Сергей Юров

Убийство в имении Отрада

Детям моим, Ульяне, Евгении и Анастасии, посвящается

Действующие лица:

Андрей Васильевич Извольский, полковник, хозяин имения

Елена Пантелеевна Извольская, его жена

Анфия Филимоновна Извольская, его мать

Аглая Извольская, его старшая дочь

Анастасия Извольская, его младшая дочь

Гости:

Евстигней Харитонович Хитрово-Квашнин, штабс-ротмистр

Подполковник Матвей Аверьянович и Таисия Гордеевна Измайловы

Коллежский асессор Тимофей Александрович и Амалия Кондратьевна Бершовы

Титулярный советник Илья Евсеевич и Клавдия Юрьевна Нестеровы

Игнатий Леонидович Петин, секунд-майор

Коллежский регистратор Леонид Игнатьевич и Аграфена Васильевна Петины

Поручик Ардалион Гаврилович и Антонина Герасимовна Зацепины

Авдей Фирсович Потулов, поручик

Антон Андреевич Горелов, корнет

Эраст Семенович Кузовлев, корнет

Анна Степановна Плахово, капитанша

Лидия Ивановна Матякина, подпоручица

Клеопатра Фирсовна Щеглова, подпоручица

Мелания Щеглова, ее дочь

Ираида Гурьевна Доможирова, подпоручица

Татьяна Доможирова, ее дочь

Анри Деверье, французский подданный

Михаил Иванович Яковлев, коллежский регистратор, секретарь уездного суда

Анисим Агапович Ларин, петродарский купец

Слуги в имении Отрада

Порфирий, камердинер

Терентий, дворецкий

Ставр, садовник

Прохор, конюх

Тимофей, доезжачий

Ануфрий, сын борзятника

Архип, голубятник

Прочие:

Иван Петрович Селиверстов, капитан-исправник

Василий Алексеевич Брусенцов, подпоручик, заседатель нижнего земского суда

Иван Александрович Зеленев, титулярный советник, секретарь нижнего земского суда

Осип Петрович Вайнгарт, штаб-лекарь

Антон Варсанофьевич Дудкин, дворянин, дирижер крепостного оркестра

Софья Матвеевская, петродарская дворянка

Юзеф Делерс, курский купец

Филат Терпугов, петродарский купец

Купцы, мещане, однодворцы

ГЛАВА 1

Отставной штабс-ротмистр Хитрово-Квашнин, правя легкой бричкой, с интересом разглядывал местность по обе стороны дороги. Навстречу бежали поля, мелькали владельческие деревушки, возникали и долго тянулись крупные однодворческие села. После короткого дождя вдруг распогодилось, от темной тучки, что висела в небе, не осталось и следа. Было приятно видеть, как июньское солнце играет на маковках церквей и золотит железную кровлю помещичьих гнезд.

Встречавшиеся однодворцы дружелюбно посматривали на проезжавшего барина. Крепостные крестьяне издали снимали поярковые шляпы и суконные картузы и низко кланялись ему. Иные из них восклицали: «С приездом, Евстигней Харитоныч!» Он c улыбкой кивал им в ответ, пытаясь вспомнить, какому помещику они принадлежали… Нет, а все-таки приятно снова видеть знакомые места!.. Сколько раз проезжал он по этому пути в прошлом?! Не забыты ни одна лощинка, ни один взгорок … И, куда не кинь взор, всюду владения местного дворянства… Тут, слева, поля Гардениных, Прибытковых, Сумароковых, по правую руку — князей Волконских, флотоводцев Сенявиных… А вот и землица отставного поручика Маслова, сменившего его на посту земского исправника…

Свежая зелень березовых и тополевых рощиц радовала глаз. C полей тянуло свежевспаханной землей, слышался птичий щебет. Хитрово-Квашнин вздохнул полной грудью и пригладил темно-каштановые волосы. Сорокадвухлетнему ездоку почти не приходилось понукать лошадей, соловый и чубарый бежали ходко, без всякого напряжения. Большей частью дорога шла по плоской местности, иногда уходя под уклон, чтобы вскоре вновь вытянуться прямой темно-бурой лентой.

Вдали, у самого горизонта, широкие поля упирались в длинную темную полосу соснового леса… Хм-м, ходят слухи, что в нем c недавних пор хозяйничает шайка разбойников какого-то Стеньки Колуна… Беда! Куда же смотрит исправник?.. А вот и большая уездная чересполосица!.. Владения Козловых, Кузовлевых, Осиповых, Писаревых, Росляковых, Уваровых и Бог знает каких еще помещиков! Но каждый дорожит своим клочком земли, не уступит и пяди!

В голове штабс-ротмистра возник образ двоюродной сестры по материнской линии Елены Пантелеевны Извольской, на именины которой он и поспешал в этот приятный летний денек… Вот судьба, не красавица, низенького роста, веснушки по всему курносому носу, а взяла да и очаровала одного из самых крупных и влиятельных помещиков в уезде! И, cудя по всему, продолжает жить с ним в любви и согласии. Местные кумушки утверждали, что Андрей Васильевич Извольский ни разу не нарушил клятвы Гименея. А им, этим всезнайкам, можно верить. Помнится, вертопрахи помоложе, не пропускавшие ни одной юбки, посмеивались над ним, но негромко, втихую. Извольский в вопросах чести щепетилен, во время службы в Санкт-Петербурге часто дрался на дуэлях и остался целехонек!.. Ведет переписку с влиятельными лицами в окружении губернатора, имеет связи в столице. С дворянами весел и приветлив, дворовых и крестьян не гнобит, но и поблажек не делает.

Сестра в письме привела список гостей. Так и просится на язык грибоедовское: «Ба, знакомые все лица!»… Уездный предводитель дворянства Лодыгин, супруги Бершовы, Нестеровы, Петины, Зацепины, поручик Потулов, корнеты Кузовлев и Горелов, капитанша Плахово и, конечно же, вдовые подпоручицы Доможирова, Матякина и Щеглова. Все родня да друзья семьи. Новых персон немного — петродарский купец Ларин, секретарь уездного суда Яковлев, чета дворян Измайловых и… природный француз Анри Деверье, прибывший в Россию с научной целью. Отдельные гости с некоторых пор пребывали в ссоре между собой и появлялись у Извольских только порознь. Елена Пантелеевна, горя желанием помирить их, попросила мужа использовать свой авторитет для улаживания прискорбных разногласий. Андрей Васильевич каждому из дворян послал приглашение, сделав пометку, что отказ воспримется как знак неуважения не только к его дражайшей половине, но и к нему лично.

Хозяева — большие хлебосолы, гостей потчуют по два-три дня кряду! Оркестр у них из доморощенных крепостных музыкантов, небольшая театральная труппа из дворовых людей… А как любила гащивать в большом усадебном особняке покойница! Бывало, скажет: «Поедем-ка, Евстигнеюшка, к Извольским. Отдохнем, посмотрим спектакль по какой-нибудь пьесе, послушаем музыку. Где еще в наших местах можно отвести душу?»

Впереди показались беговые дрожки, влекомые саврасой худой лошаденкой. Завидев бричку, возница прижался к обочине, снял шляпу и стал кланяться. Хитрово-Квашнин, поравнявшись с дрожками, окинул взглядом встречного ездока и попридержал лошадей.

— Тпру!.. Никак ты, Никодим Саввич?.. Чего это жмешься к обочине, словно кучер какой-нибудь?

— Евстигней Харитоныч!.. Вот так неожиданность!.. Вы, что ж, вернулись?

— Что за «вы»?.. До моего отъезда мы всегда были на «ты».

Хитрово-Квашнин вдруг вспомнил, что Никодим Осипов, служивший под его началом заседателем в нижнем земском суде, недавно влез в долги и вынужден был заложить свое именьице. Об этом писано в сестринских письмах. И виной всему карточные долги и волокитство. Хм-м… вспоминается барский дом коллежского регистратора — деревянное ветхое жилище с покосившимся крыльцом и двумя комнатенками. В одной обитал сам барин со своим престарелым дядей, в другой, разделенной перегородками, кое-как ютились дворовые.

— Как поживаешь, Никодим Саввич?

— Ничего, живем помаленьку… Вот возвращаюсь из Алексеевки. Заглянул туда по просьбе Ивана Александрыча Ханыкова.

Штабс-ротмистр прищурил глаза и пригладил кончики усов. Видно, незавидно житье твое, Никодим. Ездишь на каких-то дрянных дрожках, кланяешься проезжающим дворянам. У богатых соседей на посылках. Верно, сидишь у них на краешке стула, хихикаешь, лебезишь, на бильярде и в шахматы им проигрываешь. Дрожки свои, поди, у ворот оставляешь, к крыльцу барскому пешочком ходишь. Эх, а ведь подавал надежды, будущее рисовалось в радужном свете. Мечтал прикупить крестьян, на месте деревянного невзрачного домика хотел возвести каменный.

— Ну, бывай, дружище!

— Счастливого пути и доброго здоровьица, Евстигней Харитоныч!

Оставив позади большое однодворческое село, Хитрово-Квашнин переправился через тихую Матыру, свернул влево, и вскоре колеса рессорной брички зашуршали по крупному речному песку подъездной аллеи усадьбы Отрада.

Впереди, за деревьями, показалось одноэтажное каменное строение с мезонином, балкон которого опирался на четыре дорические колонны, и двумя двухэтажными флигелями по обе стороны фасада. Подъезжая к дворянскому гнезду, путник отметил, что оно по-прежнему смотрится солидно и привлекательно. «Похожие особняки стоят в Подмосковье, здесь же они большая редкость», — подумалось ему. — «Эх, надо строить в Харитоновке новый дом. Дедовский, деревянный, крытый тесом и раскрашенный под кирпич, совсем обветшал. В нем и жить-то нельзя. Какой же возвести?.. Конечно же каменный! Он будет одноэтажным, с мезонином и колоннами и, конечно же, с железной кровлей. Приблизительно таким, как у Извольских».

В конце главной аллеи, обсаженной липой, отставной штабс-ротмистр обогнул цветник с фигурными клумбами из роз, левкоев и лилий и остановился прямо напротив парадного крыльца, на котором гурьбой толпились хозяева, их дети и слуги — дворецкий во фраке, камердинер в ливрее, горничные в чепцах и закрытых платьях. Несколько на отшибе стоял незнакомый молодой господин с темными волосами и очками на носу с горбинкой.

Cойдя с брички, Хитрово-Квашнин одернул синий двубортный мундир, поправил орден Св. Георгия, разгладил панталоны и, убедившись, что носки сапог сияют блеском, вручил поводья подбежавшему лакею, а саквояж — дворецкому. С тростью в одной руке, бумажной коробкой в другой, подошел, слегка прихрамывая, к крыльцу, поднялся по ступеням и расцеловал сестру. Обнял затем племянниц, 18-летнюю крестницу Аглаю и 15-летнюю Анастасию, и, наконец, обменялся рукопожатием с хозяином, среднего роста худощавым сероглазым шатеном в длинном архалуке, свободного кроя брюках и лакированных домашних туфлях.

— Добро пожаловать, старый друг, — с теплотой произнес отставной полковник, похлопывая Хитрово-Квашнина обеими руками по предплечьям.

— Рад, очень рад встрече, Андрей Василич. Приятно видеть, что годы тебе нипочем, все такой же бравый и подтянутый.

Извольский указал на чернявого юношу, одетого во фрак и плисовые панталоны.

— Познакомься, Анри Раймон Деверье, наш гость из Франции. На днях пожаловал. Представь, он сын того самого француза, который умер у нас в Отраде от горячки по пути к Гардениным в двенадцатом году. Помнишь, Леночка рассказывала, когда мы вернулись с войны?.. Приехал, чтобы увидеть могилу отца. Заодно серьезно пишет про нашу российскую растительность, про деревья всякие и кустарники.

Хитрово-Квашнин хорошо помнил рассказ кузины. В конце октября 1812 года на пороге усадебного дома Извольских появился больной иностранец. Прежде чем слечь в тот же день в горячке, он поведал удивительную историю. Оказывается, он был офицером в наполеоновской армии, дважды попадал к русским в плен, оба раза был обменен, и служил до тех пор, пока не дошел до Москвы и не влюбился в юную русскую дворянку, гостившую в тот год у своей тетки. Несколько недель длилось ухаживание, и девушка, ему, казалось, отвечала благосклонностью. Но в начале октября ее увезли в родовое имение на присланных отцом лошадях. Жюль Деверье затосковал, исхудал, не находил себе места. Любовь к русской красавице поглотила его целиком. Спустя две недели после отъезда возлюбленной, он не выдерживает: переодевшись в гражданскую одежду, оставляет свою часть и направляется на юг, в Петродарский уезд, чтобы просить ее руки. Неплохо говоря по-русски и избегая, благодаря этому, разоблачения, дезертир почти добирается на перекладных до цели, но внезапная болезнь заставляет его постучаться в двери другого усадебного дома.

Извольская, выслушав необычного гостя, сначала попыталась вылечить его с помощью местного врачевателя из крестьян, потом послала в город за штаб-лекарем, но француз быстро угасал. По его просьбе ему дали перо и бумагу. Свое короткое письмо французский дворянин адресовал сыну, жившему в Гаскони у незамужней старшей сестры. К вечеру ему стало хуже, в бреду он часто повторял имя Анны Гардениной, младшей дочери губернского секретаря Якова Гарденина, владельца имения Богохранимое. Когда штаб-лекарь приехал в Отраду, лечить ему было некого — француз уже отдал Богу душу. Сгорая от любопытства, Елена Пантелеевна взглянула на чужое письмо, но ничего в нем не разобрала — Деверье, увы, написал послание на непонятном для нее языке. А письмо доставили по адресу братья Голицыны, отправившиеся в поездку по Европе в 1815 году.

Хитрово-Квашнин посмотрел на худого высокого иностранца, лицо которого отличалось золотисто-смуглым оттенком, характерным для уроженцев юга Европы.

— Значит, вы получили отцовское послание, написанное на странном языке?

— Уи, мсье. Пардон, ви гаварить по-французски?

Русский кивнул. Французского языка в то время не знали только самые захудалые дворяне, безвылазно сидевшие в своих углах и хлебавшие щи лаптем.

— Отец написал письмо на португальском языке, — пояснил француз. — Моя мать была португалкой, она и научила нас с отцом родному языку, прежде чем уйти в мир иной от оспы… Тетка моя, у которой я воспитывался, в зрелые годы вышла замуж за канадца Жерома Гартуа, торговца пушниной, и забрала меня с собой в Канаду. Там я и вырос. Позже вернулся во Францию, поступил в Сорбонну, стал ботаником. Пишу большую научную статью «Влияние неблагоприятных факторов на жизнеспособность деревьев Европы».

Штабс-ротмистр вспомнил, что у бывшего тамбовского губернатора и известного поэта Гавриила Романовича Державина первая жена была дочерью камердинера Петра III португальца Бастидона. По рассказам, она отличалась красотой, добрым и веселым нравом.

— Гм-м, немцев, французов и англичан всегда хватало в России. Португальцев, напротив, днем с огнем не сыщешь… Ну и что же сокращает жизнь российским деревьям, мсье?

— Я только приступаю к исследованиям, — смутился француз с португальской кровью в жилах.

Хитрово-Квашнин пожелал ему удачи в научных изысканиях, повернулся к хозяйке и вручил ей кулон на цепочке с гравировкой ее имени. Затем вынул из коробки красивую соломенную шляпку.

— Приобретено в Первопрестольной, матушка, — пояснил он, шутливо приняв важный вид.

Именинница водрузила на голову шляпку и широко улыбнулась.

— Спасибо, братец! Шляпка просто чудо! И кулон превосходен!.. Ах, какой приятный сюрприз ты устроил!.. Как снег на голову!.. Ни письма от тебя в последнее время, ни весточки… Оказалось, вон что задумал!.. Слышим, лакей вопит с крыши: «Барин Евстигней Харитоныч едут!»…

— А это тебе, крестница! — Хитрово-Квашнин вынул из кармана небольшую коробочку, достал из нее золотой браслет и надел на запястье Аглаи. Та обняла крестного родителя и расцеловала его. Запечатлела на его щеке поцелуй и Анастасия, когда он повесил ей на шею очаровательную золотую цепочку. Девицы на время забыли обо всем на свете, обсуждая достоинства подарков.

— Рад, очень рад! — произнес хозяин, улыбаясь и кивая головой. — Ну, что, потянуло в родные пенаты?.. Надолго ли?

— Навсегда, Андрей Василич… Подмосковье оно, само по себе, и не худо, да уж больно по нашим просторам соскучился. Такого раздолья там не встретишь. Леса кругом да болота — прямо, царство Берендеево!

— Вот здорово! — воскликнула Елена Пантелеевна, переглядываясь с детьми.

— Не шутишь? — усомнился Извольский.

— Истинный крест! — Хитрово-Квашнин перекинул трость в левую руку, а правой широко перекрестился. — Тоска по родным местам заела.

— Лучшей новости ты и привести не мог… Почитай, шесть годков тебя тут не было… Что ж, погуляем денька три, а дальше Петров пост, нельзя.

— Ну, трех-то дней должно хватить за глаза!

Хозяйка обошла гостя кругом. Внешний вид его произвел на нее благоприятное впечатление. Фигура оставалась подтянутой, на лице с большими карими глазами, твердой линией рта и носом с едва заметной горбинкой морщины ничуть не углубились. Евстигней все такой же красавчик, подумала она. Хорош! Хоть опять в женихи!

— Не стареешь, братец, лишь волосы слегка подернуло сединой. Ну, дай-то Бог!.. Не женился еще?.. Берегись, подруги юности далекой, подпоручицы Доможирова и Щеглова, тебя так просто не оставят. Все вытягивали из меня, не надумал ли ты вернуться в Харитоновку. Так что приготовься к осаде.

— Ты забыла про их товарку, Матякину.

— Лидии Ивановне не до тебя, она имеет виды на поручика Потулова. Он теперь не такой усердный гуляка и выпивоха.

— Вот оно что, тогда отобьемся! — заверил ее штабс-ротмистр, улыбаясь. — Э-э, да где ж твои веснушки, сестрица? Неужто вывела?

— Сами собой исчезли. Видно, время пришло… А, что Авксентий Евстигнеич?.. По-прежнему служит в Москве? Какой он из себя? В Головниных?

— Ведь поближе к нему ты и перебрался, когда не стало Ирины Григорьевны, — вставил Извольский. — Что и говорить, единственный ребенок!

— У братца было три мальчика и четыре девочки, но остался лишь один Авксентий, — вздохнула хозяйка. — Если бы не колики да оспа, и мы сейчас бы воспитывали восьмерых детей… Ох, не будем о грустном!

— В детстве и юности Авксентй и впрямь на мать был больше похож, — сказал Хитрово-Квашнин. — Теперь наше, хитрово-квашнинское, в нем проглядывает… В отставку, слава Богу, вышел. Ждал я этого. Оставил ему Нескучное, а сам сюда. Третьего дня к вечеру и прибыл в Харитоновку… Сходил на кладбище, всплакнул… Вот ведь какая штука, горазды мы ценить близкого человека только после его ухода навеки вечные… А могилка покойницы, слава Богу, в пригожем виде! Что и говорить, крепостные любили Ирину Григорьевну.

За дверями послышались шаркающие шаги, и на пороге показалась миловидная старушка в чепце старинного покроя и коричневом шелковом платье. Прищурившись и поднеся руку к глазам, она неторопливо осмотрела парадное крыльцо. Это была семидесятилетняя мать хозяина дома.

— Кто ж это к нам пожаловал? — проговорила она нараспев, остановив взгляд на госте. — Никак, Хитрово-Квашнин!

— Он, матушка, — сказал Извольский. — Приехал насовсем, в Нескучное уж больше не вернется. Сыну оставил старинное прадедовское поместье.

Отставной штабс-ротмистр поцеловал старушке морщинистую руку. На каждом пальце у нее тускло поблескивал либо перстенек, либо колечко, а на запястьях виднелись старинные браслеты с драгоценными каменьями.

— Рад встрече, Анфия Филимоновна. Как здоровье?

— Какое здоровье, отец мой?.. Живу, и слава Богу!.. Cпину отпустит, сердце прихватит, подагра утихнет, мигрень одолеет. Так-то… А ты, смотрю, вылитый Харитон Авксентьич — царствие ему небесное!.. Ну, с приездом!

— Спасибо, что вспомнили батюшку, сударыня, — поблагодарил пожилую дворянку Хитрово-Квашнин. — Он вас, насколько я знаю, уважал.

— Уважал? Он готов был сватов ко мне заслать, да Авксентий Евстафьевич запрет наложил. Олимпиаду Рахманинову вместо меня выбрал. Федцовы в глазах твоего деда были не такими родовитыми, как Рахманиновы… В старину дворяне больно разборчивы были, чуть ниже рангом сосед, на него уж и не смотрят, важничают. Время прошло, и что ж? Какую свадьбу закатила Евпраксия Ивановна Рахманинова, женив своего сына Георгия на моей двоюродной племяннице Марии, дочери секунд-майора Федцова! Молодые венчались в Знаменском, а когда ночью отправились к ней, в Казинку, то на всем протяжении пути — верст пятьдесят — свадебному кортежу дорогу освещали смоляные бочки! Такой фейерверк устроила на свадьбе, что имение едва не спалила!

— Как нашел родное гнездо? — спросил у гостя Извольский. — Слышал, управляющий не очень-то радел о Харитоновке.

— Есть, на что жаловаться. Приказчик — такая скотина, что не приведи Господь!.. Везде упущения и недосмотр, дышло ему в горло! Оставь таких подлецов без присмотра, они тебе сюрпризов-то наделают!

— Нынче это не редкость, — согласилась Анфия Филимоновна, покачивая головой. — В прежнее время того не было. Люди не вольничали, дело делали и страх имели. Помню, отец мой оставлял имение на управляющего без всякой боязни. Знал, приедет, все будет на месте, а то и с прибытком. Вот как!

— Верно, — поддержал мать Извольский. — Сегодня отовсюду слышишь: староста пройдоха, управляющий — вор, разбойник… Беда с ними! А в дальних владениях что творится? Приказчики каждый год планы повышения доходности поместий составляют, уверяют, что справятся, а приедешь к ним, конь не валялся!.. Ну, довольно об этом!.. Что ж, Евстигней Харитоныч, служил ты там, в Подмосковье, или занимался хозяйством?

Елена Пантелеевна повернулась к мужу и с удивлением воззрилась на него.

— Свет мой, забыл ты, что ли?.. Служил братец, в письмах писано.

— Ах, да, в заседателях.

Хитрово-Квашнин улыбнулся. Контузия отставного полковника нет-нет, да и сказывалась на его памяти.

— Нет, не в заседателях, Андрей Василич. Тамошнее дворянство дважды избирало меня на должность земского исправника. Опыт, если помнишь, у меня в этом деле имелся — до отъезда и здесь был капитаном-исправником.

— И как ты со своей ногой да все по этой хлопотной должности… Тебя, кажется, ранило под Малоярославцем?

— Под Вязьмой… А дело это у меня, сам знаешь, в крови. Покойный батюшка — царствие ему небесное! — еще при воеводах ловил воров да татей. Да и хромота небольшая, попривык уж, справляюсь.

— Ну, конечно, под Вязьмой. Там ты и заслужил свой орден… Многие русские офицеры проявили на поле доблесть и мужество. Всыпали тогда мы Бонапартишке! Ох, всыпали!.. Что, Анри, дали мы прикурить вашему Наполеону? — обратился Извольский к щуплому молодому человеку.

Тот сконфуженно опустил глаза, поправляя большие круглые очки в костяной оправе.

— Я за дружьба межьду француз и русский.

— Конечно, за дружбу!.. А если французики вновь сунутся к нам, то наши чудо-богатыри зададут им перца не хуже, чем в двенадцатом!.. Так, пока время позволяет, сходим-ка мы, Евстигней Харитоныч, на двор. Мне не терпится показать тебе конюшню и псарню.

— Что б недолго там, душа моя, — напомнила мужу Елена Пантелеевна. — Гости уж скоро пожалуют.

ГЛАВА 2

Извольский сначала показал гостю оранжерею, находившуюся справа от господского дома, среди яблонь и вишен густого сада. В продолговатом деревянном здании росли померанцевые, персиковые и лимонные деревья, выращивались груши-бергамоты, абрикосы, ананасы, сливы, черешни. Один из уголков украшали карликовые пальмы, рододендроны, орхидеи. Пахло влажной землей и цветочным нектаром.

— Как тебе оранжерейка? — обратился полковник к Хитрово-Квашнину. — Лет пять, как построена. Денег на обустройство потратил — уйму!.. А ведь красивое местечко, верно?

— Не то слово! — ответствовал тот. — Я планировал завести оранжерею в Подмосковье, да руки не дошли. Все некогда было, то одно дело, то другое… Попробую осуществить задуманное в Харитоновке.

Выйдя из оранжереи, Извольский провел гостя по дорожке, обсаженной белой сиренью, на обширный хозяйственный двор.

— А вот и новая конюшенка! — проговорил он с гордостью, приблизившись к крепкому и высокому строению. — Прежнюю безжалостно снес! Не устраивала меня никоим образом. А на эту и посмотреть приятно, не правда ли?

Фасад конюшни смотрел на восток, навстречу солнцу. В ней имелись две двери, высокие потолки и достаточное количество окошек. В чисто прибранных денниках стояли породистые вороные, гнедые, серые, буланые, саврасые и соловые лошади. Все ухоженные, расчесанные, лоснящиеся от избытка внимания. Видно было, что содержанию животных хозяин придавал большое значение.

— У меня строго, — сказал Извольский, осматривая конюшню зорким оком. — Уборка денников каждый день, раз в неделю чистят все принадлежности. Все тут проветривается, под потолком сделаны нужные отверстия. Зимой здесь тепло, летом прохладно и сухо. Ясли нарочно укрепил повыше, что б лошади приучались красиво держать голову. Сапом ни одна из них не страдала. Не дай Бог плесень или сырость какую замечу! Пятьдесят плетей без разговора! Крыс и в помине нет, под полом битое стекло.

При виде хозяина лошади оживились, закивали головами, стали громко пофыркивать. Он подошел к крупному буланому коню с короткой челкой и белой полоской на лбу и погладил его по боку.

— Ну, что, Волшебник, не все тут еще сгрыз?.. Отличный жеребец, быстр как молния. В прошлом годе на скачках в Лебедяни взял первый приз. Обошел, шельмец, на последних саженях всех, включая Барона, голицынского призового жеребца, который теперь в собственности у моего троюродного брата! Воейковы, Тиньковы, Терпигоревы и Хвощинский только руками развели!.. Пытались перекупить, куда там, даже и не подумал торговаться! Хорош конь, слов нет, а дурную привычку завел — повадился глодать кормушку и стенки у стойла… Не отучил, Прохор?

Молодой симпатичный конюх с длинными светлыми волосами и тонкими усиками, встретивший хозяина и его гостей у входа в конюшню, выпалил:

— Никак нет, ваше высокоблагородие! И старший конюх, и я что только не делали, упрямится и все тут. Из денника в стойло перевели, не помогает. Прогуливаю его, как положено, а он все за свое.

— От безделья это, как Бог свят! Конь создан для движения, вот и мается. Увеличить время прогулки, ясно?

— Так точно!

Пошли по конюшне дальше. Прохор шагал впереди и называл клички лошадей — Агат, Адмирал, Азов, Лорд, Вольный, Азартная, Амбиция, Марго.

— Как твой заводик в Подмосковье, Евстигней Харитоныч? — обратился Извольский к штабс-ротмистру. — Не переведешь в Харитоновку?

— Сыну оставил. Пусть занимается.

— А я страсть как люблю это дело… А вот и Ворожея… О, ценная кобылка! Орловской породы. Такой здоровый приплод принесла в прошлом годе… Что такое? Опять топчется, что б ей пусто было! Никак не могу отучить ее от «медвежьего шатания». Переступает в деннике с ноги на ногу, как проклятая! Ведь это изнуряет, истощает ее, дуреху… Прохор, сажал ли к ней овцу, как я приказывал?

— Cажал. Поначалу присмирела, все на овцу таращилась. Потом опять взялась качаться как маятник.

— Привыкла к овце, чертова ослица!.. Посади к ней собаку или гусака!

— Будет исполнено!

Извольский задержал взгляд на слуге.

— Прохор, в честь дня ангела хозяйки водку слугам поднесут. Похоже, выпьешь?

— Самую малость.

— Смотри, не переусердствуй! Не забывай про свою болезнь.

Извольский повернулся к спутнику и шепнул ему на ухо:

— Сердце у конюха пошаливает. Месяцами в рот горькую не берет, а потом вдруг и поддаст, да как следует.

Подошли к деннику, в котором находилась рослая гнедая кобыла с белой звездочкой во лбу.

— А это Ласточка. На ней я обычно прогуливаюсь и езжу в Петродар. В прошлом году ее у меня увели. Прямо от здания городнического правления. Да, было дело. Оставил лошадь у коновязи, увиделся с городничим, выхожу, а ее и след простыл! Ох, и расстроило меня это. Слава Богу, горевал я недолго. В тот же день Ласточку обнаружил штабс-капитан Коренев. Едет он на коляске по Воронежской и видит, как двое горожан, озираясь, заводят на двор гнедую со звездой во лбу. Э-э, думает, дело нечисто. Лошадка-то, кажется, краденая, и уж очень похожа на Ласточку полковника Извольского! Он к частному приставу, ну и повязали воришек. Один состоял в мещанстве, другой — отставной канонир. Оба в наказание получили от нижних полицейских служителей по тридцати плетей. С канонира сняли все знаки отличия c нашивками и сослали в Сибирь на поселение. Мещанина определили бессрочно в арестантские роты.

Вдоволь насмотревшись на лошадей и дав всем свои характеристики, полковник повел штабс-ротмистра на псарню. Проходя мимо раскрытых дверей каретного сарая Хитрово-Квашнин разглядел в нем большую карету, тарантас, коляску на шинованном ходу, роспуски, дрожки, зимний возок и санки.

На псарне толпились выжлятники и борзятники. Господ встретил псарь Сидор, коренастый, широкоплечий, с окладистой бородой, похожий на Илью Муромца. Завидев хозяина, собаки бросились к нему и забегали вокруг, как заведенные. Но лапы на него не накладывали — псарь давно отучил их от этого своеволия.

— Как собачки, Сидор? Все сыты ли, здоровы?

— Блюдем, — проговорил немногословный псарь, почесывая плечо могучей дланью. Одет он был в подпоясанную длинную рубаху и широкие штаны.

— А где у нас Дерзай? Где наш славный пес? Вот он, красавчик!

Дерзай оказался большим черным кобелем в белых носках. В отличие от других собак, он сидел в сторонке и спокойно наблюдал за происходящим умными глазами.

— Веришь, матерого волка взял без своры, в одиночку! Матерый, известно, умный, выносливый хищник. Убивает дичь намного больше себя по размеру, лося, скажем. А, поди ж ты, Дерзай не сплоховал. Только клочки от серого полетели!.. Ко мне, Дерзай!

Пес поднялся, подошел к хозяину, ткнулся головой в его бедро и сел рядом. Извольский наклонился и почесал его за ушами.

— Важный пес, силач, умница! — говорил хозяин с любовью. — Погладь его, Евстигней Харитоныч, не бойся, не укусит.

Хитрово-Квашнин погладил пса, потрепал его за уши. Дерзай поднял голову и с благодарностью посмотрел на него умными влажными глазами.

— Тимофей, что наши гончие? — спросил Извольский, обратившись к высоченному и худому доезжачему в старинном красном полукафтане.

— Порядок, ваше высокоблагородие. Подбегай, Кусай и Свиреп выздоровели, Набат, Колотило и Пурга уж на ноги подымаются.

— А что борзые?.. Где борзятник Демид?

— Занемог слегка, ваша милость. За борзыми присматривает его сын, Ануфрий.

— Все собаки в здравии! — доложил Ануфрий, среднего роста паренек с родимым пятном на щеке и приплюснутым носом. — Кроме, Бушуя и Заливая. Поцапались, но не сильно.

Заглянули на птичник, где разгуливали гуси, утки, куры, индюки и цесарки. За всем этим хозяйством присматривали две птичницы, возле которых держались ручные цапля и журавль.

Сходили к голубятне, деревянному строению в форме цилиндра с лестницей и летком, забранным решеткой. На летке, крыше и высокой крестовине сидела, обираясь, масса разномастных голубей.

— Жаль, нет времени, Евстигней Харитоныч, — сказал Извольский. — А то я поднял бы своих чистых. Знаю, ты не охотник до голубей, но, право, стоило бы посмотреть, как они поднимаются в небо. Уйдут эдак ввысь и плывут на гладких, крылом не взмахнут! Правики, опускаясь, делают размашистые круги вправо, а левики кружат влево. Загляденье!.. Мои самые любимые — воронежские зоревые, выведенные крепостными графа Орлова. Гоню их обычно на утренней заре, бывает, на вечерней. Птица умная, преданная, но не любит, понимаешь, cивушного запаха. Недавно улетели два чернохвостых красавца. Вот этот подлец по пьянке их в руки брал!

Голубятник Архип, высокий мужик с рыжими космами и бородой, стоял у крестовины навытяжку, опустив глаза долу.

— Что голову повесил? — обратился к нему со строгостью в голосе Извольский. — Говорил я тебе пьяным к голубям не соваться?

— Говорили, — пробурчал голубятник, не поднимая головы.

— Говорили! — передразнил слугу хозяин. — Берегись!.. Если это повторится, задам такую трепку, что предыдущая порка на конюшне покажется тебе забавой! Ибо в следующий раз псарь со своим витым ременным арапником возьмется за дело, а не конюх.

Насмотревшись на воронежских зоревых, чистых космачей, тульских чеграшей и старорусских кружастых, Извольский с Хитрово-Квашниным вернулись к парадному крыльцу. Анфия Филимоновна, Елена Пантелеевна, девушки и француз никуда с него не уходили.

— Ну, теперь-то твоя душенька покойна? — спросила Извольская, глядя с улыбкой на мужа.

— Показал все, что хотел, — довольным голосом произнес тот и посмотрел на иностранца. — Значит, мсье, дружить должны русские и французы?

— Да, да, я за дружьба, — уверил Извольского Деверье. — Война это не есть хорошо.

— То-то же. Не тревожьте нас, иначе опять получите по всей форме!.. Не оскудевает земля русская! Вот, хоть взять Евстигнея Харитоныча. Герой, кавалер! Да к тому же умеет забивать гвозди руками! Право, такая необычная способность!.. Как вспомню, так мурашки по телу!.. Не разучился, Евстигней Харитоныч?

— Как можно?

— Порфирий!.. Доску и большой гвоздь сюда, живо!

Старый камердинер с коротко подстриженными волосами и чисто выбритым лицом кивнул и скрылся в доме.

— Андрюшенька, ну к чему это? — Елена Пантелеевна с укоризной посмотрела на мужа. — Идите в дом, переодеваться пора.

— Минутку, моя дорогая…

— Будь покойна, сестра, — сказал Хитрово-Квашнин, вручив трость седовласому дворецкому Терентию. — Это не займет много времени.

Когда сухопарый камердинер принес требуемые предметы, отставной штабс-ротмистр взял гвоздь в левую руку, положил на его шляпку свернутый носовой платок и с пяти раз вогнал его правой ладонью в доску. Извольский передернул плечами и воскликнул:

— Ну, брат, у тебя не рука, а кувалда! Не поздоровится той шее, на которую она опустится в минуту гнева.

Елена Пантелеевна с улыбкой покачивала головой, дети ее от души смеялись, а дворовые Извольских, шушукаясь между собой, во все глаза таращились на барина, который только что голой рукой, как молотком, вбил порядочный гвоздь в достаточно толстую деревяшку. Щуплый француз также был под впечатлением.

— Мсье, североамериканские индейцы, которых я неплохо знаю, прозвали бы вас Железным Кулаком…

— Слушай, Евстигней Харитоныч, — перебил француза хозяин имения. — Что скажешь о Вальтере Скотте?.. Россияне без ума от занимательного шотландца. «Уэверли», «Пуритане», «Роб Рой» читают и молодые, и старые.

— Романы его и мне по душе, — признался Хитрово-Квашнин. — Хорошее чтение.

— Еще бы!.. Речь, вообще-то, не о нем. Анри привез нам в подарок книги американского писателя Фенимора Купера. Не читал?.. Право, ничуть не хуже Вальтера Скотта!.. Настоятельно советую ознакомиться, не пожалеешь. «Последний из могикан» — чудо как хорош!.. Туземцы у него, гуроны с делаварами, парни не промах, снимают скальпы запросто, словно кожуру с картошки!.. А как метают, подлецы, томагавки, то есть топорики по-нашему — фантасмагория!.. Книги у меня в кабинете, если что.

В этот момент откуда-то сверху раздался громкий голос:

— Барыни Доможирова, Матякина и Щеглова едут!

— А вот и первые гости, — cказал штабс-ротмистр, взяв у слуги трость и саквояж. — И где же будут мои апартаменты, сестра? Как всегда, в барском флигеле?

— Нет, нет, братец, — спохватилась Извольская, взяв его за руку. — Попрошу в мезонин. Одних гостей расселю в нем, других — в северном флигеле.

— Ремонт, что ли, в барском флигеле? И, помню, в северном флигеле была ковровая.

Извольская вздохнула и, поправив прическу, объяснила:

— В барском флигеле пришлось склад устроить, а коверщиц переместили в пристройку за домом… Тут у нас такое… хм-м… дело случилось… Собиралась написать тебе обо всем, да все недосуг… Расскажу, братец, после. Тут двумя словами не отделаешься… Терентий, отведи барина в мезонин и отопри его комнату.

ГЛАВА 3

Хитрово-Квашнину отвели комнату с окном, обращенным на часть заднего двора с конюшней, псарней и каретным сараем. Бросив саквояж на кровать, застеленную светло-зеленым атласным одеялом, он посмотрел в оконное стекло: cлева виднелись высокие деревья парка, справа — садовые вишни, яблони и сливы. На дворе доезжачий что-то втолковывал сыну борзятника. Псарь сидел на колоде и равнодушно посматривал на возню собак. Прислонившись к воротам конюшни и залихватски заломив картуз, Прохор заигрывал с хорошенькой дворовой девушкой, несшей с ледника на плече большую бутыль.

Штабс-ротмистр прошелся по комнате, пахнущей лавандой и свежевыстиранным бельем. Приятный запах оживил воспоминания детства, связанные с покойной матерью. Каждый вечер, после того, когда он забирался в чистую постель, она приходила в детскую, чтобы прочитать ему какую-нибудь интересную сказку, и, засыпая, чувствовал на своем лбу нежный поцелуй. Взглянув мельком на портреты Кутузова и Барклая де Толли в декорированных рамах, он наклонился над тазом и ополоснулся водой из кувшина. Затем привел в порядок короткой расческой волосы, бакенбарды и усы. Закрыв дверь на ключ, спустился по лестнице в длинный коридор, разделявший парадную и повседневную анфилады дома.

Встречать прибывших дам решили в гостиной, расположенной рядом с парадным залом и обставленной мебелью из черного лакированного дерева. Это была светлая комната с большим количеством бра, жирандолей, канделябров и торшеров. По углам в кадках стояли фикусы, араукария и другие комнатные деревца.

Хозяин успел одеться в полковничий мундир конной артиллерии темно-зеленого цвета с воротником-стоечкой и разрезанными обшлагами. Белые облегающие панталоны выгодно подчеркивали его крепкие и мускулистые ноги. Он напомадился и вспрыснулся духами. Елена Пантелеевна, Аглая с Анастасией и Анфия Филимоновна нарядились еще с утра и выглядели безупречно.

Первой из подпоручиц в гостиную впорхнула Щеглова, за ней последовала Доможирова, последней вошла Матякина, приятного вида дама с большими голубыми глазами. Первая и вторая привезли с собой взрослых дочерей. Комнату с зеркалами в простенках между окнами наполнили шелест платьев из камлота и головокружительный аромат тонких духов. Заметив штабс-ротмистра, вдовы округлили глаза от приятного сюрприза, но не проронили ни слова. Как и подобает в таких случаях, каждая из них подала ручку хозяину и, запечатлев на его щеке поцелуй, нежно расцеловалась с именинницей с вручением подарков. И только после этого они дали, наконец, волю чувствам, протягивая руки к губам Хитрово-Квашнина и целуя его в щеку:

— Евстигней Харитонович!.. Какая приятная неожиданность!.. Когда же вы прибыли в наши палестины?

Поцеловав ручки юных барышень, штабс-ротмистр, обратившись к подпоручицам, рассказал им тоже, что поведал хозяевам на пороге дома. В это время в гостиную слуги внесли подносы с легкой закуской — свежей икрой, копченой рыбой, сыром, печеньем. Подали также бокалы с легким вином и сладкими ликерами. Стройная и белокурая Матякина, на шее которой блистало бриллиантовое ожерелье, предпочла общество Андрея Васильевича и Елены Пантелеевны, а Щеглова и Доможирова со чады как встали подле штабс-ротмистра, так больше от него не отходили.

Щеглова была худа, остроноса, голос имела тонкий, переходивший в минуты волнения в нечто похожее на детский плач. Когда она нервничала, окружающие нередко в недоумении оборачивались, ища глазами девочку-подростка. Доможирова, напротив, отличалась внушительными формами и низким голосом с хрипотцой. Часто казалось, что вместо нее речь держит основательно прокуренный мужчина.

— Евстигней Харитонович, мы так рады вас видеть! — Доможирова уставила на Хитрово-Квашнина зеленые, несколько навыкате, глаза, расправляясь с куском копченой рыбы. — Дайте слово, что никуда больше отсюда не уедете. Что ж это такое, жить вдали от малой родины, не видя друзей?!

— Ираида Гурьевна, cпешу вас утешить: я вернулся навсегда… Ваша правда, всюду хорошо, а дома лучше.

— Прекрасно! — пробасила толстушка, высматривая, что бы еще положить в рот. — Как освоитесь в Харитоновке, зовите нас в гости. Мы непременно должны побывать у вас. Ведь так, Клепочка?

Тощая дворянка пригубила вино и закивала головой, игриво заглядывая в глаза штабс-ротмистру.

— Вы нас пригласите?.. Отвечайте же!

— Как можно отказать таким красавицам! — улыбнулся Хитрово-Квашнин. — Приглашу!.. Дайте только отстроить новый дом. Управляющий, бестия, за шесть лет так запустил родовое гнездо, что просто беда! Принимать гостей в нем решительно невозможно.

— Пожурили его?

— Какое пожурил?.. Вышвырнул паршивца вон из имения!

Тем временем экипажи гостей один за другим прибывали в усадьбу. Приехали Нестеровы, причем, хранительница очага в коляске, а глава семьи верхом на необыкновенно красивом жеребце. Через некоторое время пожаловали Бершовы и Зацепины, за ними Измайловы и Петины. Последних возглавлял Игнатий Леонидович, старик лет семидесяти пяти с седой головой, слезящимися глазами и бородавкой на кончике носа. Ни на кого не глядя, он сразу засеменил к матери Извольского.

— Добрый день, Анфия Филимоновна! — прошамкал он радостно, целуя ей ручку. — Как поживаете?

— Ничего, живу себе помаленьку. А вы не хвораете?

— Как?

— Не больны, говорю.

— Нет, Бог миловал. Вот прибыл к вам на торжество.

— Милости просим!

— Чего-с?

— Добро пожаловать, Игнатий Леонидыч! — почти выкрикнула старушка и добавила тише: — Вот ведь глухмень, прости Господи!

Вскоре в гостиной стало тесно и шумно. Подпоручицы, пробуя разные закуски, стали просвещать Хитрово-Квашнина относительно вспыхнувших неурядиц между некоторыми гостями. Так, выяснилось, что титулярный советник Нестеров обиделся на коллежского асессора Бершова за слишком едкий стих о его амурных похождениях, который быстро распространился среди местного дворянства. Он не остался в долгу и в отместку регулярно шлет своих крестьян в бершовские владения на рубку леса. Чета Петиных дулась на семейную пару Зацепиных за то, что сын последних подавал надежды соединиться узами брака с их дочерью, но вдруг переменился и стал ухаживать за другой. Чтобы поквитаться за обиду, они взялись оспаривать у Зацепиных березовую рощу и косить сено в пустоши, которая давно уже всеми считалась зацепинской. Поручик Потулов невзлюбил Измайлова за непростительную, на его взгляд, оплошность: на одной совместной охоте подполковник имел неосторожность подстрелить его лучшую легавую. Измайлов же негодовал на поручика за то, что тот прилюдно обозвал его остолопом и дурьей башкой. Корнеты на прошлогоднем балу в Петродаре не поделили златокудрую дочь председателя Тамбовской гражданской палаты. Праздник закончился, девица упорхнула восвояси, а молодые и горячие люди с тех пор и не в ладах. Их отношения испортились еще больше, когда не так давно оба приударили за миловидной дочкой подпоручицы Щегловой. Юная особа, как на грех, не торопилась с выбором, и это лишь усугубляло ситуацию.

В гостиную, между тем, вошел гонец от предводителя дворянства, одетый в запыленный дорожный сюртук и клетчатый картуз. Это был Свирид, сын прапорщика Петра Иванова, управителя имения Лодыгиных.

— Ваше высокоблагородие! — обратился светловолосый и худенький молодой человек к Извольскому. — Иван Николаевич не сможет почтить своим присутствием ваш дом. Занемог, просит его извинить.

Андрей Васильевич нахмурился и, поглядев на супругу, развел руками.

— Какая жалость! — опечалилась Елена Пантелеевна. — Мы так хотели его увидеть. Что ж, скорейшего выздоровления добрейшему предводителю! Передай, Извольские его нежно любят.

Когда порог гостиной переступил последний запоздавший гость, а им был корнет Горелов, хозяева взяли друг друга за руки и повели всех в парадный зал. Под звуки музыки оркестра, расположившегося в углу комнаты у крайнего окна, Извольские заняли место во главе стола. Мужчины, согласно этикету, расселись по одну его сторону, дамы — по другую. Ближе к хозяевам сели дворяне чинами постарше, мелкие чины опустились на стулья в отдалении от них. Лакеи подали первые блюда — жаркое, ростбиф, гусей, уток, запеченную в сметане рыбу — и разлили по бокалам шампанское. Все выпили и принялись за еду. Тост за здоровье императора и здравицы в честь виновницы торжества, как и положено, зазвучали после третьей перемены блюд. Немного погодя, Извольский выразил надежду, что рассорившие дворяне обязательно помирятся в его доме и станут впредь добрыми друзьями.

Напряжение помаленьку уходило. Вот уже и Петин улыбнулся на какую-то шутку Зацепина, а Нестеров с интересом выслушал короткий рассказ Бершова. И Измайлов, казалось, посматривал на отставного поручика без обиды. И только корнеты на дальнем конце стола нет-нет, да и бросали друг на друга холодные, полные презрения взгляды. Вскоре послышались громкие реплики, непринужденный смех, остроты. А лакеи продолжали нести в зал все новые и новые яства, наполняя бокалы вином, ликерами и наливками. Гости пробовали сыры, спаржу, артишоки, всевозможные пироги и расстегаи.

После первых тостов развеселились даже петродарские гости, сидевшие до того на краю стола с озабоченным видом. Гладко причесанные, одетые в праздничные сюртуки, канцелярист Яковлев и купец Ларин с аппетитом налегали на еду, запивая ее мадерой.

Хитрово-Квашнин сидел напротив Доможировой и Щегловой. В самом начале обеда Извольский посадил было штабс-ротмистра возле себя, как почетного гостя, но вдовые дамы взяли его под руки и, не обращая никакого внимания на возражения, отвели к тому месту, где расположился поручик Потулов.

— Бог с вами, Евстигней Харитонович! — верещала Щеглова. — Успеете наговориться с хозяевами, а нам нужен интересный собеседник и внимательный кавалер!

— Мы о вас помнили все эти годы, — вторила ей Доможирова. — А вы нас игнорировать?! Не выйдет!

«Ну, делать нечего», — подумал Хитрово-Квашнин, приняв на себя заботу по ухаживанию за двумя вдовами. За третьей не без удовольствия присматривал отставной поручик. И если худосочная Щеглова штабс-ротмистра почти не обременяла (ела мало, пила и того меньше), то Доможирова постоянно держала его настороже. Тарелка дебелой дворянки пустела так быстро, что ему то и дело приходилось вставать и тянуться к яствам, чтобы пополнить ее. Пила вдова много, отдавая предпочтение фруктовым наливкам.

Сам Хитрово-Квашнин никогда не жаловался на отсутствие аппетита, но, чтобы держать себя в форме, старался не переедать. Особенно сладкого, к которому его тянуло с детства. Всякого рода пирожные и торты были его слабостью c тех самых пор, когда его баловала матушка.

— Расскажите нам, Евстигней Харитонович, как поживают дворяне к юго-западу от Москвы, — попросила Доможирова, сложив пухлые руки на заметно пополневшем животе. — Лет двенадцать назад мне случилось проезжать по тем местам. Признаться, разруха после ухода французов произвела на меня тягостное впечатление.

— Да что ж рассказывать?.. Усадьбы уж давно отстроили и живут себе потихоньку… Только ленивые да бедные содержат свои гнезда в запустении.

— А что ж за богачи барствуют в той округе? — cпросила Щеглова, поднеся ко рту кусочек пирога.

— Ну, Воейковы там, князья Хованские, графы Шереметевы. Эти первыми свои углы привели в порядок. Миллионщики, знаете ли, не какая-нибудь мелюзга! Но прижимисты. Попросил я как-то у Воейкова пятьсот рублей взаймы под проценты — не дал, поостерегся.

Штабс-ротмистр заметил, как сидевший возле хозяина дома подполковник Измайлов поглядел на него c плохо скрытым раздражением. Отставной офицер поселился в Петродарском уезде по соседству с Извольскими года три назад, и потому для Хитрово-Квашнина до сегодняшнего дня он был абсолютным незнакомцем. Представил их друг другу хозяин перед самым началом праздничного обеда. Штабс-ротмистру гордый и надменный дворянин в белоснежном мундире кирасира не понравился сразу. Было видно, что и Измайлов не в восторге от нового знакомца. Рано или поздно ветераны Отечественной войны должны были произвести пикировку. Так оно и случилось, когда принятое спиртное сняло некоторую неловкость и развязало языки.

— Да будет вам известно, любезнейший, — проговорил подполковник громко, глядя на Хитрово-Квашнина, — что по матери я из тех самых Воейковых… Вы как-то грубовато высказались на их счет.

— Что ж я сказал такого?.. Миллионщики, они и есть. И, повторяю, один из них не дал мне денег в долг.

— И, впрямь, дорогой Матвей Аверьяныч, — заступился за штабс-ротмистра Извольский, — имелось в виду, что перечисленные помещики бережливые люди.

— Ладно, оставим это… Вы в каком полку улан служили, как вас… Харитон Евлампиевич?

Задавая вопрос, подполковник высокомерно задрал подбородок и небрежно вытянул указательный палец в сторону штабс-ротмистра.

— Зовут меня, сударь, Евстигней Харитонович. А служил я в Литовском полку.

— Да что вы!.. В том самом, где служила знаменитая кавалерист-девица Дурова?

— Бог свидетель, в нем.

— И вы ее хорошо знали?

— Как облупленную!.. Била француза не хуже нашего брата! Ей бы мальчишкой родиться, но уж так, видно, было Богу угодно… В один день нас с ней ранило в ногу, и в отставку вышли мы одновременно, даже переписывались первое время… Девка — огонь, честное слово!..

— Как облупленную!.. Девка — огонь!.. Евлампий Харитонович, или как вас там, вы потомственный дворянин, а выражаетесь, словно какой-нибудь…

Измайлов осекся и замолчал, понимая, что зашел уж слишком далеко.

— Вот как! — проговорил штабс-ротмистр сухо. — Тогда нам и не о чем толковать. Общайтесь-ка с другими.

Подполковник поджал тонкие губы и горделиво вскинул голову. Спустя некоторое время он уже беседовал о чем-то с Бершовым. Хитрово-Квашнин выпил наливки и сказал негромко, обращаясь к вдовам:

— Чертов умник!.. Каков?! Не нравится ему простое русское слово.

Подпоручица Матякина откинулась на спинку стула, ее бриллиантовое ожерелье при этом полыхнуло яркими вспышками. Она привлекла внимание Хитрово-Квашнина и тихо проговорила:

— Евстигней Харитонович, так его!.. Он и на меня с Потуловым волком смотрит. Cлышу, говорит жене: «И не стыдно им, шельмам, здесь греховодить!». Ну, что ж нам, за столом и словом нельзя перемолвиться?!

— Поди ж ты, а сам «шельму» ввернул!.. Черт с ним, Лидия Ивановна, не обращайте на него внимания.

Через некоторое время разговор коснулся животрепещущей темы — объявившейся в соседнем лесу разбойничьей шайки. Не проходило дня, чтобы она не напомнила о себе. И, что удивительно, жертвами разбоя и грабежа на лесной дороге становились исключительно дворяне. Дальше — больше. В начале мае в усадьбах Извольских и Измайловых случились большие пожары — дочиста сгорели амбары и овины. С неделю назад у тех же помещиков загорелись каретные сараи с конюшнями, но дворовые люди не сплоховали и быстро уняли пламя. Это были уже не шутки. Все сходились на том, что красного петуха в имениях пускают разбойнички новоявленного Робин Гуда.

— Да кто ж такой этот Колун? — возмутился Хитрово-Квашнин. — И почему за лесную банду, чтоб ей пусто было, не возьмется исправник?! Беды дожидается?.. Кто, кстати, нынче исправником в уезде?

— Ограбленные люди видели главаря, — пояснил Извольский. — Высок, плечист, а кто таков, неизвестно — на лице маска маскарадная… Кто исправником у нас? Да поручик Селиверстов. Лентяй, каких мало! Со своими людьми пару раз прочесал лес, и на том успокоился… Говорю ему, излови злодеев, не то они обнаглеют и за топоры возьмутся, кровь честным людям пустят. Нет, либо лис травит собаками, либо посиживает в своем имении или в Петродаре и в ус не дует!

— А вот в бытность Евстигнея Харитоныча в исправничьей должности у нас в уезде было тихо, — напомнила всем хозяйка. — Что мешает поручику Селиверстову навести порядок?

Собравшиеся за праздничным столом закивали головами, переглядываясь и посматривая на Хитрово-Квашнина. В уезде его уважали. Дворяне — за порядочность, а однодворцы за справедливость и незаносчивость. Когда он служил исправником, подчиненные ему заседатели мужика не обижали, не драли его за бороду, не пили у него дома задарма. Воры же да тати вели себя тихо, зная, что отставной вояка с простреленной ногой будет преследовать их с упорством росомахи, которая берет след добычи и гонит ее до тех пор, пока та не свалится от усталости.

— А не кажется ли вам, господа, странным, — проговорил штабс-ротмистр, обратив взор на Извольского и Измайлова, — что поджигатели оба раза устроили пожары в ваших усадьбах?

— Поди, разбери! — воскликнул Извольский. — А, впрочем, наши гнезда невдалеке от леса, вот и несет их сюда… Пришлось даже караул учредить в усадьбе.

— Может, оно и так, — задумчиво произнес Хитрово-Квашнин. — Но Селиверстов!.. Он обязан извести заразу… Хотя, что можно требовать от того, кто сам в прошлом не обременял себя примерным поведением.

— Водились грешки за нынешним исправником! — поддакнул поручик Потулов.

— Клавдия Юрьевна! — заговорила именинница, обращаясь к супруге титулярного советника Нестерова. — Видите, что творится в наших местах!.. Как сказали мне, что вам надо в Назаровку, так и волнуюсь с тех пор. Дайте лучше весточку сестре, что не сможете приехать на погляд нарядов племянницы. Станет покойней в округе, тогда и навестите родных.

— Нельзя, милая Елена Пантелеевна, — ответствовала дворянка. — Обещалась я. Верочка Назарова — крестница моя, помолвка ее скоро. Оставляю вам супруга — что ему за радость глазеть на девичьи обновки? Сама же поутру в путь-дорогу… И поеду я не лесным трактом, а в обход. Дорога там, конечно, дрянь, рытвины да ухабы, но делать нечего. Переночую у сестры и вернусь сюда с Божьей помощью.

— Разбойники орудуют не только в лесу. Поостерегитесь!.. Возьмите с собой одного из наших лакеев. Он погонял бы лошадей и поглядывал по сторонам, а вы спокойно отдыхали бы в своем экипаже все десять верст.

— О, нет! Люблю сама править лошадьми… Авось, пронесет!

— Тогда возьмите одну из моих горничных. Феклушу, например. Умеет читать, знает массу интересных историй. Она скрасит вам дорогу.

— От горничной не откажусь… Свою-то, Марфушеньку, оставила дома. Занемогла, бедняжка.

Елена Пантелеевна и другие женщины попытались переубедить титулярную советницу, пересказали в подробностях все случаи разбоя, но та твердо стояла на своем. Не смог вразумить супругу и Нестеров.

ГЛАВА 4

Спустя два часа парадный зал напоминал потревоженный улей. Общий разговор давно закончился, начались оживленные застольные беседы. Вдовушки Доможирова и Щеглова отложили приборы и, пересев к Хитрово-Квашнину, принялись наперебой рассказывать ему о том, как поживали последние шесть лет приглашенные на именинный обед гости. Сначала они перемыли косточки Бершовым, сидевшим возле Измайловых. Глава семьи был высоким худым человеком лет сорока с приличной лысиной, орлиным носом и темной повязкой на левом глазу. Его белокурая 35-летняя супруга отличалась пышными формами и голубыми томными глазами под длинными и пушистыми ресницами. Она была на голову ниже своего муженька.

— Тимофей Александрович последние годы служил заседателем в уездном суде, — cказала Щеглова. — В отставку вышел в чине коллежского асессора и хозяйствует понемногу в своем имении. Прикупает по выгодной цене землю и крестьян, строит водяную мельницу и винокуренный завод. А дома, между тем, нелады, даже исхудал бедняга.

— Исхудаешь, если тебе почти в открытую наставляют рога, — пробасила Доможирова. — Амалия Кондратьевна изменяла ему сначала с подпоручиком Пахомовым, теперь завела шашни с Зацепиным. Но совсем недавно я узнала, что у Тимофея Александровича в Петродаре бывают встречи с одной премилой мещанкой. Гуляют под ручку в парке, ездят по городу на красивых лошадях.

— Ирочка, потише! — зашипела Щеглова. — Про мещанку ничего не знаю, а в остальном ты путаешься. Амалия Кондратьевна раньше погуливала с Зацепиным, в последнее же время крутит роман с поручиком Колобовым.

— Клепа, вот сейчас не спорь со мной! Мне лучше знать.

— Нет, ты не спорь!

Подружки, склонив к столу головы, вступили в тихую перепалку. Верх, в конечном счете, при поддержке Матякиной, взяла Доможирова: жена Тимофея Александровича Бершова изменяла ему в данное время с Колобовым. Выяснилось также, что одноглазый коллежский асессор пописывает дрянные стишки и наизусть знает «Евгения Онегина».

За Бершовыми пришел черед Нестеровых. Илья Евсеевич, 37-летний высокий блондин с карими глазами и светлыми усами, троюродный брат Извольского, до недавнего времени жил в Тамбове и служил заседателем в верхнем земском суде. Супруга его Клавдия Юрьевна, запланировавшая поутру поездку в Назаровку, была полноватой брюнеткой с серо-зелеными глазами и темным пушком над верхней губой. Cев рядом с Зацепиной, она болтала с ней без умолку.

— Надо отметить, Евстигней Харитоныч, — сказала на ухо штабс-ротмистру Щеглова, — что титулярный советник в Тамбове верностью жене не отличался. До нас доходили разные слухи. Сам-то он, видите, какой красавчик! В него, говорят, по уши влюбилась супруга тамбовского полицмейстера. И вернулся он в наш уезд только потому, что ему посоветовали сделать это. Игрок!.. Ходят слухи, что не так давно спустил в штосс родовое имение.

— Милочка моя, — загудела Доможирова, — ты опять заблуждаешься. Он забросил карьеру в губернской столице из-за последней своей пассии — модной портнихи Лебуасье. Вдовая француженка прихворнула и переехала в Петродар — доктор прописал ей лечение минеральными водами. За иностранной красоткой последовал и Нестеров. Раньше в Петродар ни ногой, а тут зачастил. Для отвода глаз бумаги какие-то выправляет в уездном суде… Родовое имение, насколько знаю, у него небольшое, и его он не проигрывал. Живут Нестеровы в благоприобретенном имении Клавдии Юрьевны… Любитель перекинуться в картишки и покрасоваться. Неделю назад купил у князя Голицына призового жеребца Барона. Для чего?.. Пыль в глаза пускать?.. Неужто Клавдия Юрьевна дала ему деньги?

Щеглова состроила недовольную гримасу и помахала перед носом у Доможировой тонким пальчиком.

— Ирочка, ну, ты и выдумщица! Хоть роман пиши!.. Не верьте ей, Евстигней Харитоныч. Была я третьего дня в Петродаре и ничего такого там не слышала. Это правда, Адэль Лебуасье живет на Дворянской и лечится водами, однако с Нестеровым ее никто не видел. Теперь, говорят, она прогуливается по аллеям парка с племянником нашего губернатора, поручиком Ознобишиным, чему потворствует гостящий у нее отец, тамбовский аптекарь Карл Иваныч Менаж. Нежные чувства к Нестерову француженка, может быть, и питала…

— Оставь, Клепа! Племянника губернатора она только терпит. Нестеров — ее настоящее увлечение. Иные влюбленные так умеют замести следы, что комар носа не подточит!.. Но Клавдия Юрьевна начинает прозревать… Деньги на покупку жеребца она супругу не давала. Не такая уж она простушка. И смотрит на него теперь без прежнего обожания. А еще совсем недавно хотела отписать благоприобретенное имение в полное и безраздельное владение мужу за «его нежную к ней любовь и супружескую верность». Вот как верила ему!

На сей раз Матякина не поддержала ни одну из сторон, и подруги остались при своих мнениях. Про Петиных они рассказали немного. Старик Петин давно уж похоронил жену и жил заботами сына, отставного 45-летнего коллежского секретаря Леонида Игнатьевича, дальнего родственника Елены Пантелеевны. Младший Петин был располневшим добряком с зелеными глазками, густыми бровями и бакенбардами. Его 40-летняя высокая и худая супруга Аграфена Васильевна обладала забавным вздернутым носиком и длинной верхней губой, из-за чего создавалось впечатление, что она вот-вот громко чихнет. Пара поживала в своем имении настолько мирно и дружно, что вдовушки только развели руками. Мол, и толковать не о чем.

— Живут небогато, — сказала только Шеглова. — Всего-то двенадцать крепостных душ мужского пола. Как-то заехала к ним: домик деревянный, одноэтажный, в несколько комнаток, а рядом флигелек, в котором прозябает Игнатий Леонидович… Сыновьям, служащим в столице в кавалергардах, перепадают жалкие крохи… Да, и вот еще что, Леонид Игнатьевич с недавних пор возомнил себя художником. Всюду таскает с собой альбом с карандашами и малюет портреты знакомых. Не поверите, за деньги!.. Как-то запечатлел мой образ. Вышло, прямо скажем, не ахти. Отдаю ему деньги и говорю: «Леонид Игнатич, вам бы поучиться, уроки взять», а он мне: «Клеопатра Фирсовна, зачем это?.. Супруга уверяет, что у меня талант»… Вот увидите, и к вам сунется с альбомом!

Cледующими на очереди были Зацепины. Глава семьи, 37-летний отставной поручик Ардалион Гаврилович, был среднего роста, имел русые, с залысинами, волосы, гусарские усы, длинный нос, брови вразлет и зеленовато-карие глаза. Его 33-летняя светловолосая супруга Антонина Герасимовна была в меру высока и стройна, но бледное лицо ее с небольшими светло-зелеными глазами и орлиным носом оставляло желать много лучшего.

— Зацепин, помнится, еще при вас, Евстигней Харитоныч, был в заседателях, — говорила Доможирова. — Ничего с тех пор не изменилось! По сей день служит в нижнем земском суде. Имение родовое, как известно, промотал еще в корнетах. Потом взялся за ум и приобрел подвернувшееся имение с двадцатью душами крепостных. Большой озорник! Недавно крутил роман с Амалией Кондратьевной… Сейчас, вроде бы, жене не изменяет. Но каким был, таким и остался. Пулей срывается с места, ржет как конь, любит выпить, поигрывает, как Нестеров, в карты и прискучил всем, сил нет — всюду просит денег взаймы.

Когда пришел черед Измайловых, вдовушки перешли на шепот. С отставным кирасиром, как показали недавние события, шутки были плохи.

— Матвей Аверьянович с Таисией Гордеевной прежде жили не то во Владимирской, не то в Ярославской губернии, — отметила Доможирова. — Переехали сюда только потому, что у него стала пошаливать печень, а у нее желудок. Купили в Петродаре большой дом, лечатся водами, живут на широкую ногу, бывая у всех видных дворян уезда. Но уж чересчур горды, особенно муженек. Так и норовит, как вот с вами, Евстигней Харитонович, показать свою спесь. А ведь вряд ли его род древнее вашего.

Хитрово-Квашнин посмотрел на Измайловых. Оба были высокого роста, худы, узкоплечи. И лицами были похожи — небольшие серые глаза, тонкий длинный нос, острый подбородок имелись как у супруга, так и у его дражайшей половины.

Об ухажере Матякиной сказала несколько слов Щеглова, его родная сестра. Отставной пехотинец, вдовец по пятому году, в прошлом был крепким выпивохой. Как-то в пьяном виде едва не проиграл в споре свое имение в Самовце. Удача, что ему на жизненном пути повстречалась такая женщина, как Матякина. Она оказывает на него благотворное влияние, и Потулов только иногда позволяет себе «дербалызнуть». Правда, так, что у бедной Лидии Ивановны опускаются руки.

Про вдовую капитаншу Плахово сказано было лишь то, что она, потеряв мужа, живет с приживалками в своем имении и ждет не дождется отставки единственного сына, служащего в гусарах в Санкт-Петербурге.

Вдовушки перебрали всех взрослых семейных дворян. Остались лишь юноши да девицы. Корнеты Антон Горелов и Эраст Кузовлев на дальнем конце стола старались во всю, чтобы очаровать дочку подпоручицы Щегловой. Первый был высоким голубоглазым блондином, второго отличали темно-карие глаза, каштановые, с залысинами, волосы и высокие скулы. По прихоти судьбы оба прибыли из своих полков в отпуск для раздела имущества после смерти отцов. Поручик Семен Парфенович Кузовлев скончался в возрасте сорока пяти лет в результате несчастного случая — охотясь на зайцев, выскочил из седла и головой ударился о камень. Андрей Саввич Горелов умер тихо, в своей постели. Просто заснул и не проснулся. Ему было слегка за пятьдесят.

Хитрово-Квашнин, узнав подробности ухода из жизни названных дворян, перекрестился и сказал:

— Царствие им небесное!

Наблюдая за молодежью, он отметил, что дочка Доможировой Татьяна, точная копия матери, за столом тайком любовалась Кузовлевым. Старшая из девиц Извольских, Аглая, отдавала явное предпочтение смуглому уроженцу Франции, сидевшему возле Горелова. Младшая, Анастасия, была еще столь юна и непосредственна, что открыто посматривала на молодых людей и без боязни вступала с ними в разговоры.

— Что говорить про молоденьких отставных гусаров и иностранца? — заметила Доможирова. — Женихи, да и весь сказ!

Хитрово-Квашнин слышал, как француз на полном серьезе говорил петродарскому купцу:

— Деревья болеть, как люди. Плохо жара и мороз, плохо вредитель, плохо трутовик. Дупло интересно для нас, для дерева это не есть хорошо.

О вдовцах, купце Ларине и коллежском регистраторе Яковлеве также сказано было немного. Первому дворянки приклеили эпитеты толстосума и воротилы, а затянутого в тесный сюртук служащего уездного суда охарактеризовали как самого продувного крючкотвора среди местных подъячих.

За столом заговорили о модных нарядах, прическах, предпочтениях в еде.

— Господа, мы с Матвеем Аверьянычем весь май провели в Баден-Бадене, — проговорила Измайлова. — Столько впечатлений! Какие наряды! Какой стол! Почитай, каждый день все это снится.

— Как интересно! — воскликнула Амалия Кондратьевна Бершова, хлопая длинными ресницами. — Поделитесь с нами, Таисия Гордеевна.

— Питались мы во французском ресторане. Баварская свиная рулька с кислой капустой не для наших желудков. То фрикасе из кролика закажешь, то жерминаль — суп-пюре со спаржей и эстрагоном, то сюпрем — осетрину под соусом бешамель… Непременно заставлю повара готовить эти блюда дома… После коктейля Ришелье выйдешь прогуляться, а тебе навстречу шествует под ручку с супругом, бравым генералом, француженка в умопомрачительном платье и с шикарной прической. Повернешь голову, англичанка с кавалером на лавочке сидит — тонкая, стройная, модная донельзя… Пообедаешь, отдохнешь, а вечером — в казино. Шикарные залы, люстры, расписные потолки. Денег оставили уйму!.. Однако ж не жалко, знаете ли…

— Фрикасе, бешамель, коктейль Ришелье! — пробурчал Извольский, наморщив переносье. — Не ел и не собираюсь! Заграничное, не наше все это. Мы русские люди, не след нам перед Европой преклоняться. Нет, попробовать можно, но и только. Мне, к примеру, милей поросенок с гречневой кашей, гусь с мочеными яблоками, на худой конец, блины со сметаной… Европа! Этот просвещенный Запад так и норовит нас унизить. Русские у него неучи, варвары, свиньи… У России свой путь, нечего нас учить!

— Ну, это уж вы круто взяли! — заметил Зацепин, ухмыляясь. — Панталоны да фраки к нам из-за границы пожаловали! А курительные трубки откуда пошли? А шампанское?.. А французский язык? Все на нем болтаем! И дома господские строим по европейскому образцу. Парки разбиваем, кто во французском, кто в английском стиле… Раньше дворян дьячок деревенский учил по Псалтири, а ныне все норовят гувернанток или гувернеров иноземных завести и дать детям приличное образование. Да мало ли чего… Философов этих заграницей пруд пруди, экономистов тоже. И женщины у них красивые, знаю.

— Откуда тебе знать? — уставилась на мужа Антонина Герасимовна. — Ты дальше Смоленска носа не совал!..

— В Москве видел.

— Я ни одной привлекательной немки, ни англичанки там не встретила. Такое впечатление, что всех красивых женщин в свое время в Европе на кострах сожгли.

Старший Петин, переспросив у Анфии Филимоновны замечание Зацепиной, так и покатился со смеху. Оно показалось ему весьма остроумным.

— Из Европы пришли и шпицрутены, — заметил Бершов, осуждающе глядя на Зацепина. — Ужасное заимствование!

— А я, Андрей Василич, поддержу поручика Зацепина, — высказался Измайлов. — У Европы стоит поучиться. Вот взять хотя бы Англию…

— Ее как раз и не надо ставить в пример, — перебил Извольский. — Англия — злейший враг России, коварный, надменный, беспощадный! Сколько раз она, преследуя свою выгоду, вступала в союз с Россией и потом предавала ее? Кто натравливал Турцию на войны с нами? Англия! Кто направил Наполеона в Россию? Она же!.. Недаром Суворов всегда говаривал про козни Великобритании: «Англичанка гадит»!

Хитрово-Квашнин в этом споре был на стороне Извольского. Он всегда осуждал бездумное подражание европейским порядкам и веяниям. Грех не позаимствовать что-то неоспоримо важное, полезное, но слепо преклоняться перед Европой глупо и не патриотично. России необходимо придерживаться православия, соблюдать свои традиции и обычаи.

— Господа, тут поручик Зацепин упомянул про гувернеров, — вставил слово титулярный советник Нестеров. — Расскажу-ка я вам любопытный случай, касательно этой темы. Дело было в Тамбове. Как-то мой приятель, богатый и солидный человек, не имевший большого образования, решил подыскать для своих дочерей француза-гувернера. Первый искатель места не заставил себя долго ждать. Так, мол, и так, природный француз, имею опыт обучения детишек языку и танцам, но рекомендательные бумаги вместе с портмоне утеряны. Приятель мой на отсутствие рекомендаций и бровью не повел. Рад, что одной заботой меньше, что дети вскоре заговорят на французском! Пожалуйте, милости просим, говорит он иностранцу. Проходит некоторое время. Я к приятелю с визитом, общаюсь, он и говорит, что дочки его по-французски так и болтают. Когда малышки появились в гостиной, я им: «Бонжур, барышни». Они мне в ответ: «Бон джорно, Илья Евсеич». Я им: «Коман але-ву?» А они в ответ: «Бэне, грациэ». Что такое, думаю. Италией попахивает! Я поделился открытием с приятелем, тот выпучил глаза и бегом к учителю. Тут-то обман и открылся. Гувернер, на самом деле, был итальянским прогоревшим торгашом, пришедшим в свое время в Россию вместе с Наполеоном, как, к примеру, Доминико Пивато, владелец тамбовского трактира «Берлин», который в петродарской галерее лавки с буфетом на лето снимает. Итальяшка пошел на хитрость, чтобы до отъезда в Москву пожить в свое удовольствие, питаясь за богатым барским столом.

Гости и хозяева от души посмеялись над рассказом титулярного советника.

ГЛАВА 5

Музыканты трудились исправно — одна мелодия сменяла другую. Играли тихо, повинуясь плавным движениям дирижера, одаренного мелкопоместного дворянина Антона Дудкина, постоянно проживавшего в Отраде. Бездетный вдовец, владелец крохотного поместья, Дудкин был душой коллектива, без него не исполнялся ни один музыкальный пассаж. В оркестре наличествовали скрипка, виолончель, труба, тромбон, кларнет и две флейты. Воздавая должное руководителю оркестра, поручик Зацепин дважды вставал с места и угощал его вином. Маленького росточка дирижер выпить был не дурак и бокалы опустошал с явным удовольствием. После третьего бокала он сказал, приглаживая седую шевелюру:

— Благодарю, дорогой Ардалион Гаврилыч. Приятно, что музыка трогает вас. Не любят божественных звуков люди черствые, недалекие, эдакие глухари… Что вам сыграть? Только скажите.

— «Вдоль по улице метелица метет». Да позаливистей, Антон Варсанофьич!

— Текст Глебова, стихи Варламова… Неплохой выбор!

Довольный Зацепин подкручивал усы, возвращался на свое место и, попивая вино, вполуха прислушивался к оркестру. Хитрово-Квашнин, поглядев на тщедушного дирижера, вспомнил встретившегося на дороге Осипова.

— Клеопатра Фирсовна, — обратился он к Щегловой. — Имения Дудкина и Осипова возле ваших владений. Как там их усадьбы, много ли осталось крепостных, землицы?

— Дом Дудкина покосило еще больше, плетень на земле лежит, крестьян три человека. Земли немного, что-то около трех десятин. Усадьба Осипова не лучше, да еще и в закладе. Крестьян и того меньше, всего два человека. Земельный надел едва кормит его и дядю.

— Скажите на милость!

— Это еще ничего, — пробасила Доможирова. — Недалеко от моей усадьбы живут два родных брата, оба коллежские регистраторы в отставке. Так они владеют только одним крепостным мужиком. Вместе с ним в поле на работы ходят, вместе горе мыкают. Ведь у них еще и два малолетних племянника на руках! Одеваются кое-как, во что Бог послал. Манеры по недостатку образования грубые, матерные слова так и соскакивают с языка. И все больше поругивают единственного кормильца, который, впрочем, их совсем не боится. Дюжий и широкоплечий, он только посмеивается над плюгавенькими барами. «Пантелеймон! — кричит один. — Чертов лежень! Чего торчишь на завалинке? Ступай за водой!» «Схожу, когда ремень ваш починю. Без штанов, что ли, собираетесь день коротать». «Пантелеймон, так тебя перетак! — орет другой. — Ну-ка, разожги очаг, жрать охота!» «Пустяки!.. Придет время, разожгу, а сейчас мне не до вас, кровлю собираюсь поправлять». Но когда разгораются ссоры с такой же, как они, беднотой, слуга и его хозяева выступают единым фронтом. Зашла соседская курица на двор или свинья в огород — спор, ругань, потасовка! Коллежские регистраторы сначала на чем свет стоит костерят соседей, а затем переходят в наступление. Бьют чем попало, в ход идут даже дубинки. И самый значительный вклад в победу вносит, конечно, Пантелеймон.

Домишко коллежских регистраторов в две комнатенки с сенями — сущая развалюха. Смех и грех, убожество это разделено на две половины: справа от входной двери — господская часть, слева — помещение для слуги. Одну от другой почти не отличить, везде теснота, серость, и только старая мебель на господской половине, как то: комод, сундук и стол с витыми ножками, показывает, что когда-то тут жили в относительном достатке. Оно, на самом деле, было время, когда у них насчитывалось c дюжину крепостных и два дворовых человека. Но оно безвозвратно ушло. Причиной тому карты, долги и прочее… Однажды сажусь на извозчика в Тамбове, добираюсь до места и хочу расплатиться, а руку-то за деньгами, знаете, кто тянет? Один из братьев! Подзаработать приехал в губернскую столицу. Вот до чего доводит дворян непутевая жизнь!

— А Дудкин лет пять назад так обнищал, что, обучив игре на разных инструментах трех своих мужиков, посылал их по вечерам зарабатывать в деревенские трактиры и питейные дома, — сказала Щеглова. — Так и кормился, пока Андрей Василич не пригласил его к себе на жительство.

Разговоры, между тем, развернулись во всю ширь. Парадная зала наполнилась гулом голосов, который стих, когда серебряная вилка хозяина настойчиво застучала по пустому бокалу.

— Господа, поэтическая минута! — объявил Извольский. — Послушаем стихи, адресованные имениннице… Тимофей Александрович, просим!

Стихи Бершова на подобных мероприятиях местного дворянства были непременным атрибутом. Поэт поднялся, громко прокашлялся и уставился своим единственным глазом на Извольскую. Простирая к ней руку с красивым перстнем на мизинце, он продекламировал:

Тебе все наши поздравленья,

Тебе все наша доброта,

Лобзай, люби во все мгновенья,

И будь любима навсегда!

Окончив четверостишие, Бершов поклонился и сел на свое место с сознанием выполненного долга. Гости, однако, озадаченно переглянулись: они явно ждали от него большего. Да и само посвящение их несколько смутило — его бы адресовать юной особе, а не матери семейства! Наградой доморощенному сочинителю были жидкие хлопки, которые тут же стихли.

— Хм-м, не густо, — заметил поручик Потулов вполголоса.

— И не совсем по адресу, — поддержала его Матякина. — Жаль, что не смог приехать предводитель. У Ивана Николаевича премилые стишки. Правда, он не всегда их читает, стесняется. Не то, что этот Бершов…

— Да, Иван Николаевич мог бы выступить с посвящением, — сказала Щеглова. — Не раз слышала, как он откликался на разные события… Благородная душа, щедрое сердце!

— Анфия Филимоновна, голобушка, — раздался дребезжащий голос старика Петина. — О чем толковал здесь высокий молодой человек? Бершов, кажется.

— О, господи! — взмолилась мать Извольского, покачивая головой. — Туг на ухо пуще прежнего… Стихи читал господин Бершов, стихи, Игнатий Леонидыч!

— Стихи?.. Какая прелесть!

Хозяин дома, приложив к губам салфетку, снова стукнул вилкой по бокалу.

— А что ж это петродарцы все молчат? Cподобься на поздравительную речь, Анисим Агапыч! Просим!

Кряжистый купец, ворочая кустистыми бровями, перекинулся парой фраз с Яковлевым и встал на ноги с бокалом мадеры. Модный сюртук шел ему как корове седло, под левым глазом виднелись остатки синяка, которые не смог скрыть даже толстый слой пудры.

— Елена Пантелевна, матушка, дай вам Бог здоровья!.. Дай Бог здоровья и деткам вашим! А мы завсегда ваши слуги… Ежели возникнет потребность в деньгах, аль в иных каких надобностях, вы, тово, токмо намекните… Надеюсь, вы и дальше будете сдавать мне в аренду водяную мельницу c винокуренным заводом и продавать лес, зерно и пеньку.

Как только Ларин осушил бокал и опустился на стул, на ноги поднялся коллежский регистратор Яковлев, среднего роста худой человек лет шестидесяти с длинными рыжеватыми волосами, бородкой, крючковатым носом и срезанным подбородком.

— Примите мои поздравления, Елена Пантелеевна, — проблеял он, сладко улыбаясь. — Пусть ваша красота никогда не поблекнет! Оставайтесь такой же цветущей и счастливой! И помните, если дело коснется какой-либо судебной тяжбы или разбирательства, моя скромная помощь к вашим услугам.

Яковлев происходил из духовного сословия и был личным дворянином. Личное дворянство, в отличие от потомственного, не передавалось по наследству. Его получал всякий гражданский чиновник, получивший чин XIV класса. Владеть населенными имениями и участвовать в дворянских выборах личным дворянам не позволялось. Все свои надежды они возлагали на доходные должности в уездных присутственных местах.

Щеглова наклонилась к Хитрово-Квашнину и тихо сказала:

— Cудебный крючок недавно большое дело сделал для Леночки. В урочище Юрьево Раменье она лет десять безуспешно оспаривала кусок земли у капитана Уварова. Ей посоветовали обратиться к Яковлеву, и через два заседанья вопрос решился в ее пользу!

— Что ж вы хотите?.. Опыт! Подъячий еще деду моему помогал, царствие ему небесное!

— Как интересно! Расскажите.

— Мельницу нашу водяную то и дело подтоплял секунд-майор Сеченов, мельница которого располагалась ниже по течению. Он вечно воду задерживал в своем пруду, создавая трудности для работы наших мельничных колес. Переманил к себе, хитрец, всех местных помольщиков. Но недаром говорит пословица: мельницу строить — за подтоп отвечать. Дед — в суд, призвав на помощь Яковлева. Тот хоть и молод был тогда, да удал. Уж и не припомню как скоро, а суд заставил-таки Сеченова заплатить по счету.

За окнами стало смеркаться. Когда, по знаку Извольского, слуги зажгли свечи в канделябрах, на стенах в красивых обоях заплясали причудливые тени.

Мелания Щеглова, белолицая, с приятными чертами лица, сидя рядом с полной и застенчивой подружкой, чувствовала себя на седьмом небе. «Право, на фоне Танечки Доможировой я всегда смотрюсь magnifque! Вон как корнеты глазеют! А француз втюрился в Аглаю. На меня ноль внимания, все норовит поймать ее взгляд… Горелов, конечно, хорош. И Кузовлев не хуже. Но, Боже мой, разве сравнятся они с Вельяминовым?!.. Маман говорит, что Вельяминовы нам не по зубам. Богатеи!.. А вдруг Серж полюбит меня? Ведь он уже немного влюблен. Стоит его увлечь, и он мой! Ах, как жаль, что его здесь нет! Я бы вскружила ему голову!.. Увы! Андрей Васильевич не дружен с его отцом…А корнеты не сводят с меня глаз, следят за каждым движением! Так внимательны! Урони я сейчас платок, они, не раздумывая, ринутся за ним под стол. А что?.. И посмотрим, кто из них проворнее».

Она томно повела глазами, взяла в руку голубой носовой платок и незаметно бросила его на пол.

— Ах, мой платочек! — послышался ее удивленный голос.

Не успела она это сказать, как корнеты, словно по команде, одновременно дернулись и устремились под стол, крепко ударившись при этом головами. В столкновении больше досталось Кузовлеву. Пока он потирал ушибленное место чуть выше уха, Горелов поднял платок с пола и с поклоном вручил его владелице.

— Благодарю вас, господин Горелов! — сказала юная кокетка, украдкой посмотрев на Кузовлева. Тот был чернее тучи. Проигрывать ему явно не нравилось.

— Господа, а не пора ли размяться? — громко произнес Извольский, поднявшись на ноги. — Пока готовится десерт, дамы могут отдохнуть в гостиной, мужчин же попрошу в бильярдную.

В бильярдной Хитрово-Квашнин с удовольствием закурил трубку, наблюдая за тем, как к ломберному столику садятся любители острых ощущений. Извольский с Измайловым уединились в дальнем углу, чтобы побеседовать о чем-то конфиденциальном, а потом и вовсе вышли из помещения. Купец с канцеляристом за отдельным столиком наперебой предлагали Петиным и французу одолжаться нюхательным табаком.

Штабс-ротмистр прошелся по комнате, поглядывая на портреты предков Извольского, висевших по стенам в массивных золоченых рамах. Прадед полковника, сурового вида поручик с крупным породистым носом, был изображен в анфас. Дед, в которого пошел Андрей Васильевич, дослужился до секунд-майорского чина. Схваченный в полуанфас, он горделиво смотрел куда-то вдаль. Отец, гусарский ротмистр в венгерке и ментике, лихо поднимал вороного коня на дыбы. Выражение лица гусара вышло несколько удивленным, как будто он и сам толком не понимал, к чему весь этот апломб.

Покончив с осмотром картин, Хитрово-Квашнин подошел к ломберному столику.

— Евстигней Харитоныч, партию в штосс? — неунывающий Зацепин, поигрывая карточной колодой, подмигнул озорным глазом, а Нестеров, Потулов и Бершов жестом указали ему на свободный стул.

— Я, господа, не вашего поля ягода. Картежник из меня неважный. В дурачка там или в свои козыри — это куда ни шло.

Корнеты, сторонясь друг друга, бесцельно слонялись по комнате. Один без конца теребил пуговицу на мундире, другой напевал под нос веселый мотивчик. Хитрово-Квашнин подумал, что игра на бильярде помогла бы молодым людям стать ближе, забыть об обидах и разногласиях. Пусть позабавятся! Глядишь, все пойдет по-старому. А то ведь и смотреть-то на них тошно.

— Друзья, вы бы в бильярд сыграли, что ли. Ходите, как неприкаянные.

Кузовлев посмотрел на штабс-ротмистра, что-то прикинул в голове и шагнул к Горелову.

— Партию в бильярд, милсдарь?

— Почему бы и нет?

Корнеты сняли мундиры, оставшись в легких сорочках. Решили играть в «американку», в которой побеждал тот, кто первым забивал восемь шаров. На кон было поставлено по двадцать целковых. Cоорудили пирамиду. Право первого удара получил Кузовлев. Понимая важность момента, он взял кий, без спешки прицелился и ударил в вершину пирамиды. Ни один шар, однако, не угодил в лузу. В игру вступил Горелов. Он быстро оценил ситуацию на зеленом сукне и первым же ударом загнал в лузу два шара. Развивая успех, выбрал прицельный шар, наклонился над столом и уже готов был двинуть кием, когда послышался тихий голос Кузовлева:

— Спустился вечер на долину, а мы стоим на высоте…

Горелов ударил и промазал. Повернувшись к сопернику с оскорбленным видом, он резко бросил:

— Какого черта суешься под руку со своими стихами? Так никто не делает.

— Стихи не мои. И полегче, Горелов! Мы не договаривались держать рот на замке. Верни кий.

— Вернуть кий мошеннику?!

В глазах Кузовлева сверкнули злые огоньки. Скрестив руки на груди, он сквозь зубы проговорил:

— Стреляться на смерть, сейчас же!

За ломберным столом вмиг забыли о картах. Зацепин вскочил со стула и опрометью бросился к месту разгоревшегося конфликта. Ларин, Яковлев, француз и младший Петин, прекратив разговоры, все свое внимание обратили на корнетов. Старший Петин недоуменно огляделся.

— Чего это вы вдруг застыли, как на часах? — спросил он, удивленно подняв брови.

— Кузовлев, папа, вызвал Горелова на дуэль, — громким шепотом пояснил ему сын.

— Дуэль?! Да что ты?!.. Вот, молодежь!

Хитрово-Квашнин попытался снять напряжение.

— Ребята, что за вздор!.. Какая дуэль на именинах?.. Вас пригласили сюда совсем не для этого. Примиритесь, прошу вас…

— Вот, вот, — поддержал его Зацепин. — Да и чем стреляться? Нужны дуэльные пистолеты, а они здесь только у Извольского. Но он не позволит провести дуэль в такой день. Даже и не думайте!

Корнетов эти доводы не убедили. Они были решительно настроены драться. Хитрово-Квашнин в душе ругал себя за то, что предложил молодым людям сыграть на бильярде. Экая напасть! И того и другого он знал еще с тех пор, когда они бегали в коротеньких штанишках под присмотром нянюшек. Если Извольский во время не вернется, прольется кровь. Они выскочат наружу и начнут дуэль на саблях, которые оставили у дворецкого… Постой, за окнами-то все темнее! Стреляться в cумерки никто не станет! Так, необходимо придержать юных задир. Авось, обойдется.

— Ладно, стреляться, так стреляться, — проговорил он со вздохом. — Признаться, я и сам был дуэлянтом… Правда, это было давно, в юности… Какую дуэль выбираете? Неподвижную, с барьерами или дуло в дуло?

— Дуэль с барьерами, — в один голос объявили корнеты.

— Хм-м, пусть будет с барьерами… Помню, служили у нас в полку два поручика, Тутолмин и Вертопрахов. Задиры, каких мало, но стрелки, доложу я вам, отменные. Что ни день, то дуэль, и всегда в победителях. А однажды Вертопрахов нарвался. Очередным соперником его стал наш штаб-лекарь Пупырев. Стрелок откровенно слабый, можно сказать, никакой. И вот поутру пошли в поле и встали в обговоренной неподвижной дуэли. По жребию первым стрелял Вертопрахов. Ну, думаю, конец бедному Павлу Иванычу! Поручик ухмыляется, мол, ерунда какая — уложить лекаришку! Прицеливается и уж на курок жмет, а у штаб-лекаря вдруг панталоны съезжают к земле! Подтяжки там лопнули или пуговица отлетела, не знаю. Одним словом, смех и грех! Стоит, в одной руке пистолет, другой панталоны поддерживает — не торчать же на дуэли в исподних штанах! Вертопрахов за живот держится. Смеясь, и выстрелил, да неудачно. Пуля лишь взъерошила волосы у штаб-лекаря. А тот не промахнулся, влепил пулю прямо в лоб сопернику.

Кое-кто из собравшихся улыбнулся, остальные напряженно ждали развития событий.

— Итак, что там прописано в правилах? — спросил Хитрово-Квашнин ровным тоном, однако в глазах его светилась тревога.

— Соперники должны выбрать секундантов, — подсказал Зацепин.

Кузовлев с надеждой посмотрел на Нестерова.

— Илья Евсеич, прошу вас быть моим секундантом.

Титулярный советник в раздумье обвел комнату взглядом и нехотя кивнул.

— Тимофей Александрович, сделайте одолжение, будьте моим секундантом, — обратился Горелов к Бершову.

— К вашим услугам, — ответствовал тот.

Хитрово-Квашнин прищурил глаза, поглядывая на непреклонных дуэлянтов.

— Так, теперь cекунданты должны обсудить условия схватки… И пока они будут заниматься этим, вот вам опять случай! Во время же я его вспомнил!.. Рассказ к месту, грех его не послушать… Было это годков эдак двадцать с лишком назад. Стояли мы постоем в каком-то захолустном городишке к востоку от Смоленска. Самыми отчаянными парнями о ту пору у нас были корнеты Бахметьев и Свиньин. Этакие красавцы, грудь колесом, в глазах азарт! И оба, как на грех, влюбились в дочку тамошнего городничего. Приятелями считались, а по приезде в городок от дружбы остались одни воспоминания. Петухами ходят, ревнуют так, что искры летят. Кончилось тем, что вызвали друг друга на дуэль. И повод-то был пустяшный. Перед поединком, поди, каждый представлял, как дочка городничего будет убиваться по нему в случае гибели. Слезы лить, заламывать руки, душераздирающе стонать… Ну, идем на дуэль, отмериваем шаги, проводим одну черту, другую. Развязка близка, сейчас кто-нибудь из дуэлянтов отправится к праотцам! Глядь, эскадронный Стрельцов трусит по полю. Ребята, кричит он корнетам, шабаш! Девица-то ваша, сказывают, только что приняла предложение уездного судьи! А сам бутылку шампанского из кармана тянет. Помиритесь, говорит, чего зря кровь-то проливать! И что ж, корнеты наши ударили по рукам, выпили вина и протокол о том, что оскорбление не тянуло на дуэль, подписали.

Дворяне закивали головами, приходя к выводу, что отказаться от кровопролития можно даже в самых безвыходных ситуациях. Обстановка в бильярдной, однако, оставалась все такой же взрывоопасной.

Хитрово-Квашнин взглянул в окно — долгожданные сумерки уже начинали сгущаться. Он картинно всплеснул руками и воскликнул:

— Темнота-то какая!.. Где ж тут стреляться! Нет, дуэль придется отложить.

Кузовлев после этих слов прищурил глаза, шагнул к Горелову и что-то тихо сказал ему. Оба тут же рванули в коридор. Опасения Хитрово-Квашнина подтвердились на все сто. Взяв сабли у дворецкого, драчуны поспешили наружу. Остальные дворяне, кто шагом, кто бегом, последовали за ними. Местом схватки была выбрана широкая лужайка перед домом, на которую лился свет из окон. Переговорив с секундантами об условиях дуэли, соперники встали в позицию. Но едва они начали сближаться, как на лужайку выскочил Извольский. За ним поторапливались Измайлов и дворецкий. Последний освещал дорогу походной лампой с большой свечой внутри.

— Прекратить! — рявкнул полковник. — Я для чего пригласил вас на именины?.. Кровь проливать?.. Сейчас же отдать сабли!

Корнеты перечить не стали. Когда холодное оружие оказалось в руках Извольского, он посмотрел в глаза каждому из них и твердо проговорил:

— Деритесь, где угодно, только не в Отраде. Ясно?.. А с тобой, племянничек, состоится отдельный разговор.

Горелов, к которому были обращены эти слова, понурил голову и медленным шагом тронулся к дому. Через минуту лужайка, где могло случиться непоправимое несчастье, опустела.

ГЛАВА 6

По возвращении в бильярдную Извольский с Измайловым продолжили в сторонке прерванный разговор. Картежники возобновили игру, к ним прибавился еще и Кузовлев. Хитрово-Квашнин, Петин-младший, петродарцы, француз и Горелов сели за отдельный стол. Петин-старший переходил от группы к группе и, прикладывая ладонь к уху, прислушивался к разговорам. При этом шевелил седыми бровями, часто хмыкал и покачивал головой. Занятие это ему вскоре прискучило. Сев на стул, он посмотрел на Хитрово-Квашнина и что-то сказал сыну.

— Родитель мой рвется с вами потолковать, Евстигней Харитоныч, — раздался голос доморощенного художника. — Давайте поменяемся местами.

Штабс-ротмистр присел на стул возле старика, который угостился чересчур большой понюшкой табака и теперь отчаянно чихал, сотрясаясь всем телом. Потребовалось некоторое время, чтобы он пришел в себя. Протерев красно-зеленым носовым платком слезящиеся глаза, пожилой дворянин, наконец, повернулся всем корпусом к Хитрово-Квашнину. Бородавка на его широком носу, неровная, с седыми волосками, сильно напоминала крупную муху, которую так и подмывало сбить щелчком.

— Ты, молодой человек, вылитый отец, — проскрипел долгожитель, положив шершавую пятерню на руку штабс-ротмистра. — А ведь в младые годы мы с Харитоном Авксентьичем служили вместе. Да, сначала в ландмилиции, потом в местной воеводской канцелярии. Он при воеводе товарищем, а я начальником над воинской штатной командой… Эх, прошли золотые денечки!.. Мы тогда молоды были, такие дела творили, что вам, молодым, ежели рассказать, завидно станет! Это сейчас я глух да немощен, а было время, когда один на кабана ходил, медведя поддевал на рогатину! Харитон Авксентьич охоту тоже любил. Лучшего стрелка нельзя было и вообразить. Бил по цели без промаха. И по части всяких расследований был большой мастер. Небось, знаешь?

— Батюшка рассказывал о некоторых делах.

— Что?

— Говорю, знаю кое о чем.

— Кое о чем?.. Хм-м, а не сказывал ли он о пропаже у воеводы собольей шубы?.. Такой богатой шубейки, какую носил воевода Бобарыкин, я отроду не видывал. Ходил он в ней по зиме важно, как какой-нибудь столичный вельможа. А в день именин его жены шубу взяли да сперли!.. Прямо из канцелярии. Кто посмел, кричит Бобарыкин, какая сволочь? Расходился эдак, мочи нет! До обеда шуба была на месте, а после того, как местные купцы втащили в канцелярию подарки для именинницы — мешки со всякой всячиной, ну там, салом, гусями, потрохами, штуками материи, ее и след простыл. И что ж вы думаете?.. Пропажу отыскал ваш батюшка. Нашлась она в доме подъячего, как звать его — не упомню… Тришкин, Мишкин… Бог с ним!.. Так вот, пока бородачи произносили здравицы да пожелания, он снял незаметно шубу с крючка и засунул ее в мешок с материей, зная, что подарки в воеводские хоромы доставят под его присмотром. Солдата, который взвалил на плечи тот мешок, чернильная душа по дороге завернул на свой двор, чтобы угостить за какую-то прежнюю услугу медовухой. Ну и вытащил незаметно шубу из мешка. Кто бы додумался? А Харитон Авксентьич уразумел, что к чему в тот же самый день!

Секретарь Яковлев закивал головой и произнес:

— Помню я о том деле. Батюшка мой тогда при канцелярии служил. Я еще совсем юнцом был.

Купец крякнул и похвалил отца штаб-ротмистра за сообразительность. Младший Петин пропустил мимо ушей рассказ отца, делая какую-то зарисовку в своем альбоме. Старший взял небольшую понюшку табаку, потянул носом, чихнул и продолжал:

— И еще случай… Это было, дай Бог памяти, при воеводе Чичерине. К казначею Второву летом из Воронежа приехала старшая сестра. Женщина видная, замужем за князем Дуловым. Ну, приехала, живет себе в казначейских хоромах. Нацепит на шею брилльянты и пошла в гости к местным дамам. Раз с коллежской регистраторшей Хотяинцевой заглянула к секунд-майорше Кургановой. У хозяйки был день ангела, и ей вздумалось попросить на время у княгини ожерелье. Повесив себе на шею дорогое украшение, Курганова чувствовала себя, наверное, на верху блаженства. Но наслаждалась она недолго. Дулова средь гулянья попросила вернуть ожерелье. А его, представьте себе, господа, на шее Кургановой и нет! Что такое? Где оно? Куда запропастилось?.. Обыскали все углы. Ну, тут, форменным образом, крики, слезы, столпотворение. Призвали Чичерина и твоего, молодой человек, батюшку. — Петин ткнул в грудь Хитрово-Квашнину. — И что ж?.. Ожерелье отыскалось в бочке для сбора дождевой воды, стоявшей недалеко от окна. Харитон Авксентьич догадался обо всем, когда узнал, что Хотяинцева по ходу гулянки крепко обняла хозяйку и отошла к открытому окну. Извлечь драгоценность из бочки плутовка планировала ночью. И кто бы ее заподозрил, если б не догадливость вашего батюшки?!

— Это ж надо, голова! — воскликнул Ларин. — Царствие ему небесное!.. Оно и вы, Евстигней Харитоныч, в эвтом деле смыслите. Помню, как годков семь назад расследовалось убивство купца Котельникова в Стеньшинке. Все токмо рядили да гадали, а вы приехали и после короткого времени уличили в смертном грехе сидельца питейного дома Буракова.

— Погоди-ка, — cказал старик Петин, глядя на Хитрово-Квашнина. — В свой последний приезд к Извольским я привез с собой рукописный отчет твоего батюшки об одном расследовании и отдал Елене Пантелеевне, чтоб, значит, она передала его тебе. Мне-то теперь это ни к чему, глаза дальше носа не видят. Не получал?.. Эй, человек, сходи к хозяйке и возьми у нее рукопись покойного Хитрово-Квашнина. Cкажи, Игнатий Леонидыч просит.

Не прошло и пяти минут, как лакей вернулся и протянул исписанные листы старику. Тот покачал головой, указав на штабс-ротмистра. Когда рукопись оказалась в его руках, Хитрово-Квашнин сразу узнал мелкий и витиеватый почерк отца. Она начиналась словами: «Один мой давнишний приятель, поручик И. Л. Петин, попросил меня в письменной форме дать отчет о каком-нибудь интересном расследовании, которое мне довелось провести. Просьба необычная, но почему ж не уважить добряка? И хотя никаких художественных воспоминаний до сих пор я не писал, рассказ, на мой взгляд, вышел занятным. Вот подробности любопытного дельца. Случилась эта история в один из моих приездов в Можайский уезд, в Нескучное…».

Хитрово-Квашнин аккуратно свернул рукопись, сунул ее под мундир и крепко пожал Петину руку.

— Cпасибо, Игнатий Леонидыч! Право, мне так приятно.

— А я доволен тем, что листочки эти дошли до кого следует. Теперь на душе покойно. А то ведь сыну они ни к чему, он больше карандашом малюет, чем читает… Меня как-то нарисовал… Ничего, сгодится. Главное, нос похож, бородавка, как настоящая!.. И в кого Ленька такой, ума не приложу! Никто в нашем роду для этого дела карандаш в руку не брал.

Тем временем, в бильярдную вошла Матякина. Постояв несколько мгновений у ломберного столика, где Потулов азартно резался в карты, она подошла к секретарю Яковлеву.

— Михаил Иванович, у меня к вам дельце, — начала голубоглазая и светловолосая дворянка, присев возле него на стул и поправив легким движением руки ожерелье на шее.

Хитрово-Квашнин отметил, что самое сильное впечатление дорогое украшение произвело на купца. Пока женщина оставалась в бильярдной, он не уставал наблюдать за игрой света в гранях бриллиантов. Штабс-ротмистр и сам задержал взгляд на ожерелье, вспомнив, что Матякиной оно перешло в наследство от бабушки по материнской линии, урожденной княжны Мещерской.

— Чем могу служить, любезная Лидия Ивановна? — спросил потомственный подъячий.

— В город ездить я не большая охотница. А мне нужда пристала отпустить на волю семью дворовых людей. Захватила с собой на этот случай и лист гербовой бумаги. Помогите составить вольную, впервые крепостных отпускаю. Заслужили.

— Почему ж не помочь? Благоволите послать за пером и чернилами.

Дежуривший в коридоре слуга в два счета принес необходимые принадлежности. Матякина, вооружившись очиненным гусиным пером с обрезанным опахалом, посмотрела на Яковлева.

— Кого именно вы хотите отпустить? — cпросил секретарь.

— Евлампия Сидорова сына Евсюкова c женой Катериной Семеновой и сыном Павлом.

— Пишите, — сказал секретарь. — Лета 1827 года июня в пятый день Тамбовской губернии петродарская помещица вдова подпоручица Лидия Иванова дочь Матякина, урожденная из дворян Аблова, отпустила я вечно на волю крепостного своего человека… Евлампия Сидорова сына Евсюкова с женою ево Катериной Семеновой дочерью и… Сын когда на свет появился?

— Пять лет назад.

— И пятилетним сыном Павлом, написанных за мною по нынешней седьмой ревизии Тамбовской губернии Петродарской округи… По какому селению?

— По сельцу Прудкам.

— По сельцу Прудкам, до которого человека и семейства его впредь как мне, равно и наследникам моим дела нет и не вступаться, и волен он, Евсюков, где пожелает жить и избрать себе род жизни. Написали?.. А наперед сей отпускной, оной мой человек с семейством иному никому не продан и не заложен, ни в каких крепостях не укреплен и ни за что не отписан. Так?… К сей отпускной вдова подпоручица Лидия Иванова дочь Матякина, урожденная из дворян Аблова, согласно вышеписанному руку приложила. При сей отпускной секретарь уездного суда коллежский регистратор Михаил Иванов сын Яковлев был и руку приложил… Кто еще, судари, расположен засвидетельствовать вольную?

Желание изъявили Хитрово-Квашнин, старший Петин (младший весь ушел в творчество и слышать ничего не хотел) и Ларин. По окончании писанины Матякина достала расшитый золотыми нитями кошелек и, вручив Яковлеву деньги, попросила его в уездном суде с вольной снять копию.

— И вот еще что, Михаил Иванович, — сказала она. — Господь деток не дал, а все под Богом ходим. Имение свое благоприобретенное хочу передать племяннику родному. Завещаний не писала. Как это лучше сделать? Дома в спокойной обстановке и составлю.

— Духовное завещание есть законное объявление воли владельца о его имуществе на случай смерти, — проблеял канцелярист заученное определение. — Есть два вида завещаний, любезная Лидия Ивановна, крепостное и домашнее. Если будете писать дома, можете взять и простую бумагу, но обязательно целый лист…

— Нет, Михаил Иванович, — перебила Матякина. — Лучше крепостное, что б все было чин чином.

— Крепостное пишется на гербовой бумаге, и вот каким порядком… приготовьте, Лидия Ивановна, черновичок… пишите: во имя отца, сына и святого духа, года, числа и дня, я, такая-то, будучи в твердом уме и совершенной памяти, завещаю и предоставляю по смерти моей родному племяннику моему…

— Артиллерии подпоручику Матвею Иванову cыну Аблову, — подсказала Матякина.

— Принадлежащее мне благоприобретенное недвижимое имение, доставшееся мне в такой-то день, такого-то месяца и года от…

— От штабс-капитана Александра Максимова сына Таптыкова.

— Состоящее Тамбовской губернии Петродарской округи в сельце Прудках с крестьянами, землею, с лесы, с сенными покосы и со всеми угодьи… Собственноручно подпишете, и в уездный суд. Завещание должно быть явлено в нем в присутствии двух свидетелей. Так что, поездки в город вам не избежать.

— Пусть, дело важное. Только обещайте мне устроить все в суде без волокиты.

— Будьте покойны, Лидия Ивановна. Всю жизнь при бумажных делах, умеем поворачиваться. Не успевают мои знакомцы войти в присутствие с тем или иным делом и осмотреться, как я уж приглашаю их на оформление.

— Михаил Иванович, вы просто душка!.. Да, не одолжите мне лист гербовой бумаги? Дома у меня его точно нет.

— Одолжу, голубушка. Пришлю вам в комнату с кем-нибудь из слуг.

Довольная тем, что сделала, Матякина мило улыбнулась подъячему и cнова подошла к ломберному столику. Бершов как раз сорвал банк и с удовольствием набивал карман деньгами.

— Лидия Ивановна, помню, за мной должок, — cказал он, дотронувшись до руки дворянки. — Но для меня плохая примета возвращать деньги во время игры. Отдам, честное слово!

— Играйте себе на здоровье, не буду мешать, — успокоила его Матякина и, подмигнув Потулову, в отличном настроении оставила бильярдную.

По ее уходе младший Петин закрыл альбом с громким хлопком, дав знать, что творческий его порыв иссяк. Он взглянул на Хитрово-Квашнина и с загадочной улыбкой вручил ему готовый рисунок. С альбомного листа куда-то вдаль смотрело незнакомое женское лицо с ожерельем на шее.

— Кто это? — cпросил штаб-ротмистр. — Впервые вижу эту женщину!

— Женщину! — воскликнул Петин. — Тьфу, перепутал!.. Матякина это. Немного подправлю, и будет выглядеть лучше, чем на самом деле!

— Матякина! — удивился Хитрово-Квашнин. — Вот бы никогда не подумал!

Петин положил рисунок обратно в альбом и тут же вручил ему еще один лист. На нем был изображен в полуанфас бравый военный в чине штаб-ротмистра. Хитрово-Квашнину показалось, что он где-то встречал этого человека, как вдруг понял: художник-то изобразил его самого! Сходство, однако, было самое отдаленное.

Ларин окинул взглядом рисунок, поднял одну бровь и сказал:

— Никак, Евстигнея Харитоныча изобразили?.. Хм-м, малевать, Леонид Игнатич, оно, тово, вы умеете, но схожести, будем говорить прямо, маловато.

— Тебе, Анисим Агапыч, видно, по глазу-то здорово досталось, — ухмыльнулся Петин. — Оттого и сходства не видишь.

— Недурная работа, — похвалил Хитрово-Квашнин. Про себя же подумал: «Так у меня сын рисовал, когда под стол пешком хаживал». — Спасибо!

— Много с вас не возьму, — проговорил Петин cамым дружелюбным тоном. — Всего пять целковых.

У штаб-ротмистра челюсть готова была отвалиться, но он взял себя под контроль. Права была Щеглова: за свою жалкую мазню Петин, ничтоже сумняшеся, брал деньги! Он порылся в бумажнике достал требуемую сумму и, едва скрывая огорчение, отдал ее Петину. Тот с видимым удовольствием сунул деньги в карман и, посмотрев внимательно на Хитрово-Квашнина, произнес:

— Вас бы зарисовать с другого ракурса…

— Чур, второй портрет бесплатно! — выпалил штабc-ротмистр.

Лицо мастера карандаша и кисти вытянулось. Почесав затылок, он поднялся, постоял в задумчивости и направился к картежникам. Пока Потулов сдавал карты, ведя игру, Петин набросал его профиль на альбомном листе и снова заработал денег. Принялся было за портрет Нестерова, но в бильярдную вошел дворецкий и с поклоном пригласил гостей в залу.

За десертным столом, заставленным сушеными фруктами, вареньем, конфетами и большим тортом, снова начались разговоры. Теперь речь зашла о лошадях и конных заводах — обязательной темы всякого дворянского застолья. Обсудили сильные и слабые стороны известных скакунов, посмеялись над записными клячами, посудачили о ценах.

— Недавно побывал в имении Бунина в Марфинке, — сказал Потулов, вкушая варенье серебряной ложечкой. — Вот у кого лошади! Их у него около ста пятидесяти, и все породистые, как на подбор!

— У Терпигорева в Никольском лошадей поменьше, порядка ста голов, но, поверьте, они ничуть не хуже, чем у Бунина, — заявил Зацепин, уплетая конфеты.

— Ну, это в другом уезде, — заметил Бершов. — У нас тоже есть крупные коннозаводчики. Взять хоть штабс-ротмистра Федцова. Был я на его заводе. Одна лошадь краше другой! И все арабской да аглицкой пород!.. И у Прибыткова в Богородицком неплохие лошади. Их с полсотни, но, уверяю вас, есть на что поcмотреть!

— А у меня, господа, в конюшне появился еще один призовой конь, — заявил Извольский с едва заметным лукавым огоньком в глазах.

Все посмотрели на хозяина дома. О прошлогоднем победителе скачек Волшебнике уже знал весь уезд. Что, Извольскому этого мало?

— Неужто правда? — встрепенулся Зацепин, наморщив длинный нос.

— Шутить изволите? — произнес Бершов.

— Истинный Бог! — настаивал Извольский. — Красивый такой жеребец, статный, ухоженный. А звать его… Бароном.

На недоверчивых лицах появились широкие улыбки. Едва ли не всем было известно, что благородный конь неделю назад стал собственностью Нестерова.

— Илья Евсеевич, уж больно мне ваш жеребец нравится, — обратился Зацепин к Нестерову. — Я давно им восторгаюсь. С тех самых пор, как он появился у князя Голицына. Право, продайте мне его или давайте обменяемся. Вы мне Барона, я вам Турчанку. Зна-а-тная кобыла! Прошлым летом ожеребилась. А каких здоровых и красивых жеребят принесла — просто загляденье!

— Ни за какие деньги, Ардалион Гаврилыч, — ответствовал Нестеров, оперевшись подбородком на левую руку, средний палец которой был украшен золотой печаткой. — Я без него теперь никуда. Вот и к Извольским на нем приехал. А ваша Турчанка, сказывают, больше смахивает на верблюда.

Раздался смех Зацепина, громкий и продолжительный, как лошадиное ржание. Успокоившись, отставной кавалерист спросил:

— Сами прогуливаете его?

Нестеров кивнул и указал на многочисленные бутылки и графины с вином и наливками.

— Но завтра утром вряд ли сумею подняться на конную прогулку. Если сгожусь, то только на пешую, по парку. А жаль, застаиваться такому коню нельзя…

— Да на что же слуги?! — воскликнул Извольский. — В котором часу, Илья, прогуливаешь Барона?

— Обычно, в половине девятого — в девять.

— Чего рассуждать?.. Велю Прошке, конюху моему, проехаться на нем.

— Вот спасибо, Андрей!.. Господа, кто утром на прогулку?.. От похмелья нет лучшего средства, чем свежий воздух!

За утреннюю прогулку высказались многие, в том числе купец Ларин. Хитрово-Квашнин с удовольствием съев кусочек торта, потянулся было за другим, но нашел в себе силы не пойти на поводу у искушения. Нет уж, хватит! Только дай волю аппетиту, в мундир не влезешь!

Поручик Зацепин не забывал об оркестре. Без конца носил полные бокалы дирижеру, заставляя его исполнять ту или иную композицию. Дудкин порядком набрался, осмелел, стал лихо встряхивать головой и покрикивать на музыкантов.

Вино и настойки за десертом лились рекой. Подвыпившие гости забыли все свои распри и готовы были заключить мировую хоть с чертом. Полчаса назад рассорившиеся дворяне сторонились друг друга и держали рот на замке, а сейчас благодушествовали. Нестеров расчувствовался и, пожимая руку Бершову, говорил ласковым тоном:

— Тимофей Александрыч, я прощаю тебя!.. Поэтов необходимо прощать… А мужиков моих, если сунутся в твой лес с топорами, гони в шею! Хамово отродье, нечего жалеть! Поймал и всыпал плетей на конюшне! Перечить не буду… Давай-ка выпьем!

Зацепин приобнял младшего Петина и втолковывал ему:

— Леонид Игнатич, Венька мой — славный парень! Что ж делать, понравилась ему другая! Насильно, как говорится, мил не будешь. Ну, женим его на вашей Елизавете, а толку? Пойдет шататься да выпивать с друзьями, скандалить начнет, руку поднимать, долго ли до греха!.. И хватит нам ругаться! Нешто это хорошо? Хочешь сено косить в Вислой пустоши — коси, Бог навстречу! Надо тебе, положим, дров или строевого леса, заезжай в мою береженую рощу! Руби, не жалко!.. Эх, Леонид Игнатич, нальем по полной да выпьем, как подобает добрым соседям!

Потулов присел возле Измайлова и, оттягивая ему рукав, убедительно доказывал:

— Собака моя, Матвей Аверьяныч, скажу честно, ни черта не стоила! Какая с ней охота? Врешь, устарела! Нюх не тот, да и прыть пропала. А хороших псин у меня пруд пруди! Чего о ней, то есть о Венерке, вспоминать? Сама, дура, наскочила на пулю! За остолопа и дурью башку не серчайте, в сердцах вырвалось!.. Выпьем, Матвей Аверьяныч!

Кто-то коснулся политики, и все тут же заговорили о тайных обществах и декабристах. Больше всех разглагольствовал Бершов. Его единственный глаз пылал, как раскаленный уголь на ветру, когда он клеймил позором заговорщиком. Поэты обычно недолюбливают власть придержащих, этот же уездный сочинитель отличался необычайной благонамеренностью. Чтобы унять оратора и сменить тему, его попросили прочитать «Евгения Онегина». Как всегда, он блестяще справился с ролью чтеца известного произведения, когда же взялся за свои стихи, многих стало клонить ко сну. Веки слушателей тяжелели, глаза их заволакивало непреодолимой дремой. Первым в объятия Морфея угодил старик Петин. Он больше всех клевал носом и, наконец, рухнул с грохотом под стол. Слуги не смогли предотвратить его падения, ибо под воздействием нудных стихов сами были на грани сна и яви. Разошедшегося поэта прервал Извольский, пряча широкий зевок под ладонью.

— Тимофей Александрович, довольно! Всех усыпил своими виршами, будь они неладны! Лучшего снотворного и придумать нельзя.

Музыканты играли под стать настроению — едва слышно, грустно-печально. Длинные руки Дудкина поднимались и опускались плавно, словно качались на волнах. Извольские обвели взглядом приунывших гостей. Елена Пантелеевна, вздохнув, шепнула на ухо мужу:

— Эдак, они до бала не дотянут.

— Похоже на то, — согласился Извольский. — Надо бы их расшевелить.

Взбодрить притихшее общество решили фейерверком. Хозяин дома подал знак дворецкому, и спустя некоторое время лужайка у парадного крыльца озарилась яркими огнями.

ГЛАВА 7

Гости встали и потянулись к выходу, откуда тянуло сильным запахом пороха. Сгрудившись на ступенях, они во все глаза смотрели, как вертятся шипящие огненные колеса, как разноцветные ракеты, взрываясь в небе, рассыпаются на тысячи сверкающих искр. На лицах сияли улыбки, то и дело слышались громкие восклицания.

Молодежь обособилась от старшего поколения, образовав на лужайке две отдельные группы. Горелов и Кузовлев толклись возле Мелании Щегловой и Татьяны Доможировой. Француз наслаждался обществом сестер Извольских.

Аглая впервые в жизни увлеклась так сильно. Прежние влюбленности прошли без следа. Даже корнет Иевский, уездный красавец и гусар, не затронул ее сердца. Он лишь слегка взбудоражил тихие воды. Смуглолицый же Деверье ей понравился сразу. Симпатичный, умный и обходительный иностранец так не походил на известных ей молодых людей. Казалось, и он не остался равнодушен к ее прелестям. У нее был стройный стан, маленькая грудь, пышные мягкие волосы, нос с едва заметной горбинкой и большие карие глаза.

— Смотрите, какая красота! — послышался восторженный голос младшей Извольской. Она показывала на яркую вспышку искр и громко смеялась.

Аглая мельком посмотрела вверх и перевела взгляд на француза… Анри так мил, вот побыть бы с ним наедине!.. Ох, уж эта Настя! Хоть бы на миг отошла!

— Скажите, Анри, а во Франции тоже пускают фейерверки? — спросила Аглая на хорошем французском. Уроки гувернантки-француженки были необыкновенно полезными для сестер. Ей дали расчет совсем недавно, после именин Анастасии в мае месяце. Без работы иностранка оставалась недолго, устроившись гувернанткой в имение Вельяминовых.

— О, я не раз был свидетелем фейерверка в Тюильри — это сад в самом центре Парижа, излюбленное место отдыха горожан. Незабываемое зрелище!

— А в Канаде? — спросила Анастасия. — Или там только индейцы пускают горящие стрелы в дома поселенцев?

— В Канаде тоже устраивают фейерверки. Большей частью, в дни празднеств, в Квебеке и Монреале.

В небе, под веселый крик собравшихся, рассыпался целый букет разноцветных огней. Ярко вспыхнув, они гасли, направляясь к земле.

— Смотрите, Кузовлев и Горелов опять повздорили! — сказала Аглая, вытянув руку в сторону другой группы молодежи. — А может, мне показалось.

Анастасия, приподняв платье, поспешила узнать, в чем там было дело.

— Анри, у вас, наверное, осталась возлюбленная в Париже? — воспользовалась отсутствием сестры Аглая. — Ведь вы молоды, импозантны, умны.

— Что вы, Аглая, у меня совсем не было времени заводить амуры. В Сорбонне строго. Пропустишь два занятия в семестр — не допустят к экзаменам.

Сердце девицы растаяло. Она полуприкрыла глаза, потянулась к Деверье, и лишь врожденная скромность и такт помешали ей поцеловать его.

Тем временем, Кузовлев и Горелов наперерыв рассказывали смешные анекдоты, вспоминали забавные случаи из походной жизни. Потом принялись отжиматься от земли, ходить на руках, делать кульбиты, вызывая взрывы хохота у Мелании, Татьяны и присоединившейся к ним Анастасии. Дело до cклоки у них на сей раз не дошло.

А вечернее волшебство длилось и длилось. Думать о его конце не хотелось никому. Но вот прочертила в небе зигзагообразный след последняя шутиха, растратили всю свою искрящуюся мощь огненные колеса. Великолепный шумный праздник подошел к своему завершению.

Гости и хозяева еще долго оставались на воздухе, делясь впечатлениями от огненного действа. Больше всех радовалась Анастасия. Ее личико с премилым курносым носиком и большими голубыми глазами сияло восторгом. Вот это да! Фейерверк был на загляденье! Даже лучше, чем в прошлом году на закрытии сезона в Петродаре! Долго же будут помнить именины маменьки!

По возвращении в дом все присели за стол, чтобы подкрепиться, но скоро насытились. Взрослых опять стала одолевать дремота, и причиной тому были уже не скучные стихи Бершова, а усталость. Cтарший Петин снова всхрапнул, но на сей раз свалиться под стол ему не дали.

— Дорогой мой, пора и бал начинать, — сказала Елена Пантелеевна мужу, окинув взглядом заскучавших гостей. — Надо столы сдвинуть к стене.

— Я не прочь тряхнуть стариной!.. Эй, Дудкин, заводи-ка потихоньку польский!.. Господа, в танце участие принимают все! Не манкировать! Можно пропустить экосез с матрадурой, полонез же никак нельзя!

Мужчины зашевелились, расправили плечи. Дамы достали зеркальца с пудреницами и стали приводить себя в порядок. В этот момент к хозяину дома подошел дворецкий Терентий и что-то сказал ему. Лицо Извольского нахмуриллось. Бросив недовольный взгляд на оркестрантов, он проговорил:

— Дамы и господа, прошу прощения!.. Бал отменяется. Дудкин наш не то, что дирижировать, на ногах стоять не может! Унесли его… Ардалион Гаврилыч, ваших рук дело! Все бокальчики ему носили.

— Виноват, не думал, что он такой тюлень!

— Папа, пусть играют без него, — просительно проговорила Аглая.

— Нельзя, дочка. Оркестр без дирижера не зазвучит. Кто будет ритм задавать, сигнализировать? Музыканты пойдут кто в лес, кто по дрова.

Молодые люди и девицы расстроились. Они так хотели блеснуть на балу. Старшее поколение отнеслось к его отмене более чем спокойно.

— В старину, — cказал Игнатий Леонидович Петин, — любой бал начинался длинным полонезом, потом шли контрдансы, кадрили с вальсом, гавот, русские пляски. Кончался праздник всегда матрадурой… Весело было, да-с!.. Дамы и не присаживались, без отдыха порхали по паркету, выказывая умение танцевать. Кавалеры были им под стать — все красавцы, удальцы! И я был не лыком шит, знал, как перебирать ногами.

— В Санкт-Петербурге в прежние времена самым любимым танцем была мазурка, — сказал Измайлов. — Однажды на балу у одного моего знакомого она началась в три часа ночи и закончилась в семь часов утра!

Капитанша Плахово встала и, зевая, первой покинула залу. За ней последовали старший Петин и чета Нестеровых. Помещение стало потихоньку пустеть. Перед тем как отправиться на покой, Извольский пообещал назавтра силами усадебной театральной труппы поставить спектакль по пьесе Шаховского.

В мезонин Хитрово-Квашнин поднялся вместе со Щегловыми и Доможировыми. Женщин с дочерьми поселили в той его части, где располагалась и его комната. Поболтав с подпоручицами какое-то время, он пожелал им спокойной ночи и шагнул к своей двери. Но вставляя ключ в скважину, вдруг вспомнил разговор с сестрой о флигеле.

— Почему ж нас в барский флигель не пустили, а, сударыни?

— А вы не знаете? — удивилась Щеглова.

— Ни сном, ни духом.

Отправив дочерей спать, женщины приготовились обрушить на штабс-ротмистра шквал информации.

— Так ведь трагедия там случилась, Евстигней Харитоныч, — заговорила Щеглова, округлив глаза. — Ох, сейчас мурашки по телу!.. Полтора года назад сестра Извольского Надежда Васильевна и ее муж купец Зиновьев угорели…

— Об этом сестра мне писала, — дал знать дамам Хитрово-Квашнин.

— А их дочка, Глафира, как раз у Андрея Василича гостила, цела осталась. Позже выяснилось, что дела купца-то были куда как плохи. Прогорел!.. В долгах как в шелках! Ну, известно, пошли претензии, предъявление просроченных векселей к платежу и так далее. Кончилось тем, что имение покойных за долги описали и продали. Глафиру Андрей Василич взял к себе и поселил в барском флигеле.

— Во втором этаже, — уточнила Доможирова.

— Ну, живет себе она, ни в чем нужды не знает, по утрам — конные прогулки, днем в парковой беседке книжки читает или этюды рисует. Большая мастерица рисовать была, не то, что этот увалень Петин. И все бы ничего, да влюбилась в недобрый час. И в кого? В простого, прости Господи, сермяжника, в однодворца Пашку Мухортова.

— Предки-то сермяжника в дворянах значились, а сам он писаный красавец, — заметила Доможирова.

— Это правда, — согласилась Щеглова. — Когда-то Мухортовы в мелкопоместном дворянстве состояли, но прадед Павла, дабы избежать военной службы, переписался в однодворцы. Снова же стать дворянином ему было не суждено — все документы сгорели при пожаре. Крепостные Мухортовых разбрелись по другим помещикам, благоприобретенные их земли отошли в казну…

— Послушайте, вы не про cына ли Трафима Мухортова толкуете? — спросил Хитрово-Квашнин.

— Про него, — сказала Щеглова. — А вы что, знаете его?

— Как не знать! Когда я тут в исправниках служил, то помог Трафиму избежать многих неприятностей. Оклеветали его, ну, я и разобрался по справедливости. В благодарность он долгое время присылал в Харитоновку своего сына с куропатками да перепелами. Знал и любил охоту Трафим и сына приучил к этому делу. Лет четырнадцать тогда было Павлу, а выглядел на все семнадцать.

— Пашка и впрямь красавец, — продолжала Щеглова. — Высок, строен, глаза голубые, а волосы с усами и бородой темные. Голубоглазый брюнет! Познакомилась с ним Глафира на конной прогулке. Молодые люди начали встречаться. Глафира научила Павла грамотно писать, даже малость говорить по-французски. Но как-то приметила их у ограды усадьбы жена садовника, ну и, само собой, побежала к барину. Так, мол, и так, ваша племянница и однодворец разговоры разговаривают, за ручки держатся. Андрей Василич на первый случай строго-настрого наказал Пашке держатся подальше от барышни. Но, видно, чему быть, того не миновать. В следующий раз садовничиха Марфутка доложила, что влюбленные уж и до поцелуев дошли. Рассвирепел Извольский, приказал поймать наглеца и доставить в кабинет, где беседовал с заглянувшим к нему Измайловым. Когда Пашку привели, он влепил ему пару пощечин и приказал слугам отделать еще и кнутом на конюшне. Пашка в дверь, но в проеме встал Измайлов. «Приставать к дворянке, каналья!», — вскрикнул отставной кирасир и замахнулся рукой.

Однодворец увернулся от кулака и ринулся к раскрытому окну — дело летом было. У окна маячил слуга Демид, но Пашка так саданул ему, что бедняга мешком рухнул на пол. Выпрыгнув наружу, беглец подвернул ногу и тут же был схвачен. Его отволокли на конюшню и всыпали там по первое число. А вскоре по этапу в Сибирь наладили — Демид-то на беду при падении ударился виском о край стола, отдал Богу душу!.. Досталось от Андрея Василича и племяннице. Что, мол, за блажь? Мать без спросу замуж за купца, дочь — за однодворца! И порешил выдать ее за вдового секунд-майора Салькова, у которого в компанию двенадцатого года оторвало ногу ниже колена. Дворянин из хорошего рода, собой, правда, не красавец. Приехал Сальков в день венчания к флигелю, вышел с помощью костыля из коляски, ждет. Да не вышла к нему Глафира — руки на себя наложила, горемычная. Повесилась во флигеле!.. Сказывают, и Пашка недолго в Сибири здравствовал, зарезали его, по слухам, в поножовщине… А Марфутку после всего холера скрутила, померла. Люди говорят, заслужила.

— Да, дела! — вздохнул Хитрово-Квашнин. — Где ж похоронили девицу?

— За кладбищенской оградой, история-то получила огласку… Во флигеле с тех пор редко, кто ночевал. А теперь и вовсе туда никого калачом не заманишь: призрак в нем стал являться! Дворовые видели, как он на прошлой неделе дважды бродил со свечкой по ночам, будто искал чего-то.

— Жуть навел такую, что к флигелю после двенадцати ночи и близко не подходят, — добавила Доможирова.

Пока они делились впечатлениями о случившемся несчастье, в мезонин поднялись Матякина с Потуловым. Их поселили в комнатах с окнами, выходящими на парадный подъезд.

— О чем беседа? — спросила Матякина, сияя довольной улыбкой.

— О повесившейся Глафире, Лидочка, — пояснилаЩеглова.

— Не хочу перед сном и думать об этом! — категорично заявила обладательница красивого ожерелья и зашагала под ручку с Потуловым в другой конец мезонина. Послав сильно подвыпившему спутнику воздушный поцелуй и пожелав ему спокойной ночи, она скрылась за дверью отведенной ей комнаты.

— Ну, Евстигней Харитоныч, приятных сновидений на новом месте, — сказала Щеглова.

— Спокойной ночи, — вторила ей Доможирова, с улыбкой кивая головой.

— И вам того же, сударыни, — проговорил Хитрово-Квашнин и открыл ключом свою дверь.

Раздевшись в комнате, он хотел было зажечь свечу, чтобы ознакомиться с отцовской рукописью, но почувствовал такую усталость, что оставил эту затею и улегся спать.

ГЛАВА 8

Утром Хитрово-Квашнина разбудил стук в дверь. Он открыл глаза и посмотрел в окно, за которым ярко светило солнце. Вдали мычали коровы, а где-то совсем рядом прокукарекал петух. Вставать не хотелось, и он повернулся на другой бок. Перед ним начали рисоваться приятные летние картины, берег пруда с золотистым песочком, круги на тихой воде…

— Евстигней Харитоныч, откройте же! — настойчиво звучал озабоченный голос.

«Видно, не отстанут», — подумал Хитрово-Квашнин, морща лоб.

Накинув халат и сунув ноги в домашние туфли, он подошел к двери и распахнул ее. Перед ним стояли наспех одетые Извольские, а за их спинами испуганно таращил глаза дворецкий.

— Беда, друг мой! — сурово проговорил хозяин дома.

— Такая беда, что просто ужас! — добавила сквозь слезы хозяйка.

— Что такое? — спросил недоумевая Хитрово-Квашнин.

— Матякину убили! — проговорил Извольский, хмуря брови.

— Как?.. Где?

— В ее комнате… Убили жестоко!.. И убийцу, как это ни печально, следует искать среди приглашенных. Cо стороны в дом никто не мог проникнуть, его бы заметили…

— Совершить такое могли и слуги, — сказала Елена Пантелеевна, прикладывая к заплаканным глазам кружевной платочек.

— За исправником мы уже послали, — продолжал Извольский. — А я вот о чем, Евстигней Харитоныч: не возьмешься ли осмотреть место преступления и провести дознание до приезда Селиверстова?.. Чтобы не терять время, по горячим следом, что называется. На Зацепина надежды мало, сам знаешь, что за фрукт: носится как угорелый, а толку чуть.

— Я согласен.

— И вот еще что, Прошка, конюх мой, приказал долго жить.

— Вот тебе — на!.. Отчего же смерть приключилась?

— Я сказывал, сердце у него пошаливало. Вчера слугам по случаю именин Леночки было разрешено выпить, ну, он и угостился как следует… А тут еще утренняя езда на Бароне. У въездных ворот с коня и свалился.

— М-да, хороший был слуга… Господи, но как же жаль Лидию Ивановну!.. Позвольте одеться, Андрей Василич.

Извольские с дворецким оставили комнату. Хитрово-Квашнин быстро ополоснулся водой из кувшина, облачился в мундир, обулся и вышел вслед за ними. В противоположной части мезонина уже толпилась большая часть приглашенных гостей. Люди смотрели на бывшего исправника во все глаза, храня молчание.

— Какой ужас, Евстигней Харитонович! — раздался тонкий, как у комара, голос Щегловой.

Едва взглянув на нее, штабс-ротмистр пробрался через толпу и вошел в комнату Матякиной. Подпоручица, одетая в изящный турецкий халат, лежала на полу посреди комнаты, раскинув руки в стороны. Возле ее головы в тускло поблескивавшей лужице крови лежала бронзовая статуэтка русалки. Рядом валялись стул с высокой спинкой, бюро красного дерева и кружевная салфетка.

Хитрово-Квашин перекрестился, повернулся к двери и строго сказал:

— Доступ сюда закрыт!.. Андрей Василич, кто обнаружил ее?

— Терентий, дворецкий.

— Войдите вместе с ним и прикройте дверь. Никого не впускать без моего разрешения!

Извольский втащил дворецкого в комнату и сам закрыл дверь. С худого морщинистого лица старика все еще не сходило испуганное выражение. Он был очень взволнован.

— Ну, Терентий, расскажи, все как было, — сказал Хитрово-Квашин, оглядывая дворецкого.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел Зацепин. В его небольших зеленых глазах горел азарт, брови вразлет сошлись у переносицы, ноздри раздувались, как у коня перед барьером.

— Андрей Василич, заседатель нижнего земского суда готов к действию! Мне по штату положено вести расследование и…

— Ардалион Гаврилыч! — резко перебил его Извольский. — Вести расследование будет Хитрово-Квашнин… Вопросы?

Заседатель, переминаясь с ноги на ногу, промычал что-то невразумительное. Поднял было руку в подтверждение вертевшегося на языке довода, но так и не высказал его. Видимо, смирился с тем, что в этом деле ему будет отведена лишь второстепенная роль. Спорить с Извольским было бессмысленно.

— Мы слушаем тебя, Терентий, — Хитрово-Квашнин тронул слугу за руку.

— Соберись, важна каждая деталь, — предупредил Извольский.

Старик скосил глаза на убитую, перекрестился, прошептал молитву и начал:

— По утрам я завсегда обхожу дом. Привычка, батюшка Евстигней Харитоныч. К тому же, надо было барыню Нестерову проводить… Встал, семи не было, и пошел. Проверил, все ли везде ладно, проводил в начале восьмого вместе с Ильей Евсеичем, конюхом Прошкой и лакеем Гришкой Клавдию Юрьевну. Барин вернулся в комнату и закрыл дверь на ключ, чтобы еще малость поспать. Спустя час Прошка оседлал жеребца и выехал из имения. А в начале десятого, глядь, лошадь без него возворачивается! Ну, думаю, с парнем стряслось что-то. Cердце у него завсегда пошаливало. К тому же, вчера крепко выпил. Пошли мы с лакеем по парку, встретили по пути возвращавшуюся с прогулки барыню Матякину, да у въездных ворот и наткнулись на Прохора. Лежит на травке без всякого движения!.. Видно, плохо ему стало, упал с лошади и сломал себе шею… И отец его, Cтепан, тоже прибрался в младые годы от больного сердца… Вот оно как!.. Ну, Гришка припустил бегом к барину Ардалиону Гаврилычу, что б он, тово, Прохора освидетельствовал…

— Поглядел на покойника, — кивнул заседатель. — Шею сломал при падении, точно.

— С больным сердцем шутки плохи, — вздохнул Извольский. — Оно валит с ног и не таких молодцов… Продолжай, Терентий!

— Взяли мы с Гришкой мертвеца и понесли во флигель. Как раз барины Бершов и Нестеров возвращались с прогулки. Увидал Бершов Прохора, руками всплеснул и молвит: «Такой молодой — и в могилу!»… Вернулись из флигеля, Гришка повел Барона в конюшню, а я зашел в дом. Иду по коридору в буфетную, гляжу, барыня Матякина вниз спускается. Пробыв в буфетной минут двадцать, я опять прошелся по дому и поднялся в мезонин. Подхожу к комнате Лидии Ивановны, дверь приоткрыта. Она всегда отворяется, если ее не закрыть изнутри на задвижку. Отходит, стало быть. За дверью ни гу-гу. Подумалось: «Барыня, видно, еще не вернулась». Но что такое?.. Изнутри как бы тихий стон доносится. Навострил уши — тишина. Только слышно, как часы в гостиной громко бьют десять. Поблазнилось, говорю себе. Уж собрался было идти дальше, опять стон, да явственный такой. Заглядываю внутрь, батюшки светы!.. Убивство! Наклонился к лежащей на полу барыне, а у той, видно, с последним стоном и жизнь вон — взгляд стеклянный, не дышит… Ну, и поспешил оповестить Андрея Василича.

Дворецкий, одетый в темный сюртук и длинные панталоны, мотнул головой и стукнул ладонями по бедрам, давая этим знать, что все сказал.

— Куда направилась Матякина, спустившись из мезонина? — cпросил его Хитрово-Квашнин. — Есть какие-нибудь соображения?

— Не могу знать, не оборачивался. Может, зашла к кому.

— В котором часу она спускалась?

— Часы в гостиной только-только пробили десятого половину.

Хитрово-Квашнин нахмурился и проговорил с расстановкой:

— Труп был обнаружен в десять. Выходит, за эти полчаса и убили несчастную.

Извольский с ним согласился и рассказал о том, как он с супругой и дворецким осмотрел комнату, где произошло убийство, и как отправил гонца в Петродар, к капитан-исправнику Селиверстову.

— Надеюсь, не трогали здесь ничего? — cпросил Хитрово-Квашин, внимательно осматривая все кругом.

— Оставили все, как есть, — сказал Извольский. — Судя по всему, убили Матякину из-за ожерелья. Его нигде не видно. Заодно сорвали серьги с ушей и прихватили кошелек — я заглянул в ридикюль.

— Х-мм, позовите сюда Петина.

Художник-любитель вошел в комнату, держа альбом под мышкой. Посмотрев из-под густых бровей на мертвое тело, он со вздохом покачал головой и перекрестился.

— Леонид Игнатич, спите вы, что ли, со своим альбомом? — ухмыльнулся Зацепин. Вчерашние уверения в дружбе и любви под шафе им были напрочь забыты. — Как ни глянешь, все вы с ним таскаетесь.

Петину тон совсем не понравился.

— Вам-то что? — буркнул он.

— Так, ничего… Вместо того, чтобы дарить свои художества, вы деньги берете Бог

знает что… Заняли бы мне рублей тридцать, что ли. С выручки-то.

— Ну да, ищи вас потом!

— Леонид Игнатич, будьте любезны, набросайте на бумагу положение тела несчастной

и обстановку, — обратился к художнику Хитрово-Квашин.

Петин кивнул и тут же принялся за работу, привычно сопя и шевеля бровями. Справившись с грехом пополам с заданием, он отдал готовый набросок штабс-ротмистру.

— Спасибо за помощь следствию, — поблагодарил его тот, хотя рисунок был откровенно слаб и неказист.

— А вознаграждение?

Хитрово-Квашин на секунду опешил. Аппетиты доморощенного художника, по истине, не имели границ.

— За этим — к исправнику, в нижний земский суд!

Мастер карандаша открыл было рот, но промолчал, осознав, что на этот раз использовал свой недюжинный талант впустую: получить деньги с казенного учреждения представлялось делом бесперспективным.

На лице Зацепина расцвела довольная улыбка. Глядя на Петина, он выдал с сарказмом:

— Не все коту масленица!

Петин покраснел и насупился, отчаянно шевеля бровями и прикидывая, чем бы ответить ернику, но был вовремя выпровожен за дверь. Хитрово-Квашин после его ухода сказал Извольскому:

— Андрей Василич, мы тут с Ардалионом Гаврилычем еще осмотримся, а вы прикажите подготовить какую-нибудь комнату, где я мог бы опрашивать подозреваемых. В мезонине несколько тесновато.

— Мой кабинет к вашим услугам.

— Cпасибо… До особого распоряжения все должны оставаться в Отраде. Говорите, пропали серьги, кошелек и ожерелье убитой?.. Придется проверить карманы у каждого и провести обыск во всех помещениях.

— Это само собой. Смело занимайтесь своим расследованием… Так, Терентий, как только Евстигней Харитоныч оставит комнату, покойницу омыть теплой водой, нарядить в новые одежды, положить на стол и накрыть белым саваном. На дворе гроб смастерить. Перед тем как положить дворянку в гроб, окропить и его и ее святой водой. Да, послать в село за священником, пусть читает канон. Потом отправим тело в Прудки, на погребение…

Когда Извольский с дворецким вышли, Хитрово-Квашин первым делом подошел к двери и внимательно осмотрел ее сверху донизу. Убедившись, что на ней нет никаких повреждений и знаков взлома, он подверг такому же осмотру окно. Зацепин следовал за ним тенью, вытягивая шею и напрягая зрение, от чего и попал в переделку. Хитрово-Квашнин, разгибаясь, невзначай ударил головой помощника прямо в подбородок.

— Что ты ходишь за мной, как приклеенный? — возмутился он. — Вот ведь, наказание!.. Кстати, в котором часу ты проснулся сегодня?

— Вы, что, меня подозреваете?.. Ну, это зря!.. После освидетельствования Прохора я вернулся к себе и занялся чисткой пистолета. По пути к Извольским стрелял из него по воронам.

— Зачем?

— От нечего делать.

— Ладно, займись чем-нибудь. Посмотри, нет ли каких улик на полу. Поищи ожерелье, наконец. Возможно, Извольские его просмотрели.

Хитрово-Квашнин был с Зацепиным на «ты» со времен совместного служения в нижнем земском суде. Заседатель же, будучи моложе штабс-ротмистра и младше по рангу, всегда обращался к нему только на «вы». Он суетливо забегал по комнате, как ищейка в поисках следа. Потом поменял тактику: согнувшись в три погибели, засеменил по комнате, всматриваясь в пол. Хитрово-Квашин, тем временем, склонился над убитой, осмотрел рану на ее голове, ушные мочки, из которых вырвали серьги, и поднял статуэтку.

— Увесистая, — произнес он, вглядываясь в бронзовую длинноволосую красотку, вылепленную во весь рост и держащую в руках большую раковину. Основание статуэтки было запятнано кровью. — Ну, что там у тебя?

— Ожерелья в комнате нет, — доложил поручик. — И на полу не нашел ничего интересного.

— Постой, а это что такое? — вдруг воскликнул Хитрово-Квашин, откладывая статуэтку и наклоняясь к правой руке убитой женщины. В крепко сжатом кулаке виднелся кусочек белой материи, который оказался сложенным мужским носовым платком. Расследователь развернул его: в центре белоснежного квадрата был вышит алый тюльпан.

— Евстигней Харитоныч, и у меня такой же! — Зацепин шагнул к штабс-ротмистру и сунул ему под нос свой платок. — Супруга подарила с полмесяца назад. Купила в Петродаре в лавке купца Терпугова.

Хитрово-Квашин осмотрел носовые платки и нашел, что они одинаковые.

— Есть, однако, одно различие, — проговорил он, вглядываясь в батистовую улику. — Видишь, на лепестке тюльпана вышиты бордовыми нитками две небольшие буквы «А» и «М».

— Мудрено дело… Что это может значить?

— Всего лишь одно: некая женщина вышила свои инициалы на платке и подарила его тому, кто только что совершил в Отраде жестокое убийство. Дарительницей была, вне всяких сомнений, его любовница.

— Откуда вам это известно?

— Вышитые буквы очень малы и почти не видны на фоне лепестка. Дарительница надеялась, что супруга возлюбленного не разглядит их. Напротив, если бы дарила жена, она постаралась бы вынести монограмму на видное место, да еще в виде сложного вензеля.

— Но, Евстигней Харитоныч, эти буквы могут означать и инициалы владельца!

— Назови мне находящегося в усадьбе мужчину, которому подошли бы инициалы «А» и «М».

Зацепин наморщил длинный нос и поднял глаза к потолку, шевеля при этом губами. Он напоминал великовозрастного ученика, изо всех сил пытавшегося вспомнить домашнее задание.

— Канитель какая!.. Нет такого человека. Cлуг в расчет не беру, какие могут быть носовые платки с инициалами у подлого люда!

— Это верно.

— Постойте, а француз. Каково его полное имя?

— Анри Раймон Деверье, — вспомнил Хитрово-Квашнин.

— Но убить и вложить в руку жертвы платок могла и женщина, чтобы пустить расследование по ложному следу.

— Никто ничего не вкладывал! Матякина выхватила платок из нагрудного кармана убийцы случайно, пытаясь уклониться от удара. И сжала его настолько крепко, что я с трудом разжал ее кулак. Так можно сжать пальцы только в смертельной схватке… Хм-м… «А» и «М»… Давай-ка, Ардалион Гаврилыч, освежим в памяти имена и фамилии любовниц приглашенных гостей.

Зацепин был осведомлен в этом деле не хуже Доможировой и Щегловой. Выяснилось, что пассии также имелись у купца Ларина и даже 60-летнего судейского крючка Яковлева. К сожалению, заседатель не помнил ни их имен, ни фамилий. Знал только, что они принадлежали к купеческому сословию и проживали в Петродаре. У Горелова и Кузовлева были кратковременные увлечения, но ни к одной из их бывших подруг не подходили инициалы «А» и «М».

Хитрово-Квашнин попытался вспомнить, кто из дворян на вчерашнем застолье носил белый платок в нагрудном кармане. Хм-м… военные, вроде меня и Зацепина, держат платки где угодно, только не в указанном месте… Носовые платки к строгим мундирам не идут!.. У Петиных имелись платки, но в красно-зеленую клетку. Если Ларин с Яковлевым и носят платки, то покоятся они у них в других карманах. Француз, помнится, протирал очки каким-то светло-голубым платком. У Бершова и Нестерова, кажется, и вовсе не было никаких платков…

— А, по-моему, — нарушил ход его мыслей поручик, — убийца — Петин, этот чертов художник-самоучка.

— C чего ты это взял?

— Вечно концы с концами не сводит, а ожерелье, если его, положим, выгодно продать, принести может кучу денег… Точно, он. Видели его лицо, когда он зашел сюда со своим альбомом? Оно подозрительно побледнело. Да и рука подрагивала, когда рисовал… Петин убил, больше некому!

Хитрово-Квашнин, выслушав заседателя, оставил его утверждение без комментариев. Только многозначительно покачал головой. Выйдя из комнаты, он поинтересовался у Доможировой и Щегловой о любовницах Ларина и Яковлева. Те заявили, что вдовцы точно завели себе возлюбленных, но об их именах и фамилиях они ровным счетом ничего не знали.

Вернувшись в комнату, Хитрово-Квашнин снова развернул перед собой платок, осмотрел его и, переведя взгляд на Зацепина, сказал:

— Вот что, любезный Ардалион Гаврилыч, возьми дворецкого и проведи обыск во всех помещениях усадьбы. Проверь карманы и вещи подозреваемых. После этого отправляйся в Петродар. Загляни в лавку купца Терпугова, пусть постарается вспомнить всех покупательниц белых мужских батистовых платков. Возможно, среди них окажется и наша «А. М.». Заодно узнай в городе имена и фамилии любовниц Бершова, Ларина и Яковлева. А по возвращении принимайся за опрос дворянок и прислуги.

— Будет сделано!

Прежде чем отправиться по своим делам, оба подкрепились в столовой горячим чаем с крендельками и привезенным из Москвы шоколадом.

ГЛАВА 9

В просторном кабинете Извольского стояло несколько кресел, высокий шкап с книгами, обитый сафьяном диван, на котором спал хозяин, секретер, напольные часы и большой письменный стол. Стену над диваном покрывал большой бухарский ковер с развешанными на нем ружьями, кривыми кинжалами в ножнах, разнообразными пистолетами, шпагами, саблями, ягдташами и патронташами. Другую стену занимали старинные гравюры и портреты предков. Особенно хорош был изображенный в профиль секунд-майор Василий Андреевич Извольский, дед хозяина имения. Напудренные и взбитые надо лбом волосы волной падали ему на плечи. Нос с горбинкой, твердая линия рта и упрямый подбородок свидетельствовали о гордом и волевом характере дворянина елизаветинских времен.

На ломберном столике перед диваном в беспорядке теснились китайские болванчики, раковины, гипсовые слоники и фигурки экзотических птиц. Письменный стол был завален раскрытыми книгами, планами поместья, разными хозяйственными счетами и прочими бумагами. В центре теснилась куча всевозможных безделушек — от разнообразных чернильниц, песочниц для промокания чернил и гусиных перьев до мраморных пепельниц, табакерок, миниатюрных статуэток и зеркалец. Хитрово-Квашнин взял в руки несколько книг — одна носила название «Об изготовлении скороспелой фруктовой наливки», другая — «Двадцать способов приготовления плодово-ягодного вина», третья — «Домашний горячий шоколад». «Скажите, какой винодел и кулинар Андрей Василич! — подумалось ему. — А где же книги американского Вальтера Скотта?» Искомое обнаружилось на книжной полке в шкапу. Он взял ту книгу, на обложке которой было выведено красивым шрифтом на французском: «Последний из могикан, или повествование о 1757 годе». Сев в мягкое кресло у камина и раскурив трубку, он полистал томик, почитал отрывки, рассмотрел рисунки и решил, что в Америке объявился достойный сочинитель.

— А книгу-то, и впрямь, стоит почитать, — пробормотал он вслух.

За дверью гардеробной, примыкавшей к кабинету, послышался какой-то шорох. Хитрово-Квашнин, положив томик на стол, встал и заглянул туда. По всей комнате были развешены и разложены фраки, панталоны, сорочки, жилеты хозяина дома. В уголке стояли бритвенный столик и тумбочка для умывания с тазом, кувшином и полотенцами. Шорох доносился из крохотной каморки камердинера, вход в которую был почти перекрыт вешалками с господским бельем.

— Порфирий, ты, что ли?

— Я, ваша милость. Уборкой занимаюсь.

— Поди-ка сюда!

Высокий и представительный старик, всегда ходивший по моде конца XVIII века — в старинной сиреневой ливрее, коротких штанах, чулках и башмаках с пряжками, показался из гардеробной и степенно поклонился.

— Как поживаешь? — cпросил Хитрово-Квашнин.

— Да все при барине, — наморщил лоб камердинер. — Одеваю его, раздеваю, брею, стелю постель, держу в исправности весь гардероб.

— Ты ведь служил еще деду Андрея Василича… Каким он был?

Морщины на лице старика разгладились.

— Василий Андреич?.. Важным был барином. Не высоким, но осанистым. По портрету видно, красавцем родился. Турка бил, перса, шведа. Но уж больно был суров, особенно в младые годы! Чуть что, розги, а, ежели в сердцах, то и кулаки в ход пускал. Мне-то от барина не доставалось, я умел ему угодить… В рязанских краях его уважали, воеводой ставили не единожды. Крепостных у него было видимо-невидимо. Бывало, начнет считать их по поместьям, да скоро и собьется. Любил сытно покушать. Встанет с постели, сразу за чай с кренделями. После церкви садится за обед, а на столе шесть блюд. В полдник молочка снятого выпьет с пирогом. На ужин съест рыбу запеченную или кролика тушеного да винца c наливочкой усвоит. А перед сном чаю попросит с медом. И, что удивительно, не толстел!.. Андрей Василич-то в него пошел… Когда Василию Андреичу на Рязанщине тесновато стало, он подался в степь-матушку. Отрада — его приобретение. Имение и тогда было большим, но не прибранным. Деревянный господский дом о восьми комнатах покрывал замшелый тес, крыльцо пошатывалось, из хозяйственных построек только и было, что два овина да амбар, заросшие крапивой. Он и начал облагораживать усадьбу, а уж отстроили ее, как нельзя лучше, Василий Василич и Андрей Василич. Шутка ли сказать, двенадцать комнат, просторный мезонин, крыша железная, крыльцо парадное, колонны, флигеля. О господском дворе, парке с садом и не говорю…

— Хм-м… ну, ступай… Да, время от времени я буду посылать тебя за подозреваемыми.

— Рад вам послужить, Евстигней Харитоныч.

Cев в кресло, Хитрово-Квашнин задумался. Итак, бедная Лидия Ивановна сама впустила того, кто безжалостно проломил ей череп. Случилось это между половиной десятого и десятью… Кто позарился на ожерелье?.. На ум приходит взгляд Ларина. C каким вожделением купец смотрел на драгоценные камни!.. Ну, смотреть-то никому не возбраняется… Подпоручицу могли убить и по другим причинам. Возможно, в прошлом она кому-то перешла дорогу или слишком много знала!.. А, может, убили ее из-за наследства?.. Хм-м, вряд ли… Зачем она спускалась вниз?.. К кому заходила?.. Да, придется поднапрячься, чтобы изобличить убийцу. В числе подозреваемых — все приглашенные на торжество дворяне! Эта «А. М.» могла стать любовницей одного из них совсем недавно, о чем неизвестно никому.

Между тем, камердинер для разговора с расследователем пригласил первого подозреваемого. Им был Измайлов, затянутый в кирасирский мундир белого сукна. Как всегда, держался родственник Воейковых подчеркнуто важно, с пренебрежением ко всему окружающему. Даже при общении с Извольским он мог напускать на себя этот крайне высокомерный вид.

— Что вы хотели от меня узнать? — оказавшись в кабинете, спросил подполковник недовольным тоном. — Неужели вы думаете, что из-за какого-то дешевого ожерелья представитель старинного дворянского рода пойдет на убийство?!

Он направился к свободному креслу и опустился в него с большим достоинством. Хитрово-Квашнин спокойно курил трубку и с ответом не спешил. Выпустив подряд два облачка дыма, он медленно проговорил:

— Во-первых, Матвей Аверьянович, ожерелье не из дешевых, оно когда-то принадлежало княжне Мещерской, впоследствии графини Зотовой. Во-вторых, я провожу расследование по просьбе Андрея Василича. Так что, потрудитесь ответить на несколько вопросов… Итак, как хорошо вы знали Матякину?

— Совершенно поверхностное знакомство, — сухо сказал Измайлов, рассматривая крупный перстень с изумрудом на левой руке. — Пару раз сидели за праздничным столом, однажды встретились в Петродаре, и только.

— Вы ей не очень-то симпатизировали.

— Так вести себя в благородном обществе нельзя! — отчеканил кирасир. — Или вы один из тех умников, кто потворствует блуду?

— Какой же это блуд?.. И смягчитесь! Лидия Ивановна стала жертвой жестокого убийства.

— Признаться, смерть греховодницы не причинила мне много горя. Задавайте свои вопросы дальше.

Хитрово-Квашнин пристально посмотрел на твердолобого дворянина. Рука так и чесалась влепить ему пощечину!

— В котором часу вы встали сегодня? — cпросил он, сдержавшись.

— Ну, в начале девятого, — c неохотой ответил Измайлов, глядя на свои ухоженные ногти.

— Когда вышли из своей комнаты?

— В половине девятого пошел прогуляться по парку.

— Раненько, однако.

— Вам что за дело?

— Матякину видели?

— Да.

— Кого еще повстречали в парке?

— Купца, Нестерова, молодых людей с барышнями.

— Когда вернулись в дом?

— Без четверти десять. В начале одиннадцатого вышел из своей комнаты, чтобы узнать у лакеев, встал ли хозяин, а тут этот переполох. Еще вопросы?

— Выходит, убиенной вам ничуть не жаль, — штабс-ротмистр, поглаживая кончики усов, сурово взглянул на Измайлова. — Это позиция жестокосердного человека… Что ж, вы остаетесь в числе подозреваемых.

— Подозревайте, сколько угодно, — отвечая взглядом на взгляд, бросил подполковник, — а Матякину я не убивал!.. Понимаете, не убивал!

Он встал и величественной походкой прошествовал к двери. Хитрово-Квашнин проводил гордеца уничтожающим взглядом. Не успела дверь за ним закрыться, как cнова распахнулась от сильного удара. Следующая сцена вызвала у расследователя немалое удивление. Зацепин самым решительным образом толкал перед собой упиравшегося Измайлова, невзирая ни на его возраст, ни на чин. Следом шли Извольские, вид у них был весьма растерянный.

— Бог надоумил прежде учинить обыск у этого гуся! — воскликнул заседатель, сведя брови к переносице.

— Какой я вам гусь, чертов недоумок! — вскипел Измайлов. — Выбирайте выражения!

— Ладно, ладно!.. Заходим, значит, к нему в комнату, я и говорю Таисии Гордеевне: «Пардон, сударыня, обыск!» Дворецкий поспешил к шкафу, а я к кровати. Заглянул под подушку — пусто, отдернул одеяло — ничего, засовываю руку под матрац, а там вот что полеживает!

Зацепин небрежно бросил на стол какой-то предмет. Им оказался расшитый золотыми нитями кошелек Матякиной. Хитрово-Квашнин взял его в руки — внутри лежали серьги с запекшей кровью и несколько ассигнаций. Он посмотрел на Извольских и, покачав головой, устремил взгляд на Измайлова.

— Как вы все это объясните, сударь?

— Что вы на меня так смотрите? Сколько раз вам говорить, к смерти Матякиной я не причастен!

— Как же, поверим! — ехидно ввернул Зацепин. — Прикончил бедную дворянку, сорвал с ушей сережки, взял ожерелье c кошельком и был таков… Признавайся, куда дел ожерелье?

— Ардалион Гаврилыч! — прикрикнул Хитрово-Квашнин и повернулся к Измайлову. — Милостивый государь, все это очень серьезно. Потрудитесь прояснить ситуацию.

— Что тут объяснять? Неужели, не ясно? Кошелек мне подбросили.

— Кто сделал это, по-вашему?

— А вы не понимаете?.. Вам сказать?

— Cделайте такую милость.

— Кто же, как не убийца!

— Когда?.. Ваша комната, насколько мне известно, изолирована и запирается на ключ.

— В нее могли проникнуть во время утреннего переполоха. В спешке мы с женой забыли закрыть дверь.

Хитрово-Квашнин подошел к Извольским и вполголоса переговорил с ними. Елена Пантелеевна, поглядев на Измайлова, тяжело вздохнула.

— Матвей Аверьяныч, — обратился хозяин дома к упавшему духом подполковнику. — Подброшены улики или нет, в этом разберется следствие. Пойдемте-ка в вашу комнату. Не обессудьте, придется посидеть под стражей. Охранять вас будет лакей Агафокл. Детина дюжый и угрюмый, с ним лучше шутки не шутить.

— Андрей Василич, ну вы-то хоть мне поверьте! Не убивал я!..

Извольский похлопал Измайлова по плечу и вывел из кабинета. Хозяйка подошла к столу и, взяв кошелек убитой подруги, вытащила из него серьги. Миниатюрные камешки на одной из них едва просматривались, ибо были сплошь покрыты запекшейся кровью. Не сдержавшись, Извольская принялась всхлипывать и покачивать головой.

— Ну, ну, сестрица, — утешал ее Хитрово-Квашнин. — И мне жаль Лидию Ивановну… Успокойся, прошу тебя.

— Пойду в образную, помолюсь перед киотом.

Когда заплаканная хозяйка оставила кабинет, расследователь вызвал к себе Потулова, голубоглазого и светловолосого ухажера убитой женщины. Войдя, он плюхнулся в кресло и закрыл опухшее лицо руками. Похмельный запах, распространившийся по комнате, показывал, что на именинах он не пропустил ни одной рюмки. И после застолья, по всей видимости, продолжил водить дружбу с зеленым змием.

Хитрово-Квашнин вспомнил случай, произошедший с Потуловым лет десять назад в Петродаре. Проезжая в своей коляске в пьяном виде вниз по Соборному спуску, он так разогнался, что на повороте вылетел из нее и сшиб военного, совершавшего променад по тротуару. Военный оказался приезжим московским генералом. Вот было шуму! Любителя лихой езды отвезли на съезжую, привлекли к суду, даже в Тамбов вызывали.

— Я вас понимаю, Авдей Фирсыч, — сказал Хитрово-Квашнин, коснувшись плеча поручика. — Лидия Ивановна была замечательной женщиной. Но совершено убийство… Я обязан задавать вопросы, а вы, как бы ни было вам больно, отвечать на них.

Потулов кивнул, достал красно-голубой носовой платок, что не ускользнуло от внимания штабс-ротмистра, и, шмыгая носом, вытер набежавшую слезу. Весь его вид говорил о том, что его постигло большое несчастье.

— Вчера перед сном вы выглядели огурчиком, — заметил штабс-ротмистр, — а сегодня жалко на вас и смотреть. Что, прихватили с собой бутылочку?.. На сон грядущий?

— Откуда вы знаете?.. Утром еле голову от подушки оторвал.

— Когда это произошло?

— Что вы имеете в виду?.. А, вы о времени пробуждения… Понятия не имею. Лидия Ивановна разбудила. Дверь не закрывал на задвижку, вот она и зашла узнать, как я да что. Воды подала, подушку поправила.

— О чем-нибудь говорили?

— Известно, корила меня за припрятанную бутылку… Зря, конечно, я ее прихватил, совсем с нее окосел… Да, Лидия Ивановна что-то сказала про конюха…

— Что же? — заинтересовался Хитрово-Квашнин.

— Дайте вспомнить… Гулять она выходила в парк, ну и повстречала его у въездных ворот. Сидит, говорит, Прохор на Бароне, а сам бледный да скукоженный — плохо, то есть, c ним сделалось. И еще что-то сказала… Нет, не упомню. С похмелья всю память отшибло!

— В соседней комнате спустя некоторое время произошло убийство. Что-нибудь слышали? Крики, звуки борьбы?

— Спал, как убитый. Проснулся, когда толпа уж собралась возле двери.

Хитрово-Квашнин понимающе кинул.

— В последнее время Лидии Ивановне никто не угрожал? Она, может быть, чего-то или кого-то боялась. В жизни всякое возможно.

— Нет, ни о чем таком она мне не говорила. Никого не обидела, добра была, вот и крестьян на волю отпустила… И еще писала бы вольные, об этом говорила мне не раз. Эх, Лида, Лида!..

— Ладно, Авдей Фирсыч, можете идти, — сказал Хитрово-Квашнин. — Постарайтесь все же вспомнить, что сказала Матякина о конюхе.

Он отпустил Потулова и, чтобы передохнуть от расспросов, предался размышлениям. Итак, у Измайлова найден кошелек и серьги, но, чует сердце, ему их подбросил настоящий убийца, чтобы пустить следствие по ложному следу. Кто он, этот хитроумный негодяй? Куда спрятал ожерелье?.. А если злодеяние совершено по другой причине? Тогда ожерелье убийца присвоил из жадности? Черт, на этот раз задана непростая загадка!

Взгляд Хитрово-Квашнина упал на книгу. Он вновь открыл ее и пробежал глазами по первым строчкам. Повествование о событиях на далеком континенте сначала не произвело на него впечатления, но постепенно он заинтересовался и без отрыва прочитал пять первых глав. Опасности подстерегали героев книги на каждом шагу. Индейский проводник Магуа, вызвавшийся провести их по лесной тропе до форта Уильям Генри, сбился с дороги. К счастью, на пути им повстречались Соколиный Глаз, Чингачгук и Ункас. Как? Краснокожий, и заблудился белым днем в лесу?!.. Этого не может быть!..

— Книжки почитываем! — раздалось над ухом.

Хитрово-Квашнин оторвался от чтения и посмотрел на того, кто произнес эти слова. Это был поручик Селиверстов, капитан-исправник Петродарского уезда с голубыми глазами, курносым носом, внушительный подбородком и объемистым брюшком. Рядом с ним стояли заседатель Брусенцов и секретарь Зеленев. В усадьбу к Извольскому пожаловал практически весь состав Петродарского нижнего земского суда! Не хватало в кабинете лишь Зацепина.

— Доброе утро, господа! — сказал Хитрово-Квашнин, вставая с кресла и поочередно пожимая руки вошедшим.

Селиверстов нехотя пожал протянутую руку. К Хитрово-Квашнину он не испытывал ни малейшей симпатии. В прежние времена штабс-ротмистр, будучи в должности исправника, дважды выводил его на чистую воду в связи с противозаконными действиями. Раз за то, что он переселил крестьян в дальнюю губернию без позволения местных властей. В другой раз дело едва не дошло до высших инстанций: Cеливерстов в гневе так отделал плетьми cвоего крепостного мужика, что тот лишился жизни.

— Надолго к нам? — сухо спросил исправник, глядя на Хитрово-Квашнина.

— В Подмосковье уж не вернусь, — ответил тот.

— А я сижу в столовой, чай пью, и на тебе — Иван Петрович на пороге! — сказал Василий Брусенцов, низенький отставной подпоручик с редкими усами и бакенбардами и обширными залысинами. — Говорит, гонец из Отрады! Убийство!.. Взяли секретаря, выезжаем из города — навстречу Зацепин. Как всегда в спешке, глаза горят, так толком ничего и не сказал.

— Это вы его послали в Петродар? — спросил Селиверстов у Хитрово-Квашнина.

Штабс-ротмистр кивнул, сохраняя спокойствие и посасывая трубку.

— Жалко Лидию Ивановну, жалко! — Земский исправник прошелся по кабинету, заложив руки за спину. — Какой страшный конец!.. Андрей Василич повел штаб-лекаря Вайнгарта в мезонин, а мы к вам… Ну, расскажите о случившемся, о предварительных выводах… Иван Александрович, — обратился он к титулярному советнику Зеленеву, — приготовьтесь записывать.

У тощего секретаря нижнего земского суда гусиное перо и чернильница были под рукой, в походном саквояже. Он присел к столу, обратив свое чисто выбритое лицо с прищуренными глазами на штабс-ротмистра. Cеливерстов с Брусенцовым уселись в кресла и раскурили свои трубки. Но едва Хитрово-Квашнин начал рассказ, как дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошли Извольский и Нестеров, ведя за собой какого-то мужика. Оба дворянина выглядели крайне взволнованными.

— Господа! — заявил Извольский. — Это просто не укладывается в голове!.. На окружной дороге вот этот однодворец обнаружил труп Клавдии Юрьевны Нестеровой. С ней ехала наша горничная, она жива, но раны ее так опасны, что вряд ли протянет долго.

— Какой ужас! — воскликнул секретарь.

— Да как же так?! — ахнул Брусенцов.

Хитрово-Квашнин взглянул на Нестерова и удрученно покачал головой.

— Ну, что, господин Селиверстов? — Извольский круто повернулся к исправнику. — Говорил я, что эта чертова шайка будет не только грабить?.. Говорил?.. А все ваша нерасторопность и лень!..

Нестеров в волнении повел плечами и вперил глаза в исправника.

— Мою жену убили вы, Иван Петрович! Да, вы! Своим бездействием, своим безобразным отношением к порученному делу.

— Что глазеете? — продолжал Извольский сурово. — Под суд захотели?.. Вот, благоволите послушать однодворца.

Грозный вид полковника и его жесткий тон ввергли Cеливерстова в ступор. Он был ни жив, ни мертв. Его горло пересохло, как мелкий ручей жарким летом.

— Как звать? — спросил у крестьянина Хитрово-Квашнин.

— Нефед Анкудинов сын Меринов.

— Откуда и куда ехал и как обнаружил тела?

Однодворец, одетый в посконную рубаху, помял в руках полинялый картуз, поглядел на стоптанные лапти и, проведя ладонью по густой бороде, начал:

— Из Дубровки я, гостил у кума в Бутырках. Выпивали два дни, как не выпить в праздник! Но со вчерашнего вечера решил — хватит! Нешто это хорошо, пить беспробудно? Седни поутру взобрался на телегу, хлестнул вожжами кобылу и поехал восвояси. В небе радуга повисла, к дожжу, значит. Еду по объездной дороге, в полях никого — воскресение! Свернул к лесу, хворосту набрать, стало быть. Набрал. Еду дальше, а впереди, невдалеке от сосняка, вижу, повозка барская стоит с лошадьми. Подъежжаю. Матерь Пресвятая Богородица! Бабы лежат на дороге, все в крови! Одна по одеже чистая дворянка, мертвая, другая простушка, тихо постанывает, живая. Присмотрелся, барыня Нестерова и служанка из Отрады!.. Дожжок как раз пошел, с бледных лиц кровь так и смывает. Рядом кошелек пустой валяется и топор. Топор-то разбойники, верно, в спешке обронили… Волосы у меня дыбом! Не ровен час шайка Колуна за лошадьми воротится! Видно, извергов кто-то спугнул, а то выпрягли бы их да продали втридорога. Последний хмель с меня сошел! Поднял я Феклу, положил в телегу и погнал кобыленку в Отраду… Вот как дело было.

Извольский сдвинул брови и посмотрел на Селиверстова, который, казалось, даже перестал дышать.

— Что, Иван Петрович, довольны? Пролилась-таки кровь!.. Берите однодворца и поезжайте все вместе на объездную дорогу к месту злодеяния! Штаб-лекарь останется в Отраде присматривать за выжившей служанкой. За телом Клавдии Юрьевны я пришлю повозку… Держите меня в курсе всех дел… Не изловите шайку, я приму крайние меры, дам знать губернатору!.. А здесь и без вас управятся! Убийством Матякиной продолжит заниматься штабс-ротмистр Хитрово-Квашнин… Евстигней Харитоныч, нужен ли здесь Зацепин? А то пусть его носится по лесам вместе с начальником.

— Ардалион Гаврилыч мне пригодится, — отвечал расследователь.

ГЛАВА 10

В половине первого Хитрово-Квашнину захотелось перекусить. Вызвав лакея, он приказал принести себе два яйца всмятку и кружку снятого молока. Яйца всмятку и молоко он любил с детства, когда еще была жива горячо любимая матушка. Cамая красивая и добрая на свете! Ее ангельское лицо, обрамленное завитками золотистых волос, и поныне видится ему во сне. Бывало, посадит его за стол и с любовью смотрит, как он ест ложечкой прямо из скорлупы. А какой была хозяйкой! Построила водяную мельницу о четырех поставах и двух толчеях, завела в имении винокуренный завод, маслобойню, крупорушку. Рачительна была, везде установила контроль и учет. Со старостой больше общалась она, а не отец. Выезжала в поля, на сенокос, выбиралась вместе с дворовыми девками в лес по грибы и ягоды. Под ее присмотром люди варили варенье, солили огурцы, квасили капусту. Ничто не ускользало от ее зоркого хозяйского ока. Ее гордостью был плодовый сад. Чего в нем только не произрастало! Яблони, сливы, алыча, ирга, груши, вишни, рябина, орешник. И все сорта урожайные, плоды крупные, вкусные, с приятным ароматом.

Справедливой была матушка, не терпела чванства и беспардонного поведения. Как-то раз богатый сосед решил посмеяться над мелкопоместным дворянином, часто приезжавшим в Харитоновку с разного рода новостями и слухами. Когда небогатый помещик поднялся со стула, богатей сунул в его сиденье иголку. Стоит ли говорить, что потом произошло. Крупнопоместный в мелкопоместного пальцем тычет и за живот держится. А матушка подходит к нему и говорит: «Такие проказы, сударь мой, под стать малолетним балбесам, а не мудрым мужам». Богач c тех пор стороной объезжал Харитоновку. Чтобы досадить матери, возобновил тяжбу о клочке земли, давно уже числившемся в нашем владении. Спор затянулся, ибо судились в те поры многие. Сколько бумаг извели уездные суды на претензии и встречные иски! Казалось бы, давно уж прошло генеральное межевание, разграничившее владения дворянства. Потом этот переполох при Павле Петровиче, когда правительство потребовало определить границы владельческих и казенных дач! Губернское правление предписало истребовать через уездный суд от помещиков доказательства на право владения. Покойница жена часто вспоминала, как перепугался тесть Григорий Яковлевич Головнин, не досчитавшись купчих крепостей на дачи сел Хреновое и Шехманка. Нашлись они потом. Лежали себе в комоде, между стопками гардин и занавесок! Кому вздумалось засунуть их туда, вопрос. По одной купчей, от 1783 года, Григорий Яковлевич приобрел десять четвертей земли у подъяческой жены Авдотьи Исаковой, по другой, от 1787 года, двадцать четвертей продал ему подпоручик Степан Стрельников, по третьей, от 1788 года, двадцать пять четвертей достались ему от подпоручика Брусенцова. С последней купчей вышла целая морока. Уездный суд отказался ее признавать, поскольку на ту же землю была представлена купчая от моего дальнего родственника, коллежского асессора Михаила Рахманинова. Бился, бился, покойник, но удержал лишь половинную ее часть. И поныне не все ясно с землицей в степном краю… А клочок земли, на который позарился обиженный богатей, в конце концов был отведен на веки вечные в пользу Хитрово-Квашниных.

Годы промчались, и нет уже ни милой матери, ни отца, сурового, но справедливого ветерана турецких компаний, имевшего на своем теле три сабельных пореза и два пулевых ранения. Хм-м… Надо бы поменять кресты на их могилках и пропитать смолой у основания. Те, что стоят, никуда не годятся… И надо строить дом, красивый, просторный, современный. Если жить, то в приличном жилище. Глядишь, и хозяйку в него приведу.

Хитрово-Квашнин взял в руку гусиное перо, обмакнул в чернильнице и принялся рисовать дом своей мечты. Вышло совсем неплохо. Особенно удались балкон, парадное крыльцо и колонны, украшенные лепниной. Он улыбнулся своим художествам и, подкрепившись, вызвал к себе Ларина. Тот сначала заглянул в кабинет, а затем зашел в него боком, словно туда его тащили силой. Опустившись на край кресла, бородатый петродарец шумно выдохнул и растроенно покачал головой.

— Что ж это такое, Евстигней Харитоныч?.. Ну, ни в какие ворота!.. Убить женщину из-за камушков!.. Тому, кто это сделал, черти в аду бока-то поджарят!

— Надо заметить, что вчера на эти камушки Анисим Ларин поглядывал с большим интересом.

Купец вскочил как ошпаренный.

— Не убивал, Евстигней Харитоныч! Вот крест святой!.. Каюсь, понравилось ожерелье, но что б убить, на это я не годен. Кишка тонка! Как увижу кровь, дурно делается, в обморок, того и гляди, рухну!

— Присядь, Агапыч, присядь, — махнул рукой Хитрово-Квашнин. — Устроил представленье!.. Никто тебя пока ни в чем не обвиняет. В котором часу встал сегодня?

— Слава Богу! — Купец перекрестился и поудобнее устроился в кресле. — Встаю-то завсегда с петухами, торговлишка того требует. Если б лежебокой был, то числился бы не в купцах второй гильдии и откупщиках, а в мещанах, которых порят розгами да в рекруты спроваживают… Вот у меня сосед Куницын, купцом был, все чин чином, а тут за воротник стал закладывать. Что ни день, то гулянка, что ни гулянка, то до положения риз! Три лавки у него на Базарной площади, свой какой-никакой свечной заводик, крупорушка. Все запустил! Приказчики и рады, что с прохладцей можно работу делать. В ренсковый погреб то и дело ныряют, пьют, непотребных девок в лавки водят, торговле и всякому делу убыток!.. Говорю ему, Яков Лукич, остепенись! Что ты, в самом деле, зачастил! Пьешь, как оглашенный! Банкрутом стать желаешь?..

— Брось!.. Отвечай на заданный вопрос.

— Поднялся в восемь. Вышел из флигеля, погулял по парку… Завсегда люблю в нем прохлаждаться. Огромадный и красивый он у Андрея Василича!.. Такого в уезде больше и не найти. Деревья разные — липа, клен остролистый, дуб черешчатый, береза повислая, черемуха, ель, сосна. А аллеи! Подъездная широкая, вся в желтом песочке. Беседки, статуи, пруд укромный, а в нем вот такие караси! — купец широко раскинул руки. — Плавают, шельмы, и на меня поглядывают!.. Хожу эдак, воздухом дышу, слышу шорох вверху. Думаю, белка или птичка какая, поднимаю голову, иностранец, ну, Деверье этот. Сидит на суку и в дупло заглядывает. «Здорово, — говорю, — мусье», а он мне: «Бонжур!», очки поправил и давай карандашом водить в своем блокноте. Чуден, право слово!.. Потом к садовнику сходил, на псарне побывал, на конюшне.

— В котором часу зашел в дом?

— Где-то в половине десятого.

— Приблизительно в это время Матякина спустилась вниз из мезонина. Не видел ее?

— Нет, она не попалась мне на глаза. Чего таить, если б видел, сказал бы! Я сразу в столовую направился, после долгой прогулки захотелось плеснуть внутрь чайку. В столовой уж Яковлев с хранцузом посиживали. Лакей обслужил нас, принес чаю, остатки вчерашних пирогов, печенья. Посидели, поговорили и, насытившись, пошли в бильярдную… Играть-то я умею, только не шибко. Руку все никак не набью. Яковлев, вот кто в эвтом деле силен. Как начал шары в лузы загонять, смотреть — не оторваться!.. Видно, в уездном суде бильярд стоит, не иначе… Ну, а затем это столпотворение в мезонине… Ох, грехи наши тяжкие!.. И кто поднял руку на женщину? Какая такая скотина, ни дна ей, ни покрышки?

— Ступай… Постой, а где ж ты в бильярд играть научился?

— Гостиницу я недавно открыл в доме купца Ослина. Первым делом, стол в ней бильярдный поставил с добрым зеленым сукном… Приглашаю, Евстигней Харитоныч. Дворяне мою гостиницу уже жалуют. Стоит на видном месте, невдалеке Вознесенская церковь, базар. Ворота въездные широкие, два ледника рядом с домом. Закуска свежая, первый сорт! Вина на любой вкус!.. В гостинице печь израсцовая, буфет, десять столов, три дюжины стульев, две софы, два зеркала и прочее хозяйство. Мебель покрашена под красное дерево, загляденье! Словом, не хуже, чем у Болховитинова или Зиновьева…

— Тараканов-то вывел?

— Всех подчистую! Столько порошка на это дело ушло, жуть!..

— Понятно… Погоди, что соседский купец? Пить, поди, бросил.

— Куницын?.. Хм-м, брось он пить, все пошло б по-другому. Преставился, прости Господи ему все грехи! Петродарский сиротский суд меня назначил опекуном над оставшимся имуществом.

— Что ж осталось?

— Cлава Богу, дом цел и все, что в нем, тоже. А свечной заводик и крупорушку за долги описали.

Хитрово-Квашнин вздохнул и произнес:

— Ладно, Агапыч. Попроси сюда Леонида Игнатича.

Петин явился, сел в кресло и положил неизменный альбом на колени. Его добродушное лицо выглядело озабоченным. Посмотрев на Хитрово-Квашнина, он развел руками:

— Я было сунулся к Селиверстову, Евстигней Харитоныч, но он и слушать не стал. Отмахнулся как от назойливой мухи.

— Вы о чем?.. Ах, да! О вознаграждении. Не отчаивайтесь, ваше дело правое… Кого-нибудь еще осчастливили своим творчеством?

— Набросал портрет Бершовой в анфас. Получилось недурно, но ей не понравилось. Еле выжал пятерочку.

Хитрово-Квашнин потер мочку уха. Настойчивость в достижении цели у Петина была потрясающей. Получить деньги с людей, которые, по большому счету, едва себя узнавали на рисунках, было совсем непросто.

— А что же с портретом Матякиной? Успели вручить?

Петин крякнул, пошевелил бровями и сказал:

— Нет, не успел… Хотел было пойти, а вон что стряслось!

— Ну, оставьте себе на память или отдайте Потулову… Итак, Леонид Игнатич, у меня к вам несколько вопросов. Вы, как и я, ночевали в мезонине… В котором часу встали?

Мелкопоместный дворянин объяснил, что он со своей женой встал в начале десятого. Они не спеша привели себя в порядок, оделись и минут через сорок пошли в столовую, где уже допивали чай Яковлев, Ларин и француз. Купец с подъячим перешли в бильярдную, а Деверье остался читать книгу. Едва Петины принялись за еду, как разнеслась весть об убийстве Матякиной. Cупругу рисовальщика так потрясла страшная новость, что ей потребовались успокоительные капли.

— Она у вас столь впечатлительна?

— А разве не все женщины таковы?

— Резонно… Леонид Игнатич, если б возникла необходимость, вы смогли бы убить Матякину?

Петин вытаращил глаза.

— Как убить?.. С какой стати?

— Ну, что вы так разволновались!.. Это я так, для проверки… Спасибо, можете идти.

Хитрово-Квашнин хотел было вызвать Нестерова, но передумал. Титулярному советнику непросто, подумал он. Пусть он и изменял супруге, но ее смерть для него большой удар. Как он смотрел на исправника, когда Извольский привел однодворца и заговорил об убийстве Клавдии Юрьевны!.. Отвечать на вопросы ему, конечно, придется, но позже.

Рука штабс-ротмистра потянулась к книге, и вскоре он уже был в девственных американских лесах рука об руку с Соколиным Глазом, Чингачгуком и Ункасом. Французы и англичане вели в них кровопролитную войну друг с другом. Первые привлекли на свою сторону Гуронов и других дружественных краснокожих Канады, вторым пришли на помощь Ирокезы и Делавары. Хитрость и отвага дикарей, их свирепая кровожадность и преданность вызывали у читателя противоречивые чувства. Порой ему казалось, что автор чересчур большой выдумщик, но снова проникался к нему доверием и продолжал с увлечением листать страницы. Оторвали его от чтения большие напольные часы, пробившие два часа дня.

— Побеседуем-ка мы с нашим иностранным гостем, — произнес он вслух, откладывая книгу. — Порфирий, позови француза!

Смуглый Деверье вошел в кабинет, держа в руке какой-то предмет. Увидев книгу в руках дворянина, он улыбнулся.

— Ну, и как вам Купер?

— Читаю с удовольствием!.. До сих пор знания об Америке черпал только из сочинения Павла Петровича Свиньина. Оно называется «Опыт живописного путешествия по Северной Америке».

— Cвиньин?

— Русский писатель и художник, издатель журнала «Отечественные записки»… Путешествовал по Америке. На реке Кеннебек посетил индейцев пенобскотов. Побывал на могиле известного вождя короля Филиппа. «Cтрашного для белых своею предприимчивостью, храбростью и умом» — так, кажется, писал о нем Свиньин… А вы, мсье, каких индейцев встречали в Канаде?

— Мы с теткой и ее мужем жили в Квебеке. Рядом располагалась резервация индейцев гуронов. Лореттвиль называется. Бывал в ней не раз, даже подружился с одним из краснокожих, древним стариком по имени Ястребиное Око. Когда я уезжал, ему было около ста лет. Принимал участие во всех войнах французов и англичан на континенте… Вот его подарок.

Француз протянул Хитрово-Квашнину вещицу, которую вертел в руках. Это был замшевый браслет, расшитый бисером и переплетенный кожаными шнурками с бахромой.

— Какая тонкая работа! — проговорил штабс-ротмистр, ощупывая индейскую поделку.

— Старик уверял, что браслет приносит удачу.

— Надо же!.. А, что, мсье, гуроны и впрямь такие подлецы, как их описал Купер, а делавары мудрецы, богатыри и прочее?

— Чепуха! Купер — англосакс, потому и выставляет гуронов, которые всегда сражались на стороне французов, в дурном свете. Они у него и вероломны, и хитры, и слабы… Гуронов в конце 1640-х годов победили ирокезы, все верно. Но случилось это вследствие того, что они бились с беспощадным врагом в одиночку — французы соблюдали условия мирного договора с ирокезами, а давние союзники алгонкины и монтанье сами не знали куда бежать от воинов Пяти Наций… Гуроны не менее отважны и мудры, чем другие индейцы. Между тем, делавары в 1755 году обратили свой гнев на англичан, услышав от генерала Брэддока, что он в них не нуждается.

— Пяти Наций? В книге упоминаются союз шести союзных племен, одним из которых были мохавки.

— В Лигу ирокезов в прежние времена входили мохавки, кайюги, онейды, онондаги и сенеки. В 1715 году к ним присоединились тускароры.

Хитрово-Квашнин вернул браслет владельцу.

— Хм-м, любопытно. Буду иметь это в виду… Теперь, мсье, приступим к делу. Скажите, где вы ночевали?

— Во флигеле.

— Когда проснулись?

— Еще не было восьми.

— Встали, и сразу за дело, проводить свои исследования?

— Занимаюсь этим уже нескольких дней, чаще по утрам. В этот раз я сначала пошел в «белую беседку», где собралась молодежь. О встрече в беседке было договорено вечером. Потом все пошли гулять, а я взялся за свою работу.

Хитрово-Квашнин закивал головой.

— Когда конкретно вы покинули парк?

— В половине десятого.

— В начале десятого с прогулки возвращался конюх Извольского. Видели его?

— Нет.

— Зашли в дом или вернулись во флигель?

— Пошел в столовую. Чуть позже компанию мне составили канцелярист, купец и чета Петиных. Ларин и Яковлев отправились в бильярдную, а я взялся за книгу.

— Что ж читаете?

— Перечитываю. «Пионеры, или у истоков Саскуиханны» Купера… Кстати, супруга рисовальщика выглядела совсем неважно. На ней лица не было. А когда сообщили об убийстве, с ней едва не сделалась истерика… Потом в столовую заявилась молодежь.

— Аграфена Васильевна, выходит, еще до убийства была не в себе, — пробормотал расследователь. — Что ж, можете отправляться по своим делам… Да, позовите сюда канцеляриста.

Тщедушный подъячий зашел в кабинет беззвучно, словно бестелесный дух. Хитрово-Квашнин ощутил его присутствие только тогда, когда он негромко кашлянул.

— А, Михаил Иваныч!.. Прошу, садитесь… Ответьте-ка мне на несколько вопросов… Вы провели ночь во флигеле?

— Да.

— А проснулись когда?

— Где-то в девятом часу.

— Чем занялись после этого?

— Долго нежился в постели, очень уж она мягкая и удобная. Написал письмо одному доверителю, просмотрел записную книжку.

— А когда оставили флигель?

— В половине десятого. Пошел в столовую, где уже сидел француз. Потом туда пришли Ларин и чета Петиных. Выпил три чашки чаю и отправился с Лариным в бильярдную.

— В мезонин поднялись, когда разнесся слух об убийстве?

Яковлев кивнул и проблеял своим дрожащим голоском:

— Боже мой, как жалко Лидию Ивановну!.. Такой милой была, общительной… Евстигней Харитонович, найдите этого душегуба!.. В Сибирь его, на рудники!

— Приложу все силы, Михаил Иваныч.

— Вот и Нестеровой не стало. Эх, Клавдия Юрьевна, Клавдия Юрьевна!.. Отложи она поездку, осталась бы жива… Мать Пресвятая Богородица, что творится в уезде?! Убивают белым днем!

ГЛАВА 11

Первым из корнетов в кабинет был вызван Горелов. Хитрово-Квашнин хорошо знал отца молодого человека, Андрея Саввича. Не раз бывал у него в имении, окруженном с трех сторон лесом, а с четвертой — рукавом речушки. Его всегда поражал барский дом отставного капитана. Деревянный, потемневший от времени, крытый тесом, он, спрятавшись под сенью берез и сосен, скорее походил на жилище лесничего, а не потомственного дворянина. Андрей Саввич признавал, что барский дом стар и ненадежен, однако и не думал его сносить или хотя бы затеять перестройку. «Мне эти деревянные стены дороги», — говорил обычно отставной капитан. — «Вот, уйду в мир иной, пусть тогда Антошка и занимается строительством».

— Что ж, Антон, как идет раздел имущества? — cпросил Хитрово-Квашнин. — Написал ли покойный — мир праху его! — духовное завещание? Легкомыслием он никогда не отличался.

— Отец сделал все, как следует, — проговорил одетый в доломан, ментик и узкие рейтузы юноша, удобно расположившись в кресле. — Двадцать душ крепостных и сто десятин земли в даче сельца Петровского отходят сестре Варваре, жене поручика Ценина. Триста десятин в даче деревни Гореловки и сорок душ крестьян остаются в нашем с сестрой Надеждой общем владении, пока она не выйдет замуж. Лес, сколько его будет по обмежеванию, разделен на три равные части. Особых споров между нами, слава Богу, не возникает.

— Мне вспоминается ваш дом. Верно, еще больше врос в землю и почернел от времени… Будешь перестраивать или возведешь новый? Я вот решил строить каменный в Харитоновке.

— Как только выйду в отставку, сразу приступлю к строительству. А каменным будет дом или деревянным, еще не решил.

— Хорошо… Тебе придется ответить мне на несколько вопросов.

— Спрашивайте, я готов.

— Ночевал во флигеле?

— В нем.

— В котором часу встал и что делал потом?

— Проснулся в восемь. Привел себя в порядок и около девяти пошел к «белой беседке» — любимому месту отдыха троюродных сестер. О встрече мы договорились еще вечером. Там уже собралась вся молодежь, включая Деверье и Кузовлева. Посидели, пообщались, пошли прогуляться по парку. Деверье потом отделился от нас — занялся своим любимым делом, лазанием по деревьям.

— Что у вас с Кузовлевым на сегодня?

— Вы про дуэль? Она отложена.

— Хм-м… Глядишь, все образуется.

— Если Кузовлев признает, что использовал запрещенный прием, я возьму свои слова обратно.

— М-да… Кого-нибудь встретили на прогулке?

— Дворецкого c лакеем, которые сказали нам, что Барон вернулся без седока. Бершов сидел в беседке у главной аллеи. Видно, стишки сочинял. Беспокоить его не стали. Издалека видели Матякину, повстречались с купцом, Измайловым и Нестеровым. Идем дальше, глядим — Деверье сидит на дереве и посылает барышням воздушные поцелуи. Да так увлекся француз, что едва не полетел вниз!

— Никто из вас, я имею в виду тебя и Кузовлева, не отбивался от группы?

— Я никуда не отходил. А вот Кузовлева в определенный момент среди нас не оказалось. Помню, Мелания спросила: «А куда ж девался Кузовлев?». И вдруг через некоторое время он выскакивает из-за дерева в поддевке и маскарадной маске с криком: «Кошелек или жизнь!». Стеньку Колуна изобразил. И получилось — барышни от неожиданности порядком струхнули.

— Когда он покинул группу?

— Это было в начале десятого. Мы только вышли из беседки.

— Как долго он отсутствовал?

— Трудно сказать. Я за ним не следил, больше того, старался не замечать. Может, его не было минут десять, может, и больше.

— Когда закончилась прогулка и куда вы направились после нее?

— Было без четверти десять, когда мы всем скопом ввалились в столовую. Там сидели француз и чета Петиных. Не успели расположиться, как начались эти шум и беготня.

— Можешь идти, Антон… Да, направь сюда Кузовлева.

Черноволосый корнет, одетый в блестящий гусарский мундир, вошел в кабинет уверенной поступью и, сев в кресло, закинул ногу на ногу. В былые годы его отец, поручик Семен Парфенович Кузовлев, служил в нижнем земском суде заседателем. Не раз он выезжал вместе с Хитрово-Квашниным в уезд на расследование происшествий или для взыскания недоимок. Местность на берегу Байгоры, где располагалась его усадьба, была холмистой и на редкость красивой.

— Ну, Эраст, расскажи-ка сначала, как идет раздел имущества, — проговорил Хитрово-Квашнин, попыхивая трубкой.

— Отец заблаговременно позаботился о нас. По духовному завещанию родовое имение с тридцатью душами крепостных мужеска пола и землею количеством двести пятьдесят десятин отошло мне. Две замужние сестры получили свои части имущества и остались довольны. А третья, Минадора, та, что замужем за поручиком Кореневым, начала было возмущаться, но в конечном итоге успокоилась и она.

— Что ж, справедливо… Поговорим про сегодняшнее утро. В котором часу ты проснулся?

— В половине девятого.

— Знаю, что молодежь около девяти встретилась у «белой беседки» и потом отправилась на прогулку.

— Все верно.

— Через какое-то время ты тайно покинул группу. Что произошло?

Кузовлев улыбнулся.

— Дело в том, что во время прогулки в голову пришла идея постращать барышень Стенькой Колуном. Ну и сбегал во флигель за маской, а со слуги поддевку снял… Ну и струсили девицы! Особенно, Доможирова. Схватилась за сердце и давай охать да ахать! Потом, конечно, развеселилась, но все равно посматривала на меня с некоторой укоризной.

— Забавно… Когда бегал за маской и поддевкой, в дом не заходил?

— Понимаю, к чему вы клоните, Евстигней Харитоныч… Уверяю вас, что в доме мне делать было нечего, а, значит, Матякину я не убивал.

— Хочется в это верить, дорогой Эраст. Можешь идти.

Петина-старшего Хитрово-Квашнин и не думал вызывать. Старик явился по своей воле, уселся в кресло и большей частью говорил о своей бессоннице: «Это меня днем да вечером ко сну клонит, а чуть за полночь, глаза выпучишь и хоть волком вой, забыться сном не выйдет. Вот и сегодня с двух часов ночи и до утра с боку на бок ворочался. Как заведенный, честное слово! Cмежил веки, когда уж солнце вовсю светило. А проснулся прямо перед тем, как стали кричать об убийстве». В конце своего рассказа Петин пошутил: «Подозревать меня можно, сударик мой, только какой в том толк? Из меня убийца как из метлы штуцер!».

Настал черед и Нестерова. В кабинете он вошел с хмурым видом, его привлекательное лицо осунулось и выглядело крайне усталым. Он сел в кресло и поднял равнодушные глаза на расследователя.

— Илья Евсеич, понятно, вам сейчас нелегко. Случилось ужасное несчастье, но все же благоволите ответить мне на вопросы, — сказал Хитрово-Квашнин.

— Я к вашим услугам, сударь.

— В котором часу вы отправились на утреннюю прогулку?

— Было что-то около девяти.

— Так… А теперь скажите, как вы относились к Матякиной?

— Как я мог к ней относиться? — Нестеров с грустью посмотрел на штабс-ротмистра. — Добрая и приветливая женщина, с которой было приятно общаться. Мы с ней никогда не ссорились.

— Вы где-то в половине десятого вернулись с прогулки. Между половиной десятого и десятью из мезонина спускалась Матякина. Не видели ее?

— В самом деле?.. Моя комната вторая справа от лестницы в мезонин. Если бы Матякина спускалась в момент моего возвращения с прогулки, я конечно бы увидел ее. Но она, видимо, спустилась вниз, когда я закрыл дверь на ключ и прилег отдохнуть.

— На первом этаже только у вас изолированная комната с отдельным входом?

— У Измайловых точно такая же, но справа от лестницы.

— В мезонин поднялись, когда началась беготня слуг?

Нестеров повел плечами и кивнул.

— Слышалось слово «убийство»! Решил узнать, в чем там было дело… Боже, какая дикость! Нет Матякиной, убита Клавдия!

Нестеров закрыл лицо руками.

— Извините, Илья Евсеич, ходят слухи, что вы, как бы это сказать повежливее, не совсем были верны жене.

Нестеров опустил руки и взглянул на Хитрово-Квашнина.

— Ошибки молодости, Евстигней Харитоныч. Знаете, когда женщины вешаются вам на шею, трудно сопротивляться искушению. Но все в прошлом. В последнее время мы жили с супругой дружно.

— Ну, «дружно» — это, видимо, преувеличение. Говорят, Клавдия Юрьевна перестала вам доверять.

— Досужие домыслы. Не обращайте на них внимания.

— А француженка? Та портниха, что переехала из Тамбова в Петродар.

— Адель Лебуасье?.. Мы с ней добрые друзья, только и всего… Ох, уж эти мне сплетни!

Хитрово-Квашнин отпустил Нестерова и проводил его взглядом до двери. Внешний облик высокого красавца, отметил он, портила лишь легкая сутуловатость.

— Порфирий, позови-ка сюда господина Бершова.

Войдя в кабинет, служитель муз упал в кресло и прикрыл единственный глаз ладонью.

— От этих убийств настроение ни к черту!.. Хорошо еще, что у корнетов не дошло до схватки… Бойцовые петухи, ни дать, ни взять!

Хитрово-Квашнин высыпал золу из трубки в мраморную пепельницу и не спеша стал набивать ее табаком из кисета, который вышила ему супруга и на котором красовались гербы Хитрово-Квашниных и Головниных.

— Да уж, настроение не из лучших — согласился он. — Праздник кончился, едва начавшись. Впереди суровые будни. Капитан-исправник Селиверстов отправился к месту злодеяния на объездной дороге. Мне предстоит разобраться с убийством Матякиной… Вы, Тимофей Александрович, как, вообще, относились к ней?

— Прекрасная женщина! У меня с ней сложились добрые отношения. Знаете, она умела слушать стихи. Бывало, заслушается и уронит слезу. Тонкая натура!

— Да, Лидия Ивановна была сентиментальна… Где вы ночевали?

— Во флигеле.

— А в котором часу встали?

— В половине девятого. Супруга еще спала, когда я вышел прогуляться. Она, знаете ли, любит у меня понежиться в постели. Такая соня, прости Господи, что если не разбудить, проспит до обеда! Вот и дочка старшая вся в нее, сова совой!

— В дом заходили после того, как оставили флигель?

— Зачем? В парк отправился. Посидел в беседке, помечтал, даже написал стих. Вот послушайте:

Гуляю по парку, дышу тишиной,

А день все сильней разгорается,

Но милая где— то, она не со мной,

И сердце слезой обливается

— Тимофей Александрович, не до стихов теперь, — перебил его Хитрово-Квашнин. — Приблизительно, в то же время в парке бродил купец Ларин, видели его?

— Разве? Не заметил. Знаете, когда поэта посещает муза, он теряет связь с окружающим миром.

— Был в парке и Анри Деверье.

— И француза не видел, — пожал плечами Бершов.

— В начале десятого с конной прогулки возвращался конюх Извольского. Тоже не заметили?

— Представьте, нет. Даже стук копыт не вывел меня из поэтического настроения.

Хитрово-Квашнин раскурил трубку, пустил вверх облачко дыма и спросил:

— Когда же вы ушли из парка?

— Приблизительно в половине десятого. К дому подошли вместе с Нестеровым. Идем, а люди Извольского несут мертвого конюха. Печальное зрелище! Смерть не щадит никого, ни старика, стоящего одной ногой в могиле, ни молодого и красивого парня.

— Вы вернулись во флигель или зашли в дом?

— Пошел будить супругу, пора было пить в столовой чай. Пока она одевалась да прихорашивалась, прошел слух, что убили Матякину… Бедная Лидия Ивановна!.. Евстигней Харитоныч, есть ли у вас какие-нибудь предположения? Кто мог поднять руку на беззащитную женщину? Ведь она была сущим ангелом!

Хитрово-Квашнин медленно покачал головой.

— Пока ничего сказать не могу… Но сделаю все, чтобы вывести убийцу на чистую воду… Что ж, можете идти, Тимофей Александрович.

Бершов направился к двери, но остановился и произнес:

— Жаль и Клавдию Юрьевну. Она была чрезвычайно живой и общительной женщиной. К стихам, правда, относилась равнодушно. Я читаю свои произведения, а она и не слушает, в зеркальце себя рассматривает… Расстроилась, когда я обличил ее муженька. Представляете, не верила в его измены!.. Как ее отговаривали от поездки! Не послушалась, и вот, убита!.. Думаете, Селиверстов справится?

— Ему ничего не остается.

— Да, да, ничего не остается… А горничная Феклуша все еще в беспамятстве. В девичьей лежит.

— Будем надеяться, что придет в себя. Подробности дорожной драмы, по всей видимости, знает только она… Кстати, привезли Клавдию Юрьевну?

— Да, после того, как штаб-лекарь осмотрел ее, Извольский распорядился отнести тело в комнату Матякиной… Лежат теперь бедняжки вместе.

ГЛАВА 12

В Петродаре Зацепин первым делом заглянул в Английский сад или Нижний парк, как говорили горожане. Сезон только начался, по аллеям прогуливались пары, где-то пиликали скрипки, доносились обрывки разговоров, слышался беззаботный смех. Бросив приветствие знакомому дворянину, сидевшему на ближней к входу лавочке с трубкой в руке, заседатель на пути к галерее нос к носу столкнулся с вдовой капитаншей Матвеевской, шедшей по песчаной дорожке с маленькой собачкой на поводке.

— Ардалион! — воскликнула пышнотелая женщина, с которой у Зацепина в прошлом была мимолетная связь. — Какая встреча!

— А, Софочка, доброе утро!.. Рад видеть, но спешу, знаешь…

— Ну-ну, не торопись, дружок, — проворковала капитанша, нависая над заседателем — она была выше его на полголовы. — Присядем, побеседуем. Ведь мы не виделись целую вечность. С тех пор, как я заняла тебе пятьдесят рублей. Вот, кстати, и вернешь долг!

Они присели на пустую лавочку. Матвеевская стала вспоминать былое, упирая на то, как им было хорошо когда-то.

— Ведь хорошо было, Ардалион?.. Я надеялась на продолжение знакомства, а ты взял деньги — и как в воду канул! Ни слуху, ни духу!

Зацепин ерзал на месте, сводил брови к переносице, зачем-то полез гладить собачку, а та едва не цапнула его за палец. «Чертова шавка!.. Вот не повезло! И надо было нарваться на эту гренадершу! Боже, растолстела еще больше! И как только меня тогда угораздило связаться с ней? Да как! Пьян был, вот и затащила к себе на Дворянскую после гулянки. Еле развязался. Занял поутру денег и сбежал, пока она ругала горничную! Даже перчатки забыл, замшевые, палевые, с остроугольными крагами!»

— Спешишь, голубок? Брось!.. Мы поднимемся на гору, ты вернешь мне долг, а я тебе перчатки…

— Нет у меня сейчас денег.

— Как, нет?

— Вот так и нет! Портмоне показать?

— Займи!

— Да кто ж мне даст?

— Ну, это твоя забота! А я тебя не отпущу…

В этот момент Матвеевскую окликнула знакомая дама с летним зонтиком в руках. Капитанша перекинулась с ней парой фраз, повернулась к Зацепину, а того как ветром сдуло. Исчез!

— Ардалион!.. Где ты? Вернись!

Заседателя было не остановить, он быстро удалялся от лавочки, используя короткие перебежки. Как же, вернулся я к тебе!.. Бог с ними, с перчатками!.. Я уж смирился с утратой.

Перемещаясь от дерева к дереву, беглец углубился в парк, сделал большой крюк и оказался в крытой галерее. Окинув взглядом аллеи «Аглицкого сада» и не обнаружив объемистой фигуры дамы с собачкой, он смело зашагал к дверям буфета. Войдя внутрь, он отер пот с лица, присел за стол и, подозвав молоденького служителя, на котором красовались фрак с белой жилеткой, галстук и белые перчатки, бросил:

— Бутылку холодного шампанского и шоколадных конфет!

Похмельем деятельный поручик никогда не страдал, но положил за правило после основательных попоек баловать себя благородным напитком. Для равновесия души, как любил говаривать. После каждого глотка он громко причмокивал и прикрывал от удовольствия глаза.

В буфете посетителей не было. Подавший вино парень, мучаясь от безделья, сел за дальний стол, снял перчатки и принялся ловить мух. Поймает, поднесет к уху и со всего размаху бросит на пол! Да так наловчился, что пол был испещрен черными точками.

Зацепин взглянул на него раз, другой и понял, что посидит в буфете, не заплатив за вино и конфеты ни копейки. Выпив подряд два бокала, он поманил к себе искусного мухобоя пальцем.

— Чего изволите? — подскочил к нему тот.

— Ну-ка собери всех мух. Живо!

Служитель собрал насекомых в пригоршню и предстал перед дворянином.

— Я вино пью, конфеты кушаю, а ты, сермяжная твоя душа, что делаешь?

— Мух бью.

— Этим полезным делом нужно заниматься до того, как откроется буфет. Что б не портить благородным людям аппетиту. Понятно, олух?.. А то устроил здесь рассадник!

— Сами летят, — буркнул парень. — Развожу я их, что ли?

— Что?.. Да как ты смеешь?! Вот заставлю проглотить всю пригоршню, будешь знать!.. На кого работаешь?

— Курский купец нанял.

— Юзеф Делерс?.. Где этот польский торгаш? Сюда его!.. Скажи, поручик Зацепин требует.

Служитель выскочил из буфета, избавился от мух и прочесал галерею. Поляк отыскался в последней, шестой лавке, принадлежавшей купцу Натарову. В ней предприниматели распивали чай за тихой беседой. Услышав, что отставной поручик сердится, Делерс поспешил в буфет, одергивая по пути полы синего сюртука и разглаживая черные нанковые панталоны со штрипками. На Водах он не первый сезон снимал галерею, хорошо на этом зарабатывал и старался соблюдать все правила, предписанные дирекцией. Принесло черта, думал он! Поди, придрался к чему-нибудь. Пся крев! В прошлом году вот также лай поднял. Пришлось улещивать. Мастер выпить и поесть задарма!

— Добрый день, пан Зацепин! — проговорил он почти без акцента, подходя к столику и широко улыбаясь. — Рад вас видеть!

— Здорово, здорово, пан Юзеф! — сказал поручик. — Что это у тебя за порядки? Мухи, служитель неуч! А что прописано в контракте, который ты заключил с дирекцией?

Сорокатрехлетний купец наизусть выучил требования и озвучил их без запинки:

— Я обязан держать вверенную мне торговую площадь в чистоте и порядке, исправлять на свои деньги все поломки, освещать галерею свечами, учредить в ней буфет с приличными для благородного собрания напитками и кондитерскую продажу по таксе, утвержденной директором, содержать в галерее от себя пристойное количество служителей, подобно господским людям одетым, хорошего поведения и имеющих узаконенные паспорты, причем всемерно стараться, дабы посетители Вод качеством и ценами вещей, а также прислугою остались довольными.

— Вот, вот!.. А человек твой хоть и одет прилично, но вести себя не умеет. Я, понимаешь, шампанское пью, а он зевает да мухами пол усеивает… Мух не должно быть, половой обязан прислуживать, а не сидеть, развалившись, за столом. Доложу директору, так и знай!

— Все исправим, пан Зацепин! Мухи налетели из-за пролитого меда. Бывает!.. А Тимошка впервые в деле, научу, дайте срок. Он парень покладистый, только молод и слегка глуповат… Примите от меня в честь праздника небольшой подарок.

— Какого праздника? — поднял брови заседатель.

— День рождения моей супруги.

Купец сходил за прилавок и вернулся к столику с бутылкой настоящего «Шато Марго». Зацепин полюбовался на этикетку, усадил торговца за стол и сказал:

— В городе я бываю, сам знаешь, часто. Заседания суда и тому подобное. Но за всем не уследишь и всех сплетен не услышишь. Галерею же посещает почти весь Петродар… Меня вот, кто интересует: купец Анисим Агапов Ларин, коллежский регистратор Яковлев и коллежский асессор Бершов.

— Все они заглядывают в галерею. Что вы хотели о них узнать?

— У них есть любовницы. Что это за женщины? Можешь назвать их имена и фамилии?

— Скажу про подъяческую зазнобу.

— Так, так! — воскликнул заседатель, привстав из-за стола. Его зеленые глаза блеснули в предвкушении удачи.

— Это вдовая купчиха Матрена Филиппова дочь Иванова. О других мне ничего не известно.

Зацепин расстроено махнул рукой, сел и налил в бокал остатки шампанского. Тщедушному крючкотвору Яковлеву Матрена Иванова, может, и дарила носовые платки, но для расследования это теперь не имело никакого значения.

— Про разговор наш помалкивай, — сказал дворянин Делерсу, покончив с шипучим вином. — Ясно?.. Знаю вас, поляков, умеете на Руси воду мутить!.. Будь здоров!

Сунув бутылку бордо в карман, Зацепин покинул галерею, полюбовался на здание бювета и вышел к Старобазарной площади. На ней шумел воскресный торг. Люди ходили вдоль рядов каменных и деревянных лавок, выискивая нужный товар. Покупатели-мужчины были в разномастных картузах, сюртуках, панталонах и летних ботинках. Женщины носили легкие салопы, платья и полуботинки с каблучками. Встречались и молодые люди из купцов и мещан, разодетые в казачьи чекмени и шнурованные венгерки, с фуражками и галстуками разных цветов и фасонов. У прилавков мясного и рыбного ряда наблюдалась особая толчея.

В Красном ряду было намного тише. Покупатели, главным образом, приезжие дворяне, чинно ходили парами, останавливаясь возле каждой лавки и обсуждая тот или иной товар. Каменная лавка Терпугова стояла в середине ряда. Зацепин без церемоний вошел в нее и сел на высокий табурет. Толстый бородатый купец лет сорока пяти, узнав посетителя, сдержанно поприветствовал его.

— Как торговля, Филат Сидорыч? — cпросил заседатель, поглядывая на полки с тканями. — Наверняка, идет неплохо. Вон, дворяне так и жмутся к твоей лавке!

— Торгуем полегоньку.

— Рассказывай, полегоньку! Поди, полна кубышка?

— Куда там! Нынче народ пошел прижимистый. Даже дворянки иногородние, и те норовят мимо пройти. Товар под нос суешь, а они и не смотрят.

— Все вы, бородачи, прибедняетесь. — Зацепин достал носовой платок и показал его Терпугову. — Твой товар?

— Мой. Слава Богу, все платочки, а их было тридцать штук, распродал! Сегодня последний взяли. Недели две назад и ваша супруга один купила.

— Я к тебе по делу, и как раз насчет этих самых платков… Только у тебя такие были в продаже?

— Больше ни у кого. Жене спасибо, надоумила прикупить их в Тамбове.

— Можешь вспомнить всех покупательниц платков? Мужчины не в счет. Постарайся, Сидорыч, позарез надо!

Купец кивнул и сказал:

— Я своих покупательниц вспомню, дайте время. Но продавал их и сиделец мой, мещанин Семен Талдыкин. А он к жениной родне в деревню поехал. В город вернется под утро.

Зацепин положил платок в карман, подумал и проговорил:

— Вот что, ты напиши на бумажке имена и фамилии покупательниц. Пусть и Талдыкин это сделает… Ничего не остается, придется переночевать в городе. А поутру, что б все было готово! Зайду к тебе домой. И не распространяться об этом, понятно?!.. Ни товарищам, ни женам, ни любовницам… Да, говорят, купец Анисим Ларин завел себе зазнобу. Cедина в бороду, бес в ребро! Не знаешь, кто такая?

— Купчиха какая-то.

— А точнее?

— Не могу сказать. Спроси Егора Саввина, служителя в гостинице Зиновьева. Он говорил мне, что Ларин недавно заходил к нему со своей полюбовницей.

— Также ходят слухи, что коллежский асессор Бершов, ну, этот одноглазый хозяин Тимофеевки, влюбился в какую-то хорошенькую мещанку, — сказал он, щупая пальцами штуку ситца на прилавке.

— Чего не знаю, того не знаю.

— И на том спасибо!.. Постой, а не найдется у тебя рублей десять в долг? Отдам на неделе, что б мне провалиться!

— Ардалион Гаврилыч, вы мне прежний долг верните. Взяли пятнадцать рублей вот так же, и не видать вас!

Зацепин ничуть не смутился. Похожие претензии он слышал едва ли не каждый день.

— Верну, слово дворянина! Веришь, вчера был полон карман, думаю, надо вернуть долг Терпугову. И что ж, продулся в карты…

— Cтара побасенка.

— Да ты пойми, дубина, верну с процентами!..

— Обещаниями сыт не будешь.

— Значит, не дашь?

Купец отрицательно покачал головой.

— Ладно, борода, до утра. Твои хоромы, кажется, на Воронежской?

— На ней, возле дома купца Русинова.

Покинув рыночную площадь, Зацепин пешком добрался до гостиницы, располагавшейся в двухэтажном доме купца Щелочилина на Базарной улице. Заглядывал он сюда часто, ибо здесь готовили самый лучший пунш в городе. В буфете было тихо, за стойкой стоял, протирая стаканы, долговязый служитель, за дальним столиком пили вино двое горожан, одним из которых был сын содержателя гостиницы Козьмы Зиновьева. Завидя дворянина, Егор Саввин вышел ему навстречу со словами:

— Милости просим, Ардалион Гаврилыч! Садитесь, куда душа пожелает. Вам пуншику? Только заварили. И так, как вы любите — с вином, ромом, медом, чаем и пряностями.

— А сок лимона и апельсина?

— Добавили, подсыпали также корицы и гвоздики.

— Неси!

Скоро Зацепин сидел застолом, наслаждался горячим пуншем и поглядывал на улицу, по которой сновали разномастные экипажи — от крестьянских телег до дворянских карет и тарантасов. За домами соседнего квартала виднелись купола Покровского храма. Тихая беседа горожан в буфете как-то вдруг, в одночасье, переросла в жаркую перепалку. Спор возник из-за разногласий в отношении снятой ими у поручика Прибыткова степи. Один пустил на нее пастись чужих жеребят, другому это не понравилось, и он стал строго отчитывать товарища.

Зацепин знаком позвал к себе служителя.

— Кто этот темноволосый и худой парень с сынком купца Зиновьева? — cпросил он, кивая в сторону спорщиков.

— Купеческий сын Павел Егупов. Вместе дело делают. Захаживаю cюда часто, а вот скандалят впервые.

— Надо же, степь не поделили!.. Ты вот что, Егор, скажи-ка мне, с какой это женщиной посиживал купец Анисим Ларин на днях у вас в буфете?

— C купчихой Анной Муравьевой… Капризная, страсть! И котлеты из разварной говядины у нас не те, и рыба красная с душком…

Зацепин вскочил со стула. Буквы «А» и «М» так и запрыгали перед его глазами. Он прошелся по буфету, потирая руки. Посмотрим, что это даст нам с Евстигнеем Харитонычем! А вдруг купчина и был тем человеком, кто разделался с Матякиной?

— Молодец, Егор!.. В заведеньице этом мне всегда бывать приятно.

Зацепин допил свой пунш, на радостях расплатился и, оставив гостиницу, снова направил стопы в Нижний парк. В галерее он провел остаток дня, слушая музыку, играя в карты и интересуясь у местных дворян о любовнице Бершова. Долго его вопросы оставались без ответа, и в пору уже было отчаяться, когда присевший к карточному столу прапорщик Кузьмин заявил, что одноглазый поэт завел амурную связь с мещанкой Агафьей Маликовой. Сердце у отставного поручика cладко екнуло. Опять удача! Поездка в Петродар, сударики мои, оказалась не напрасной. Славно, славно!..

От избытка чувств заседатель достал из кармана бутылку и угостил вином всех присутствующих.

— Пейте, господа! — говорил он, сверкая глазами. — Наслаждайтесь! Это вам не какая-нибудь бурда, а бордо, что б мне провалиться!..

Покинул Нижний парк основательно подвыпивший заседатель только в двенадцатом часу ночи. Обнимаясь с каким-то купцом и дружелюбно называя его то торгашеской мордой, то хватом и барышником, он вышел на пустую Стробазарную площадь и затянул «Пал туман на сине море». Пел ночной певец хоть и с чувством, но безголосо и нескладно. Прервал его потуги квартальный надзиратель 2-й части города, отставной прапорщик Горлов.

— Вы, что ли, господин Зацепин? — спросил он, вглядываясь в лицо заседателю. — Снова за свое сине море!.. И хоть бы голос был, а то так, лишь бы глотку драть.

Зацепин узнал полицейского служителя и шепнул с ухмылкой купцу:

— Горлов это, кварташка.

Повернувшись к стражу порядка, он небрежно бросил:

— Чего тебе, Александр Иваныч?.. Ступал бы себе, петь мешаешь.

Отставной прапорщик с висками, подернутыми сединой, расставил ноги и вплотную приблизил свое лицо к физиономии Зацепина.

— Вы мне не указывайте! Я, как и вы, природный дворянин… Что это, в самом деле? Люди ко сну отходят, а вы орете, будто кот, которому хвост прищемили!.. Моду завели, понимаешь. На съезжую захотели?

— Ладно, не пугай… Пошли, как тебя…

Пока Зацепин объяснялся с Горловым, купец куда-то исчез, как сквозь землю провалился. Близилась полночь. Пошатывающийся заседатель задрал голову и долго фокусировал взгляд на незавершенной колокольне Христорождественского собора. Потом перевел его на луну, показал ей кукиш и поплелся к гостинице купца Болховитинова.

ГЛАВА 13

Ровно в четыре часа зазвучал колокол, созывавший хозяев и гостей дома на обед. Хитрово-Квашнин, занятый анализом показаний подозреваемых, потянулся, встал и вышел из кабинета. Этот прием пищи он старался никогда не пропускать.

В столовой было тихо. Дворяне уже не так оживленно стучали ложками и вилками, как накануне. Вино и наливки употреблялись умеренно, как на поминках. Не было сомнений в том, что после всего случившегося вместе с настроением улетучился и аппетит. Каждый хорошо понимал, что убийца находится здесь, в Отраде.

Хитрово-Квашнин подошел к штаб-лекарю Вайнгарту и обменялся с ним рукопожатием.

— Евстигней Харитоныч, рад вашему возвращению! — сказал врач с едва заметным акцентом. — Присаживайтесь возле, потолкуем.

— Спасибо, Осип Петрович! С удовольствием!

Вайнгарт был уроженцем небольшого немецкого городка, перешедшего в конце прошлого века под юрисдикцию Франции. Служил медиком в австрийско-русской армии, в 1806 году приехал в Россию, в следующем году принял православие. Петродарским штаб-лекарем стал в 1811 году и с тех пор бессменно служил на этом ответственном посту.

— По-прежнему помогаете страждущим? — спросил Хитрово-Квашнин, положив в тарелку кусочек жаренного на вертеле барашка.

— Призвание, дорогой Евстигней Харитоныч. А вот сам стал сдавать… После смерти дочери досаждают боли в ногах, особенно в зимнее время. Думаю, съездить в Пирмонт, где практикуют отличные специалисты… Кстати, как ваша нога?

— Побаливает, когда меняется погода… Говорят, в Петродаре на Дворянской улице вы недавно выгодно приобрели несколько усадебных мест.

— Четыре места с деревянным домом и надворными постройками, действительно, находятся на Дворянской. А на четырех местах по Монастырской улице роща произрастает. Досталось мне все это хозяйство по закладной от купца Гранина. В свое время занял ему семь тысяч рублей, а он обанкротился.

— У меня тоже был дом на Дворянской. Помните, в тридцать девятом квартале?

— Как же, и по сей день стоит. Только теперь в нем живут не Снежковы, которые его купили у вас, а Беклемишевы.

Хитрово-Квашнину вспомнилась главная улица Петродара с ее красивыми особняками и тенистыми тротуарами. Как местные, так и приезжие любили в вечерние часы кататься по ней в открытых экипажах и гулять в Верхнем или Дворянском саду, с коего открывались великолепные виды лесного массива на левом берегу реки. Приятно проводили время и Хитрово-Квашнины — они также разъезжали на тройке, гуляли в парке и катались на лодочке по широкой глади Петровского пруда. Однажды во время поездки на тройке с головы Ирины Григорьевны слетела новая соломенная шляпка и подхваченная шквалом ветра унеслась ввысь. Завихрилась и пропала из виду! Что и говорить, жаль было вещицы. У супруги даже набежали слезы на глаза. Ведь в тот день она так хотела пощеголять в обновке! И вдруг откуда-то сверху исчезнувшая и уже оплаканная шляпка, как какой-нибудь прирученный голубок, тихо опустилась ей на колени. Вот было радости! Ирина Григорьевна надела шляпку на голову и, во избежание неприятных сюрпризов, всю дорогу придерживала ее рукой.

Штабc-ротмистр глубоко вздохнул и, повернувшись к врачу, тихо спросил:

— Осип Петрович, вы осмотрели Клавдию Юрьевну?

Вайнгарт приложил к губам салфетку и поправил круглые небольшие очки.

— Да, удар нанесли по голове топором сверху вниз. Шансов выжить у Клавдии Юрьевны не было, умерла сразу. Случилось это где-то в половине девятого.

Хитрово-Квашнин наклонился к самому его уху и спросил шепотом:

— Что скажете о состоянии служанки?

— И ее хватили топором по голове, — Вайнгарт также понизил голос до шепота. — Удар был сильным, но пришелся вскользь. Есть надежда, что молодая и здоровая девица выкарабкается.

— Знаете, пусть все думают, что жить ей осталось недолго. Это для ее же безопасности.

Вайнгарт поступил так, как ему сказали. Спустя минуту, он уверил общество, что жизнь Феклуши держится на волоске и ей не дотянуть до следующего утра. Дворяне повздыхали, послали в адрес убийцы несколько проклятий, и вскоре о служанке уже никто не вспоминал.

Принятое спиртное стало сказываться на присутствующих только в конце обеда. Вследствие этого и атмосфера за столом начала меняться. Послышались реплики, разговоры, даже непринужденный смех.

Щеглова и Доможирова, пользуясь случаем, попытались вызнать у штабс-ротмистра о ходе расследования и его умозаключениях, но остались ни с чем.

— Не могу, сударыни, тайна следствия, — развел он руками.

— Евстигней Харитоныч, а следствие это не зайдет в тупик? — cпросила Доможирова.

— В самом деле, убийство-то непростое? — поддержала ее Щеглова.

— Ну, это навряд ли.

— Андрей Василич, что там слышно о нашем бравом исправнике? — обратился к хозяину дома Бершов. — Не присылал ли гонца в Отраду? Вдруг уже напал на след злодеев.

— Шайку пока не обнаружил, — отвечал Извольский. — Собрал десятских и пятидесятских по ближним селениям и рыщет с ними по лесу. Откуда только силы берутся?.. Видно, здорово я его взгрел в кабинете! С такими иначе нельзя. Напустят на себя важности, и плевать им на все!

— И раньше, эдак, езживал, только что с того?

— Ну, нет, раньше он лишь прохлаждался, делал вид, что служит. Одна охота была на уме. Теперь все не так. Шутки кончились.

— Надо отдать должное, исправник наш один из самых азартных охотников в уезде, — сказал Потулов. — Собак у него в два раза больше, чем у меня. Доезжачий, три выжлятника, четыре борзятника!

— Да, Селиверстов в этом деле силен, — согласился младший Петин.

— Нашли охотника! — махнул рукой Извольский. — Таких, как он, черт на печку не вскинет! Их везде без счета. Выручат деньги на продаже людей и зерна, накупят собак, нарядят своих дворовых выжлятниками да борзятниками и думают, что у них настоящая псовая охота. Если уж говорить об этом, то лучшей охоты, чем у князя Волконского, я не видал. Сам он страстный собачник. Как-то за двух борзых отдал двух дворовых людей. Я охотился с ним в отъезжих полях и по чернотропу, и по белой тропе, и в брызги, то есть ранней весной. Лошади у князя смирные, слушаются повода, собак ничуть не боятся. Доезжачие, стремянные, ловчие, выжлятники и борзятники — все в шароварах, высоких сапогах, кафтанах и фуражках с козырьком. Выезжаешь из усадьбы, обернешься — позади целая армия, точно ты в военном походе! В обозе телеги, фуры, фургоны с палатками, провизией и ящиками вина. У охотников глаза горят, все в предвкушении начала охоты. У одного дворянина две своры, у другого три. И вот гончие выгоняют зверя из леса или оврага на открытое место! Спускай, не мешкая, со сворки борзых, а сам в галоп. В азарте погони слышишь лишь лай собак, крики доезжачих да свист ветра в ушах. В конце охоты затравленных волков, лисиц и зайцев и не счесть!.. А вы — Селиверстов. С брюхом-то его на лошади только шагом ездить… Ну, глядишь, и похудеет в поисках Колуна… Евстигней Харитоныч, а как продвигается твое расследование?

— Все идет, как нужно, разбираемся… Андрей Василич, не обессудь, спрошу и тебя: в котором часу встал сегодня?

— Это ничего, надо, так, надо… Спал я утром долго, пока в половине десятого камердинер не разбудил… Эх, скорей бы изобличить убийцу! В моем доме такие дела натворил! Ей Богу, покажи мне сейчас эту сволочь, я бы его кулачищем-то отделал!.. На душе тяжесть, кусок в горло не лезет… Не сходить ли нам, душенька, в парк, — наклонился он к супруге. — Подышим воздухом, постоим у пруда, отдохнем в беседке.

Елена Пантелеевна была не против. Извольские встали и вышли из столовой.

— Ишь, как Андрей Василич сердится, кулаком грозит супостату! — произнес Ларин и непроизвольно дотронулся до своего синяка.

— Анисим Агапыч, в какую же, все-таки, передрягу ты попал? — cпросил у него Бершов. — Поведай, а, не то к Яковлеву обратимся. Тот в курсе всех дел. Не правда ли, Михаил Иваныч?

— Да тайна небольшая, — пожал широкими плечами купец. — С неделю назад все приключилось. Дело было под вечер. Сижу я на завалинке со своим соседями, купцами Терпуговым и Раковым и их женами. Вечер теплый, настроение хорошее, отдыхай и лясы точи. Так нет же. Слышим, повозка громыхает по улице со стороны реки. Глядь, останавливается возле моего дома. Спрыгивает с нее какой-то мужчина и шагает к нам. «Кто такие? — спрашивает. — А что за женщины с вами?» Я ему: купец Ларин, а это мои соседи с женами. «Какие жены? — ухмыляется он. — Это не жены, а…» и сказал непотребное слово. Ну, Терпугов и толкнул его. Тот тут же размахнулся и вместо того, чтобы дать сдачи Терпугову, так саданул мне в левый глаз, что искры посыпались! И кричит, что, мол, он дворянин и не таких учивал! А Раков говорит ему: «Какой ты, к чертям собачьим, дворянин?! Дворяне не носят таких шляп…» И впрямь, на голове у проезжего какая-то круглая никчемная шляпчонка. Смех один! Лучше бы ты, толкует ему Раков, ехал, куда тебе надобно… Кое-как разошлись. И что ж вы думаете? Действительно, из дворян он мелкопоместных. Может, знаете, Гугнин Яков Петрович. Деревня у него своя недалеко от Петродара, Анисьевской называется… В суд на всех нас подал, анафема. Написал, что де напали на него такие-то горожане в пьяном образе, бранили всякими скверными словами, а он, видя таковое напрасное нападение, бежал от нас, но близ двора мещанина Ивана Неверова мы де его догнали, били палками, пинками и кулачьим немилостивым боем, пока не вышел из своего дому Неверов. И чувствует теперь он от того бою великий в голове шум. Вот как все перевернул! Ну, и мы не лыком шиты, тоже подали бумагу в суд! Теперь-то разбирательство затянется. Уж будьте уверены. Года два-три уйдет на это.

Младший Петин, краем уха слушая Ларина, активно водил карандашом в своем альбоме. По тому, как он украдкой посматривал на поручицу Зацепину, можно было заключить, что рисовал он именно ее. Так оно и вышло.

— Антонина Герасимовна, ваш портретик в профиль, — сказал он немного погодя и протянул ей альбомный лист. — Очень похоже, не правда ли?.. Дарю в знак нашего примирения. Рад, что мои мужики теперь могут смело косить сено в Вислой пустоши. А оно там такое сочное!

Зацепина посмотрела на рисунок, скривила губы и дар отвергла.

— Оставьте себе! И про Вислую пустошь можете забыть. Мой батюшка отдал ее мне в приданое. Зариться на пустошь чужакам не позволю! Какие мужики? Какое сено?.. Даже и не мечтайте!

— Но как же так! — опешил Петин. — Вчера Ардалион Гаврилыч сказал, что я могу…

— Ардалион Гаврилыч был в подпитии, вот и брякнул, не подумавши.

— Нет, это ни на что не похоже!.. Еще двоюродная бабушка моего дедушки в начале прошлого века владела той пустошью. Она написала духовное завещание в пользу троюродного внучатого племянника дедушки, а тот завещал ее, в свою очередь …

— Толкуйте! Двоюродная бабушка вашего дедушки владела куском Лошадиного луга, что граничит с пустошью. Об чем здесь говорить?! Даже смешно!.. Пустошь наша!

— Нет, наша!.. Это возмутительно! Я судиться буду!

— Да вы уж судились, кляузник! Правильно поступил Веня, что бросил вашу Лизку!

Тут не выдержала супруга непризнанного гения, Аграфена Васильевна. Покачивая головой, она проговорила:

— И не стыдно вам, милая моя, так собачиться! Вы, право, как ваша рябая бабка, та вечно со всеми ссорилась. Налижется до чертиков и давай нести околесицу!

— Вы, голубушка, помалкивали бы! Весь род у вас одни дурни да уроды! Дед был горбат, бабка падучей страдала, одна тетка с родимым пятном во всю щеку вышла за однодворца, другая, кособокая да бородавчатая, за мастерового!

— У вас род хорош. Что не предок, то продувная бестия! И прадед воровал, и дед брал взятки, а отец был таким мошенником, что его едва не посадили за растрату! А мать ваша…

Хитрово-Квашнину до смерти наскучила перепалка дворянок.

— Довольно, сударыни! Честное слово, невозможно слушать это! Идет расследование страшного убийства, а вы браниться!

Присутствующие на время смолкли. Снова послышалcя стук вилок и ножей. Нарушила молчание Анна Степановна Плахово, обратившись к Хитрово-Квашнину:

— Евстигней Харитоныч, а почему вы не приглашаете в кабинет женщин? Они ведь тоже могли подсмотреть что-нибудь любопытное. К примеру, выйди я из своей комнаты между половиной десятого и десятью, то могла бы увидеть того, кто поднимался в мезонин или из него спускался. Этого проклятого убийцу, который думает, что он в безопасности!

Хитрово-Квашнин внимательно посмотрел на капитаншу.

— Выслушивать женщин будет Ардалион Гаврилыч, как только вернется… А, вы, Анна Степановна, может, и впрямь видели что-нибудь такое, что помогло бы следствию?

Дворянка задумалась на мгновение, посмотрела на сидевших напротив мужчин, и проговорила:

— Нет, ничего такого я не видела.

Хитрово-Квашнину показалось, что Плахово знает больше, чем обмолвилась. Покончив с обедом, он вытер салфеткой губы и вышел из столовой. Решив посмотреть на Клавдию Юрьевну, он поднялся в мезонин и вошел в комнату Матякиной. Обе женщины лежали на столах, прикрытые белыми простынями. Над ними стоял священник местной церкви, отец Алексей, и негромко читал канон. Бледное лицо Нестеровой было спокойным. Видимо, она не успела даже испугаться перед смертью. Рана на ее голове была большой и глубокой. Прав был штаб-лекарь, жизнь ее оборвалась мгновенно.

Перекрестившись, Хитрово-Квашнин вышел из комнаты и спустился из мезонина в большой коридор. Вспомнив о несчастном конюхе, он счел нужным взглянуть и на него. Почившему отвели комнату на первом этаже бывшего барского флигеля. Пройдя между двумя кучами какого-то хлама, расследователь приблизился к широкой лавке, на которой лежало тело Прохора. Откинув простыню, он внимательно оглядел парня. Светлые вьющиеся волосы, выбившиеся из-под картуза, и небольшие усы придавали лицу несвойственную крепостным людям изящность. Правда, оно теперь утратило свою привлекательность, было бледным и осунувшимся.

— И нужно было тебе напиваться, парень! — проговорил вслух Хитрово-Квашнин. — Ходил бы себе по двору да девок очаровывал.

Он оставил флигель и вернулся в кабинет. Сев в кресло, набил трубку табаком и с удовольствием закурил. После нескольких затяжек его стало клонить ко сну. Положив трубку в пепельницу и откинувшись головой на спинку кресла, он задремал, а потом и крепко заснул. Ему приснился убийца, вернее его лицо. Оно маячило перед ним словно в дымке, и разглядеть его никак не удавалось. Он пытался снять пелену рукой — ничего не выходило. Лицо то пропадало, то вновь появлялось в полосах серого тумана. Губы постоянно двигались, выговаривая какое-то короткое слово. Какое? Непонятно. Нет, нет, кажется, ясно. Это слово — «найди»!

Хитрово-Квашнин проснулся, как от толчка. Черт, вот так сон! За окном уже стемнело, и он зажег свечу на столе. Боже! Напольные часы показывали без четверти двенадцать! Что же он будет делать ночью? В кабинете было душновато. Раскурив трубку и потушив свечу, он вышел наружу, в ночную прохладу. На парадном крыльце присел на верхнюю ступеньку, положил рядом с собой трость и посмотрел вверх. В вышине раскинулся Млечный Путь, мириады звезд мерцали серебристым блеском, чуть в стороне висела полная яркая луна. Слышалось жужжание майских жуков, летали ночные мошки. Хитрово-Квашнин повернул голову в сторону барского флигеля и от неожиданности вздрогнул. Ему показалось, что на втором этаже блеснул огонек свечи. Сразу вспомнились подпоручицы с их рассказом о призраке. Он не сводил глаз с окон, и ожидания его не обманули. Огонек снова показался и медленно проплыл по комнате. Там кто-то есть! Привидение? Ерунда!.. Хм-м… А вдруг и впрямь призрак?!

Хитрово-Квашнин нерешительно поднялся и, опираясь на трость, медленно зашагал к флигелю. Трость давно служила ему надежным оружием. Не раз он охлаждал ею пыл злых собак. А однажды на улице ночной Москвы так отдубасил тростью грабителей, что те бросились наутек, охая и держась за ушибленные бока. Покоящийся в правом боковом кармане мундира наградной пистолет также придавал уверенности.

Наружная дверь флигеля была открыта. Хитрово-Квашнин вошел и невольно посмотрел на дверь, за которой лежало тело Прохора. Оттуда не доносилось ни звука. Он стал осторожно подниматься по лестнице, заваленной истертыми диванными валиками, сломанными стульями и всяким тряпьем. На полпути остановился и посмотрел вверх, где темнел небольшой коридор. Шаг, еще один, последняя ступенька предательски громко скрипнула. Войдя в коридор, он почти ощупью двинулся вперед. Вот и нужная дверь. Приоткрыв ее, он беззвучно проник в комнату. Если в ней и горела свеча, то она потухла. Пахло застарелой пылью и какой-то затхлостью. В лунном свете виднелись кровать, стол, старинный шкаф и сундук с открытой крышкой. На стенах висели альбомные листы с рисунками. В одном простенке между двух окон стоял столик, на котором лежали разные безделушки. Штабс-ротмистр, приставив трость к стене, потрогал простенькую картонную шкатулку, взял пустой флакончик из-под духов и поднес его к носу — стеклянный сосуд все еще источал легкий аромат.

Другой простенок занимало большое, покрытое пылью, зеркало. В него-то и смотрелась Глафира, прихорашиваясь перед встречами с возлюбленным!.. Бедняжка! Какая горькая судьба! Штабс-ротмистр приблизился к треснувшему по всей длине зеркалу, взглянул в него и похолодел от ужаса. Кроме его отражения в нем маячило бледное мужское лицо с запавшими большими глазами, в которых светилась угроза. Сунув руку в карман и нащупав рукоятку пистолета, Хитрово-Квашнин резко обернулся: позади зияла пустота! В ней в призрачном танце порхал одинокий мотылек. Сердце бешено забилось в груди дворянина. Впервые в жизни он почувствовал, как шевелятся волосы на голове. Ну и дела!.. Неужели привидение Прохора?!

Он медленно повернулся к зеркалу. Теперь в нем отражалось только его лицо. Едва он перевел дыхание, как ему показалось, что у противоположной стены мелькнула какая-то тень. Он снова развернулся, однако не увидел ничего, кроме сумеречной пустоты. Поблазнилось! Но, что тогда заставило висевшие на стене рисунки слегка шевельнуться? Охотник за призраками, схватив трость, поспешно оставил комнату, спустился по лестнице и выскочил наружу. Прежде чем отправиться в свою комнату в мезонине, он перекрестился и трижды прочитал «Отче наш».

Забравшись в пуховую постель, Хитрово-Квашнин долго ворочался с бока на бок, переживая все перипетии посещения флигеля. Сна не было ни в одном глазу. Вспомнив об отцовской рукописи, он зажег свечу, взял с тумбочки исписанные листы и углубился в чтение.

ГЛАВА 14 (Из записок Харитона Авксентьевича Хитрово-Квашнина)

Один мой давнишний приятель, секунд-майор И.Л. Петин, попросил меня в письменной форме дать отчет о каком-нибудь интересном расследовании, которое мне довелось провести. Просьба необычная, но почему ж не уважить добряка? И хотя никаких художественных воспоминаний до сих пор я не писал, рассказ, на мой взгляд, вышел занятным. Вот подробности любопытного дельца… Случилась эта история в один из моих приездов в Можайский уезд, в Нескучное. Как-то ранним июньским днем 1797 года я был разбужен камердинером Потапом. Старик, служивший еще моему деду, стоял у кровати и легонько тряс меня за плечо.

— Просыпайтесь, Харитон Авксентьич. К вам лакей соседский.

— Что?.. Какой лакей?

— Пафнутий, из Трехсвятского.

Пафнутий состоял в камердинерах у моего соседа, морского офицера в отставке Григория Александровича Похвиснева. Я взглянул на часы. Была только седьмого половина.

— Боже, такая рань!.. Что ему нужно?

— Не могу знать, вас требует.

Поднялся я с постели в большом неудовольствии. Накинул на себя халат, сунул ноги в домашние туфли и пошел к выходу. Пафнутий, крупный и высокий мужчина средних лет, переминался с ноги на ногу у порога и мял картуз в руках. У цветника стояла бричка, запряженная парой гнедых.

— Не гневайтесь, Харитон Авксентьич, — сказал похвисневский лакей, кланяясь. — Я человек подневольный. Приказано вас разбудить и доставить в Трехсвятское. Григорий Александрыч места себе не находит.

— Что там у него стряслось?

— К господину гости нагрянули. Был ужин, потом все засели за карты. Просидели всю ночь, а под утро у Григория Александрыча обнаружилась пропажа. В кабинете, в ящике письменного стола он хранил шкатулку с драгоценностями. Ее-то и украли.

— Вот так оказия!..Что ж, Пафнутий, я только приведу себя в надлежащий вид.

Ополоснув лицо и одевшись в свой уланский мундир, я сел в бричку и поехал в сторону усадьбы Похвиснева, находившейся на краю сельца Трехсвятского.

* * *

Похвиснев, сорокалетний человек с черными, как смоль, волосами и усами, встретил меня на парадном крыльце своего двухэтажного особняка с красивыми, увитыми плющем, террасами. Встречались мы с ним нечасто, поскольку он, будучи непоседой, постоянно бывал в разъездах. То его уносило в Санкт-Петербург, то он жил в Москве, то уезжал заграницу. Обычно жизнерадостность в нем била ключом, но в то утро он выглядел подавленным и растерянным.

— Доброе утро, Григорий Александрыч! — я спрыгнул с брички, подошел к нему, и мы обменялись рукопожатием.

— Харитон Авксентьич, дорогой! — начал капитан-лейтенант умоляющим тоном. — На вас вся надежда. Понимаете, пропала шкатулка, в которой хранились мои драгоценности.

— Когда это случилось? — спросил я.

— Около полуночи она была на месте. Когда же под утро я зашел в кабинет, ее не оказалось…

— А поподробнее.

— Извольте… Ко мне вчера вечером приехали сослуживцы… Давно уж они меня не навещали… Ну, поужинали в столовой, перешли в кабинет, посудачили о том о сем. Когда зашла речь о драгоценных каменьях, я не удержался от того, чтобы не похвастать перед товарищами рубином, который попал ко мне совсем недавно. Необработанный, красивый, c желтыми прожилками, формой походивший на человеческое сердце. Как он у меня оказался? История любопытная, и о ней, если попросите, я расскажу позднее… Так вот, сослуживцы, как я и предполагал, были от камня в восторге. Он переходил из рук в руки, на него смотрели во все глаза, никто не остался равнодушным …

— Вы говорили «мои драгоценности», значит, в шкатулке лежал не один рубин, — заметил я.

— Она была доверху набита золотыми и серебряными побрякушками — брошками, цепочками, браслетами… После того, как все насмотрелись на камень, я сунул его в шкатулку, которую запер в ящичке письменного стола. Порешив засесть за карты, мы переместились в гостиную. Я вышел из кабинета последним, стал закрывать дверь на ключ, а он едва проворачивается в замочной скважине. Что такое? Я так и эдак вставляю его — не замыкает, и все тут! Пришлось вызвать камердинера Пафнутия и посадить его у дверей кабинета на страже… Драгоценностей-то на тысячи! В гостиной пошла игра в вист на интерес, и за этим занятием мы провели почти всю ночь. Сначала мне везло, но малу-помалу проигрался, просадил всю наличность до единого рубля! Ничего не оставалось, как идти за драгоценностями. Пары цепочек вполне хватило бы для продолжения игры. Вхожу в кабинет, и что же? Ящик в столе оказался взломанным, шкатулки и след простыл!.. Это было перед рассветом. Я Пафнутия за грудки, а он божится, что ничего не трогал. Сослуживцы также все как один заявили, что они тут не при чем… Обыскал со слугами весь дом. Ничего! Что делать, ума не приложу!.. Потом вспомнил про вас, Харитон Авксентьич. Вы не раз рассказывали мне о своих расследованиях!.. Так что, дорогой сосед, если кто и сможет вернуть мне шкатулку, то только вы… Пойдемте в гостиную, я познакомлю вас с моими сослуживцами. Они предупреждены, что будет иметь место неофициальное следствие… Неужели кражу совершил один из них?

— Дознание покажет, Григорий Александрыч.

Мы вошли в гостиную, в которой отчаянно пахло табачным дымом. Представив меня заядлым курильщикам, Похвиснев устроился на кушетке, стоявшей возле большого трюмо, и указал мне на место рядом с собой. Я сел, оглядел сослуживцев Похвиснева, одетых в морские мундиры, и начал:

— Итак, господа отставные флотские, в кабинете хозяина ночью случилась кража. Пропала шкатулка, в которой лежали драгоценности, в том числе и рубин, который все вы видели и держали в руках… Григорий Александрыч, в какой последовательности покидали кабинет ваши гости, после того, как решено было cыграть в карты?

— Да как сказать, — почесал затылок Похвиснев. — Кажется, первым вышел Данила Васильич Болотов, вторым — Александр Борисыч Озеров, третьим — Никодим Константиныч Замятин. Последним ушел, это я точно помню, Михаил Михалыч Шишкин… Верно, друзья?

— Да, вроде бы, так, — сказал мичман Озеров, брюнет с округлым брюшком и толстыми короткими ногами.

— Так и было, — твердо проговорил лейтенант Замятин, среднего роста привлекательный шатен, отрастивший пышные усы.

Я записал показания в свою тетрадь.

— Григорий Александрыч, никто из гостей не задержался у двери?

— Я вышел из кабинета вслед за ними, у дверей никого не было.

— Хм-м… Вы попробовали запереть дверь, но не смогли сделать этого, так?

— Ну, да, замок заело.

— Пойду-ка я взгляну на него.

— Вас проводить до кабинета? — спросил Похвиснев.

— Не утруждайте себя, мне известно, где он находится.

Зайдя в кабинет и убедившись, что вор никак не мог воспользоваться окном, я все свое внимание обратил на дверной замок. Короткий осмотр показал, что в замочной скважине что-то есть. Достав из кармана складной ножик для очинки гусиных перьев, я вставил острие в скважину и после некоторых усилий достал из нее тонкую деревянную стружку… Эхе-хе, вот в чем дело! Вор действовал предусмотрительно! Но о находке этой мы пока умолчим…

Положив стружку вместе с ножиком в карман, я вернулся в гостиную.

— Григорий Александрыч, скажите, покидал ли камердинер пост у кабинетной двери по своей воле? — обратился я к хозяину.

— Клянется, что не сходил с места. А вот по приказанию моему три или четыре раза бегал на ледник за шампанским.

— Кто на то время оставался охранять дверь в кабинет?

— Да я и оставался. Ждать-то было недолго.

— Понятно. Cкажите, можно ли войти в кабинет с террасы?

— Кабинет изолирован, с террасы в него не попасть. Но в гостиную, диванную, гримерную, залу, столовую и буфетную пройти через террасные двери можно, если, конечно, они не будут заперты изнутри на засовы.

— А они были заперты?

— Безусловно.

Я снова оглядел гостей и решил начать опрос со старшего лейтенанта Болотова. Он курил новенькую пенковую трубку и выглядел вполне спокойным. От него исходил аромат дорогих духов, его тонкие черты лица, хотя и изборожденные ранними морщинами, светились благородством.

— Данила Васильич, сколько раз вы выходили из гостиной?

— Не помню, раза три. Все мы вставали, чтобы размяться или сходить в туалет.

— Не подходили к кабинету?

— Было дело. Побеседовал с Пафнутием, постоял на крыльце и вернулся в гостиную.

— На террасу не выходили?

— Нет, не удосужился.

Я перевел взгляд на Никодима Константиновича Замятина, среднего роста шатена с завитыми висками и закрученными вверх усами, старавшегося не придавать большого значения всему происходящему. Его большая трубка выглядела не лучшим образом. Чаша была выщерблена в нескольких местах, а мундштук на конце тонкого чубука изжеван до крайнего предела.

— А вы сколько раз покидали гостиную?

— Точно не припомню, кажется, три раза.

— Подходили к кабинету?

— Нет. Выходил на парадное крыльцо подышать свежим воздухом.

— На террасу не заглядывали?

— Выходил вместе с Шишкиным. Ночь лунная, соловьи поют, красота!

— Когда это было?

— Перед рассветом.

— Вернулись в гостиную также вместе с ним?

— Дайте подумать. Кажется, Михаил Михалыч немного задержался там.

Светловолосый с залысинами безусый лейтенант Шишкин высказался приблизительно так же, как и двое предыдущих господ. К своему внешнему виду отставной офицер относился, мягко говоря, наплевательски. Сорочка была не первой свежести, мундир сидел мешком и лоснился, как рукава на сюртуке подъячего. Больше всего удивили его ногти — едва ли не под каждым из них виднелась полоска грязи. Оставляла желать лучшего и трубка лейтенанта — отполированный временем чубук был весь в трещинах, а в одном месте виднелся скол.

— По словам Никодима Константиновича, вы задержались на террасе, — обратился я к Шишкину. — Что стало тому причиной?

— Совершенный пустяк. У меня сорочка выбилась из-под панталон. Заправил ее и снова засел за игру.

Самым заядлым курильщиком был Александр Борисович Озеров, добродушный толстяк с голубыми большими глазами. Его светлые усы под воздействием табачного дыма на концах порыжели настолько, что это бросалось в глаза. Трубка морского офицера отличалась крайней изветшалостью. Истертая и потрескавшаяся, она была настоящим пережитком прошлого. И этот человек не сказал ничего нового.

Я встал, в задумчивости походил по гостиной и сделал знак Похвисневу. Когда мы оказались в коридоре, он в нетерпении подступил ко мне с вопросами.

— Ну, Харитон Авксентьич, как?.. Выяснили что-нибудь?

— Пройдемте в кабинет, — сказал я.

По пути я завернул Похвиснева в незапертую гримерную. Он был большой любитель театра и содержал в усадьбе приличную труппу из крепостных артистов. Дважды я видел у него представления, и оба раза игра актеров производила на меня большое впечатление, хотя театр тогда у него еще только зарождался. Объяснялось это тем, что артистам давали уроки мастерства столичные знаменитости Дмитриевский и Сандунов. В гримерной пахло нафталином, на стульях висела разная одежда, на столах лежали парики, картузы, шляпы, треуголки.

— По-прежнему ставите спектакли? — спросил я.

— Театр мой знаменит! На премьеры съезжается вся округа. Иные верст за сорок-пятьдесят. Едут целыми семьями с лакеями, горничными и гувернантками.

— Обременительно это.

— Ничего, справляемся… Да и затея полезная. Иные дворяне слыхом не слыхивали о Шекспире… Как долго вы пробудете в Нескучном?

— До первых заморозков.

— Прекрасно. Готовится новый спектакль по пьесе «Сон в летнюю ночь». Прошло уже несколько репетиций. Готовьтесь, вы обязательно будете в числе приглашенных.

Я прошелся по комнате, осмотрел старинный кафтан, поднял с пола темноволосый парик, расправил его и положил на стол. Оставив гримерную, мы прошли в кабинет.

— Григорий Александрыч, все-таки, сколько раз вы посылали камердинера за шампанским? Не спешите с ответом.

— Кажется… нет, точно три раза.

— Позовите сюда Пафнутия.

Камердинер крутился поблизости и возник передо мной спустя мгновение.

— Скажи-ка, милейший, — обратился я к нему. — Cколько раз барин посылал тебя за вином?

— Четыре раза.

— Не ошибаешься?

— Как можно, Харитон Авксентьич? Точно говорю.

— Ну, ступай себе.

— А, может, и впрямь посылал Пафнутия четыре раза, — пробормотал хозяин дома, почесывая затылок. — Черт его знает!.. Ведь столько было выпито!

Я разжег свою трубку и снова обратился к Похвисневу:

— И еще, Григорий Александрыч, когда камердинер бегал в ледник, вы стояли у дверей кабинета или заходили в него?

— Помнится, разок вошел, чтобы наполнить кисет табаком.

— Все ясно… А теперь слушайте и не перебивайте. Шкатулку стащил лейтенант Шишкин. Да, да, это сделал он. Когда вы достали рубин из шкатулки, он и решил прибрать камень к рукам. План кражи в голове Шишкина созрел быстро. Во время разговоров в кабинете он незаметно срезает перочинным складным ножом с чубука своей трубки продолговатую щепку и по выходе из кабинета сует ее в замочную скважину — на это ушли считанные секунды, потому вы ничего и не заметили. Началась игра в вист. Всю ночь он ждал случая проникнуть в гримерную. Но как туда попасть, если в конце освещенного канделябрами коридора у двери кабинета маячат либо Пафнутий, либо хозяин дома. И вот удача! Когда вы, Григорий Александрыч, послали камердинера за шампанским в очередной раз и зашли в кабинет, настал его час. Юркнув в гримерную, он отодвигает засов на террасной двери и, как ни в чем не бывало, коридором возвращается в гостиную. Потом, оказавшись с Замятиным на террасе и дождавшись его ухода, проникает в гримерную. При свете луны находит на столе черноволосый парик с накладными усами, прячет их под мундиром и террасой идет в гостиную. Теперь ему остается только преобразиться с помощью театрального реквизита в хозяина дома и послать Пафнутия в четвертый раз на ледник за шампанским. Что он и делает, пока другие режутся в карты. И вот камердинер благополучно спроважен! Шишкин направляется в кабинет, быстро вскрывает ножом ящик, берет шкатулку и выходит в коридор. Умельцу даже хватило времени вернуть парик с усами на место и закрыть террасную дверь на засов. Правда, парик в спешке был положен на край стола, с которого и свалился на пол… Когда Пафнутий выполнил поручение, Шишкин, уже в собственном обличии, взял у него бутылку и, выйдя на парадное крыльцо подымить трубкой, выбросил ее в кусты…

— Экий пройдоха! — воскликнул Похвиснев. — Но куда, куда он спрятал шкатулку?

— Вор прекрасно знал, что в доме будет обыск, — произнес я. — Поэтому и решил спрятать похищенное снаружи.

— Но где?

— Следуйте за мной.

Выйдя на парадное крыльцо, я спустился к кусту сирени и достал из-под него бутылку шампанского. Затем внимательно осмотрел мраморные вазоны, возвышавшиеся на углах крыльца. В одном из них почва была взрыхлена совсем недавно.

— В гостиной я обратил внимание на грязные ногти лейтенанта, — проговорил я, глядя на хозяина дома. — Запачкал он их именно здесь… Ваша шкатулка в этом вазоне, Григорий Александрыч!

Не говоря ни слова, Похвиснев засунул руку в черную землю и спустя секунду, торжествуя, достал из нее свои украденные сокровища.

— Как поступите? — спросил я у него чуть погодя.

— Объявлю Шишкина вором. На господина этого я никогда вполне не полагался.

— Решение не из лучших. Шишкин попросту не признается.

Похвиснев задумался, приглаживая темные волосы.

— Что ж, после кражи гости горят желанием разъехаться по домам. Не стоит их задерживать. Скажем им, что расследование ни к чему не привело… А Шишкин, в этом нет никаких сомнений, вернется в усадьбу ночью. Как только он сунется к вазону, тут-то его и накроют!

* * *

Когда гости разъехались, Похвиснев поведал мне в кабинете удивительную историю о том, как шкатулка с драгоценностями оказалась в его собственности.

— В прошлом году я побывал во Франции, — начал он, попыхивая трубкой. — Вы, верно, знаете, что моя сестра вышла замуж за французского дворянина, приехавшего в Москву поглазеть на Кремль и царские палаты. Обходительный такой, учтивый и танцор, каких мало. На балах равных ему не было. Всех наших красавиц покорил, а всерьез увлекся сестрой моей. Ну, и увез ее после свадьбы к себе на родину… Я навещал Анну прежде и рассчитывал, что и на этот раз она обрадуется моему приезду, и мы всласть потолкуем о былом, покойных родителях, друзьях детства. Честно говоря, ехал я с тяжелым сердцем. Сестра была милым созданием, но супружеская жизнь ее не задалась едва ли не с самого начала. Жан-Арно де Таг, муженек Анны, как выяснилось, оказывал больше знаков внимания молоденькому повару, выписанному из Парижа, чем ей. К тому же, он имел отвратительную привычку делать визиты и отдыхать вне дома без жены. Вдобавок ко всему, детей они так и не нажили. Словом, бедняжке приходилось влачить скучное и безрадостное существование. Я много думал о бедственном положении родного мне человека и, в конце концов, пришел к мнению, что сестру надо спасать. «Если француз откажется дать развод, я отыщу способ вернуть ее домой», — говорил я себе на палубе русского корабля, вышедшего из Санкт-Петербурга в плаванье вдоль берегов Европы к Средиземному морю.

Меня высадили у небольшой рыбацкой деревушки Биарриц близ атлантических Пиренеев. До поместья де Тагов я добирался на повозке местного баска, голову которого покрывал живописный берет. Мы с ним разговорились. Посудачили о торговле и местных сплетнях. Когда я сказал, что супруга барона де Тага доводится мне родной сестрой, он натянул поводья и расстроено покачал головой.

— Мне очень жаль, но вашей сестры больше нет. С неделю назад она выпала из окна замка и расшиблась насмерть.

Ошарашенный страшной новостью, я в молчании уставился на баска. Он развел руками и тронул лошадей. Подавленное настроение не покидало меня всю дорогу. На тамарисковые рощицы и жилища рыбаков я смотрел без интереса, пустыми глазами. Не сумел облегчить мои душевные страдания и барон, с порога заведший речь о том, что он не повинен в смерти жены, что в последнее время они с ней жили мирно и счастливо, что смерть ее — чистая случайность. Кормя голубей, она якобы не достаточно прочно держалась за оконную раму. Но я почему-то не верил щуплому французу с длинным подвижным лицом и тонкими бескровными губами. Так или иначе, гибель сестры на его совести. Зачем было увозить Анну за тридевять земель, если уже в медовый месяц она проплакала все глаза?..

По моей просьбе барон отвел меня в усыпальницу де Тагов. Я постоял у гранитной надгробной плиты, под которой лежала Анна, всплакнул и вышел вон. В гостиной барон предложил мне выпить коньяку. Я опорожнил три рюмки подряд, чтобы смягчить боль утраты. Де Таг, потягивая шампанское, говорил о судьбе, предначертании, Божьем промысле. Затем вдруг разговорился об испанских галеонах, пиратских кладах, кораблекрушениях. Долго он бубнил об этом и, наконец, не то спьяну, не то намеренно, брякнул:

— Я знаю, где в здешних водах затонул корабль английского капера. Он сбился с пути и разбился о рифы. Можно поживиться его содержимым… Грегори, сестру не вернуть, а золото есть золото. Вы ведь, помнится, говорили, что служили во флоте, умеете хорошо плавать и глубоко нырять.

Поначалу я не придавал значения словам барона, но мало-помалу заразился его азартом. Оно и понятно, золото издревле манит человека, тяге его сопротивляться трудно. Без лишних слов мы договорились с ним выйти на лодке в море рано утром… Рассвет нас застал примерно в кабельтове от того места, где возвышалась скала, с которой китобои высматривают китов. Затонувший корабль был обнаружен мной при третьем погружении. В капитанской каюте я и отыскал шкатулку, покрытую бархатом. Уже в лодке открыл ее. Боже, блеск драгоценностей так и ударил в глаза!

Смотрю на барона, а он в упор целит в меня из пистолета! Выстрел прозвучал незамедлительно. Хвала небесам, лодка сильно накренилась, и пуля просвистела мимо! Сам подлец, не удержавшись, упал за борт. Плавать он не умел и, побарахтавшись на волнах, камнем ушел под воду. Я оделся, спрятал шкатулку под камзол и пригнал лодку к берегу. В то же утро я исчез с побережья… До Руси-матушки, Харитон Авксентьич, ваш покорный слуга добирался сушей — через юг Франции, северную Италию, Балканы и Венгрию… Шел пешком, ехал верхом на ослах и мулах, скакал на лошадях, переправлялся через реки на лодках. Дважды едва не попал в плен к бандитам… Такая вышла эпопея… Вот тот cамый рубин. — Похвиснев достал из шкатулки драгоценный камень. — Красив, не правда ли? По прочности уступит только алмазу.

— Хорош! — заметил я. — И впрямь, похож на маленькое человеческое сердце.

Подержав камень в руке и посмотрев на него со всех сторон, я вернул его владельцу.

— А это вам, Харитон Авксентьич. — Похвиснев вынул из шкатулки красивого плетения золотой браслет со звеньями ромбовидной формы и тяжелую золотую цепочку с крестиком и протянул мне. — За успешное расследование!

— Благодарствую!.. Но вот что не идет из моей головы, Григорий Александрыч. Вы убежденный холостяк, у вас, насколько мне известно, нет близких родственников. Кому ж достанутся сокровища, когда Господь призовет вас?

— Я много грешил в своей жизни, дорогой сосед. Сокровища потрачу на возведение храмов и призрение сирот.

Мы тепло попрощались, и Пафнутий повез меня на бричке обратно в Нескучное.

Писал отставной секунд-майор Харитон Авксентьев сын Хитрово-Квашнин. 1805 года июня 20 дня, Петродарский уезд, сельцо Харитоновка.

ГЛАВА 15

Ночью Хитрово-Квашнин спал неважно, ему снились странные, обрывочные сны, связанные с поисками сокровищ и привидениями. Он бился абордажной саблей на палубе пиратского корабля, бродил по каменистому морскому берегу, лицезрел призраков. Только под утро пришел крепкий сон, но спустя несколько часов его безжалостно прервал настойчивый стук в дверь. В нее не то чтобы стучали, а молотили, что есть мочи. Заснуть под таким градом ударов было решительно невозможно.

— Боже, кому ж так неймется?! — пробурчал штабс-ротмистр, страдальчески хмурясь.

Он присел на край кровати, протер глаза и набросил на себя халат. Сунув ноги в мягкие домашние тапочки, дотронулся до золотого браслета на запястье левой руки и посмотрел на золотой крестик, свисавший с шеи.

— Вещицы эти отец подарил мне, когда я получил первый офицерский чин, — пробормотал он. — И вот, оказывается, как они к нему попали! Через Похвиснева, который скоропостижно ушел в мир иной не то в 1810-м, не то в 1811 году.

Он громко хмыкнул и подошел к двери.

— Кто там?

— Я, Ардалион Зацепин!

Нетерпеливый дворянин, едва проникнув в комнату, быстро пожал руку Хитрово-Квашнину и бросился к столику у окна.

— Скорей сюда, Евстигней Харитоныч!

— На пожар, что ли, торопишься, милейший?

Заседатель оставил вопрос без ответа, вынул из кармана две исписанные бумажки и разгладил их на столе.

— Готовы?

— Ну, допустим.

— Вот список покупательниц платков, который предоставил мне купец Терпугов. Читаем: статская советница из Москвы Евдокия Ивановна Чегодаева, полковница из Санкт-Петербурга Вера Петровна Быстревская, подполковница из Тамбова Зинаида Львовна Тур, петродарская помещица майорша Неонила Ивановна Иевская, петродарская же помещица поручица Антонина Герасимовна Зацепина…

— Довольно, Ардалион Гаврилыч! — перебил его Хитрово-Квашнин. — Тараторишь так, что голова идет кругом!.. Позволь, я сам ознакомлюсь со списком.

Он взял бумажку, пробежал по ней глазами и дважды многозначительно хмыкнул.

— А вот и знакомые инициалы!.. Купчиха Анна Муравьева и мещанка Агафья Маликова. Не связаны ли эти женщины с подозреваемыми?

— Еще как связаны! — воскликнул Зацепин. — Первая — любовница купца Ларина, вторая — зазноба одноглазого сочинителя Бершова.

— Отличная работа! Поездка в город, все-таки, дала результаты… А это что за бумажка?

Похвала пришлась по душе поручику. На его губах заиграла улыбка, в глазах блеснули яркие огоньки.

— Еще один список покупательниц, только от мещанина Талдыкина, сидельца в лавке Терпугова.

Во втором списке лишь одно имя привлекло внимание Хитрово-Квашнина.

— Хм-м, Адэль Лебуасье… Любопытно, кому же француженка подарила купленный платок? Ознобишину, Нестерову или еще какому ухажеру?

— Без разницы… Имя подходит, а фамилия другая… Выведал я, Евстигней Харитоныч, и имя любовницы нашего подъячего. Правда, вряд ли это принесет нам какую-либо выгоду. Звать вдовую купчиху Матрена Подугольникова.

Хитрово-Квашнин задумчиво поглаживал подбородок, глядя в окно.

— Канцелярист, выходит, не при чем… Итак, Ларин. В кабинете он сказал мне, что после прогулки по парку в дом зашел в половине десятого и сразу направился в столовую. Но это лишь слова. Он вполне мог незаметно подняться в мезонин и совершить убийство… Теперь Бершов. У него также была возможность приблизительно в это же время посетить Матякину… И нельзя забывать, что каждый из подозреваемых, включая и подъячего, мог завести в последние дни любовницу с инициалами «А. М.». Будем держать все это в уме, Ардалион Гаврилыч.

Хитрово-Квашнин, еще раз похвалив Зацепина, рассказал ему об убийстве Нестеровой и показаниях остальных подозреваемых. Разбой на дороге произвел на отставного поручика большое впечатление.

— Чертов Колун! Душегуб проклятый! Убить такую славную женщину!.. Мой долг, Евстигней Харитоныч, примкнуть к Селиверстову и изловить кровавого убийцу.

— Ардалион Гаврилыч! — урезонил его Хитрово-Квашнин. — У Cеливерстова и без вас полно помощников. Вы нужны здесь. Как мы и договаривались, после завтрака займетесь опросом слуг и дворянок.

В столовую они спустились в половине десятого. Этим утром в ней была масса народу. Не хватало только Анри Деверье, уже откушавшего чай и отправившегося в парк, и капитанши Плахово, еще не выходившей из своей комнаты. Разговор шел о разбойничьих шайках, в разные времена орудовавших в округе.

— Разбойников хватало и в прошлом веке, — говорил старший Петин, прихлебывая чай. — И обитали они не только в лесах да непроходимых болотах. Дворы постоялые были ох как опасны! Потому держали их молодцы, у коих руки были по локоть в крови. Резали содержатели своих постояльцев почем зря. Заедет какой-нибудь дворянин или купец на постоялый двор — и поминай, как звали! Однажды, когда я служил заседателем в нижнем земском суде, приехали мы с исправником Чириковым на один подозрительный постоялый двор за рекой Байгорой. Содержатель, детина под потолок ростом, принял нас с распростертыми объятиями. «Не знаю, — говорит, — милостивые господа, кто на нас клевещет. Я и сыновья мои — люди честные, богобоязненные, мухи не обидим. Делаем свое дело, люди от нас только добро видят». И что же? Пруд был неподалеку от постоялого двора. Заставили мы местных десятских по дну его баграми пошарить. Три трупа-то они и зацепили!.. Два нездешних дворянина и один петродарский купец нашли свой конец на проклятом постоялом дворе… Так-то.

— Расскажите про какого-нибудь местного кудеяра, Игнатий Леонидович, — попросила Доможирова. — Хочется послушать о стародавних временах.

— Чего-c?.. Про старое время? Почему ж не рассказать… Около полувека назад на границе с Козловским уездом вовсю орудовал Петька Мухомор — сбежавший солдат, отчаянный сорвиголова и проказник. В помощниках белобрысый детина не нуждался, сам проворачивал свои разбойничьи дела. Едет купец с подручными по лесу, а он прыг с дерева перед повозкой, в одной руке колун, в другой — пистолет. Мол, слезай купчина, кончился, не начавшись, твой торг! Катит на своей коляске дворянин, он тем же манером и перед ним возникнет. Скидывай, мол, барин одежку да давай деньжат побольше. Убивал редко, только когда ему грозила опасность. Награбленное пропивал да бедным раздавал. Надоел он своими похождениями, сил нет. Порешили изловить молодца. Ну, исправник Чириков с сотскими да пятидесятскими и так и эдак прочесывает местность, а Мухомор умело прячется и продолжает грабить, словно за ним и погони нет. Исправник в бешенстве, а тому хоть бы что. Мало того, прошел слух, что Мухомор побился об заклад, что угостится за счет Чирикова и останется на свободе. На постоялом дворе у сельца Александровки его почти поймали, но он раскидал всех и сбег в ближний лес. Силач был, каких мало. У трактира за Самовцом один барин натравил на Мухомора собак, а тот так пугнул псов, что те, поджав хвосты, все как один бросились наутек.

Заглянул однова Чириков на постоялый двор мещанина Кураксина у села Филатовки. Сел, думу думает, как паршивца изловить. Приказал подать штоф водки, икорки да блинков в растопленном масле. Дюжий половой с ровным пробором в светлых волосах выполняет заказ и говорит пригорюнившемуся исправнику: «Не грусти, барин. Знаю, как сцапать Мухомора». Садится за стол, выпивает стакан водки, закусывает и продолжает: «Проведу тебя прямо в логово разбойника. Оно недалече, у Свирькина болота. Возьмешь его тепленьким. Я сейчас, только переоденусь». Чириков руки потирает, стаканчик за стаканчиком опрокидывает да икоркой закусывает. Всю водку выкушал, а полового все нет. Стукнул кулаком по столу и приказал привести его. Сотские обшарили весь постоялый двор — дюжего служителя словно корова языком слизала. Сунулись в подклеть, а там связанный молодой парень с кляпом во рту. Он и был настоящим половым. Так Мухомор исполнил обещание — угостился за счет исправника без малейших последствий. Словесный-то портрет шельмеца у Чирикова был, да что с того? Не ожидал он от него такой наглости, вот и попал впросак… Долго охотились за Мухомором, а все ж поймали. В лесу, за Щегловкой.

— Помню, дед моего мужа сказывал про Мухомора, — проговорила Щеглова. — В ночь перед поимкой злодея Чириков с командой ночевал в его усадьбе.

— Ну, то, что сбежавших солдат и осужденных всегда тянуло в леса да к грабежу, этому нечего и удивляться, — вторил отцу младший Петин. — А, помните, как лет двадцать назад или более дворянин местный взялся за разбой?.. Филин, его фамилия. Выедет, бывало, из усадьбы со своими крестьянами и ну давай посвистывать да грабить разных встречных. Cтрах такой нагнал на округу — не приведи Господь!.. Что ж делать? Как вразумить разбойника из дворян! Послали к Филину в имение полицейских служителей, а он их в шею и пригрозил открыть пальбу из ружей, если они к нему сунутся вновь. Дело дошло до губернатора Львова. Чтоб утихомирить крутого помещика, пришлось Андрею Лаврентьевичу посылать в филинское поместье целую воинскую команду.

— Да как же не помнить такого, Леонид Игнатич?! — воскликнула Извольская. — Хуже беглого был помещичек!.. Его Анна Степановна хорошо знала… А чего это ее все нет?.. Терентий, сходи-ка к госпоже Плахово. Завтракать давно пора, самовар стынет.

Слуга кивнул и вышел из столовой. Вернулся он быстро и выглядел так, словно его окатили ледяной водой из ведра. Глаза испуганные, подбородок так и трясется.

— Ба-барыня Плахово, тово, х-холодная лежит, — выдавил он, заикаясь. — Не дышит!

— Что?! — воскликнул хозяин дома. — Как ты сказал?..

— Господа, оставайтесь на месте! — Хитрово-Квашнин встал и обвел взглядом присутствующих. — Осип Петрович! Ардалион Гаврилыч! Попрошу следовать за мной!.. Терентий, где комната, отведенная госпоже Плахово?

Штаб-лекарь с заседателем поднялись и вышли вслед за слугой и Хитрово-Квашниным из столовой. Комната располагалась справа от лестницы в мезонин, в начале короткой жилой анфилады. За ширмой в своей постели под балдахином и лежала капитанша. Ее волосы выбились из-под чепца, а лицо распухло, приобретя синеватый оттенок. Штаб-лекарь склонился над ней и после короткого осмотра произнес:

— Задушена около семи часов назад… Сильные руки убийцы легко сделали свое дело. Она даже не смогла выбраться из-под одеяла.

Хитрово-Квашнин смотрел на покойницу, в расстройстве качая головой. Он знал ее с ранней юности. В прежнее время дочь подпоручика Писарева была недурна собой, жизнелюбива, остроумна. За ней ухаживал не один молодой повеса. Как-то на балу у городничего Курганова Хитрово-Квашнин дважды танцевал с ней, сначала подвижную и веселую польку, потом — бравурную мазурку. Ее первым мужем был поручик Чернов, симпатичный балагур и весельчак. Она подарила ему дочку, но разразившаяся в начале века холера унесла и мужа, и маленькую Анастасию. Анна Степановна переживала страшно. Красота ее заметно поблекла, она уже не притягивала к себе мужские взгляды так, как прежде. Второй муж, капитан Плахово, тем не менее нежно любил ее. У них родился сын, которого нарекли Алексеем. Но Николаю Плахово не суждено было наслаждаться тихим семейным счастьем. Он погиб на Бородинском поле, где сложили голову многие русские герои.

— Эх, Анна, как же так? — произнес расследователь со вздохом. — Я подозревал, господа, что Плахово слишком много знала. Она действительно видела злодея и решила его шантажировать. Он хорошо слышал, как она сказала за обедом: «Выйди я из своей комнаты между половиной десятого и десятью, то могла бы увидеть того, кто поднимался в мезонин или из него спускался. Этого проклятого убийцу, который думает, что он в безопасности!»

Заседатель прошелся по комнате и, осмотрев все углы, вернулся к балдахину.

— Убийца среди ночи прокрался по коридору, вошел в комнату, заглянул за ширму и…

Он поднес руки к своей шее и так сжал ее пальцами, что лицо cтало походить на спелый помидор.

— Ардалион Гаврилович! — воскликнул Вайнгарт. — Себя не придушите!

— Это я так, для показу только, — осклабился поручик, опуская руки.

В изголовье постели, на тумбочке, стоял ридикюль убитой женщины. Зацепин порылся в нем и, не обнаружив ничего интересного, поставил на место. Затем наклонился и поднял с пола кошелек, расшитый цветочным орнаментом.

— Пуст, — сказал он, отдавая вещицу Хитрово-Квашнину.

— Видимо, после обеда убийца встретился с Плахово и заплатил ей за молчание, — предположил тот. — А ночью, чтобы раз и навсегда отделаться от шантажистки, прикончил ее и забрал содержимое кошелька.

— Помню, когда я жил в Москве, там произошел похожий случай, — заметил штаб-лекарь. — Только убийца перерезал горло шантажисту в тот момент, когда он пересчитывал деньги… Картина жуткая: на полу мертвец в луже крови, а в ней — россыпь ассигнаций!

— Господа, я отправляюсь в кабинет, — сказал Хитрово-Квашнин. — Необходимо пораскинуть мозгами в свете последних событий. Ардалион Гаврилыч, займитесь опросом слуг и дворянок.

* * *

В кабинет расследователь вошел вместе с хозяевами. Они были очень расстроены. Особенно сокрушалась Елена Пантелеевна. Прикладывая платочек к глазам, она часто всхлипывала и покачивала головой.

— Когда же это кончится, братец?.. Убийство за убийством!.. Просто сил нет.

— Евстигней Харитоныч, не знаю, что и думать, — вторил ей супруг. — Есть ли надежда распутать все это? Может, дать знать в Тамбов?.. Пусть присылают чиновника по особым поручениям… Дело-то серьезное, такого в наших краях и не случалось.

Хитрово-Квашнин поспешил дать Извольским надежду.

— Не стоит отчаиваться, друзья. Расследование идет своим порядком. Уже есть кое-какие результаты. Торопить события не стоит.

— А получится найти убийцу? — спросила хозяйка. — Ведь такую головоломку задал!

— Найдем, сестрица, не переживай.

— Дай-то Бог!.. Пойдем, свет мой, не будем мешать братцу.

После ухода Извольских в голову расследователя полезли разные мысли. Итак, убийца продолжает сеять смерть. Он тверд, решителен, беспощаден. Ходит по дому, вместе с другими сидит в столовой, запросто общается, но вида не подает. Кто он?.. Пока неясно… Хм-м, пока… Ну, ничего, разберемся!..

Хоровод мыслей в его голове внезапно прервался. В кабинет вломился Зацепин, толкая перед собой дулом пистолета перепуганного купца.

— Евстигней Харитоныч! — воскликнул заседатель, сверкая глазами. — Оказывается, врал вам этот старый черт! Он поднимался в мезонин, и было это без четверти десять! Его видела кухарка… Ах, купчина проклятый!.. Ты убил?.. Признавайся!

— Виноват! — взмолился Ларин, падая на колени и с мольбой в глазах глядя на расследователя. — Солгал, каюсь. Заходил я к Матякиной, но не убивал! Богом клянусь!

Хитрово-Квашнин, поглаживая кончики усов, хмуро смотрел на подозреваемого.

— Зачем заходил к ней?

— Я, Евстигней Харитоныч, дурак эдакой, полюбовницу себе завел…

— Знаем, Анну Муравьеву, — вставил Зацепин. — Истинно, седина в бороду, бес в ребро!

— Верно, Муравьеву, чтоб ей пусто было! Поначалу вела себя смирно, ангел, да и только! Меня прекраснейшим из людей величала. Подарю, бывало, ей завалященький перстенек, она и рада. Покатаю в бричке об одной лошадке, она уж души во мне не чает. Нынче не то, в бричку и не затащишь, в коляске на шинованном ходу да на тройке желает прохлаждаться. А какая тройка? Мне, как купцу второй гильдии, дозволено лишь на паре по городу разъезжать… На перстеньки и брошки и не смотрит! Ожерелье, говорит, хочу, да такое, как у барыни Матякиной. Видела украшение на дворянке, когда та прогуливалась в Аглицком саду… Что ж, деньжата у меня водятся. Вчера вы, Евстигней Харитоныч, заметили, как я поглядывал на ожерелье. Это я прикидывал, сколько за него выложить придется… Поутру после прогулки и заглянул к подпоручице, чтоб, значит, поторговаться. А в комнате такое увидел, что чуть в обморок не упал! Матякина мертвая на полу лежит! Убивство! Я назад попятился, внутренности так холодом и обдало! Только мысль в голове стучит — никому ни слова, что был в мезонине, а то убивцем и признают!.. Не помню, как выскочил из комнаты и спустился вниз. В жизни так не пужался!

— Ладно, Анисим Агапыч, — проговорил Хитрово-Квашнин после недолгой паузы. — Надеюсь, на сей раз ты сказал правду.

— Ни слова лжи! — возопил купец, прослезившись. — Клянусь, как перед Богом!

— Когда ты зашел к Матякиной, в ней еще теплилась жизнь.

— Не заметил я этого, ошалевший был!

— Ступай!

Купец, пятясь с поклонами и крестясь, вышел из кабинета, а Хитрово-Квашнин сказал Зацепину.

— Ардалион Гаврилыч, не горячись ты так! Мы ж допускали, что Ларин вполне мог подняться в мезонин. Но совсем не факт, что убивал он. А раз так, то будем терпеливы. Однако было бы неплохо, если б по дому прошел слух, что купец в сильном подозрении… пусть настоящий убийца думает, что он в безопасности… Ступай, у тебя полно работы. Выслушай всех, авось, и сложится картина.

ГЛАВА 16

Ближе к полудню в дверь кабинета робко постучали. Штабс-ротмистр, покуривая трубку и размышляя о последних событиях, рассеянно рисовал гусиным пером на листе почтовой бумаги окно мезонина своего будущего каменного дома. Заслышав стук, он ровно проговорил:

— Войдите!

В кабинете появился дворецкий. Встав у притолоки, он стал ждать реакции барина.

— Чего тебе, Терентий? — спросил Хитрово-Квашнин, оторвав глаза от рисунка.

— Я, батюшка Евстигней Харитоныч, вот зачем. Ардалион Гаврилыч тут слуг опрашивать начал. Оно, конечно, правильно. И уж кухарка дала ему ценные сведения. Но другие могут ничего и не сказать, поостеречься, даже, ежели и видели что-либо важное. Народ мнительный, опасливый, мол, моя хата с краю. А вот в питейном заведении да под градусом, они все нараспашку. Вчера я ходил в трактир при постоялом дворе, купить соли, значит, и чего только там не услышал! И про лесную шайку, и про эти убивства, и про все. Парни из нашей дворни — кучера, лакеи, банщики, аранжерейщики — несмотря на запрет барина, в тот трактир то и дело норовят сбежать. Вчера, завидя меня, они приумолкли. А кто знает, о чем толкуют паршивцы, когда бояться некого?!

— Ты, что, советуешь мне под другой личиной cходить на постоялый двор?

— Точно так, батюшка! В гримерной полно всякого тряпья, париков да накладных бород с усами. Нарядитесь с моей помощью, и в добрый час!

Хитрово-Квашнину пришел на ум отцовский отчет о том, как Шишкин, преобразившись с помощью театрального реквизита в Похвиснева, спер у него шкатулку. В предложении дворецкого, без сомнения, имелось рациональное зерно. Штабс-ротмистр вспомнил, как лет десять назад, когда ловили шайку Леньки Прощелыги, он сам предложил нарядить заседателя Барыбина в купеческую одежду. Тогда посетители трактира на постоялом дворе за деревней Софьино обогатили нижний земский суд весьма ценными сведениями.

Через полчаса Хитрово-Квашнин смотрелся в большое зеркало, висевшее на стене гримерной усадебного театра Извольских, и удовлетворенно кивал головой. Большие усы и густая борода, cкрывшая бакенбарды, вкупе с черным картузом, короткой поддевкой, жилетом и панталонами, заправленными в смазанные сапоги, превратили штабс-ротмистра в заправского мещанина. Дворецкий проводил его до лаза в ограде, которым пользовалась дворня, и сказал напоследок:

— Удачи, батюшка Евстигней Харитоныч!.. Главное, уверенности побольше. Буде вас хватятся, скажу, что гуляете по парку.

Хитрово-Квашнин, опираясь на трость, двинулся к видневшемуся вдали постоялому двору. По дороге ему встретился молодой кучер Извольских, посмотревший на него без всякого намека на опознание. Он зашагал смелее. Вот и постоялый двор. Широкий, с колодцем, коновязью, тесовыми навесами на сосновых столбах. Наличествовали даже один каретный и два тележных сарая. В глубине двора стояла большая и продолговатая изба с двумя дверями. Поверх одной из них красовалась выцветшая надпись: «Трактир». Хитрово-Квашнин повернул к ней, поднялся на крыльцо, прошел сени и оказался в светлой и просторной комнате, заставленной дубовыми столами и лавками. На стенах висели портреты каких-то генералов и зимний пейзаж под лунным светом. Пахло свежевыпеченным хлебом, кислыми щами и жареным луком. Посетителей было немного. За ближним столом сидели два пожилых мужика и степенно попивали чай. Трое молодых людей, расположившихся за дальним столом, употребляли напиток покрепче. Хитрово-Квашнин присел возле мужиков и заказал себе пару чая.

— Откуда будешь, мил человек? — cпросил его сосед с густой рыжей бородой и зелеными глазами.

— Из Козлова, — ответил штабс-ротмистр, заранее продумавший ответы на подобные вопросы. — Товарищи по ближним помещичьим усадьбам разъехались, свечи да мыло продавать, а я здесь их решил подождать.

Послышался скрип колес и ржание лошадей въехавшего на постоялый двор экипажа.

— Свечной заводик, значит, имеете?.. А мы тутошние, однодворцы из Каменного. Питейный дом у нас в селе-то есть, но чайку доброго там не найдешь. Сидим вот, чаевничаем, калачики жуем да болтаем о том, о сем… Что ж, большой он Козлов-то, или так себе, вроде Петродара?

— Да как вам сказать… Может, и поболе будет. Все одно, городки эти не сравнить с губернскими.

Другой мужик, тощий и остроносый, с интересом взглянул на Хитрово-Квашнина.

— Небось, бывал в больших городах?

— В Тамбове был, в Воронеже… да что там губернские центры, в самой Москве приходилось торг вести!

— Ну да?!

— Верно говорю.

В дверях трактира возник небольшого роста человек лет сорока пяти с жидкой русой бороденкой, в картузе, новой синей поддевке, жилетке и яловых сапогах. За ним маячил огромный детина с косой саженью в плечах.

— В Первопрестольной торговал? — проговорил коротышка. — Я в свое время там частенько бывал.

Он присел на лавку возле Хитрово-Квашнина. Рядом с ним поместился и великан.

— Из Кирсанова буду, — продолжал вошедший. — Купец Антон Осипов Хренков. Не слыхали?.. Торгуем красным товаром, держим хлебомольные мельницы… А это, — он указал на своего спутника, — работник мой, Мелентий… В Петродаре, в галерее, я лавку снимал, заодно подагру лечил, а тут письмо — младшему брату жениться приспичило. Вот, домой спешу, на свадьбу. Из Петродара выехали не емши, а тут постоялый двор с трактиром, как не заехать.

— Хорошее дело — cвадьба, — сказал рыжебородый однодворец. — Потом детки пойдут, купеческому промыслу помощники.

— Эй, человек! — крикнул купец тонким голосом, ища глазами трактирного работника. — Кто постоялый двор держит?

— Мещанин Козьма Котельников.

— Знаем такого, оборотистый малый… Штоф водки и закуски всякой, икорки там, семги. Ну, быстро!.. День ангела у меня сегодня. Угощаю честной народ!

— Будет сделано! — одетый в белую рубаху и серые штаны половой резво развернулся и помчался выполнять заказ.

Скоро на столе появились и семга, и балык с черной икрой. По велению купца был поставлен штоф водки и на стол молодым людям. Пошли разговоры, словоохотливый житель Кирсанова с благодушным видом подмигивал однодворцам, дружески улыбался Хитрово-Квашнину.

— Что, братцы, кто проздравит купца 2-й гильдии? — говорил он, наполняя стаканы водкой.

Однодворцы просительно посмотрели на «мещанина».

— Потрафь, мил человек, скажи пару слов.

Хитрово-Квашнин встал и, подняв стакан, произнес:

— Долгие лета купцу 2-й гильдии Антону Осипову Хренкову! Пусть дело его процветает и приносит прибыль!

— Вот, спасибо! — умилился купец. — Славно!.. В мещанах состоишь? Свечами торгуешь?.. Стоящее дело! Иной мещанин и купцу фору даст… У нас в Кирсанове недавно один мещанин дворянку потомственную под венец повел, деньжищ в банке тьму имеет… А что ж это молодежь помалкивает? Ну-ка, уважьте старика!

Молодые люди пошушукались и выдали в три горла:

— Дай Бог здоровья Антону Осипычу!

— Ишь, черти, как слаженно!.. А Мелентию не наливайте, не пьет. Ни-ни! В детстве голову зашиб, беда. Я без него как без рук. Он у меня и кучер, и помощник, и охранник. Имя-то у него подходящее — Мелентий, «заботливый» по-гречески. А отца его Нифонтом звали, трезвый, значит, да рассудительный. Таким и был, в жизни к стакану не притронулся…Так-то!

— А что, к примеру, означает имя Ардалион? — Хитрово-Квашнин вдруг вспомнил о своем не в меру деятельном помощнике.

— Как не знать! — улыбнулся купец. — У меня брат двоюродный, Ардалион. Суетливый, значит.

«Надо же, — подумал штабс-ротмистр, — как имена иногда подходят владельцам!».

Выпили еще, закусили и снова выпили. Купца развезло, он стал разглагольствовать о жизни, норовил обнять «мещанина» и стукнуть по плечу тому или другому однодворцу, не забывая при этом упоминать о брате и предстоящем веселье.

— Женитьба, — говорил он наставительным тоном, — дело сурьезное. С наскока нельзя, потому нарваться можно. Вот взять хоть меня. Я, прежде чем завести себе супружницу, уж знал, что она мне верна будет, благочестива и послушна. Что в Писании сказано: «Да убоится жена мужа своего». Как положено, нарожала мне детей, лучше некуда ведет домашнее хозяйство. А как же! У меня строго, по струнке все ходят. Чуть что, затрещину или подзатыльник! Жена дрожит, когда я не в настроении…

— Рассказывай, дрожит, — прогудел Мелентий, отправляя в рот кусок семги. — Марфа Васильна в прошлый раз так огрела тебя кочергой, что рука отнялась недели на две! А перед поездкой в Петродар от ее толчка ты все стулья в доме собрал и под стол закатился!

Хренков поднял возмущенный взгляд на своего помощника.

— Ты, Мелентий, тово, не суйся! Не знаешь, так и помалкивай! Кочергой меня жена не била, так, только замахнулась, да легонько по плечу — тюк. А что толкнула, так ведь формы у нее какие и вес? Крупна голубушка, повела плечом и сшибла меня, ничего не подозревавшего, на пол… Эх, ты, дубина стоеросовая! Кочергой огрела, под стол закатился! Где ж это видано?

— Пой, соловей!

Купец крякнул, пошевелил бровями и, улыбнувшись, обнял помощника.

— Я с Мелентием — хоть куда! Чего бояться? Подковы гнет, что твои свечи! Нам и банда вашего Стеньки Колуна нипочем. Мелентий разбойничков в бараний рог скрутит!

— Шутки шутками, а до убийства дело дошло, — вздохнул рыжебородый однодворец. — Аж страшно становится.

— Как же, слышал. В Петродаре нынче говорят об этом на каждом углу. Что творят, сукины дети, дворянку под топор!

— Не поймали извергов? — cпросил Хитрово-Квашнин, глядя на однодворцев.

— Нет, пока, — мотнул головой рыжебородый. — И действуют разбойнички не токмо сообща, но и в разнобой… Расскажи, Петь, что тебе сегодня поведал Дегтев.

Тощий однодворец, выпив водки и закусив икрой с хлебом, сказал:

— Сосед мой, Трифон Дегтев, к солдатке, что в Казинке живет, в гости ходить повадился. Возвращаясь от нее вчерашним утром, прилег отдохнуть у подлеска. Видел, как по ухабам объездной дороги к Назаровке прогромыхала богатая коляска. А потом со стороны Назаровки проскакал кто-то на коне. Говорит, было это как раз в то время, когда cлучилось убивство.

— Что ж это был за всадник? — заинтересовался мнимый мещанин.

— А кто его знает. Верно, из шайки Колуна.

— Какой он из себя?

— Насчет этого Дегтев ничего не сказал.

Спустя мгновение за столом молодых людей зашел разговор об убийстве Матякиной. Хитрово-Квашнин увидел, что парни были из дворни Извольского. Он весь превратился вслух.

— Илюха, может, скажешь расследователю, что подъячий без четверти десять в мезонин поднимался, — сказал один дворовый к другому.

— Ну, уж нет. Меня этот Яковлев потом со свету сживет. Изыщет для того способы, крапивное семя!

— Да, это как пить дать… А ты, Степка, про другого тоже молчать будешь?

— Дурак я, что ли!.. Затаит обиду, выкупит меня у Извольского и измываться станет. Избави Бог! Ведь было дело, помните? Андрюшка, поваренок помещика Пахомова, в недобрый час на подполковника Измайлова тарелку с супом опрокинул. Весь мундир ему уделал. Выкупил Измайлов беднягу и давай мучить. Хорошо, что другому барину приглянулся — тому жуть как нравилась его запеканка с бекасами. А то бы не выжил, нет.

Хитрово-Квашнин незаметно посмотрел на говорившего. Это был Степан, помощник повара в усадьбе Извольских.

Подвыпивший купец вскоре совсем расклеился. Он еле ворочал языком, но все же пытался хорохориться.

— И где я не бывал, господа хорошие, — говорил он, покачиваясь. — Куда меня только не заносило. В Саратове был, в Пензе был, в Вятку однажды попал, до Астрахани добирался. Горы Араратские видел, к Черному морю подъезжал. И вовсе оно не черное, а голубое. Волны так и накатывают на берег, кораблики вдали ходят. Красота!.. И везде знают, кто такие Хренковы! Пора и заграницы осваивать. Скоро в Англию махну. Да чего там, в Англию, в Америку путь налажу.

— Ну и язык у тебя! — ухмыльнулся Мелентий. — Горы те Кавказом называются, а Черное море ты, брат, с Каспийским спутал! Хренковы в Кирсанове на виду, в других местах об них и речи нет… Америку, какую-то, вспомнил. Молчал бы!

— Опять ты, Мелентий, суешься!.. Вот, дубина! Ну, тебя к черту!.. Нет бы, хозяину потрафить, а он потешается…

Через минуту купец, уронив голову на стол, громко захрапел. Такое, видно, случалось с ним и прежде. Мелентий встал, взвалил, словно пушинку, хозяина на плечи и, попрощавшись c посетителями, вынес его из трактира.

ГЛАВА 17

В гримерную театра усадьбы Отрада Хитрово-Квашнин вернулся к обеду. Дворецкий, порадовавшись, что затеянное переодевание дало результаты, сказал:

— Вот и хорошо… А вас, кроме барина Зацепина, никто не спрашивал.

— Что ему было нужно?

— Не могу знать.

— Ладно, Терентий. В трактире я немного перекусил, потому обед пропущу. Скажи хозяевам, что в столовую приду полудничать… А господина Зацепина попроси в кабинет.

— Будет исполнено.

В кабинете Хитрово-Квашнин сел в кресло и разжег трубку. После долгого перерыва процесс курения доставлял ему массу положительных эмоций. Пуская облачка дыма и жмурясь от удовольствия, он вспомнил забавного кирсановского коммерсанта и его великана-помощника и не смог сдержать улыбки. Тактирные же разговоры об убийствах, однако, настроили его на серьезные размышления. Неужели преступление на пустынной дороге дело рук одного головореза?.. Хм-м… А подъячий все-таки поднимался в мезонин. Соврал мне, шельма!.. Поваренок говорил о ком-то из дворян. Узнаем!

Зацепин влетел в кабинет, как всегда, переполненный неуемной энергией.

— Где вы были?.. Как сквозь землю провалились! Я обегал весь парк, в поле был, в деревне… Говорил я вам, что Петин мог совершить убийство? Говорил?

Хитрово-Квашнин неопределенно пожал плечами.

— Ну и…

— Так вот, он прикончил Матякину, год в баню не ходить!

— И почему ж ты так решил?

— Без двадцати минут десять в коридор из буфета вышла Агашка, судомойка. Она и увидела, как Петин спускался из мезонина. Говорит, на нем лица не было, а руки дрожали, как в лихорадке.

— Это еще не доказывает, что Петин совершил убийство.

— Он убил Матякину, он, не пить мне винца до смертного конца!

— Боже, набрался словечек!.. Недавно ты руку давал на отсечение, что во всем виноват купец Ларин.

Поручик замялся, достал носовой платок и громко высморкался.

— Черт их знает, подлецов!.. Оба в подозрении.

— Вот, то-то и оно… Как я и советовал тебе прежде, Ардалион Гаврилыч, уймись. Не делай скоропалительных выводов, дай мне спокойно разобраться во всем.

— Что ж, продолжать опрос дальше?

— Cделай милость… Погоди, помнится, тебе не терпелось помочь Селиверстову… Вот и окажешь своему начальнику услугу, если отправишься в Каменное. Село недалеко, каких-нибудь полчаса езды.

— Что мне в том Каменном?

— В селе живет Трифон Дегтев. Однодворец вчера утром был в лесу и видел, как проехала коляска Нестеровой. А потом со стороны Назаровки к тракту проскакал одинокий всадник. Узнай подробней, что за всадник, каков из себя, во что одет, какой лошадью правил. В общем, вытряхни из него всю правду.

— Что ж, пополдничаю и съезжу в Каменное… Да, забыл сказать. Французик наш, этот неутомимый верхолаз, сегодня с дерева рухнул. Ищу вас по парку, вдруг слышится треск сучьев возле пруда и чье-то падение. Подхожу, Деверье лежит под вязом без сознания! Привел его в чувство и к штаб-лекарю. Вайнгарт определил, что он головой крепко ударился и плечо отбил. Вот до чего доводит наука!

Оставшись в одиночестве, Хитрово-Квашнин попыхтел трубкой, положил перед собой лист бумаги и, взяв в руки гусиное перо, принялся рисовать по памяти портреты подозреваемых. Сразу стало очевидным, что дома у него выходили лучше физиономий. Даже Петин мог в этом деле легко заткнуть его за пояс.

Итак, Измайлов, наш главный подозреваемый, размышлял он. Нос у него на рисунке — ни дать, ни взять птичий клюв! Мог ли он пойти на убийство? Мог, конечно, но… Подброшены ему улики или он настолько ослаб умом, что сам себя толкнул к пропасти?!.. Извольский напоминает важных генералов на лубочных картинках — большие усы, бакенбарды, грудь колесом! Нет, рука не поднимается записать его в убийцы… Нестеров смотрится эдаким павлином! Мог ли он совершить подлое убийство? Мог!.. Одноглазый Бершов — вылитый пират из книжек для юношества! Кто знает, какие страсти кипят в груди уездного рифмоплета? Леонид Игнатич Петин смахивает на толстого городничего Пустобрехова, с которым у меня вышла ссора в Нижнереченске. Что он? Была ли у него возможность расправиться с Матякиной? Была!.. Ну, Петина-старшего в расчет не берем… Возраст и прочее. Бородавка на носу долгожителя вышла слишком крупной, больше напоминает шмеля, чем муху!.. Зацепин с насупленными бровями чем-то похож на рассерженного петуха. Юла эта, конечно, убить может, но оставит после себя кучу следов и улик… Корнет Горелов походит на светлоглазого мальчишку, затянутого в тесный гусарский мундир. Он мог совершить преступление. Почему, нет… Корнет Кузовлев, родственник Елены Пантелеевны, с ранними залысинами, высокими скулами и острыми, чуть раскосыми, глазами, напоминает мне задиру Тутолмина из нашего полка. И этот вполне способен на убийство, несмотря на младые лета. Светловолосый Потулов с опухшим лицом похож на спелую дулю. Он был пьян, но кто знает, кто знает… Ларин смотрится этаким мужиком-бородачом. Сказал ли он мне всю правду?.. А вот и тощий канцелярист с жидкой бородкой и длинными волосами. Ему бы подрясник, и выйдет вылитый дьякон! Мог ли он совершить убийство? Однозначно, мог… Теперь наш смуглый француз. И он в подозрении, и его нельзя сбрасывать со счетов… У всех могла появиться любовница с инициалами «А. М.».

Хитрово-Квашнин долго ломал голову над подобными вопросами. Не раз он поднимал указательный палец, отмечая важные моменты в хороводе мыслей. Когда зазвучал колокол, созывая хозяев и гостей на полдник, он оставил кресло в твердой уверенности, что ключи к разгадке тайны имения Отрада, несмотря ни на что, будут найдены. Выйдя из кабинета, он двинулся по коридору к столовой, но, услышав мужские голоса в большой гостиной, приостановился. Разговор шел на французском и теплотой не отличался.

— Отдайте то, что вам не принадлежит! — едва сдерживая себя, говорил Анри Деверье.

— Я у вас ничего не брал, — отвечал ему чей-то голос. — Что за бред?

— Это были вы, звучал ваш голос.

— Пустые слова!

Послышалось какое-то движение, и Хитрово-Квашнин, опасаясь, что его заметят, проследовал дальше. Вспомнив об оставленной в пепельнице трубке, он вернулся за ней в кабинет. Когда же проходил мимо гостиной, то голосов уже не было слышно.

В столовой, как всегда, было многолюдно. Угощение состояло из чая, кофе, печенья, пирогов, сыра. Хитрово-Квашнин присел на стул, пригубил чай из чашки и, взяв с подноса кусочек пирога, с удовольствием принялся за еду. Между делом взглянул на нахохлившегося француза. С кем он так зло разговаривал? Двух мнений быть не может, что-то произошло? И случилось это, по всей видимости, в парке. Что мог взять неизвестный у Деверье, когда тот был в беспамятстве?.. Хм-м…

Мысли расследователя, задержавшись на разговоре в большой гостиной, снова обратились к страшным убийствам. Он обвел взглядом присутствующих мужчин и вдруг подумал: «А почему бы не дать понять преступнику, что затеянную им игру вполне можно разгадать? Пусть ломает голову и нервничает, авось, и допустит промах!»

— Евстигней Харитоныч, что там с твоим расследованием? — спросил весьма кстати Извольский.

— Могу сказать, Андрей Василич, что кое-какие вопросы остаются, но картина начинает проясняться. Это я могу утверждать смело.

Послышались вздохи облегчения. Елена Пантелеевна стала молиться, а Извольский приказал слуге налить домашней настойки из графина. Доможирова, Щеглова и многие другие с надеждой в глазах смотрели на Хитрово-Квашнина.

— Бог в помощь, дружище! — сказал Извольский и залпом опустошил рюмку. — Только на тебя и надежда.

Он с сочувствием поглядел на иностранного гостя, сидевшего на своем месте и выглядевшего чернее тучи.

— Что, Анри, сильно ушибся?

Француз попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса.

— И где ж тебя угораздило?

— У пруда стоит cтарый вяз с дуплом. Полез его осмотреть, сук подо мной и обломился.

Помаленьку завязался общий разговор. За столом снова вспомнили о Селиверстове и его поисках шайки Стеньки Колуна. Разговоры коснулись нерадивых и строптивых крепостных, которые повсюду и являлись главной составляющей подобных преступных групп. Это была близкая всем тема, поскольку даже у самого захудалого и малоимущего помещика всегда находился какой-нибудь Прошка или Трушка, отчаянно портивший ему кровь.

— О, большие подлецы попадаются! — заявил Зацепин. — Был у меня один дворовый, такая язва, что чертям в аду тошно станет! Повадился, каналья, вино красть у ключницы. Уличили, плетьми побили, а он опять за свое. Едва ключница отвернется, он незаметно снимет ключ со связки, нырнет в ледник и давай лакать! Как ни взглянешь на него, пьян да и все тут! Ключи стали прятать в разных местах господского дома, а Фотий каждый день навеселе. Оказывается, слепок с ключа снял и выточил новый. Отобрали, посекли, а он опять в подпитии! Как, почему? Проследили за ним, и что ж, пройдоха лаз в ледник проделал! Посадил его староста на телегу и повез в Петродар, чтобы отдать в рекруты. Сбежал, чертов сын, из воинского присутствия и примкнул к шайке Леньки Прощелыги!

— А у меня один, с позволения сказать, баклушник, — заговорил младший Петин, — вместо того, чтобы барщину отрабатывать, всякий раз на речку сбегал ловить рыбу. Что только с Парфеном не делали, удочки об него ломали, плетьми секли, солью спину после побоев посыпали, а он перетерпит и за свое. И ведь, надо отдать должное, к умельцу рыба на пустой крючок шла. Я уж почти рукой на непутевого махнул, решил «забрить» его в солдаты. Но нашлось противоядие. Жена рыбака как-то обмолвилась, что он до смерти боится кладбищ да костей умерших. Мне и пришла в голову одна идея. В очередной отлучке на реку Парфен расставил удочки и стал потягивать рыбешку. На какое-то время клев прекратился. Он перебросил одну удочку, другую, а последнюю едва поднял — что-то крупное попалось. Тащит, а из воды человеческий череп показывается! Парфена чуть удар не хватил! Бросил удочку и деру с берега. С тех пор на речку ни ногой, знак для себя некий усмотрел. А череп тот лакированный с давних пор у меня в кабинете обретался. Один из моих дворовых, к слову сказать, недурной ныряльщик, и прицепил его на крючок.

— Искусный удильщик и у меня был, — сказал Бершов. — Только ловил не рыбу, а перстни да цепочки. Снимешь, к примеру, перстень перед сном, а наутро его нет на столике. Сплю я чутко, рядом муха не пролетит незамеченной! Да и паркет в спальне скрипит так, что мертвого разбудит. Долго не могли открыть, кто воровством занимается. Помог случай. Проснулся я как-то среди ночи, что такое? Какой-то длинный и тонкий прут торчит над ночным столиком. Вскочил с постели, гляжу, в дверях стоит сынок камердинера и держит в руках что-то вроде удочки. Только леска короткая и крючок размером с мизинец. Этим-то приспособлением негодник и подцеплял драгоценности.

— Послушайте, какой у меня был дворовый умелец, — вступила в разговор Доможирова, любуясь на большой кусок пирога в руке. — Невзрачный с виду, косолапый, рыжий и пузатый, как спелая тыква, а такие проворачивал дела по женской части, что я просто не находила этому названия. И ведь помалкивали девки дворовые, не выдавали его! И плетьми их секли, и гусиным пером пятки щекотали, и стращали выдачей в замужество за старых вдовцов с большим приплодом, а они клянутся, что в саду их обрюхатил либо пришлый мужик, или беглый солдат. Беда! Одна девка, правда, показала на помощника конюха, Анфиногена. Тот не признался, сказав, что напраслину на него возводят. Но открылось дело, и вот каким образом. Приказала я привезти из другой моей деревни одну сильную девку, которая частенько лупила парней, и пустила ее по двору. Ну, и клюнул на новенькую наш озорник. Увлек ее на конюшню, но та его там сграбастала и давай колотить!.. Анфиноген это и был. Признался, охальник, во всех своих безобразиях. Отдала его в солдаты. Говорят, беглым cтал и орудует где-то под Козловом.

Было приведено еще несколько примеров худого поведения крепостных и дворовых людей. И Хитрово-Квашнин мог бы поделиться воспоминаниями на этот счет, но уж больно хорош был пирог с черносливом. Он, было, за третьим куском потянулся, но решил, что хватит. Вместо этого встал и вышел на парадное крыльцо, чтобы выкурить трубочку.

На клумбе возился садовник Извольских, Ставр. Он уверенными движениями прореживал сорняк, откидывая сорванную траву за пределы клумбы. Там, где сорняка уже не было, цветы, обретя полную свободу, выглядели особенно красиво.

Со стороны столовой вдруг послышался шум разбитой посуды и женский крик. Хитрово-Квашнин вынул трубку изо рта и нахмурился. В чем дело?.. Что там могло случиться?.. Выбив золу о мраморный вазон, он вернулся в столовую. Помещение за время его отсутствия заметно опустело. В нем оставались лишь Доможирова, штаб-лекарь, старший Петин, Анфия Филимоновна, француз и чета Бершовых. Слуги заканчивали убирать с пола осколки посуды и упавшую еду.

— Что тут произошло? — cпросил штабс-ротмистр.

— Ох, Евстигней Харитоныч, — произнесла Доможирова, — Только вы за порог, как Потулов опамятовался. Вспомнил, что ему сказала покойная Лида Матякина про конюха Извольских. Сидел, сидел да вдруг как вскочит. «Вспомнил!» — кричит. «Что вспомнили-то?» — спрашиваю. «Про конюха вспомнил!.. Перед тем, как убили Лидию Ивановну, она зашла ко мне в комнату и сказала, что на руке у конюха блесте…» Договорить ему не дали — кто-то со стороны мужчин так дернул скатерть, что на пол полетели чашки с чаем и кофе, блюдца, тарелки с пирогами и сыром, даже опрокинулся графин с вином! А потом закричала Щеглова. Ей под столом ногой по колену стукнули. Клепа попыталась встать, но ушиб был такой, что она повалилась на пол. Потулов первым бросился к ней и помог подняться. Она и попросила брата отвести ее наверх.

— В мезонин? — спросил Хитрово-Квашнин.

— Куда ж еще!.. Бедняжке крепко досталось… Чтоб нога отнялась у того, кто сделал это!

Хитрово-Квашнин оставил столовую, прошел по коридору и, поднявшись в мезонин, вошел в комнату Щегловой. Она лежала на кровати, морщась от боли. Рядом сидела дочка и успокаивала ее.

— Извините, Клеопатра Фирсовна, что без стука, — прижал руку к груди штабс-ротмистр. — Скажите, где брат?

— К себе пошел.

— Еще раз прошу прощения.

На походе к комнате поручика расследователя охватили дурные предчувствия. Он на секунду замер. Скатерть дернули неспроста! Цель — оборвать Потулова, не дать ему сказать важные слова. Щеглову ударили, рассчитывая, что именно родной брат уведет ее из столовой… Что же там блестело у конюха на руке?.. Вот и дверь…Боже мой!..

Поручик лежал посреди комнаты на полу, раскинув руки в стороны. Голова его была окровавлена, рядом с ней валялась мраморная пепельница. Хитрово-Квашнин наклонился, чтобы нашупать пульс на руке бедняги — жизнь, слава Богу, давала о себе знать! Он вышел из комнаты и громко крикнул:

— Штаб-лекаря сюда!

ГЛАВА 18

— Выживет, — говорил Вайнгарт, держа у носа Потулова флакончик с нюхательной солью. — Пепельница тяжела, но череп, слава Богу, остался цел! Cильный ушиб и большое рассечение чуть ниже темени.

В комнате, кроме Хитрово-Квашнина и доктора, находились хозяева дома и Зацепин. Они вытягивали шеи, пытаясь получше разглядеть раненого. Елена Пантелеевна при этом часто и громко вздыхала.

— Cмотрите, Потулов приходит в себя! — воскликнул Зацепин.

Поручик и впрямь осознанно повел глазами и попытался подняться.

— Лежите, милейший! — категорично заявил Вайнгарт, прижав плечи поручика к полу. — Успеете встать.

— Ему едва голову не снесли, а он пыжится! — ухмыльнулся Зацепин.

— Авдей Фирсыч, дорогой, — обратился к Потулову Хитрово-Квашнин, — вас ударили пепельницей. Кто это сделал?

Пострадавший наморщил лоб и тихо промолвил:

— Не видел, ударили сзади.

— В столовой вы вспомнили о словах Матякиной про конюха. Она сказала, что на руке его что-то блестело?

Потулов пожевал губами и пробормотал:

— Про конюха?..

Он умолк, пытаясь что-то вспомнить. Усилия оказались безрезультатными.

— И это все? — Хитрово-Квашнин не скрывал своего разочарования.

— Последствия удара пепельницей, — прошептал штаб-лекарь ему на ухо. — Возможно, вспомнит, а, возможно, и нет.

Хитрово-Квашнин расстроено покачал головой и подошел к Извольскому.

— Андрей Василич, приставьте к Потулову крепких слуг. Ему, как видите, угрожает смертельная опасность…

— Сделаем, — ответствовал полковник. — Таких молодцов привлеку, что к комнате и близко не подойдут.

— Если что, я в кабинете… Ардалион Гаврилыч, идемте со мной.

В коридоре мезонина собралась большая толпа. В первых рядах теснились дворяне с напряженными лицами, за их спинами мелькали физиономии дворовых. В воздухе витал единственный вопрос: Что с поручиком?

— C Авдеем Фирсычем все в порядке, — поспешил успокоить людей Хитрово-Квашнин. — Позвольте пройти!

Не доходя до кабинета нескольких шагов, Зацепин заметил свернутый в трубочку лист бумаги, торчавший в ручке двери.

— Вам, похоже, послание, Евстигней Харитоныч.

Хитрово-Квашнин вынул листок, развернул его и быстро пробежал по строчкам глазами: «Хотите получить ценные сведения, касательно убийств? Приходите в 9 вечера в домик садовника. Доброжелатель».

— Что-нибудь важное? — поинтересовался Зацепин.

— Вздор! — махнул рукой штабс-ротмистр, пряча записку в карман. Не след сейчас распространяться о ее содержании! Пусть ретивый заседатель пока остается в неведении!

В кабинете оба закурили — Хитрово-Квашнин свою неизменную пенковую трубку с янтарным мундштуком, Зацепин простенькую, вишневую. Разжигая ее, он проговорил с сожалением:

— До этого у меня была такая же, как у вас, пенковая, только в серебряной оправе. Выложил за нее штабс-капитану Вельяминову два золотых кольца и пятнадцать рублей в придачу. Сперли год назад! Прямо из кармана, когда я толкался по рынку на Старобазарной площади. Сильно переживал, хороша была вещица, да и привык к ней… Но проходит, может быть, месяц, вижу, по Садовой мещанин какой-то шагает, а в руке у него трубка, точь-в-точь как у меня! Приволок его к квартальному. Пенковой была, верно, да ценой в пять рублей. В другой раз — дело было на Воронежской — остановил еврея с похожей трубкой в зубах. Он плакаться, мол, ничего не знаю. Оказалось, трубка не краденная, жид выменял ее у мещанина Коватева на четыре чайные чашки, чайник, молошник и сахарницу… Теперь вот вкушаю вишенку с дымком!

— У меня когда-то была трубка грушевого дерева. Помню, имела приятный привкус… Ардалион Гаврилыч, я об этом случае в столовой. Кто, по-твоему, дернул скатерть?

— Черт их разберет! Каждый мог незаметно взяться за скатерть обеими руками и рвануть вниз!

— Хм-м… Сорвал скатерть cо стола и саданул ногой по колену Щегловой один и тот же человек. Кто он?.. Во главе стола сидели Извольские. Прямо напротив Щегловой расположился Петин-младший, слева от него — Бершов, за Бершовым — Горелов, за ним — Нестеров, за титулярным советником — Деверье. Справа от Петина сидел ты, за тобой — Потулов, за ним — Кузовлев, за Кузовлевым — Яковлев с Лариным… Ничего не заметил?

— Тут такая неразбериха началась! Приложиться по ноге Щегловой могли даже Ларин с Деверье.

— Вот закавыка…Ты, вот что, Ардалион Гаврилыч, прежде чем отправиться в Каменное, опроси всех присутствовавших на тот момент в столовой насчет всей этой кутерьмы. Вдруг, кто заметил что-нибудь. Хотя надежд, конечно, мало.

По уходе Зацепина Хитрово-Квашнин достал записку и снова внимательно прочитал ее. Что за доброжелатель? Отчего ему не зайти в кабинет и не выложить здесь свои ценные сведения? Непонятно… Но вдруг у него есть веские основания организовать встречу вне дома? Нет, надо идти на нее, надо. Который сейчас час? Начало восьмого… Что ж, время еще есть, возьмусь-ка я за чтение.

Повествование Купера настолько увлекло расследователя, что он целый час не отрывался от книги. До встречи в домике садовника еще было далеко, однако он положил томик на стол и поднялся с кресла. Ему захотелось сходить к пруду и взглянуть на место падения француза. Обрывок странного разговора в большой гостиной никак не давал ему покоя. В этот момент в кабинет вошел Терентий.

— Евстигней Харитоныч, вас какая-то баба у порога дожидается.

— Кто такая? Зачем пришла?

— Из однодворцев. Бог знает, что ей нужно.

Штабс-ротмистр оставил кабинет и вышел на парадное крыльцо. У нижней ступеньки стояла невысокая старушенция в темной полосатой поневе и вытцветшем, бурого цвета повойнике.

— Ты будешь барином Квашниным? — спросила она, щуря на дворянина глаза.

— Ну, я. Чего тебе?

— Вот, возьми! — Старуха сунула руку за пазуху и извлекла сложенный лист бумаги.

Хитрово-Квашнин взял послание и развернул его. На задней стороне старого почтового конверта довольно красивым и ровным почерком было написано: «С возвращением, Евстигней Харитонович! Ходят слухи, что на объездной дороге дворянку Нестерову убили мои ребята. Не верьте этому! Я всегда уважал Вас, и врать не стану. Мы все были в то утро в другом конце леса. А вот пожары в усадьбах Извольского и Измайлова устроил я. Селиверстов на этот раз как с цепи сорвался, поприжал нас со своими подручными. Придется распустить шайку, больше меня не увидят в этих местах. Не поминайте лихом, Евстигней Харитонович! Ваш Прохор Трафимов сын Мухортов, он же Стенька Колун, он же Призрак во флигеле, предки которого когда-то числились во дворянстве.

P. S. Во флигеле я узнал Вас, но побоялся представиться — в темноте да с испугу Вы могли пустить в ход пистолет. Искал я все это время портрет Глашеньки. Она хотела подарить его мне, но не успела. Портрет обнаружился сегодня ночью на дне сундука».

Хитрово-Квашнин поднял глаза, но старуха уже семенила прочь от дома. Он снова пробежал глазами по строчкам. Ну, надо же, Стенька Колун — Прохор Мухортов! Вот кто ходил со свечкой по флигелю!.. Вот кто держит в страхе весь уезд! Ах, бедовая твоя голова!.. Хм-м, утверждает, что люди его не причастны к убийству Нестеровой…

Он положил конверт в карман и cказал Терентию, что прогуляется по парку. Пройдя по главной аллее саженей сорок, свернул влево и узкой тропинкой добрался до укромного усадебного пруда. Cамым старым деревом в его окрестностях и был тот самый вяз, с которого упал Деверье. Хитрово-Квашнин потрогал заскорузлый ствол и посмотрел на дупло, видневшееся на высоте четырех саженей. Чуть ниже торчал обломившийся сук. Земля под дуплом была основательно утоптана. Пройдясь туда-сюда и не обнаружив ничего интересного, штабс-ротмистр собрался уже уходить, когда его внимание привлек блеск в траве. Он наклонился и увидел часть браслета, мужскую золотую цепочку с крестиком и несколько серебряных иностранных монет.

* * *

Деревянный домик с окошком, забранным решеткой, и основательной дверью из дубовых досок стоял на каменном фундаменте под сенью душистых лип в северной части парка. Старый садовник Извольских жил в нем постоянно, и зимой, и летом. Раньше он делил кров с женой Марфой, а когда та умерла, стал доживать свой век в одиночестве. Чад он с ней так и не нажил, любимым его детищем был парк, в котором хозяйничал безраздельно. Он постоянно возился с пересадкой деревьев, прививал саженцы, подрезал кустарник, ухаживал за цветниками.

Когда Хитрово-Квашнин вошел в открытую дверь, старик, сидевший на табурете и чинивший грабли, поднялся на ноги, поклонился и произнес:

— Добро пожаловать, барин! Чего изволите?

— Да вот встречу мне назначили в твоем домике, Ставр. Как поживаешь?

— Ничего, скриплю помаленьку.

— Видел, как ты работал на цветнике. Молодец! И в парке чистота и порядок. Ни лопуха, ни крапивы, сучья обрезаны, кустарник подстрижен.

— Спасибо, стараюсь! Андрей Василич тоже хвалит!

— Поди, скучно без жены?

— Попривык уже…

— Не думал о повторном браке? За тебя и молодуха с охотой пойдет. Вон еще какой крепкий!

— Зачем она мне на старости лет? Обойдусь… От баб, ежели честно, одна морока. Вот моя покойница, бывало…

Внезапно дверь домика с грохотом захлопнулась, и за ней послышалась какая-то возня. Ставр подошел к двери, толкнул ее, но она не поддалась.

— Кажись, снаружи подперли, — недоумевающе глядя на гостя, проговорил он.

— Эй, кто там? — воскликнул Хитрово-Квашнин, пробуя открыть дверь. — Хватит шутки шутить! Сейчас же откройте!

Он посмотрел в окно, но не увидел никого. Зато кое-что почувствовал. Это был запах дыма. Домик подожгли! Пламя показалось за окном, огонь затрещал, стал расти, заключая в жаркие объятия ветхий домишко. Хитрово-Квашнин разбил оконное стекло и попытался выломать решетку — она сидела так крепко, что от этой затеи ему пришлось отказаться. К тому же, через окно внутрь рвались обжигающие языки пламени.

— Барин, — крикнул Ставр, — в погреб давай!

Откинув с пола тряпичный коврик, он схватился за железное кольцо и поднял деревянный люк.

— Так, задохнемся же!

— Даст Бог, выживем! Там продухи есть.

Раздумывать Хитрово-Квашнину было некогда. Он спустился по короткой лестнице на земляное дно подвала и увидел в темноте два небольших, размером с ладонь, отверстия в каменном фундаменте. Садовник, прикрыв люк, встал у одного продуха, дворянин у другого. Они жадно вдыхали свежий воздух, а над ними продолжало бушевать грозное пламя. Погреб быстро наполнялся дымом, становилось жарковато. Хитрово-Квашнин провел ладонью по мокрому лицу — пот заливал глаза, струился по всему телу. Но самое худшее впереди, подумалось ему. Если обрушится крыша, мы запечемся, как карпы в духовке! Что, выхода нет?.. Это конец?.. Постой, звучат голоса, гремят телеги!

Через продухи погорельцы увидели, как к садовому домику со всех ног бегут люди и несутся повозки с бочками воды.

ГЛАВА 19

Зацепин на своей коляске, запряженной парой каурых лошадей, добрался до Каменного спустя полчаса после отъезда из Отрады. Село тянулось по берегу реки и состояло из изб, крытых соломой и тесом. В нем жили однодворцы и небольшое количество владельческих крестьян. В центре селения высился крест церковной колокольни, в конце его виднелась помещичья усадьба с водяной мельницей и двухэтажным винокуренным заводом.

Заседатель остановился у первого же покосившегося домика. На его крохотном крыльце сидел седобородый старик в домотканой одежде, смоливший замусоленную трубку.

— Здрав будешь, дед!

— И тебе не хворать! — осклабился однодворец, обнажив пожелтевшие зубы.

— Курим?

— Ага… Знатный самосад, выращиваю его на своем огороде. Угостить?

— Избави Бог! У меня табак благородный, не чета твоему горлодеру. В Петродаре покупаю… Ты вот что, старый, скажи-ка мне, где тут Трифон Дегтев проживает?

— Тришка, Варфоломеев сын?.. А как поедешь по селу, так вот, не доезжая церкви, и повернешь направо. Это тебе будет Глухой проулок. Там и живет Забабурин.

— Какой Забабурин!.. Тебе русским языком сказано: Дегтев!

— Не кипятись, ваш бродь! Дегтевых у нас — как собак не резанных. Вот и различаем их по уличным прозвищам-подворьям. Трифон из Забабуриных будет. Васька Забабурин живет у брода, Федька — на выгоне, Куземка — на выселках, Зотик с Афонькой — на прогоне, Егорка с Трафимом — у ложбины… Теперь Сенькины, они же Дегтевы, Минашины затем, Дурневы… Вона их, то есть, Дегтевых, сколько! Пропасть! Без подворьев нельзя, заблудишься.

— Тьфу, ты, с вашими подворьями!

Зацепин стегнул лошадей и направил их в сторону видневшейся вдали церкви. Жители Каменного, посиживая на завалинках и щелкая семечки, провожали заезжего барина любопытными взглядами. Некоторые, скорее всего владельческие крестьяне, по привычке вставали и снимали с голов картузы и шапки.

Подъехав к храму, Зацепин свернул направо и спросил у первого встречного мужика в сбившейся на ухо войлочной шапке:

— Где тут у вас Глухой проулок?

— А вот он, прямо за высоким тополем, — cказал подвыпивший однодворец, глядя с прищуром на заседателя и ковыряя ногтем в зубах. — Кто нужон-то?

— Трифон Дег… Тьфу, Забабурин! Поговорить с ним надо.

— Как раз от него и иду. Шуряком мне доводится. Давай, покажу!

Зацепин посадил однодворца в коляску. Тот сразу завел разговор о том, как они славно посидели с родственником.

— Федькой меня зовут Околесиным… Встретились с Трифоном, выпили, как и полагается в праздник. А как же! У нас завсегда так… А тебя, барин, я, кажись, признал. Ты в прошлом годе в соседнее село с исправником приезжал. Поди, заседатель?

Коляска качнулась, и однодворец на мгновение приблизил свое лицо к Зацепину. Того чуть не стошнило от свежего перегара.

— Фу! Дыши в сторону, окаянный! Каким дерьмом тебя потчевали?

— Известно, каким. Вином полугарным!

— Не иначе сивухой его разбавили… Ну, и где же изба Забабурина?

— Да вот она… Эй, шуряк! Отворяй калитку, заседатель к тебе пожаловал!

Околесин, сходя с коляски, зацепился ногой о дверцу и растянулся во всю длину на земле. Отряхивая шапкой со штанов пыль, он хотел было выругаться, но сдержался.

— Нельзя, потому праздник!.. А Тришка вдовец, барин. Вот уж почти два года, как померла его жена Анютка… Поначалу убивался, теперь попривык… Шуряк, оглох, что ли? Повторяю, с заседателем я! Поговорить он с тобой приехал.

На пороге показался подросток лет семи-восьми. Околесин к нему с вопросом:

— Васька, где отец-то?

Веснушчатый мальчуган, закрыв глаз и скривив рот, проговорил:

— Нет тятьки, ушел.

— Куда его понесло? Когда мы расставались, он намекал, что вздремнет чуток… Посплю, говорит, а попозже встретимся в питейном доме… Вина-то не осталось, весь запас уговорили.

Зацепин с Околесиным вошли в дом. Сняв головные уборы, перекрестились на святой угол с образами, где горела закопченная лампадка. Внутри избы пахло жареной картошкой, квасом и спиртным. На столе в беспорядке стояли пустая сковородка, кружки, тарелки с солеными огурцами и квашеной капустой, повсюду валялись хлебные крошки.

Околесин заглянул на кухню, в спальню, но хозяина нигде не было видно.

— Cпрятался, как пить дать. Надо было помалкивать про заседателя … Недоимка за Трифоном. Вот и боится, что отвезут в Петродар, на съезжую.

Вдруг на дворе послышался шум — опрокинулись ведра и посыпалась на землю поленница дров. В жилах Зацепина закипела кровь, его в мгновение ока охватила лихорадка погони. Он выскочил из дома и оказался на крестьянском дворе, заставленном чем ни попадя. Тут стояли бадьи с дождевой водой, тазы с грязной одеждой, лохани с кормом. Худой теленок, жуя сено, с глупым видом посмотрел на заседателя. Рыжий, как огонь, петух, гордо расхаживая по двору, покосился на пришельца пронзительным оком. Здоровенный гусак, распустив крылья и угрожающе вытянув шею, громко зашипел на него.

— Где ж этот Тришка, черт бы его побрал?! — пробормотал Зацепин.

От него не ускользнуло едва заметное движение в амбаре. Он бросился в ту сторону и влетел внутрь. Раздался дикий грохот и ругань. В следующую секунду Зацепин выскочил из амбара, подгоняемый сердитым бородатым козлом.

— Сюда, барин! — кричал Околесин, приоткрыв дверь в дом. — Бодун чужих не признает!

Зацепину чудом удалось избежать острых рогов разгневанного животного. Околесина козел знал и позволил ему увести себя на место. Для пущей безопасности тот прикрыл амбарную дверь и подпер ее колом.

Заседатель вновь очутился на дворе. Шорох в курятнике заставил его вломиться и туда. Испуганные куры, сидевшие на шестах, закудахтали и разом полетели к выходу. Все пространство тесного cарайчика вмиг заполнилось пухом и перьями. Зажмурив глаза, cплевывая и отдуваясь, Зацепин в расстройстве выбрался наружу. Пока он протирал глаза и отряхивался, петух с силой клюнул его в руку, а гусак пребольно ущипнул за ногу. Он хотел было схватить полено, но гусак шумно захлопал крыльями, пригнул голову к земле и так зло зашипел, что оставалось только одно — ретироваться.

Захлопнув заднюю дверь и пройдя через сени, заседатель с Околесиным оказались у изгороди перед домом. Однодворец закручинился. Опустившись на траву, он твердо произнес:

— Шабаш!.. Чего зря шарить? Нет тут Тришки!

Зацепин же сдаватьcя не собирался. Он обежал вокруг дома, выскочил на гумно, прочесал вишняк, сливняк и малинник. Потом полез на чердак, где снял всю паутину, зачем-то спустился в погреб. И лучше бы этого не делал. Поскользнувшись на каменных ступенях, он отбил себе копчик и угодил в приямок, заполненный водой.

— Черт побери! — проскрежетал он, выбравшись наружу. Вода с него стекала ручьями, как будто его только что вытащили из реки. Боль в копчике донимала так, что он не переставал морщиться.

— Ох, барин, и куда ж тебя понесло?!.. Я же говорил, Трифона здесь нет. Сбег он! И знаю, куда.

— Куда? — спросил Зацепин, подрагивая от холода.

— В питейный дом… Поехали, как раз и согреешься там вином или водочкой.

Выжав мокрую одежду, заседатель посадил Околесина в коляску и поехал с ним к питейному заведению, стоявшему на въезде в село. По дороге он просветил однодворца насчет питейного дела в уезде. Так, тот узнал, что в казенных селениях действовало около двадцати питейных домов. Содержали их, в основном, купцы и зажиточные мещане, которые платили в год казне по сто — сто пятьдесят рублей. В отдельных крупных селах в год продавалось порядка двух тысяч ведер спиртного, включая водку ординарную, водку сладкую и французскую, вино полугарное, травяную и ягодную наливку, пиво и медовуху.

— Эх-ма, знатно пьют в казенных селах! — покачал головой Околесин. — Хоть и понимает наш брат однодворец, что пить вредно, что жена и поп осудят за это, а все норовит нырнуть в питейное заведение.

— Это от того, что запретили пивоварение, — сказал заседатель. — Нужно снова разрешить мужику варить пиво на дому. Тогда он и в кабак реже заглядывать будет, и брагу бросит готовить… Вот если тебе, Околесин, скажут: «Вари пиво, не ходи в кабак», как ты поступишь?

— Остался бы дома да пивком пробавлялся, — был ответ однодворца. — Уж больно тяжко страдаю с похмелья после вина и водки.

Питейный дом села Каменного стоял на видном месте, под сенью двух огромных тополей, и представлял собой большую деревянную, крытую тесом избу с крыльцом, над которым красовалась надпись «Питейная продажа». В каждую сторону от крыльца было по три оконца. Рядом с избой располагался крытый соломой ледник. В сторонке стояли несколько лошадей с телегами. К ним-то и направил каурых заседатель.

Спрыгнув с брички, приезжие обошли двух пьяных мужиков, заведших межу собой спор у коновязи, поднялись на крыльцо, прошли темные сени и оказались внутри питейного дома. На дубовом полу рядами стояли сосновые столы и лавки. Значительную часть помещения занимала кирпичная печь с трубой и чугунными вьюшками. Заведение относилось к разряду мелочных или чарочных, напитки в нем отпускались чарками и кружками. Ведрами, полуведрами и четвертями торговать здесь возбранялось.

За стойкой, тесовой перегородкой с прилавком, стоял сиделец и разливал ковшом кто что закажет — вино, ординарную водку, мед и пиво. Шустрый мальчишка, видимо сынок его, крутился возле посетителей, расставляя закуску и убирая со столов. Все купалось в сизом табачном дыму. Стоял неумолчный гул, отчаянно несло перебродившим пивом, тушеной капустой и жареным луком.

— Не видно Дегтева? — cпросил Зацепин у Околесина.

— Пока не вижу, — ответил тот, отыскивая глазами шурина.

Заседатель подошел к стойке и приказал сидельцу налить вина. Выпив подряд две кружки, он проговорил:

— Заседатель Зацепин. А ты кто такой?

— Павел Заболоцкий, из мещан.

— Кто содержит питейный дом?

— Купец Неверов, из людей добрых и пожиточных.

— Прохвост твой Неверов, вот что я тебе скажу!.. Тут у него и капуста, и каша, и чай. А что прописано насчет теплых закусок? Не продавать!.. Без закуски посетитель много не выпьет, а с оной, да в кампании, он может все деньги спустить. А у него жена, дети, старики-родители. Общественной нравственности от этого одно повреждение.

— Неверов на всем делает деньги, — ввернул Околесин. — Недавно свинину с душком сюда приволок — всю распродал! Говядину завез, что твоя подошва, и ту сбыл. А какой мастак по части выставок, то есть выездных продаж вина и водки! В дальних деревнях его ждут, как Бога. Оно, конечно, хорошо, все меньше корчемства.

— Это так, хуже нет тайной продажи плохого вина… А где Неверов-то?

— В Петродаре, сударь, — ответил сиделец.

— Хм-м… Чтоб этого больше не было, ясно? Никаких теплых закусок! Так и передай… Вижу, в игру какую-то режутся на деньги. И этого нельзя допускать. Игры разрешены в харчевнях, а не в питейных домах. Смотрите у меня! — Зацепин сдвинул брови и поднес кулак к носу сидельца. Удовлетворившись выражением покорности на лице мещанина, он поманил его пальцем. — Ладно, я сегодня добрый. Торгуй себе… Да, позарез нужны деньги. Взял бы рублей десять взаймы. Скажешь Неверову, что я попросил.

Cиделец энергично замотал головой.

— Как хотите, барин, не могу. Хозяин мне голову оторвет! Строго-настрого наказал, никому не давать.

— Что?.. Да я мигом прикрою питейный дом за нарушения! Этого дожидаешься?

Мещани, нахмурившись, почесал затылок. Давать деньги он не хотел, но перспектива закрытия заведения ему нравилась еще меньше. «Вот, черт!» — вертелось в его голове. — «Не дашь, приедет с исправником, заведется бумажная волокита, жди потом убытков!.. Неверов со свету сживет! Придется дать».

Отсчитав нужную сумму, он отдал ее Зацепину.

— А теперь вот что, — cказал тот, засовывая деньги в карман. — Я кое-кого ищу… Только тихо!

— Кто нужон-то?

— Тришка Забабурин.

— Да вон он сидит, за Ваську Тяпкина прячется!

— Вот, чертяка! — воскликнул Околесин. — Я все глаза просмотрел, а он тут как тут!.. Надо с ним поговорить. Не ровен час, снова лыжи навострит. Постой здесь, барин.

Он подошел к шурину и стал ему что-то втолковывать. Дегтев поначалу с недоверием посматривал на зятя, затем успокоился. Видя это, Зацепин смело приблизился к столу, за которым сидело несколько однодворцев. Перед ними лежала широкая доска с нарисованной в виде улитки двойной извилистой дорогой. Вдоль нее в кружочках под номерами были изображены гуси и различные строения: постоялый двор, кабак, тюрьма. В центре улитки (в конце дороги) под последним номером стоял большой гусь. В сторонке от дороги были нарисованы ямы, капканы, стадо гусей. Заседатель понял, что тут резались в «гуська», старинную игру, занесенную в конце XVII века в Россию немцами. В нее он ни разу не играл, поэтому без интереса отнесся к тому, как игроки бросают кость и смотрят, сколько выпадает очков.

— Что ж ты, такой-разэтакой, беготню устроил? — обратился он к Дегтеву, уперев руки в бока.

— Где тебя только не искали, шуряк, — ухмыльнулся Околесин. — Здоров же ты бегать!

— Недоимка за мной, испужался, — сказал Дегтев, глядя на дворянина. — Как услышал про заседателя, так и рванул на двор, а потом огородами добрался до питейного дома.

— Недоимка недоимкой. Не о ней cейчас речь, — проговорил Зацепин. — Ты мне должен ответить на несколько вопросов…

Соседний игрок толкнул Дегтева плечом. Тот посмотрел на доску и сказал:

— Погоди, барин, мой ход!

Брошенная кость показала грань, на которой были нарисованы три точки. Дегтев взял свою шашку, сделал по доске три шага и очутился на постоялом дворе.

— Вот не везет! — махнул он рукой в расстройстве.

— Плати за постой, нечево! — послышалось от одного из однодворцев.

Дегтев достал мелочь и поставил на кон. Кость другого игрока выказала четыре точки. Когда его шашка оказалась на одном из нарисованных гусей, он улыбнулся и потер руки.

— Чего это он радуется? — cпросил Зацепин у Околесина.

— Как чего? В «гуська», что-ли, не играл, барин?.. Тут такое дело, как на гуся попал, так вот тебе и удача — ходи себе хоть вперед, хоть назад. Главное, нужно первым добраться до гуська, что нарисован в конце дороги. А это не просто, на пути всякие препятствия… Вот попал шуряк на постоялый двор — заплатил за постой, окажется в трактире — протопает назад пять шагов, угодит в яму — пропустит бросок, занесет его в тюрьму — пропустит три хода, задержится возле стада гусей — заплатит повинную.

Не прошло и пяти минут после ознакомления с правилами игры, как Зацепин уже сидел в компании однодворцев, пил вино и резался в «гуська». Игроком он был азартным. Громко выражал свой восторг и не менее шумно проклинал себя и других в случае промаха. Промахов, конечно, было больше, и, как следствие, он раз за разом оказывался в проигрыше. Он бы продолжал проигрывать и дальше, если бы не заметил, что день клонится к закату. Вытащив из-за стола Дегтева, он вывел его наружу, вызнал все, что нужно, сел в коляску и покатил в Отраду.

ГЛАВА 20

Сразу после пожара Хитрово-Квашнин попарился в бане, надел чистое белье и облачился в почищенный Терентием мундир. Едва он уселся в кресло в кабинете и закурил трубку, как заявился Зацепин. От заседателя несло спиртным, но на ногах он держался уверенно.

— В Каменном угостился, а, Ардалион Гаврилыч?

— Винца слегка выпил в питейном доме, дабы согреться. В погребе Дегтева в приямок с водой угодил… Ох и хваты эти содержатели! Везде упущения, чтоб им сдохнуть!.. Спрашиваю сидельца, зачем теплые закуски? Почему азартные игры?.. Молчит, прохвост!

Узнав, что Хитрово-Квашнин едва не погиб в домике садовника, Зацепин выпучил глаза.

— Да кто же этот сукин сын?!.. Душегуб проклятый, скотина!.. Слава Богу, что все так закончилось!..

— Ладно, ладно — перебил его Хитрово-Квашнин. — Что там Дегтев? Расспросил его?

— Гонялся за ним, как за зайцем! Недоимка на однодворце, вот он и дал от меня стрекача! Застукал его в питейном доме и припер к стенке. Выложил всю подноготную и о своей солдатке, и том, что видел вчера поутру у бровки леса… Так вот, после того, как проехала коляска Нестеровой, Дегтев уснул, а проснулся от стука копыт — кто-то скакал к тракту со стороны Назаровки. Он поднял голову, но из-за густого подлеска смог разглядеть только вороного коня, картуз на голове всадника и его простецкую одежду. Тут дождь заморосил, Дегтев и вышел из лесу… Кто был тем всадником, он так и не разобрал.

Хитрово-Квашнин подпер кулаком подбородок и устремил взгляд в окно, за которым уже темнело. Долго он оставался в таком положении. Наконец перевел глаза на Зацепина.

— Ну, Ардалион Гаврилыч, ступай к Извольскому. Пусть он всех соберет в столовой.

* * *

В столовой, освещенной свечами в высоких подсвечниках, было тихо. Разговоров почти не возникало, слышались лишь отдельные негромкие слова. Ужин едва начался, но дружного стука вилок и ножей не наблюдалось. Ели нехотя, и только Доможирова не изменяла себе. Она за обе щеки уписывала фаршированного грибами цыпленка, запивая его вишневой наливкой.

Хитрово-Квашнин съел кусочек отварной стерляди, выпил чаю и стал шептаться о чем-то с Зацепиным.

— Евстигней Харитоныч, не томи, — нарушил молчание хозяин дома. — Какая уж тут еда! Чует сердце, твое расследование подошло к концу.

— Что ж, это действительно так, — прозвучал ровный голос штабс-ротмистра, когда конфиденциальное общение с заседателем подошло к концу. Он встал и, опираясь на трость, медленно прошелся по столовой. — Итак, господа, вспомним обстоятельства убийства Матякиной… С ней покончили вчера утром между половиной десятого и десятью. В руке несчастной была обнаружена улика — носовой платок с вышитыми инициалами «А. М.». Монограмма принадлежит, несомненно, любовнице злодея. Находка эта значительно сузила круг подозреваемых. Убийцу следовало искать среди мужчин. Все говорило о том, что расправились с Лидией Ивановной с целью ограбления — пропало ожерелье, сорваны с ушей серьги, взят кошелек. Поскольку серьги с кошельком впоследствии обнаружились у господина Измайлова, он и стал главным подозреваемым. У него была возможность подняться в мезонин в указанное время. К тому же, мы знаем, как подполковник относился к Матякиной. Сказать, что он ее недолюбливал, значит, ничего не сказать. Он печется о благонравии, она же не была в этом плане примером для подражания. Но он ли убийца?..

— Я не убивал, — тихо проговорил Измайлов. — К чему мне какое-то ожерелье? Я состоятельный человек. А серьги с кошельком мне подбросили.

Хитрово-Квашнин не сделал по поводу этих слов никакого замечания. Он продолжал:

— Поднимался в мезонин и купец Ларин. По его словам, он зашел к Матякиной, чтобы сторговать то самое ожерелье…

— Истинно, так! — воскликнул Ларин, крестясь.

— Увидя окровавленную подпоручицу, лежавшую без движений на полу, он тут же ретировался. Из-за боязни быть заподозренным в убийстве, решил помалкивать о своем раннем визите. Но его заметили. Как заметили и нашего подъячего, когда тот спускался из мезонина.

Яковлев вздрогнул. Сидевшие в столовой заволновались, особенно женщины. Шушукаясь между собой, они во все глаза смотрели на побледневшего коллежского регистратора.

— Михаил Иваныч, почему ж вы мне солгали? — спросил Хитрово-Квашнин.

Подъячий, уставившись на графин с наливкой, произнес:

— Все верно, я заходил к Матякиной… Но, поверьте, только для того, чтобы одолжить ей лист гербовой бумаги. Если помните, она просила меня об этом в бильярдной… А солгал потому, что не хотел числиться в главных подозреваемых… Зашел к Лидии Ивановне, а там такое увидел, что не приведи Господь!.. Помню, даже ноги подкосились.

Хитрово-Квашнин снова прошелся по столовой и остановился за спиной Петина— младшего.

— Ваша очередь, Леонид Игнатич, объясниться.

— В чем, позвольте спросить?

— А в том, что в указанное время и вы поднимались в мезонин, и вы заходили к Матякиной.

Художник-самоучка вогнал голову в плечи и засопел. Присутствующие зашушукались вновь, поглядывая в сторону Петина.

— Говорила я тебе признаться Евстигнею Харитонычу, — послышался голос его супруги. — Не внял моим словам. Теперь вот сопи, красней!

— Был я у Матякиной, — со вздохом признался Петин. — Собирался отдать ей ее портрет, а она… она лежит на полу с разбитой головой!.. Понадеялся, что пронесет. Думал, никто не заметит, что побывал в мезонине.

— Никто и не видел вас, — сказал Хитрово-Квашнин. — Я понял, что вы поднимались к Матякиной в результате опроса подозреваемых… Ну, и наконец пришло время нашему стихотворцу держать ответ. Что заставило вас, Тимофей Александрович, заглянуть поутру к Матякиной?

Лицо Бершова приняло испуганное выражение. Он заерзал на стуле, не зная, куда деть свой единственный глаз.

— Откуда вы… То есть я хотел сказать… Да, отпираться не к чему. Пока супруга одевалась да прихорашивалась, я решил зайти к подпоручице, чтобы вернуть долг… Я был ее должником, понимаете?.. Но она была уже мертва… Боже мой!.. Выскочил из ее комнаты, не помня себя от ужаса!

Хитрово-Квашнин вынул из кармана трубку, разжег ее и стал пускать облачка белесого дыма.

— Как видим, господа, за те полчаса многие побывали в комнате Матякиной. Но кто же пролил ее кровь?.. Кто осмелился взять грех на душу?.. Эти вопросы вертелись в моей голове постоянно. А, может быть, целью преступления являлось вовсе и не ограбление? Возможно, Лидия Ивановна стала невольной свидетельницей чего-то такого, что видеть было нельзя… Мы должны помнить, что в то утро произошло еще одно убийство — на объездной дороге рассталась с жизнью Клавдия Юрьевна Нестерова… Ее, вроде бы, прикончили наши лесные тати. Поначалу я никак не связывал эти два убийства. Первые подозрения возникли у меня на постоялом дворе, куда я пришел, переодевшись в мещанскую одежду. Один из его посетителей сказал, что однодворец из Каменного, отдыхая у кромки леса, видел, как после проезда брички Нестеровой со стороны Назаровки проскакал всадник. Заметьте, одинокий! Неужто люди Стеньки Колуна могут действовать врозь да в одиночку? Нет, конечно. Что и подтвердила записка от самого Колуна, переданная мне одной местной старушкой… Павел Мухортов и есть тот Колун, дорогой Андрей Василич.

Известие это порядком встряхнуло собравшееся общество. Все наперебой заговорили о юном однодворце, вспоминая его связь с покойной Глафирой.

— Вот это да! — разведя руки, произнес Извольский. — Живехонек, шельма!

— Мухортов дал мне знать, что в то утро его шайка находилась в другом конце леса и к убийству Нестеровой не имела никакого отношения… До этого Потулов на полднике вспомнил, что Лидия Ивановна, прогуливаясь в парке, заметила на руке Прохора что-то блестящее… Что же она увидела?.. Что могло блестеть на руке конюха?.. Я уже не сомневался, что все преступления дело рук человека, пребывающего в Отраде. Кто же он? Как ему удается так жестоко убивать и оставаться в тени?.. После того, как заседатель Зацепин съездил в Каменное и выведал у однодворца, что одинокий всадник управлял вороной лошадью и был в простой одежде и картузе, я, сопоставив все известные мне факты, осознал, что на руке всадника могла поблескивать лишь эта милая вещица!

Хитрово-Квашнин остановился за спиной Нестерова и указал на его мизинец, унизанный золотым перстнем.

— Да, да, господа, Матякина увидела перстень-печатку Ильи Евсеича! Она и пыталась втолковать это Потулову, но Авдей Фирсыч был с тяжелого похмелья и запамятовал, о чем она ему говорила.

— Но, Евстигней Харитоныч! — воскликнул Нестеров. — Я не давал своего перстня конюху. Это фамильная драгоценность!

— Конечно, не давали. Лидия Ивановна там, у въездных ворот, видела перстень на вашей руке. Ибо именно вы управляли в то утро Бароном.

— Что вы несете? Это же чушь!

— Нет, милостивый государь, это правда… Первоначально вы планировали убить только жену и конюха Извольских. Но вам пришлось идти на преступления и дальше. А теперь, по порядку… Клавдия Юрьевна, господа, была обречена. Нестеров задумал избавиться от своей супруги, когда влюбился во француженку. Прежние интрижки относились к разряду простых развлечений. На этот раз все было не так. Иностранная красотка вскружила ему голову не на шутку. Он бросает из-за нее службу в Тамбове и возвращается в родной уезд, чтобы тайком от жены видеться с ней в Петродаре. Запретная любовь все сильней. Его постоянно тянет к Адель, он мечтает о ней днем и ночью. Но узы брака! Что же делать? Красивая иностранка нравится многим, не ровен час, она влюбится в другого. К примеру, в поручика Ознобишина. Получить развод очень трудно, практически невозможно. И Нестеров решается избавиться от опостылевшей супруги. У него созревает четкий план убийства. Для этого он покупает темно-гнедого призового жеребца и отправляется на нем в Отраду, поскольку знает, что Клавдия Юрьевна ни при каких обстоятельствах не отменит поездку к своей сестре в Назаровку. На ужине Нестеров искусно подводит разговор к тому, чтобы Барона поутру прогулял конюх Извольских.

Где-то в восемь часов утра он незамеченным выходит из дома и скрывается в парке. Достигнув въездных ворот, прячется за столбом и, когда Прохор проезжает мимо, сбрасывает его с лошади, ломая при этом ему шею. Спрятав труп слуги в ближнем кустарнике, он переодевается в его одежду, вооружается припрятанным у ворот топором — его он привез из своего имения — и скачет на Бароне вслед за бричкой жены. Времени прошло достаточно, но он знает, что по ухабистой объездной дороге экипаж далеко отъехать не успеет. К тому же, под ним такой великолепный конь!..

Погоняет Барона, день праздничный, в полях и на дороге — никого. Нестерова видел однодворец из Каменного, устроившийся на отдых у подлеска. Но он стал лишь свидетелем его возвращения. Дело в том, что однодворца сморил сон, когда убийца скакал вслед за коляской мимо подлеска. Всадник, по словам Дегтева, был на вороной лошади. Это не так, тут свою роль сыграл простой обман зрения. Все мы знаем, что темно-гнедого коня при определенных обстоятельствах легко спутать с вороным.

Совершив злодеяние, уверенный в том, что преступление повесят на шайку разбойников Стеньки Колуна или, на худой конец, на конюха Извольских, Нестеров приближается к въездным воротом Отрады. Но здесь ему встречается Матякина. Он опускает голову, морщится, прикладывает руку к груди — изображает конюха, у которого прихватило сердце. Внешне Нестеров и Прохор имеют сходство, и Лидия Ивановна принимает дворянина за слугу Извольских, но подмечает одну странную деталь — на руке его блестит перстень Нестерова! Женщина в недоумении удаляется, а Нестеров соскакивает с лошади и бросается к кустам. Облачившись в свою одежду, одевает мертвого Прохора и тащит его к въездным воротам. Затем, как ни в чем не бывало, идет к дому. Из своего окна его видит Матякина. Она спускается из мезонина и сообщает ему, что Прохор щеголяет в его перстне — возможно, украл драгоценность, когда провожал вместе с Терентием Клавдию Юрьевну. Многие снимают на ночь даже обручальные кольца, чтобы дать пальцам отдых. Нестеров прячет руку с перстнем за спиной. Он напуган. Ведь его, переодетого в одежду Прохора, могли видеть во время скачки за коляской жены и обратно. Опытный расследователь вполне способен догадаться, что перстень мог блестеть на руке хозяина, что всадником мог быть Нестеров, а не конюх. Надеть перстень на руку мертвому Прохору и, таким образом, все списать на него — поздно. Дворецкий и лакей заявят, что никакого перстня на пальце конюха не было. Нестеров благодарит дворянку, которая возвращается к себе, не подозревая, что сама себе подписала смертный приговор. Он без колебаний поднимается в мезонин и убивает ее тяжелой статуэткой, стоявшей на бюро у входа. Забрав ожерелье, серьги и кошелек, возвращается к себе. Ожерелье затем прячет вне дома, серьги же и кошелек подбрасывает Измайлову.

— У вас, дорогой расследователь, богатое воображение, — ухмыльнулся Нестеров, пригубив вино из бокала. — Какая занимательная история! Ну-ну, продолжайте, перебивать не буду. Самому интересно.

— Вам нравится? Что ж, пожалуйста… Единственным человеком, кто видел, что Нестеров поднимался в мезонин, была капитанша Плахово. Она могла помочь следствию выйти на убийцу, но, вместо этого, решила прибегнуть к шантажу. Чем и сгубила себя. Нестеров дал ей денег, а потом ночью хладнокровно задушил. Он прикончил бы и Феклушу, но поверил словам Вайнгарта, что жизнь ее на исходе, что она вряд ли дотянет до следующего утра.

Преступник притаился и снова стал действовать после того, как я сказал, что картина преступлений проясняется. Ему это действует на нервы. Теперь он готов разделаться и со мной. А тут вдруг Потулов вспоминает слова Матякиной о конюхе. Нестеров дергает скатерть и не дает, тем самым, ему договорить. В последовавшей неразберихе он бьет ногой по колену Щегловой, предполагая, что Потулов проводит ее в мезонин. Так оно и вышло. Нестеров заходит в гостиную, берет мраморную пепельницу и поднимается в мезонин в тот момент, когда Потулов заходит в свою комнату. Он врывается следом и бьет его пепельницей по голове. Поручик, слава Богу, остался жив, но вследствие полученного удара напрочь забыл слова Матякиной о конюхе. Нестеров следом пишет мне анонимную записку. Я читаю ее и иду в садовый домик, где едва не расстаюсь с жизнью из-за поджога, устроенного предприимчивым титулярным советником… Вот, господа, в общем-то, и все.

— Cосhon sale! — сквозь зубы прошипел француз, исподлобья глядя на Нестерова.

— Тебе, Илья, предъявлены серьезные обвинения, — обратился к своему родственнику Извольский. — Что скажещь?

— Вымысел это от первого до последнего слова, — заявил Нестеров, поворачиваясь к расследователю. — А как же быть с уликой, выдумщик?.. С тем cамым платком?.. Да, я встречаюсь с француженкой, но ее инициалы «А. Л.». Как вы это объясните?

— Очень просто, — пояснил Хитрово-Квашнин. — Адель Лебуасье — вдова. Купив в лавке купца Терпугова красивый носовой платок, она на лепестке тюльпана возле инициала «А» вышила первую букву своей родной фамилии — «М»… Вспомните ее отца, тамбовского аптекаря. До замужества француженку звали Адель Менаж!

— Как у вас все складно выходит! — рассмеялся Нестеров. — Но это всего лишь предположения. А за них на каторгу не сошлешь.

— Еще о платке, — заметил Хитрово-Квашнин. — Вы, видимо, забыли захватить его с собой вчера вечером. Будь по-другому, я раскусил бы вас значительно раньше.

Зацепин, вышедший минуту назад из столовой, вернулся в большом оживлении и что-то сказал на ухо расследователю. Тот радостно потер руки.

— Андрей Василич, — обратился он к хозяину дома. — Горничная Феклуша только что очнулась!.. Там, на объездной дороге, она узнала убийцу. Пусть слуги доставят ее сюда. Она скажет всем нам, что топором у кромки леса орудовал…

Нестеров вскочил со стула и рванулся к раскрытому окну. Но Зацепин был быстрее. Хоть его и донимала боль в копчике, он коршуном бросился на беглеца и приставил к его затылку дуло пистолета.

— Даже и не пытайся! — рявкнул он ему в ухо. — Мы провели тебя, сукин сын! Горничная и не думала приходить в себя!

Хитрово-Квашнин опустился на стул и откинулся на бархатную спинку. Его взяла! Он заставил-таки негодяя сбросить маску!

Зацепин со сведенными бровями и сверкающим взором усадил Нестерова на стул и встал возле него, не опуская пистолета. Измайлов с несвойственной ему резвостью вскочил на ноги и протянул руку Хитрово-Квашнину.

— Спасибо, Евстигней Харитоныч! — с жаром проговорил он. — Спасибо!.. Cправедливость восторжествовала! И… простите меня. Я был с вами непозволительно груб.

Извольский подошел к троюродному брату и со всего размаха влепил ему оглушительную пощечину.

— Устроить в моем доме кровавую вакханалию!.. Подонок!.. Признавайся, куда девал ожерелье Матякиной?

Нестеров отвечать отказался.

— Андрей Василич, пусть слуги покопаются в вазонах на парадном крыльце, — посоветовал Хитрово-Квашнин.

По знаку Извольского Терентий с лакеем выскочили из столовой, а Нестеров, округлив глаза, уставился на расследователя.

— Вот, дьявол!.. Как ты догадался?

Спустя считанное время слуги вернулись в столовую. В руках Терентия блестело то самое ожерелье, которое украшало шею Матякиной! Хитрово-Квашнин удовлетворенно улыбнулся.

— Как я догадался?.. Вы, господин Нестеров, прекрасно знали, что в доме будет обыск. Поэтому ожерелье надо было прятать вне его стен. Где же? В одном из вазонов! Близко и надежно. Любопытно, что отец мой когда-то обнаружил похищенные драгоценности именно в вазоне… Но вы ведь присвоили себе и еще кое-что… Ардалион Гаврилыч, найдите ключ в его карманах.

— Анфия Филимоновна, голубушка, Хитрово-Квашнин, кажется, про отца своего что-то сказал, — прозвучал голос старшего Петина.

— Вам послышалось, — отмахнулась старушка, наблюдая за всем происходящим с открытым ртом.

Зацепин вынул ключ из кармана Нестерова и протянул его Хитрово-Квашнину. Тот отдал ключ Извольской, сказав:

— Cходи-ка, сестрица, в комнату господина Нестерова и поищи там нечто, очень похожее на шкатулку.

Извольская, прихватив Терентия, вышла из столовой.

— О чем это вы, Евстигней Харитоныч? — подала голос Доможирова, уплетая кусок пирога.

— Что за шкатулка? — спросил Извольский.

— Французский гость знает, о чем я говорю, — cказал Хитрово-Квашнин. — Не так ли, мсье?

Деверье поднял глаза на расследователя и после недолгой паузы кивнул головой.

— Все это время, господа, наш иностранный гость лазал по деревьям в поисках драгоценностей… Да, да, он искал шкатулку, припрятанную когда-то его отцом в дупле одного из деревьев здешнего парка. Жюль Деверье написал сыну письмо, в котором дал четкие ориентиры того дерева. По пути во Францию письмо, скорее всего, подмокло. И именно в том месте, где были отмечены ориентиры. Поэтому, по приезде в Отраду, Анри вынужден был заглядывать в каждое дупло. Сегодня, наконец, ему улыбнулась удача, но под ним обломился сук, и он, упав с высоты, сильно ушибся и потерял сознание. Его падение с высоты видел Нестеров, гулявший в это время по парку. Он подбежал к французу и обнаружил раскрытую шкатулку с выпавшими из нее драгоценностями. «Вот так удача!» — восклицает он от избытка чувств, собирает в шкатулку золотые и серебряные вещицы и скрывается среди деревьев прямо перед приходом Зацепина. Ардалион Гаврилыч искал меня в парке и слышал треск сучьев и звук удара тела о землю.

Всего этого я, конечно, не знал. Помог случай. Проходя мимо гостиной в столовую на полдник, я услышал натянутый разговор двух мужчин. Один из говоривших был француз, голос другого я не узнал. Но мне стало ясно, что француза ограбили, когда он в беспамятстве лежал под деревом. Перед тем, как идти к садовому домику, я оглядел место падения француза и обнаружил несколько золотых вещиц и серебряные монеты. Тут-то до меня и дошло, зачем, на самом деле, прибыл Анри Деверье в наши края! Я только не знал, кто присвоил его находку. Сейчас же все встало на свои места. Обозвать грязной свиньей — сосhon sale — уроженец Франции может только злейшего недруга! Выходит, обокрал его Нестеров… Любопытно знать, мсье, каким образом шкатулка попала к вашему отцу?

Деверье ничего не упустил из речи Хитрово-Квашнина.

— Все так, — сказал он по-французски. — Письмо действительно подмокло. А вместо слов «вот так удача», Нестеров воскликнул: «Вот повезло!» О шкатулке же отец не распространялся, написал только, что обнаружил ее в тайнике одной подмосковной усадьбы.

— Поживились в Первопрестольной и ее окрестностях грабители, — пробасила Доможирова. — Говорят, вдоль старой Смоленской дороги клады их по сей день находят.

В столовую вбежала Извольская, держа в руках среднего размера шкатулку c медными заклепками по корпусу, покрытому бархатом. Она поставила ее на стол и открыла крышку. Драгоценности заискрились в свете многочисленных свечей, создавая атмосферу необыкновенного волшебства.

— Царица небесная! — изумилась Щеглова.

— Красота-то какая! — вторил ей Бершов. — Да тут целое состояние!

Хитрово-Квашнин взглянул на содержимое шкатулки и обомлел. Среди брошек, колец и цепочек лежал крупный рубин с желтыми прожилками, похожий на человеческое сердце! Боже, шкатулка Похвиснева!.. Вот это сюрприз!.. Какими неисповедимыми путями попадают сокровища в руки человека!.. Как они запутаны!.. Потратил ли морской офицер, как хотел, часть своего состояния на храмоздательство и призрение сирот? Возможно, что и так. Но драгоценности из шкатулки, обнаруженной на дне Атлантики, явно не тронул. Запрятал их в тайник и по прошествии лет отдал Богу душу! А имение, в конечном счете, досталось далекому родственнику, отставному корнету.

Когда штабс-ротмистр рассказал обо всем этом, удивлению дворян не было предела. Одни покачивали головами и издавали короткие восклицания, другие не сводили расширенных глаз с рассказчика.

— Какая захватывающая история! — произнес Извольский. — Она еще раз доказывает, что в жизни может произойти всякое… Но каков Анри!.. Вот тебе и ботаник!.. Вот тебе и дупла с трутовиками!.. Так, а что говорит закон про найденные клады?

— Все клады в Российской империи принадлежат тому, на чьей земле обнаружены, — пояснил Яковлев.

— Вот то-то же! Хозяин — я!

После этих слов Извольский вынул из шкатулки целую пригоршню драгоценностей и вложил в руку Хитрово-Квашнину.

— И не думай отнекиваться, дружище, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Честно заслужил!.. Как честно заслужил драгоценности в свое время и Харитон Авксентьич… Клади, клади в карман, пригодится. Пустишь побрякушки на строительство нового господского дома в Харитоновке!.. А что же полагается тому, кто нашел клад? То есть, нашему иностранцу. Оно, конечно, искал он клад тайно, но понять-то его можно…

Агния Извольская вскочила с места и, посмотрев на отца, выпалила:

— Папа, Анри — честный человек. Он намекал мне, что всех в Отраде ждет сюрприз. Если бы крестный не уличил Нестерова в похищении шкатулки, то Анри указал бы на него. И он… он сделал мне предложение.

— Когда же? — опешил Извольский.

— Вчера вечером. Мама уже знает.

— Вчера?.. Хм-м… Елена Пантелеевна, душенька, вижу, ты не против. Что ж, я тоже. Но свадьба состоится только в том случае, если наш иностранный гость примет православие и жить будет в Отраде!

Деверье энергично закивал головой.

— Анри согласен! — воскликнула девушка, раскрасневшись. — Он согласен!

— Вот и славно!.. Терентий, а душегуба этого, — Извольский указал на Нестерова, — заковать на конюшне в железы!

Эпилог

Утро выдалось теплым. Ветер едва дышал, в прозрачном воздухе порхали бабочки и носились стрекозы. Из парка доносился неумолчный птичий щебет.

Хитрово-Квашнин уезжал из Отрады последним. Первыми покинули имение Измайловы, потом — Горелов, за ним — Кузовлев. Чуть позже в сторону Прудков, сопровождая тело погибшей подруги, отбыли подпоручицы. Они долго махали платочками и обещали в скором времени нагрянуть в Харитоновку. «Вместе сходим на могилку Ирины Григорьевны и посидим за столом в старом доме, — кричали они. — Тогда, Евстигней Харитоныч, и сноси его, выстраивай новый!»

Клавдию Юрьевну повезли для похорон в Георгиевке дворовые Извольского. За капитаншей Плахово прибыл староста из Стеньшинки. Ушибленного Потулова обещали довезти до Алексеевки Бершовы.

Убийцу погрузили на простую телегу и отправили под надежной охраной в Петродар. Следом за телегой тронулись Яковлев с Лариным и штаб-лекарь Вайнгарт, давший Извольским подробные инструкции по уходу за Феклушей, если та вдруг придет в себя.

Когда же по главной аллее проехали экипажи Зацепиных и Петиных, пришел черед отправляться восвояси и штабс-ротмистру. Провожать его вышла едва ли не вся Отрада. Тут была масса дворовых, к парадному крыльцу подтянулись даже две дюжины крепостных крестьян. Многие крестились и желали доброго пути тому, кто раскрыл жуткие преступления. Анри Деверье стоял возле счастливой Аглаи и с особой теплотой смотрел на отъезжающего. Анфия Филимоновна прикладывала платочек к глазам, громко вздыхала, держа другой рукой руку Анастасии.

— Спасибо, Евстигней Харитоныч! — сказал Извольский. — Честное слово, без тебя бы тут сам черт не разобрался! Это ж надо, такое дело распутать!

— Ты, братец, большая умница! — добавила его супруга. — Низкий тебе поклон.

— Не преувеличивайте. Я просто хорошо сделал порученную мне работу.

— Какие мы скромные! — покачал головой Извольский.

— Это действительно так… Но все бы ничего, если б не одно обстоятельство — «Последнего из могикан» я так и не дочитал!

Хозяин имения самодовольно улыбнулся.

— Понравилось?.. А я тебе говорил, что Купер — романист замечательный.

— Juste une minute! — воскликнул француз и, сорвавшись с места, скрылся в глубине дома. Вновь появился на крыльце уже с книгой американского писателя. Вручив ее штабс-ротмистру, он сказал по-французски:

— Дарю, мсье. Это мой личный томик. Читайте и получайте удовольствие!

— Meрcи. От подарка такого не откажусь!

Взяв книгу, Хитрово-Квашнин мельком посмотрел на обложку, спустился с крыльца и сел в свой экипаж.

— Ну, прощайте, мои дорогие!

— Смотри же, братец, свадьба Аглаи не за горами, — напомнила Елена Пантелеевна. — Будешь посаженным отцом!

— Непременно приеду! Бывайте здоровы!

Соловый и чубарый от нетерпения пофыркивали и перебирали копытами. Едва возница взял поводья в руки, как они тронулись с места, и легкая бричка с откидным верхом, обогнув цветник, живо покатила по крупному речному песку подъездной аллеи усадьбы Отрада.

Content

Убийство в имении Отрада

Действующие лица:

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14 (Из записок Харитона Авксентьевича Хитрово-Квашнина)

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

Эпилог