраля 1983 года за «распространение порнографии» на два года. О чем остался достаточно забавный документ копии его дела с перечислением инкриминированных изображений.

К.З. Да, а по делу нужны были свидетели и песочили всех. И как сложилось. После этого появилась статья в «Русской мысли» о том, что советских художников мучают и преследуют. Одновременно «Золотой диск» появился у Севы Новгородцева. И схлестнулась «эмигрантщина» с «андроповщиной», мы опять попали в переплет. Сажать нас, очевидно, не хотели, но что-то надо было делать. У многих уже стояли статьи психиатрические, которые получить «отзовистам» было достаточно легко, и их ставили многие даже коллективно прямо после школы, как джентльмены. А из не джентельменского, вот как раз в этот период случилось так, что забрали и избили соседа Никиты Мишу Рошаля, а Анатолия Жигалова пытались уложить в дурдом.

Нас же повызывали в военкоматы и сообщили: «Друзья, случилось чудо! Благодаря прорывам в советской медицине вас вылечили. И поскольку вы теперь совсем здоровы, вам следует выполнить свой гражданский долг». Конечно, это вызвало панику в молодых головах. Мне Илья советовал свалить из города и лечь в какой-то периферийный дурдом, но сложилось иначе. Одна моя знакомая накормила меня галоперидолом и вколола вдобавок инсулина, от чего случился сосудистый кризис. И меня на скорой отвезли в больницу и собрались делать какую-то операцию. Проснувшись утром, я блеванул, и в этот момент в палату ворвался мой бывший одноклассник Самойлюк, который, как выяснилось, был моим же участковым. С ним были три мента и три прапора, которые меня посадили в машину, с каким-то пассажиром, который всю дорогу говорил, что таких ленивых пацанов в армии не любят. Меня, одетого в пижаму и тапочки, с тремя сигаретами «лигерос» выбросили в аэропорту в зал ожидания, где меня поджидала группа бритых амбалов, которые тут же позвали меня к себе. Стали кормить меня колбасой и сухпаем и расспрашивать про жизнь. Не понятно – то ли угрожали, то ли подружиться хотели, говоря что, мол, ты не менжуйся, у нас тут все схвачено…

Потом оказалось, что перед этим к ним зашел прапорщик и сказал, что сейчас вам приведут очень опасного человека, следите за ним, он может сбежать.

Не знаю, что они подумали, но мои новые товарищи сами были из только освободившихся и попали в этот набор в рамках очередной зачистки уже не понятно перед чем. В самолете дали икру, и я проснулся на следующий день у подножия дальневосточного вулкана, где и выкурил первую сигарету. При этом я чувствовал себя достаточно не хорошо. Местные камчадалы и этот вулкан, который мне закрывал небо два года, казались каким-то бредом. Были там азербайджанцы и узбеки, и наши московские «углы» оказались наилучшим выбором в итоге. Хорошие ребята, хулиганистые. Потом там еще присоединились хабаровские уголовники… и вот, когда я попал в бригаду, то сразу услышал «чтобы русский работал? да никогда» и этим я был освобожден от физического труда. Тем более, я был несколько старше всех призванных, так что пил напиток «Балтика» и ел ватрушки с повидлом остаток срока.

Свена забрали прямо после работы: пошел в ванную, а выйдя обнаружил полную квартиру ментов. И прямо со всей своей бородой он очутился на Сахалине. Вову, который дольше всех держался и отбивался в психиатрической больнице как настоящий мухоморный воин, тоже «вылечили» и услали в армию. Потом путем всяческих интриг и возможностей родственников он был переведен из Капустина Яра в подмосковный стройбат в Балашиху. Я тоже попал в стройбат, а Свен в другие какие-то странные войска.

Увольнительные были бессмысленны, все это находилось на окраине Петропавловска-Камчатского, где приключения в увольнительных очень дорого стоили. Жизнь протекала в части, где меня сразу назначили художником. Но я как настоящий «отзовист» ничего не рисовал, пользуясь сложностью бюрократических и внеуставных отношений. Когда меня кто-то просил что-то нарисовать, я говорил, что, конечно, нарисую, но вот начальник штаба меня тоже попросил нарисовать ему что-то к такому-то числу, плюс к этому начальник работ тоже обращался, и как только это случится, то тогда обязательно. Такие же отношения строились и с начальством. А по выходным оно уже мне не давало скучать, отвозя на допросы по делу. Это носило характер собеседования, после чего помещали в комнату, похожую на коридор, давали стопку бумаги и ручку и говорили: пиши.

– А что писать?

– А то и пиши.

И я писал, не сказать, что роман, но со всеми оборотами. «Но когда кажется» и тому подобное…

При этом начальство относилось к этой писанине серьезно, потому что директивы поступали из Москвы – а Центра боялись все. А Свена стебали еще более забавно. Собирали солдат на лекции и начиналось. Вот против нашей страны зреет заговор империалистических сил, вражеские спецслужбы развернули массовую идеологическую работу. Среди нас есть один агент ЦРУ, спросим у него. Рядовой Гундлах, расскажите нам про вашу подрывную работу…

Наш комбат при этом очень злился, что меня отрывают от работы, потому что все-таки я что-то там делал. Но я уклонялся по полной и вдобавок ко всему изображал, что у меня гниют ноги и поэтому ходил в тапочках. Потом я поступил еще более брутально, зная, что в армии звание ефрейтора – это западло, специально его добился и разгуливал по части в засаленных не ушитых штанах, тапочках и двумя «соплями» на погонах. А в довесок отпустил себе усики, которые периодически крутил. Чем шокировал сослуживцев из «четких пацанов», но даже они понимали что это стеб и отрицалово.

Тем более, что мое участие в жизни части все-таки было. Когда у нас образовалась рок-группа, в репертуаре которой были песни «Машины Времени», «Воскресения» и Аркадия Северного, то я выступал в роли конферансье. Выходил и вспоминал что-то про Аркадия Северного и импровизировал в его духе «А вот сейчас для наших ребят из Тюмэни». Всех это веселило и иногда этот пролог затмевал выступление коллектива под крики «Костю давай!». Эстетика дембельских альбомов меня не привлекала, к тому же по большому счету они не были настолько интересны из-за шаблонности. Зато фрагментов из них я, конечно же, набрал, потому что это была часть мужской жизни, когда парни предоставлены сами себе.

Замечательный материал, по поводу которого можно устраивать то, что модно нынче называть словом camp.

М.Б. То есть китч, который со временем интересно интерпретировать?

К.З. В этом плане татуировка – и то была намного интересней, что и отразилось даже на моем творчестве. А так, до армии мы со Свеном экспериментировали и в области эстетики подросткового дебилизма, собирая альбомы со стихами, был вот, например, такой стих «Мозга». И подобная тенденция отражалась у многих, например, та же группа «ДК». Кстати, в этот же период 82–84-го года прокатилась волна репрессий и по музыкальному мирку. Посадили Романова, Морозова, а чуть ранее Александра Новикова. Но там темы были менее политические, им инкриминировалось то, что по окончанию сроков и легализовали. То есть коммерческие мотивы. В армии же мне сразу дали кличку Айвазовский, из-за художества в каптерке и за портаки, которые иногда приходилось делать. Самый гениальный мотив, который я помню, был «Цезарь». Сидит обнаженная баба и подпись – «Цезарь».

М.Б. Тоже своего рода концептуализм и язык.

К.З. Несомненно, и про язык, кстати. Почему все отчасти не получилось тогда. Смена декораций и событий была настолько быстрой, что успевать за всем было просто невозможно. Только мы разработали свой язык и тему – хлоп! – и Перестройка со всеми новыми течениями началась, а потом в девяностые тоже. Многое сминалось, комкалось, наслаивалось, но не сразу. Я как раз вернулся из армии в 85-м году, и тогда еще ничего никуда не пошло, хотя лозунги были озвучены. Буквально – откуда ушел, туда и пришел.

М.Б. Давай вернемся к реалиям перестроечного времени…

К.З. К 88-му году основным местом московской активности стал сквот на Фурманном. Там кипела жизнь и какая-то коммерция, связанная в первую очередь с отъезжающими из страны евреями. Это уже была третья волна эмиграции, к которой присоединялись все, кто мог под эту тему попасть различными способами. Появлялись и иностранные эмиссары, такие как представитель «Дойче Банка» Клауке. Активно шла подготовка к «Сотбису», но об этом мало кто из той среды знал.

М.Б. Кстати, давай поговорим про «Чемпионов мира». Мне кажется, что смена направления перестроечных ветров на них сказалась больше всех. По отношению к лабораторности и претензии на популярность уже в одном названии. То есть это уже был практически поп-арт.

К.З. Я пришел из армии раньше Свена, собирался жениться, задружился с одесситами, с Сережей Ануфриевым. И тут Матусов, который был крестным отцом мухоморского диска и преподавал физику и математику, говорит мне про молодого человека, который у него учился, – Гия Абрамишвили. Тогда из армии вернулся Андрей Яхнин: мы вместе сидели, обсуждали, спорили, и пришли к мнению, что надо создать группу. И на какой-то станции окружной железной дороги было придумано название «Чемпионы мира». Название декларировало, что все победы уже позади и париться уже не надо. Позднее «Медгерменевты» домыслили насчет великих побед и великих поражений. Потом пришел Латышев и последним появился Боря Матросов. И он-то больше всех и задержался. Врать не буду, мне было с ними тяжело. Уже появились все манки для творческих людей. Эмиссары зарубежные, деньги, перестроечное телевидение. Все были образованные, информационно подкованные. При этом, если «Мухоморы» отвергали линию поп-арта, то «Чемпионы» к ней тяготели. Нас интересовала субкультурная слава, их – популярность. Поэтому у них была постоянно боязнь ошибок, и это их тормозило. Но, в отличии от падонков мухоморских, в чемпионах присутствовало благородство. При этом доходило у нас до натуральных драк и истерик, так сцеплялись с Гией.

Мне нравились вещи, которые придумал Гия и назвал быстроупак. Кусок полиэтилена, продуктовые пакеты с рисунками брались, наваривались выжигательными аппаратом и получались коллажи, к которым привязывались какие-то предметы. Но больше всего нравилось, что опять, как и в мухоморские времена, появилось легкое дыхание. На Фурманном с этим было туго, все зарабатывали деньги. Начиналось-то все весело и легко, с Фарида Багдалова, Альберта, Захарова, «Мухоморов». Потом появилась «Рыбная мафия», как мы ее называли, – одесситы, буддисты, ростовчане. А потом там появился Гельман с молдавскими художниками.

Гия был Верелли, Латышев – Вайль, Яхнин – Сославский, а я – Людвигов Восьмых. Но наступило время, когда вдруг, неожиданно, стали появляться деньги и возникла другая мера ответственности, требующая предъявления авторства. Мы некоторое время пытались держаться вместе, подписывали работы маркой «Чемпионы мира», независимо от того, кто какую сделал…

М.Б. В этот перестроечный период началась первая формализация самодеятельности и маргинального творчества. Появились новые центры и образования. И в Ленинграде на базе «Новых», и в Москве, где открылась КЛАВА. Вы общались?

К.З. Да, период клубов начался. Как раз у Ануфриева появился друг Моргунов и зал. На этой дружбе взросло новое начинание в виде «Клуба Авангардистов», председателем которого стал Боря Матросов, а почетным председателем Монастырский. Но, опять же, к этому мы относились как к игре, поэтому никто не расстроился, когда этот клуб дематериализовался незадолго до распада СССР.

Что касается группы «Мухоморы», то после разгона в 83-м она уже не собралась. Все стали двигаться индивидуально или участвовать в других групповых процессах. Свен тогда ударился в музыкальную деятельность, пел в «Среднерусской возвышенности» и достаточно быстро спекся и устал, отойдя от темы совриска насовсем. Его от совриска уже трясло. Я его прекрасно понимаю. Мы общаемся до сих пор, как и с другими бывшими участниками-мухоморами. Просто у меня иногда просыпается жажда такой вот деятельности, а у них – уже нет. Как и с «Чемпионами» общаюсь, почти что со всеми.

А с ленинградцами было так. До армии и репрессий мы дружили и ездили в гости, после тоже. Тот же Тимур приезжал в мастерские на Фурманном, но уже в качестве эмиссара недавно созданного Клуба Друзей Маяковского. Я его встречал восторженно по-братски, а вот Свен почему-то ему хамил. Конкурентность тогда, конечно, присутствовала: какие-то интриги небольшие, не из подлости, а с целью мифотворчества, поднапустить загадочности. Для меня же Петербург был всегда московским проектом, с ключевыми фигурами-москвичами: Петр, Пушкин, Достоевский, Андрей Белый… Уже тогда вовсю снимался фильм «АССА». И вот тогда, по приезду, Тимур, величайший на тот момент субкультурный стратег и дипломат, поразил меня ответом на коварный вопрос Димы Нартова, у которого было редакторское задание «Художественной жизни» взять одновременно у нас с Тимуром интервью. На вопрос о пресловутом противостоянии московской и питерской культурной среды Тимур ответил, что никакого противостояния нет. Есть интрига, придуманная украинской диаспорой художников, которые пытаются этот конфликт разжечь. Змей! Потом в девяностых я был еще раз изумлен трансформацией Новикова, страшной и торжественной. Такой получился Распутин с почвеннической концепцией, и у меня, наигравшегося в интернациональный контекст, она нашла свой отклик.

М.Б. В 1988-м году случилось знаковое для многих художников событие: московский аукцион «Сотбис», куда странным образом попало несколько человек из новой волны. Но не попали ленинградские художники, и вообще с этого года наметился раскол ранее дружной московско-питерской компании.

К.З. Эмиссары иностранные мониторили эту среду с начала восьмидесятых, а перед аукционом появлялись и на Фурманном. Я не парился этим настолько, что не участвовал даже в 17-й молодежной, которая для многих до сих про считается чем-то важным и историческим. Почему-то. По мне, так это профанация была, всех собрали комсомольцы и показывали, как зверушек. Потом показ моды с пьяным Петей Мамоновым. И эта поверхностная экспортная презентация рок-балагана раздражала, как и проект с фильмом «АССА». «Сотбис» тоже прошел мимо меня – это был совсем другой контекст, в котором то, что мы делали, было неуместно. От КЛАВЫ туда попал Вадим Захаров. Мне нравилось лабораторное, и тогда больше запомнилась акция в Сандуновских банях.

У меня после армии начался такой декоративно-прикладной период, достаточно страстный. А вот на теме страсти к этому мы сошлись с Ларисой, и сошлись так, что она стала Звездочетовой.

М.Б. Я помню больше серию «Пердо», про племя белых негров и их легенду про вампира и арбуз, героя, который вернул народу этот арбуз и погиб от рук неблагодарных.

К.З. Была и такая этнографическая история. И началась она очень кстати, поскольку у многих начался период международных контактов, выездов за рубеж. Я тогда поехал в Берлин, где осел почти на год. Так мне там понравилось поначалу, Кройцбург, масса молодежи, интересно. И я договорился с одним деятелем, что поживу там, а он заберет часть работ. Но прожив какое-то время, я сильно заскучал и загрустил. Загрустил по русскому, по всему, от чего оторвался. И так начался мой алкогольный период, который случился по возвращению и от радости, что тут так много понимающих замечательных людей, царит атмосфера братства и алкогольных паров, от которых вырастали крылья. У кого-то два, у кого-то четыре, как у херувимов. А если у тебя уже есть два крыла и так, то сразу шестикрылым. Херувимизация началась параллельно переезду с Фурманного на пруды. А после Фурманного начался сквот на Трехпрудном.

М.Б. Запрудили, как бобры.

К.З. Навицкий тогда сделал каталог Фурманного сквота, когда уже его начали сносить, и вот на рубеже девяностых эта страница полностью перевернулась окончательно. В этот момент случился такой пересменок, бывшее неформальное стало формализироваться. Волна эмиграции, которая вынесла изделия бобров на международную арену, схлынула. Но и государственные институции рухнули так, что в итоге мы пришли к ситуации нулевых, когда частные инициативы оказались эффективней и заметней государственных.

М.Б. Тебя тогда неофициально назначили эдаким московским арт-губернатором, за глаза.

К.З. Ну это скорей всего связано с делегацией некоторого доверия, и в силу связей с людьми, пытающихся построить галерейную среду. Которое я вряд ли оправдал. Но начал работать в жанре советской карикатуры. Причем я дошел до совсем прямых заимствований, сделав работу художника Гурова в объеме. Мне тогда даже родственники художника предъявили претензию, на что я согласился отвечать по всей строгости закона и компенсировать, но люди были советские и им важнее было уличить и так сочувственно это дело оставить. Иногда бывало стыдно. Эскизов я не делал, сразу рисовал деньги.

М.Б. Хорошо, давай про персонажность и персоны. Неожиданно спрошу – а с каким анимационным героем ты себя отождествляешь, кто тебе более подходит?

К.З. У меня постоянная внутренняя борьба хорошего с прекрасным. Битва Деда Мороза с Айболитом. Это давно так и до сих пор. Айболит он практически идеальный, но при этом этот идеальный навел полный дом вонючих больных зверей и беспощадно эксплуатирует несчастную Варвару. Из-за чего и происходит в итоге конфликт с этим добряком-эгоистом. Ну а Дед Мороз он патерналистский такой, важный. Я же даже икону с Дедом Морозом делал, правоверные тогда очень возмутились.

М.Б. Я вот думаю, что Дед Мороз как-то ассоциируется с Германом Виноградовым, он его аватара и представитель в городе Москва.

К.З. Ну, пусть. Тогда ничего мне, кроме Айболита, не остается. Я такой же перфекционист, но при этом ленивец. Но в большей степени меня характеризует такая история: когда мне было пять лет, во время перерывов в спектаклях опускали занавес, я подходил, просовывал сквозь него голову к зрителям и корчил рожи. Все хохотали, и моя мама и артисты не понимали, что происходит. И вот однажды я раздухарился и продекламировал, что спектакль отменяется, Варвара Федотовна заболела. Она действительно заболела, но никто не собирался отменять спектакль. Но я вот так это понял и проявил энтузиазм. А зрители поверили и стали расходится. И тут моей маме говорят: «Костя на сцене», и ее мощными руками я со сцены за шиворот был моментально удален. Вот примерно так я оцениваю свою персонажность и деятельность в целом.

М.Б. Если б у тебя была возможность что-то изменить, если б была возможность в середину семидесятых вернуться и попробовать сыграть эту ролевую игру за Костю Звездочетова еще раз, – что бы ты изменил?

К.З. К сожалению, мы изменили что-то тогда. Что-то в своем поколении, при этом что-то получилось, но далеко не то, что ожидалось и декларировалось. При этом в данную минуту, сидя за этим столом я, если б имел возможность что-то менять тогда, то я бы не стал. Потому что вариантов-то всего два: либо надо было бездействовать и ничего не делать (а это достаточно глупо), либо действовать. А действия – это и ошибки, и опыт. То, ради чего это все и делается. Поэтому, наверное, все было бы так же, что не меняй.

М.Б. Ну а сейчас, если применить поговорку Черчилля про юность и возраст, ты вырос пожилым консерватором из юного революционера?

К.З. Мое мнение на этот счет такое. Весь двадцатый век активно культивировалась молодость и почему-то все стали стесняться старости. И вообще разучились стареть, а иногда и взрослеть. В нашей российской канве почему-то было принято так: если ты в юности закладываешь какую-то позицию и линию, то вот таким ты и должен быть всегда до старости. А ведь так не бывает же, что ты выбрал себе, как в компьютерной игре, персонажа и всю жизнь за него играешь. В юности нигилизм и мизантропия, которые ведут к бунтарству в процессе самоидентификации, – это все хорошо для сложения такого вот персонажа. А старость, на мой взгляд, это возможность подняться над этой персонажностью, отойти от нее совсем. То есть то, что принято считать мудростью. И если здоровье позволяет, то, возможно, это – лучшая человеческая пора.

Революционная деятельность всегда оправдана пубертатным периодом и гормональным всплеском. Оглядываясь назад, ты понимаешь, что не все было хорошо тогда и там. Мы то думали, что обогатим тот мир, сделаем ему прививку, а сейчас понимаешь, что все это в рафинированном и извращенном виде стало практически мейнстримом.

При этом остальное просто перечеркнуто и отвергается. А такое обращение с информацией всегда ведет к снижению культуры. Советская бюрократия поступала так же, ограничивала информацию, пропускала избирательно то, что было угодно госмашине. И по этой причине всеми этими контемпорари-выходками хотелось обогатить ситуацию и текущую историю искусств. Мы были шпаной, но шпана должна занимать свою шпанское место в иерархии, а не занимать академические позиции и не рядиться в академические тоги. А получилось так, что шпана обрядилась в эти тоги; а многие из тех, кто мог бы их носить и приносить пользу академического уровня, задвинут в жопу. И то, что на фоне упавшего академического уровня контемпорари, достаточно верхоглядное, стало наиболее активным и заметным, – это лично меня раздражает. Канонизация низовых тем хамства, шпанства, гопничества.

Закономерно, что вслед за этим движением маятника наступает следующий, обратный. После приступа горячки наступает процесс нормализации. И по идее, последователи должны опять уйти в маргинальный андеграунд. Потому что, наблюдая эти процессы, все-таки приходится делать выводы. Теперь понимаешь, что вся эта тема современного искусства была особенно хороша в лабораторных герметичных условиях андеграунда. Там ставили опыты, все было под давлением – ну, и какое-то чувство, если не ответственности, то не безнаказанности прививалось, границы нашей юной вседозволенности оно регулировало.

А сейчас искусство утратило характер лабораторности, но при этом много людей продолжают подъедаться на теме альтернативного искусства. Которое совсем не альтернативное, но при этом институализированное. И оно не сдаст позиции, потому что это их бизнес, их жизнь. Жизнь и маркет, мало чем отличный от дизайнерских маркетов, где поточно гонят достаточно поверхностные интерьерные штуки. А если есть претензия на глубину, то это уже повторы повторов. Причем либо иностранных, которые закономерно вышли на другой виток, либо наших отечественных, воцерковленных арт-критикой. Которую сложно назвать глубокой аналитикой, ибо в духе того времени это было не менее художественное описание процесса, чем сам процесс. А процесс был контркультурный и противоестественный. Во многом пародийный, состоящий из заимствований.

Лично для меня все это скучно, к тому же я себя считаю мертвым художником, художником, который уже все, что мог, сделал. И от которого уже нечего ждать. Константин Звездочетов, который есть в галереях и даже музеях, на его труп мне приятно смотреть, а иногда получать и дивиденды от собственного трупа.

Есть у меня уверенность, что проживи мы еще одно десятилетие в этой изоляции, у нас бы было свое оригинальное и достаточно крепкое аутентичное искусство. Как у аборигенов Австралии, например. Но так получилось, что вдруг рухнул «занавес», открылись двери, окна – и многое сразу выветрилось.

М.Б. Что-то раздражает в нынешнем?

К.З. Язык. Он тоже поменялся, и он меня не очень устраивает. Как не устраивал в семидесятых напыщенный сленг хиппи. Все эти шузы, герла, флэт. Но сейчас уже какая-то пятая редакция пошла и вне субкультурной среды. Слова на фене проскакивают и у официальных лиц в эфире. Мне это чем-то напоминает манеры горничных, которые повторяли малопонятные слова за господами.

А то, что происходит сейчас в институциях совриска, напоминает мне ситуацию в Союзе художников и дизайнеров СССР. Огромное количество карьеристов, которые разъедают уже эти самые институции и постоянно провоцируют повторы и склоки. И нет никакой рефлексии на критику. Что называется, люди сосут по-честному и уже не реагируют на стеб.

Искренность важна, но не до такой же тупости! И скучно. Нарисовать Путина с сиськами или оголить жопу, чтоб о тебе говорили СМИ и блогосфера неделю – это уже было – и не раз, и это скучно. Такая же конъюнктура была и в СССР, когда все рисовали Брежнева.

Еще в период «Мухоморов» всплывала тема конъюнктуры, и я тогда предложил табуировать тему секса и политики. Это ведь легче всего. И тогда прозвучал серьезный вопрос: а что же тогда еще рисовать?! Ну, ранние работы, конечно, имели отклик на жизнь, но мы старались не выпячивать эти темы. Образ жизни артиста был привлекательным, привлекательнее, чем живопись. Хотелось обсуждать, хохотать, получать удовлетворение и положительные эмоции. Чем мы сейчас иногда с Сашей Петрелли занимаемся.

У меня, наверное, сейчас на происходящее выработался уже «синдром Гарибальди» или «синдром гадюки», как я это называю. По названию рассказа «Гадюка» о девушке с боевым прошлом в Первой Конной, которую заставили работать секретаршей. Или Гарибальди, который, когда Италия стала независимой, оказался в среде, где все ходят в эполетах, а он – неопрятный, бородатый и абсолютно искренне задающий себе вопрос «А причем тут я?» Этот же вопрос мне приходится задавать себе все чаще и чаще, сталкиваясь с нынешней арт-средой, где многое решают имена и бабки. И комплексы периферийности общероссийского масштаба, думаю, будут еще выветриваться долго.

Георгий Острецов

Художник, перформер, активный участник андерграунда восьмидесятых.

Г.О. Родился я на Тверской-Ямской, можно сказать, в самом центре; но этот центр с одной стороны уходил к Красной площади, а с другой стороны – к Белорусскому вокзалу шла промзона вперемежку со сталинскими домами разного периода. Потом мы, кстати, туда, ближе к вокзалу, и переехали. Тогда мне было пять-шесть лет, а тринадцать, когда умерла моя мать. И не смотря на то, что до Мавзолея было идти полчаса быстрым шагом, во дворах этого центра кипела своя незатейливая деятельность, в рамках которой на фасадной стороне улиц шла культурная жизнь столицы, а во дворах детишки играли в пристенки и «генералов», занимались пироманией, взрывая стройпатроны и поджигая костры. Стройки вообще были местом сборищ, факельных шествий и войнушек с самодельным оружием. Шпана повзрослей воспевала полууголовную романтику.

М.Б. Рядом была пресловутая Тишка со своими легендами об огольцах, да и в районе Трубной, Самотечной и той же Белорусской было немало пивных и винно-водочных точек, вокруг которых процветала «взрослая жизнь» той же направленности. Эта другая жизнь как-то тебя касалась?

Г.О. Ну да. В каждом дворе достаточно часто дрались, уголовники как-то контролировали пространство и по-своему следили за порядком; во многих дворах были пареньки, откинувшиеся с малолетки, и они-то и формировали вокруг себя «плохие компании», которые пытались подмять под себя пространство. С другой стороны, порядок поддерживала милиция и всякие опорные организации и выхода было два: либо, закрыв глаза, развиваться по накатанной колее, как это и делали обычные граждане, либо искать какие-то выходы и выпадать из этой ситуации. Наверное, так было и раньше, когда в семидесятые постепенно уходя в «другую жизнь» формировалась система хиппи. Одним из местом тусовок хиппи была станция метро Маяковская, а в начале восьмидесятых – ставший легендарным после «легализации» Булгакова подъезд, где была квартира 302-бис. Нестандартная молодежь, которая не вписывалась в реальность, уходила в себя на почве религии и творчества. Создавшая систему вписок, маршрутов, тусовок и давшая новые названия улицам и местам. Улица Горького называлась «Пешков стрит». Рядом с Красной площадью была «Яшка»; на Горького была «Этажерка», на Петровке была безымянная кофейня – и так далее, вдаль по бульварному кольцу. Я говорю о начале и середине восьмидесятых, когда я с этим плотно столкнулся, потому что школьные годы для меня были каким-то совсем мрачным периодом: и по семейным обстоятельствам, и потому, что вспомнить на самом деле особо нечего. Какая-то скучная фигня, не смотря на то, что были школьные компании. Все это не грело, потому что отношения строились на унижениях и ломке личности, и все это пересекалось с милицией и стукачеством. Хулиганом я не был, но в старших классах стал идиотничать.

Георгий Острецов,1988 год. Фото Андрея Безукладникова

Пел патриотические песни, маршировал и домаршировался до комнаты милиции. Меня как-то за восторженный рассказ о Ленине сняли с урока и поставили на учет в детскую комнату милиции. И, гуляя по нынешней Тверской, я вообще стал интересоваться окружающей средой и обнаружил совсем иную жизнь, тоже советскую, но с обилием интересных людей. Которых увлекали другие легенды и мифологии. Кстати, уже в конце семидесятых, существовал миф о каких-то фашистах, противостоящих советским людям, которые отмечали день рождения Гитлера. Сложно понять, зачем нужна была такая сложная пропаганда, но в рядах фашистов почему-то оказались даже хиппи.

В целом как-то было невесело, но именно системными людьми я как-то заинтересовался. Искал не традиционных хипповых кайфов, которые привлекали в эту среду очень разных людей, но именно как художник искал и разделяющих мнение и людей, что-то пытавшихся сделать творчески и свободно. Тусовка на Маяковской к тому времени уже сошла на нет, но ряды пополнялись молодежью и это было даже модно. С восьмого класса я поступил в театральное и на втором курсе сошелся с хиппами и попал в это государство в государстве, со своими правилами, сленгом, системными папами и мамами. Привлекали и постоянные поездки; разделение на «олдовых» и «пионеров» еще не было – и все это вселяло оптимизм. Ездил автостопом и в Питер, и в Прибалтику; ценности хиппизма, состоявшие в отказе от материальных благ, общности и достижение через это каких-то свобод и раскрепощения, все еще работали. Проблемы моральные снимались откосами в дурдом; это в какой-то степени защищало от статей от тунеядства и армии, куда пацифисты не особо рвались. Настроение портили комсомольцы-оперативники, и что интересно, через какое-то время этих же активных комсомольцев можно было встретить в рядах «волосатых».

Меня тоже не раз забирали, приводы и учеты уже были, и вот что помню. За мной прикрепили ударницу второго часового завода, видимо, с целью перевоспитания. Была такая общественная нагрузка для комсомольцев. И вот эта красивая блондинка в шляпе стала приходить ко мне домой для собеседований. А я тогда был еще даже не хиппи, но сильно увлекшийся темой бога, молодой человек. И мы беседовали о боге, в то время как мой дядя, будучи человеком военным и гусаристым, встретив эту активистку напористо предложил ей познакомится уже по своим, личным причинам. Визиты, которых было штуки три, на этом окончились, как-то у девушки эта ситуация в голове не состыковалась. Вроде, ходит к хулигану, а тот ей про бога рассказывает и гусар еще пошефствовать уже над ней пристраивается…

Девушка смутилась, но на этом знакомство с общественниками не прекратилось. История была такова. Я как-то решил скупить все виды хлебобулочных изделий. От батонов и кренделей до булочек и лепешек. Сделал себе набор и прибил гвоздями к стене. Такие вот инсталляции святынь, под впечатлением от картины Машкова, сделал. Дядя не въехал, попросил снять, а я – ни в какую. И он, чтоб в сердцах не приложить, написал в комнату милиции донос: мол, есть прецедент, вот сами и разбирайтесь. И приходил еще один активист, которому тоже мои рассуждения о святынях, высоком и боге не то чтобы не понравились, он просто ничего не понял и самоустранился. А меня это все как раз подстегнуло для того, чтобы влиться в «систему». К тому времени внутри тусовки была своя художественная общность, которая занималась рисованием и устраивала выставки в Царицино и других загородных местах. Причем, конечно, это все делалось секретно, на пафосе ранее запрещенных выставок. Но стоит сказать, что загородные лагеря хиппи иногда подвергались милицейским облавам. О которых тоже ходили легенды, и вот так тайными тропинками по лесу, шла колонна хиппи, начало которой пугалось хвоста. Первый человек вел на какую-то известную поляну, а остальные несли под мышками картины. Там происходила секретная развеска и какое-то действия. Потом пошло общение с художниками-сюрреалистами; было тогда мне семнадцать лет и, наверное, был фестивальный уже год. Сольми был, но он не имел к этому никакого отношения и был окружен своей тусовкой. И этих тусовок тогда было достаточно много. В «Ушах» и «Чайнике» на Тверской. И вот вскоре начался момент прессинга, когда не только менты, но и «любера» начали приезжать и избивать системщиков. Это был очень неприятный момент, но я тогда уже отошел от этой темы и всех ужасов не застал.

М.Б. В каком смысле отошел?

Г.О. И не только я, с хипстерами и битниками общение на темы искусства было у Толика Журавлева, у того же Коли Филатова. В общем, многие интересные люди имели отношение к этой теме, в которой процветало и нонконформистское искусство. Пока не начался нью вейв. В Ленинграде было так же: и Котел, и Новиков, и даже Густав тоже имели отношение к этой, можно сказать, поколенческой среде, пережившей свой расцвет в конце семидесятых. Вот как раз Толик Журавлев и рассказал мне под страшным секретом про «Детский Сад». Он тогда был серьезно настроен на религиозную тему и чуть ли не собирался в священники. Володя Наумец, который тоже тяготел к религиозным опытом и рисовал большие работы чуть ли не шваброй, имел отношение к «Детскому Саду» и туда захаживал.

И вот, когда я попал в сквот, там уже были Герман Виноградов, Коля Филатов и Ройтер. Тегин Леша заходил, поскольку он жил отдельной жизнью, был интригующей и модной личностью, и принимал народ у себя. Я сначала просто заходил пообщаться, а потом, найдя для себя что-то новое и настоящее, стал там что-то делать. У меня на тот момент жила известная в тусовке Маша-Лариса, которая потом снялась в «Трактористах», но в этот же 85-й год в сквот стали наезжать ленинградские художники, и тот же Толик познакомил меня с Гариком. Ему тогда негде было жить и он занял освободившееся после Маши пространство. Когда я попал в «Детский Сад», он уже был ужаленный питерской темой нью вейва. Уже лежали перед глазами «Нова Фигурасьен», уже многие были знакомы с тем же Китом Харингом, а потом пошли слайды. Была тогда у нас такая традиция: собираться вместе и, поставив проектор, рассматривать слайды. Как в любом деле нужны были точки, с чего можно было начать, и, пропуская новую информацию через себя, каждый ловил новую ниточку. А в 85-м году приезды стали регулярными и вместе с новыми художниками появлялись новые слайды. Было такое поветрие, что художники рисовали на кальке. Калька с нарисованными картинами зажималась в рамку слайда, и художник ходил в гости с большим набором работ в кармане вперемешку с обычными фото слайдами. И проходили такие показы коллажированные, которые демонстрировались на стенах. Как раз Гарик привозил слайды с мероприятий, пытаясь произвести впечатление значимостью ленинградских новаций. И в итоге поселился у меня.

«Детский Сад» стал и мастерской, и клубом, куда захаживали многие; там устраивались концерты гитарной музыки, там бывала Жанна Агузарова и другие музыканты и художники. И все стало резко меняться. Тут, конечно, обошлось не без волшебства и, кстати, моды. Гарик по-своему перевернул ситуацию с внешним видом. Он очень умело обращался с костюмами, вещами, образами и их интерпретациями. Прямо давал такие темы: например, костюм Вовочки или матроса Железняка. Давал, как задание в пионерлагерях, – быстро создать образ. В любой вещи, тех же подтяжках, сразу видел какой-то образ. Например, подтяжки не какого-то года или фирмы, а, к примеру, Антона Павловича Чехова. Подтяжки сразу становились чеховскими. Театрально-постановочный подход. Задача вообще была поставлена так, что если человек тебя видел на улице, то он должен был быть убежден, что ты сбежал с каких-то постановок или киносъемок. Человек из кино.

Так я из хиппана перевоплотился в ньювейвера, на остальных тоже ситуация повлияла. Пришло понимание, что когда ты создаешь искусство, ты в целом концентрируешься на работе, а на остальное как-то забиваешь. А здесь добавился сам образ художника и игровой момент. Художник становился продолжением своей работы, расширяя пространство ее воздействия. Все это выливалось в какие-то гуляния, включая «охоты на ведьм». Была такая у Гарика тема, я как раз тогда окрестился, а он вдруг вспомнил, что был когда-то протестантским пастором, и объявил баб ведьмами, ворующими энергию…

Но он был человеком прежде всего стиля. Гарик открыл для меня Тишинку, которая в середине восьмидесятых уже была Меккой для первых «винтажников».

Тема была новой и интересной. В пику мажорной и дебильно-советской моде, ретро-вещи, которые наделялись смыслом и из которых формировались новые образы, были идеальны. Покупались костюмы и штаны огромного размера. Штаны собирались в сборочку на тонких ремнях, а рукава пиджаков закатывались так, чтобы были видны полосочки подкладки. Нью вейв на базе настоящей ретро стилистики, в отличии от западного – который использовал только мотивы винтажа. И очень важными деталями костюма были самодельные аксессуары, которые собирались из подручных средств. Из резины, которая прибивалась на детские лыжи, делались браслеты; расписывались галстуки, в дело шли и броши, и запонки. Все это, конечно, тоже окутывалось историями и мистикой, становясь амулетами нового городского племени.

Тема магизма и мистицизма присутствовала во многом, у того же Новикова, который немалое время посвятил изучению вопроса не только в философском смысле, но и в магическом. Это выражалось и в выдумывании новых слов, и наделением новыми смыслами объектов и вещей. Киношный «бошетунмай» и часть лекций, которые он оставил после ухода, посвящены именно этому. Многие вещи наделялись мистическими смыслами и становились объектами игрового характера. Те же лозунги и реинтерпретации: Асса, ЕЕ, СССР. Научного подхода к артистической магии, как у Блаватской, это все не имело, но ставилась как задача художников создать собственную тему и магию популярной формы и среды. В каком-то смысле это был стеб над концептуализмом, в каком-то продолжением тенденций «нолевиков» и Тимуровской концепции перекомпозиции.

М.Б. Ориентировались ли вы на русский авангард?

Г.О. Очень условно, декларативно. Это были скорее фантазии на тему, но все копали под русский авангард. Особенно Тимур, который был связан с ленинградскими наследниками авангардичиских кружков былого и даже получил от них рампору правительства всемирного авангарда. Мои же инфлюэнции в творчестве во многом были связаны исключительно с Тимуром. Мы делали сверхскаральное коммунистическое искусство – я, Козлов и Тимур, но Евгений потом уехал в Германию.

И эти же тенденции подвигли на то, чтобы моделировать и одежду, и объекты, с одной стороны, имевших отсыл к авангарду двадцатых, а с другой – к тематике детской игрушки. Создавая концептуальную игровую среду, я пошел дальше одежды и аксессуаров: в том смысле, что костюмированный художник должен выходить уже не из кино, а из собственной работы. И значимость картин-задников, которые использовались и на рок-сценах, несколько возросла.

М.Б. Картина из передника превратилась в задник…

Г.О. Ну, не без этого, тем более, что многие съемки моделей, перформансов и художников проходили на фоне работ. Мода и перформанс нашли друг друга, как это было и в двадцатые годы, когда символы и образы находились вместе на первых советских парадах. Тема парадов продолжилась и после закрытия сквота в 86-м году, когда появился Бажанов, который сделал объединение «Эрмитаж», видимо, поняв, куда дует ветер, решил все неформальное искусство собрать там. Тогда же состоялся первый показ мод вне «Детского Сада», в редакции журнала «Мода» у Светы Куницыной. Которая до этого была манекенщицей у Зайцева и позже сошлась с Артемием Троицким. Причем мне кажется, что именно Жора Литечевский, который учился с Мизиано и Троицким, познакомил их, а не Свету с экспериментальной модой.

М.Б. На тот момент были какие-то дома моделей при крупных магазинах и фабриках, но модной эту продукцию назвать было сложновато. Стиль обыденный формировали польские, а затем и немецкие журналы мод. Хотя выкройки лежали и на Кузнецком, и у Зайцева.

Г.О. Кто-то что-то пытался сделать, даже из учеников Зайцева: смотрели западные каталоги и следили за иностранными трендами, но сделать что-то действительно актуально модное не получалось. А показы на Кузнецком мосту и у Зайцева больше были похожи на наши неформальные шоу, чем на часть какой-то индустрии. Частные заказчики, готовые и способные что-то заказывать, были единичными, народ попроще предпочитал ателье и выкройки из журналов или иностранные вещи.

А у меня тогда уже собралась военная коллекция. Каждая модель демонстрировала разные рода войск. В ней присутствовал капитан, у него был фрак и хвост из самолета, на груди краской трафаретное изображение на простой белой ткани. Я вообще искренне считаю, что русская мода должна сочетать лен и хлопок. Можно покрасить под шелк муаровый. Фуражка одного из костюмов была из детского перевернутого горшка, пластмассового и яркого. Из детского конструктора собирались корабли – космическая станция и фуражка одновременно. Это была такая милитаристская коллекция для переселения коммунизма на другие планеты, присутствовали в ней и танковые войска. Все сошлось в этой теме: и «Аэлита», и традиции авангарда двадцатых. Как иначе насаждать коммунизм? Инопланетянам по-другому и не объяснишь, звезду поставил и строем все вперед. И главное, была идея создать для нового государства новую государственную эстетику. На нашу тогдашнюю смотреть было невозможно, мы вообще во многом военную эстетику всегда заимствуем у кого-то. Погоны, крой, все.

Военная коллекция состоялась в 1987-м году, потом пошел «Парад власти». Позже еще одна была, которую я делал с одной девочкой, в итоге получилась достаточно странная пионерия. А «Парад власти», где присутствовали портреты президентов, появился в 1988-м. В этой коллекции были браслеты из лыжных ремней, колесики от пневмопочты, и все это было так же связано с детской игрушкой. Я сознательно уже не использовал военные атрибуты. Конструкторы совмещались с бытовой вещью и дорисовкой. И я много сидел, паял всю эту пластмассу. Даже погоны были пластмассовые. И вот как раз в этот период на художественном горизонте появилась Света Куницина, которая пригласила нас, все еще художников, в редакцию журнала мод, чтобы там прошел специализированный показ…

Света на самом деле много делала и сделала, она была погружена в модную тему и много чего писала в ее рамках. И благодаря ее заслугам, редактора журнала сидели и терпели выступление моделей от Филлиповой, Микульской, ну, и я тогда что-то сделал тоже. А Жора показал коллекцию «Освод». После были съемки журнала «Штерн», нас снимал тогда приехавший Альберт Ватсон.

Жизнь в Москве в тот период бурлила. Как я уже сказал, открылся «Эрмитаж», в подвал которого переехал Коля Филатов, галерея «Эль», функционировала КЛАВА. Пошла тенденция краткосрочных показов на Кузнецком мосту, а до того были серии «ассочек» по модным кафе, где я тоже участвовал, но как Гариковская модель и актер. А на Каширке активное участие в жизни этого места принимал Виталий Пацюков, и это был достаточно важный момент слияния наивного искусства и нью вейва. Этим занимались и Катя Медведева, Петров, Янгелевский и многие иные. Странные и интересные выставки нового примитивизма. Инфраструктуры в новой художественной среде тогда не было и все происходило стихийно. Тенденция рисовать как дети совпала с моими темами про игрушки и так сложилась коллекция парада. Мы снимали ее ночью в Беляево, нарядив при этом и сторожа заведения Жору. В это время, когда мы делали эти серии костюмированных перформансов, и появились Аньес и «Красная свадьба», а вскоре вслед за Ксюшей Голубь и начавшемся у меня религиозным этапом в жизни, я покинул страну, чтобы вернуться в уже Россию начала девяностых.

М.Б. Изменения показались разительными?

Г.О. Изменения были очень сильными. Во времена ельцинского беспредела, казалось, что все пробовали все, что можно и нельзя. Когда ты приезжал из-за границы в Россию с двумя сотнями долларов, они превращались как будто бы в два миллиона. И с этими очень небольшими деньгами можно было позволить все, что угодно. Это был хороший период для приобретения недвижимости теми, у кого были мозги, но они были далеко не у всех. На недавних неформальных и радостных улицах могли запросто убить. С причиной или без.

Художественная среда тоже за все эти годы претерпела изменения. В семидесятые была развита система ученичества и персонального общения. По-моему, это перетекло и в восьмидесятые, но изменившись в сторону группового товарищеского общения, как некой альтернативе былого подполья. Для передачи знаний использовалось дружеское общение, и мне кажется, что именно поэтому все и получалось. Это я сейчас могу сказать, что Тимур и Котельников были моими учителями, а тогда на самом деле они были моими приятелями. При этом в начале девяностых у меня по возвращении появилась фольклорная тема, футуризм нырнул в другую сторону. Произошло это по той же логике, что и у Малевича: он начал с треугольников, а потом вернулся к крестьянам. И алгоритм развития в каком-то смысле одинаковый.

М.Б. Но на рубуже тех же девяностых Тимур Петрович создал «Новую Академию» с отсылом не к народничеству, а к некоему аристократизму. Тебя не удивило, что «Новые» превратились в неоакадемистов?

Г.О. Новиков и все его колдовство было в том, что он новый – «Новиков». «Новые дикие», нью вейв, неоакадемизм. А на самом деле – и это игра слов: «не-академизм». В Москве же эту игру восприняли достаточно плоско и глупо, а кто-то даже провозгласил московский академизм, что еще глупей. В тогдашнем Питере произошла смена поколений и пришла новая волна деятелей, над которыми ветераны таким образом подшутили, предложив новое направление и тему. Но она была подхвачена, в том числе и функционерами и фондом Сороса, который спустя какое-то время порицал сам основатель неоакадемизма. Функционерам нужно было эдакое социально адаптированное искусство: видео. Все идеи были изначально коммерчески заточенные.

Но в любом случае Тимур и его команда нашли свой путь: уникальный, чтобы быть оригинальным для своей культуры, потому что «Новые художники» – это был отголосок западной культуры, переложенный на русскую ситуацию. И, создав уникальный адекватный времени местный продукт, у Новикова появилась новая задача. Выйти с этим новым продуктом на международный художественный рынок и начать свою борьбу, став при этом самостоятельным. Колдун, но, с другой стороны, настоящий художник. Время девяностых, на мой взгляд, было тяжелым для искусства – и поэтому жизнь была настолько увлекательной. Об искусстве думать было трудно. В ситуации безвыходности и нищеты появился Олег Кулик, а с другой стороны контрастировала иная яркая обыденная жизнь – наркотики, клубы. Я вернулся ненадолго и, поработав над русской народной темой, со всем этим багажом уехал на семь лет обратно во Францию.

М.Б. А по возвращению отметился масками?

Г.О. По большому счету я всегда делал маски. У меня даже грамота есть от Тимура Новикова за маску Фантомаса. Я тогда просто из поролона и железа сделал – сетка по лицу – она напоминала Спайдермена, со сменными ушами, еще она застегивалась и открывалась. Меня всегда увлекала тема замаскированного, КГБшные дела, разведчики, состояние, когда ты меняешь идентичность. Возможно, это совпало с Гариковскими байками про мертвых разведчиков. Тогда же мы с Котельниковым вывели теорию двойного дна, когда человек должен был маскироваться. Это вопрос самоидеинтичности, который беспокоил не только меня. Более серьезный этап с этими масками начался во Франции.

При этом я всегда мечтал узнать, что такое настоящий мир моды, видя в Москве только отголоски. Посмотреть, что такое модная индустрия и как эти модные дома работают, было очень интересно. Когда я показывал свои работы Кастельбажаку и его ассистенту, им было очень интересно. С ним мы сделали первую коллекцию обуви в виде деревянных игрушек. Я поехал в Москву, реализовал их и приехал назад, чтобы проработать вместе с ними еще четыре года. Но в какой-то момент я понял, что это тупиковый путь. Ты сначала думаешь, что это новая форма творчества для художника, а на самом деле мода – это чистый бизнес. И интересного там не так уж и много. Много времени тратится на поиск дешевой фурнитуры, на все нужные сертификаты. При этом я сделал две коллекции. Одну артистическую, смешную, и ее покупали. Но когда я начал работать с латексом, смещение из зоны моды в область современного искусства опять наметилось. В Париже я познакомился с Андреем Молодкиным, и мы три года снимали одну мастерскую. Я работал с Кастельбажаком, потом немного с Готье.

М.Б. При упоминание Готье почему-то сразу приходит в голову мысль о том, что для высокой моды убийственно, когда улица приходит на подиумы. Должно быть наоборот. Мода с подиума должна спускаться на улицу.

Г.О. Он хитро сделал. Мода есть мода, а бизнес есть бизнес. Готье вышел из Санти, района, где шьют одежду второго уровня, копирующую большие бренды. Он такой рабочий парень. И этот мир я тоже узнал. Сначала я был опьянен им. Когда ты видишь свои вещи на настоящем подиуме, тысячные залы, овации и концентрация красивых женщин, запахов…

До 93-го года во Франции в модельном бизнесе появлялись и Катя Филиппова, и Лена Зелинская. Они пытались тоже стать модельерами, но, возможно, не смогли как художники ко всему адаптироваться. Я для себя тогда понял: либо ты художник, либо кутюрье. Причем, после этой волны модельеров восьмидесятых, таких, как Готье… они, взлетев, постепенно сдувались а на место прорыва приходила мода маркетинга. Когда у тебя есть фирма и ты издаешь одежду, которую покупают люди, чтобы носить, и все это крутится вокруг денег.

Романтические иллюзии о дизайнерах-кутюрье быстро рассеялись и я понял, что никакой творческой реализации здесь не существует. А у людей, которые в середине восьмидесятых сделали свои дома, все-таки это был такой момент и предел. Потому что есть десять-двадцать богатых европейских семей, которые держат все. Ты можешь, в крайнем случае, стать лавочником. И ты не станешь Готье, будь ты семи пядей во лбу. Это место уже закрыто. Но я то тогда не понимал. Я думал, что в моде какие-то невероятные люди по-настоящему отдающиеся прекрасному, а мир искусства наполнен ужасными и жадными эгоистами…

С другой стороны, я узнал за границей про то, про что в СССР никто не знал: пин-ап, культуру комикса, фетишизм. Что-то конечно доходило, но в реалиях отсутствовало совсем. Дело в том, что несмотря на свой религиозный период, я ставил себе разные задачи. Сначала была задача заняться сакральным искусством, которым я увлекся очень серьезно. Но когда я шел в мастерскую к своему папе делать кресты и иконы, я проходил станцию Пигаль, где стоят секс шопы. И я не мог понять, кто все эти изделия делает, для меня это было загадкой. Встречались какие-то уникальные маски животных, типа египетских. Волки, Анубисы. В результате после всего я так этой продукцией заинтересовался, что попал и в эту индустрию.

В принципе, в Париже у меня завелось множество знакомых, включая Готье, Кастельбажака, Кензо. Достаточно известный журнал «Эгоист» делал дедок, который по совместительству делал и ботинки; главным редактором у него была Николь Вишняк, и, когда я с ней общался, мы параллельно занимались рекламой этого журнала. И по ошибке купили латекс вместо нужного нам силикона. Я удивился пластичности этого материала. И так я начал делать всякие вещи с отголосками моды, из латекса, те же маски. Я их сдавал в магазин, в котором наполовину продавалась одежда для клубных певцов, экстравагантный такой магазин. А в нем был отдельчик для извращенцев. Для любителей остренького.

Там я познакомился с человеком, который делал практическую одежду из латекса, а у меня как раз тогда совсем не было денег, и я спросил у него – а можно ли работать с ним вместе, делать творческие вещи. Те же латексные одежи, но цветные и с рисунками. Для меня это был спасительный момент. Я в первый раз получал зарплату. В этот момент я жил у своего друга священника, на кладбище…

А потом мы делали интересные вещи, и для меня это было некоей стадией новых игрушек: сначала пластмасса, потом дерево, и теперь вот латекс. А получилось так: я ездил на другой конец города из Сан-Жер Дюбуа в маленькое ателье. Это был, конечно, особый трип. Я тогда еще бодрился и занимался кунфу. В ателье я договорился, что приезжаю к девяти, работаю до шести, а потом использую материалы под что-то свое. Эти люди мастерили интересные вещи, но и они однажды поняли, что мир извращенцев совершенно не понимает искусства, что это обычные люди, которые просто хотят немного необычного. И играют в игры через свои коды, которые раскладывались и по деталям и по цветам и по образам. И их было достаточно ограниченное количество. Так, например, есть три-четыре принципиальных образа: медсестра, уборщица, учительница и прочее.

А мужчина в студии придумывал достаточно интересные штуки: у него был стул, который полностью застегивался резиновым комбинезоном, он получался полностью интегральным и вклеивался в тонкую латексную простыню. То есть – квадрат, в который вклеен человек. Его привязывают и ставят два там-тама, спереди и сзади. И, если сильно колотить, для девушек это было как дополнительное развлечение. Но, к сожалению, на моей памяти эта конструкция была не реализована. Были – простая маска, сверху застегивающаяся штука, типа забрала, там лампочка, причем, на глазах непрозрачная пленка, матовая, но в которой ничего не видно. Но одновременно ты видишь свет. Мастер глубоко копал в подсознание. Было интересно и внутреннее переживание образа, некий архетип человека, обмылок. Грубо говоря, жена устает от мужа, рожу его каждый день видеть, а тут через контакт с маской новый человек приходит. Иногда было смешно: они говорят – о, ура, снова хорошо, у нас противогазы продаются летом. У нас клиентура была отчасти истерическая; пара выезжает на отдых, что же они там будут орать. А в противогазах удобно, просачивается только глухие звуки…

И все идеи, которые мы там пытались разработать, носили характер эксперимента. Например, выливаю синий латекс на поверхность, потом, кругообразно, черный – очень красивая фактура получается, материал шикарный. Много можно сделать, но публика на такую продукцию лимитирована. Вот когда я в Германию поехал с такой коллекцией, там нормально это все было воспринято. Наверно, немцы скучали больше.

М.Б. Больше, почему – это же пытливая нация? У Сережи Воронцова была отличная фраза по этому поводу – «пытливый немецкий ум».

Г.О. У немцев в таких вопросах есть две темы – одна веселая театральная, а другая техническая брутальная: два хрена. Все остальное – колесики, моторчики. Чистая механика.

М.Б. И ты вернулся из-за невостребованности более художественных форм новых игрушек для взрослых?

Г.О. Почему я вернулся… После того, как я сделал коллекцию масок, Люк Бессон использовал их в своем первом «Такси». Потом с этой же коллекцией я пришел к одному из самых крупных галеристов в Париже, Пиротану. Они открывали что-то на улице Лелусьвайс, где в одном месте сосредоточено много галерей, и для пиара брали мои маски. Супер-галеристы получились, странные. Потом много публикаций вышло, и я сказал Эммануэлю: «Я бы хотел что-то с вами вместе сделать». Он говорит: «Да, да, отлично, а у тебя есть французский паспорт?». Узнав, что есть, он обрадовался и сказал, что это облегчает дело. Он знал, что я русский художник; только тогда я понял, что, живя и работая в стране, ты уже являешься частью культуры именно этой страны. И чтобы работать в этой нише, я должен стать французским художником. Это касается и речи, и понимания ситуации, чтобы быть адекватным всему. Но я не рос одновременно с этой интеллектуальной художественной средой, даже находясь по соседству. И понял, что мне нужно еще лет десять, чтобы стать французским художником… Это меня не устраивало. Потому что, когда я приезжал в девяностые и на биеннале в Стамбул с Виктором Мизиано, моя художественная карьера была связана с Россией абсолютно. И тогда Ольга Свиблова в 98-м предложила мне поучаствовать в биеннале с фотографиями моих масок, которые сфотографировал один японец. И на эту выставку я уже поехал с четкой целью вернуться на родину, поняв, наконец, что у меня попросту нет другого пути.

М.Б. Я помню, мы ходили на какую-то из твоих выставок, вроде бы на Якиманку…

Г.О. Да, это была первая, с масками. Я всегда хотел вернуться, но вернуться сложнее, чем уехать. Очень неприятно возвращаться лузером, неудачником. Что, в принципе, и произошло. Многие, видимо, из-за этого остаются и не возвращаются, хотя, например, Владимир Наумец адаптировался и работает успешно в Кельне. У всех по-разному. Мне было очень грустно, когда я в последний раз выхожу из Бобура, негры барабанят и Юрис Лесник стоит, выворачивая свои гениальные штуки. Я тут же вспоминаю Лесника в девяностые, когда он приехал в Париж на машине, он нас с Новиковым кормил в ресторане, будучи одним из первых ленинградских кооператоров, большие деньги делал на значках. Но будучи ебанатом, в хорошем смысле слова, он прикипел к художникам, покупая работы у своих товарищей за немыслимые деньги. А сейчас стоит у Бобура, похудел так. Нельзя было бросать свой бизнес, потому что его идеи были более бизнесовые, чем художественные. Его Тимур на искусство подсадил и он не мог устоять перед соблазном соучастия в процессе. Процессе, который лично меня к началу нулевых вывел на тему «Нового правительства» – тема, достойная отдельной беседы.

М.Б. Тогда скажи, какие ты видишь перспективы и как оцениваешь художественную среду нулевых?

Г.О. Нулевые я вижу очень позитивными, у меня это совпало. У меня проект «Нового правительства» – президентоцентричное сознание, это такие временщики, которым обязательно надо спрятать свое лицо. Отсюда родился проект супервласти, теневого, масонского правительства. Президенты есть, а на самом деле ими кто-то управляет.

У Гельмана на Якиманке, ты приходил.

Государство мной не интересуется, и я создал государство в государстве на основе абсолютно русского концептуализма, авангардизма. Я сам себе делаю заказ. Нет границ. Я сам себе заказчик: могу сделать пропагандистский плакат. И в этом смысле я получил свободу: я свободен внутри собственной истории. И это мне показалось очень правильно.

М.Б. Это перекликается с твоим прошлым?

Г.О. Да, «Новое правительство» – опять же от слова «Новое».

М.Б. Значит, у тебя появился стержень?

Г.О. Ну да. У меня нет конфликта между церковью и тем, что я делаю. Притом, что для меня все западные коды раскрылись, которые здесь невозможно понять. И самое главное, что у меня нет никаких иллюзий перед Западом. Вообще.

А перспективы очень простые. Мы сейчас стоим на поколенческом и эстетическом пороге большого слома. Дело в том, что мы становимся капиталистическим обществом и начинаем творить благодаря компьютеру, мы говорим по-английски, глобализируемся. И искусство должно ставить, будучи русским, политический вопрос, связанный с экономикой. Должен быть понятен на международном уровне.

М.Б. Но они же не хотят нас понимать…

Г.О. А зачем? Ты просто используешь язык. Зачем ему изучать русский, если ты можешь говорить с ним по-английски, грубо говоря. Язык – это задача художника, разработать свой язык. Искусство должно соответствовать времени. Художник изображает свое время. Эти настроения, которые существуют в обществе. Россия идет своим путем идиотическим: все президенты, которые стоят у власти, на самом деле покупают себе недвижимость в Швейцарии и мечтают свалить заграницу. Эта ситуация очень интересна для художника.

А Запад, он открыт к общению с нами, но мы сами оказались не готовы к этому. И свою нынешнюю задачу я вижу в том, чтобы работать на эту тему.

Благо, есть первые ласточки среди специалистов. Есть молодежь, которая приходит к нам и пытается научиться; и она пойдет быстрее вперед, и это происходит. Но в целом этот процесс медленный, советское наследие в самом негативном его качестве его сильно тормозит.

Алексей Тегин

Художник-гиперреалист, музыкант-эксперементатор, основатель проектов индустриально-ритуальной музыки Phurpa и CORPS.

А.Т. Район Динамо. Там была татарская слободка и постоянно проходили драки, точнее выяснения отношений и поддержания статуса местности, абсолютно беззлобно и с достоинством. Район на район сходился молча, с кастетами, в которые были ввинчены шипы, и все это дело пыталась разогнать конная милиция. Была такая разделительная полоса межу районами (указать где), вот там все и происходило. А мы, маленькими, ползали по кустам и кастеты те собирали. Родился я в 1951 году в семье художника, но сознательный возраст… Ну, как у любого человека наступило оно в период школьный, когда человек самостоятельно предпринимает шаги, и вот приходит понимание Родины. С чего начиналась любовь к Родине у меня. Картина, солнце, я ранним утром иду в школу, а навстречу мне три человека. Токари какого-то разряда. Суровых. Одеты идеально: костюмы, ботинки, белоснежные накрахмаленные рубашки, а в руках авоськи и газеты. Черные, потому что все время бухают, но при этом волосы набриолинены и зачесаны назад, и глаза ярко-голубые с маленькими черными зрачками глядящими в бесконечность. Не алкаши, которые валяются, а вот такой суровый стиль суровой советской жизни, хорошо выпить и поработать. И такие люди в три секунды ставили на ножи, при этом очень хорошо и ответственно работали на алкогольном драйве, прекрасно эти темы совмещая. Эти люди, как и огромные скульптуры на Красной Пресне, мужчины которые все время сидят и провожают взглядом закатывающееся солнце, исполинские женщины, которые стоят в героических позах, вот из этого складывалось понимание и любовь к Родине.

Когда ты прилетаешь в Шереметьево из-за границы, ты сразу попадаешь в дискомфорт, в грязь, в мат; ты понимаешь, что тебя это раздражает, но это нравится по одной причине. Потому что история про то, что хорошо жить материально, аккуратно, по закону, который ныне обесценился вовсе, передавать знания детям, мне все это дико скучно. Вот эта инфернальность, которая проявляется в тех же районных конфликтах, она выглядит дико с точки зрения западного прагматичного сознания, а мне это все до сих пор близко как манифестация инфернального. Потустороннее оно все-таки тоже обладает какими-то рамками, причинно-следственными связями, временным континуумом и неким мудизмом под названием эволюция, а это просто инфернальность. Эволюция в понимании утлого мозга, это все лучше и лучше или что-то другое и другое. Москва в этом плане никогда не менялась, кроме пейзажей, и все зависело от того как ты умеешь пользоваться ситуацией. Для меня это не имело никакого смысла.

Алексей Тегин, середина восьмидесятых. Фото из архива автора

Вот, например, современное искусство. Я когда зашел на выставку… меня, например, впечатлило, но если об этом думать, то это все полное гавно – дойти до помойки, купить белила и намазать какую-то фигню. Если ты мастер извлекать из ситуации то, что тебе надо, то окружающая среда с ее суетой отступает на задний план и меркнет. Но если исходить из обывательской логики, то некое величие, связанное с пирамидальным порядком, конечно же, Москва былого лучше нынешней. Там была логика, она была похожа на мегаполис со всей ее зеленью и высотками. Величие и порядок присутствовал, сейчас тоже пытаются, но получается какой-то пухлый величественный хаос, с кучей жирных людей, которые контрастируют людям на рекламных постерах. Величие пафоса и кто во что горазд, а то была налаженная структура, и нравится тебе это или не нравится – это совсем уже другая история.

Режим присутствовал, но это ведь действительно тонкий вопрос, про режим и свободу. Когда многие говорят про свободу, то имеют в виду индивидуальную вседозволенность. А если ты ничего не хочешь, не знаешь и даже не умеешь хотеть, то у тебя начинается паника, и ты впадаешь в зависимость, ту же несвободу.

М.Б. Начинаешь искать себе что-то, чтоб пристроиться или протестовать, та же политика или борьба, и тебя начинают долбить во все дыры, зато так получается оправдать свое существование. И существование системы, которая долбит.

А.Т. В советское время тоже прессовали и преследовали за инакомыслие, но никто и не декларировал, что ты свободен. Токарь, который умел заточить руками, да и любой человек который умел что-то делать руками, смысл его существования был полностью удовлетворен. Это сейчас можно сказать, что я вот, стою точу у станка, а хочу, например, вести передачу «Угадай мелодию». Так было и есть у меня, поэтому протестовать мне было нечего, хотя в глобальном политическом смысле мне многое в этой системе не нравилось. Была какая-то норма, и многих это устраивало. И при этом была некая «заграница», Эдем такой, к которому многие представители тянулись через радиоприемники. Я тоже как-то раз потянулся, нашел вражескую волну с концертом Джимми Хендриксона. Качество звука через военный приемник с примочкой в виде комитетского глушения, это был какой дрон – и я понимаю, что это какой-то крутой драйв и начинаю паять примочки, чтоб достичь примерно такого же звучания. Спустя несколько лет я услышал этот концерт в хорошем звуке – ничего подобного. И вот эти странные, как будто через запотевшее стекло, образы возбуждали фантазию со страшной силой. И давали какой-то особый результат у людей, которые их через себя пропускали.

Это был и стимулом, и придавало потребителям статус инакости, как приобщенным к занятию которым занималась немногочисленные группы граждан. Я потратил в сумме лет двадцать на классическое образование (о чем не жалею). Получал я его неохотно, но заставляли родители-художники. Клановость такая вот грозила. И я им благодарен за это, потому что это как в кунфу – если ты мастер чего-то, то ты мастер всего. Принципы те же. Но давление классики подталкивало и на другие игрища.

Приобщение к этой запретно-поглушенной музыке не могло не сказаться и, уже завершая художественную школу, начались музыкальные опыты. Все эти ламповые «Рубины», «ЛЭмы», самодельные электрогитары. Все это уже на первых курсах института Строганова – начались сейшены по общагам. Западный репертуар ал-я Хендрикс, «Блек Саббат», «Айрон Баттерфляй». Эта информация шла уже другим каналом через детей дипломатов. Пласты и хиппи, модное поветрие которое постепенно охватывало и студенчество семидесятых. Пласты перегонялись на бобины и растекались по городу и студенческим дискотекам. Музыка на этот момент стала коммуникативным моментом и, когда появлялись новинки, какой-то хороший человек обзванивал избранных и все собирались на камерное прослушивание. А радиолюбители ковали из деталей дисторшены, другие любители строгали гитары и так постепенно полученная информация обретала живое звучание. Это был даже не досуг, а нечто большее, и шло это все в оппозиции к насильственному образованию. Как и детский дворовый хоккей.

Помню, Гаврилов Андрей, великий пианист, которого все время ставили на ворота. Не проходило и пятнадцати минут, как из подъезда вылетала бабушка. Зло. Имманентное. Которое с криками хватает малыша, он начинает реветь, а его тащат заниматься музыкой. А мы продолжаем гонять шайбу. Из тех, кто гонял, в тюрьму загремело, по достижению «посадочного возраста» в восемнадцать лет, ровно половина; половина спилась, а некоторых зарезали. Ну и единицы как-то где-то встали на ноги без этих сложностей. Типично московское проявление.

Но при этом те, кто прошел суровую школу – это люди-песня. Артисты. Ограбить квартиру, залезая на двенадцатый этаж по пожарной лестнице, пройти по ссыпающемуся тонкому бордюру до окна, залезть в форточку – это был настоящий цирковой номер, из которых потом складывались саги. От этого всего отвлекали насильственные занятия и спорт. Меня, например, занимали теннисом на «Динамо» в 61-м году, боксом, хоккеем, причем, русским хоккеем с гнутыми клюшками и плетеным мячом. Удар с замахом был крайне страшный, защита слабая… в общем, было увлекательно.

А в студенчество как раз пошла волна хиппи. Все девушки ходили в клешах и фенечках, а парни отпускали гривы. Я занимался монументальной живописью, и вот появилась своя группа «Русско-турецкая война». Басист был болгарин, и мы играли по общагам и институтам. Помню, концерт был в Институте реанимации сердечных заболеваний. В каких-то странных НИИ тоже делали вечеринки, как сейчас говорят «пати», и вот перед бабами с начесами и сотрудниками в очках, ебашили очередной «Крим», а они все это слушали. Певец у нас был дикий бабник, похожий на Элвиса Пресли, как-то орал, орал, я пилил запилы на гитары и смотрю, а у микрофона уже никого нет. Смотрю, а наш король рокенролла уже кого-то там в углу щемит. Веселые случались истории.

М.Б. Ситуация с параллельной жизнью в городе менялась к началу восьмидесятых?

А.Т. Ну, слой определенный был всегда в виде театрально-киношной богемы. Лабухи играли в ресторанах, в них же гуляли «утюги» и приезжие. Хиппи бродили по улицам и встречались на флэтах. В целом, да, более буржуазно все стало, поцветастей. Хипповал и я, без фенечек и пацификов, все это скорее было битнички и битничество. Клеша со вставками и раскладушками, у кого-то звенели колокольчики, а у редких персонажей горели лампочки, подпитываемые батарейками в карманах. Времени тусоваться у меня не было, и я соприкасался со всеми движениями краем концертных выступлений.

Очень много было среди хиппи отпрысков слуг народа. Были и совсем странные типы, как человек с позывными Number nine от «Революции 69». Был он утюгом, который ездил по стране и собирал иконы, которые на сленге называли «Айки», а толкал он их «снежкам», то есть неграм. Кутил он часто и под алкоголем творил чудеса, выходя из гостиницы «Националь» с полным набором «всего». И он не помнил, что творил, как угнетал таксистов, самоутверждался по беспределу и пугал население. Как пример, тормозим у Телеграфа на улице Горького, стоит очередь в винный магазин, не знаючи, который час. Володя вызвался узнать время, а сам он был смугл, крепкий, с яркими голубыми глазами и очень похожий на бандитствующий элемент. Стоит очередь на троллейбус на другой стороне улицы, из которой был избран лысый гражданин, и на него Володя начинает орать: «Лысый, который час? Или ты хочешь чтоб я перешел?». Очередь поникла, но начала подталкивать гражданина, и не добившись результата, из нее выдвинулся парламентер с чемоданчиком и крикнул, что «пол одиннадцатого». Это был заранее неправильный ответ, и ситуация прокачивалась на предмет «не тебя спрашивали», вплоть до полного торжества индивидуальности над общностью. А были и дети номенклатурных работников, как раз из тусовок хиппи, которые тусовались в районе площади Маяковского, те, что приезжали тусоваться на служебных автомобилях, и убирались алкоголем в жопито. Тот же «Солнышко», занесло как-то с ним на один флэт, и на вопрос, куда в таком состоянии он собрался идти, ответом было «а я не пойду, я поеду». Мол, у него водитель у подъезда ждет, а было это утро уже. То есть пока он бухал, родительский транспорт дежурил.

М.Б. Юрий Бураков, тот, что считался основателем московской «системы», утюжил по валюте и умер от эпилепсии прямо на улице?

А.Т. Вот, такая вот саморазрушающаяся прослойка образовалась, достаточно веселая, и мне они нравились. Через них шла музыка и аппаратура; веселились и особо никому не мешали. К тому же это все-таки институтские периоды, потом многие повзрослели и пошли работать по распределению. А там уже не до хиппи… меня тоже спрашивали, а что ты к нам с такими патлами пришел? Когда я устраивался на монументальный комбинат. Не брали, ибо это уже коллектив другого мира, и ты должен был иметь опрятный вид и не выделяться. А в институтах борьба была вялая, тем более, в художественных. Это было модно, но главное не в тенденциях, а в поколении, которое эксплуатирует какой-то внешний и содержательный образ, и как любое поколение взрослеет и вся эта шелуха осыпается.

М.Б. Да, но с точки зрения субкультур и социума, такие маргинальные движения создают свои коммуникации со своими легендами, требованиями, структурами и тема моды и стиля в них консервируется, в эту систему попадают люди уже из других поколений и происходят возвращения «стиля», как образа жизни. Готовые клише и ролевые модели.

А.Т. Да, была у хиппи система, была коммуникация «утюгов». В Питер многие ездили и на юга, в Крым – это было в формате приключений. Но я в это все не особо погружался, особенно всплеском дискотечной культуры, потом я сосредоточенно занимался музыкой и не развлекался. Хиппарей винтили; «утюги», которые толпились возле планетария, чхать на все это хотели и откупались, но режим все-таки был. В целом все было спокойно, и если кого-то убивали, то это была какая-то бытовая поножовщина. Был некий порядок и внятность. Это – вор, это – мент, это – работяга, а это – модный паразит. Так, чтоб бандиты куда-то пришли и сказали, что они бандиты… такого не было. И милиция была иной, вежливая, со своей профессиональной базой. Это сейчас она из себя представляет непонятно что и всем все равно до внешнего вида, а тогда на фоне общей массы такое выделялось и легко вычислялось.

Потом я ушел в армию, где началось автономное плавание, где ты опять оставался один, но уже в рамках коллектива и дисциплины. Я после института спортивным взрослым человеком пошел, и мне там понравилось, как ни странно. Натура такая странная. Когда ты в комбинезоне химзащиты и тебя кладут в тридцатиградусный мороз на снег с автоматом и заставляют ползти сто пятьдесят метров, то люди в ужасе. А я с удовольствием. Мне сначала это нравилось, а когда надоело, то стал бегать в самоволки. Пытались поймать в городе, поскольку бритый парень в явно чужом свитере вызывал у милиции подозрения и был режим пребывания в столице. Но ни разу не поймали.

С 81-ого же года я поселился в мастерской на Нежданова и пробыл там один пятнадцать лет. Переехал в 75-м, но заселился позже. Вид из окон мне не нравился и отвлекал, поэтому я все заклеил черной фотобумагой, которая со временем превратилась в серую от пепла и пыли. Были редкие дырки от сигарет, и сквозь них тянулись лучи света. Там я спал днем, а ночью работал и бродил по городу как волк.

Может быть, это все совпадало с вибрациями в стране, с концом эпохой «брежневизма» и впадением страны в кому. Брежнев, на мой взгляд, был идеальным правителем, таким царем СССР. Вот фараон, кто его видел? Только лик и маску, и Леонид Ильич был настоящим фараоном, и поэтому заслужил любовь народную. Сталин тоже был фараоном, я не имею в виду его поступки и материальное воплощение идей. Вот чисто по имиджу и подачи своей царственной персоны. Только через СМИ и плакаты, только в позах нечеловеческих. Когда я видел несчастного Ельцина или Путина – это все смешно. Дядька, которого выбрали управляющим менеджером, и ему это все уже не особо нравится, и мы разочарованы, и менять не на кого. По ощущениям это немного подходит под период 81–85 годов. Когда я, минимум, полтора года, накануне Перестройки прожил в абсолютно магических кастанедовских историях, о которых расскажу чуть позже. И так я остался один, и надо было жрать. Я взял кусок известняка, прорезал в нем канавки, где-то валялись вольфрамовые стержни, и так получилась плитка.

М.Б. Особенностью этого периода для глубокого андеграунда была в том, что денег не было и все как-то мастерили все из подручных средств.

А.Т. Да – это и стимулировало и забавляло. Ребята, которые приходили в гости, шутили – что если нас всех посадят в тюрьму, то они все сдохнут, а я выживу. Когда ты живешь один, а ночью выходишь, как волк в пустынный город, ты начинаешь ощущать свою монаду по отношению к величию космоса. Как само собой разумеющееся, потому что ты один. Один где? И начинается тонкое построение диалога, которое можно рекомендовать многим. И в рамках этого диалога начинаются такие приключения, что мама родная. Эпизодов мистических было крайне много, но разве что некоторые можно озвучить. В частности, была знакомая колдунья, которая в младенчестве потерялась в тайге, в общем, зверь-баба. Это как-то совпало с увлечением Кастанедой в студенческих кругах, многие читали самиздатовские варианты, и как-то в этой проекции многие таинственные вещи обретали свой смысл и структуру. У меня тогда начался рак крови и она меня лечила. Это мрачная история, подробности которой я опущу, но были выданы пилюли с точным указанием в какой промежуток суток их принимать. Отводилось на это всего пятнадцать минут – и вот, я с Толиком Журавлевым, который был чем-то похож на Ника Кейва…

И что хотелось бы сказать про этих художников «новой волны». Все были характерные, но при этом влюбленные в какие-то зарубежные образы запотевшие. Кумиры, хотя каждый разрабатывал свою персональную тему. И все вместе дружили не потому, что они вместе юзали дада или что-то концептуальное, а именно потому, что были художниками. Образ жизни, по типу – как птицы летают – и им это нравилось. Художник вставал и делал то, что ему казалось важным на этот день. И когда он работал – он был доволен собой. Сейчас же современный художник должен соображать себе контекст: как это прозвучит, какого масштаба, куда это может пойти дальше. Может быть, серию? Куча манипуляций сознания, прежде чем он приступит к творчеству. А тогда – это было незамутненное сознание и поэтому атмосфера была позитивной и интересной. И как-то мы вместе загуляли, и раз, – нет у меня с собой пилюль тех. Толик тогда активно рисовал, преподавал в какой-то студии и мыл тряпкой полы ЦДХ. И вот мы на Журавлевском «жуке» мчимся домой, я принимаю лекарство на пять минут позже – и тут же звонок от этой дамы с вопросом «что я творю?!» На меня тут же падает стекло и режет ноги, а девушка говорит: «Ты не думай, что если позже выпьешь, будет плохо только тебе». В следующий раз я, то есть она, могу и сдохнуть. Вот такая дама.

Она же потом, помогала мне мою смерть хоронить. Без подробностей ритуальной части: банка с прозрачной водой, которая стояла у меня в ногах целый месяц на черной бумаге, стала абсолютно черной, и ее надо было срочно захоронить. Она мне предложила выбрать место и форму самостоятельно, но предупредила, чтоб по дороге мы не велись ни на какие провокации. И вот я выбрал место – Баховку, где я служил, – и уже в электричке началось. В тамбуре, где я стоял с девицей, нарисовалось два злобных алкаша, докопались, на что я им сказал: «Ребята, секунд через семь я начну вас бить. Страшно? Но у меня есть предложение – либо вы идете в вагон и разбираетесь без вмешательства хирургии со своим здоровьем, либо второй вариант, – осталось пара секунд и хирургом выступлю я.» Они уходят, мы выходим из поезда и идем к колодцу. Девушка хочет пить, я опускаю в колодец ведро, вытягиваю, и, поднимая глаза вижу, что напротив колодца стоит мальчик. И улыбается. Достает яблоко, протягивает и мягким голосом спрашивает: «Хочешь?» Я смотрю ему в глаза и отказываюсь. Мы уходим, но он идет за мной и настаивает: «Возьми, оно вкусное». Мы с девушкой убегаем, и бежим по асфальтовой дорожке к дачам писателей в Переделкино. Было у меня там местечко одно, а условием похорон смерти было полное отсутствие свидетелей. И вот идем уже недалеко, слышу звук мопеда. Появляется существо на мопеде, просто сто сорок килограмм – туша олигофрена с женскими сиськами и авоськой, едет прямо на нас. Уже ничему не удивляемся и ждем, когда проедет. Так существо проезжает, разворачивается и обратно едет. Я понимаю, что это все про нас. Прыгаем в овраг, в крапиву и слышим рокот мопеда, который останавливается наверху; он нас потерял. Когда он свалил, я разжег большой костер, в который кинул эту черную банку, и ритуал был успешно завершен, а я вернулся в город.

В городе были разные художественные кучкования, те же концептуалисты, но мне не было интересно про это. Западный миф концептуального искусства – это было само по себе скучно. Оно интересно, как психологические трюки с самим собой, но как безмолвное восклицание из небытия в небытие (что в моем понимании является искусством) – этого не было. К тому же, на мой вкус, источник искусства в виде социума мне не нравится. Вот инфернальное, что-то глубоко внутри – да. Но это мой вкус. А концептуально и другое искусство, он шло в рамках психотерапии, когда берется какая-то догма и переиначивается.

М.Б. Тема терапии она как раз и доминировала в восьмидесятых. От самых шутейных форм, лубочных, до стеба над самой художественной средой. Та же «Инспекция Медгерменевтика», с ее диагнозами работам художников.

А.Т. Да, но не надо путать людей, которые занимаются «им», и само «оно». Люди могли быть талантливы и в других стилях. И концептуально прозвучало, на мой взгляд, потому что было очень понятным. На мой взгляд, оно не должно быть таким доступным и понятным. Когда оно понятно, то есть угроза стать объектом культуры. А что такое объект культуры? Это товар, у которого есть публика, спрос и предложения. А объект искусства он заявляет нечто неприемлемое в обывательском мире и полочках культурной структуры. То есть, вообще нет этой слезливой мелодрамы бытийной. И если я такой объект воспринимаю и начинаю проповедовать, то вся обывательская структура начинает распадаться. Такой антиобъект, как вирус. Ну вот, мне не нравятся эти вирусы, а культуру, как ни странно, я люблю. Когда-то это было искусством, как у тех же дадаистов автописьмо, но потом это все стало объектами культуры и монетизировалось. И оно стало считываемым и понятным. Публика при этом всегда испытывает какой-то дефицит, и как только он появляется, то массмедиа его подхватывают – и все довольны. А уж если подпольное и запретное, как позиционировалось многое, то это товар с интригой и историей. Деловары при этом превращают предметы культуры в искусство, а люди искусства, они в чистом таком виде и пребывают.

Я начинал с того, что рисовал классическую живопись в духе Вермеера, а потом вдруг понеслась тема американского гиперреализма. Я уже говорил, что в студенческие годы стал популярен Кастанеда, и мне как раз попалась в руки самодельная его копия. Точнее, напечатанная на амбарной книге с хреново проявленными фотографиями – и после одной страницы, где было наклеено штук девять таких фотографий, у тебя уже все плыло перед глазами и читать ты уже ничего не мог. И вот это дало какой-то метафизический багаж, который наложился на новое для меня веяние и приложился к искусству. В виде чистого автоматизма и рефлексии. Происходило это так с тем же Шерстюком. И у меня был фотоаппарат, которым я рефлекторно щелкал чуть ли не через плечо какой-то кадр из пространства. Случайный. И проявлял, проецировал и делал. Фишка гиперреалистическая была в том, что когда изображение спроецировано, контур обведен, перед тобой фотография. Но ты ее не копируешь. И ты, как самурай аэрографом, не глядя, переносишь изображение на холст. Любая сознательная коррекция, уже не то. И не важно, что именно ты переносишь, состояние образуется странное. Как бы делаешь, но без творчества, противореча логике бытия. Сюжет ты не выбираешь, трактовка не позволительна, ты просто как инструмент. Мне многие говорили – а давай эмульсией покроем и перенесем. На что я отвечал: «Так, ребята. Не будет того эффекта, фотографию нельзя так перенести. Нет дискретного рассмотрения, если это чашка, то ты не ведаешь что это чашка». Мне это все нравилось: какое-то пятно, волосы прилипшие, и это состояние понимания вселенной, остальные фотографии тоже были какие-то странные, и в итоге этим заинтересовалась Третьяковка, забравшая работы из этой серии. Протекало все действие под модного на тот период Клауса Шульца, а потом ему на смену пришел Майкл Джира и «Свонс». Был я и поклонником Джозефа Бойса и нравился мне радикализм и минимализм. Жизнь с койотом или углы маргарина, да – меня это впечатляло.

М.Б. Но это все застойный летаргический период, а Перестроечные изменения?

А.Т. С точки зрения реальности, которую мы обсуждали до этого, – это получилась такая сложившаяся картинка калейдоскопа. Калейдоскоп он сам по себе калейдоскоп, сравнивать орнаменты и как они складываются и из чего-это иное. Все эти правительства, социальные изменения, персонажи, которые участвовали в культуре – короче, все, что принято называть жизнью – это калейдоскоп. Кто его и зачем держит и крутит – не так важно, потому что это тоже многосоставной вопрос.

М.Б. Принято считать, что роль госструктур перестроечного времени в этом тоже есть. Они, вроде, уже отпустили вожжи и занялись своими делами.

А.Т. Я вот на самом деле тоже раньше думал, что власти делали какие-то специальные шаги по отношению к контркультуре и существовали какие-то планы. Нет, и, конечно, власти реагируют и понимают закономерность процессов, но чаще стараются не подавлять, а использовать эти процессы в своих интересах. Страна рушилась, наверху многие это понимали. Вот, кстати, эпизод – как художественная среда сыграла свою роль в этих процессах. Не выставками, а персонально. Сережа Шерстюк, ныне покойный, который обучался в университете на истфаке, проснулся однажды у себя в мастерской. Утром после гудежа он находит у себя там портфель: кто-то по пьяни забыл, лежит в нем стопка бумаги, какая-то диссертация какого-то Гайдара, о том, что надо куда-то все двигать, изменять… Сережа с бодуна листает всю эту околесицу, трезвеет и находит через знакомых Егора Тимуровича, и говорит, мол, ты у меня тут чемодан забыл, возможно, это для тебя важно. Забери. Ну тот, конечно, радостно приехал, отметили это дело – ну и вот так все это и получилось, что не стало СССР. Так, по-моему, было и в Перестроечное время.

Калейдоскоп явно тряхануло и перевернуло. Но поскольку я вел параноидальный образ жизни в восьмидесятых, в черной мастерской без окон, и узнавал о новостях в стране через перевернутый черно-белый телевизор… Изменения некоторые наблюдались, но мне было интересней смотреть синхронное плавание кверху ногами. Роскошное телевидение. «Сайборг» Клауса Шульца тоже неплохо шел под перевернутую программу «Сельский час». Председатель какого-то колхоза с головой, похожей на картошку, совал своей мозолистой жменей зерно. Вот такие вещи напоминали о том, что есть какая-то официальная жизнь и в этих рамках – Перестройка.

Выходя же на улицу за сигаретами или погулять, ощущения были – как будто был пионерский лагерь со своим режимом и пионервожатым, а тут началась Перестройка, пионервожатый уехал и дети пустились кто во что горазд. Кто за девками побежал, кто авиамодели строить начал, странные. Активность была, но есть разная активность. Вот боксеры, некоторые раундов по десять дерутся, а нокаута все нет и нет, а есть такие, что вышел на ринг и сразу аут. Ну, вот в этом плане, перестроечная активность для меня казалась каким-то боем легковесов, которые никак друг дружку поколотить не могут и какого-то конечного смысла не ощущается. Куча бессмысленной суеты населения. Не нравилось мне это все и потому, что я всегда любил порядок, классическое понимание культуры, Вагнер гоавился мне больше, чем рок-концерты. Хотя и понимаю, что «Звуки Му» – это очень хорошая и интересная группа и было много интересных музыкантов, задвигавших западные группы.

Вот как раз здесь уместно сказать про «Детский Сад». У Германа Виноградова тогда собирался круг художников хороших, я туда заходил пару раз. Там сидел Володя Наумец, который был всех старше и с которым я учился. Приезжали ленинградцы – Густав, Курехин, Тимур – и, не смотря на то, что мне это все было не интересно, интересно было за ними наблюдать. Ребятам было хорошо, настроение было бодрое и это, наверное, было важнее, чем все, что они делали. И я по-своему благодарен и Тимуру и даже Африканцу; они принесли сообщение, вектор мотивации. Гарик, которого звали Гориллой, конечно же, тоже. Арт в чистом виде, ни для чего – мне это нравилось. Они проживали то, что им нравилось – хотели играть и играли, хотели рисовать и рисовали. Был уже манифест «Новых», и все это очень грамотно, кредо должно быть, манифесты присутствовали в искусстве со времен дадаистов и футуристов. Гарик с Африканцем мне Swаns и подсунули.

Гарик подсунул музыку и мозги пролечил, именно пролечил. И вот какая история получается: человек умирает, и сразу начинаются обсуждения, а что он такого сделал? Сделал на самом деле то, чего остальные не сделают никогда, тратил свое время на остальных. Сам был этим чистым сгустком искусства, о чем и заявлял, но никто так и не понял. Он делал людей, о чем он сам и говорил, соприкасался с ними, менял их. В общении и состояло его делание, не выпиливание и краскомазание. Он не просто перечитывал тебе какие-то книжки, это был высший пилотаж. А то, что он делал в виде моды, перформансов, во многом было похоже на ерунду, потому что ему самому не очень-то интересно было это все делать. Жест, позиции и принципы были важнее. К тому же у него была своя тема винтажной одежды с Тишинки, он многих в нее погрузил. Но принципы были важнее – и они работали. И были люди с таким же сознанием, незамутненным вокруг. А остальные как-то смотрели сбоку и уже тогда кумекали, а зачем им это может пригодиться. Но делали тоже яркое и веселое. Новое, хотя и не без кумиров и прицелов. Это была компания, которая моталась между Питером и Москвой и все были увлечены – внести свою лепту в движение. Те деятели, кто еще более сбоку уже смотрели, что у тех получится и подключились позднее. Собственно, они и остались в девяностых и нынешнее время. Еще были такие, которые работали в художественных комбинатах, делали госзаказ, и арт-менеджеров тогда не было.

Группировка «Детского Сада» была связана с театром Васильева, куда я ходил сниматься в фильме Кайдановского. Там был и Борис Юхананов, но мне вот не нравился этот подход – а давайте сделаем театр немного иным – мне нравилась жесть. Мне вот «Петрушка» не нравится. А Васильев ставил свое, и от этого вздыхала вся Москва. Она вообще всегда любила повздыхать как климактерическая толстуха. Когда она начинает что-то чувствовать. И это были времена сероватые, но уже была объявлена Перестройка и толстуха завздыхала. Сейчас еще хуже, потому что, постарев еще, она молодится, ходит на молодежные дискотеки и трясет там своими пергидрольными волосами.

Были другие круги художественные, но в них я совсем не стремился, к тому же во второй половине восьмидесятых все они были представлены на арт-площадках. Звали и меня. Первое выступление состоялось на Кузнецком мосту. Я тогда учился рисовать и решать проблемы визуального выражения. Но не в плане навыка, а в плане самоотдачи и личного роста. И Гарик мне подсунул «Свонс», с которого я переключился на музыку. Индустриальную. Вот с первым репертуаром я оказался на Кузнецком; сзади меня расходились лучи в духе фильмов о Третьем Рейхе и играл я на датчиках. Леша Борисов играл на гитаре, вместо ударных были листы железа и стоял панический грохот. Случайно там присутствовал Брайан Ино, который сказал – я не понимаю, у нас на такие концерты ходят убитые наркоманы, отребье и все что «не общество». А у вас это все происходит в центральном выставочном зале и публика стоит в мехах. Я не понимаю. Это имеет отношение к пониманию инфернальности. Иностранцы не хотят чувствовать эту инфернальность. Они хотят наблюдать модификации этой инфернальности, и все у них по полочкам разложено. Вот есть яппи, а есть панки. А без яппи, ни хиппи, ни панки не нужны. А у нас какая-то инфернальная трясина, из которой вылезает, например, Петя Мамонов, с манифестами этой инфернальности в виде песен «Звуков Му». Знакомые музыканты были, но это была музыка, а я занимался саундом. В музыке уже было определение industrial и noise – это было самое близкое тому, чем я занимался. Курехин тянул выступать в «Поп-Механике», но я не поехал. Там была какая-то палка со струнами, надо было сидеть в общем бардаке, но я Сергею сказал прямо – парень ты хороший, и музыку делаешь сам хорошую, но это не мое. У тебя там куры, пожарники – этого достаточно.

М.Б. Давай немного про «Популярную Механику» и твое видение этого процесса.

А.Т. С моей точки зрения принцип того, что он делал, заключался в том, что любое делание заканчивается неким продуктом. А это делание, которое не заканчивается продуктом, – все, кроме конечного результата. Это уже похоже на глубокие практики недеяния. Достижение цели отсутствовала, но лошадиная доза вышеперечисленного. Курехина не очень интересовало кто, что и как это будет звучать, – но что спасало этот весь балаган? То, что внутри этого хаоса юзались талантливые люди, которые насыщали это ничто и получали некоторую мистерию, почти шаманскую манипуляцию. Поскольку зрителям предоставлялся шанс перекрутить свое сознание за время этого акта, после чего все приходили в себя и разбегались. Это пренебрежение формой и качеством, происходило потому, что сама идея была настолько хороша, что любое воплощение всегда оказывалось уродливым. А если уродливое, еще подмазывать, раскрашивать и приодевать, то это становится совсем отвратительным. Как труп, который готовят к погребению. Идей тогда как раз было дофига – генерировались из воздуха и космоса – но такое количество идей попросту невозможно было реализовать в качестве в те сжатые сроки. Поэтому и процветало подобное, и, кстати, сейчас опять целые группы художников начинают обращаться к такому подходу.

Что там было в голове Курехина я не знаю, но не думаю, что он долго по поводу всего размышлял – пожарники, Кола Бельды… Вот просто осеняло – и он брал и делал. В принципе, что без разницы, главное – доверять всем этим психическим запахам. Вот ветер тебе что-то принес, унюхал, получил и сделал. А люди, которые пытаются отжать из этого музыкальный тренд… Ну, наверное, они очень умные люди, раз пытаются эту побочку действительно мощного искусства втянуть на какую-то отдельную полку. В принципе, это такое действие музыкальное, через которое искусство прилетает и улетает обратно, в никуда. Но присутствующим этого достаточно, они присутствуют при этом акте, когда художник пытается это пролетающее искусство притормозить. Хочешь переживай, не умеешь – пошел в жопу. При этом публика, которая думает, что она публика, на самом деле является исполнителем. Как терапия, как остановка сознания, такое вот дискретное состояние – это всегда хорошо. Тимур, с которым я мало общался, тогда производил впечатление стратега: талантливый, который формулировал «новое». Под этим термином можно иметь в виду нечто модифицированное, а может быть, и новое невиданное. Вот он пытался сделать новое структурированное, достав его из небытия. Вагнеровский античный порядок со строгим юношей, выросший из бардака восьмидесятых. Это была правильная стратегия и естественный ход событий.

Ну а я, по определению, не зритель, поэтому без личного отсыла к кому-либо, но меня не интересовало и не интересует искусство, которое спровоцировано ведомым. Неведомое меня привлекает больше, и контекстов таких на тот период спровоцировано было мало, ну, разве что вперемешку. Еще один минус был в том, что на Западе это все приобрело более мощную форму и в нашу культуру это вошло, да и входит в непеределанной форме. В виде чего-то инородного, экспансии. В группах это неведомое и непредсказуемое присутствовало, но по отдельности все участники становились иными. При этом стоит отметить, что сама страна на рубеже девяностых оказалась в неведомом и непредсказуемом состоянии. И это висело в воздухе. Висело, висело и взорвалось. Конечно, это плохо, потому что инфернальная сущность в этом всем присутствует, но еще хуже, что вспышки подобного искусства возникающие в такие периоды кратковременны и локальны, распылены по времени и географии, и вот как тебе, их потом приходится по крупицам собирать. Есть такой механизм создания мифа: миф, скорректированный по твоему и коллективному разумению, – только тогда это будет иметь ценность для человечества, история которого состоит из серии мифов.

М.Б. А тут получилась ситуация, когда появились новые интересные люди, как монады, с которыми происходили странные истории, и они сходились, расходились и появлялась своя мифология, которую почему-то до сих пор никто толком не отфиксировал.

А.Т. У меня таких историй множество, как пример. Юрий Никич однажды решил снять кино, выбрал для этого меня, и я записал для фильма музыку, куда потом фильм делся, я не знаю. Снимал его знакомый иностранец, который предоставил свободу действия, и я сказал – поехали. Автобус с камерами и ассистентами посетил по моей наводке гигантские металлические свалки, потом мы совершили восхождение на высотный дом. Я тогда очень любил городской альпинизм и позвал их наверх за собой. Дошли до чердака, а дверь, обитая железом, оказалась запертой. Кина не будет. По идее, надо было искать какую-то трубу или что-то, чтоб дверь поддеть, и я у этого иностранца спросил: нет ли у него чего-нибудь. Он сказал, что есть, и достал самурайскую катану, но короткую.

М.Б. Вакидзаси, наверное. То что называется «украшение» в паре с дзайто, длинным мечом. Есть еще, правда, боевой нож.

А.Т. Да, наверное, вакидзаси. Я ему говорю, глядя на железную дверь и тонкий клинок, «ну и что?» Он говорит, «да не бойся», и я этим тонким клинком все там и порубил, к счастью, меч не повредив. Восхождение на шпиль напротив Котельнической набережной, состоялось. Все были в восторге от этих похождений, при этом у меня был микрофон, в который я что-то постоянно наговаривал. Ночная жизнь тогда сильно активизировалась, если говорить про времена, появились ночные гуляки. И вот, у меня было любимое место, Гостинный двор, который тогда был абсолютно готический и обшарпанный. И что было странным, сколько бы я не заходил, я не видел там людей. А внутри во дворе стояло еще какое-то большое адское колесо, которое постоянно вращалось. Я не знаю, что это такое…

М.Б. Наверное, вентиляция лубянских застенков и метрополитена заодно. Потом в этих местах стали тусоваться стиляги, под конец восьмидесятых.

А.Т. Да, вот про стиляг как раз. В одну из ночей в эти галереи я завлек Агузарову и Африканца. Как раз совпало, что туда в арку влетела какая-то большая черная машина, и Жанну начало трясти. Меня это подкуражило, и я так говорю: «Жанн, посмотри туда», и, пока она поворачивалась», убежал и спрятался. И, когда Жанна Хасановна, напуганная уже нешуточно, доходила до моего схрона, я выходил из него и проходил мимо, будто бы ее не замечая. Довел я ее тогда до полуобморочного состояния, и история закончилось тем, что уже наступил рассвет и мы дошли до ГУМа, где на витрине стояли манекены. Я ей заявил, что это мои любимицы, которые всегда меня рады видеть, и не надо думать, что они не живые. Они даже иногда мне улыбаются. И в этот момент гасят ночной свет, блики на манекенах меняются и вместе с ними меняются выражения лиц манекенов. Жанна просто визжала тогда – и таких похождений было множество. Появилась молодежь, неформалы, гоняли рокеры. Рядом жили ребята, которые панковали. Николай, которому я сам ставил ирокез, напротив – Лешка Решетников, Миша Ложкин, Алекс. Миша Ло, как московский негр, был наиболее колоритен. Ребята копошились с мотоциклами, что-то постоянно мутили, меняли, трансформировались. Выхожу как-то на улицу – вижу Мишу с гитарой, спрашиваю:

– Миш, ты на гитаре играешь?

– Да нет.

– А зачем тебе тогда?

– Да вот хочу ее поменять.

А вечером Миша уже подъезжает на мотоцикле «Ямаха». Удивляюсь, спрашиваю:

– Что, мотоцикл купил?

– Да нет. На гитару поменял. Точнее, гитару на что-то, потом опять на что-то, потом еще на что-то, а потом на мотоцикл.

М.Б. Ну это все потом на задворках театра МХАТ аккумулировалось, где собиралась мотокоманда. Я часто туда заходил, в том числе и ночью. Они, кстати, рассказывали про тебя. Мол, шел странный мужик, весь в черном и лысый. Кто-то подковырнул и крикнул «Эй, лысый!». А мужик подошел к мотоциклу, на руле которого болтался шлем, ударил по нему кулаком, шлем раскололся, а мотоцикл упал. И все впечатлялись…

А.Т. Ну, может быть. Дети же, злые, а я – само зло ходячее. Вот и встретились. Потом на Арбате в конце восьмидесятых появились чечены и начались какие-то драки. Я как раз шел ночью, и передо мной вырастают семь чеченов. Агрессивные, а я – мистер зло такое. И я им дал перформанс. Говорю, дети, вы хотите знать, когда умрете? Тебе, мол, осталось три дня, а тебе – не помню, сколько. Третий уже сам испугался спрашивает, а сколько ему. В общем, встретили ребята папу, который им все про смерть рассказал… Но меня это все не очень трогало, играли свою музыку – и вот как раз в 1987-м начали выступать. Троицкий как раз привез Брайана Ино и, по-моему, помогал устраивать мероприятие на Кузнецком мосту, которое шло параллельно выступлению альтернативных модельеров. Потом уже ездили в Ригу с Катей Филипповой и Катей Микульской, я возил свои железки. Оказался на центральной площади, где из труб была сделана какая-то модерновая история оранжевого цвета. Я там стал перформансить и хватать прохожих, орал: «Что, что это такое!?» – показывая на инсталляцию – «Где памятник с конем? В любом городе должен быть памятник с конем!» А играли мы прямо в помещении костела, и там была Катя со своими кокошниками-фуражками в Вествуд-стиле, Микульская со своими разноцветными гимнастерными нарядами – в общем, произвели неизгладимое впечатление. Я там топтал свои железные листы с пьезодатчиками, все в милитаристском стиле. Троицкий был очень важным источником новейшей музыкальной информации, и это было нужнее и важнее всего на тот период. Журналы тоже, но как. Ты понимаешь, что у тебя в мозгу копошатся какие-то идеи, и ты понимаешь, что эти идеи копошатся не только у тебя. И тебя это приводит в восторг. То, что есть путники, которые идут в одном направлении. И музыки зарубежной в период восьмидесятых было сделано огромное количество, и она тоже куда-то вся делась. Это не музыка даже, не песни, а именно эксперименты. Видео. опять же, процветало. Помню, клип врезался в мозг: плакатик армейский зеленого цвета с инструкцией, как солдат должен стоять на тумбочке. А музыка была из двух генераторов, которые то совмещаются по звуку в унисон, то разъезжаются. После просмотра такого мозги тоже начинали немного разъезжаться. Полнейший минимализм. Все это проскакивало на каких-то кассетах, какие-то репетиции, даже наших групп. «Ножи для Фрау Мюллер» помню.

Потом появился Саша Петлюра, был активен и со своей персонажной историей и как организатор сквота на Петровском. Это тоже был по-своему уникальный эксперимент, как и все, что творилось в стране. Это как солдат, который воюет; потом объявляют, что война закончена, а поствоенный синдром – налицо. Так было и с распадом СССР. Хочешь свободу – на. И ходит слесарь свободный и понимает, что ничего, кроме того, что он делал, он делать-то и не умеет. Но в андеграунде все было также, без особых потрясений и иллюзий, что что-то изменилось. Но свобода была не иллюзорной, за нее пришлось воевать. Как только появилось пространство на Петровском, сразу начали лезть казаки, менты, Москомимущество а потом девелоперы. И все в итоге снесли. То есть, борьба за свободу в андеграунде не прекращалась никогда.

К тому же, как там было устроено, ты сидишь в мастерской делаешь, делаешь какого-то урода, а потом ты тащишь его показывать кому? Своей публике, которая целенаправленно двор посещала. Прохожих случайных там было мало. Стиль такой богемно-нью-йоркский, все обшарпаное, разрушенное, но стильное и модное. И публика. Причем стойкая публика была, мы по полтора часа играли чудовищный дрон, давили их басами и нойзом, а она стояли или сидела и ее не сносило. Девушек было много. И экспериментов. У меня тогда эксперимент тоже разросся, появились новые участники, появилась и место на Петровском бульваре для концертов.

Слесарев участвовал. Андрей был крупным, крайне застенчивым и интеллигентным человеком, правнуком Байрона, и у нас играл на бас-гитаре. Он всегда общался на Вы, и вот пример. Уже в девяностых, когда мы репетировали в подвале первого московского клуба «Эрмитаж», там было куча крыс. Одна была очень наглая и часто выходила и садилась на ноги. Когда она садилась ко мне, я ее просто сбрасывал, а Андрей вступал с ней в дискуссию. Так и говорил: «Крыса, будьте любезны, уйдите, пожалуйста». Хороший вкус, хорошие мозги, начитанный. И по своим подвигам он был страшен в своей безусловности. Я как-то дал ему задание, надо было какую-то сворованную конструкцию, килограммов в сто, притащить в мастерскую на Петровском бульваре. Тогда в начале девяностых это было пространство, где встретились многие участники движений восьмидесятых. И вот он взвалил ее на себя, понес и застрял в узком проходе. И застыл недвижимый – ни вперед, ни назад – так и завис в этой конструкции. Стоически стоял немыслимое количество времени, пока я топором не прорубил стены вокруг и он безусловно выполнил свою миссию. Потом он стал интересоваться интернетом в конце девяностых – и эта матрица его в итоге и засосала.

Слава Понамарев, еще один участник процесса. С ним мы еще раньше сошлись, играя фри-джаз, потом на Каширке делали перформансы тибетской направленности, а потом, вместе концертировали на Петровском. После истории с Петровским и «Эрмитажем» появилось пространство на Болотной, индустриальное, где Володя Епифанцев делал свой театр. Появился там и Пахом и за один день был снят фильм «Зеленый слоник». Вот там, в отдельном особняке, мы уже творили чудеса и разрушали свои мозги и чужие иллюзии. Помню, Епифанцев притащил чудовищный пошлейший сериал «Провинциалка» – и это было серьезным испытанием для психики и силы воли. С Володей я познакомился раньше, когда он подыгрывал – «Собакам табака», учился во ВГИКе, а потом он связался с Олегом Шишкиным и у него случилась актерская история в альтернативных сериалах «Дрема» и «Культиватор». Внизу нас в те времена охраняли водители поливальных машин, а мы на втором этаже устраивали свои мерзости. Вячеслав делал перформансы, объекты, и до сих пор продолжает эту деятельность.

М.Б. Расскажи, пожалуйста, про тибетскую тему подробней, она же как раз тогда и появилась?

А.Т. Да, тогда появились Purba и Phurpha, два проекта – индустриальная музыка и ритуальная. Индастриал – индастриалом, но однажды одна девица притащила мне кассету, на которой монахи Бон По исполняли свои песнопения. Это уже было году в 96-м, наверное. Как раз тогда появилась Света со своей альтернативной модной историей. А у меня началась своя. Появилась девица и оставила мне запись песнопения; я включил, но как-то не вошло, потом через неделю включил опять и думаю: «Давайте-ка, ребята, я спою с вами вместе». Пробую и не могу так ровно и долго. При этом они поют спокойно и о том, что я подозреваю, чем-то близком и существующем, но при этом никогда сам к этому не привлекался. Вот подозрения мои и их знания пошли навстречу. Меня эти изменения схватили, и то, что стали открываться пространства, которые здесь не котируются ни в музыке ни в искусстве. Тренировался год-полтора; у меня стало получаться ровно, такой обратный процесс, когда ты изначально делаешь не то, что нужно, и стремишься к этому физически, а наоборот – физическая подготовка с дальнейшим изменением сознания. И так вот я и засел в шаманистической практике Бон По. Смысл воздействия был таков. Стартовая позиция меняется. Не изменяется, а меняется кардинально. Стоял на футбольном поле – а оказался на морском дне. Исходя из этого, твоя деятельность на дне морском не имеет смысла по отношению к предыдущей точке нахождения, и чем больше ты находишься там, тем больше забываешь зеленую травку. Ведь бытийная мелодрама требует от человеческой монады одной вещи – полного соглашения и принятия родового, планетарного и космического бренна. Со всеми мелкими подробностями в виде личных целей и их достижений.

Что касается Бон По, это всего лишь название и какое-то количество методов, то там это все отсутствует и ты стоишь ногами совсем в другом мире. В другом же месте существует восприятие себя как отсутствие всего, кроме основы, которая и является вселенной. Которая не имеет ничего, кроме себя самой. И глубокое заблуждение людей кроется в их дискретном мышлении, в вере в следственно-причинную связь, во внутренних диалогах, заполненных вероятностями. Вот это все является огромными минусами. Люди об этом редко задумываются, о главных вопросах. Живут общественными нормами и навязанными социумом желаниями. Социум формирует идею, внедряет ее в сознание и по приближению к цели, происходит удовлетворение. Тех идей. Про осознанное проживание тут нет речи, траты энергии, которой у основной массы людей не так уж и много, уходит на суету, мелкие вибрации и поддержание чужих и своих эгоистических иллюзий. Я никого не порицаю. Просто если передо мной зайчик, и я ему пытаюсь объяснить, что он зайчик – это неплохо для него. Но если зайчик будет пытаться быть львом, или все зайцы договорятся меж собой, что они львы, они так и будут нелепо самоутверждаться и поддерживать этот миф. Пока не встретят настоящего льва.

Одна из задач искусства и состоит как раз в том, чтоб расщепить эту «заячью историю». А помощь состоит в том, чтоб пнуть и подтолкнуть обывателя, создавать же им новые иллюзии вместо разрушенных, не нужно. Просто, когда идет соприкосновение с этим иным ритуальным цельным пространством, человек понимает, что это и есть ты. А дальше – это их личное дело и биография. Есть ведь четыре вопроса, на которые действительно должен ответить человек. Не словесно, а безмолвно.

1. Откуда ты?

2. Куда идешь?

3. Что такое ты?

4. И что такое мир?

Вот так начались музыкальные ритуалы и концертно-гастрольная деятельность новая. При этом применялась техника воспоминаний. Объектом и артефактом служила та кассета, и благодаря этому ключу, ты открываешь дверь и вспоминаешь, вспоминаешь, вспоминаешь. Примерно то же самое делал Джимми Хендрикс, в которого что-то входило, и он внутренним ощущением нащупывал в себе воспоминания и проецировал вовне.

Так получилось в итоге, что я тибетских монахов петь учил. Приезжала целая труппа монахов; мы познакомились и я показал им то, что делаю. А они так не поют – это очень низкий для них голос. Просто физически не могут таких частот достичь. Они аж погрустнели, и я им подарил диск с песнями, а они пригласили к себе. Потом еще каким-то образом попал другой диск в монастырь. Сначала пренебрежительная реакция была, мол, ну ладно, послушаем. Недалеко от Катманду, молодой достаточно бонский монастырь. И парень, который им диск доставил, он был там еще не один раз и проездом сообщил – они слушают. А так, конечно, миф о сакральном Тибете он уже осыпается давно, но поддерживается до сих пор. Горловое же пение способствует оказаться в этой ситуации. И ты пребываешь все дольше и дольше, и потусторонний мир становится таким сном, в котором я должен, несомненно, ориентироваться. И это не так уж сложно. Поэтому хаотические иллюзии меня не особо трогают, но за этими иллюзиями стоят энергии людей, которая унюхивается, особенно в творческих людях. Уже поэтому нельзя говорить – что вот это плохо, а это хорошо. И, тем более, что все вокруг плохо.

Другой вопрос, что многое из бытовой саги про искусство с девяностых не очень радует и не интересно. Если не ковыряться в подробностях, а придерживаться метафизических тенденций, в девяностые годы все становится товаром, продуктом и бизнесом. Если художник известный и у него есть портфолио и послужной список, то им начинают заниматься. И дело даже не в результатах, в иллюзиях. В иллюзиях того, что у нас возможен арт-рынок западного образца с потоком арт-продукта. Появились галереи. Юрий Никич что-то делал, Виктор Мизиано. Появились арт-критики. Началась такая эпидемия с кучей минусов. Один из которых был в том, что эти магазины должны были продавать товар со складов, а склад – это группа художников, не один, группа. И вдруг появилось много художников, делающих современное искусство как некую статусную деятельность. Берешь в руки гламурный глянцевый журнал и начинаешь листать. Здесь про гавно, дальше про гавно, а тут немного про художников-авангардистов. И как-то так получается, что и это гавно тоже. Кто-то из немецких политиков от искусства сказал такую вещь: они дают фабрики, которые насыщаются арт-историями и деятелями. И на вопрос, зачем они это делают, ответил – мы заботимся о своем будущем.

М.Б. У нас же, еще с конца девяностых, пустующие помещения, которые ранее можно было использовать под мастерские, сейчас уже невозможно использовать. Тебя просто выкинут, не смотря на то, что помещение под снос или реконструкцию. Это про реальный статус художников в новой стране. Можно только в арт-кластерах, которые, по сути, являются грядками и оранжереями. А в них – что посадишь, то и вырастет. Подход уже иной.

А.Т. При этом можно говорить о разнице в подходах к такому творчеству. Создается какая-то арт-история, которую не сразу считываешь, но что-то чувствуешь. Западный человек реализовывает ее моментально, минимальными средствами, без сомнений и пирогов. В рамках работающей индустрии. Мы же начинаем мучатся, ой а где это будет экспонироваться, масштаб, и все манипуляции с сознанием, о которых я говорил раньше. В результате, ты свою тонкую настоящую вещь превращаешь в лапшу для обывателей. Такой гамбургер, который от соседского по форме и подаче не сильно отличается. Я говорю о тех вещах, которые ближе мне, все равно перформанс это или музыка.

Как пример, который я видел не так давно. Черный зал театра с аппаратурой, сидят несколько человек на стульях, при этом все персонажные, авангардисты с разных концов света. И всего пара именно паршивых фонаря желтого света это дело подсвечивают. И начинается гул, нарастает он минут двадцать и все смотрят как завороженные, постепенно вникая в изменения этого гула и подергивания участников. А на головах у них прикручены обручами коробочки. Я по приезду в Москву увеличил фотографии и обнаружил, что коробочки не что иное как майнд вейв http://www.neurosky.com/Products/MindWave.aspx устройства и что присутствовал на концерте звукоизвлечения из мозга. Последняя разработка японцев для йогов, считывающая альфа-бета гаммы и вот их пересчитали в звуковой сигнал. И благодаря разной степени концентрации получались разной частоты звуки. Вот для меня одно из проявлений арта. Или вот другой пример тонкого и честного перформанса. В фойе сидит модная девица, натянув свитер на лицо. Голову закинула, а складки свитера образовались, как у Магритта. Вокруг столпились люди, и я столпился. Стою, думаю, может это музыкальное нечто, ведь стоят колонки в зале. Девушка сидит минут пятнадцать, все стоят предвкушая действие, и вдруг зрители начинают впадать в состояние ожидания звука и оно у них в мозгах начинает реализовываться. У каждого свое, но тактильность объединяет ощущения группы. Все начинают чувствовать эту незвучащую музыку.

Ну а у нас… У нас, если колонки есть, то это вот обязательно должно работать. Должен быть экшн. Капустники и расчет на публику, так получается, что художники, как сироты, ищут людей, которые похвалят, погладят по головке. А те не ищут, они самодостаточны и отрабатывают на публике свои переживания. А бывает еще хуже, когда публика богемная заказывает то, что она понимает. Этому содействуют те же кураторы.

М.Б. Ну, кураторы бывают разные. Даже у нас в роли кураторов выступают художники. Сам же недавно в таком участвовал, в 2009-м. Я имею в виду постановку «Вечерня Богородице» в театре Шатле, в честь 100-летия Дягилевских сезонов. Там, вроде, вся тусовка из Газгольдера оказалась при деле: Кулик, Зигготт, Хольман.

А.Т. Ну да. Кулик придумал проект в Париже, но явно переборщил со смыслами и экшенами. В принципе, да, попадает месседж и сюда. Но я там скорее как вирус участвовал. Место нашлось в оркестровой яме. Зачем и почему непонятно, что-то с отсылом к Курехинским временам, но там был принцип недеяния, а здесь получилось смешно. Я там в яме сижу реву, публика не понимает, что к чему, ломится со своих мест, вместо того, чтоб пописать и съесть бутерброд в перерыве, на край этой ямы, чтоб понять, что это там за рев могильно-тибетский. От которого штукатурка с потолка падала. Короче, да, недоработки в режиссуре пространства присутствовали. У меня получился автономный сет в рамках общего. И что удивительно, русские со своей инфернальностью и тягой к разрушению сидящих в спинном мозгу, очень хороши в странах, далеких от этого всего. Проявляя эти качества на радость окружающим. Но ребятам я благодарен за то, что выдернули нас в Париж, где мы многих удивили, включая главную вокалистку театра.

А про кураторов… Почему я прихожу на «Арт-Москву» и вижу гавно? Кругом одно гавно. Потому что, помимо комиссаров и кураторов, теперь еще и в художниках сидит внутренний куратор. Талантливые, но это какой-то период накопительства говна. Ну, оторвитесь вы хоть на пару раз, перестаньте денег зарабатывать, накопите что-то незамутненное или не просчитанное. Меня тоже попытались привлечь к этому действию со своим Боном – и что я сделал? Как я уже говорил, есть арт и арт. Один поддерживает иллюзии, другой их разрушает. Второй спровоцирован твоими навыками и желанием. Так я попытался сделать то, что невозможно ухватить сознанием. Посылы были такие – на арт-территории стоят арт-объекты, на которые приходят смотреть люди, ибо при другом раскладе реальности все происходящее теряло бы смысл. Осуществляет коннект с прекрасным на территории стоимостью четыреста долларов за квадратный метр. Я сделал историю, чтоб посетитель попал в расфокус понимания. Настороженно попал и засомневался. Построил черный павильон, прорубил трехметровое окно, сквозь которое было видно пара людей. Два одинаковых актера в одинаковых одеждах. Сидели на зеленых стульях как у Дэвида Линча. И пластиковое зеркало отражало эту незатейливую проекцию. И ничего бы не было, если бы так все и было. Поскольку я натянул тончайшую сетку через весь павильон, которая позволяла все видеть, но влияла на резкость. Люди подходили видели людей, отражение и не смотря на расстояние в три метра, люди начинали щуриться, протирать глаза и испытывать дискомфорт. Отводят глаза, все вроде нормально, наводят на объект и все плывет. Вот такую игру сыграл и был доволен. Сейчас вообще все пространства такие превращаются в игровые площадки для взрослых. Можно поиграть в дорогую сувенирку, можно в доктора со своей терапией, но интересней, конечно, террористически мозг снести. И ведь люди-то, делающий чистый арт, есть. И благодаря интернету способы коммуницировать возросли в разы.

Вот в прошлом году был в Бристоле. Культурный центр огромный в здании бывшего гаража, там у них театр был отдан на неделю людям, и они пригласили команду альтернативную, причем небезызвестных людей со всего мира. Причем, все на энтузиазме и за какие-то небольшие деньги. Кто-то приехал на электричке, кто-то на самолете, так что с деятельностью и кадрами все еще, в принципе, как и в восьмидесятых. У действительно интересных и деятельных людей. Но и там происходит рост мещанской прослойки, которая выдавливает авангардное и экспериментальное на периферию. Но там есть и накопления былого, которое дает понимание, что этот миф важен и у него есть будущее. Многие страны уже прошли процесс пресыщения, переболели лакшери, и появилась культурная прослойка, ставшая международной. Юбер, например, тусуется в Японии. Как ни парадоксально, Китай сейчас активно создает миф своего современного искусства. И историческая правда состоит в том, что все прогрессивные круги, создают среду и пространства, которые эти же круги в итоге и убивают. Эту правду можно интерполировать и на историю СССР, который возник революционно, отстроил свое пространство и мифологию, и… самоубился, не без помощи элит и культурной прослойки, которую сам же и породил.

М.Б. Ну и какие перспективы? Пару слов о будущем человечества.

А.Т. Интернет, не смотря на количество мусора, превратился в коллективный общепланетарный разум. То же самое происходит и вне виртуальной среды. Рамки национальные размыты, и возможно, что будет выстроена пирамидальная, но уже общепланетная система управления и распределение функций. Но при этом даже общепланетарная аристократия и новая мировая культура будет нуждаться в новой доктрине, культуре и мифе. Я постоянно знакомлюсь с разными людьми в разных точках планеты, и знаю, что интерес к местной деятельности и действительно интересным деятелям есть.

А у местных теперешних обывателей… Все, что оставалось от этой мощной эпохи героев и памятников, все хорошее, растаскивают вплоть до дверей, как в консерватории, делают вместо этого муляжи и перекрашивают. Стадион тот же на Динамо или гостиница «Москва». Я так подозреваю, что поле для зарабатывания быстрых денег, в том числе на застройках, настолько исчерпалось, что осталось только разрушать и переделывать, перебирать. Тот же Большой театр, например, можно перебирать до бесконечности или асфальт по многу раз укладывать. Но это внешняя оболочка, а метафизически, конечно, это все подмена чего-то настоящего на муляжи и виртуальные ценности. Это во всем мире так, но у нас выражено особенно.

Артемий Троицкий

Журналист, активный участник неформальных коммуникаций восьмидесятых, в девяностых – главный редактор русской версии журнала PLAYBOY.

А.Т. Несмотря на то, что до тринадцати лет я прожил в Праге, в Москве мне нравилось – притом, что жизнь тогда была не ахти какая радужная: «Леонид Ильич Брежнев лично», комсомол, КГБ и все прочие дела – но, тем не менее, у нас было свое, абсолютно автономное от Советского Союза, можно сказать, подполье, и мне очень нравилось это подполье обустраивать и делать его интересным. Я никого не искал, я никогда ни к кому в двери не скребся, челом не бил. Еще в школе в девятом классе я писал сочинение по «Преступлению и наказанию» с позиции дзен-буддизма. Я тогда этим делом очень увлекся и читал Судзуки Тэйтаро. И еще какие-то дзенские книжки. И на это подсел, потому что очень любил в детстве Сэлинджера и в каких-то литературоведческих трудах о Сэлинджере я вычитал, что он, оказывается, адепт дзен-буддизма. И стал узнавать «а что такое дзен-буддизм?» – и этим делом увлекся… А из-за увлечения к обустройству неформального пространства я с другом Сашей стали делать в Москве дискотеку. Люди тогда даже не знали, что такое дискотека, но в Чехии дискотеки были, и я про них знал. И с 1972-го по 1974-й год вел дискотеки в главном корпусе МГУ, в кафе Б-4. И, соответственно, по этой самой цепочке, на дискотечную наживку выловился журнал «Ровесник». Поскольку оказалось, что писать у меня получается, возникли и какие-то другие журналы. Но, журналистикой я стал заниматься не по собственной инициативе. Это меня нашли. Явилась женщина из журнала «Ровесник». Говорит: «Вот вы тот, кто нам нужен, а то нас заваливают письмами, просят рассказать о рок-музыке, а мы обратились в Союз композиторов, в Союз журналистов, и нет у нас в СССР ни одного специалиста по рок-музыке, а вы так интересно все рассказываете, давайте вы нам будете что-нибудь писать». Вот, собственно говоря, именно таким образом началась моя журналистская карьера.

Артемий Троицкий, 1996 год. Фото Сергея Борисова

Учился я в Экономико-статистическом, и по этой резьбе из меня должен был получиться математик-экономист, но не вышло. Чему во многом способствовало мое увлечение меломанией и близость к столичному андеграунду. Когда я закончил высшее учебное заведение, мне надо было идти работать по распределению в организацию под названием ЦСУ – Центральное статистическое управление СССР. Это был 77-й год. Мне очень не хотелось идти туда работать. И я не пошел. И за мной охотились милиция, военкомат и прочие. Я скрывался, потому что мне категорически не хотелось идти работать в совковую контору. Потому что я знал, что я там буду себя чувствовать плохо. И точно также с большим риском ушел от армии. В институте у меня была военная кафедра, где меня тут же возненавидели преподаватели. С военной кафедры меня отчислили за дерзкие речи, длинные волосы, не армейскую манеру одеваться и нежелание идти на какие-либо уступки. Это означало автоматическое отчисление из института и то, что тебя просто отсылают в армию. Тем не менее, я на это пошел. И без всякого блата, ценой своих собственных актерских усилий, я смог сделал так, что получил белый билет. Стал тунеядцем, бегал и рисковал угодить на этот раз не в армию, а в тюрьму, как это произошло с братом Пети Мамонова, который был примерно в такой же ситуации. Тем не менее, я перегнул эту ситуацию, я нашел даже в тогдашнем совке для себя лазейки и в результате смог заниматься тем, к чему стремился – легализованным бездельем. Ситуация же в московском андеграунде конца семидесятых на период легализации рок-музыки и движений, которые пошли в этой канве, была на мой взгляд такая…

У властей всегда было два варианта действий по отношению к неофициальным и диссидентским кругам: либо все давить максимально жестким образом, либо не давить, но контролировать. Когда они не давили, все тут же расцветало под самыми разными предлогами, особенно в студенческой среде. Был, скажем «Клуб любителей научной фантастики», на вид довольно безобидный, а на самом деле абсолютно диссидентский. В МИФИ был клуб им. Рокуэлла Кента; их изюминка состояла в том, что они занимаются прогрессивной зарубежной живописью, литературой, что это все идет в канве американской компартии и другой, успокаивающей присматривающих, мишуры. Конечно, ничего этого не было, а было увлечение всевозможной литературой и меломания. Такого рода контор, типа «Рога и копыта», которые имитировали какую-то одну деятельность, являясь на самом деле чем-то другим, было огромное количество. Повсюду были какие-то кружки, потому что была невероятная жажда информации, которая в страну просачивалась с огромным трудом. Художественные круги тоже отличались многообразием: полуофициальные, типа того, что сложился на Малой Грузинской, или совсем неофициальные, типа Лианозовской группы. В общем, куда ни ткни – везде кружки, кружочки, круги, хаотичные, нескоординированные, абсолютно разные и по идеологии, и по творческим воззрениям, но при этом они все дружили. Какой-то озлобленной фракционной борьбы не было.

Какие у меня были там приятели, в этих компаниях: с одной стороны музыкальные авангардисты, хиппари, любители электроники, с другой стороны, к этой же компании примыкали всякие стихийные буддисты, любители трансцедентальной медитации, китайской философии. С третьей стороны в этой же компании были православные диссиденты, с четвертой стороны в этой же компании тусили всякие художнички, без них было никуда.

С пятой стороны к этой же компании примыкали «фашисты», то есть Женя Головин и энное количество людей вокруг него, удивительные ребята, они сами шили себе мундиры СС и время от времени приходили в фашисткой форме на студенческие и арт-вечеринки. При том, что это явление вообще никак не сочеталось ни с хиппарями, ни с православными, ни с буддистами, все были вместе и прекрасно друг к другу относились.

И было одно единственное опасение – стукачи, их все боялись как СПИДа или герпеса. В каком-то смысле были опасны фарцовочные круги, и именно тем, что контролеры могли замести их по факту каких-то финансовых операций. Хотя мне по эстетическим соображениям эта среда не нравилась, ведь можно было жить, если не совсем без денег, то с небольшим их количеством. В любом случае, уже на рубеже восьмидесятых случилось несколько громких уголовных дел, когда вслед за подъемом полулегальной концертной деятельности власти стали закручивать гайки. В рамках дел группы «Жар-птица» или того же Новикова музыкантам вменялась спекуляция и они уголовно преследовались. По большому счету, преследовались те, кто больше всех высовывался, был активен и заметен, или те, вокруг которых образовывались тусовки. Или те, кто слетал с советской социальной резьбы и выпадал из социума. Таких бывало, что раскладывали по психбольницам, стригли и пытались привести в соответствие с советской мифологией, которая уже сильно отличалась от советских же реалий.

Здесь фигурировал и второй момент, за который могли прихватить по закону: было то, что в рамках советской мифологии отрицалось как факт, – наркомания. Которой якобы в советском союзе не было, как и секса. Наркоманские тусовки были, но это не было важно; ни для кого из всех, с кем я когда либо встречался, это не было стержнем существования. Среди моих знакомых единственным идейным наркоманом был Игорь Дегтярюк, лидер группы «Второе дыхание», эдакий московский Джимми Хендрикс, которого потом отправили в больницу, откуда он вышел коротко стриженным и вообще другим человеком, и какие-то художнички, в основном не московские, а скорее среднеазиатские, южане. Но и опять же это не было чем-то существенным. Настоящей идейной наркоманской прослойки не было, никаких советских Тимоти Лири и Кена Кизи не существовало. Кастанеда читался, но «практическое применение» обрел разве что только в девяностые.

М.Б. Ну, с другой стороны, существовал мистический экзистенциальный московский андеграунд вокруг фигуры Евгения Головина и Мамлеева, с жесточайшим и экзистенциональным бухаловом. Допивались тогда до литературно-поэтического сатори как Анатолий Зверев до гениального рисования. И эти кружки, скажем так, битнические, начали к началу восьмидесятых сближаться. Была причина, по которой происходило сближение?

А.Т. Прессинг начала восьмидесятых, которому многие подвергались, сгрудил под высочайшим напряжением самых разных, даже противоположных людей в одну сферу. Я был одним из очень немногих, кто все время курсировал между городами. Конечно, в большей степени я фокусировался на музыке, но, например, в Москве почти не знали, что происходит в Питере и наоборот. А уж о том, что происходит в Таллине, Риге и Вильнюсе даже не подозревали. Соответственно, после того, как этот пресс сняли, произошел взрыв сверхновых, и нас раскидало в самые разные стороны. И очень многим из той моей компании я бы сейчас руки бы не подал. Все эти подросшие и мутировавшие шовинисты, фашисты, православные фундаменталисты и прочие… А тогда все были вместе и были настроены романтически и были по-юношески наивны. Если разобраться, то было просто скучно и нечего делать; большого количества информации не было ни у кого, поэтому, чтобы ею поделиться, люди собирались вместе. Как теперешние файлообменники в интернете: я приносил новые пластинки Kraftwerk, Tangerine Dream, King Crimson и так далее, кто-то приносил самиздат, кто-то приносил альбомы Роя Лихтенштейна; таким образом мы приобщались к тому, что нам было запрещено. Из-за того, что групп и кружков было много, между ними происходила химическая реакция, а под давлением власти она усиливалась и ускорялась. Наверное, поэтому во всех городах СССР появилась своя локальная и уникальная история. Если говорить о музыке, то в Москве и в Питере она развивалась абсолютно по-разному.

Единственная московская группа, которая в Питере имела какое-то значение на рубеже восьмидесятых, была «Машина времени», все остальное шло мимо ушей. В Питере уже был свой рок-клуб, но событие, которое легализовало рок-музыку в СССР, произошло в Тбилиси в 1980-м году. Хотя легализовало только на два года, после чего все это было придавлено в масштабах страны. Фестиваль в Тбилиси – явление отдельно стоящее, которое было не в общем русле, в том числе, по чисто географическим соображениям. В Грузии была как бы своя цивилизация, у них были богатые люди, свои цеховики, свое кино, свои художники, своя музыка, и они могли себе позволять очень многое из того, что в Москве было просто невообразимо.

Аналогичная вольная история была в Прибалтике, но по другим соображениям – там было мощное западное влияние, финское телевидение под боком. Они просто не могли запрещать рок-музыку и то, что можно было буквально посмотреть по телевизору или поймать через приемник. Вот Грузия, Прибалтика, еще чуть-чуть Свердловск. Туда меня занесло один раз, это были первые гастроли «Машины времени» за пределами Москвы и Питера, фестиваль назывался «Весна-УПИ», УПИ – это уральский политехнический институт, где Ельцин учился. Что поразило, при том, что 1978-й год – «Машины времени» не было еще в профессионалах, было еще два года до Тбилиси, все знали «Машину времени», все знали их песни наизусть, благодаря такому феномену, как магнитиздат. И эта меломанская и самодеятельная активность вместо того, чтобы быть поддержанной, в начале восьмидесятых вызвала обратную реакцию.

М.Б. Да, андроповский период отметился целым пакетом мер, статей, демонизирующих рок, и списком запрещенных и не рекомендованных к прослушиванию групп.

А.Т. Об этом я не говорю. Это скучная банальная история, вызывающая сейчас интерес только у тех, кто совсем ее не застал. Во-первых, надо сказать вот что: фактически вплоть до начала восьмидесятых годов отношение масс-медиа и тех организаций, которые масс-медиа курировали, к рок-музыке, авангардному искусству и так далее, было в высшей степени апатичным. С одной стороны существовал некий вялый политический заказ:

имеются их нравы, декадентская западная культура, которую надо время от времени поливать. Этот заказ был не особо обязательным к исполнению, но находились любители, которые писали какие-то фельетоны и обличительные статьи. И точно так же находились любители другого рода, в их числе был и я, которые под эту сурдинку, под это копание, которое тогда называлось контрпропагандой, занимались на самом деле пропагандой. То есть, был главный молодежный контрпропагандистский орган – журнал под названием «Ровесник», орган ЦК ВЛКСМ, который весь был посвящен жизни «ровесников» за границей. Разумеется, там были большие статьи про молодежь Кубы, Вьетнама, братской Польши и Чехословакии, а также были и статьи про молодежь западную. В принципе, надо иметь в виду еще такую вещь: при том, что Советский Союз был, несомненно, тоталитарным государством, он был и явно дряхлеющим тоталитарным государством. И, конечно же, никакого такого реального сталинизма, никакого реального Big Brother'а не было. То есть, на самом деле, в общем-то был тоталитаризм, но с огромным количеством каких-то халтур, плохо замазанных щелей и всяких дырок.

Это касается и средств массовой информации. Всегда было известно, какие из них реально «держимордовские», в которых были зубодробительные статьи о буржуазной культуре и ее прихлебателях с нашей стороны. А какие из СМИ либеральные, в которых что-то можно было сделать. Такая же ситуация расслоения была и с театром: с одной стороны были МХАТ, Малый, Театр Советской Армии, а с другой Таганка, «Современник», театр Васильева. Подобная ситуация разделения к середине восьмидесятых интерполировалась уже на все. А основная медиа-история, связанная с рок-культурой, началась, я бы сказал, с 1986-го года. До этого не было никакой реальной связи между советскими средствами массовой информации и культурным подпольем. Что привело к всплеску музыкального самиздата и особого внимания к журналистике.

Могу привести один вопиющий пример. В начале восьмидесятых, где-то с 83-го по 85-й год, я в Москве и вообще в Российской Федерации, находился под абсолютным запретом. Было разослано письмо из отдела культуры ЦК КПСС, которое потом было продублировано ВЛКСМ, профсоюзами и так далее, где говорилось о том, что я идеологически вредный журналист, что не рекомендуется со мной сотрудничать. Причиной была рок-музыка. Там была моя фамилия и список моих псевдонимов, типа Т. Артемьев или Артемов, что-то такое… И, на самом деле, запрет был очень жесткий. Но в это же самое время, в 83-84-м году я в Риге, столице советской Латвии, на единственном тамошнем государственном телевизионной канале, вел ежемесячную музыкальную передачу под названием «Видео-ритмы», где мы с покойным Юрисом Подниексом показывали всяких Duran Duran'ов, Мадонну и так далее. Это я к тому, что в некоторых регулярных СМИ, вполне можно было, соблюдая определенные границы и правила игры, вещать о том, чего вожделела наша прогрессивная молодежь: и про Pink Floyd, и про Led Zeppelin, о многом.

М.Б. Но СМИ советского периода имели совсем отличный вес от нынешних, сейчас люди, не заставшие этот период, не совсем это понимают.

А.Т. Влияние СМИ было огромным. То есть, когда я писал в тот же журнал «Ровесник» про Led Zeppelin, например, я мог быть абсолютно уверен, что практически все ушлые меломаны в стране эту статью прочтут: и потому, что тираж журнала был больше миллиона, и потому, что эту статью потом будут ксерокопировать, вырезать, переснимать. А некоторые, я видел это собственными глазами, переписывали мои статьи от руки, что совсем уж трогательно. Резонанс был бешеный, и авторитет у прессы был гигантский. В случае со мной, это было просто анекдотично, мне было всего девятнадцать-двадцать лет, я был полухиппи-полупанк, маргинальный тип, меня тогда отчислили с военной кафедры института за непристойную манеру одеваться. Но при этом я печатался в органе ЦК ВЛКСМ, и какие-то «комсомольские бонзы» и люди из Союза Композиторов, уж не говоря про более простых советских знакомых, относились ко мне с невероятным трепетом, которого я просто не мог понять. Более того, бытовала легенда, что А. Троицкий на самом деле полковник КГБ, который жил резидентом двадцать лет в Англии, и потому он так запанибратски обо всех пишет.

М.Б. Мифология. Она, видимо, присутствовала везде и в маргиналиях, и в кулуарах официоза. И слухи обрастали мифами, которые тоже являлись чем-то важным, если не равноценным главному мифу-идеологии.

А.Т. Мне кажется, что все из-за того, что вообще «ничего» не было. Я имею в виду и дефицит в быте, и неудовлетворенность в культурном пространстве. Из-за дефицита и «железного занавеса» люди создавали массу чего-то своего. Стихийная самодеятельность, она была повсюду. В самых разных областях: и в области творчества, и во всяких паразитических информационных полях, городских слухах. Чего стоят одни только могучие разветвленные апокрифы по поводу того, что Beatles выступали в Советском Союзе. Все это возникло, естественно, после того, как была обнародована песня Back in the USSR; только это было в 1968-м году, а в 1966-м, как известно, Beatles прекратили публичные выступления.

И что можно сказать, целый пласт неофициальной культуры сформировался к году эдак 78-му. Если не пласт, то точно его каркас. Творчество было сырым, мифотворческим и неофициальная культура не имела законченного характера. Но было два сформировавшихся вектора, между которыми болталось новое рок-явление, образовывая ту самую химическую реакцию… Одно из которых развивалось в ключе авторской песни, в зените которой пребывал Владимир Высоцкий, чья деятельность обрастала скандальными слухами, как и Театр на Таганке. К этому направлению примыкали другие барды, и в этой среде, отчасти близкой к городскому шансону, отчасти к фолку бурно процветал магнитиздат. Сначала это были бобины, потом кассеты. Обмен, записи и перезаписи стремительно образовали гигантскую индустрию. Это новое явление сдетонировало и для рок-культуры. Тот же Майк Науменко и Виктор Цой попали в этот оборот магнитных записей и примагнитили свою публику во многих регионах. Записи рок-музыки начала восьмидесятых значили много и связывали многие регионы СССР.

М.Б. Вот здесь, как мне кажется, и находится ключевой момент, когда рок, и до этого отдельные представители «бард-шансона» стал тем рупором «правды низов», что затронула круги, выходящие за рамки сложившейся неформальной коммуникации того периода. Субкультурная правда против мифов.

А.Т. И что касаемо бардовской темы, не смотря на подъем электронной музыки и электрогитарного драйва, для меня в истории восьмидесятых, существует минимум два человека, о которых я мог бы сказать, что благодарен судьбе за то, что она меня с ними свела. Один из них Саша Башлачев, который является для меня представителем этого направления, близкого к бардам, – но не побоюсь заявить, что для СССР того периода это было явление космическое. Да, прямо вот такое НЛО, нечто потустороннее и божественное, и это не смотря на то, что я человек не очень религиозный. Но на момент, когда наши пути пересеклись, не без помощи молодого тогда журналиста Парфенова, это было действительно какое-то неземное ретранслирование каких-то пронзительных и понятных каждому сущностей. Меня, естественно, это явление поразило; я привез его в Москву, но СашБаш, переехав в Питер, вскоре утратил эту космическую связь и ушел. Сложно сказать почему, просто вот раз – и как будто его от потустороннего отрезало. Пролетело НЛО, кто успел, тот застал… Получилось так, что незадолго до гибели он приехал вместе с подружкой из Ленинграда в Москву и зашел ко мне переночевать. Я тогда ему отказал. Сказал: «Давай, Саня, заходи как-нибудь еще» и до сих пор считаю эти слова своей чудовищной ошибкой. Возможно, это многого не изменило бы, но после этого отказа я чувствовал себя потом дискомфортно.

Другим, уже состоявшемся к этому времени направлением, был джаз. В джазовой среде конца семидесятых блистало трио Ганелин-Чекасин-Тарасов, и вокруг всего этого появился Курехин. Курехин поначалу был чисто джазовым человеком. Мы с ним познакомились в конце семидесятых годов, он тогда играл в ансамбле Анатолия Вапирова, тенора-саксофониста, который потом женился на болгарке и уехал из страны. Играли тогда многие, что называлось «новый джаз». Лидерами направления «нового джаза», естественно, было упомянутое трио, это был гениальный ансамбль глобального уровня, сейчас, по прошествии времени, это очевидно. Их можно ставить в один ряд с Колтрейном, Майлзом Дэвисом и прочими. Когда они развалились, это случилось как с Beatles, все – химия была утеряна. И вот при «королях» ГТЧ была такая свита: ансамбль Архангельского, еще какие-то латыши, эстонцы.

М.Б. Это трио сумело прошуметь в Европе еще на рубеже восьмидесятых со своей темой, одной из составляющих которой было действие, сходное по смыслу с перформансом. Я это к тому, что у Сергея был хороший пример акционизма перед глазами. Который, возможно, лег в основу его дальнейшего подхода.

А.Т. Не исключено, мы тогда совсем не знали такой терминологии, как хэппенинг, перформанс. Они только-только стали появляться из джазовой среды. В Питере новыми джазовыми людьми были квартет Вапирова, где Сергей был пианистом. И вот именно Курехин, которого я бы выделил как одну из знаковых фигур восьмидесятых, стал развивать жанр хэппенинга, вытаскивая на сцену всех друзей и знакомых и формируя свой театр музыки и жизни. Это совпало с какими-то первыми изменениями в стране, когда на запах Перестройки потянулись первые иностранцы. Если говорить о полезных иностранцах, то первой была, несомненно, Джоанна Стингрей. Были свои иностранцы и у художников-нонконформистов, и у театралов, но я к ним отношения не имел. Джоанна Стингрей намолотила тут очень много, работая при этом достаточно бескорыстно. В отличие от многих других, которые приезжали, чтобы сделать какую-то профессиональную работу, как многочисленные киношники и документалисты, или просто, чтобы разбогатеть. Были и такие. А Джоанн приехала, освоилась как своя, и денег ей, в общем-то, было не нужно. И сделала она очень много, запустив процесс «Красной волны» для местных музыкантов и помогая художникам со связями. Вся эта активность помогала стремительному взлету «Популярной Механики», которая была как бы отражением всей химической реакции в социуме. Со второй половины восьмидесятых Курехин, получив свой новый язык описания, делал в Питере все, что хотел. Всех гнул и в хвост и в гриву, при этом многие считали за честь поучаствовать в этом балагане. Даже не понимая, что Курехин от них хотел; точнее, он даже не хотел – он командовал. Сергей был везде, и на сцене и в телеэфире, и в кино, и на городских акциях. Прозвище «Капитан» закреплено за ним вполне заслуженно. Но этот корабль куда-то не туда свернул уже на рубеже девяностых, и мне кажется, что виноваты в этом именно наши художнички. Мне очень нравились картинки Олега Котельникова, Тимура Новикова с его «новой волной», вписанной в рок-эстетику, но только до конца восьмидесятых. Потом Тимур резко превратился в какого-то старца, и вся эта менторская «Новая Академия» с какими-то сомнительными личностями, готовыми поклоняться Тимуру Петровичу, мне была абсолютна неинтересна. И, видимо, не только мне. Но они тянули одеяло на себя, и это сыграло свою роль в распаде «Поп-Механики», а в девяностых я вовсе ужаснулся, в какой компании Сергею удавалось пребывать. Все эти подросшие псевдофашисты и нацболы.

Не смотря на дикую динамику событий в его и моей жизни, мы не раз пересекались. И у нас были какие-то разговоры по этому поводу, когда мы встречались в девяностые.

Тогда же, в девяностых, Брайан Ино познакомился в Петербурге с Курехиным, но отношения у них не сложились – я думаю, что в первую очередь они не сложились из-за языкового барьера: Курехин по-английски не говорил, а оба они люди очень вербальные. Во-вторых, я думаю, это было связано до некоторой степени с ревностью Курехина к таланту и влиятельности Ино. Курехин привык быть абсолютным монархом у себя в Питере – там все уже ходили перед Сергеем на цыпочках. Он был абсолютным авторитетом, и он, на самом деле, был лучше всех. А Африка был как пудель у Курехина, и, можно было только огнеметом остановить от окучивания Брайана Ино. Это, думаю, мешало их контакту, а он в плане художественном и музыкальном мог дать какие-то уникальные результаты.

А в 85-м году, когда у Сергея начался подъем «Популярной Механики», на сцене участвовали «Новые художники», «Митьки», друзья-музыканты и авангардисты от мод. Я тогда сошелся со Светой Куницыной, которая работала искусствоведом в Доме моды на Кузнецком мосту. Она не имела никакого представления о нашей авангардной моде, была совершенно вне тусовки, и мне захотелось ее к ней приобщить. Мы придумали первый фестиваль альтернативной моды, я стал шарить по своим знакомым и очень быстро обнаружил Катю Филиппову, Катю Микульскую, Лену Зелинскую, всех, кто показывал тогда то, что называлось «авангардной модой». Ко всему этому я, соответственно, приартачил музыкальные номера: «Среднерусская возвышенность», «Звуки Му», «Центр», дуэт «Прощай, молодость». Резонанс был сильным, и практически сразу после этого показа, мы свозили участников на фестиваль в Ригу. Музыкальное сопровождение делал Алексей Тегин и происходило это в каком-то здании, похожем на костел. Фестиваль имел бешеный успех, но я это дело забросил, дальше темой модой занималась только Куницына. Я сам никогда не стремился как-то модно и экстравагантно одеваться, к тому же пренебрежительно относился к фарцовщикам и всему, что с этим связано, а связано с ними в мою молодость было многое. В том числе и понимание моды. К тому же в Риге был активен Бруно Бирманис, организовавший «Ассамблею неукрощенной моды», но у него все было уже чуточку более гламурно, более художественно, там на подиуме присутствовала уже реальная дизайнерская мода.

Но поскольку я уже занимался международным делами и был большим селебрити в Лондоне и Нью-Йорке, то помимо всяких знаменитых музыкантов, благодаря Брайану Ино, познакомился и с деятелями из мира искусства и дизайна. Тот же Ино познакомил меня с Эндрю Логаном. Эндрю Логан в свою очередь познакомил меня с Зандрой Роудс, Вивьен Вествуд. И через эти цепочки связей многие были выдернуты в Ригу на «Ассамблею неукрощенной моды».

М.Б. Ваши ощущения от Америки оплота капитализма и чистогана?

А.Т. Приехал я впервые в США в 88-м году. У меня там вышла первая книжка, в Штатах, и мне было интересно примерить пресловутый американский образ жизни к своей шкуре. Я некоторое время работал в очень известном Нью-йоркском издании Village Voice. Я там месяц или два проработал, и понял, что такое Америка и что такое капитализм, и что такое жизнь «покапиталистически». Абсолютно точная метафора, которая еще тогда родилась у меня в голове: «жить в Америке – это то же самое, что ехать в гору на велосипеде». Надо постоянно крутить педали. Ты все время крутишь педали, поскольку едешь в горку. И у тебя уже нет времени посмотреть по сторонам, на окрестные поля и луга, я уж не говорю о том, чтобы посмотреть на небо – оценить красоту облаков и то, что за ними. Надо все время крутить педали. Если ты бросил крутить педали, то ты тут же падаешь и съезжаешь назад, в придорожную канаву – и все. Это стиль жизни всех тамошних молодых профессионалов – всех, кроме пенсионеров. Я хочу не ехать на велосипеде в горку, а я хочу ездить на велосипеде по ровной площадке, чтобы я мог куда угодно повернуть.

У меня тогда началась новая, уже международная медиа-история, связанная с Перестройкой и Латвией, где я работал на ТВ с 83-го года. И ветер перемен, не сразу, но что-то там надул. По крайней мере, вместе с этим ветром и потеплением режима в стране появились и активизировались иностранцы. Многие из которых ехали в СССР, ехали по редакционному заданию, но были и энтузиасты. Со всей этой историей с иностранцами сошлось несколько векторов. Один вектор – это то, что был глобальный тренд, мода, «горбимания», Перестройка, Гласность и все такое. Второй вектор – это то, что была очень обаятельная, местами очень сильная и талантливая сцена. Очень активные, даже самые полезные для советской среды, я бы сказал, были финны: они устраивали всякие гастроли, кстати, первый альбом того же Скляра вышел в Финляндии, потом они выпустили там альбом «Браво» с Агузаровой… Была такая важная пара – Рейо Никеля и его жена Рия, такие тусовщики-старожилы; Рейо был шефом бюро Финского радио и телевидения в Москве, а Рия сняла фильм о «Тбилиси-80».

М.Б. Иностранцам нравилось то, что тут происходило с музыкой?

А.Т. Многие западные музыканты, профессионалы, реально западали на наших музыкантов. Брайану Ино очень понравилась группа «Звуки Му». Он увидел Мамонова и сказал: «Этот тип, конечно, очень странный, у нас такого нет». И взялся их продюсировать. Брайану хотелось записать альбом, который бы в звуковом отношении как-то подчеркивал или дополнял дикость «Звуков Му» и их своеобразие, а Пете наоборот хотелось, чтобы все было чисто, гладко, максимально культурно, и чтобы они звучали, как Брайан Ферри. В результате получилась, на мой взгляд, пластинка довольно посредственная. Второй и, на мой взгляд, более интригующей главой во взаимоотношениях Брайана Ино и музыкальной России могла бы стать история с Жанной Агузаровой. Я думаю, если бы эта история произошла, то Агузарова была бы вровень с Бьорк – по уровню таланта, я считаю, она ничуть не хуже. Дело было летом 1989-го, когда Жанна ушла из «Браво» и начала сольную карьеру. Она тогда записала совершенно фантастический демо-альбом. Там было, наверное, где-то пять-шесть треков, и это были все песни, которые потом вошли в иных версиях в ее знаменитый «Русский альбом»: «Звезда», «Марина», «Посвящение Есенину» (там она называлась как-то по-другому). Записала она все самостоятельно, и, на мой взгляд, демо звучало более сильно, чем окончательная версия, где все было разукрашено какими-то фанковыми бас-гитарами, гитарными запилами. При том, что я считаю этот альбом лучшей русской поп-пластинкой всех времен. В общем, демо она отдала мне, я передал его Ино, и Брайан пришел в абсолютный восторг. Сказал, что это нечто, и что он готов с Агузаровой работать, несмотря на оскомину, которая у него осталась после Мамонова. Агузарова сама эту историю загубила. Я скажу максимально дипломатично: Агузарова решила, что с Брайаном Ино ей, помимо творческих, надо завести еще и личные отношения. Неожиданно оказавшись под невероятно темпераментной женской атакой Жанны Хасановны, он сразу понял, что семья дороже. Семья, насколько я понимаю, тоже оказалась в курсе.

Или, скажем, Питер Дженнер, в прошлом – менеджер Pink Floyd, и Джо Бойд, в прошлом – продюсер Джимми Хендрикса и Ника Дрейка, из Fairport Convention, запали на «АВИА». Попав на их шоу со всеми этими соц-артовскими пирамидами и конструктивизмами, их реакцией было: «У нас такого нет, sensational!». Тем более, единственное, что из русского искусства всегда было востребовано на Западе в двадцатом веке – это авангард. И «АВИА» со своей темой сработали в десятку. Не смотря на огромные затраты, их повезли на гастроли по Англии, Германии и далее. Основным мотивом было, конечно, то, что в пресыщенной Европе и Америке не было того, что можно было бы найти за железным занавесом с местными корнями, но были и те, кто на этой горби-моде, также хотел подзаработать и находил себе тут контрагентов. В этом смысле самая популярная история была про то, как в те далекие времена схлестнулись два фарцовщика: Док МакГи, менеджер Бон Джови, и Стас Намин. В результате возник уродливый проект «Парк Горького».

М.Б. Но ведь были и те, кого не интересовал маркетинг и клюква, а именно инсайд. Возможно, больше это было связано с художниками и культурными кругами?

А.Т. Была целая прослойка людей, которая приехала в Москву делать инсайдерские истории. Они попадали в андерграунд и интересовались им. Что касается всех прочих, я имел дело с теми, кто приезжал больше по музыкальным делам, и тогда было снято порядка десятка документальных фильмов про русский рок, андерграунд и т. д. Несколько французских, пара немецких, пара финских, один бельгийский, пара английских, штуки три американских. Они все снимали эти фильмы, приезжали и уезжали.

В лучшем случае, впоследствии на базе этих фильмов выходили пластинки, как то «От Ленина до Леннона» (то, что выпустили французы), немец из Гамбурга, выпустил «Давай рок-н-ролл»… Но, в основном, это были просто телепроекты: приехали, сняли, показали на тамошнем канале, на этом все закончилось.

Были пара людей, которые здесь зависали более основательно, в основном, французы. Тома Джонсон и Жоэль Бастенер с девушкой, которая успела со всеми здесь переспать. Они тут жили довольно долго, собрали много искусства, искренне полюбив эту тусовку и даже что-то для нее делая. Жоэль сделал компанию «Воля-продакшенз» и выпускал альбомы Цоя, «Аукцыона», вывозил их на гастроли; Тома Джонсон много писал, издавал. Иностранцы делали что-то полезное, но очень часто это оказывалось палкой о двух концах. Самый характерный пример – это Кенни Шеффер и Марина Олби, компания Belcom. Это люди, которые сделали Гребенщикова, такая богемная нью-йоркская парочка, потом она распалась, Марина вышла замуж за Лешу Хааса и до сих пор живет в Питере и содержит там популярное кафе «Ботаника». Кенни Шеффер – сумасшедший изобретатель, который ко всему прочему придумал беспроводную гитару, богатый малый с обширными связями в музыкальных кругах. Они сюда приехали, имея мандат от компании CBS, она же Columbia и впоследствии Sony, для того, чтобы подписать какого-то русского артиста.

Они выбрали Гребенщикова. Не «Аквариум», а именно Бориса, и мне казалось, что подобное избирательное выковыривание во многом нанесло ущерб только-только вылупившемуся «русскому року». Когда начались эти кураторские проекты из-за рубежа, распад коллективов. Многие из которых очерчивали нашу самобытную канву рок-культуры. А на их месте появлялись химеры рок-эстрады. Я проводил всяческую информационную работу, говорил о том, что если мы хотим быть совместимыми и конкурентоспособными в мире, то мы должны, в первую очередь, выработать самостоятельную концепцию нашей музыки. Поэтому я приводил в пример и тех же «АВИА» с их авангардом, и того же Мамонова с его русскими народными галлюцинациями.

Говорил о том, что у нас страна с могучими интеллектуальными, художественными, в том числе и музыкальными традициями. Есть этника, всякие экзотические периферии, почему бы не изобрести что-то, как это сделали немцы со своим краут-роком: CAN, Kraftwerk и так далее. Но этого не получилось, к сожалению. О причинах можно долго говорить, естественно, это сочетание разных факторов. В каком-то смысле это corruption, но в данном случае не коррупция в чиновничьем смысле, а просто развращение и разложение. Людей развратили какими-то легкими деньгами, и самое страшное – произошла утрата самоидентификации. Культура, которая была сформирована под советским прессом, во многом была вдохновлена тем, чтобы в ту толстую бюрократическую жопу, накрывшую в период застоя практически все наверху, втыкать иголки. А тут на рубеже девяностых чиновничья жопа сверху исчезла, что делать вообще?! Многие просто растерялись.

К тому же за годы Перестройки всего этого рока в виде эстрады стало сразу много везде, и это так же резко надоело обывателю. Пошла обратная реакция: не надо нам, условно говоря, Тимура Новикова, давайте нам Никаса Сафронова, не надо нам «АВИА» и «Звуки Му», а давайте «Ласковый Май» и «Комбинацию», что-нибудь попроще, поприятнее. Все наши подпольщики были жутко востребованы всю вторую половину восьмидесятых, и вдруг эта востребованность резко просела, причем не под влиянием госпропаганды, а просто потому, что были они в моде и резко из нее вышли. Многие, резко взлетевшие на этой волне, так и не превратились во что-то, потому что ничего толком и не умели. Тот же Африка, которого я считаю удачливым фарцовщиком, вовремя оказавшемся в нужном месте и талантливом окружении. Котельников – художник, Густав – хороший парень, но Африка, ставший в каком-то смысле лицом «Ассы» через одноименный фильм, далее фарцовки не продвинулся. Борис, который в составе «Аквариума» был на малодосягаемой высоте много лет, в своей сольной программе на подобную высоту уже не взмывал. Хотя популярность тренда девяностых в виде «русского рока» продлилась какое-то время: до того момента, пока не была окончательно отформатирована через постсоветское радио. Это не отрицает наличия массы талантливых людей, но культпросвещение стало происходить гораздо тяжелее.

Где-то с 1989-го по 1992-й у меня шла «Программа А», где у меня был блок под названием «Авангард», который являлся отчасти культпросветом, где я показывал клипы Тома Уэйтса, Айнштурценд Нойбаутен и прочих. С другой стороны я пытался показывать там и что-то из нашего, группу «НОМ», психоделических шаманистических якутов «Сэргэ», бурятский проект Yat-Kha. Мне кажется, что конец восьмидесятых был лучшим временем для советского телевидения, так оно резко изменилось. Но все это не принесло особой радости, не смотря на то, что программ было много, все эти «Экзотика», «Рок-кафе», «Тишина номер 9».

С 1991 по начало 1994 года работал главным редактором музыкальной редакции Российского Телевидения. Ни много, ни мало. Был задействован в таких телепрограммах, как «Рок-кафе», «Тишина № 9», «Музыка в стиле Пепси», «Экзотика», «Программа А». Потом я оттуда ушел и перешел в марте 1994-го на НТВ, с подачи Лени Парфенова. Там жизнь у меня была более вольготной: появилась программа «Кафе Обломов», более культовая, и просуществовавшая до 1996-го года, в которой успел побывать даже Дэвид Боуи.

Были и радиопроекты, такие, как «Ковчег дядюшки Ко». Но постсоветская реальность менялась, и в девяностые годы я даже впал в депрессию, все оттого, что та былая «полянка» абсолютно рассыпалась, куча народу померло. Кто-то иммигрировал. Культрегеров и героев, которых было и так немного в восьмидесятые, практически не осталось или не было видно.

М.Б. Именно тогда у вас началась эта история с «Плейбоем». Которая началась, насколько помню, в 1988-м году с обложки номера и актрисы Негоды на ней, а потом целый номер снимал герой московской тусовки хиппи семидесятых Саша Бородулин. И вот в середине девяностых открылся русский форпост и вы заступили на вахту в качестве главного редактора. Стали ощущать себя мужчиной повышенного спроса в стране измученного разными обстоятельствами пылкого женского населения?

А.Т. Есть такое очень распространенное стереотипное мнение, что если ты главный редактор журнала «Плейбой», то тебе любая баба даст. Если бы я был каким-то сексуально закомплексованным парнем, которому девушки на самом деле не давали, то я, наверное, использовал бы свое служебное положение. Но у меня таких проблем никогда не было. Естественно, там бывали девушки, которые очень хотели пробиться и в качестве компенсации за свое появление предлагали расплачиваться натурой, но мне никогда не интересно было брать то, что плохо лежит. На самом деле больше проблем было с их мужьями. То есть, это не какие-то ревнивцы, а наоборот. Ко мне время от времени приходили крупные бизнесмены или известные бандиты и приносили мне портфолио своих телок. И некоторые из них мне прямо говорили «я ей обещал». Вот тут у меня были очень даже неприятные ситуации. Я подходил к этому без упертости. Я говорил, что если ваша подруга нам подходит, то мы ее опубликуем и без всяких взяток. Если она на самом деле так хороша, как вы ее расписываете, то мы ее не то что без взяток напечатаем, а мы ей еще и заплатим из расчета сто пятьдесят долларов за съемочный день. Но если она нам не подходит, то никакие ваши конверты не помогут.

М.Б. Понятно. А двадцать первый век и молодежь? Есть ли какая-то разница с теми достаточно безмятежными и наивными советскими поколениями, верившими в рок и революционные изменения, и более прагматичным, прошедшим невзгоды и социальную катастрофу постсоветскими?

А.Т. Сейчас довольно вяло развивается рок, то есть, он вообще не развивается. К сожалению. Какие-то последние, по крайней мере для меня, убедительные рок-новости в нашей стране я услышал в конце девяностых годов. Будь то «Последние танки в Париже» или группа «Ленинград» или какие-то наши психоделические группы московские – это все на самом деле старая история. Тихо смердит «Наше радио» русским роком, скучная ситуация на самом деле. Рок – это музыка, которая интересна теми альтернативами, которые эта музыка предлагает. А у нас что-то с этим вообще никак. И это очень плохо.

А про молодежь – я не сторонник той точки зрения, что нынешняя молодежь, скажем так, не чета нам, что она прагматичная и какая-то бездушная, что «им бы только денег заработать». Молодежь всегда одинаковая, но жизненные обстоятельства заставляют ее по-иному действовать. У нынешней молодёжи гораздо больше пространства для маневра. Мы жили в достаточно черно-белой ситуации, теперешняя молодёжь живет по всему спектру. Разумеется, в нынешних рыночных условиях, в условиях максимального простора действия, она должна быть прагматичной, иначе это просто глупо. Не думаю, что у нынешней успешной молодежи есть какие-то особенные черты в отличие от предыдущего или предпредыдущего поколения. Я считаю, у нас вполне симпатичная молодёжь, а некоторые жлобы, карьеристы, лицемеры были во всех поколениях, не думаю, что процент их сейчас заметно выше, чем в шестидесятых-семидесятых.

Для меня же весь пафос второй половины восьмидесятых состоял в том, что это было единственное время в моей жизни, когда мой личный вектор совпадал с вектором всей страны. Все остальное время я жил против. Против системы, истеблишмента, государства. Это было и в советское время, и в девяностые годы, это есть и теперь. А единственное окошечко, когда все совпало, когда мне казалось, что все идет правильно, что можно что-то сделать, и у нас может быть свободная, но при этом честная и веселая авангардная творческая сторона – это период с 1986-го по 1991-й год. И по ощущениям, я себя искренне считаю именно восьмидесятником.

Content

Миша Бастер
Ассы – в массы. Часть четвертая

Гарри Асса

Никола Овчинников и Сергей Воронцов

Олег Котельников

Олег Флянгольц

Кирилл Миллер

Аркадий Насонов

Инал Савченков

Герман Виноградов

Олег Шишкин

Кирилл Преображенский

Костя Звездочетов

Георгий Острецов

Алексей Тегин

Артемий Троицкий