Савельева Наталья Михайловна

Пустынная дорога смерти

Пустынная дорога смерти.

Пролог.

Могилы… Моросящий, холодный дождь… серое, нависшее словно неведомое, древнее существо, небо… Ангел смерти Азраил, сложивший свои огромные чёрные крылья и стоящий у входа в Мрачные врата. Его окружают белые, будто первый январский снег, лилии и чёрные, словно бездонное ночное небо, розы. Они тонут в густом, клубящемся тумане. Их окружает белёсая, мутная пустота. Шипы роз ядовиты и остры, как только что наточенное лезвие хладнокровного убийцы. Их отравил Ниарцинель тремя каплями смерти: первая прекращает жизненный путь, вторая являет собой горькую желчь смерти, третья навеки завершает начатое…

Это неизбежная часть нашего существования. Мы рождаемся и умираем. Всю жизнь мы ищем пути там, где их нет, а потом нас засыпают чёрной могильной землёй, закрывая печатью гниения уста. Мы стремимся к небесным высотам, желая познать их величие и силу, но за ними скрывается лишь беспредельная, холодная пустота… Небеса безразличны к нашим мечтам и желаниям. Они давят нас, заставляя разбиться, отбирая дыхание. Так мы умираем… Это извечный цикл. Всё живое со временем обречено на увядание, на превращение в первородную пыль забвения. Всё старое уступает тернистый путь к свету новому. Мир меняется. Время мчится неумолимо быстро на своей колеснице. Мы рождаемся и умираем. Но тьма знает, как остановить время, тьма знает, как прекратить цикл…

«…Erat autem angelus mors non habet potestatem super umbra. Illa refert immortalitatem, non caelum et benedictus Deus veritatis…»

(И ангел смерти не властен над её тенью. Она дарует проклятое бессмертие, а не истинное, благословлённое небесами и Богом…)

Часть 1

Город Теней и Туманов.

«Лучший дар, который мы получили от природы и который лишает нас великого права жаловаться – это возможность сбежать. Природа назначила нам лишь один путь появления на свет, но указала нам тысячи способов, как уйти из жизни.»

М. Монтень

Брось чёрную землю в могилу, на гроб,

Стой, слушая стоны забытых.

И кружат вороны, дождь тихую дробь

Бьёт грустно по плитам могильным.

Ты слышишь мученья? И крики в аду?

Считаешь всё это лишь бредом?

Они среди нас, они уже тут.

В тени проклинают рассветы.

Ты видишь пустыню? Дорогу в тени

Под сводом свинцового неба?

Где чёрные скалы в слой пепла вросли,

И море вскипело от гнева.

И чёрные птицы, кружась над водой,

Всё ищут своё отраженье.

Здесь демонов нету, и Бог здесь слепой,

И ангелы пали в забвенье.

Брось чёрную землю в могилу, на гроб.

Отринь всё былое навечно.

Ведь страх твой – метанье средь призрачных троп,

Мученье твоё бесконечно.

1

Густой и едкий сигаретный дым тяжёлым, непроницаемым облаком наполнял полупустой зал старого, придорожного бара. Большинство столов были убраны и на них стояли перевёрнутые стулья. Бармен устало протирал пивные бокалы докуривая дешёвую сигару с очень резким отталкивающим запахом. Его чёрные, сальные волосы были причудливо взъерошены, а рукава некогда белой рубашки закатаны по локоть. В помещении стояла невыносимая духота, смешанная с тяжёлым дымом курительных смесей. От двух последних сонных посетителей исходил резкий запах спиртного.

Глаза Дина слегка покраснели, его начало клонить в сон. На лбу и щеках его выступили маленькие, блестящие капельки пота. Он немного ослабил галстук и расстегнул две верхние пуговицы на рубашке. Свой дорогой светло-коричневый плащ он небрежно бросил на свободный стул, стоявший напротив него. Поставив ноги на стол Дин достал из кармана заканчивающуюся пачку «Мальборо», взял сигарету и нервно закурил. С юношеских лет Дин знал меру, и когда его друзей и одноклассников рвало от выпитого, он любил стоять и самодовольно наблюдать за происходящим со стороны. Да, пил он немного, но часто. Каждый вечер он приходил сюда, в придорожный бар Нила, садился за этот столик и медленно убивал своё свободное время и крепкое здоровье, заливая пустоты в душе дешёвым алкоголем. Он был шерифом, поэтому жители города никогда не осуждали его за пристрастие к спиртному. Со временем осознав это он всё чаще начал списывать такие вечерние посиделки на сложную, напряжённую работу, обманывая таким образом не только окружающих, но и себя.

За окном моросил противный мелкий дождь вперемешку с быстро тающей снежной крупой. Дин задумчиво смотрел сквозь вьющийся и летящий к самому потолку дым своей сигареты на капли, лениво и причудливо стекающие по грязному стеклу. Сквозь мутную пелену дождя и сумрачную дымку, царившую в зале, он видел чёрные силуэты редких прохожих, исчезающих в таинственной тьме переплетений улиц. Тусклый, дрожащий свет фонаря освещал пустынную, сверкающую от холодных потоков дождевой воды, дорогу и создавал причудливые белёсые блики. В баре царил загадочный полумрак.

Дин не заметил, как последние посетители нетвёрдой шатающейся походкой, словно приплясывая под слышимую лишь им музыку, вышли из заведения. Он был глубоко погружён в свои мрачные мысли, давящие на его нетрезвое сознание. Что-то тревожное крылось в этом, обычном на первый взгляд, ноябрьском вечере, медленно наползшим на суетливый Грейвс-Сити и окутавшим его сетью снов, тишины и пустоты. Его размышления прервал хриплый голос незаметно подошедшего бармена:

– Мы закрываемся, – произнёс он, пристально разглядывая засидевшегося гостя. Дин быстро встал, расплатился и, небрежно накинув слегка помятый лёгкий плащ, вышел из бара. Его пшеничного цвета волосы взмокли от пота и были взъерошены, длинная щетина придавала его облику ещё более небрежный и причудливый вид. Потушив окурок своей сигареты, он печально посмотрел в затянутое тяжёлыми, чёрными тучами небо, давящее на мир тяжёлым, беззвёздным брюхом.

– Скверная погодка, да? – послышался слева знакомый голос. Дин резко повернулся к незваному собеседнику. Это был Израил, странный парень, немного пугавший Дина: высокий, жутко бледный, с длинными, чёрными волосами, иссиня-чёрными глазами и густыми, пушистыми ресницами, от которых взгляд его становился ещё более загадочным и мрачным. Он был худощав, у него были ярко выраженные квадратные скулы и тонкие, изящные, как у пианиста, длинные пальцы. Он всё время носил чёрное, хотя Дин точно знал, что тот не принадлежит ни к каким новомодным субкультурам. Ему стало не по себе при виде его кривой, неприятной улыбки.

– Согласен, погода не самая лучшая, – пробурчал Дин поёжившись и доставая дрожащими руками ещё одну сигарету. Всё его существо снова охватил таинственный, безотчётный страх. – Будешь? – спросил он пытаясь успокоится и протягивая её своему собеседнику.

– Нет, спасибо, – брезгливо сморщившись и засунув руки в карманы своего дорого, чёрного пальто, отказал Израил.

В это время усталый бармен закрыл дверь бара на ключ и вяло побрёл в сторону своего дома, не глядя по сторонам. Он не удостоил своим вниманием двух странных собеседников, стоявших на крыльце и выглядевших весьма причудливо и комично в этот непогожий ноябрьский вечер. Дин никак не мог унять дрожь в руках и прикурить сигарету. Наконец у него получилось зажечь спичку, и он с облегчением втянул в себя ядовитый дым. Навес над порогом бара защищал его с Израилом от ноябрьского дождя со снегом, но не спасал от гулкой тишины и клубящегося мрака улиц. Любому одинокому прохожему, увидевшему этих странных, полночных собеседников, освещаемых лишь тусклым, неживым светом фонаря, стало бы жутко, и он бы поспешил скорее скрыться из поля их зрения. Но они здесь были одни. Все жители прятались в недрах своих уютных квартир и домов, оставив сырость и холод улиц за порогом. Новая волна страха окатила Дина своим промозглым дыханием. Сигаретный дым возвращал его к реальности, оставляя во рту неприятный, горьковатый привкус.

– В такие вечера я часто думаю о смерти, – негромко сказал Израил, наблюдая за фееричным падением капель. Они падали, отвергнутые небом и запредельной пустотой вселенной. Они разбивались о вечность и забвение ночной темноты, и лишь избранные слышали их печальную, прощальную мелодию. Глаза Израила странно сверкали в тихом сумраке пустынных улиц. Холодными цепями теней тёплое тело Дина сковал ледяной, безумный порыв страха. Ему хотелось сбежать отсюда, как можно дальше от этого странного парня, от причудливого, гротескного города. Он едва сдержался, чтобы не закричать, и, переселив себя и пытаясь подавить леденящий душу ужас, похлопал по-дружески Израила по плечу.

– Ну, парень. Ты ещё молод. Рано тебе думать о смерти, – наигранно бодро произнёс Дин. Израил как-то странно и горько улыбнулся, но ничего не ответил. Он неотрывно смотрел на падающие и сверкающие в холодном, электрическом свете уличного фонаря, капли. Падая с большой, чёрной высоты, они разбивались о серое дорожное покрытие, отвергнутые небом. Дин угрюмо наблюдал за сизым дымом сигареты, вьющимся тонким, призрачным столбиком. Сквозь него всё казалось неясным, сюрреалистическим, неестественным, словно причудливый сон безумца, нарисованный больным сознанием.

– И всё же в такие вечера только мрачные мысли заполняют разум, скованный меланхолией, – вздохнул Израил, пронзая Дина взглядом своих иссиня-чёрных, таинственных глаз. – Нам не сбежать от неё, как быстро бы мы не мчались, не спрятаться, какие бы укромные уголки мы не находили.

– Не стоит думать о конце, нужно просто наслаждаться жизнью и радоваться каждому дню, каким бы сложным и непогожим он не был, – приободрившись произнёс Дин.

– Возможно это правильный подход.

Израил отвернулся и снова начал наблюдать за искусным и древним, как мир, танцем дождя, жадно выхватывая взглядом отдельные крупные капли из этой серой мороси. Дин косо смотрел на него, выпуская клубы сизого сигаретного дыма через нос. Непонятное, но цепкое чувство страха лишь росло, а выпитый алкоголь начинал исчезать из горячей, наполняющейся адреналином крови. Он начал трезветь. Тишина вокруг них сделалась гнетущей, давящей на воспалённое сознание. Можно было услышать биение собственного сердца и шум горячей крови в ушах. Дин сходил с ума.

– Как поживает твоя мать? – спросил он, пытаясь развеять жуткое, гнетущее состояние. – Давно её не видел,

– Хорошо, – неохотно бросил Израил не отрывая взгляд своих бездонных глаз от капель. Чувствовалось, что он не хотел продолжать разговор на эту тему. Присутствие здесь, в полумраке пустынной улицы, рядом с этим странным парнем, так часто гуляющим по ночам, сделалось для Дина совсем невыносимым. Докурив сигарету, он протянул руку Израилу чтобы попрощаться по-дружески, но тот лишь сдержанно кивнул.

– У Вас завтра будет очень болеть голова, а работы будет много,– сочувственно произнёс парень и бесстрастно посмотрел в его сторону. Дин резко повернулся и зябко поёжившись вышел под холодную, противную ноябрьскую морось, смешанную с быстро тающей снежной крупой. Он шёл мимо спящих в ночном, таинственном сумраке, домов, мимо людей, безразлично смотрящих в запотевшие окна на город, укрытый холодной пеленой дождя, по тёмным, неосвещённым улицам и переулкам. Эти камни видели много человеческих драм, много боли и счастья. Они видели тёмные, пыльные тайны, сокрытые в сознании многих людей. Он шёл домой и думал о смерти, о безграничном, вечном пространстве, скрытом за облаками, о холодной, чёрной пустоте, существующей вне времени и замкнутого человеческого сознания. Дин чувствовал чьё-то незримое присутствие, чей-то холодный, бесстрастный взгляд. Этот город, казалось, наблюдал за ним.

2

Города. Они безмолвные хранители великой памяти и человеческих эмоций. Город – это не просто серые камни и подобное своеобразному лабиринту сплетение улиц, переулков и мостовых. У каждого города есть особая, живая и неповторимая душа, манящая или отталкивающая, таинственная и непостижимая, сокрытая за зашторенными окнами жителей и на дне сырых, заплесневелых колодцев.

Грейвс-Сити на первый взгляд обычный, тихий городок затерянный в лесах на окраине штата и умело хранящий свои полуистлевшие тайны за дверными засовами, в полумраке пыльных чердаков, шкафов и грязных чуланов. Город, в котором все жители знают друг друга в лицо, а большие и значимые события происходят очень редко. Это город, в котором старожилы рассказывают о суровых зимах, бушевавших в дни их давно увядшей молодости, о яростных лесных пожарах, угрожавших городу не одну сотню раз. Но все они молчат о страшных тайнах, сокрытых туманом, о жутких скелетах, хранящихся в причудливых шкафах памяти города. Они скрывают истинное лицо серого, безмолвного города могил. Сонный и тихий Грейвс-Сити с севера и с запада окружают высокие, тёмные, непроходимые леса, полные причудливой, но пугающей жизнью. Почвы там зыбкие и болотистые, местами превратившиеся в гиблые топи, полные страшными легендами. Ночами среди тяжёлых, удушливых испарений парят белёсые бесовские огоньки, являющие собой по мнению местных, души не упокоенных странников, погибших в этих бездонных трясинах. Чем дальше к востоку, тем почвы становятся более каменистыми, пейзажи менее живописными и всё больше навевающими уныние и скорбь. На востоке за чертой города раскинулась печальная, туманная пустошь, поросшая редкими серыми сорняками. Она поднимается на холм, где завершается резким высоким обрывом. А дальше мутное, бездонное небесное зеркало, именуемое Озером Духов, с небольшой, старой, полусгнившей пристанью. Именно с этого озера нередко на сонный городок наползал непроницаемый, клубящийся туман, похожий на мёртвое, холодное облако, упавшее с бесстрастных небес на грешную, гнилую землю.

Как Вы поняли Грейвс-Сити был мрачным, угрюмым и бесплодным городом, словно сама земля отрицала его и противилась его существованию. Это был город теней и туманов, обрывочных воспоминаний и разбитых надежд. Тёмными, бесконечными, угрюмыми ночами, когда души умерших кричат от боли и одиночества, сливаясь в причудливые картины с белёсой мглой, он навевал скорбь и увядание. Даже яркий свет электрических ламп не мог развеять печаль, ставшей в этом городе вполне осязаемой материей. В Грейвс-Сити словно бы таилась некая тёмная и непостижимая тайна, уходящая корнями в далёкое, забытое всеми прошлое.

В городе были две основные дороги Соннет-Хилл-стрит и Хайзер-Хилл-стрит, пересекающиеся и образовывающие подобие креста, как бы в насмешку над верой и небом. На севере Хайзер-Хилл-стрит упиралась в мрачный лесной массив, в то время как на юге заканчивалась станцией Хезервинд, единственным выходом из этого забытого Богом, проклятого города. На западе Соннет-Хилл-стрит вела до ворот кладбища Колд Грейвс, на востоке поднималась на поросший сорняками холм и исчезала у входа на кладбище Сансет Хоррор. Одна лишь южная дорога могла вывести заплутавшего странника из Грейвс-Сити туда, куда осенью, во время холодов и дождей, в поисках тёплого, укромного, уютного уголка улетают перелётные птицы.

Это город, существующий вне времени, вне правил и законов этого мира. Здесь всё прошедшее не исчезает, а оставляет след на холодных, серых, бездушных камнях. В Грейвс-Сити незримые призраки смерти и тлена блуждают по укромным, пустынным улицам, садятся ужинать с жителями холодными, зимними вечерами, когда жуткое завывание ветра в трубе похоже на траурный плачь баньши. Здесь эти призраки всегда сопутствуют живым, навевая меланхолию и нашёптывая мысли о смерти и тлене, о пустынной дороге из пепла, пролегающей среди бесплодных холмов.

С высокого западного холма, на котором раскинуло свои скорбные просторы кладбище Сансет Хоррор, с престола, окружённого нежными белыми розами, печальными «Афродитами», сидит погружённые в мрачные раздумья ангел смерти Азраил, с каменными крыльями, испещрёнными сотней пронзительных глаз, холодно и бесстрастно взирающих на сонный городок, разлагающийся изнутри от греха и тёмных тайн. Сам он смотрит на лежащий на коленях изящный меч и каменный терновый венок. Копать могилы здесь тяжело, все они неглубокие, едва прикрытые каменистой, бесплодной землёй. Когда солнце садится, и темнота прокрадывается к поросшим мхом надгробиям и крестам, Азраил единственный сторожит тревожный сон города, накрытого его гигантской тенью. На мгновение, лишь на одно мгновение, когда солнечный раскалённый диск окончательно скрывается за горизонтом, он словно оживает, возвращая себе былое величие и безграничную мощь. Он верен и подчинён только Богу… Он знает бесконечные сплетения дорог в царстве тьмы и страданий… Он слышит песни мёртвых и шёпоты бесконечной череды душ, облачённой в саван тумана. Розы оплетают его каменный престол, покоряясь ему, как истинному, великому обладателю. Он видит чёрную душу Грейвс-Сити, лежащего у его ног словно змей с блестящей, скользкой, чёрной чешуёй. От него ничего нельзя скрыть, ведь сказано некогда о нём, что он – это глаза.

На востоке, на вязких, мягких почвах кладбища Колд-Грейвс восседает на своём престоле мрачный ангел смерти Аббадон-губитель. У ног его растут хрупкие и нежные лилии. Тяжёлый, жуткий взор его пронзает окрестности и город с восточной стороны. За спиной его начинаются дни и ночи. Так два ангела смерти встречают и провожают луну, солнце и звёзды, без устали наблюдая за маленьким сонным городком, затерянным во времени и тумане. Они великие и несокрушимые хранители здешних угрюмых мест.

С двух древних церковных колоколен, стоящих друг напротив друга, одна севернее, другая южнее, два архангела, так же имеющие власть над смертью, распахнули свои мощные, каменные крылья, подставляя их холодному, суровому ветру. В центре Грейвс-Сити, в старом, угрюмом, тенистом парке восседает на своём престоле Самаэль. Он правит самым сердцем этого серого города, чья мелодия улиц и капель в сточных трубах напета гниением и смертью. Южная дорога ведёт в мир тепла и живых, светлых чувств, а дорога на север в тень густых, седых лесов, где должен править тёмный демон Ниарцинель. Но нет его престола, нет его каменного грозного образа. Ведь существуют тайны, укрытые глубоко под землёй…

3

Дин чувствовал, что происходит нечто страшное и ужасное, будто древнейшее зло восстаёт из засыпанной чёрной, кладбищенской землёй, забытой могилы, дабы затмить свет тьмой. Жизнь или смерть, что страшнее? Вечность или тлен? Он задумался вновь. Ответ крылся казалось совсем рядом, к каждой загадке есть ключ, открывающий пыльный ларец с истиной. Дин с грустью взглянул в загадочное, бездонно-чёрное ночное небо, лелеющее в беззвёздном пространстве древние, безумные кошмары. На город опустилась зловещая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким, пронзительным завыванием ветра меж угрюмых, гротескных зданий. Луна изредка выныривала из тёмной, клубящейся словно дым, завесы демонических туч, и свет её был печален и мрачен. Она в последний раз взглянула в закрытое, мутное от дождя окно перед тем как надолго исчезнуть в гнетущей, голодной пучине рассерженного неба. Дождь прекратился, резко похолодало. Дин с дрожью вспомнил вечер накануне, разговор с Израилом и долгий путь домой по тёмным сплетениям улиц старого поседевшего города теней и туманов.

Сердце его всё ещё немного болело после разрыва отношений с Сарой, но оно не было разбито на сотни кровоточащих кусочков. Он даже не чувствовал того опустошения, о котором так часто пишут в дешёвых любовных романах, бесхозно лежащих на грязных прилавках газетных киосков. В его чёрной, истлевшей душе не было места для такого чувства, как любовь. Его вера пошатнулась и рухнула, разбившись о суровую, каменистую твердь реальности ещё в 14 лет. Жизнь сломала его, словно никчемную, забытую куклу и оставила скитаться по бесконечным и бесстрастным улицам холодного серого города призраков. В тот день он познал смерть и истинную, неизлечимую боль, навечно осушившую и опалившую его существо. Он с безразличием смотрел на глупые, безликие массы прохожих, скрывающих свои лица под лицемерными масками. Он сам был подобен им. Его не волновали жизни и чувства многих девушек, которыми он обладал. Его раздражала их красивая и живая оболочка, под которой прятались пустота и слепая покорность. Их было легко укротить, поставить на окровавленные колени, сдавив шею колючим, холодным ошейником. Воспоминания вновь нахлынули на него чередой монохромных кадров. К нему вернулось то чудовищное 22 сентября 1992 года. Он снова видел её бездонные серые глаза, застывшие навечно и устремлённые в холодную, серую высь, остававшуюся безучастной к происходящему. Если Бог взирал на это кукольное, искалеченное тельце, то он был слеп и воистину суров, его подлинный лик скрыли облака и туманы. Нет, в тот день здесь не было Бога. В её пшеничных, вьющихся волосах запутались пожухлые сухие листья, рассыпающие от лёгкого прикосновения, а на белой, фарфоровой щеке ярко выделялась серая полоска грязи. Осень укрыла её в тени сказочного леса, полного печалью увядания и холодной пустотой. Когда-нибудь, ложась спать и закрывая глаза Вы чувствовали странные, особенные запахи, которые не могли бы здесь существовать, в этом месте и в этот промежуток времени? Если нет, то вам не понять всего того ужаса, который проникает в твою душу, когда ты вдыхаешь этот призрачный аромат. Дин чувствовал один такой запах каждую ночь. Это был запах сырой, могильной земли, такой явственный и осязаемый, пробуждающий в его сознании самые жуткие картины пережитого, что сбежать от него казалось невозможным. Он снова вспомнил её похороны. Она лежала в гробу, слишком серьёзная и кукольная, чтобы быть реальной, усыпанная белыми, хрупкими розами и лилиями. Колокола звенели, словно лишённый души металл скорбел по маленькой, причудливой девочке с большими, серыми глазами, полными света и доброты. Чёрные вороны, сбившись в огромную стаю, кружили над траурной процессией, наводя тоску своими жуткими, хриплыми криками. Бесконечное, небесное пространство затянуло пеленой серых, громоздких туч, готовых пролить тяжёлые слёзы ангелов на грешную землю. Их мать рыдала, упав на колени. Её русые волосы безжалостно трепал суровый северный ветер, а на подоле старого, чёрного, траурного платья застыли причудливой формы капли дорожной грязи. Она молила Бога, который давно покинул это проклятое место. Дин стоял тогда в стороне, едва сдерживая горькие слёзы. Он смотрел, как последние перелётные птицы улетают на юг. Раньше они с сестрой часто забирались на прохудившуюся от непогоды крышу старого амбара и мечтали, глядя на них, как когда-нибудь вместе они улетят на тёплый, приветливый юг, прочь от мрака и холода жуткого Грейвс-Сити. Они всегда жили отрешённо, у самой кромки леса на севере, с восточной стороны дороги. Мать работала на фабрике, которую закрыли 5 лет назад, отец умер через год после рождения Энни, замёрз вьюжной, зимней ночью в лесу. Они жили в нищете, но в счастье и любви. Главное, что они были друг у друга, и для них словно бы не существовало насмешек сверстников, осуждения сварливых старух и отчуждения со стороны жителей этого странного города. Но теперь их жизнь была поломана так, что никогда не получилось бы собрать нечто, хоть чем-то отдалённо напоминающее этот причудливый механизм ИХ семьи. Смерть пришла, не стучась и не предупреждая. Это горе казалось сплотило вокруг них и сварливых старух, смотрящих на них с наигранным сочувствием, и новых друзей, пытающихся их бесстрастно и холодно утешить, и чёрствых, высокомерных людей, брезгливо относящихся к ним, но обещающих помочь. Но это было лишь злой иллюзией, похожей на наркотический бред, за которым обязательно существует та безутешная, давящая реальность, от которой нет смысла бежать по путанным дорогам сна. Все эти обещания были пусты и не искренни, скоро они забылись навсегда. Людей охватила будничная, бурлящая суета. Похороны – это глупый спектакль, на котором все только играют свои роли, навеянные этикетом и привычным восприятием, надевая фальшивые, мерзкие маски скорби и боли. Их сердца холодны и пусты, как серое, свинцовое небо. В них нет Бога, которому они так пылко и жарко молятся, прося о пощаде и щедрости. Бог суров, он глух к их мольбам, дрожащим на осквернённых ложью, гнилых устах. Наверное, самый главный порок современного общества – это холодное и пугающее безразличие. Мы не смотрим на проблемы других вечно играя однообразную лицемерную роль сострадания. Чужие проблемы для нас – это чёрно-белая кинолента с неинтересным, но трагичным фильмом.

Осень всегда была для них с сестрой волшебным временем, когда рыжие, пожухлые листья опадали с деревьев и начиналось медовое время сказок. Теперь её гроб засыпали чёрной, тяжёлой землёй, комья которой, падая на деревянную крышку гроба, издавали звуки, схожие со звуками биения чудовищного сердца пустоты. О, как печальны и старинны напевы этого призрачного пульса тишины и забвения! В тот день в душе Дина умерла вера. Вера в мир, людей, человеческие чувства и Бога.

Уже давно он не вспоминал эти ужасные страницы своей жизни. Они словно бы стёрлись из его сознания. Он чувствовал, что не может вспомнить нечто важное, являющееся ключом к разгадке какой-то страшной тайны. Этот момент его жизни всё время ускользал от цепких пальцев воспалённого бессонницей, жадного сознания. Он вспомнил, что сестра часто в шутку называла его Динго, когда они играли в прятки или искали приключения и странности в тенистом лесу. Самые близкие друзья матери считали их детьми осени из-за глубоких, печальных глаз, цветом напоминающих октябрьское небо, затянутое тучами, и пшеничных, непослушных волос. Зачем память сыграла с ним такую злую шутку? Ему приснился кошмар, который казался до боли реалистичным и от которого он в ужасе проснулся. Больше уснуть Дин не мог. Непрошенные воспоминания вернулись к нему, моменты давно забытого, болезненного прошлого, заставляя погрузиться его с головой в омут скорби и страдания.

Ему снилось скованное причудливой, неживой дремотой и мглой кладбище Сансет Хоррор. Он блуждал средь поросших сорняками и лишайником могил из которых валил причудливыми клубами густой, непроницаемый туман, символ смерти и тайны, и где-то глубоко в его загадочной пелене выли пробудившиеся мёртвые, щёлкая истлевшими и обросшими мхом костями. За каждой могильной плитой замерли духи в чёрных, струящихся мантиях с капюшоном. В их руках дрожали, извиваясь язычки пламени чёрных, коротких свеч. Глаза их сияли синим, неживым огнём, обжигающим душу запредельным великим холодом. Он шёл всё дальше, мимо их жутких, полных густой злобы, взглядов. Черепа скалились и сквозь молочную мглу их пустые глазницы ловко выхватывали из тьмы каждое движение Дина, будто пронзая смертью жизнь. Где-то в тумане плясали танец смерти древние, безымянные демоны, но Дин шёл вперёд, без цели и смысла, не чувствуя страха. Наконец он остановился прямо перед величественной, огромной статуей Азраила. У ног его росли чёрные и синие, нежные розы. Неожиданно на ней начали появляться трещины, из которых сочилось густое, синеватое свечение. Один оглушающий раскат грома в бесконечном море ночных грозовых туч и осколки камня разлетелись в разные стороны. По мощным, рубленным ступеням из голубоватого камня со своего престола, наклонив голову и увенчав её терновым венком с острыми шипами, сходил Азраил. Тёмно-синие глаза на его огромных, чёрных крыльях с жгучим любопытством рассматривали Дина. Белая кожа ангела смерти сияла словно лунный луч, а длинные волосы цвета вороного крыла переливчатыми волнами струились по каменистой земле. В руках он держал острый меч из серебра, с рукояткой, инкрустированной сапфирами и дымчатыми топазами. Голоса приглушённо шептались вокруг них, ангел вздрогнул.

– Я знаю, – произнёс он. Голос его был звучен, но в то же время жесток, как раскат грома. Он поднял голову и холодно посмотрел на Дина своими бездонными тёмно-синими глазами. – Он проснулся, он жаждет, – прошептал Азраил. – Найди того, чей лик сокрыт, но кто стоит рядом с нами. Он откроет тебе путь и истину. Вспомни то, что забыто. Вернись к истине.

Глаза с крыльев ангела смерти надменно изучали Дина, словно пытаясь проникнуть глубоко в его сущность. Седой туман начал сгущаться. Азраил повернулся и медленно начал всходить на свой каменный престол. Дин чувствовал, как сотни холодных, мёртвых рук прикасаются к его тёплому телу. Ветер поднял в воздух песок, смешанный с серым безжизненным пеплом. Сущности в чёрных мантиях скинули свои капюшоны, открывая свои полупрозрачные лица. В одном из призраков он узнал свою мать, смотрящую в пустоту отчуждённым, невидящим взором. Бесы и демоны повизгивали и завывали в непроницаемом тумане. Тьма окружила Дина, неся утешение, поглотила его в своё бездонное чрево. И в чёрной, безграничной пустоте он увидел свою сестру. Мгновение спустя он проснулся. Сон выпорхнул из его болезненного сознания переливчатым вороном, несущим на своих лиловатых крыльях кошмар. Он скрылся во тьме ночи, растворившись в ней как сверкающая роса по утру.

Дин остался наедине со своими ужасными, скорбными мыслями. Он сидел так уже несколько часов, бессмысленно и бесцельно глядя в окно. Он перевёл свой взгляд на часы. Было уже 5:57, а значит где-то за слоем тяжёлых, клубящихся туч уже медленно вставало бледное осеннее солнце, пронзая серую мглу и тьму золотистыми лучами-копьями. Это было раннее утро, когда молочный восток освещает своей нежностью небо, когда могучий Аббадон засыпает, убаюканный ласковым пением хрупких белых лилий и тихих ветров, когда город пробуждается от жутких кошмаров, избавляясь от тумана и чудовищной тени Азраила. Это те мгновения, когда пробуждаются архангелы и прячется в тени старых тополей и дубов мрачный Самаэль.

Дин сидел на кровати и бесстрастно смотрел в светлеющее небо. Сил у него совсем не осталось. Неожиданно зазвонил телефон.

– Чёрт! – громко выругался он. После вчерашнего вечера голова его сильно болела и гудела. Он медленно встал и слегка пошатываясь пошёл к прикроватной тумбочке, на которой лежал громко игравший мобильный телефон. Он снял трубку. – Да?

– Дин, – прозвучал взволнованный голос его напарника в трубке. – У нас здесь труп. Тебя требуют на место преступления.

– Чёрт, Джим, ты можешь испортить настроение с утра! – выругался в слух Дин. Он думал, что это снова либо самоубийство, либо драка пьяных бездомных из-за карт. К таким происшествиям он относился с пренебрежением и отвращением. – Где произошло убийство? Куда мне нужно ехать?

– На кладбище Сансет Хоррор. О, Бог мой! Дин, такого я ещё не видел! Ты будешь поражён, я уверен.

– Еду, – хмуро пророкотал Дин в ответ и положил трубку. Он вновь взглянул в мутное, иссиня-чёрное небо, несущее в своём тяжёлом брюхе влагу, но на этот раз он вздрогнул от неожиданно охватившего его чувства страха, ведь что-то негромко нашёптывало ему, что это только начало смертей, страха, и ночи в Грейвс-Сити. Он чувствует, что время ускользает сквозь цепкие пальцы его жизни, как горячий песок раскалённой пустыни ада. И от этого он чувствовал боль…

В жизни мы часто не можем познать нашу собственную сущность. Существуют вопросы, на которые нет ответов. Что такое боль, и какое её обличие страшнее: боль душевная или телесная? Какая из них мучает, истребляя силы? Это тёмная, непостижимая, сокрытая от света мыслей и понимания в глубинах отчаянья, тайна жизни. Каждый человек ответит на этот вопрос по-своему. В один момент нам кажется так, а в следующую секунду наше понимание изменяется и мир выглядит по-другому. Наши представления слишком туманны и расплывчаты, они переменчивы как ветер, гонимый с уступов гор. Нам не понять, что, правда, а что ложь, ведь в этом сложно устроенном мире нет отдельных дорог у добра и зла. Как не разбить защищающую иллюзию понимания и сохранить в вечном покое недремлющую боль? Боль, засевшую глубоко, в красноватом мареве души. Она как орёл, выклёвывающий печень у великого древнего титана Прометея, убивает в сердце две основы, на которых держится мир: веру и любовь, оставляя на утешение лишь горестную и хрупкую надежду. Мир человеческой души, понимания и виденья тёмен, находящийся под темнотой и охраной мрачной пыльной и древней завесой театра жизни, в котором роли, артисты, герои соединились в звенья одной тяжёлой и гигантской цепи. Рай или ад? Жизнь или смерть? Мельпомена или Талия? Всё слилось в единство на этой унылой сцене. Вот что такое театр жизни. Нет смеха в его глубинках, потеряны зрители, пустуют залы в них лишь мрак. А актёры играют свои загадочные роли, как тени отбрасываемые пламенем, но только холодного очага. Здесь под серым, с обвалившейся штукатуркой сводом, пристроились, как статуи пороки. Их лица будто камни, высеченные в скале. Здесь они опоры. Вот в углу пристроились тени времени, боли, тишины… Актёры играют свои роли, не зная, что спектакль окончен, театр пуст и его серые, древние, крошащиеся стены вот-вот рухнут, как чудовище, давя их своим брюхом. Зал пуст… нет никого, кроме загадочных артистов. Никто не будет аплодировать, кидать цветы на сцену, ведь окружают людей здесь только чувства. Но не опуститься пыльный занавес, не бросят пороки со своих могучих плеч каменный свод и не перестанут играть актёры. Это вечная игрушка времени. Нет здесь добра и зла, и чувства могут менять маски, так что любовь становиться тёмной жаждой, наполняющей наши сердца, а ненависть превращается в сладкий бальзам. Над этим смеётся только время, засевшее как паук и бродящее незримым призраком в одиночестве. Оно единство и непостижимость, чудовище, живущее в старом замке и хранящее свои секреты под гниющими, разорванными занавесами, в тени изящных мраморных статуй и сырости темниц. Время – это пустота…

Было 6:13 когда Дин наскоро собравшись вышел на улицу. По сравнению со вчерашним вечером резко похолодало, на лужах появилась тоненькая ледяная корочка, а ветви и стволы голых, ноябрьских деревьев покрылись серебристой пыльцой инея. Промозглый северный ветер раздувал полы расстёгнутого пальто Дина. Он поёжился, когда дверь его подъезда громко захлопнулась. Он жил в квартире по Хайзер-Хилл стрит, почти у самой станции. Морозными ночами, когда в квартире было жутко зябко и одиноко и невозможно было согреться, даже забравшись под два одеяла, он слышал шум пригородных поездов, несущихся вдаль.

Солнце медленно поднималось из-за пламенного горизонта и его рыжий, сюрреалистический свет разбавлял меланхолию серых, прижавшихся друг к другу обветшалых зданий. Голуби и вороны шумно перекрикивались, взлетая в прохладный, осенний воздух, наполненный пробуждающимися медовыми лучами. Ветер гонял по сумрачной улице скомканные, грязные бумажки и сморщенные, шуршащие осенние листья. На выцветшей скамейке, под навесом над перроном, двое бездомных просыпались после неприветливого и холодного ночлега. На дом Дина надвинулась тень вокзала, чья ветхость и некая готичность, которую ему придавали огромные витражные окна, резко контрастировала с холодным механическим и иногда мигающим от напряжение светом длинных ламп, ещё освещающим его пустынные залы. На скамейке перед парадной дверью подъезда одиноко сидел Израил, глядя в пламенно алое, рассветное небо, словно причудливый, печальный персонаж старого, немого фильма. В руках он заботливо держал хрупкую розу Афродиту, такую же, как и та, что расцветает по весне у подножия статуи сурового ангела смерти Азраила. Дин остановился, его словно сковал своей ледяной цепью страх.

– Она будет там… она всегда там появляется… Такая нежная, – произнеся это, Израил ласково погладил лепестки прекрасного цветка своей белёсой рукой. – но воистину тёмная. Скорбная рабыня смерти. Тот, чей лик сокрыт, но кто стоит рядом с ними… Да, он знает.

От последних слов Израила по телу Дина пробежал мерзкий холодок. Ему стало нехорошо: голова закружилась, от волнения стало слегка подташнивать, ноги стали ватными.

– Эй, парень, – пересилив себя окликнул он Израила. – Что ты здесь делаешь в такую рань?

– Просто утренняя прогулка, – ответил, загадочно улыбнувшись, Израил. – Вам как спалось? – с явно наигранным сочувствием спросил он у шокированного шерифа.

– Нормально, – буркнул Дин и медленно пошёл к машине шаря в правом кармане в поисках ключа.

– А выглядите Вы разбито. Мучают кошмары, да? Ещё и это утреннее происшествие. Вы уже знаете, что случилось?

– Нет. Ещё не знаю.

– О, виноваты розы, виновата ночь! – сказав это Израил встал. В глазах его появился таинственный, жуткий огонь. Он казался безумцем или одержимым персонажем страшной пьесы, основным героем которой была смерть. – Вы чувствуете, Вы знаете, что случилось нечто страшное…

– Что же это? – прищурившись и пристально наблюдая за странным парнем сквозь зубы процедил Дин. – Откуда ты знаешь?

– О, я не знаю, что именно произошло. Я могу только чувствовать это.

В крови Дина вскипела жгучая ярость. Он вплотную подошёл к Израилу и едва сдерживая злобу негромко произнёс:

– Будь осторожен с этой игрой слов, а то мало ли, я могу тебя неправильно понять.

Израил лишь сдержано улыбнулся и бесстрастно сказал:

– И Вам приятного дня. Вы тоже будьте осторожнее.

Дин развернулся и торопливо направился к машине. Этот странный, неприятный разговор ещё сильнее омрачил его, наполняя и без того болезненный рассудок новыми бредовыми мыслями. Зябко ёжась от промозглого ветра, он сел в машину и, заведя её только со второго раза, поехал по сонной, всё ещё полной теней Хайзер-Хилл стрит. Дин чувствовал жуткую слабость, готов был рухнуть в мёртвый омут забвения, лишь бы не помнить… лишь бы забыть всё вновь… Появилась навязчивая идея, страшная, но так сладко манящая. Пистолет… он лежит рядом с ним. Ему будет нужно только нажать на курок. Сколько же есть способов покончить с этим? Призвать бесшумного ангела смерти? Он безумно и громко засмеялся, на лбу его выступили блестящие капельки пота. Он взъерошил левой рукой свои светлые, непослушные волосы. Дрожащими руками он судорожно начал переключать радиостанции, пока не наткнулся на Боба Дилана, исполнявшего песню «Достучаться до небес». Дин облегчённо вздохнул и, опустив стекло, нервно закурил. Ему словно бы хотелось как можно больше впитать в себя никотина и горького табачного дыма.

Дин ехал по дремлющим в утреннем сумраке улицам родного города, знавшего мрачные, тёмные тайны Бога и Дьявола, видевшего слёзы и мучения своих и жителей и обо всём молчавшего. Будто некогда прекрасный ангел, низвергнутый в ад в давно минувшие дни, раскинул он свои чёрные, огромные крылья. Грейвс-Сити не спал.

Дин уже повернул на Соннет Хилл-стрит. За окном машины мелькали дома с аккуратными, ухоженными лужайками, голые, овдовевшие сады, маленькие, сделанные на старинный манер магазинчики и кафетерии. Дину казалось, будто эти здания смотрели на него своими тёмными окнами-глазницами, провожая его взглядом полным злобы и презрения. Он не мог сосредоточиться, мысли в его голове путались, словно нитки, несобранные в клубок.

Наконец жилой массив кончился и началась дорога, поднимающаяся на пологий большой холм. Теперь его встретила неприветливая, холодная пустошь. Глаза Дина стали немного красными, взмокшие волосы были взъерошены и торчали в разные стороны. Он задыхался, словно в бреду Дин ослабил галстук, но это ничуть ему не помогло.

Он задумался над истинным одиночеством и безумием. У него никогда не было настоящих друзей. В каждом человеке, с которым общался, он видел только выгоду для себя, поэтому всегда был по-настоящему одинок.

Почему мы боимся одиночества? Нередко именно оно и спасает нас от закулисных интриг, лжи, лицемерия, предательства и боли. Одиночество заставляет нас проникнуть в глубину своей бескрайней, как холодные небеса, сущности. Одиночество ведёт нас к бесконечности безумных мыслей и познанию собственного мира. Оно даёт нам свободу в выборе жизненного пути, в выборе истины, являющейся лишь отражением пустоты. Мы сами создаём свою правду, свой смысл жизни. И когда придёт за тобой Ангел Смерти ты должен знать, что у него нет ответа на вопрос о смысле твоего бренного существования на земле. Он не знает… Лишь одиночество может помочь тебе выбрать правильное направление твоего жизненного пути, которое быть может было некогда избранно небесами. Оно заставляет вслушиваться в тишину внутри себя, заставляет всматриваться в бесконечную пустоту, чтобы увидеть свой истинный облик. Её не стоит бояться… она лишь проводник к бескрайним просторам Вселенной, скрывающейся за бурным потоком облаков. Некогда яркие краски на холсте мира ныне выцвели и стали серыми и холодными словно сталь, но вечность осталась, как и прежде, будоражащей человеческое воображение, закованное в рамки начала и конца. Как часто мы обманываем себя, боимся заглянуть в лицо реальности. В каждом обычном мгновение мы видим нечто мечтательное и нереальное, считая это маленьким чудом. Мы верим снам, не зная на что способен наш рассудок, чтобы спасти себя от грубой правды, от жизни, ведущей к глубинам безумия. Мы вечно спешим куда-то по замкнутому кругу в лабиринте запутанных улиц города. Мы словно люди в вечернем поезде, едущие мимо незнакомых и неприветливых городов к станции не имеющей названия, по пути не имеющим конца и уходящим в сумрачную бесконечность.

Наконец Дину полегчало. Странная болезнь отступила так же внезапно, как и пришла. Он был очень бледен, глубокие, нездоровые тени залегли под глазами. На ум из тёмных закоулков подсознания приходили странные слова: tenebris, morten, possus, inferrus, vanitate…(мрак, смерть, страдание, пустота…) В душе его боролись странные, неизвестные доселе чувства, которым нет названия на языке живых, но возможно на мёртвом наречии найдётся имена этим гнетущим силам.

Дин нажал на педаль тормоза. Всё. Приехал. Угрюмо и мрачно возвышались ворота и ограда из затемнённой бронзы, будто кости неизвестных существ торчали они из бесплодной кладбищенской земли, последнего пристанища усопших. Сухие ветви увядших роз почти полностью обвивали грозную статую Азраила, у подножия которой средь угрожающих крестов и надгробий склонились чёрные силуэты. Это был судмедэксперт, осматривающий тело вместе с помощником Дина Джимом. Он был среднего роста, худощав. Черты его грубого, мужественного лица, обрамлённого непослушными чёрными волосами, не соответствовали его тонкой, поэтической натуре. Джиму было всего лишь 26 лет, он всё ещё был мечтателем, вечно ищущим справедливость в мире, где всё относительно, где истина мертва и торжествует ложь и лицемерие. Он верил в искренние, глубокие человеческие чувства, в любовь и сострадание, не разделял грёзы и реальность и вечно искал Бога в людях, погрязших в грехах. Нередко это вызывало насмешку со стороны Дина.

За массивными воротами Сансет Хоррор начиналась обитель мёртвых и тлена, где властвуют увядание и призрак неизбежной гибели. Завидев Дина, Джим устало и сочувственно вздохнул, будто это у него с утра болела голова после хорошего похмелья, и, подойдя ближе, приветственно протянул правую руку. Дин её пожал и с гнетущей болью взглянул в тёмно-синие, бездонные глаза Джима, и там он увидел лишь тьму и притаившеюся тревогу, перерастающую в страх.

– Дин, он около статуи, – Джим невольно вздрогнул. – Ты знаешь, мы повидали с тобой немало за всю совместную службу. В маленьких городках частенько появляются звери, оставляющие за собой истерзанные трупы. Иногда, кажется, что такое не может сделать человек, но таков закон маленьких городков. Хоть изредка, да появится сумасшедший считающий себя Джеком-потрошителем. Но то, что произошло с Луисом Сиетлом…такого я ещё не видел…

– Джим я готов ко всему, – спокойно произнёс Дин. Никто не знал, сколько стоило ему это спокойствие и наигранная, чуждая в таком деле отстранённость. Он крепко сжал руки в кулаки, как бы передавая им импульсивно сильное напряжение, царившее в его разуме и чувствах. – Веди.

Джим судорожно вздохнул и повёл Дина среди старых могил, облагороженных на европейский манер, по едва заметной тропке, вымощенной уже потрескавшимися плитками, с проросшими между ними пучками пожухлой травы.

– Сиетлам уже позвонили? – неестественно отрешённо спросил Дин. – Нужно сказать им чтобы больше не ждали возвращения сына.

– Да, мы позвонили, – вздохнул Джим. – Это был их единственный сын.

– Сколько бы людей ни было, потеря ребёнка самое страшное для родителей,– Дин знал это точно. Он помнил её боль, её безумие. Как быстро она сдалась, как быстро её жизнь превратилась в ущербное подобие существования.

Они шли, огибая поросшие мхом и лишаем могилы, к одиноко возвышающейся над скорбным полем статуе Азраила. Наконец они подошли к изуродованному телу подростка. Луис лежал в давно осыпавшейся и начавшей подгнивать осенней листве, загадочно лепечущей на непонятном, наводящем тоску языке. Чёрные волосы его были мокрые, испачканы серой грязью, зелёные, застывшие глаза пронзали своим невидящем взором бескрайнюю, незримую пустоту. Губы мальчика посинели, у уголка рта засохла тёмно-алая струйка крови. В белёсой, тонкой, правой руке его лежала нежная, белая роза Афродита. Чёрно-серая клетчатая рубашка Луиса была расстёгнута, а на бледной, худой груди была вырезана печать Соломона. С левой стороны от него лежала старинная книга, раскрытая на странице с изображением Бээр Шахат и сидящем на каменном престоле мрачным Ниарцинелем. На другой странице был текст на иврите, а на полях виднелись заметки, записанные красивым, старинным подчерком: Шахат, Машехит, Ддавэр.

– Заберите книгу и после снятия отпечатков, отдайте её переводчику для исследования,– скомандовал Дин. Судмедэксперт молча кивнул и забрав книгу быстро удалился, оставив Дина и Джима в скорбном молчании. Тишина становилась гнетущей, давящий на разум, напряжение росло.

Жёлтая заградительная лента причудливой, неестественной змеёй извивалась между могил. Дин вспомнил уже почти стёршийся из памяти разговор с Израилом. Таинственные слова этого безумца стали теперь ясны. Сомнений не осталось: он знал что-то о происшедшем, он был в этом замешан. Разум Дина мутными, алыми водами наполнила ненависть, но в душе его притаился холодный, животный страх.

– Эти слова, на полях. Я уже видел когда-то их. Очень давно… Даже подчерк похож на этот, – растерянно произнёс Джим.

– Где ты видел эти слова? Когда?

– Это был дневник. Старый дневник с пожелтевшими страницами, странными, жуткими рисунками, стихами и историями о какой-то пустыне. Этот дневник принадлежал моей матери и у него не было автора. Она любила читать его сидя у окна, выходящего на туманную аллею, ведущую к пруду. Это было её любимое место в доме – тёмный, мрачный кабинет за лестницей. Я помню тот вечер… это был октябрь, конец октября, время, когда природа умирает окончательно… Вороны шумной стаей кружили над нашим мглистым, голым садом. По бокам от широкой тропы росли исполинские деревья с ровными величественными стволами. Всё вокруг было серое, небо приобрело оттенок бетона. Она сидела у окна сжимая этот дневник в дрожащих руках. Болезнь поразила её. О, как часто она говорила о смерти, она чувствовала её. На утро она умерла, а все окна и дверь, выходящие на аллею, были распахнуты. Давно я об этом не вспоминал. Очень давно, – Джим содрогнулся и зябко поёжился. Холодный ноябрьский ветер нагонял серые низкие тучи и создавал небольшие вихри из песка и старых, прелых листьев между могил. Они молча стояли, погружённые в тяжёлые раздумья.

Дин вновь вспомнил свою сестру, смешную россыпь веснушек на маленьком носу и светлые, непослушные волосы. О, эти ужасные, хрупкие листья, запутавшиеся в соломенных прядях. Он помнил, что осень – это пора увядания, когда перелётные птицы улетают в более приветливые и тёплые края. Ветер громко завыл, будто мертвец, пробудивший от предвечного, смертного сна под слоем пустынной и чёрной земли, в гробу изъеденном червями. Холодными, мощными порывами налетал он на мрачные могильные камни, дабы сокрушить их гордый, устрашающий силуэт. Голые ветви деревьев, угрюмых, молчаливых стражей покоя усопших, шатались, негромко перешёптываясь между собой.

За оградой послышался рёв машинного мотора и скрип резиновых колёс по гравийному покрытию дороги. Дин повернул голову в сторону подъехавшего автомобиля. Это был катафалк старины Боба, который как угрюмый Хирон, древний страж пламенных вод в царстве Аида, переправлял умерших в последнее путешествие. Боб медленно, слегка прихрамывая на левую ногу шёл к ним по едва заметным каменным плитам. Лицо его не выражало никаких чувств и было будто высечено из серого, грубого камня. Он был слегка полноват, но не казался рыхлым. Ему было 53 года, некогда каштановые волосы побелели и поредели, обнажая макушку. Подслеповатые, карие глаза всегда казались слегка красноватыми и немного слезились. Вокруг глаз появилась сетка глубоких, тоненьких морщин. Он выглядел старше своих лет и часто шутил по этому поводу. Говорил, что он так часто видел смерть, что она стала считать себя его подругой и ей не терпится поскорее прибрать его к себе. Из-за долгого и заядлого курения он сильно и часто кашлял. Никому не было известно, что длинными, тёмными ночами, лежа в одиночестве на диване с бутылкой дешёвого пива в руке, он задыхался. Бывало, что после этого он долго не мог заснуть и когда приступы удушья отпускали его скованные болезнью лёгкие, он с трудом откашливался с кровью. Он знал, что дни его сочтены и не жалел ни о чём. Месяц назад он схоронил своего старого, верного друга, беспородного пса по кличке Тодд. Последнее время пёс еле передвигался и часто лежал у ног хозяина, доверчиво заглядывая ему в глаза. Казалось, он чувствовал страшный недуг, поразивший лёгкие Боба. Он умер тихо, просто уснул и не проснулся. Никто тогда не увидел горьких, скупых слёз его сурового хозяина. Да, Боб чувствовал близость смерти, но никогда никому ничего об этом не говорил. Он устал цепляться за жалкое, одинокое существование. И сейчас, идя к Дину и Джиму среди старых могил, он думал о неизбежном конце. Ему хотелось умереть тихо, просто уснуть и никогда больше не проснуться.

Боб крепко пожал руку сначала Дину потом Джиму и мрачно взглянул на распростёртое перед статуей тело подростка. Дин уловил промелькнувшее в глазах старого Хирона странное и непонятное чувство страха, смешанное с нарастающей тревогой.

– Я видел, как Кэтрин забрали в больницу, – после недолгого молчания прохрипел Боб. – У неё, как сказала соседка, случился сердечный приступ, когда она узнала о смерти сына. Джек поехал с ней. Я даже представить не могу, как им сейчас тяжело. И не хочу.

– Кто мог с ним такое сделать? – негромко спросил Джим. Он был подавлен. Под порывами холодного ветра Дин поёжился и немного поднял воротник своего зимнего пальто.

– Этот город… это место… Оно давит. Его убили на глазах ангела смерти, холодно взирающего со своего престола. Идите. Здесь вам больше делать нечего. Я пришлю результаты вскрытия.

Дин мрачно взглянул на Боба и молча кивнув направился к машине. Воспоминания накатили на него яростной и могучей волной, сокрушающей даже самые великие скалы. Он шёл, петляя между могил, дат и имён, между чужих судеб и маленьких, незначительных историй, мимо жёсткой, пожухлой травы. Как мала и скоротечна человеческая жизнь, вечно тонущая в потоке безграничной и бесполезной суеты. Эти люди, похороненные здесь, забыты. Они не стали частью великой, всеобщей истории, не оставили следов на жгучих песках могущественного времени. Они просто существовали когда то, а потом исчезли навсегда, погрузились в холодную, отрешённую пустоту Вселенной.

Кладбище хранило в утренней тишине свои жуткие, тёмные тайны. И ангелы, ангелы мёртвых и забытых, они молчат. От их неслышной поступи всё в природе увядает, их дыхание порождает холодные, сильные ветра, их жестокий, твёрдый взгляд пронзает плоть, проникая в душу и останавливая сердце. Да, они молчат, в туманной, скрывающей от мира их тени тиши, восседают на истрескавшихся престолах.

Нагие ветви деревьев щёлкали, словно кости проклятых мертвецов, вселяя в живую душу лишь страх, тоску и скорбь. В тумане прячутся воспоминания, рождая жуткие, искажённые образы из бездны. Они всегда стремятся вернуться, ворваться в опустошённое, израненное сердце и причинить нестерпимую боль. Дин чувствовал это своим нутром. Ему не хватало воздуха.

От почти заросшего, мутного, старого пруда тянуло тиной. Ветер разносил запах прелой, гниющей листвы и сырости. Голова у шерифа начала слегка кружится, его подташнивало. Казалось, его желудок сжался в пульсирующий комок. Дин чувствовал, что здесь правит незримый кукловод и скоро, возможно через час после заката, когда тьма поглотит этот город, беспокойные мёртвые запоют свою песню, дань тлену и смерти, под неживой призмой призрачного лунного свечения.

Наконец Дин и Джим вышли за пределы старого городского кладбища.

– Как ты думаешь, почему его так назвали? – шумно вздохнув спросил молодой напарник.

– Кого?

– Кладбище, Дин. Почему его назвали Сансет Хоррор?

– У нас угрюмый городок, Джимми, – пожал плечами молодой шериф. – У нас и другое кладбище названо не менее жутко.

– Холод Могил, – тихо произнёс Джим, доставая пачку сигарет «Кэмел».

– Ты же бросил, – удивился Дин.

– С нашей работой нельзя не курить, – выдохнул Джим, выпуская сизый сигаретный дым в холодный и прозрачный ноябрьский воздух. – Что-то снега нет, хотя уже конец ноября.

– Да, – задумчиво сказал Дин. – В течении недели уже должен выпасть.

– Да, – неохотно кивнул Джимми. – Но раньше такого не было.

– Уже никогда не будет так, как было раньше. Мир меняется стремительно, я не успеваю за ним. Я чувствую это.

– Этот ужасный и непонятный город, – сквозь стиснутые зубы процедил Джим. – Кто же так города называет?

– Город могил. Ну что ж, ты прав. Жуткое название для города. И эти ангелы смерти… наш город словно бы отдаёт им вечную дань. Конец неизбежен. Он всегда близок и нужно помнить об этом…

– Давай не будем разговаривать не эту тему, а поедем выпить кофе в кафетерий «Эльза». Ты же знаешь, Рита его прекрасно готовит, – докурив сигарету предложил Джим.

– Послушай… Никому не говори о случившемся. Не надо наполнять паникой суеверных горожан. Их пугает уже одно название этого места-, – медленно и рассудительно сказал Дин своему помощнику, пропустив его предложение мимо ушей и пронзая его грозным неумолимым взглядом. Джим неохотно кивнул. – Вот и хорошо, что мы пришли к единому правильному мнению, а теперь поехали лучше к Нику в бар. Выпьем немного пива и заодно обсудим план дальнейших действий.

– Я больше не пью на службе Дин, – покачал головой Джимми.

– С каких это пор, старина?

– С сегодняшнего утра, но если хочешь, поехали в кафе и выпьем крепкого кофе что бы прочистить мысли.

– Ты хороший парень, Джимми. Ну что ж, поехали в кафе «Эльза» и выпьем по чашечке крепкого тёмного бодрящего кофе. Рита его и правда прекрасно готовит, – с улыбкой произнёс Дин. – Мы же с тобой друзья. Только главное запомни наш уговор, Джим. Пока что о произошедшем ни слова, – небрежно бросил Дин в последний раз, сурово взглянув на молодого напарника, после чего они торопливо пошли к машине.

Джим улыбнулся слегка отстранённо и ошеломлённо, впервые за это утро, нагрянувшее в Грейвс-Сити медленно и с опаской. Казалось, город ещё спал в тени исполинской ночи, уходящей на запад в поисках новых пристанищ.

4

Воздух, который мы вдыхаем, который проникает в нас и наше тело, никогда не бывает обычным и однородным. Он бывает ядовитым и горьким, с привкусом тлена и дыма, сладким и чистым, наполняющим наши лёгкие гармонией природы. Он бывает сырым и тяжёлым, заставляющим нас задыхаться. Но в нашем мире он не бывает мёртвым, по эту сторону бездны он всегда живой. Мёртвый воздух не травит, не причиняет боль, он не успокаивает больную грудь, не умиротворяет спящих. Он мёртв, отстранён от мира чувств и запахов. Он не несёт в себе череду призрачных воспоминаний, навеянных лёгкими ароматами. Он просто существует вне времени и пространства, вне ощущений и человеческого восприятия.

Дин и Джим сидели в кафетерии «Эльза» в зале на втором этаже, глядя из окна на пробуждающийся от дымки сна маленький городок и размышляя о случившемся. Когда люди спали в тёплых кроватях и видели сладкие сновидения, напетые ласковой луной, когда по сверкающим от дождя улицам ходили лишь незримые призраки прошлых лет, зло не дремало. Нет. Оно караулило новую жертву, наполняя рассудок охотника безумием.

Дин молча наблюдал за бархатными переливами в чашке крепкого кофе. Вновь и вновь он вспоминал события того далёкого сентября 1992…

Холодные, грязно-жёлтые лучи солнца, едва выглядывающего из-за серых облаков, причудливыми пятнами ползли по мягкой, сырой земле. Северный ветер резкими порывами налетал на жёлто-рыжие рощи, поднимая в медовый воздух пёструю опавшую листву и кружа её в траурном вальсе. Качались невысокие берёзки с кудрявыми, золотистыми кронами и хмуро кивали изумрудные ели. Природа перешёптывалась на непонятном, древнем языке, словно напевая осенний мотив забвенья.

Дин сидел на полуразрушенной крыше старого кирпичного амбара. Некогда красный шифер давно уже выцвел и потрескался, превратившись в причудливую, своеобразную мозаику. Он смотрел в сторону поющего, ожившего леса, ждущего утешения в смерти и бури. Рядом с ним сидела Энни, прижавшись к нему всем телом и ёжась от холода. Её лёгкое белое платье раздувал ветер, отчего она всё сильнее укутывалась в огромную, тёплую кофту, пахнущую духами матери. Непослушные, светлые волосы лезли Энни в глаза, она сердилась, морща раскрасневшийся от холода нос, и Дин, едва сдерживая смех, убирал пряди ей за уши. Мать снова ушла на работу очень рано и дома они были одни, предоставленные только себе и фантазии, превращавшей их выживание в светлую, счастливую жизнь, полную надежд. Через час Дин должен был уйти в школу. В этот прохладный сентябрьский вторник уроков было немного, но прогулять их он не мог. На сердце тяжёлым камнем лежала тревога. Та безотчётная тревога, которая обычно наполняет материнское сердце, чувствующее все переживания и болезни своего ребёнка даже на расстоянии. Скоро должна была прийти Синтия, добродушная, полноватая студентка, часто сидевшая с Энни, ведь на сад денег в семье не было.

– Динго, давай поиграем в прятки? Или лучше в индейцев! Я буду вождём, а ты моим диким конём, и мы будем сражаться в лесу против других племён, – восторженно, почти крича тараторила Энни. – Давай?!

– Нет, – спокойно ответил Дин. Он пытался побороть растущую тревогу. Ему казалось, что сегодня случится нечто плохо, нечто, что навсегда изменит их серую, отрешённую жизнь. – Мне скоро уходить. Вот приду и поиграем.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Тогда я буду сидеть, ждать тебя и считать время до твоего прихода. Я и Томми.

– Долго же придётся тебе и этому чёрному, ленивому коту меня ждать. Надеюсь Синтия тебя развлечёт и, когда я приду, ты устанешь и будешь спать, – засмеялся Дин.

– И не надейся. Синтия не умеет играть в индейцев, – обиженно произнесла девочка. – И чёрный человек не умеет.

– Чёрный человек?

– Да. Он живёт у нас в лесу. Он одет во всё чёрное, сам очень бледный и волосы у него длинные, белые. Ходит с палочкой, как дедушка, или словно у него болит нога. Но он говорит, что у него ничего не болит.

– Не общайся с ним, хорошо? – взволнованно попросил Дин и обнял продрогшую сестру. Через 6 часов он найдёт её тело в лесу возле ручья.

5

Джима пугал пустой, отрешённый, болезненный взгляд Дина. Ещё при встрече он почувствовал страз и жуткую, душевную боль, закравшуюся в холодное сердце друга и мучавшую его. Тогда он не придал этому большого значения, списав это на выпитый вечером алкоголь и разрыв с Сарой. Но теперь он видел нечто более глубокое и застарелое в переживаниях Дина. Страх прокрался и в душу Джима, словно некая заразная болезнь.

– Скажи, когда-нибудь к тебе возвращались воспоминания, разрушающие тебя и твоё сознание изнутри? Твои ошибки или зло? – негромко спросил Дин.

– Я думаю это бывает у каждого.

– И что у тебя?

– Мать. Её смерть… я… я так много ей не сказал. Мы повздорили в тот вечер. Я убежал от неё и заперся в своей комнате. Она была очень слаба. И когда она умерла, я… я радовался. Все мои слёзы в тот день были наигранными. Мне нравилось, что меня все жалеют. Лишь потом я всё осознал. Всю боль я прочувствовал потом. И теперь я часто вспоминаю её, очень часто. Перед смертью она рассказывала о человеке, одетом во всё чёрное, с белыми длинными волосами и изумрудными глазами. Она говорила, что он часто гуляет по аллее, возле с террасы. Он ходит с тростью, хотя молод, а потом исчезает там, в темноте и тумане. Она говорила, что это он подарил ей этот странный дневник. Мы с отцом думали, что это бред, влияние болезни на рассудок. Когда она рассказывала мне это и отец узнавал об этом, то он бил её. Он хотел воспитать из меня другого человека. Что ж, нужно это признать, у него получилось. Теперь мне стыдно перед ней. Я лишь со временем понял, как сильно её люблю, какую боль я причинял её своими словами и жалобами. Она была так одинока. Ей не к кому было идти, не с кем поговорить. Её единственный сын ненавидел её. Как мне теперь жаль. Она же росла в приёмной семье со сводной сестрой, её родители погибли в аварии, а родственники отказались от неё. Да, брат приёмной матери очень любил её, заботился. Но разве это нужно человеку? Наигранная забота? Она и тогда была одинока. Моя мама… Она забеременела мной в 18 лет и поэтому рано вышла замуж. Лишь через 7 лет после её смерти я узнал, что меня растит отчим. В браке она тоже не была счастлива, пускай и жили мы небедно, и наша семья никогда ни в чём финансово не нуждалась. Её никто по-настоящему не любил, никто. От этого мне больно. А что тебя гложет, Дин?

– Ничего, – буркнул тот в ответ. – Просто спросил.

– Не хочешь – не говори, – пожал плечами Джим. – Я не люблю лезть не в свои дела, ты же знаешь, – он откусил кусок вишнёвого пирога, ещё тёплого и очень ароматного.

Дин молча сидел, глядя на переливы кофе в своей чашке и не обращая внимание на окружающий, параллельно с ним существующий мир. Улица медленно оживала, наполняясь негромким гулом и шумом жизни. Всё сильнее заворачивалось небо в пелену свинцовых, низких туч. Окна покрылись лёгкой изморозью, вырисовывающей на чистом стекле красивые, кружевные узоры. Джим смотрел на них, как заворожённый, внимательно рассматривая каждый изгиб, каждую форму. Он не мог смотреть на Дина. Ещё никогда он не видел друга в таком плачевном состоянии. Он не мог понять причину таких сильных душевных терзаний. Джим понимал, что это не из-за разрыва отношений с Сарой, не из-за полночного, зверского убийства. Нет. В переживаниях Дина было нечто застарелое и некогда забытое, но теперь вновь явившееся на свет больного, встревоженного рассудка. Нечто разлагающее изнутри его сущность, превращающее его в холодного циника без веры и Бога. Дин никогда никого не любил. Было бы сложно представить девушку, присутствие которой он бы по-настоящему ценил и которую оберегал бы всеми силами и путями. Он так же, как и предыдущих не любил Сару. Дин не создавал иллюзий искренних, светлых чувств ни для себя, ни для неё. Она была лишь временной пассией из длинного списка, не оставляющей после своего ухода следов на каменном, жестоком сердце. Он относился к ней, как к пустой внутри игрушке, живой, красивой кукле, с большими синими глазами и чёрными кудрявыми волосами. Скоро ей надело такое потребительское отношение, и она ушла. Наверное, она хотела пробудить в нём чувства, ждала, что он будет пытаться её вернуть. Но Дину было всё равно. Его жизнь продолжала свой неизменный, безумный ход. Время не остановилось, вселенная не рухнула в бездну. Просто ушла ещё одна вещь, мнившая некогда себя великой и особенной личностью.

Дин немного расслабился и сделал глоток своего остывшего, горького кофе, словно ожидая, что это вернёт его к реальности. В колонках играла ненавязчивая, тихая музыка, и лишь она разрывала непроницаемую пелену гнетущей тишины, царившей в уютном кафетерии, сделанном на старинный манер. В больших цветочных горшках из глины, украшенных причудливыми рисунками, росли невысокие кустики, с пожухлыми листками и россыпью пурпурных цветов. Эти пурпурные цветы казались неестественно яркими и живыми в этой меланхоличной, старинной обстановке, словно сошедшей с пожелтевших фотографий старой Англии. Снова и снова приходили к нему непрошенные воспоминания о матери. Сердце его сжималось от тоски по ней. Её глубокие, полные печали серые глаза и чёрные вьющиеся волосы до плеч… Казалось, стоит ему открыть глаза, и он увидит её вновь.

Джим с необъяснимой ностальгией смотрел на город, который считал своим родным. Он помнил наплыв туристов в 97, когда под городом нашли старинные катакомбы (позже выяснилось, что это была первая в Грейс-Сити канализационная система). Он помнил, как в детстве они с друзьями рассказывали друг другу старые легенды города. Города расцветающего тайнами, мистикой и загадками, как лесные холмы дикими цветами по весне. Он помнил, как впервые влюбился в симпатичную девчонку из параллельного класса. Ему казалось, что детство было совершенно недавно и до него можно дотянуться рукой, как до свисающей с ветки чахнущего дерева яркой, осенней, настоящей грозди рябины. Но жизнь и реальность обманчивы, наш мир таинственен и непостижим. Ведь мы не можем точно сказать, что такое реальность и есть ли в мире безумие. Для многих реальность – это то, что мы видим, но то, что видим мы нередко и есть необычное безумие. Выходит, что безумцы лучше понимают этот мир и не они уходят в свой укромный уголок, создавая иллюзии, а мы с вами рисуем приемлемые для нас картины, на которых изображена наша безумная реальность. Между миром безумия и реальности нет гигантской границы, но зато есть небольшой, хлипкий мост под названием жизнь. За что же хвататься, чтобы идти по этому мосту, если нити-помощники оборваны, и вы балансируете над этой бурной рекой? Что, правда, а что скользкая ложь?

Население Грейвс-Сити составляло 413 человек, 21 из которых работали в более больших городах, но проживали здесь. В основном это были молодые люди, которым не хватило денег на жильё в большом городе, были и те, кто заботились о престарелых одиноких, родственниках. Слухи здесь разносились быстро, как древняя и опасная болезнь, поражающая человеческие мысли, и скоро все узнают о жутком ночном происшествие. И многие захотят уехать из этого мрачного, наполненного тайнами окраинного городка навсегда, забывая туманные пути назад и обрывая хлипкие нити связи. Но пока они не знали об этом и спешили на встречу, своим маленьким проблемам и никчемным делам. Они всегда спешили куда-то, не останавливаясь ни на секунду чтобы подумать о своей незначительной и быстротечной жизни.

Джим неожиданно задумался о загадочном чувстве под именем любовь, не навещавшей его уже очень давно, но на веки связавшей с родным городом. В чём же природа любви? В чём её загадка? А в чём её смысл? Когда мы любим по-настоящему, то нередко не договариваем важных вещей. Но почему? Ведь, как говорят нам праведники, любовь – это честность. Так почему любя мы врём? Любовь – это смешение чувств и желаний, мгновений и слияний. Любовь это и добродетель, и разрушитель, ангел и демон, порок и непорочность. Истина любви сокрыта в глубине нашего сердца, нашей души. Любовь изменчива как поток, бьющий из скалы, который вроде бы и кристален, что ты можешь разглядеть галечное дно, но и это далеко от истины ведь ты можешь попасть в холодный омут. А за ним вновь разбитое сердце, которое не соберёшь по кусочкам, и после чего долго придётся, как дикому зверю зализывать глубокие раны, оставленные смертельным охотником. Но что потом? Что за следующим, невидным поворотом? Холодный ветер ненастных человеческих чувств вновь схоронит, любовь в безжизненной, ледяной пустыне, где полярное сияние будет играть на синем небосводе с иллюзией загадочной любви. Там живут только чувства, так рассудили время и жизнь, не ступить на хрупкий лёд мгновений людям и не взять в кладовую сердца частичку полярного сияния – знака небесного, холодного огня. Но даже когда любовный костёр погаснет в холодной темноте, угольки оставшихся чувств будут вечно дотлевать в душе, пуская тёмную дымовую завесу. Поэтому он боялся любить.

Размышления Джима прервала поспешно подошедшая испуганная Рита Кроссел. Лицо её было бледным как мел, а в глубоких и загадочных изумрудных глазах засела гнетущая тревога.

– Мне только что позвонил Тэд, – испуганно и быстро шептала официантка кафетерия «Эльза». – Вы же знаете, мой муж врач в городской больнице. Он сообщил мне, что несколько минут назад скончалась Кэтрин Сиетл, почти наверняка от сердечного приступа. Джек в отчаянье, ему вкололи успокоительного. Как же теперь он и Луис будут без неё. Бедолаги.

– Луису будет всё равно, – прохрипел Дин.

– Как ты можешь такое говорить?! Она же его мать! – завизжала Рита. Щёки её раскраснелись, а на лбу выступили блестящие капли пота. Было видно, что она держится из последних сил, чтобы не впасть в истерику или отчаянье.

– Он мёртв, Рита. Луис мёртв. Мы с Дином осматривали тело на месте преступления. Его нашёл сторож возле склепа, на кладбище Сансет Хоррор, – удручённо прошептал Джим.

Рита без сил повалилась на стул, по щекам её сверкающими струями текли горькие слёзы скорби и алой боли. Она хорошо знала семью Сиетлов. Они жили через дорогу.

– От чего он умер, Джимми? Его убили? – пролепетала Рита, запуская руку в густые рыжие волосы.

Джим уже набрал в лёгкие воздух для того что бы дать правдивый ответ, но Дин его опередил.

– Он просто умер, Рита, вот и всё, – с нажимом произнёс он. Ему не хотелось пугать бедную женщину слухами о сумасшедшем маньяке.

– Люди, особенно дети, просто так не умирают! Мне ты не запудришь мозги, Дин! Я тебе не одна из твоих безмозглых кукол! От чего он умер Джимми?!

– Его убили, – виновато потупился Джим.

Рита пронзила его горячим, полным ненависти взглядом. Джим натянуто улыбнулся.

– Я знал Кэтрин Сиетл. Это была женщина с очень доброй и широкой душой. Она помогала всем нуждающимся, жаль, что у неё было слабое сердце.

– Моя дочь, Энни, дружила с Луисом, – вновь расплакалась Рита. – Он был хорошим мальчуганом. Часто бывал у нас дома. Сиетлы были образцовой семьёй, и тут такое горе. Я не знаю, как скажу об этом Энни.

Дин взял рыдающую женщину за правую руку, нежно поглаживая большим пальцем по ухоженной коже.

– Энни уже взрослая, она всё поймёт, – тихо прошептал он.

Рита вырвала свою руку из руки Дина, и гневно смерив его жгучими изумрудными глазами, отвернула лицо. Она скрестила бледные, нежные руки на груди Рита боялась. Тайным и неведомым уголком души она чувствовала опасность, нависшую чёрной смертельной тенью над городом и над её семьёй. Джим смотрел на неё сострадающим взглядом, а Дин молча и угрюмо смотрел в мутное окно.

– На праздники мы вместе с Кэтрин готовили, – безумно улыбаясь, нервно шептала Рита. – А наши дети были очень дружны. Иногда мне казалось, что между ними были чувства, ещё детские, ничего не значащие. Правда последнее время Кэтрин рассказывала мне, что Луис говорил во сне. «Иногда он подходит к окну и шепчет: «Я приду», – говорила она. – Рита меня это очень пугает. Мы даже ездили к психологу по этому поводу, но тот лишь пожимая плечами, сказал, что у детей бывает такое. Но Рита мне страшно. Он мне ничего не рассказывает, да и вообще стал последнее время, каким-то замкнутым. И он часто ходит на кладбище, с утра до вечера, он там. Джек один раз на него накричал, но на следующий же день Луис сбежал туда снова. «Мне страшно Рита». Так она вчера рассказала мне по телефону, вся в слезах. Но она сказала, что Луис ушёл ночевать к другу. Поэтому они его не искали. Как видно он соврал, – Рита снова разрыдалась. Дин виновато потупил взгляд. Он не верил в эту историю. У мальчика мог быть нервный срыв, а это кладбище могло быть для него укромным мирком, где он мог размышлять и уходить глубоко в одинокую душу.

Резко зазвонил телефон Риты, которая уже начала потихоньку успокаиваться. Она быстро взяла трубку, отходя от их с Джимом столика. До полицейских доходили лишь обрывки разговора:

– … да Мег. Она умерла… ты права… Луис тоже… да это ужасно…

Дин печально вздохнул.

– Слухи разнесутся по городу как пожар. Ох, Джимми, этот город будет долго вспоминать эти события.

В слезах Рита вышла из зала, бросив полный надежды взгляд в их сторону. Наступила тишина… Она кружила, будто гигантская, древняя как само зло, хищная, смертоносная, но грациозная и завораживающая своей опасностью птица выжидала час нападения. Тишина – это ещё одно таинство этого мира, хрупкое как хрусталь, но властное как время. Её легко разрушить, будь то один неверный шаг или ветер, играющий с осенней листвой. Но тишина всегда рядом с нами медленно и бесшумно шагает по бульварам гремящего города, ища ещё одну жертву, которую поглотит в своё гнетущее нутро.

В зал медленно вошли посетители и сели за соседний от Дина и Джима столик. Это был высокий, приятной наружности, плечистый парень и молодая, привлекательная девушка. Оба были зеленоглазые и рыжеволосые, чем-то похожие друг на друга. Без сомнения, это были близкие родственники. Длинные волосы парня были собраны в аккуратную косу, но вверху причудливо торчали непослушные, более короткие пряди. Он был в старых потёртых джинсах, заправленных в берцы, а поверх белого шерстяного свитера с чёрным узором был надет длинный, дорогой плащ цвета хаки. Распущенные, огненно-рыжие волосы девушки переливчатыми волнами спускались до пояса. Глаза её, немного воспалённые от слёз, обрамляли пушистые светлые ресницы. На ней было серое твидовое пальто, чёрные облегающие джинсы, заправленные в массивные ботинки, и однотонная, светло-зелёная, мешковатая, вязанная кофта, на фоне которой ярко выделялась массивная подвеска в виде кельтского креста.

– Пит, я… я всё ещё не могу поверить, – рыдая произнесла она и схватила своего спутника за руку. Лицо молодого человека оставалось холодным и бесстрастным, не выражающим никаких эмоций. – Я не могу поверить, что наш Луис умер. Бедная Кэти в больнице. Как? Как это могло произойти с нами? С нашей семьёй? Я просто не могу в это поверить. Мне кажется, что это всего лишь комар… Какай то бред… Пит! Не молчи, Пит!

– Не кричи, Вик, – спокойно сказал парень. – Ты позоришь нас своими истериками. Лу мёртв, ему уже ничем не поможешь. Не нужно из-за этого неприятного случая губить и свою жизнь.

– Неприятного случая?! Пит, да как ты можешь…

– Замолчи. Достаточно сцен, – прошипел молодой человек сильно дёрнув её за руку. – Тебя могут принять за сумасшедшую. А я не хочу, чтобы моя сестра и я были так опозорены перед жителями нашего города.

Девушка потупила взгляд, слёзы, сверкая, сами текли по её румяным щекам. Её била мелкая нервная дрожь.

– Кто это? – негромко спросил Джим у Дина. Он не мог оторвать взгляд от одинокой девушки, оставшейся в непонимании и горе. Ему хотелось пожалеть её, успокоить согреть душевным теплом. Он чувствовал в ней что-то сродни себе, ведь он тоже был одинок, его мысли и переживания всегда оставались непонятыми и вскоре забывались окружающими, а некоторые чувства даже вызывали насмешку.

Дин вздрогнул. Голос друга вывел его из глубокой задумчивости, больше схожей с дремотой или состоянием транса.

– Питер и Виктория Стюарты. Брат с сестрой, – отпив кофе спокойно ответил он. – Кэтрин Сиетл, в девичестве Стюарт, их двоюродная сестра. Как видно, им ещё не сообщили о её смерти. Жаль девчушку, ей будет сложно пережить ещё одно потрясение.

– Ей сейчас тяжело. Даже брат не может её поддержать, он лишь заставляет её молчать.

– Я согласен с Питом. Не стоит рыдать в общественном месте в нашем то городе. Слухи здесь появляются из ниоткуда и долго живут в памяти людей.

Джим с ужасом посмотрел на Дина, вновь погрузившегося в свои невесёлые, гнетущие размышления. Неслышно и незаметно воспоминания подкрались и к его сердцу, но он попытался вновь отбросить их в бездну былого.

– Я кажется знаю с кого следует начать расследование. Пока отец Луиса не в состоянии говорить с нами от пережитого, мы допросим первого и самого главного подозреваемого, – словно смотря в пустоту сказал Дин. – Как я сразу не догадался? В руках Луиса лежала роза Афродита. С такой же розой в руках сегодня утром я встретил Израила. Он сказал мне, что случилось нечто страшное. Он не мог знать в тот момент о произошедшем, если лично не присутствовал при совершении преступления. Даже если он не убивал, то он может знать кто это сделал и навести нас на верный след. Решено. С него и начнём.

– Дин, тебе он всегда не нравился. Не спорю, Израил странный и, зачастую, пугающий, но он не способен на убийство. Я бы лучше поискал нечто похожее в архивах. Ещё неплохо было бы изучить книгу, после того, как её осмотрят эксперты.

– Не спорю, это нам тоже не помешает. Но в итоге мы посмотрим, кто из нас окажется прав.

С этими словами Дин одним глотком прикончил свой кофе и откинулся на мягкую спинку стула. Джим печально, устало вздохнул и потянулся в карман за сигаретой.

Этот затерянный в лесах город хранит множество забытых, истлевших в бесконечном потоке времени тайн. Тайн настолько жутких, что в страхе дрогнет даже самое храброе сердце. Маленький, малоизвестный городок на окраине, в котором все жители стали звеньями одной гигантской, нескончаемой цепи. Это забытое Богом, проклятое место словно поглощает в своё гнилое нутро наши истории и судьбы, превращая их в одно причудливое, неоднородное месиво. Оно вселяет в нашу душу первозданный страх и неконтролируемую, затягивающую в бездну, жажду смерти.

Часть 2.

Тени и сновидения.

1

Некогда цветущий и ухоженный сад ныне зачах и одичал. Сухие, скрюченные плети ядовитого плюща бережно укрывали, словно защищая от пагубного воздействия внешнего мира, старинные истрескавшиеся статуи. Дожди и ветер оставили лишь смутные, безликие формы, напоминавшие скорбно о былой роскоши и угасшем величии. Из неясный очертаний, похожих на запутанные образы сновидений, иногда проступали печальные ангелы с пустыми каменными глазами. От чёрного, мутного пруда тянуло гнилью. Маленькая, причудливая жизнь таилась в его водах и готовилась к долгой, унылой зиме.

Старинная усадьба пришла в запустенье: крыша над главным залом уже обвалилась, стёкла в оранжерее приобрели жёлто-зелёный оттенок и потрескались во многих местах, крошащиеся, могучие стены поросли диким плющом, ползущим к запретному небу. Фонтан был разрушен, рассыпалась на мелкие составляющие юная дева держащая в руках кувшин, из которого некогда струилась, сверкая под солнцем, журчала вода. Прошлое поглотило это место, сковало статуи тревожным сном бурь. Жёсткая, сухая трава цепко держалась за аккуратные плиты, которыми были вымощены дорожки. Она тихо шептала, когда ветер небрежно касался её, пробуждая холодным дыханием. Вокруг непроходимой стеной стоял тёмный, грозный лес, скрывающий в сумраке гиблые, гнилые топи.

И здесь, вдали от городской суеты и людских эмоций, царила тишина. Та, что подобна вечному, безумному сну.

Смерть… падение в пустоту… в вечность. Это лучше, чем сухое, скрипящее существование, заставляющее вечно вспоминать о былом, о потускневшем в потоке времени величии и заржавевшем мече благородства и справедливости. Эти статуи словно древние старцы обращали молящие, пустые взоры в небо, прося об исчезновении. Камень крошится, медленно превращаясь в пыль. Это его своеобразная смерть и одновременно с этим некое особенное перерождение.

Он стоял на коленях, глядя в непроглядную, всепоглощающую, ядовитую темноту и прислушиваясь к сухой, пронзительной песне ветра. Этот шум невыносимым гулом отзывался в его ушах. Он слышал, как там, за тёмными стенами лесной крепости, полной ловушек и таинственных троп, люди копошатся, как маленькие, суетливые муравьи в большом и сером, ненадёжном муравейнике. Они чувствуют себя в безопасности, не ощущают слежку опасного, кровавого хищника. Этот гул сводил его с ума.

Его руки были прикованы к сырым, каменным стенам. Он знал, что это ненадолго. Лишь только солнце спрячется за могучей спиной Азраила, не оставляя за собой пламенных следов, тяжёлые цепи рухнут. Он пробудился вновь, но на этот раз чтобы утолить нестерпимую жажду невинной крови. Настало время Дикой Охоты, ужасной Кровавой жатвы. Такова сделка с Великим Владыкой, с игроком, умело передвигающим фигуры на доске и вершащим судьбы и свою справедливость. Он всего лишь его пёс. Да, он уже вкусил крови и впервые за 24 года осквернил могущество ангела смерти. О, сколько безумных ночей он провёл, скитаясь в одиночестве по лесу и ища жертв. Лишь три ночи в месяц он был свободен, но идти ему было некуда. Его существование было вне времени, вне границ, вне законов природы и мира. Но вот пришло время жажды, время, когда разум его наполнится безумием.

Глаза его горели изумрудным пламенем. Белые волосы спускались ровными прядями по бледным плечам, исписанным чёрными, тайными символами.

Они смеялись над ним, считали его уродцем. Но он нашёл своё утешение в бессмертии. Владыка великодушен, он забрал его существо к себе и теперь не смеют к нему приблизиться ангелы смерти. Они издевались над ним, да. Но теперь их тела гниют в глубоких, сырых могилах в нерушимой тени величественных жнецов. Мрак принял его, болезненно впился в беззащитное тело.

И он смеялся, смеялся безумно. Вокруг него гудела безграничная пустота. Он смеялся, но смех его был похож на дикий, жуткий лай.

Перед ним стояла величественная и изящная статуя Ниарцинеля, заполняющая собой всё пространство узкого помещения до дальней стены. Лик вечно юного жнеца был одновременно суров и прекрасен. Полу-демон, полу-ангел раскрыл свои застывшие, могучие, каменные крылья заслоняя ими призрачное, белое свечение, исходящее от своеобразной сукровицы, сочащейся из дальней стены. У ног его в большую, устрашающую груду были свалены побелевшие, местами поросшие мхом человеческие кости. Казалось, будто Ниарцинель навис над своим бессмертным пленником, безустанно и внимательно наблюдая за ним.

Шепотки во тьме… что они напевают в горестных ночных сновидениях, полных призраками прошлого? Что скрывают? Они знают печальную песню мёртвых, они поют её в безмолвии ему, великому Шуту!

Скоро цепи рухнут вновь… скоро. Он смеялся, и от смеха его содрогалась тьма.

2

Дин подъезжал к старому, аккуратно отделанному дому, на пятом этаже которого находилась квартира Марго Сиетл и её сына Израила. Обшарпанная, деревянная дверь в подъезд была распахнута настежь, но тусклый дневной свет, едва пробивающийся сквозь тучи, не мог рассеять зыбкую, почти материальную темноту, поглотившую узкую лестничную клетку. Где-то вдали, ближе к центру города, кипела будничная жизнь. Но здесь, на окраине, рядом со старым вокзалом, под протекающей крышей которого нашли свое прибежище голуби, было тихо. Казалось, жизнь здесь остановилась, а все люди превратились в вечно странствующие, серые пески. Скрюченное, сухое деревце, вторившее мощным потокам воздуха, причудливо изогнувшись, нависало над аккуратной скамейкой, на которой сидела одинокая старушка. Глаза её были навечно затуманены слепотой и придавали её облику ещё более зловещий и мистический вид. Она самозабвенно бросала крошки хлеба на аккуратную, мощёную дорожку, и чёрные вороны небольшими стаями слетались на это сомнительное пиршество. Седые, редкие волосы старушки трепал холодный, набирающий силу ветер, иногда обнажая сухую, розовую кожу на затылке. На ней было лёгкое, длинное серое платье с узором из больших, голубых цветов, чёрная, явно поношенная кофта и обычные домашние тапочки. Она улыбалась, открывая взгляду редких прохожих остатки гнилых зубов.

Дину стало не по себе от взгляда на её одинокий, сгорбленный силуэт. Поёжившись он вышел из машины и быстро зашагал в сторону двери, стараясь не смотреть на странную женщину.

– Хелен? – спросила старушка скрипучим голосом, поворачивая голову в сторону Дина, словно она могла увидеть его. Лицо её сделалось серьёзным, отчего ещё сильнее начало напоминать жуткую посмертную маску. Под левым глазом на белёсой, морщинистой коже ярко выделялась большая родинка. – Это ты Хелен? Ты уже вернулась?

– Нет, простите. Вы ошиблись, – подавляя неприязнь ответил Дин и подошёл к ней поближе. От неё очень сильно пахло едкими духами с приторным ароматом пиона. Этот запах словно скрывал вонь разлагающейся, гниющей плоти и тлена смерти. От этих мыслей его начало тошнить. – Где Вы живёте? На улице холодно, а Вы слишком легко одеты. Давайте я провожу Вас домой. Не бойтесь, я местный шериф…

– О, я знаю кто ты, – широко улыбнулась она. – Знаю, Дин Саммерс. Я знаю о тебе многое…

– Как…

– Не бойся. Подойди ко мне ближе. Я обещаю, что никогда не раскрою твоих тайн. А их у тебя много… Очень много… Сколько ненависти! Ах, сколько ненависти в твоём сердце! И сестра, твоя маленькая сестра… она приходила сегодня ночью. Ты винишь себя в её смерти? Не стоит. Так было задумано. Её смерть была задумана ИМ. Вся эта злость скрывает в тебе маленького, потерявшегося мальчика… И эта жажда убийства лишь защита, требующая жертв.

В ужасе Дин отшатнулся от неё и нервно взъерошив волосы, не оглядываясь поспешил в тёмное нутро холодного подъезда. Страх… снова он завладел его некогда твёрдым, рациональным рассудком. Безумие прокралось в его ныне импульсивную сущность. Он торопливо поднимался по лестнице и звук его шагов эхом отдавался от серых стен с обвалившейся, пожелтевшей штукатуркой. Ему хотелось заткнуть уши и кричать лишь бы не слышать скорбный крик ворон и воронов, кормящихся у ног этой жуткой, слепой старухи. Стены давили на него, он снова начал задыхаться. Этот ужасный сладкий запах её духов, казалось отравлял его лёгкие, заставляя их судорожно сжиматься. Голова закружилась, и он прислонился спиной к грязной стене. Ноги стали ватными, на лбу выступила блестящая испарина. Свет причудливыми пятнами заливал лестничную площадку, падая на пол и стены сквозь грязное окно. Дин смотрел на мутные разводы на старом, потрескавшемся стекле и успокаивался. Удушье и головокружение исчезли так же резко, как и появились. Ощущая всем телом слабость, он медленно продолжил своё восхождение по узкой лестнице.

Наконец он остановился у старой двери в квартиру Марго Сиетл и постучал. Не прошло и минуты, как дверь ему открыла хозяйка. Муж Марго ушёл из жизни рано, когда Израилу было всего лишь 6 лет, поэтому ей всегда приходилось много работать. Жизнь, больше похожая на скромное, бывало полуголодное выживание с ребёнком на руках и без помощи родственников, сильно изменила её. У Марго рано появились морщины, чёрные, роскошные волосы посеребрили седые пряди, руки её огрубели, губы поблекли, а нежный, здоровый румянец давно исчез с её щёк, оставив вместо себя холодную бледность. Лишь только тёмно-синие глаза оставались всё такими же живыми, глубокими и загадочными. Когда она, открыв скрипящую входную дверь, увидела Дина, то сердце её сжалось от давящего чувства тревоги. На ней были чёрные, зауженные к низу брюки, синяя кофта и коричневый, тёплый шарф. Волосы были аккуратно собраны в строгий пучок. Несмотря на то, что жизнь сильно её истощила, в ней сохранилась та элегантность и то поведение, присущие истинной аристократке. Она хорошо знала Дина, ведь они были почти соседями, она знала многое о его работе, поэтому сердце её предчувствовало тревожные новости.

– Что-то случилось? – взволнованно спросила она.

– Можно войти? Мне нужно поговорить с Вами и Вашим сыном,– сдержанно ответил Дин. Марго молча отошла в сторону, жестом приглашая его войти в квартиру. Комнаты были ухоженными, в них чувствовались любовь и трудолюбие хорошей хозяйки, но все они были слегка обшарпаны и давно не видели ремонта. Неосвящённая старенькая прихожая, заканчивалась мрачным средних размеров залом, с тяжёлыми старинными бархатными портьерами. По правую сторону располагались спальня и ванная комната, по левую кухня и маленький коридорчик ведущий к ней. В напряжённом молчании они прошли на кухню. Это была небольшая и продолговатая комната с немного ободранными, некогда ярко жёлтыми обоями. Теперь они совсем выцвели, приняв пыльно-серый тусклый оттенок.

– Израила нет дома, – взволнованно сказала Марго с надеждой глядя на Дина. – Что случилось?

– Он может знать информацию, которая будет полезна следствию. Когда он придёт мне будет нужно просто задать несколько вопросов. Быть может Вы знаете где он находится сейчас?

– Нет. Он может быть где угодно. Я сразу же сообщу Вам, когда он появится. И всё же, что случилось?

– Убили Луиса Сиетла. Его тело обнаружили сегодня на кладбище Сансет Хоррор.

– О, Боже, – чуть слышно, испуганно прошептала Марго, слегка пошатнувшись, словно от сильного удара. – Если мой сын может что-то знать, значит он в опасности…

– Не думаю. Информация, которой он обладает, вряд ли может принести ему вред, -спокойно произнёс Дин. Сейчас его волновал другой, более важный для него вопрос. – Скажите, а что это за слепая старушка сидит на скамейке у Вашего подъезда?

– Слепая старушка? – удивлённо переспросила Марго, ещё не осознавшая полностью что всё, что происходит сейчас, это реальность, а не страшное подобие безумного сна. Она выглянула в окно. – Там никого нет. Наверное, уже ушла. Я даже не знаю, кто это может быть. Насколько мне известно, у нас здесь поблизости нет незрячих пожилых женщин. Быть может она переехала сюда недавно.

– Спасибо. Что ж, мне пора, – натянуто улыбнувшись, произнёс Дин и направился к выходу. – Позвоните мне, когда Ваш сын придёт домой. Мне очень нужно с ним поговорить.

Марго кротко кивнула и проводила Дина из квартиры. В её бездонных, магически синих глазах притаился страх. Сердце её сжималась от тревоги за сына. Она негромко захлопнула дверь за шерифом.

Дин достал сигарету и с удовольствием закурил. Ещё никогда табачный дым не был для него таким сладким лекарством. Он начал медленно спускаться вниз. Теперь стены не давили на него, а неяркий, ложащийся причудливыми пятнами свет, проходящий сквозь призму грязных окон, рассеивал глубокие, недвижимые тени. Наконец он вышел на улицу. Холодный, резкий порыв ветра ударил ему в лицо. Скамейка была пуста, а от крошек хлеба ничего не осталось, словно та сцена просто привиделась Дину в каком-то безумном бреду или кошмаре. Тучи на небе как будто налились тяжёлым свинцом, готовые обрушить на город свою холодную, безудержную ярость. Медленно кружась начал падать снег, тая на серых тёплых дорогах. Шумно мчались скорые поезда в неизвестность исчезая в белом, клубящемся, снежном сумраке. Холодало. Дин потушил свою сигарету и поспешно пошёл к своей машине. Сев в автомобиль, он включил обогреватель и откинулся на мягкую спинку сиденья. Он собирался немного подождать Израила. В душе у него было неспокойно. Он прикрыл глаза. Негромкая, ненавязчивая песнь ветра и мерный шум поездов убаюкивали его, создавая уют в белой, бушующей мгле, набиравшей силу. Наконец он погрузился с головой в омут безумной, сладкой дремоты.

3

Дину снилось, что он сидит в душной, переполненной изрядно выпившими посетителями таверне 19 века. В просторном помещении питейного заведения гремела весёлая музыка, мужчины смеялись, рассказывая свои истории и заливая свою усталость, накопившуюся за тяжёлый день хмельным, забористым элем. Он был невидимкой среди них, призрачным дуновением ветра, бестелесным духом. Впереди, в небольшом отдалении от основных масс сидели двое молодых людей и о чём-то негромко, увлечённо разговаривали. Дина тянуло к ним какое-то неизвестное, но безгранично сильное чувство, и он решил подойти поближе, чтобы утолить своё любопытство и услышать их разговор, оставаясь при этом никем незамеченным.

Один собеседник был зеленоглазым, с приятной, вызывающей доверие внешностью. Он был гладко выбрит, рыжие, длинные волосы его были собраны в аккуратный хвост. На нём был недорогой, коричневый фрак и бежевый жилет, из более благородного материала. На вид ему было не больше 23 лет. У него были поистине привлекательные черты, делающие его похожим на вечно юного, языческого бога: прямой, ровный нос, миндалевидные глаза, ярко выраженные скулы. Напротив него сидел плечистый молодой человек с суровым лицом, и жестоким, холодным взглядом пронзительных синих глаз, казавшихся в приятном сумраке зала ещё более глубокими и агатовыми. Дорогие фрак и жилет на нём были чёрными. Волосы цвета вороного крыла обрамляли его бледное лицо, резко контрастируя с кожей. Длинная, чёрная щетина придавала его облику некую грубость и силу. У него был массивный, мужественный подбородок, большие, загадочные глаза и благородный, ястребиный нос.

– Я женюсь, Джон, – сказал последний своему зеленоглазому собеседнику хлебнув из своей кружки немного пива. Голос его был грубым, с небольшой, приятной хрипотцой.

– Молодец, Сэм! – бодро откликнулся его собеседник. – Мой брат уже давно гонит меня под венец, но я пока не сдаюсь. В конце концов у Стюартов уже точно будет наследник. Джоана носит его дитя. Кто же твоя избранница, Сэм?

Сэм весело, самодовольно улыбнулся, желая поведать своему другу о своём большом и немаловажном успехе, но не успел.

– Лукреция, – послышался вкрадчивый мужской голос и из полумрака на тусклый, дрожащий свет свечей и лампад вышел высокий молодой человек. Он был жутко худ и бледен. Под изумрудными глазами, в которых тлела искра старинной злобы, залегли глубокие, тёмные, болезненные тени. Растрёпанные белые волосы его неровными волнами свободно спускались по спине. Одежда на нём была явно поношенная, приятных серых тонов. Подошедший хищно ухмылялся, глядя на странных собеседников. – Верно, Сэм?

– Шут, – с облегчением выдохнул зеленоглазый Джон. – Мы не…

– Не слышали, как я подошёл? Ах, какая жалость! – наигранно трагично воскликнул странный молодой человек, наслаждаясь своим сладким мимолётным успехом. – Я не хотел вас напугать. Сэм, скажи, что именно привлекло тебя в Джоане: состояние её семьи или положение её отца в обществе?

– Убирайся, Шут! – рявкнул черноволосый, плечистый Сэм, медленно, угрожающе привставая из-за стола.

– Не нервничай так, – всё с той же злобной, кривой ухмылкой произнёс Шут. – Ты молишься ангелам смерти, но они не даруют тебе вечную жизнь.

Сэм на мгновение поддался пьянящему порыву ненависти и отвращения и уже занёс кулак для удара, но Джон вовремя его остановил.

– Не надо, Сэм, оставь его, – негромко сказал он. Его друг помрачнел, в глазах синими искрами зажглась злоба, едва сдерживая клокочущую в сердце ярость он крепко стиснул зубы и покорно сел на место. – Шут, лучше иди своей дорогой. Не стоит тебе здесь и сейчас находиться, – продолжил Джон с сочувствием посмотрев на подошедшего.

Лицо беловолосого безумца резко переменилось, сделавшись серьёзным, и даже немного печальным. Он кротко кивнул в ответ.

– Хорошо, Джон. Всё-таки ты лучше остальных, ты настоящий друг. Будь осторожнее на охоте, – задумчиво произнёс Шут и послушно заторопился к выходу, ловко обходя нетрезвых, шумных посетителей.

– Я его убью, – прошипел сквозь стиснутые зубы Сэм, когда тот скрылся из виду, и пригубил кружку пива.

– Успокойся, он просто болен.

– Но он очень много болтает своим гнилым языком.

– Снова Шут? – послышался бархатистый, мужской голос и минуя скандалящих дровосеков к беседующим лёгкой походкой подошёл плечистый рослый парень с кружкой эля в руке. Он был уже немного пьян, серые глаза его горели весёлыми, озорными искорками. Пепельные короткие волосы были растрёпаны, и торчали небрежными клочьями. Фрака на нём не было, жилетка с серебристым отливом была расстёгнута, а рукава белой, чистой сорочки засучены. У него было красивое, прямоугольное лицо, небольшая, тёмная щетина, и узкий, волчий тип глаз. Руки у него были сильными и жилистыми. Он самодовольно улыбался, хищно и уверенно глядя вокруг. Наконец, глотнув из своей кружки эля он развязно сел на стул рядом с Сэмом, погружённом в свои мрачные раздумья. – Этот дурачок мне жутко надоел. Вчера его обкидали камнями мальчишки Сиетлов. Так он шипел на них, словно змеёныш, и осыпал их проклятьями. Однако ему это не сильно помогло. Сам виноват. Гулял возле их дома. А недавно заявился к Анне с цветами! Вот чучело! Она его конечно послала, она же у меня послушная, и эти цветы ему прямо в лицо бросила. Так он вернулся в свой особняк, забился в одиночестве в свой угол, как зверёныш. Я в тот раз как раз от Анны уходил, всё видел. Ох, как же я смеялся!

– Ты собираешься жениться на Анне? – потупив взгляд сгорая от любопытства спросил Джон, которого, как видно, давно заинтересовала судьба бедной девушки.

– На ком? – рассмеялся пришедший. – На Анне? Нет уж! Она слишком глупа и доверчива. Простушка! У её семьи нет ни гроша в кармане! Мне такая жена не нужна! Да и что я с ней делать буду? Она хороша только в одном деле!

– И всё же, зачем ты тогда к ней ходишь? Это же лишает чести её и её семью.

– Ясное дело, зачем я к ней хожу! Никто не виноват в том, что она глупа. А о чести её и говорить не стоит. Пустые слова и дешёвые побрякушки и она твоя. Мне же нужно с кем-то провести ночь. А эта дурнушка мне верит: и что мы сбежим, и что заключим тайный брак. Сбегу я от денег и влияния папаши из-за девки, конечно! Она же ничем не лучше этого Шута. Ох, спустить бы на него в следующий раз собак. То-то зрелище будет! – он раскатисто, довольно засмеялся, а сидящий рядом с ним Сэм весело улыбнулся.

– Не смей с ним так поступать, Уильям Адамс! – вскочив в исступлении закричал Джон. Разговоры вокруг прекратились, все посетители смотрели на них, пронзая молодых людей пытливыми, любопытными взглядами. Они зорко наблюдали за происходящим, выхватывая и запоминая каждую фразу и каждое движение, чтобы потом долго пересказывать эту историю друг другу. – Он несчастен! Он одинок! – не обращая внимание на окружающую, напряжённую обстановку продолжил Джон. – Его с рождения никто не любил. Он всегда ото всех отличался. А теперь он один! Вся его семья погибла!

– Так может станешь ему мамочкой? – презрительно скривившись спросил Уильям, на что Сэм одобрительно кивнул и громко, весело рассмеялся.

Джон, едва сдерживая клокочущую в душе, неистовую ярость, не говоря больше ни слова, выскочил из таверны. Дин бесшумной тенью последовал за ним. Выйдя из таверны Джон остановился, вдыхая холодный, свежий воздух, наполненный ароматами леса и ночи. Он с тоской посмотрел в бездонное иссиня-чёрное небо, полное сверканием маленьких алмазов звёздных загадочных узоров, далёких от земной суеты и безразличных до человеческих чувств и страданий. Тяжело вздохнув он пошёл вверх по ровной, накатанной, песчаной дороге к своему дому. Из тяжёлых, невесёлых раздумий его вывел протяжный, негромкий стон. Он поспешил к источнику звука. Минуя дома и тёмные, укрытые мглой сады он вышел на небольшую поляну, залитую холодным лунным светом и окружённую грозными силуэтами могучих деревьев. Посреди неё, на жёсткой траве лежал Шут, истекающий кровью, а над ним склонилась чёрная тень в струящемся, длинном плаще. Джон подбежал к Шуту, желая оттолкнуть, как ему казалось опасного незнакомца. Тень повернулась и тусклое лунное свечение осветило бледное лицо незваного гостя. Это была испуганная, сероглазая девушка, с вьющимися, распущенными каштановыми волосами, обрамляющими нежное, привлекательное лицо. В руках она держала окровавленные тряпки, которые до этого заботливо прикладывала к неглубоким, многочисленным ранам Шута.

– Что случилось? – опомнившись, взволнованно спросил Джон.

– Дети кидались в него камнями и травили собаками, – негромко ответила незнакомка. На его счастье я оказалась поблизости и отогнала их.

– Это всё Уилл. Он сделал это из-за Анны, – выдохнул Джон, вставая на колени рядом с израненным другом и склоняясь над ним. – Шут, не трогай их. Ты слышишь? Не трогай! Им ничего не стоит убить тебя! – Джон повернулся к девушке. – Он может идти?

– Думаю, да, – ответила та. Голос её был приятным и успокаивающим, придающим сил и уверенности. – Я не врач, но раны не опасные. Я смогу их обработать, когда мы приведём его домой. Но мне нужна помощь. Я не знаю где он живёт, да и довести его мне будет тяжело.

– Я не брошу его. Я помогу, – согласно кивнул Джон.

Шут хрипло засмеялся, и смех его больше напоминал хриплый лай одичавшей, бродячей собаки.

– Я урод! Я безумец! Я Шут! – закричал он, осевшим голосом. – Все меня ненавидят! Бросьте меня в грязи и смейтесь, глядя, как я умираю…

– Замолчи, Шут. Не смей так больше говорить, – прервал его Джон, пытаясь помочь ему подняться. Медленно они троя пошли по дороге, поднимаясь на север неторопливыми шагами и минуя соседские дома с тёмными, жутко и бесстрастно взирающими, пустыми окнами. Вскоре их силуэты растаяли в тумане, наползшем на сонное поселение с западной стороны, с тихой, зеркальной глади озера духов. Дин остался один, окружённый загадочным забвеньем ночного сумрака и сладкой, белёсой мглы. Вдруг, словно материализовавшись из тёмной, бесконечной бездны бескрайного небесного полотна, перед ним появился Азраил со своим острым, сверкающим в неярком лунном свете мечом. Глаза на его крыльях были закрыты, находясь в неведенье и покорно повинуясь заклятью сладкой дремоты. Ангел смерти неслышно ступал по сухой жёсткой траве. От него исходил мёртвый, сковывающий живое тело и душу холод, и волнами разливалось неяркое голубое свечение.

– Пора – прошептал он и аккуратно, словно с опаской прикоснулся рукой к горячему лбу Дина. Молодого шерифа поглотила в своё гнетущее нутро великая, чёрная пустота Вселенной. Он не мог понять падает он в ней, или легко парит, словно птица.

Спустя несколько мгновений он проснулся в своей машине. Было жарко. Громко и надоедливо звонил телефон. Потерев воспалённые глаза Дин снял трубку. Звонила Марго. Голос её немного дрожал от гнетущего её рассудок и сердце волнения.

– Он давно должен был вернуться, Дин. Я не могу его найти. На мои звонки он не отвечает, -горячо говорила она, едва сдерживая слёзы. – Я прошу тебя, помоги мне!

– Чёрт, – негромко выругался Дин. – Я постараюсь Вам помочь, но если он появится, то обязательно сразу же сообщите об этом мне. Я постараюсь разобраться с этим как можно быстрее, – пообещал он и спешно положил трубку. Сонливость и усталость сковали его тело тяжёлыми, прочными цепями. Он слышал шум мчащихся в неведомую даль, скорых, небольших поездов. Они никогда не сойдут со своей колеи, не свернут с предначертанного им кем-то другим пути в неизвестность. Они спешили на встречу новому городу, новым людям, новому небу…

4

Смутные образы вечно спешащих, бегущих по дороге своей жизни окружающих… Что мы знаем о них? Что видим в их глазах? Быть может сегодня Вы ехали рядом с убийцей, безумцем, жаждущем в ночи горячей крови. Смерть рядом, она всегда близко… Её нельзя почувствовать, ощутить душой и внутренним, свободным от границ реальности разумом. Нет… Нас окружают пустые, похожие друг на друга маски, скрывающие истинные лица и чувства. Свобода это всего лишь бред, сладкая утопия сумасшедшего. Мы закованы в рамки обыденности и серости, существуем в толпе, бродящей по большому, каменному муравейнику, именуемому городом. Но что мы знаем об угрюмых, молчаливых прохожих? О соседях, здоровающихся с нами и улыбающихся при встрече? Что мы знаем об их жизни и мыслях, рождённых в полночный час, в то время, когда лицемерные маски исчезают с человеческих лиц. Что Вы знаете о человеке, с которым поздоровались сегодня за руку и как быстро может измениться Ваша жизнь, повинуясь путаным нитям событий и случайностей? Насколько Ваша жизнь зависит от Вас самих?

Деревья царапали и хватали скрюченными, голыми лапами пушистые, наполненные заледеневшими слезами ангелов тучи. Дома, тесно облепившую улицу с обеих сторон, зорко и жадно следили за каждым движением одиноких прохожих, запоминая их, но навечно скрывая в молчании тайны и отголоски увиденного.

В этот непогожий ноябрьский день, когда природа окончательно признала своё поражение перед болезнью холода и впала в глубокий, почти летаргический сон, Джим шёл в одиночестве по тихой и пустынной Соннет-Хилл стрит. Он не поехал с Дином к Марго Сиетл, а решил немного пройтись в тишине, приводя свои мысли в порядок, а потом заглянуть к Стюартам и поподробнее расспросить их о случившемся. Он не спеша шёл к их дому, размышляя над тем, что он им скажет при встрече и какие вопросы задаст. Он не посмел приблизиться к ним в кафе, боясь не подобрать правильных слов и ещё сильнее ранить их чувства и разум, погружённый в скорбь. Особенно Джим боялся за нежную, чувствительную Викторию, чей печальный образ никак не стирался из его потрясённого происходящем сознания. Пройдя по аккуратной, мощённой круглыми декоративными камнями, дорожке в палисаднике он остановился перед лакированной, красной, деревянной дверью. Голые, овдовевшие кусты роз и высохшие стебли невысоких цветов, тихонько напевая, вторили яростным потокам ветра. Декоративный плющ, цепляющийся скрюченными, длинными лапами за фасад здания, казалось зябко дрожал, умирая и последний раз прощаясь с бездонным, тяжёлым ныбом. Собравшись с силами, с тяжёлым, гнетущим чувством на сердце Джим позвонил в звонок. В доме послышались гулкие шаги и красивую, красную дверь открыл встревоженный Питер, смеривший полицейского холодным, пытливым взглядом.

– Что Вам нужно? – спокойно и бесстрастно спросил он у Джима.

– Мне нужно поговорить с Вами и Вашей сестрой по поводу произошедшего с Луисом Сиетлом, – терпеливо ответил полицейский, предъявляя Питу своё удостоверение. Питер Стюарт отошёл в сторону, приглашая его войти в дом, и когда Джим оказался внутри шумно захлопнул за ним дверь. В просторных комнатах, обставленных и отремонтированных в стиле модерн, царил приятный полумрак. – К нам полицейский, – громко произнёс рыжеволосый великан и кивнув в сторону комнаты, с белой, стеклянной, двустворчатой дверью сказал Джиму. – Проходите. Она там. Мне кажется, Вы совсем продрогли… простите, не запомнил Вашего имении…

– Джим Эландер. Можно просто Джим, – приветливым тоном отозвался полицейский.

– Джим, – произнёс Пит, натянуто улыбнувшись. – Идите туда, а я сейчас принесу нам немного виски, – и не дожидаясь возражений скрылся в недрах маленькой, уютной кухни.

Джим неторопливо пошёл в комнату, на которую указал Питер. Это была небольшая, светлая гостиная с одним огромным окном в дальней стене. Пол, потолок и аккуратная, современная горка здесь были ослепительно белыми, создающими ощущение чистоты и нереальной мощи света. Посередине комнаты стоял красивый журнальный столик из чёрного, глянцевого стекла. Прямые, однотонные, ночные шторы в пол и мягкий ковёр были нежного, мятного, освежающего цвета. Кресло и диван в стиле модерн были приятного бежевого оттенка, отлично гармонирующего с обстановкой в комнате. На полу и подставке стояло много разнообразных, бушующих сочной зеленью растений.

На удобном, уютном диване сидела заплаканная, укутанная в мягкий, тёплый плед Виктория, держащая в дрожащих от нервного перенапряжения руках чашку горячего чая. Она посмотрела на него, так печально, словно ища в нём защиту и поддержку, что Джим онемел и впал в ступор на несколько секунд, показавшихся ему вечностью. В этих зелёных глазах скрывались искренняя скорбь, гнетущая боль и старинная, животная боязнь смерти и одиночества. Они смотрели друг на друга: он взглядом полным сочувствия, она полным надежд и наивного, почти детского доверия. Эту тонкую, душевную связь, появившуюся между ними в минуты молчания и тишины, прервал вошедший с двумя пустыми стаканами правильной формы и бутылкой дорого, хорошего виски Пит.

– Присаживайтесь, – небрежно бросил он, указав кивком Джиму на уютное кресло, а сам удобно устроился рядом со своей сестрой и поставил всё принесённое им на низкий кофейный столик.

– Простите. Я понимаю, что вам сейчас тяжело… – начал Джим.

– Достаточно вступлений, – резко и бестактно оборвал его Питер, придвигая поближе к себе пепельницу и раскуривая сигарету. – Смерть – это не самое худшее, что может случиться с человеком. Кажется, так говорил Платон? Рано или поздно старуха с косой придёт за всеми нами. И каждый будет должен уйти с ней. Разница лишь в том, что он может уйти с ней, как равный, а может, как жалкий, раздавленный червь, как побеждённый. Вам хотелось бы заглянуть за грань? Увидеть тени на пустынной дороги смерти? Мне бы хотелось, – выдохнув едкий сигаретный дым он прикрыл глаза. – Люди… Интересно, что толкнуло убийцу на это? В нашей жизни бывает достаточно одного тихого щелчка, рушащего наши убеждения, чтобы сойти с ума. Мы всегда балансируем на грани безумия и нервного срыва. И наши сны тому доказательство. Да, Луис умер. Но все мы когда-нибудь умрём, – Пит бросил окурок в пустую пепельницу и налил в стаканы немного янтарного, согревающего и душу, и тело, бодрящего виски. Один стакан он протянул Джиму. – Выпейте и Вам сразу станет легче. Вы жутко бледны. На Вас просто лица нет.

– Спасибо, – чуть слышно поблагодарил Джим, пригубив обжигающий напиток. Он был до глубины души поражён жуткими, циничными словами Пита. Немного придя в себя, он решил продолжить беседу. – Скажите, Вы не помните ничего странного, происходившего с Луисом в последние дни? Может вы кого-нибудь подозреваете?

– Чёрный человек! – резко бросила Виктория и испуганно вжалась в спинку дивана. Пит криво усмехнулся, отводя свой взгляд в сторону. – Да, Пит. Я считаю, что это так. Что именно он убил Луиса.

– Кто это? – спросил Джим, пристально наблюдая за состоянием Виктории. В его душу незаметно и бесшумно прокрался сильный, почти животный страх, но он старался не выдать этого могучего чувства перед рациональным и циничным Питом. Он вспомнил рассказы матери о странном незнакомце, одетом в чёрное, часто навещавшем её и гулявшем в тёмных, мглистых, таинственных недрах их сада.

– Это просто плод воображения, потерявшегося в жизни и запутавшегося в себе, неуверенного подростка и впечатлительность чувствительной девушки, – холодно и презрительно произнёс Питер.

– Нет! – пылко возразила Виктория. – Это правда! Он существует! И это он сделал! Он! Луис видел его несколько раз у кромки леса. Высокий молодой человек с длинными белыми волосами, в чёрном костюме и цилиндре, с тростью в руке. Луис делился со мной всем. После первой их встречи ему начали сниться кошмары. Ему снилась белая пустыня и морской берег усыпанный пеплом. Потом Луис совсем замкнулся в себе. Я тогда ему не поверила. Это я виновата в его смерти! Я подумала, что это просто сны и одиночество…

– А мне кажется, что это сделали странные байкеры, приехавшие в Грейвс-Сити недавно. Я видел, как они копались в старых могилах на кладбище Сансет Хоррор. Скорее это сделали они, а не вымышленный человек! – с нарастающим раздражением прервал Викторию Пит, метнув в её сторону полный злости взгляд, отчего она замолчала, виновато потупив глаза. Чтобы успокоиться, Питер выпил виски, его передёрнуло от нервного напряжения.

– Что за байкеры? – поинтересовался Джим.

– Точно не знаю. Спросите лучше у Нила или его бармена. Я их видел там несколько раз. Будут ещё вопросы?

– Нет, пока что нет.

– Тогда я Вас провожу, – резко бросил Пит, вставая с дивана и ставя свой стакан на кофейный столик. Джим последовал его примеру. Этот парень пугал его своими циничными мыслями и необычными в таких ситуациях резкими суждениями. Он кротко кивнул на прощание прекрасной Виктории, ещё сильнее закутавшейся в плед, и они быстрыми шагами направились в вестибюль. Резким, ловким движением Пит открыл перед Джимом дверь. Полицейский поёжился от лёгкого дуновения холодного ветра и вышел из дома Стюартов. – Не подумайте ничего дурного. Просто Вик надо отдохнуть, – виновато продолжил Пит. – Если бы не этот кошмар, то, поверьте, мы бы отлично посидели у Нила в баре потравив байки и запивая усталость пивом. Вы, на мой взгляд, славный малый. Может, мне с Вами про байкеров сходить разузнать?

– Не стоит.

– Джим, – выйдя на улицу и прикрыв за собой дверь, с опаской обратился Питер. – Найди этого ублюдка, который сделал с нашей семьёй такое.

– Я постараюсь, – негромко бросил Джим и торопливо зашагал по аккуратной, декоративной дорожке прочь, за ворота аккуратного участка.

Всё так же крючковатые, голые деревья, дрожащие от холода и страха, своими причудливыми, жуткими лапами-ветками пытались словить несущиеся в неведомую даль серые тучи. Перед глазами Джима стоял милый, но до боли печальный образ Виктории, к которой он испытывал непомерное, странное чувство, желание быть всегда рядом с ней, защищая от бед и невзгод. На ум приходили слова её брата: «Смерть это не самое худшее, что может случиться с человеком… Рано или поздно старуха с косой придёт за всеми нами. И каждый будет должен уйти с ней. Разница лишь в том, что он может уйти с ней, как равный, а может, как жалкий, раздавленный червь, как побеждённый…». Джим чувствовал, что смерть бродит по улицам этого причудливого, гротескного города, как жуткая тень, бесшумная и никем незамеченная. Только она знает, как пляшут духи на забытой, пустынной дороге смерти.

5

В ноябре смеркается рано. Уже часов в пять непроглядная, мутная тьма наползает на сверкающий бледными, безликими, почти сюрреалистическими огнями город и проникает в холодные, бесстрастные души людей, срывая с их уставших, сонных лиц однообразные маски и обрывая нити Великого Кукловода. Лишь во снах мы свободны. Да, мы живём среди этих безумных, ярких, быстро меняющихся видений, схожих с болезненным бредом. Именно в них сокрыта истинна, которую мы боимся признать, пряча её, как нелепую старую картину, на чердак, в саван пыли и пепла.

Было три часа после полудня. Небо приобрело болезненный мутный серо-жёлтый оттенок, напоминающий цвет почти рассосавшегося, огромного синяка. Медленно, с опаской, заворачивая небольшие, осторожные вихры, начал падать снег, первый в этом году. От размякшей земли и серых дорог едва заметными клубами исходил пар. Редко можно было встретить одинокого, хмурого прохожего, суетливо живущего в этом вывернутом наизнанку, причудливом мире и незамечающего танец снежинок, кружащихся у его ног. Не было автомобилей, шумно и неторопливо катящихся по серым, полупустым улицам. Навевая траур и навязчивые мысли о смерти кружили большими стаями чёрные вороны, казавшиеся с земли сотней копошащихся, забытых теней на светлом, пустом полотне неба. Печально склонились овдовевшие, иссохшие ивы над мутной гладью старого пруда в пустынном, городском парке, примыкающем к библиотеке. Их голые ветви, напоминающие редкие волосы на голове древнего старца, зябко дрожали на безжалостном ветру. Жуткие тени, напоминавшие злобных исчадий угля и пепла, загадочно извивались в такт завораживающему, мрачному напеву гнилых, полуистлевших листьев.

Дин одиноко сидел на аккуратной скамейке и смотрел на тёмную, непроницаемую водную гладь, по краям пруда едва заметно скованную хрупким льдом. Он вспоминал её вновь и вновь, сохраняя милый образ в недрах памяти… её звонкий, радостный смех и наивное, доброе сердце, которому суждено было остановиться так рано. Эти кошмары… великие и бесстрастные ангелы смерти… Дин думал, что это всего лишь последствия полученной в детстве очень сильной психологической травмы. Но их почти осязаемая ясность пугала его.

Иллюзия и реальность так близки, лишь небольшая, шаткая граница пролегает между ними, тонкая, едва заметная черта. Дин посмотрел на величественную, местами потрескавшеюся статую великого и могучего Самаэля, сокрытую в тени уснувших на зиму акаций. Казалось, город вымер, овеянный траурной, полной кошмарными видениями, дремотой. Он вспомнил искажённые горем и болью лица и холодное, циничное равнодушие в их глазах, придирчиво и жадно смотрящих на гроб его сестры. Лишь он и его мать ощутили нестерпимую, настоящую боль от её ужасной смерти. Там они стояли в безликой, бесчувственной массе, в толпе актёров, надевших маски траура и игравших свои роли скорби.

Но Дин знал и тогда, что рано или поздно Тёмный Ангел спустится и за ними на своих бесшумных крыльях. Он заставит тени сбросить свои маски и выйти на поклон к таинственным, могущественным зрителям, сокрытым в предвечной тьме, полной безумными и безымянными чудовищами. Смерть и пустота… бессчётные страницы книги вечности. Когда заканчивается жизнь, начинается гниение, медленное превращение в серую пыль. Конец это исчезновение. Люди вечно загнаны в рамки. Им кажется, что всё имеет начало и конец, альфу и омегу, свою точку отсчёта. Мы видим и воспринимаем лишь отрезки, отрицая существование безграничной прямой. Наш замкнутый в системе рассудок не может охватить и понять саму суть, великую истину подлинной бесконечности Вселенной. Мы ищем начало там, где его нет, в формах, не имеющих краёв и углов. Мы пытаемся понять то, что можно только чувствовать, вечно играем свои ничтожные роли, пытаемся сбежать от конца. Но смерть не поддаётся осмыслению или законам логики. Она просто приходит, завершая жизненный путь, обрывая нити Великого Кукловода. От прошлого нельзя уйти или избавиться, оно течёт, бушуя, у нас по венам, пульсирует в артериях, растворяется в горячей крови. Оно сливается с телом, становясь его неотъемлемой частью. Любовь, боль, страх – это болезни, существующие, как вирусы, в нашем организме и влияющие на твёрдость рассудка. Но душа свободна от этих оков. После смерти она становится частью безграничной вечности, бескрайней, холодной Вселенной, полной иллюзий и сладких грёз. И Великий Кукловод теряет над ней свою власть. Он не может опутать своими тяжёлыми, липкими сетями бесконечность мира забвения. Кто знает, может быть всё: наша жизнь, мир окружающий нас, люди, животные, история, проблемы и преграды на нашем пути, это только мираж, устойчивая иллюзия, существующая лишь в нашей фантазии?

Дин устало закрыл глаза. Смерть… мы зовём её вечным сном, в то время, как сама вечность для нас непостижима. Наше прошлое тлеет, исчезая и разваливаясь, вместе с нашим телом, а душа парит, внимая неясным, путаным приказам ангелов смерти. У неё нет рамок или границ, она свободна и не имеет бренного груза памяти. Воспоминания душили Дина своими липкими, холодными объятиями, они заставляли рухнуть на колени, пытались сломать всё его существо, истребляя силы. Прошлое живёт в крови… Он медленно достал из кармана небольшой, складной нож, острое лезвие которого сверкнуло в тусклом, белёсом свете. Дин провёл им по ладони правой руки, оставляя глубокий, болезненный след. Горячая кровь выступила из раны, стекая причудливыми струйками по коже, падая сквозь раскрасневшиеся от холода пальцы на тонкий слой первого робкого снега.

Метель усиливалась, в неистовой ярости вздымая к небу сонм сверкающих снежинок, и теперь сложно было различить очертания печальных аллей. Пространство, казалось, неожиданно расширилось. Белое мельтешение снега наполнило тенистые аллеи зыбкой, холодной пустотой. Жуткий вой ветра разрывал сгустившуюся в этом месте тишину. В этой белой, ожившей мгле смутно проступал чёрный образ сурового Самаэля, напоминающего в снежном мареве чёрную, бесформенную, злобную тень. Воспоминания медленно отступали в небытие, исчезая вместе с каждой каплей горячей, алой крови.

Дин достал платок и небрежно перевязал глубокую рану. Боль возвращала горькое чувство реальности, оставляя за собой приятное, дурманящее послевкусие. Он хотел сорвать маску со своего истинного лица, но это под силу только ангелу смерти, который возможно прямо сейчас сидит рядом с ним на скамейке и тоже зорко смотрит на яростную, лютую метель. Они всегда рядом и если прислушаться и отрешиться ненадолго от вечной, гнетущей суеты, то можно услышать их ровное, тяжёлое дыхание.

6

Джим долго не мог дозвониться Дину, он начал сильно волноваться. Тени ползли, извиваясь словно гигантские змеи, на запад, к ещё освещённым прощальным солнечным заревом, грозным небесам. Сильно мело. Казалось, что мир превратился в белый, клокочущий ад, скрывающий в своих недрах безликих духов. Вечером Джим собирался заглянуть к Нилу в бар и расспросить посетителей и бармена о странных байкерах, появившихся в Грейвс Сити недавно. С наступлением сумерек в его мысли закрадывались странные, жуткие образы, оживающие при помощи бурной, творческой фантазии: то ангел смерти Самаэль, с кривым, зазубренным кинжалом в руке, то чёрный человек, медленно прогуливающийся по мглистой, сонной аллее, то умирающая под покровом ночной тени мать. На тихих, сонных улицах никого не было, он шёл домой в полном, гнетущем одиночестве. Зазвонил телефон, выводя Джима из сомнамбулического состояния. Он взял трубку.

– Что ты хотел? – спросил Дин, голос его казался сухим и безжизненным, почти механическим.

– Где ты сейчас? Мне нужно кое-что тебе рассказать, – взволнованно затараторил Джим.

– Я в городском парке. Может мне лучше приехать за тобой?

– Да, это было бы неплохо. Я возле дома 54 по Соннет Хилл стрит.

– Я скоро буду, оставайся там, – решительно бросил Дин и положил трубку. В телефоне послышались резкие, короткие гудки.

Джим тяжело вздохнул. Он находился во власти позднего ноября, времени наступления предвечного сна и смены ещё одного цикла. Его окружала свирепеющая под влиянием жестокого севера ледяная, ожившая мгла. Взгляд Джима упал на странного, высокого молодого человека, стоявшего возле старого, обветшалого дома через дорогу. У него были длинные, струящиеся волосы, отливающие словно вороное крыло, чёрное расстёгнутое пальто, костюм тройка и рубашка насыщенного угольного цвета и не высокий цилиндр ему в тон. В руках он держал трость с мощной, серебристой ручкой. Черты его лица были видны смутно, но Джим ощущал всем своим существом, что он ухмыляется, и от этого чувства ему было не по себе. В первые секунды молодой полицейский подумал, что это Израил, но приглядевшись повнимательнее понял, что обознался. Незнакомец пристально и пытливо смотрел на него, и от этого взгляда Джим хотел скрыться, сбежать в неизвестность, став невидимкой, но он лишь беспомощно ёжился, боясь пошевелиться. Из состояния оцепенения его вывел сильный и резкий толчок. Он повернулся в сторону человека, врезавшегося в него. Это была на первый взгляд привлекательной наружности девушка, одетая не по погоде легко: мешковатая, мужская кофта, чёрного цвета, рукава которой были засучены, открывая часть странной татуировке в виде непонятных надписей древними, неизвестными Джиму иероглифами на левой руке, светлые, облегающие джинсы и чёрные массивные берцы. Она была высокой, с красивыми, женственными формами. Лицо её было по настоящему прекрасным: щёки её немного раскраснелись от холода, большие губы были тёмно-вишнёвого оттенка, а зеркальным, серым глазам придавала эффектности чёрная подводка. Но что-то в её привлекательном лице пугало и настораживало, словно это всего лишь некое подобие маски, скрывающее неистовую, дикую, неукротимую звериную сущность. Длинные волосы, от корней насыщенно чёрные, а к кончикам переходящие в белый цвет, обрамляли её бледное, правильной формы лицо. Можно сказать, что внешне она была идеальной, за исключением большой, чёрной родинки под левым глазом. От неё приятно и сладко пахло духами с ароматом пиона. В руках девушка держала небольшой дрожащий комочек, заботливо завёрнутый в старый, тёплый, вязанный шарф.

– Извините, – негромко буркнула она. – Я очень спешила.

– Куда Вы шли в таком виде? – изумлённо спросил Джим. – На улице жутко холодно, а Вы так легко одеты!

Девушка молча развернула свою ношу. Это был маленький, чёрный котёнок, с густой и длинной шерстью, местами свалявшейся в грязные колтуны. Он слабо попискивал, жмуря глаза и укрывая нос лапкой.

– Я выскочила за ним сразу, как только смогла уговорить хозяйку дома его взять, – пояснила девушка.

Джим ласково погладил котёнка между ушек.

– Вы, как я понимаю, приехали сюда недавно? – бодро улыбаясь спросил он.

– Да. Снимаю комнату в доме Синтии, – она протянула ему руку в знак приветствия. – Николь Симонс.

– Джим Эландер, помощник шерифа, – ответил он крепким рукопожатием. Девушка натянуто улыбнулась. Она дрожала от холода, зябко ёжась и переминаясь с ноги на ногу. Джим недолго думая снял своё пальто и протянул его ей. – Позвольте, я Вас провожу.

– Спасибо, – благодарно кивнув ответила Николь, но в глазах её притаилось зловещее торжество. – Мне будет приятна Ваша компания.

Он уже протянула руку, чтобы забрать пальто Джима, как неожиданно их окликнули. Это был Пит, нёсший подмышкой три небольшие книги в потрёпанном переплёте. Увидев Николь, он улыбнулся и поспешно подошёл к ней, предварительно сняв свой плащ.

– Я помню Вас, – сказал Пит, протягивая его ей. Она пристально и молча смотрела молодому человеку в глаза. – Вы недавно покупали книги в лавке старого Адамса, – пояснил Пит, довольно улыбнувшись и заботливо накинув плащ ей на плечи. – Я как раз нёс те книги, которые взял в тот день из его личной библиотеки. Думаю, он не сильно рассердится, если я немного опоздаю, провожая красивую, замёрзшую девушку домой. Жаль, что я не успел тогда спросить Вашего имени.

– Вам ни к чему его знать, – улыбнулась в ответ Николь.

– Что ж, тогда вы будете для меня прекрасной незнакомкой, – не отступал Пит всё так же довольно улыбаясь.

– Не хочу Вас огорчать, но меня Вы не одурманите своими слащавыми словами. Я далеко не такая наивная простушка, как остальные, – ухмыльнувшись резко бросила она и гордо вскинула голову. – Здесь Вам, увы, ничего не светит. Советую найти себе жертву попроще. Ту, которая будет Вам по зубам.

Джим с любопытством наблюдал за разыгрывающейся перед ним сценой, жадно ловя каждое слово и каждый жест. Его поразило, что на лице Пита не было и следа скорби по жестоко убитому Луису. Он словно изголодавшийся хищник смотрел на Николь. Он заинтересовался этой резкой, красивой, холодной и до ужаса чуждой и бесстрастной к людям девушкой. На её фоне Пит казался жалкой, беззащитной добычей. Она была настоящим зверем, лютым волком в овечьей шкуре, а не он. Это чувствовалось в её движениях, скрывалось в глубине её пронзительного, пытливого взгляда. И даже эта дурманящая внешняя красота и притягательность не могли скрыть её дикую, чёрную сущность. Джим сразу вспомнил нежную, печальную и беззащитную Викторию, и сердце его затрепетало при мысли о ней.

– Заберите свой плащ, меня проводи Джим, – уверенно произнесла Николь, и звучный голос её вернул его к реальности.

– Боюсь, что у него срочные дела и он не сможет Вас проводить, – с нажимом произнёс Пит, выразительно посмотрев на Джима и давая всем своим видом понять, что тому стоит согласиться с ним и уйти в сторону.

Джим утвердительно кивнул:

– Скоро сюда за мной должен приехать мой друг и начальник Дин. Я бы Вас проводил, но я правда не могу. Питер надёжный человек, можете мне поверить.

– Что ж, раз так, то пошлите, Питер, – холодно произнесла она, поудобнее завернувшись в его плащ. – Я замёрзла, поэтому хочу поскорее оказаться дома.

Глаза Питера засверкали от приятного поворота событий. Он аккуратно приобнял её за плечи, и они пошли сквозь холодную, ревущую мглу, медленно растворяясь в её безграничной, мельтешащей пустоте. Холодный воздух причудливыми облачками вырывался из его рта с каждым выдохом. Это успокаивало его взволнованный рассудок, заставляя сконцентрироваться на дыхании и временно абстрагироваться от внешнего мира и его гнетущего, ужасного воздействия. Его поразило поведение Питера, который словно бы и вовсе не переживал из-за гибели Луиса и его матери. Джиму был отвратителен и чужд этот цинизм, которым насквозь были пропитаны мысли, идеи и жизненная позиция Пита. Его сестра была другой. Она тонко чувствовала изломы жизни, её сердце было наполнено болью и скорбью, а слёзы были чисты и искренни. Джим совсем забыл, погрузившись с головой в омут своих невесёлых, путанных мыслей, о странном незнакомце, стоявшем и смотревшем на него через дорогу. Сейчас его уже не было на том месте, он просто ушёл, тая в сюрреалистических просторах метели. Однако тревога не покидала молодого полицейского, которому казалось, что жуткий незнакомец рядом, он здесь, просто прячется в беспокойной снежной мгле, выжидая час, когда он сможет напасть. По спине Джима пробежал мерзкий холодок, он невольно поёжился. Ему вспомнились утренние слова Дина: «Уже никогда не будет так, как было раньше». Он вздрогнул от этой мысли. Да, он чувствовал, что мир меняется, как нечто великое и незыблемое, казавшееся когда-то вечным и нетленным, клонится к закату. Он вздрогнул от неожиданности, когда возле него остановилась машина Дина. Джим торопливо сел в прогретый, удобный автомобиль. Он посмотрел на своего друга, казавшегося заспанным и больным: глаза его были усталыми, сухие, непослушные волосы неопрятно торчали в разные стороны, на бледной коже выступили блестящие капли пота. Его правая рука снова была порезана и наспех, неаккуратно замотана платком, покрасневшим от крови. Всё темней становилось на улицах по котором они медленно катили в полном, гнетущем молчании. Жёлтые тёплые, приветливые краски словно бы сдул суровый, северный ветер, вестник великих бурь и перемен. Небо становилось насыщенно-лиловым, метель начала утихать. С востока наступала тьма, оставляя грязно-серые следы на пустынном небесном полотне. Силуэты Пита и Николи давно растворились в засыпающей, ласково убаюканной снежной мгле. Он знал, чувствовал всей своей сущностью, что его игра только начинается… Выйти на поклон… был дан старт игры на выживание… Чёрные огромные вороны сбивались большие, шумные стаи, оглашая окрестности скорбными, хриплыми криками, и искали неуютные, ненадёжные пристанища на ночь. Тени… Джиму казалось, что они перешёптывались, медленно и уверенно наползая на восток, стремясь в объятия к своей матери ночи, отгоняющей день на западные болотистые склоны. Холод… почти осязаемый холод смерти, навевающий грусть и тоску на затуманенный магией ноябрьского тлена рассудок. Иногда нужно слышать то, что говорят и не искать другого смысла в обычных пустых словах. Они всего лишь буквы, набор разнообразных звуков, которые одушевляются только посредством человеческой мысли, нашего восприятия и индивидуального воображения. Они искажены под призмой наших желаний и страхов. Иногда нужно видеть скользкую, опасную истину, то, что есть на самом деле и не строить разрушительных иллюзий, за которые в последствии будет цепляться наша слабость. С этих небес можно больно рухнуть на твёрдую, каменистую землю, ломая навсегда крылья и жизнь. Свобода и падение бывают так близки, словно сиамские близнецы иногда они едины. Каждый шаг – это сделка. Мир пуст и переполнен одновременно. Старый, забытый, полусгнивший хлам и бескрайняя, бесконечная чернота. И за всем этим Великий Кукловод, ловко дёргающий за нити и движущий своими искусно сделанными и детально продуманными марионетками.

В голове Джима творился хаос разрозненных, несвязанных между собой мыслей. Он смотрел в окно, на медленно ползущую панораму пустынной, хмурой улицы, ведущей в белую, пространственную пустоту. За плотной завесой этого мира он словно бы видел возвышающуюся над скорбными руинами проклятого, чёрного Вавилона тень Великого Кукловода, окружённого молчаливыми ангелами смерти. Когда игра заканчивается, король и пешка падают в одну и ту же коробку. Они падают в вселенскую пустоту, из которой всё некогда вышло. У неё нет рамок, она есть вечность и даже время над ней не властно. Демоны, ужасные, непостижимы для нашего разума чудовища со скользкими телами и гигантскими щупальцами скованны в ней священными цепями до самого Судного Дня. Всадники Апокалипсиса томятся там, в безграничной бездне, они ждут своего часа в бескрайних просторах Пустоты. Джим видел это, закрывая глаза. Какой-то чудовищный механизм в его голове уже начал отсчёт, дал старт Игре, исход которой никому неизвестен. От жутких, реалистичных видений его отвлёк своим вопросом Дин:

– Что же ты мне хотел рассказать?

– У нас есть ещё подозреваемые…

7

Дин выслушал Джима, говорившего быстро и возбуждённо. Он довёз его до дома, пообещав заехать за ним часов в 7, а потом отправиться к Нилу в бар и расспросить местных пьянчуг и завсегдатаев о странных приезжих. Сейчас Дин не спеша шёл в архив по длинному, освещённому дрожащим, механическим светом дешёвых, продолговатых ламп, коридору. Он решил начать поиски дел, хотя бы немного похожих на произошедшее с Луисом Сиэтлом. Он ловко бросил на стул пальто и пиджак, засучил рукава, ослабил галстук и расстегнув две верхние пуговицы приступил к работе. Ему стало легче дышать. Он сосредоточено, жадно и досконально изучая каждую шершавую страницу, пересматривал пожелтевшие тома завершённых или заброшенных дел, одновременно с этим вдыхая их пряный аромат старости и сырости. Мелькали даты, люди, судьбы, события. Казалось их бесконечная, пугающая череда сведёт Дина с ума. Рана на правой руке снова начала кровоточить, приглушённая боль немного пульсировала, возвращая его из сладкого, полубредового состояния. Он стёр холодные капли пота с горячего лба. Он углублялся всё дальше, гонимый временем и слабостью, во всё более забытое, истлевшее прошлое. 2 года… 4… 5… Но за этими годами скрывалась пустота. Это были ничего не значащие, жуткие эпизоды из жизни старого, затерянного в глуши города.

В комнату осторожно вошла Кристен. Это была худощавая, низкорослая девушка 25 лет. Слишком ярко накрашенное лицо её с большими, вечно удивлёнными, голубыми глазами казалось по детски глупым и наивным. Её пережжённые, волосы, светло-соломенного цвета были собраны в строгий, конский хвост. На ней было старомодное, простое синее платье, свободного кроя с некрасивым, специфическим вырезом, уродовавшем её грудь и делающем её обвислыми мешками. Она всегда раздражала Дина, бегая за ним и унижаясь, она теряла последние остатки гордости, показывая свою слабость и ничтожность. Лунными, туманными ночами, которых в Грейвс Сити было неисчислимое множество, она плакала, мечтая о нём и прося холодное, бездонно-чёрное небо о взаимности с его стороны. Но небо пустынно, оно безучастно к людским страстям, мольбам и просьбам, тайным желаниям, скрывающимся глубоко в недрах скованной чувствами души. Они не слышали её слов, не видели её слёз, но она искренне верила им, нашёптывая свои самые сокровенные тайны.

– Дин, ты выглядишь усталым. Не хочешь кофе? – вкрадчиво спросила она и мило улыбнулась. Ей так хотелось оказаться в его крепких объятиях, почувствовать прикосновение его сильных, жилистых рук. Он повернулся к ней, и она стеснительно поправила непослушную прядь.

– Не сейчас, ладно? Я слишком занят для того, чтобы отвлекаться на такую ерунду, – сурово взглянув на неё, произнёс Дин. От напряжения, едва сдерживаемой злобы и презрения к ней вены на его шее вздулись. Изо всех сил он пытался сдержаться, понимая, что сейчас это попросту отнимет у него драгоценное время. Она хотела ещё что-то сказать. Кристен уже набрала в грудь побольше воздуха, желая возможно предложить свою помощь, но Дин её резко прервал с ярко выраженными в интонации нетерпением и отвращением. – Я сам. Уходи. Мне сейчас не до тебя.

Она покорно кивнула и исчезла словно безликая тень за массивной дверью, понимая, что и сегодня любовь прошла мимо неё, не оставив ни малейшего, едва заметного следа и всё ещё свято веря, что небеса когда-нибудь её услышат. Дин с облегчением вздохнул и снова приступил к поискам неизвестного составляющего, манящего в сладкое небытие. Лица, даты, места –они сливались в единую монолитную причудливую картинку. Наконец сказалось сильное напряжение, и он сдался. Дин отшвырнул последнее просмотренное им дело и посмотрел на дорогие часы на правой руке. Оставался только час. Он тяжело, устало вздохнул, взъерошив обеими руками и без того небрежно растрёпанные пшеничные волосы. Дин сидел один, на холодном сером полу, прислонившись спиной к высокому, надёжному стеллажу, в окружении бесчисленного количества старых, пожелтевших дел, в комнате с тусклым, белёсым, дрожащим светом. Рана на его правой руке всё ещё кровоточила и болела. Он устал… Запрокинув голову Дин безумно, жутко расхохотался. Смех его был сиплым, прерывистым и скоро перешёл в сухой лающий кашель. Неестественный, механический свет дешёвых, продолговатых ламп дрожал, но Дин не обращал на это внимание. Он лишь самозабвенно смотрел в гнетущую пустоту, думая о близкой, безликой смерти. Он устало прикрыл немного болевшие от напряжения глаза. Его горячая, влажная от пота ладонь оставляла на холодном, чистом полу быстро тающие отпечатки. Ему было плохо, воздуха не хватало. Казалось, он стал твёрдой или вязкой, ядовитой субстанцией с болью, проникающей в лёгкие и разрушающей их. Дыхание Дина стало прерывистым и резко вырывалось с негромким, неприятным свистом.

Он слышал осторожные, тихие шаги, гулким эхом отдающиеся от стен и потолка комнаты, наполненной раздражающим треском дешёвых ламп. Дин медленно открыл глаза, сердце его учащённо забилось, а тело онемело, опутанное липкими нитями страха и холода. Перед ним стояла его умершая сестра. Она мило улыбалась, глядя на него грустным, сияющим взглядом серых, бездонных глаз. На ней было надето то самое лёгкое, воздушное платье, в котором она была там, в таинственно перешёптывающемся, осеннем лесу, сокрытая тенью засыпающих на зиму сном забвения деревьев, когда смерть пришла к ней, бесшумно и незаметно подкравшись в виде проклятого зверя.

Дин пытался подползти к ней, хотел обнять её, крепко прижать к себе, но силы покинули его тело, скованное болезненной, безумной агонией. От слабости голова его кружилась, начало немного тошнить. Сестра с опаской отстранилась от него и поднесла указательный палец к алым, пухлым губам, призывая вести себя тише. Её детское, бледное личико, с которого, казалось, мгновенно стёрлись краски жизни и здоровый, розовый румянец, сделалось серьёзным. Она указала Дину на четвёртую снизу полку высокого, аккуратного стеллажа, забитого сухими, пожелтевшими делами двадцатилетней давности. Неожиданно за её спиной вырос ангел, в бесстрастном, прекрасном, суровом лике которого Дин узнал непокорного, неистового и могущественного Абаддона. У него были длинные, серебристые волосы, сияющими струями спускавшиеся по сильным плечам и мощному торсу. Глаза его полыхали яркими, изумрудными искрами, выжигающими своей холодной, отравляющей яростью. Яростью к миру и свету, к мнимому величию и отвратительному грехопадению. Он смотрел на Дина спокойно и бесстрастно, но за этой каменной, неподвижной маской скрывалось презрение. Огромные крылья Абаддона, изумрудно-зелёные сверху и плавно перетекающие в насыщенный, бездонно чёрный цвет, немного вздрогнули, едва не раскрывшись. Он шёл по воздуху, не касаясь босыми ногами холодного пола. От ангела исходило бледное, зеленоватое свечение, успокаивающе действующее на Дина. В руках, больше похожих на когтистые, драконьи лапы, непокрытые чешуёй с почерневшими кончиками тонких пальцев, он нёс чашу из серебра, богато и искусно украшенную изумрудами, алмазами, жемчугами и чёрными обсидианами. Энни вздрогнула и зябко поёжившись пошла на встречу великому, непокорному и мрачному ангелу смерти. В последний раз она взглянула на Дина глазами полными ужаса, но в то же время вдохновенного трепета и видение растаяло в едкой, зеленоватой дымке.

Странная болезнь Дина вновь ослабила хватку, разрешая затхлому, тяжёлому воздуху с большей лёгкостью наполнять его скованную цепями страшного, неизвестного недуга грудь. Он медленно, осторожно встал, аккуратно придерживаясь рукой за полку и пошатываясь побрёл к тому самому стеллажу, на который ему указывала сестра. Сердце его бешено колотилось и немного, неприятно покалывало. Наконец, недуг исчез, не оставив после себя даже слабости или головокружение. Пришло резкое и неожиданное исцеление, заставляющее надеяться, что болезнь вернётся не скоро. Дин смотрел старые, ветхие, тома забытых дел, стоящих на четвёртой полке. И там, среди незнакомых имён, мест и дат, покрытых пылью забвения, он увидел дело своей сестры. Аккуратно, с чувствами трепета, заботы и нестерпимой, глубокой боли, он взял старую подшивку в руки. Он держал её дело впервые в жизни. Ещё никогда он не был так близок к воспоминаниям о том дне. Его рассудок, не имевший больше в запасе сил, чтобы обуздать жуткую, неукротимую боль, был готов погрузиться в бурную, кипящую, ну сладкую и манящую реку безумия и забвения. Он разрыдался, лишённый сил. Разрыдался в гнетущей, мёртвой тишине старого, пустынного хранилища. Его рыдания переросли в хриплый, истерический смех. Он прижал к сердцу старую, пожелтевшую от времени и заточение в забытой тени прошлого, ничего не значащую бумагу, словно та имела силы, способные вернуть Энни к жизни, дать шанс переиграть тот ненастный, осенний день. Придя в себя от порыва неожиданно нахлынувших гигантской, разрушительной волной воспоминаний, он взял ещё одно пыльное дело. 19 сентября 1992 года, возле статуи Азраила на западном кладбище Сансет Хоррор найдено тело Ллойда Мора, 15 лет. В правую руку ему была вложена роза, на груди вырезана печать Соломона. Рядом с телом обнаружена книга, раскрытая на изображении Ниарцинеля, сидящего на престоле в Бээр Шахат и текстом на иврите с другой стороны. В тексте от руки написаны слова: Шахат, Машехит, Ддавэ. Потом семилетняя Илона Бейнтлиш. Её тело было найдено 25 сентября 1992 года возле колокольни Архангела Михаила. На её груди так же, как и Ллойда Мора была вырезана печать Соломона. Дальше 27 сентября 1992 года изуродованное таким же способом, как и предыдущие, тело пятнадцатилетней Виктории Кларк обнаружено недалеко от входа на колокольню Архангела Гавриила. Последняя жертва за этот период восьмилетний Тоби Макгауэр. Его изуродованное тело обнаружено 28 сентября у подножия статуи Самаэля в городском парке.

Рядом с этим делом лежало ещё одно, только сорокавосьмилетней давности. Те же символы, те же книги, те же цветы. Убийства выстраивались в определённой последовательности: первое тело находили у статуи Израила, второе у ног Аббаддона, третье и четвёртое недалеко от старых колоколен, пятое – в тенистом парке, распростёртым у ног Самаэля. Но на этот раз убийства происходили в октябре. Дин задумался над тем, что возможно его сестра тоже должна была войти в жуткий, проклятый список 1992 года. Её место возможно было у ног воинственного разрушителя Абаддона, поэтому именно он сопровождал здесь её дух. Получается, именно Дин спас её от этой ужасной участи. Кровь шерифа похолодела от сковавшего его тело нерушимыми цепями ужаса, сердце его бешено забилось, словно во время быстрого бега на дальнюю дистанцию. Убийца был рядом, скрывался в тени молчаливых, скорбных деревьев и кустарников, когда он, рыдая, обнимал остывшее, околдованное печатью смерти тело сестры. Он мог быть следующим… его тело навечно бы поглотил осенний, сказочный туманный лес, сражённый тёмным, кровавым недугом.

Казалось, это дело рук какой-то страшной, древней секты, наполненной губительной жаждой крови. Но у убийств не было строгой системы, которая была бы присуще тайным, оккультным организациям и обществам. Не было определённого возраста жертв, точных дат и промежутков, не было даже единого месяца. Были только молчаливые ангелы смерти и сезон, начинающийся по прошествии 24 лет осенью, когда природа умирает, засыпая предвечным сном. Можно было бы предположить, что это дело рук сумасшедшего маньяка, но временная разница между убийствами была слишком большой для одной человеческой жизни.

Дин слышал призрачные шепотки во тьме, видел, как извиваясь ползли чёрные, проклятые тени. Он стремительно и верно сходил с ума. Оглушающе громко зазвенел будильник. Пришло время ехать за Джимом.

8

Наступила темнота, великая и непроницаемая. Белый снег гипнотически медленно кружил, засыпая улицы городов призрачной, ожившей мглой. Джим стоял возле своего подъезда зябко ёжась и нервно озираясь по сторонам, и напрасно вглядываясь во мрак, надеясь разглядеть хотя бы одного сонного, усталого прохожего. Дыхание белыми, причудливыми облачками вырывалось из его рта, моментально растворяясь в промёрзшем, прозрачном воздухе. Пальто не могло полностью защитить Джима от почти материальных, цепких сгустков холода. Северный, непокорный ветер угрюмо напевал древним голосом баньши песнь смерти, сухие ветви оголившихся деревьев недовольно трещали, а гнилая, припорошенная снегом, старая листва шуршала, гонимая зимой и мраком в небытие. Вечные странники, призраки юного лета… скоро, очень скоро они уйдут на покой. Их негромкое, осторожное пение и шелест станут созвучны пению мёртвых, слышному только в пору безумия и бессонницы, существующему лишь в мёртвой, непроницаемой тиши.

Ночь и пустота, бескрайние и всепоглощающие. Тускло и белёсо горели одинокие огни квартир, шумели поезда, мчащиеся в чёрную, бесконечную, сливающуюся с небом даль. Их звук, мерный стук колёс по рельсам, был хорошо слышен по всей округе, быстро и далеко разносясь в холодном, морозном воздухе. Улица стала частью, своеобразным продолжением великой пустоты Вселенной. Джим остро чувствовал одиночество. Неслышно к нему подкралась суровая любовница зима. Он знал, что в загадочное ночное время в головы людей приходят иные мысли, окутанный мраком тайны и тленом смерти. Снег навевал тревожные сны городу, в котором царила безумная, гнетущая тишина, и, если сильно прислушаться, то можно было услышать грёзы, мечты и думы каждого уставшего, измученного жителя, шум которых сливается в низкочастотный, пульсирующий гул. Джим представлял, как смотрят во тьму со своих незыблемых, каменных престолов суровые ангелы смерти, слегка припорошенные быстро тающим, первым снегом. Они пугали Джима в детстве, вызывая горестные ночные кошмары, и страх этот со временем никуда не исчез, а лишь вырос и ещё сильнее укрепился в его сознании.

Снег заметал старые, запутанные следы, стирая их с полотна дорог и истории. Одинокий, высокий уличный фонарь горел туманной, белой сферой. Чёрные тени сплетались, танцуя под неслышную для человеческого уха музыку траура в ночи. Джиму стало не по себе, он чувствовал чей-то пристальный, пронзающий на сквозь взгляд.

Он повернул голову в лево и вздрогнул от неожиданности. Рядом с ним стоял незаметно и бесшумно подошедший молодой человек, тот самый незнакомец, которого он видел несколько часов назад. На нём была та же странная, старомодная одежда, а в руке он крепко сжимал свою дорогую трость, с серебряной рукояткой в форме черепа, инкрустированного ярко сверкающими сапфирами. Теперь Джим смог разглядеть его лицо. У незнакомца были миндалевидные бездонные, иссиня-чёрные, сияющие глаза, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами, прямой, ровный нос и ярко выраженные острые скулы, подчёркивающие его худобу и внешнее благородство. Все его движения были таинственны и элегантны, в нём чувствовалось нечто необычно прекрасное. Он притягивал своей мрачной и грустной красотой, которая кажется присущей только чистым и лучезарным ангелам. И всё же под этой маской внешнего совершенства, скрывалось что-то тёмное, безумное и опасное. Незнакомец приподнял шляпу в знак приветствия и хищно улыбнулся.

– В такую холодную погоду Вы кого-то ждёте, стоите здесь, на сильном, северном ветру, мысленно подгоняя своего друга. Вы гоните время и не цените минут. Молчите, не стоит Вам сейчас говорить, – приятным, вкрадчивым голосом сказал незнакомец. – Не бойтесь меня, а бойтесь человека с незрячими глазами на спине. Он не тот, кем кажется.

Джим вздрогнул. С правой стороны к нему подъехала машина. Полицейский бросил не неё отрешённый, шокированный взгляд и с облегчением вздохнул, поняв, что это Дин. Джим снова резко посмотрел в лево, в сторону странного, пугающего незнакомца, но тот бесшумно исчез, словно растворившись в клубящейся, снежной тьме.

Тени ползли, изрезанные метелью, наполняя город ночными кошмарами. В гнетущей тишине Джим слышал, как бешено стучит его сердце, как горячая кровь пульсирует в висках, заглушая осторожные звуки окружающего мира. Дин просигналил, и этот резкий звук вывел Джима из ступора. Он поспешно сел в тёплый автомобиль, и они медленно покатили по сонной, плохо освещённой улице мрачного Грейвс Сити. Дин казался очень встревоженным: его волосы были причудливо, неопрятно взъерошены, пальто небрежно накинуто на плечи, а некогда привлекательное, мужественное лицо стало похожим на бледную посмертную маску. Они молчали, глядя в непроницаемое, ночное безумие. Дворники гипнотически ритмично метались из стороны в сторону, очищая лобовое стекло от липкого снега. Небо было бесконечно глубоким и яростно чёрным. Оно ненавидело этот мир и отвергало его, засыпая белыми, холодными, острыми осколками далёких звёзд. Оно было безжалостно и безучастно к людям и их грёзам в своём великолепном пылающем гневе. Лишь голые, одинокие деревья, словно восставшие после долгих лет кошмарного сна жрецы, поклонялись и молились ему, протягивая скрюченные руки, своему древнему, чёрному божеству забвения.

Джим думал о таинственном незнакомце и его загадочных словах, о человеке, с невидящими глазами на спине. В его сердце проникли угрюмый страх и неестественный, беспричинный трепет. Он не заметил, как быстро пролетело время, как закончился их путь и с его стороны окна показалась яркая неоновая вывеска «Бар у Нила». Джим и Дин торопливо вышли из машины, и, зябко поёжившись от пронизывающего насквозь ветра, направились в душное помещение питейного заведения. У входа в бар стояли громко смеющиеся, немного пьяные, могучие и заросшие местные байкеры, обнимающие своих легкомысленных, совсем юных подруг, мечтающих выбраться любыми путями из этого захолустного, угрюмого городка, лишающего молодых людей возможностей и свободы. Они были готовы прыгнуть в постель к грубому, жестокому мужлану, вечно нетрезвому от хмельного, забористого пива, лишь бы он увёз её прочь, разрывая связь с этим проклятым местом и прошлым. Джим смотрел на них с тоской и жалостью. Они для него были одинаковыми, пустыми куклами с ярким макияжем и в вызывающей, откровенной одежде. Они уже не раз пробовали наркотики, курили с 12 лет и мечтали только о славе и свободе. Уже в 16 они занимались любовью на задних сиденьях автомобилей своих парней, припарковавшихся на пустынной заправке или у кромки леса, а потом врали своим строгим, уставшим на работе матерям, что ночевали у подруги. Да, их судьбы были похожи. Ими пользовались, разрушая их жизненные позиции и устои, их обесценивали в пьяном и наркотическом бреду на вечеринках, им врали. Они не сами стали такими. Всему виной череда нелепых случайностей, встреч и знакомств. От них зависело немного, и они сломались, подчинились бурному, яркому и ядовитому потоку. Да, они были красивы внешне, но пусты, однотипны и скучны внутри.

Увидев Дина один из байкеров весело улыбнулся и бодро помахал ему рукой в знак приветствия. Шериф лишь кивнул в ответ и торопливо направился в бар. Внутри царил приятный полумрак, сгущался, образуя клубящуюся мглу, едкий сигаретный дым. Лампы казались окутанными волшебным, сказочным ореолом. В тёмном углу, недалеко от входа сидели Пит и Николь.

– Нужно подойти сначала к Стюарту с подружкой, – негромко прохрипел Дин. Джим согласно кивнул, и они медленно пошли к молодым людям, ловко обходя столики с пьяными, взмокшими от пота, уставшими от ежедневной рутины посетителями. Когда они подошли к ним, Пит весело улыбнулся и привстал. Он был уже немного пьян, слегка покрасневшие глаза его блестели, а ноги казались ватными.

– Джим, дружище! – громко и задорно воскликнул он. – И ты здесь…

– Тише, Пит, – негромко и вкрадчиво произнесла Николь, от который исходил всё тот же приятный, дурманящий аромат пиона. Она выразительно посмотрела на Джима, а потом пытливо, с интересом смерила хищным взглядом Дина и улыбнулась. Молодому полицейскому стало не по себе от этой неприятной, таинственной улыбки. – Боюсь, нас не представили друг другу. Меня зовут Николь, Николь Симонс. А Вы, как я понимаю, Дин Саммерс.

– Вы угадали, – натянуто улыбнулся шериф ей в ответ и перевёл взгляд на рыжеволосого великана. Джим заметил, как его друг невольно вздрогнул. В серых глазах сурового шерифа едва заметно промелькнуло чувство неподдельного страха. – Питер, Вы обещали моему помощнику показать тех двух подозрительных, приезжих байкеров.

– Но я могу помочь вам и допросить их! – возмутился Пит.

– Не стоит, – сдержанно и терпеливо ответил Дин. – Вы же не бросите прекрасную девушку скучать в одиночестве? При этом мы специалисты, это наша работа.

– Да, Вы правы, – помрачнев согласился Питер, тяжело рухнув на старый, местами потёртый, кожаный диванчик. – Это те двое, – понизив голос произнёс он и кивнул в сторону молодых людей, сидевших возле барной стойки и весело о чём-то перешёптывающихся.

– Спасибо, – поблагодарил Пита Дин. – Вы нам очень помогли. Что ж, не вижу смысла больше мешать вам. Приятного вечера, – с этими словами он повернулся и уверенно, не спеша пошёл в сторону подозреваемых. Николь не отводила от него взгляд, жадно и хищно пожирая его глазами. Но Пит этого не замечал, он был окрылён своей удачей и мнимой неотразимостью.

– Удачи, дружище! – громко пробасил он.

– И тебе, Пит, – с облегчением выдохнул Джим и поспешно поплёлся за Дином. Его пугали огонь одержимости и непреодолимая жажда хищника, горевшие в серых глазах прекрасной Николи. От присутствия этой девушки сердце его замирало от ужаса, а страх делал его накаченное, весьма гибкое тело очень неуклюжим.

Они быстро подошли к барной стойке, за которой сидели недавно приехавшие в город, подозрительные байкеры. Один был немного мрачный, с жёстким холодным взглядом карих, сверкающих озорными искрами, глаз и кривой, презрительной ухмылкой. Его лицо немного раскраснелось от изрядно выпитого алкоголя. По бокам его тёмно-русые, рыжеватые волосы были коротко пострижены, а оставшаяся наверху длинная часть была собрана в небольшой, высокий хвост. Не нём была клёпаная, байкерская косуха, белая футболка и светлые, варёные джинсы с цепочкой, заправленные в мощные берцы. Он сидел спиной к залу и слушал своего весёлого друга, сидящего к нему в пол оборота. Второй байкер взъерошил пятернёй свои чёрные, густые волосы и хитро взглянул на Дина своими серыми, раскрасневшимися глазами. Серая футболка его немного взмокла на груди от пота. На его могучей, сильной шее висел мощный, огромный, серебряный крест. На коленях небрежно лежал старый, потёртый тёмно-серый плащ. Чёрные полинялые джинсы его тоже были заправлены в берцы. Сероглазый парень прекратил беседу и, весело улыбаясь, словно бы непринуждённо и спокойно ждал, когда Дин подойдёт ближе. Однако его жилистые руки были напряжены, а на виске пульсировала вена, выдавая его безосновательное волнение. Дин остановился перед байкерами и достал своё удостоверение.

– Мне нужно поговорить с вами, молодые люди, – продемонстрировав свой документ холодно отчеканил Дин. Джим, немного волнуясь, стоял в сторонке. Он боялся помешать своему другу, боялся задать глупый или нелепый вопрос. Этот страх всегда преследовал его на работе. Он хотел быть хорошим, справедливым полицейским, как из старых, почти забытых фильмов и боялся облажаться, забывая, что люди привыкли вешать ярлыки и они не обратят особого внимания на его честность, открытость, правдивость и доброту, ища в них скрытый смысл и подвох.

– Что-то не так? Какие-то проблемы? – закуривая сигарету спросил черноволосый парень. Дин развернул к ним стул, стоявший возле соседнего столика, и вальяжно закинув ногу за ногу сел на него. Весёлый сероглазый байкер довольно улыбнувшись молча протянул шерифу сигарету, и когда тот принял её, дал прикурить. Это создало уютную, непринуждённую атмосферу между ними. Джим поёжился, почувствовав на себе хищный, демонически тяжёлый и таинственный взгляд Николи. Он боялся обернуться. В впечатлительном сознании его всплыли на ясный свет мыслей слова безумного незнакомца о незрячих глазах на спине, голова его начала кружится от тяжёлого запаха разнообразных курительных смесей. Он скромно сел в полумраке неподалёку от Дина.

– Так что Вы хотели узнать, шериф? – неестественно бодро спросил черноволосый байкер. Его мрачный, худощавый друг неохотно развернулся. Лицо его было сурово, тонкие губы искривила пугающая, укоризненная ухмылка. Он облокотился о барную стойку, смерив Джима пытливым, презрительным взглядом.

– Вы люди новые в нашем городе. Для начала хотелось бы узнать ваши имена, – выдохнув горький, сигаретный дым невозмутимо ответил Дин.

– Меня зовут Райан Эрикс, – громко представился сероглазый, черноволосый байкер. – Моего друга Бен Питерс. А Вас как зовут? Извините, не успел прочитать в удостоверении.

– Я Дин Саммерс, – он кивнул в сторону Джима. – А это мой друг и помощник Джим Эландер.

– Да, Ваш друг не очень-то разговорчив, – усмехнулся Бен яростно сверкнув глазами. Голос его был грубым и с приятной, почти незаметной хрипотцой. Джим молча опустил глаза, пытаясь сдержаться и боясь всё испортить своей враждебностью и агрессивностью.

– Давно вы тут? – пропустив колкость Бена мимо ушей продолжил расспросы Дин. – Где живёте?

– Мы здесь неделю. Снимаем комнату у церковника. В городе проездом. Не думаю, что мы останемся здесь на долго, – спокойным, ровным голосом ответил Райан и погасил свою быстро скуренную от нервного перенапряжения сигарету в пепельнице, выдохнув последний ядовитый, сизый табачный дым.

– Могу ли я поинтересоваться, что вы делали позавчера? – пристально разглядывая их сквозь сумрак спросил Дин.

Байкеры взволнованно переглянулись между собой.

– С утра мы были в библиотеке, в обед мы пошли домой. Вечером засели здесь, у Нила. Домой вернулись примерно в 11:30. В этом странном городке всех приезжих допрашивают? – смеясь и неудачно пытаясь скрыть своё волнение произнёс Райан.

– А кто-нибудь может это подтвердить? – не обратив внимание на колкость продолжил Дин.

– Священник Дуглас Кенуэй, – неебрежно бросил Бен, пригубив запотевшую кружку холодного пива. – Вы ко всем незнакомцам так относитесь?

– Нет, только к тем, кто копается в могилах, – спокойно и холодно ответил Дин и загасил свою сигарету в грязной пепельнице. Райан перестал улыбаться, он резко изменился в лице, сделавшись серьёзным.

– Мы помогали священнику. По всем вопросам обращайтесь к нему, – злобно прошипел сквозь стиснутые зубы Бен.

– Вы помогали священнику осквернять могилы? Как же это интересно! – довольно, с тёмным наслаждением произнёс Дин, видя, что зацепил их за живое и поставил в нелепую, неуютную ситуацию, словно загнав их в тупик. Он встал и дружелюбно улыбнувшись продолжил. – Что ж, если вы уедете, господа, то обещаю, я достану вас из-под земли и вырву вам сердце. Можете мне поверить, я настоящий псих.

На этом разговор был закончен. Он небрежно поставил стул на место и всё так же весело и добродушно улыбаясь медленно направился к выходу. Немного шокированный последними словами друга Джим, торопливо и неуклюже поплёлся следом. Прорвавшись сквозь толпы нетрезвых, шумящих людей наконец они вырвались в ночь. Свежий воздух наполнил лёгкие Джима облегчая жуткую головную боль и тошнотворное головокружение. На улице никого не было. Холодный, северный ветер причудливыми вихрами кружил сверкающие, большие и пушистые снежные хлопья.

– Это не они, – устало вздохнул Дин. – Но они могут знать что-нибудь полезное. Нужно поговорить со священником. Ох уж эти горожане! Всё время обвиняют незнакомцев во всех своих бедах. Небольшие города – это маленькие шкатулки с секретами. Только вот ключ к ним давно утерян. Грейвс Сити – это просто небольшой ад, и все мы горим в нём, даже не замечая этого. Вчера ещё здесь шёл дождь, а сегодня уже снег засыпает наши тревожные сны. Всё меняется слишком стремительно, я уже не успеваю за этим. Столько смертей… Что с тобой Джимми? Меня ведь не обманешь.

– Ничего, мне просто немного нездоровится, – стыдливо отведя в сторону глаз ответил Джим. Он боялся сказать правду своему другу, боялся холодного отчуждения и молчаливого осуждения с его стороны.

– Если не хочешь – не говори, – пожал плечами Дин. – Тебя подвезти?

– Нет, не стоит. Я лучше пройдусь, подышу свежим воздухом, – криво улыбнувшись ответил Джим.

– Как хочешь, – кивнул Дин и торопливо, не оглядываясь пошёл к машине. Его тёмный, чёткий силуэт казался одиноким в этом холодном, пустынном месте. Джим повернулся и немного пошатываясь пошёл в сторону своего дома. Ему нестерпимо сильно захотелось курить. Сигарет с собой у него не было. Ещё с утра его пачка закончилась, и он пообещал себе, что она была последняя и он бросит. Но теперь он сожалел о принятом ранее решении, его организм, скованный слабостью после сильного, нервного перенапряжения, никак не мог войти в привычный ритм и нуждался в никотине ровно так же, как и в обычном воздухе. Джим не спеша шёл вперёд, мимо чёрных, угрюмо нависающих домов и пустых окон-глазниц. Неожиданно он остановился. Перед ним стояла Виктория. Её рыжие, вьющиеся волосы её трепал безжалостный ветер, околдованный яростной, зимней стужей. Она шла, зябко ёжась от холода и задумчиво глядя себе под ноги.

– Что Вы здесь делаете? – недоумевая спросил Джим. Виктория вздрогнув остановилась и испуганно подняла на него раскрасневшиеся, опухшие от слёз глаза.

– Я просто прогуливаюсь. Пит ушёл, а одна дома я сидеть не могу. Мне страшно в пустом доме, – негромко ответила она.

– На улице холодно, да и опасно в это время гулять здесь в одиночестве. Давайте я провожу Вас до дома, – мягко улыбнувшись произнёс Джим. Она кротко кивнула в ответ, и они вместе пошли по тёмной, едва освещённой улице, сквозь тьму и страх в тепло и уют пустого дома.

– Скажите, – неуверенно начала Виктория. – Часто ли Вы задумываетесь о жизни? Кто мы? Ангелы, светлые души, посланные на землю Богом? Или просто набор генов? Плод смешения крови? Если верно последнее, то почему мы должны быть благодарны за жизнь? Она, как и мы, просто часть сложного биологического процесса. Наш разум – это создание эволюции, а не Бога. Наше общество, мир созданный нами и окружающий нас, деньги, титулы, социальные статусы – бессмысленно усложняющая существование и отдаляющая от естественных потребностей система. Если это так, то смерть всего лишь увядание, конец. Наше существование лишено смысла без веры и Бога.

– Не стоит Вам думать о смерти, Вы ещё так молоды, – сочувственно посмотрев на неё сказал Джим.

– Но смерть всегда рядом, – испуганно возразила Виктория. – Луис… Он был ещё ребёнком. За что? Скажите, за что? – она снова разрыдалась, не в силах сдерживать горячие слёзы.

– Мы найдём убийцу, обещаю Вам…

– Я одна, – перебила его Виктория. – мне так холодно и одиноко. Мне страшно. Брат считает мои мысли бредом, всего лишь больной фантазией. Мне не к кому идти со своим горем…

– Если хотите, – негромко начал Джим. – то можете делиться со мной. Бывает, что легче поделиться с незнакомцем.

– Спасибо, – поблагодарила Виктория. Она смотрела ему в глаза с надеждой, как на долгожданного спасителя, несущего покой и умиротворение. – Вы очень добры.

Джим крепко взял её за руку и вместе они пошли по тёмным улицам, занесённым снегом забвения.

Часть 3.

Пустынная дорога смерти.

1

Дину снилась белая, иссохшая, потрескавшаяся, каменистая земля, с редкими торчащими из бесплодной почвы скрюченными, больными лишаем, чёрными деревьями. По небу плыли низкие, тяжёлые свинцовые тучи. Огромными стаями кружили над пустынными долинами скорбно и жутко крича крупные вороны. Дин стоял на высоком холме, и холодный, сильный ветер пробирал его горячее тело до самых костей. Он самозабвенно смотрел на белый, клубящийся туман, который полз из вод иссиня-серой реки, по берегам окружённой потрескавшейся, иссушенной, глинистой землёй, бесплодным призраком обволакивавший и скрывавший скованный неизлечимой, тяжёлой болезнью, неприветливый пейзаж. Рядом с Дином стоял Азраил в чёрном, изорванном по краям тяжёлом гиматие, на бледной, обнажённой, сильной груди у него было множество изящных, сверкающих украшений из серебра, сапфиров и крупных, синеватых жемчужин. Он держал свою правую руку, с искусно сделанными, большими перстнями, инкрустированными обсидианами, синеватыми аметистами и алмазами, на своём остром, длинном мече, словно бы отдыхающем в простых, обшитых чёрной кожей ножнах. Крылья его были сложены, а глаза на них закрыты.

– Хочешь знать почему именно ты? – негромко спросил он, глядя в тёмную, сверкающую от всполохов бешенных молний даль.

– Да, – твёрдо ответил Дин.

– Ты забыл, – вкрадчиво произнёс ангел смерти. – Прошлое ушло с кровью… Ты уже встречался с этим адским псом раньше, но выжил. В тот день он избрал тебя своим жнецом… Ты был близок ему, такой же изгой, как и он… Наш долг теперь вести тебя к судьбе. Мы не можем тебе открыть всего. Нам запрещено… Но мы не покинем тебя. Время пса сочтено… Скоро на его цепь посадят следующего. Твой долг принести старому псу покой…

– Что это за место? – посмотрев по сторонам спросил Дин.

– Это пустынная дорога смерти. Тебе видна лишь малая её часть. Это самоё её начало – исток ядовитой реки. Дальше начинается поле с чёрными, как ночь, крупными, бархатистыми розами. За ним туманный, непроходимый, тёмный лес, наполненный блуждающими, злобными тенями и призраками прошлого. Потом белый, пустынный берег с чёрными, истрескавшимися скалами и бескрайнее, вечно волнующееся, синее море. Через море проходит высокая коса из белых, жутко скалящихся черепов. По ней можно пройти к тёмному, узкому ущелью и огромным, увитым ссохшимся плющом вратам. Это врата в обитель мёртвых. В место, где правим мы, ангелы смерти.

– Здесь всегда такое небо?

– Да. Никогда луч солнца не опалит высохшую, истрескавшуюся пустошь, никогда. Вместо земли и песка пепел… дитя долины смерти, он жаждет воды, чтобы переродиться, он осквернён. Жадно ждёт божественную влагу. Возможно, когда небеса рухнут на землю, его жажда будет утолена. Посмотри. Ты видишь тени? Это не упокоенные души, бредущие сквозь толщу времени к вратам. Скоро они станут частью пепла. Они будут ждать возрождения, которое никогда не придёт. Они переродятся в зло, тёмных существ в конце времён, когда рог вострубит, призывая их, разрушая небесную твердь. Их сущность прогнила насквозь, – Азраил сурово, пытливо посмотрел на Дина. – Многие люди похожи на эти тени. Сбившись с пути, они превращаются в пепел, который вечно ждёт щедрый дар небес. Разница лишь в том, что люди ещё могут восстать из пыли и встать на дорогу туманных истин. Тени не могут этого сделать. Ты почти стал пеплом, Дин. Ты на грани. Знай это. Не жди изобильных дождей и милости небес. Вселенная глуха к мольбам. Иди своей дорогой.

– Но каков мой путь? Скажи мне! – взмолился Дин.

– На моих устах лежит печать молчания. Однажды мы открылись, поведав человеку о судьбах. Это было ошибкой. Теперь мы открываемся лишь избранным, – с необъяснимой тоской ответил ангел смерти и взглянул в тёмную, мутную, сверкающую яркими и частыми всполохами молний даль, словно там незримое, величественное воинство сражалось в блистающих, светлых доспехах с предвечным злом и адом, сокрытом в морской бездне. Он ещё крепче сжал рукоять своего меча. – Пора… – негромко прошептал он. – Пора уходить.

Он повернулся к Дину и расправил свои гигантские чёрные крылья. Тысячи зорких глаз открылись, излучая синие, холодное свечение и Дин провалился в тёмную, дурманящую бездну. Перед ним мелькали яркие, странные, почти безумные образы: прекрасная Николь, в белом, лёгком коротком платье и чёрном, не по размеру большом плаще. Она стояла на скалистом берегу, над ней кружили пронзительно кричащие чайки. Её глаза, серые, как сталь, пронзали тяжёлую армаду низких, свинцовых туч и туманную даль синего, волнующегося моря. Её кожа бледна и чиста, как снег, падающий на грешную землю. Солёный, холодный ветер трепал её волосы. В руках она держала хрупкую, белую розу без шипов. Она поднесла его к своим пухлым, тёмно-алым губам и поцеловала. От поцелуя цветок почернел, нежные, бархатные листья увяли. Она бросила её в воду, в холодную, яростно ревущую бездну. Песок, поднимаемый сильным, неукротимым странником ветром с угрюмых, каменистых склонов, превращался в чёрных, жутких ворон, летящих к низким, грозовым тучам.

Теперь Дин видел только небо. Тёмные, свинцовые тучи расступились перед его пронзительным, холодным взором и он увидел бескрайние, сверкающие просторы вселенной. Он прикоснулся к небу, но оно лишь задрожало, словно отражение на непроницаемой водной глади.

Дин лежал в небольшой, деревянной лодке, гипнотически дрейфующей средь непроницаемого тумана, клубящегося над Озером Духов. Он видел шаткую, прогнившую пристань и изумрудную, тёмную зелень леса вдали. Рядом с ним лежала Николь, смотрящая на него таинственным, пугающим, проникающим в самую душу взглядом. Они лежали в цветах, в чёрных, бархатистых розах и хрупких, белоснежных лилиях. Она обняла его, но объятья её были холодными и безжизненными. Эта девушка пугала его. Особенно её жуткая, чёрная родинка под левым глазом. Точно такая же, как у той сумасшедшей старухи, кормившей возле подъезда ворон. Во сне, он знал, что это она и есть, что это всего лишь одна из её форм, которым нет числа в этом мире и этой вселенной.

Наконец Дина поглотила безграничная, всесильная темнота. Его безумный сон прекратился, оставив после себя жуткое послевкусие и молодой шериф проснулся. Он открыл глаза. Его комната казалось дышала пугающим мраком. Дин медленно встал, его немного шатало. Включив в комнате свет, он посмотрел на свои руки. Они были в сером пепле. В ужасе от страшных ночных видений, оказавшихся вполне реальными и осязаемыми, он умылся. Холодные капли, сверкающими дорожками стекали по лицу. Он посмотрел в зеркало, и увидел в нём отражение сумасшедшего человека, с растрёпанными, отросшими волосами, сверкающим взглядом, бледной, болезненного оттенка кожей и длинной щетиной. Слегка пошатываясь он пошёл в свою душную комнату. Открыв окно Дин лёг на кровать и погрузился в беспокойные, неспешные воды сна.

2

На этот раз Дину снился Шут. Белые, длинные волосы его сияющими струями стекали по плечам и спине. Он сидел в удобном, роскошном кресле возле камина, задумчиво глядя в чёрное окно, за которым в бешенстве поднимая к небу снег, свирепствовала метель, и алые отблески огня играли на его бледном, худом лице. Штукатурка на некогда бордовых стенах и белом потолке местами обвалилась, создав причудливые, жуткие силуэты. Мебель была старой и обшарпанной, с порванной обивкой и стёртым лаком. Казалось, дом был долгое время необитаем. На бронзовых подсвечниках висели серые, широкие гирлянды паутины и пыли. Яркие краски давно уже выцвели, холсты отсырели, и теперь лица изображённых на них людей едва угадывались, превращаясь в смутные, призрачные видения. Стены угрюмого, разрушающегося дома печально стонали под напором холодного, по-зимнему яростного ветра. Напротив Шута сидела девушка, спасшая его в ту ночь от травли собаками. В руках она держала потрёпанную записную книжку с кожаным истёртым переплётом и перо. На неё было тёмно-серое, с чёрными кружевными вставками, недорогое, строгое платье.

– У меня есть только вы с Джоном. Я благодарен вам за это, – устало выдохнул Шут. – Я понимаю, что со мной у тебя не было бы будущего, что ваши чувства с Джоном светлы и искренни. И я рад за вас. Пускай эта радость и с примесью горечи. Я всё равно рад.

– Гэбриель… – неуверенно начала девушка.

– Нет, – резко оборвал её Шут. – это уже давно не моё имя. Послушай… Уже 2 месяца ты каждый вечер приходишь ко мне, рассеивая своим сиянием замогильный мрак. Дом оживает, когда ты смеёшься. Не забывай обо мне. Хотя бы изредка навещай меня.

– Я клянусь, что не брошу тебя, – твёрдо произнесла девушка.

– Вы единственные кто не жаждет моей гибели, кто не насмехается надо мной, – печально продолжил Шут. – Вы не бросаете меня, заботитесь, не называете сумасшедшим, хотя я и правда безумен. Я безумен в своей клетке одиночества и боли.

– Безумец ли ты? Да, возможно, – задумчиво произнесла девушка, глядя на пляшущие в старом камине языки пламени. – Но ты талантлив. Видения, лишающие тебя покоя, открывают тебе истины и тайны человеческих сердец и помыслов.

Шут взглянул на неё и печально улыбнулся.

– Я знаю пустынную дорогу смерти… я видел её, – едва слышно прошептал он. – Я слышу голоса теней и чувствую на руках их скорбный пепел. Я видел ИХ, суровых ангелов смерти. Они забрали у меня многое, но я их избранный, именно я. Это плата… за всё нужно платить, – Шут устало вздохнул и закрыл глаза. – Они шепчут даже сейчас. Там, в многоликой, бескрайней, предвечной тьме… Да, они там… Я слышу их шёпот… Скажи мне, Хелена, я безумец?

– Да, – виновато потупив глаза ответила девушка.

– Что ж, я надеюсь на это. Я чую смерть… скорую смерть…

– Ты знаешь, кто это будет? – встревоженно спросила она.

– Нет, – он откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел в окно, за которым всё яростней завывала злая вьюга. Он соврал, он знал ответ на этот вопрос, но не хотел верить, не хотел разбивать сердце бедной девушки, наполняя его чёрной кровью одиночества. – Ты веришь в то, что можно победить смерть? – негромко спросил Шут.

– Нет, – уверенно ответила она. – не верю. Всему есть конец. И ангел смерти рано или поздно спускаясь к человеку принесёт на своих крыльях умиротворение и покой.

– А что если жизнь и смерть просто иллюзия? Умелая игра света и тени? Если это просто представление, которым управляет кукловод? Великий кукловод, сокрытый в тени…

– Я не верю в это, – горячо ответила она и снова виновато опустила глаза.

– Пустота… бездна… я чувствую её… Она внутри меня… она внутри каждого. Она – это вечность…

Шут замолчал, его изумрудные глаза были полны скорби и боли. И снова перед Дином словно зловещий, тяжёлый занавес опустилась темнота. Он проснулся. Его тело сковал замогильный, предвечный холод. За окном жутко и пронзительно завывал ноябрьский ветер, а стены небольшой, уютной квартиры издавали странные, протяжные звуки. Они словно прерывисто дышали, скованные тяжёлой болезнью тлена. Дин встал и посмотрел на часы. Было 6 часов утра. Он поспешно оделся и пошёл на кухню, чтобы заварить себе утренний кофе, но кто-то начал настойчиво звонить в квартиру. Шаркающей походкой Дин поспешно направился к входной двери. Голова нестерпимо болела и гудела. Казалось чей-то вкрадчивый голос нашёптывал из пустоты: «Глаза, лживые, незрячие глаза…». Он открыл дверь, и с удивлением увидел за ней ту, которая пугала и завораживала его своей красотой, ту которая снилась ему в полночном бреду, ту, чей взгляд пронзает плоть, проникая в самую душу. Перед ним стояла Николь с шикарным букетом из алых, крупных роз и белых, хрупких, нежных лилий. Это странное и противоречивое сочетание цветов привлекало внимание и вызывало в человеческой душе смешанные чувства благоговейного трепета и отрешения. На ней было чёрное пальто, закрывавшее половину её прекрасного лица, светлые, поношенные, узкие джинсы были заправлены в мощные берцы. Она немного дрожала от холода.

– Вы заказывали букет? – приветливо спросила Николь.

– Нет, Вы ошиблись, – натянуто улыбнувшись ответил Дин. Ему было жалко продрогшую на яростном, северном ветре девушку. – Ещё только 6 часов утра. Неужели Вы уже начали их развозить? – недоумевая спросил шериф.

– Да, хозяйка заставляет работать даже ночью, – устало и печально вздохнув ответила она. – Снова ошиблась. Я ещё плохо знаю этот город. Хорошо, что на этот раз я попала к Вам, уже знакомому человеку, – Николь стеснительно отвела взгляд, но Дин видел холодный, надменный огонь и таинственную, непроницаемую тьму, скрывающуюся в её серых, бездонных глазах.

– Вы, наверное, замёрзли, – участливо посмотрев на неё произнёс Дин. – Проходите в квартиру. Согреетесь, выпьете чая или кофе.

– Вы так добры! – радостно воскликнула Николь и поспешно вошла в квартиру. Внутри царил приятный, уютный полумрак и гулкая, успокаивающая тишина. Он помог ей снять пальто и повесил его на единственную свободную вешалку в шкафу. Букет девушка небрежно положила на старый, лакированный угловой столик, и они с Дином пошли на светлую, освещённую желтоватым светом лампы кухню. На николи была грубой вязки, изумрудная, однотонная кофта. Она снова закатала рукава по локоть, открывая взору татуировку в виде длинной вязи старинных, непонятных символов и села на старый, скрипящий, обшарпанный стул. За окном было всё ещё темно и большой, чёрный, как смоль ворон сидел на голой, скрюченной ветке пристально наблюдая за шерифом и его гостьей.

– Что Вы будете чай или кофе? – спросил Дин поставив чайник. – Кофе есть только растворимый.

– Кофе, – пристально глядя на него ответила Николь. – Можно сигаретку?

– Не стоит девушке курить, – негромко произнёс он, но всё же придвинул к ней хрустальную пепельницу и протянул сигарету и зажигалку. Она закурила.

– Не стоит тратить на меня слова, – довольно выдохнув табачный дым и развязно закинув ногу за ногу сказала Николь. Она откинулась на неудобную, жёсткую спинку старого стула и хитро прищурившись смерила Дина любопытным, обжигающим взглядом. Она хищно улыбнулась. – При этом Вы и сами изрядно грешны. Вы не праведник, не Вам меня учить.

– Все мы не без греха, – спокойно ответил на её колкость Дин и достав две чашки и банку кофе из кухонного шкафчика поставил их на стол и придвинул поближе дешёвую, квадратную сахарницу. Он налил кипятка и бросил в свою чашку две ложки растворимого кофе. – Вам крепкий? С сахаром или молоком?

– Крепкий, с двумя ложками сахара, – ответила она, резкими и ловкими движениями пальцев стряхнув пепел в пепельницу. В сизом, ядовитом дыме от сигарет вид её был по настоящему зловещим и демоническим, а глаза казались чёрными и непроницаемыми. Дин посмотрел на неё, размешивая в её чашке сахар, и в душе у него зародилось чувство холодного, беспричинного страха. Она придвинулась к нему ближе, так, что он почувствовал удушливый, приторный запах духов, с ароматом пиона, такой едкий, такой ядовитый, словно бы скрывающий вонь гниения и разложения. Он вдыхал его снова, сердце его бешено забилось в груди. – Говорят, умирая, человек видит самое дорогое, что было в его жизни и сердце. Интересно, что видела она, Дин? Она видела тебя или как он убивает её? – вкрадчиво спросила Николь. От бессильной ярости шериф крепко стиснул зубы, вена на шее вздулась и ритмично пульсировала. – А что видел ты, Дин? Её или нож, входящий в твой живот?

– Откуда Вы знаете? – ошеломлённо спросил он, ставя перед ей чашку горячего, чёрного кофе и прислоняясь левым боком к дальней стене у окна. Она последний раз затянулась перед тем как загасить сигарету в пепельнице.

– Так что ты видел? – испытующе посмотрев на него спросила Николь.

– Я… – негромко начал Дин, задумчиво глядя в пустоту и словно прокручивая перед глазами вновь этот ужасный момент его жизни. – Я никогда не забуду этого, как бы мне не хотелось… Я словно снова там и вижу это… Тогда стояли декабрьские морозы… Знаешь, в мороз небо такое ясное, глубокое, в лесу всё словно бы погружено в особенный, волшебный сон. Умирать страшно, – он посмотрел на неё безумными, полными неподдельного ужаса глазами. – Ты понимаешь, что вот ты был, строил планы на жизнь, и вдруг тебя просто не стало. Ты просто исчез, и ничего в этом чёртовом мире не изменилось, нет. Всё осталось прежним, только ты мёртв… Я гнался за ним очень долго. Мы бежали через лес и рощи, пока он не ударил меня в живот ножом. Это было на открытой, окружённой силуэтами засыпанных снегом деревьев поляне. Я выстрелил в него. Попал точно в голову. Тогда я любил работать в одиночку. Молодой, сильный… Это притупило чувство самосохранения, сыграв со мной злую шутку… Я помню, как лежал на снегу в тишине зимнего леса. Сосны перешёптывались и сурово трещали вокруг меня. Я лежал рядом с его трупом. На таком морозе тело быстро остывает, а кровь превращается в липкую холодную жижу. Я ничего уже не чувствовал, мои ноги онемели, да и руками я едва мог шевелить. Я точно знал только одно – я умираю. В книгах обычно пишут, что герой видит перед смертью свой дом, мать, любимую, то, что некогда согревало его, было дорого. И тогда мне стало страшно. Я испугался не смерти, нет. В последние минуты своей испаряющейся жизни я видел бескрайнюю, чёрную бездну великого космоса, усыпанную холодными осколками сверкающих звёзд, планет и обрывками ярко сияющих галактик. Вдали от города и его огней небо чистое, ничто не мешает ему открыться полностью. Эта безграничная пустота заполнила меня. Мне было холодно. Я умирал. Но бездна успокаивала меня, проникая в самые глубины сердца… В моей жизни не было любви, а дом всегда был полон скорби… а бездна… бездна всегда была рядом… она пряталась в сердце… Возможно это было всего лишь бредом умирающего сознания, но я увидел в этой бескрайней, чёрной бездне ангела с множеством глаз на крыльях… я увидел Азраила… Он с любопытством смотрел на меня, а потом спросил: «Ты хочешь жить?». Я ответил, что да, хочу. Тогда он сказал, что я буду должен ему, что это своеобразная сделка. Я согласился и меня окутала тьма. Потом помню, как проснулся в больничной палате. Друзья сказали, что я написал СМС с местом своего нахождения и просьбой о помощи, и они приехали, но я не стал говорить им, что телефона с собой у меня не было, а окоченевшие, окровавленные пальцы не смогли бы набрать такое длинное сообщение. До сих пор я не знаю, что это было. Возможно я и правда в тот вечер взял телефон и набрал это сообщение, а бескрайняя, давящая своим холодным безразличием вселенная и чёрный ангел смерти – это просто пустые галлюцинации.

– Каково это умирать? Неужели и правда так страшно? – прищурившись спросила Николь. Казалось, рассудок Дина всё ещё был немного затуманен горькими воспоминаниями прошлого.

– Да, – хрипло выдавил он в ответ. – Люди не хотят жить вечно, люди просто не хотят умирать. Все умрут рано или поздно, от этого невозможно сбежать, как бы сильно этого не хотелось. Конец можно лишь отсрочить.

– Возможно, – негромко произнесла Николь, отпив из своей чашки горячего, бодрящего кофе. – А Вы когда-нибудь хотели убивать?

– Нет, – спокойно ответил Дин окончательно очнувшись и придя в себя от вновь нахлынувших переживаний, ставших результатом жуткой, глубокой травмы.

– Не стоит этого скрывать, – вкрадчиво и тихо произнесла Николь, задумчиво глядя на огромного, лоснящегося чёрного ворона, внимательно наблюдающего за происходящим сквозь мутное, кухонное окно. Её губы исказились в презрительной, высокомерной улыбке, словно серая, дорожная, липкая грязь пристала к её нежным рукам, испачкав тонкие, белые пальцы. – Это человеческая природа: ненавидеть и разрушать. Люди всего лишь более развитые, отвратительные, жестокие животные, – Николь бросила на Дина пытливый, пламенный взгляд. – Они врут, думая только о себе. На самом деле им плевать на других. Они видят не чужие проблемы и чувства, а лишь способ удовлетворить себя. Они не бояться причинять боль, использовать других, идти по горам из гниющих трупов к своим низким целям. Их заботит только личное счастье. Ваша жизнь – это просто игра на выживание, дикая и не имеющая ни границ, ни правил. Вы сами создаёте ад. Ты говоришь, что никогда не хотел убивать. А как же те частые мысли об убийстве Джима? О никчемности его жизни? А та шлюха с Хайзер-Хилл-Стрит? Её, кажется, вырвало на твой ботинок от перепитого алкоголя. Она грязь, мерзость? Да?

Дину стало плохо, его желудок словно сжался в пульсирующий комок, щёки и кончики ушей стали багровыми и начали гореть. Его тошнило, голова кружилась.

– Что… – задыхаясь от ужаса и волнения начал он.

– Что я несу? – весело и звонко засмеялась Николь. Аромат её духов душил его, заставляя его голову болеть и кружиться. – О, не бойтесь! Я знаю многое!

– Кто Вы? – недоумевая спросил шериф.

– Я? Я новенькая девушка в этом городе, которая очень любит животных и работает в цветочном магазине у Софии. Милая и добрая девушка, хочу я Вам сказать, – она самодовольно улыбнулась и пригубила чашку остывшего, чёрного, как ночь, кофе.

– Но откуда…?

Она резко сделалась серьёзной, глаза её наполнились чёрной, холодной и бескрайней пустотой вселенной. Николь немного наклонилась вперёд.

– Этот город знает всё… – оборвала она его и увидев ужас, исказивший привлекательное, мужественное лицо Дина, громко и хрипло засмеялась. Чёрный, гигантский ворон зловеще закаркал и со всей силы начал биться в закрытое окно, стекло которого опасно вздрагивало в такт его ударам. Происходящее казалось настоящим, ужасным безумием. Николь встала, гордо вскинув голову и пристально, выразительно глядя на Дина. – Свобода через умиротворение, умиротворение через очищения, очищение через страдание… Воспоминания, они у нас в крови, бегут по венам, разрывая тело на части… – неожиданно и громко зазвенел будильник, последний раз хрипло каркнув улетел огромный чёрный ворон, растаяв в приятном, лиловом сумраке. – Я думаю, мне пора, – негромко вздохнула Николь и направилась к выходу.

Ошеломлённый и сходящий с ума, от происходившего пугающего бреда Дин сильно шатаясь поплёлся за ней. Ноги его не слушались, казались ватными и гуттаперчевыми. Он не смог допить кофе, аппетита совсем не было, его немного мутило. Она быстро натянуло своё пальто, взяла букет и вышла за дверь, в таинственный, холодный мрак обшарпанной лестничной клетки. Дин не мог прийти в себя после разговора с этой пугающей, проницательной, но прекрасной и манящей в сладкие, пьянящие дали страсти, девушкой. Он задумался над своим прошлым.

Хотел ли он убивать? Да, хотел. Никто так и не нашёл тело той проститутки с Хайзер-Хилл-стрит. Её никто не искал. Он помнил, как шёл ночью по пустынной улице. Она была очень пьяна, тушь потекла, алая, вызывающе яркая губная помада неряшливо размазалась по лицу. Она шла, шатаясь из стороны в сторону. Никчемная, пустая кукла. Он даже не задумывался, что она может быть светлым ангелом, падшим во мрак и грязный разврат мерзких, холодных и безразличных, человеческих душ, смердящих гнилью и дымом. Быть может жизнь её выгнала на улицу сурового, дикого города, её мать и отец умерли, не успев сказать чего-то очень важного, родственники бросили в одиночестве, отобрав наследство. Быть может именно тогда грязь поглотила её, заставила выживать таким омерзительным способом. Но в тот момент он не задумался над этим. Она упала, разбив в кровь коленки, её вырвало на его новые, чистые ботинки… это была случайность, безумная и резкая вспышка неконтролируемой ярости… его пальцы сомкнулись на её горле… Да, её никто не искал… а тело… гиблые болота Грейвс Сити непроходимы… они умеют хранить тайны в гнетущей темноте и удушливых испарениях, в бездонных, вязких трясинах… Дина тошнило, на любу выступили блестящие, небольшие капли пота. Он помнил, как нёс её тело во мрак лесных, туманных сводов, как мерзко щекотали её волосы его щёку и шею. В тот момент она казалась полым манекеном, выброшенным жизнью на обочину грязного шоссе под названием «Мир». Она была просто ненужным, человеческим мусором с некогда бившимся сердцем. Он освободил её от этого. Его ярость сделала это… он был просто зверем, вкусившим человеческой крови и обезумившим от этого.

Руки Дина дрожали. Кто-то видел его тогда, 5 лет назад, в том тёмном, негромко переговаривающемся лесу. Видел и запомнил. Кто-то рассказал ей об этом. Эта мысль испугала его, сковав бешено бьющееся сердце и тёплое тело холодными когтями ужаса.

Он посмотрел в окно. На скрюченной, одинокой ветке снова сидел ворон, но только этот был крупнее предыдущего. Казалось, что глаза его, бездонные, иссиня-чёрные, почти человеческие, были полны многовековой, великой и безграничной мудростью. Его переливающиеся перья посеребрил сверкающий, словно звёздная пыль, иней. Увидев, что за ним наблюдают, он вспорхнул со скрюченной, оголённой ветки и скрылся в рассеивающейся, мутной темноте.

Смерть… Он помнил, как умирал… Оставив холодный, горький кофе на столе Дин пошёл в спальню и начал собираться. Впереди его ждал безумный, безутешный день.

3

Джим сидел в гнетущей тишине и одиночестве, сгорая от нетерпения и ожидания. До этого он позвонил Виктории, чтобы спросить её о самочувствии. Когда они расстались накануне вечером, она была в ужасном, удручённом состоянии. Она не выходила у него из головы. Её большие, открытые, печальные, заплаканные, зелёные глаза, растрёпанные огненно-рыжие волосы, лёгкий, здоровый румянец, причудливые веснушки, светлые ресницы и пухлые, алые, потрескавшиеся губы – всё это заставляло его сердце биться чаще. Ему хотелось приласкать её, почувствовать её успокаивающее тепло, сберечь её от всей тьмы и холода грязного мира и разлагающегося общества. Она была рада, что он позвонил ей. Сказала, что брат не вернулся домой ночевать, пришёл только под утро уставшим. Он объяснил ей, что ночевал у девушки. Виктория видела один раз Николь мельком и сразу поняла, что он был именно с ней. Эта роскошная, необычная девушка пугала её. Было что-то едва уловимое в её пламенном взгляде и изящной походке, что-то хищное и противоестественное, поддельное и нечеловеческое. Джим успокоил Викторию, сказав, что это возможно всего лишь ошибочное и неверное первое мнение и на самом деле Николь милая и доброжелательная девушка. Он сам не верил в свои слова, ощущая перед ней невольный, беспричинный страх. Но Джим не хотел угнетать и без того расстроенное и измученное сознание Виктории своим мнением. Он не знал любовь это или временный, пылкий интерес, но мысли его рядом с этой нежной, чувствительной девушкой путались и его сердце наполняло только одно желание: оберегать это хрупкое, беззащитное существо, светлый и тёплый лучик солнца в вечном праздном человеческом жестоком царстве тьмы и безразличия. Джим ждал Дина, сидя в удобном, уютном кресле в роскошной, светлой гостиной фамильного дома Эландеров, выполненной в серебристо-лиловых, приятных и успокаивающих взволнованное сознание тонах. Здесь приятно пахло пряностями и свежим, зелёным чаем, перебивая отвратительный запах сырости, исходивший от старого, грубо и мощно сделанного камина. Мебель здесь была сделана на богатый, замысловатый стиль викторианской эпохи. На полках аккуратных шкафчиков стояли старинные истёртые тома книг разнообразных жанров и эпох. В небольшом серванте мирно покоился, поблёскивая в ярком, белом свете дорогой, искусно расписанный фамильный фарфор матери Джима, единственное, что осталось от наследства её родителей. Он был здесь совершенно один, погружённый в печальные и угнетающие мысли и воспоминания о ней. Он почти забыл, как она выглядела, зато в его память глубоко врезался её приятный, нежный запах с ненавязчивыми нотками цитруса. Его любимая, вечно одинокая, истерзанная жизнью мать… Неожиданно для себя он вспомнил о странном, сумасшедшем незнакомце, сказавшем ему о лживых глазах. Ему стало страшно от этого нахлынувшего мощным, сносящим всё на своём пути потоком воспоминания. Он зябко поёжился и машинально запустил руку в карман, в котором обычно лежали сигареты. Сейчас там было пусто и от этого ему стало ещё хуже. Казалось вся его сущность, каждая клетка, миллионы связанных между собой молекул хотели бы впитать в себя ядовитый, сигаретный дым. К дому подъехала машина Дина.

Джим поспешно накинул пальто, обулся и вышел на улицу. Небо на востоке уже стало серебристо-лиловым, ночь напоминающая, трупные пятна на теле умирающего небесного купола, медленно и с неохотой отползала на запад, словно превращаясь в тень могучего Аббадона. Ветер переменился, теперь он мощно нёс своё холодное, наполненное шепотками смерти и зимы дыхание с северо– востока, изменяя направление вечной скачки табуна диких, неукротимых, железных лошадей по серым, выцветшим крышам обветшалых частных домов.

Фамильный дом Эландеров выделялся среди других строений Грейвс Сити, также, как и фамильные дома Адамсов и Дэвидсов. Некогда этот дом был больше похож на полуразрушенный сарай, именно таким он достался отчиму Джима, Эдварду Эландеру, от дяди, разорившегося пьяницы и картёжника. К тому времени он уже женился на беременной Элизабет Томпсон и имел в кармане приличную сумму денег, доставшихся ему от отца на несколько лет раньше. Элизабет любила природу, она любила бескрайние лесные просторы и мрачные, бесплодные, суровые пейзажи Грейвс Сити, наполненные непокорным духом свободы. В скором времени Эдвард построил ей настоящую золотую клетку, с туманной, тенистой аллей, уходящей в небесную, холодную высь. В сезоны непроницаемой мглы у этой аллеи не было конца, она становилась дорогой, ведущей в другие, невообразимые и недоступные человеческому разуму миры. Перед домом росли две скрюченные, невысокие вишни и большие, пушистые кусты крупных роз разных цветов, которые так любила Элизабет. Она чахла и умирала в тех садах, желая только освободиться и вновь увидеть бескрайние, изумрудные просторы, окинуть их взглядом, лишённым боли и мучений. Аллея была последней её отдушиной, сохранявший и продлявшей её серое, подавленной существования, замедляя развитие болезни. Даже спустя годы двухэтажный, роскошный дом сохранил свою элегантность, сочетающуюся со строгостью и спокойным, заслуженным величием. В его серых, каменных стенах и изогнутых ветках плюща, оплетающих второй этаж дома, сохранились её слёзы, боль и страдания.

Джим шёл по припорошенной липким, тяжёлым снегом дорожке. За эту ночь суматошная метель одела город в белый, похоронный саван, скрывающий ядовитое, чёрное гниение под мнимым великолепием. Он торопливо сел в тёплую машину Дина, прячась от холода и отвращения. Внешний вид сурового шерифа стал ещё хуже, едва ли можно было в нём узнать привлекательного обольстителя с лёгкостью разбивавшего сердца девушкам и оставляющего после себя неизгладимый, глубокий след. Взгляд его казался задумчивым и затравленным, волосы были наспех неаккуратно уложены, глаза впали, под ними залегли глубокие чёрные тени. Он выглядел угнетённым и жутко уставшим.

– Что-то случилось? – участливо спросил Джим.

– Нет, ничего, – презрительно ухмыльнувшись бросил Дин.

– Но я же вижу, что что-то случилось, – печально вздохнул молодой полицейский и устало прикрыл глаза.

– Не лезь в это, Джим, – сквозь стиснутые зубы злобно почти прошипел шериф. – Это явно не твоё дело.

Джим замолчал. Он сонно смотрел в окно, пытаясь на время забыть образ Виктории. Снег уже давно прекратился. Небо полностью посветлело, приобретя приятный, нежный, светло-лиловый оттенок. На фоне него жутко и отталкивающе выделялись чёрные, искажённые силуэты ворон, огромными, бесформенными стаями, напоминающими забытых, древних, циклопических чудовищ, летящих с места последнего неуютного пристанища. Они были изгоями мира и света. Где-то далеко печально и скорбно звучали колокола, словно оплакивая умершую старуху осень.

– Не знал, что София держит цветочный магазин, – отрешённо бросил Дин чтобы разрядить появившееся, гнетущее напряжение.

– Она начала заниматься этим совершенно недавно, – спокойно произнёс Джим. – Она иногда заставляет доставлять цветы даже ночью и рано утром, выезжать на эти особые заказы. Я часто вижу этих бедолаг, которые у неё работают. А что такое?

– Ничего, – буркнул Дин наигранно внимательно глядя на дорогу.

За окнами машины мелькали будто сонные тени дома. Уже отсюда был виден чёрный силуэт Азраила вырисовывающийся на фоне первых, робких золотых лучей и молочно-белого восточного неба. Они свернули на запад, в сторону всё ещё лилового горизонта, убаюкивающего ночной мрак. Вскоре немного покосившиеся, спящие под белым снежным покрывалом, обветшалые дома бедного района закончились, уступая место лесам с вязкими болотистыми почвами и непроходимыми топями, ещё укрытыми полночной тьмой. В них словно скрывалось таинственное и непостижимое нечто, зорко и незаметно наблюдающее за жизнью, медленно ползущей в Грейвс Сити. Наконец они остановились возле ворот кладбища Колд Грейвс. Джим и Дин торопливо вышли из машины и молча направились в сторону небольшой церквушки. Это было белое, аккуратное здание с красивыми, яркими и почти фантастическими витражными окнами, гордо и чётко вырисовывающиеся на фоне скорбного, иссиня-чёрного, холодного лесного пейзажа. Казалось, словно это светлый, солнечный луч робко упал на угнетённую чёрной болезнью землю, несущий святое спасение и покой внутри. Они шли к тёмным двустворчатым дверям по едва заметной тропке. Снег вокруг лежал небрежными, сероватыми клоками, местами обнажая уродливую, сырую землю, и украшал скорбные надгробия и памятники белыми венками из хрупких, тяжёлых, ледяных цветов. Он одел Абаддона в белый, праздничный саван. Открыв одну створку скрипящей деревянной двери Дин и Джим вошли в церковь. Внутри царил уютный сонный полумрак, приятно пахло старым деревом и воском, лишь удушающий, резкий запах ладана вызывал головную боль. На полу лежали разноцветные причудливые узоры, созданные весёлой игрой света и разноцветных стёкол. Все скамьи были пусты и лишь на последней, ближайшей с правой стороны к алтарю склонившись над библией сидел священник. Это был плечистый молодой человек, с пепельно-серыми длинными волосами, собранными в хвост. Черты его гладковыбритого лица были суровы, грубы и мужественны: губы были большими, но не пухлыми, нос был прямой, а скулы квадратными и массивными, но в миндалевидных, серых глазах теплились чувства покоя и умиротворения. Он оторвался от чтения и удивлённо посмотрел на пришедших.

– Здравствуйте, Джим, – приветливо начал он. – Я рад, что Вы пришли ко мне. Вашего друга я увы, вижу впервые. Он, верно, не из моего прихода.

– Я не из чьего прихода, – мрачно бросил Дин, опередив Джима.

– А во что же Вы верите? – с ярко выраженным любопытством спросил священник и встал со своей скамьи, отложив в сторону библию.

– Ни во что, – сухо ответил шериф.

– Невозможно ни во что не верить, – покачав головой сказал священник.

– Значит я просто не верю в Бога и дьявола, а верю лишь в разум и собственные силы.

– Наверное, страшно так умирать, – задумчиво начал священник. – Без Бога и веры. Да и жить так тяжело. Всю ответственность за свои поступки и решение приходится брать на себя. Вы не верите в тьму и ад? В дьявола, толкающего нас на богопротивные поступки?

– Я видел многое, – презрительно искривившись произнёс Дин. – Я видел убийства, грабежи, насилие. И, можете мне поверить, во всех этих поступках не было дьявола, а были люди. Я не видел Бога, а видел людей, сетующих на жизнь и молящихся небесам, ожидая манны и помощи, неожиданного решения всех проблем. Они молятся им и проклинают их, не желая ничего менять. Они винят их в своих бедах и неудачах. Но небеса – это всего лишь небеса. Там нет помощи и даров. Люди сами создают свою жизнь и разрушают её. Не Бог, а они. Люди это всего лишь животные, но с идеями о собственной исключительности, отличности от природы и мечтами. Мы сами создали строй, который ненавидим, проклятую систему, поедающую нас. Мы говорим о Боге, которого нет, но который превозносит нас мысленно над животным миром. Это всего лишь иллюзия. Нам всё время кажется, что наше существование грандиозно, устремленно к великой цели. Именно мы придумали конец света, как праздное завершение нашего существования, ведь нам трудно поверить, что мы всего лишь часть бесконечного биологического процесса. Мир должен умереть с нами в великолепной, невообразимой агонии. Но истинна заключается в том, что мы просто более развитые муравьи, и рано или поздно нас всех положат в землю, как мусор или перегной. В один момент мы просто сгинем. Сложно осознать, что смерть – это просто конец нашего существования, за которым ничего не последует и не будет наград за праведную жизнь.

– Интересная теория, – на удивление спокойно произнёс священник. Стоящий рядом с ним Джим опешил от наглости Дина, ему было стыдно за него, щёки его пылали алым цветом. Но священник оставался всё таким же задумчивым и спокойным. – Вы случайно не Дин Саммерс?

– Мы знакомы? – удивлённо спросил шериф.

– Ваша мать была прихожанкой этой церкви, – печально вздохнув произнёс священник, словно погружённый в далёкие, полузабытые воспоминания. – Я был тогда ещё очень маленький. Она была очень доброй женщиной, казалась мне ангелом, сошедшим с небес. Она часто кормила меня яблоками здесь, в церкви и рассказывала мне о Боге. Её Бог был добрым и всепрощающим. Жаль, что он отнёсся к ней сурово. Я помню Вас и Вашу сестру, Энни. Если честно, то я часто вспоминаю о ней, – он улыбнулся. – Как она там? Я не видел её с детского возраста. Иногда мне кажется, что ради неё я бы отказался от сана и Бога, дарованного мне Вашей матерью. Она, наверное, удачно вышла замуж.

– Она умерла, – холодно и как-то неестественно небрежно бросил Дин. Лицо священника исказилось от боли и замешательства, он медленно сел на скамью. Казалось, он не сразу понял смысл сказанных Дином слов, не мог поверить в их истинность. Он побелел, глаза его покраснели, было видно, что ему едва удаётся сдерживать слёзы.

– Как? Когда? – хриплым, севшим голосом спрашивал он, всё ещё с трудом пытаясь осознать и усвоить в своём рассудке услышанное.

– Её убили 24 года назад, – сухо и отстранённо, с неохотой ответил Дин.

– Кто это сделал? Его нашли? – устремив молящий взгляд на шерифа продолжал расспросы священник.

– Нет, его не нашли. Неужели Вы не знали? – прищурившись, холодно глядя на него поинтересовался Дин.

– Энни была моей отдушиной, – словно не слыша вопроса, растерянно и самозабвенно глядя в пустоту начал священник. – Я до сих пор часто думал о ней, представлял, как она сейчас выросла. Я думал, что она уехала. Мои родители всегда держали меня в ежовых рукавицах, железная хватка отца душила меня. Когда мои родители узнали о том, что я общаюсь с Энни и Вашей матерью, они сначала посадили меня под замок, а потом отправили в школу интернат.

– Вы Дуглас Адамс? – поинтересовался Дин, уже зная ответ.

– Нет, – выдохнул шокированный от происходящего и молчавший до этого момента Джим. – Его зовут Дуглас Эсборн.

– Адамс, – хрипло сказал священник, стыдливо опустив глаза. Джим удивлённо посмотрел на него, впав в замешательство и словно онемев на время от потрясений. – Моя фамилия Адамс. Проклятье по праву рождения. Эсборн это девичья фамилия моей матери. Мне очень жаль Вашу сестру, Дин. И знайте, Ваша мать была необыкновенно светлой и доброй женщиной, несмотря на все трудности её жизни.

– Да, – грозно сдвинув брови, негромко прохрипел шериф. – Она молилась Богу до последнего дня, до самой смерти. Она умерла через год после Энни. Жаль, что тогда Бог её так и не услышал.

– Мне очень жаль, – сочувственно посмотрев на Дина произнёс Дуглас. – Милая Энни. До сих пор мне не хватает её доброты и света. Она яркий лучик в моей жизни. Надеюсь, небеса приняли её душу в свои объятья, принеся ей предвечный покой.

– Небеса, – раздражённо усмехнулся Дин.

– Из-за её смерти Вы потеряли веру? – прищурившись, спросил священник.

– Нет, – с горькой иронией и снисходительностью в голосе ответил Дин и посмотрел в сторону яркого, разноцветного витражного окна. – Я потерял веру из-за людей. Вы видели зажиточных, самодостаточных женщин, гонявших голодных грязных сирот, ничуть им не мешавших, уже лишённых жизнью и этим бессердечным миром детства? Вы видели, как они орали на них, отбирая последнюю веру в добро и людей, не давали им еды и тепла? Они считают этих бедных детей, отбросов противоестественного механизма системы и денег, социальных статусов и положений, мешающих разглядеть истинную, природную суть существования, грязью, избивают и прогоняют с мест холодных ночлегов, а потом вечерами, после посиделок с семьёй молятся Богу за свою чистую душу. И им так уютно, они не видят боли и страдания других, отмаливая грехи. И где же возмездие, где справедливый и всевидящий Бог о котором говорится в библии? Быть может, он ослеп? И где же в этой ситуации Его сущность? Или это дьявол толкал её на такую жестокость? Нет, это просто люди и их настоящая, животная природа. И знаете, по мне так лучше шлюхи, не молящиеся небесам, чем эти старухи, гоняющие беспризорников. Вот истинная грязь. Нас всех делают биологической массой с единым мышлением.

– Люди грешны и черны… – спокойно начал священник.

– Но не из-за Бога или дьявола, – резко оборвал его Дин. – Мы все просто более развитые животные, которым свойственно разрушение.

– Что ж, это Ваша вера, – кивнул Дуглас. – С Богом, или без. Но не думаю, что Вы пришли сюда за этим.

– Вы правы, – неуверенно начал ошеломлённый от услышанного Джим. – Как Вы, наверное, уже знаете, вчера утром на кладбище Сансет Хоррор нашли изуродованное тело Луиса Сиетла. Так вот, в ходе расследования мы узнали о Вашей связи с Беном Питерсом и Райаном Энгельсом, приехавшими в этот город недавно и занимавшимися мародёрством. Они сказали, что действовали под Вашим руководством.

Джим почувствовал на себе жгучий, полный презрения взгляд Дина. Он понял, что снова сглупил и сказал много лишнего. Джим стыдливо отвёл глаза, его уши налились пунцовой краской.

– Что Вы знаете о секте Ангелов Смерти? – прищурившись спросил священник у Дина, потом перевёл свой любопытный, испытующий взгляд на Джима. – А Вы? – не дожидаясь ответа, Дуглас продолжил. – Вы никогда не задумывались над тем, почему у нас в городе много статуй ангелов смерти? Почему даже церковь наша отлична от других? Почему мы много внимания уделяем культу смерти, похоронным обрядам? Почему, в конце концов, сам город носит такое название? Вам, Джим, стыдно этого не знать. Ведь именно Ваш предок был основателем секты. И именно он, вместе с моим предком так повлиял на город. У них в руках были власть, деньги и вера. Я долго искал их архивы. Пол жизни положил на эти поиски. И вот, совершенно недавно мне в руки попала их книга с основами этой тайной верами и её догмами. О, как же долго я с опаской искал нечто подобное в архивах отца, ночами пробираясь в его кабинет и рассматривая все документы при свете свечи. Насколько я понял из всех дошедших до меня свидетельств и документов секта существует до сих пор. Как я уже говорил, Ваш предок, Джим, Самуэль Девидс был основателем секты. Вместе с ним похоронено множество важных документов, но местоположение его могилы до сих пор остаётся неизвестно.

– Самуэль Девидс только мой названный предок, – негромко произнёс Джим. – По крови я не имею к нему никакого отношения.

– Странно, – едва сдерживая улыбку начал Дуглас. Он явно знал нечто важное, но скрывал это. – У Вас явные, ярко выраженные черты Девидсов. У этого семейства крепкое семя. Все рождаются черноволосыми, высокими, синеглазыми вот уже на протяжении как минимум десяти поколений. И эти черты лица… Вне всякого сомнения Вы Девидс.

– Боюсь, Вы ошибаетесь, – с нажимом сказал молодой полицейский.

– Что ж, вполне возможно. Продолжим нашу беседу. Когда я узнал о секте и о циклах убийств, то сразу заподозрил сектантов в их совершении. В найденной мной книге об этом ничего сказано не было. Многое из неё до сих пор остаётся для меня загадкой. Так вот, я решил продолжить изучение секты и поиски документов, поэтому привлёк тех двух молодых людей, о которых вы мне говорили, искавших на тот момент подработку, к делу. Доказать это я смогу, показав вам все те немногочисленные сведения, что мне удалось обнаружить и собрать.

– Что ж, тогда покажите, – отстранённо и холодно бросил Дин и вежливо улыбнулся. Казалось, в этой улыбке было больше фальши и презрения, чем в ежедневной нежности и заботе молодой жены о своём старом, дряхлом, богатом супруге.

Священник сделал вид, что не заметил этого. Он неторопливо встал, машинально поправив массивный крест у себя на груди, и направился к небольшой, едва заметной, деревянной дверце за алтарём, ведущей в его маленький, импровизированный кабинет. Дин и Джим поспешили за ним. Комната, в которую они попали, была небольшого размера. Пол и потолок в ней были выложены чёрными, немного потёртыми керамическими плитами, словно бы впитавшими в себя всю скорбь и уныние этого угрюмого места, тонущего в белёсой, бледной пустоте и чёрных нечётких тенях, а стены казались удручающе серыми и пустыми. Мутный, нездоровый свет пробивался сквозь два узких окна, освещая тучи призрачной пыли. Массивный, старинный, письменный стол из чёрного дерева был завален кипами всевозможных бумаг, исписанных красивым подчерком с затейливыми закорючками, стопками старинных книг с пожелтевшими страницами и с потрёпанными, истёртыми переплётами, небрежно были разбросаны по поверхности стола блокноты, ручки и простые карандаши. Казалось, что среди этого хаоса, настоящих руин разнообразных древних, эзотерических и исторических знаний, никак не находящих себе места в сознании и путающихся в тёмных просторах памяти, невозможно было разобраться и найти то, что было по-настоящему нужно в данный момент. Некоторые люди считают, что здания хранят в своих неодушевлённых, холодных камнях миллионы угасших судеб, похожих друг на друга важными и отчётливыми деталями, чьё-то утонувшее в забвении прошлое. Они считают, что некоторые архитектурные сооружения – это своеобразные почти живые носители памяти. Если это так и есть на самом деле, то это место и есть хранитель ушедшего в пустоту времени. Оно дышало слезами и откровениями простых, грешных и верующих людей, обращавших здесь свои молитвы к милосердному Богу в поисках прощения и небесной благодати. Холодный ветер, проникавший сквозь приоткрытые окна, колыхал лёгкие, белые, полупрозрачные шторы, достававшие до пола. На задней стене, над невысокими, заваленными книгами разных цветов и размеров старинными, массивными полками висел большой крест из чёрного дерева. От желтоватых, потёкших свеч струился, тая в дрожащем, ледяном воздухе робкий, призрачный дымок. Здесь приятно пахло воском и корицей, аромат которой чётко вырисовывал в сознании уютные картины небольших булочных, отделанных на манер Старой Англии и небольших, сумрачных библиотек, со скрипящим деревянным полом. Однако не смотря на столь приятные, домашние и «тёплые» запахи в комнате было неуютно: стены давили своей гнетущей, безумной и унылой серостью, а окрепший, северный ветер заставлял тело и душу дрожать в такт музыке своих мощных порывов.

Джим поёжился. Эта унылая обстановка пугала его пробуждая в израненной, едва зажившей от времени, истерзанной прошлым душе воспоминания о больной, одинокой матери, о скорбной высокой, стройной, готической аллее, ведущей туманными вечерами в заоблачную даль и упирающейся омертвевшими кронами в беззвёздный, сонный, мутный от болезни безразличия небосвод, такой голой и жуткой в ноябре, такой печальной, о холоде смерти и истинной, сакральной и эзотерической ночи.

За окном летали, ища себе скудное пропитание, чёрные, крупные, переливающие на свету вороны, которые кричали, пронзая замогильную тишину этого проклятого, забытого Богом места и нарушая гулкое биение сердца сумрачной пустоты. Они кричали о боли и страданиях, о муках и кошмарах, подслушанных и увиденных ими у живых этой ночью. Казалось, что смерть шутя и играя с угасающей, дряхлеющей жизнью и хитрой судьбой наложила печать гротеска и маску боли на этот лицемерный, тонущий в грехах и безразличии мир. Он вновь вспоминал странный разговор священника и Дина, напоминавший комичную, но в то же время философскую и трагичную беседу Бога и Дьявола. Теперь он понимал терзающую, глубокую душевную, престарелую травму своего друга и поклялся сам себе во всём оказывать ему поддержку и спасать от голодной бездны безрадостного прошлого. Да, Джим был таким, он был готов пойти на любые потери лишь бы близкий для него человек жил счастливо. Он был идеалистом, ищущем в мире справедливость и равенство, две мертворождённые иллюзии, несуществующие в современном обществе.

Дин бесстрастно смотрел со скучающим видом смотрел в открытое окно, на чёрные, гнилые могилы припорошенный лёгкой снежной крошкой. Священник подошёл к столу и торопливо начал рыться в горах своих исписанных и исчерканных бумаг. Вскоре отец Дуглас, сбросив несколько увесистых папок упавших на холодный, истёртый пол с оглушительным стуком, достал старинную книгу с жёлтыми, отсыревшим листами в чёрном, кожаном потрёпанном переплёте. Он осторожно протянул её Дину, словно опасаясь, что в любую минуту от малейшего изменения в окружающей среде, будь то любопытный ноябрьский ветер или неаккуратное, горячее прикосновение, книга превратится в серую, тяжёлую пыль. Дин небрежно взял её в руки и открыл, бросив на священника любопытный взгляд. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное со страхом и отвращением. Эта книга была идентична той, найденной возле изуродованного тела Луиса Сиетла.

– Это их библия, – пояснил Дуглас. – Она написана на иврите.

– Наши эксперты разберутся с этим, – отстранённо бросил шериф и с громким стуком резко захлопнул книгу.

– Я надеюсь, что они переведут побольше меня, – вежливо улыбнувшись сказал священник. Если вам удастся узнать что-нибудь интересное, то обязательно сообщите об этом мне.

– Хорошо, – кивнул Дин. – В замен Вы не спешите уезжать из города.

– Всё ещё подозреваете меня? – прищурившись спросил Дуглас и облокотился на изогнутую, роскошную спинку старинного кресла, сделанного в викторианском стиле в серо-чёрных, печальных, иссохших тонах. – Что ж, это Ваша работа, всех вокруг подозревать. Предлагаю Вам сегодня присмотреть за нашими поисками. В то время, как Вам, Джим, я советую поговорить с отцом. Насколько мне известно он знает о секте очень много. Постарайтесь его разговорить.

– О чём Вы говорите, отец Эсборн? – удивлённо, едва не поперхнувшись от услышанного спросил Джим. – Мой отчим, единственный настоящий отец которого я знал, которым горжусь и которому благодарен умер три года назад. Всю свою жизнь он проработал в полиции и никогда никакими мифическими сектами он не занимался.

– У моего предшественника, – медленно начал священник задумчиво глядя в пол. – отца Эрикса, исповедовалась Ваша мать. Однажды вечером она пришла к нему и рассказала, что Вашим настоящим отцом является Сэмуэль Дэвидс. Мы, священники, знаем все грехи и тайны жителей этого чёрного, проклятого города. Мы исповедуем их, отправляем в последний путь. Не вините его в том, что он не воспитывал Вас, не помогал. Ваша мать ему ничего не сказала. Поверьте, я бы до сих пор хранил эту тайну, как и многие другие до этого, если бы Ваше общение с родным отцом не способствовало продвижению дела, – договорив священник с самодовольной улыбкой на лице сел в кресло закинув ногу на ногу и гордо вскинув голову. Он чувствовал себя победителем, здесь была его территория, он был владыкой, знающем таинственные сплетения тысячи страдающих во мраке безликих, ослепших душ и их судеб.

Джим ничего не понимал. Кровь шумела в ушах, бешено стучало сердце. Его руки жутко дрожали, а ноги стали ватными и слегка подкашивались. Казало, что всё происходит очень медленно, словно в страшном, болезненном бреду. Он считал своим настоящим отцом Эдварда Эландера, пускай по их венам и не текла одна и та же кровь. Именно он был его настоящим отцом. Да, он был своенравен, деспотичен, но всегда справедлив. Он воспитывал мальчика в суровых почти спартанских условиях и по-своему привязался к нему. Он вспоминал с теплотой этого жестокого, но честного человека. В тот вечер, когда Джим узнал, что его приняли на работу в полиции, они с отчимом сидели у камина, потягивая янтарный, полупрозрачный виски. В комнате было темно, лишь языки пламени дрожащим, алым светом преисподней бегло освещали сумрачные углы зала. Старик был совсем плох. Болезнь глубоко проникла в его тело и сильно разрушила изнутри, но она не смогла сломать его истинный непокорный и величественный дух. Эдвард сказал тогда Джиму: «Там ты увидишь грязь, истинную сторону Бога. Это либо сломает тебя, либо сделает сильным, но за это придётся дорого заплатить. Сила со временем сделает тебя бесчувственным, чёртовым бездушным механизмом. Не ищи здесь справедливость. Её нет. Её нет в этом проклятом мире. Главное, среди всей этой грязи не потеряй человечность… не потеряй себя.». Это наставление не раз помогало Джиму в дальнейшем. Да, он учился закрывать глаза на истинную, безжалостную и суровую, неистовую и карающую сторону Бога, которому в слезах молятся окружающие. Он следовал его советам и наказам, а теперь он узнал, что его настоящий отец всегда был рядом, совсем близко.

– Змеиная кровь Адамсов берёт своё. Да, Дуглас? – бесстрастно глядя в окно сухо и монотонно спросил Дин.

– Волчья кровь, – ухмыльнувшись поправил священник. – Увы, от неё не спрятаться даже под рясой священнослужителя и за духовным саном. Это то, от чего нельзя избавиться, убежать. Она делает нас нами, заставляет действовать и говорить. Течение нашей жизни так или иначе зависит от темпа её бешенного бега по разгорячённым венам.

Всё это время Джим пытался прийти в себя. Тошнота давящим комом подкатила к его горлу. Он жутко побледнел, и его лицо превратилось в некое подобие посмертной маски.

– Я пойду к нему, – едва слышно пролепетал он. Всё вокруг казалось ему безумным сном, сюрреалистичной картинкой. Джим медленно, неуклюже и немного неуверенно направился к выходу. Теперь он никого и ничего не слышал. Он оглох от звона его разбитой жизни, поломанной судьбы. Его личного истёртого осознания и восприятия окружающего и происходящего. Его действительности. Он испытал шок, заставивший его в итоге переосмыслить своё существование и мировоззрение. Над разбитым миром Джима воссияла цель: увидеть своего настоящего отца.

Он оставил позади душную, пропахшую ладаном серую церковь. На свежем воздухе ему сразу же стало легче. Тошнота и головокружение прошли. Ангелы прошлого остались сидеть на старинных, деревянных скамьях рассматривать витражные узоры.

Вдалеке гудели тёмные дороги. Это означало только одно. Город уже проснулся.

4

Дин сидел напротив Дугласа на неудобном скрипящем стуле крутя в руках старые отцовские едва работающие часы. На коленях у него лежала старинная библия сектантов, отданная священником шерифу для дальнейшего изучения и перевода специалистами. Он с любопытством изучал отца Эсборна, чей взгляд, похожий на ядовитую ртуть, был наполнен диким, хищным азартом. В его глазах прятался настоящий, непокорный, одинокий зверь. Он казался хитрым демоном, притворившимся на время тёмной, безумной охоты священнослужителем, скрывшимся под маской истинного, святого благодетеля.

– У Вас можно курить? – спросил Дин потянувшись в карман за пачкой сигарет.

– Здесь церковь, а не райские кущи. Я думаю, Бог простит нам эту маленькую слабость, – улыбнувшись ответил отец Эсборн и подвинул Дину чёрную, вычищенную до блеска, тяжёлую, керамическую пепельницу. Он придвинулся поближе к столу и закурил, жадно вдыхая вязкий, ядовитый дым.

– Что Вы узнали из книги, Дуглас, – прикрыв глаза спросил Дин. – Простите, не могу называть Вас отцом Эсборном. Уж очень пошло это звучит.

– Это Ваше право, – мягко сказал священник. – Из переведённого мной я понял, что Ангелы Смерти – это их своеобразные идолы, связующая цепь с высшими силами. Они молятся им, прося о вечной жизни, пытаясь отдалить день Загробного Суда. Иногда они просят хотя бы о лёгком пути на тот свет. Ничего не могу сказать о жертвоприношении. Из этих безумных, путанных записей я выяснил только то, что раз в определённый период ангелы смерти становятся слепы. И тогда приходит время тьмы, иными словами Кровавой Жатвы. Плоды жатвы возносит некий Избранный, которого нельзя убить. Он слышит голоса мёртвых. Он сам не наполовину не из мира живых. В конце книги написано, что основателем данного культа является Самаэль Адамс, вместе с ним сокрыты и многие тайны Ангелов Смерти. Вот я подумал, что логично искать его могилу возле статуй Ангелов Смерти. И начал я с Азраила. Мои слова, касающиеся перевода, подтвердят ваши переводчики.

– Очень на это надеюсь, – произнёс Дин, лениво гася окурок сигареты в пепельнице.

– Меня заинтересовала Ваша теория о Боге, шериф, – задумчиво начал Дуглас.

– Без Бога мы перестаём быть особенными. Без идей мы становимся обычными животными, дикими и безумными. С Богом наша земная жизнь превращается в ад, поэтому мы терпим, бездумно существуем и стремимся в Эдем после смерти. Мы просто животные с более развитым мозгом и сложноустроенной организацией. Но эта истинна никому не нравится. Все ищут другую правду. Всем нужна великая цель.

– Но сколько есть случаев, доказывающих, что Бог есть. Та же одержимость, стигматы, кровоточащие иконы, болезни, излеченные Богом.

– Одержимость, – усмехнулся Дин. – Болезнь, порождённая верой.

– Ваше дело, верить в это или нет. Я же верю в это. Здесь, в этом городе, в этой церкви… – священник вздохнул. – Эти стены видели многое. Они познали ад.

– А я познал людей. Я тоже видел многое, – сквозь стиснутые зубы негромко произнёс шериф. – И если Бог есть, то он слеп или ему уже просто плевать на нас и наше жалкое существование. Он устал от нас. Нам, людям нравится сбрасывать ответственность за свои поступки на Бога и Дьявола. Это удобно, уютно для нас. А если их нет, то виновными во всех неудачах становимся мы. Общество гниёт и разлагается. Мы чаще и свободней говорим о сексе, чем о смерти, ищем призрачные идеалы. Даже среди котят мы выбираем самых красивых, а остальных топим. Мы просто более развитые животные, заигравшиеся в богов. Мы не живём воспоминаниями, мы живём предметами и фразами отдалённо напоминающими о них.

– Но Бог есть, – тихо возразил погружённый в тяжёлые раздумья священник. – Его сурового лика не видно в будничной суете. Он не ответственен за наши деяния. Ни он, ни дьявол. Они просто есть, они следят за нами. Мир для них, это шахматная доска, а мы всего лишь пешки со своей историей, своими характерами и властью. Кто-то на вершине и для него не существует правил и клеток, а кто-то в первых рядах, и каждый шаг ему даётся с большим трудом. Мир на грани, на самом краю кипящей, горячей бездны, – отец Эсборн быстро схватил Дина за правую руку и тот скорчился от резкой боли. Взгляд шерифа был полон страха и ненависти. Старая повязка спала, обнажая аккуратную, глубокую рану, из которой тонкой струйкой сочилась потревоженная кровь. Дин попытался вырвать руку из плена цепких, ловких пальцев Дугласа, но тот лишь сильнее сдавил его больную ладонь. – Вы познали ад, но не смогли с ним смириться, – сказав это, священник откинулся на спинку неудобного кресла, а Дин, сдержав в себе яростный поток пламенной злобы начал перематывать изуродованную руку старым бинтом. Отец Эсборн задумчиво смотрел в открытое окно, разглядывая бедный, бесплодный и мрачный пейзаж угрюмого городского кладбища. – Люди. Вы видели их? Я схожу с ума, слушая их размышления на исповеди. Общество. Грязное, мерзкое общество. Вы видели этих сопливых, молодых идиотов, одержимых идеей собственной особенности, исключительности? Эти тупые, нелепые создания общества, считающие себя неформальными, ужасными, плохими, опасными и одинокими уродами. Это их романтика. Образ одинокого зла. Они считают, что познали боль, что они не такие, как все. О, этот тупой, пустой взгляд. Они считают, что идут против системы, не понимая, что из неё невозможно выйти. Она и есть то, что движет нашей жизнью. Она и есть жизнь. Клетка в организме не может просто отделиться, но она может превратиться в раковую опухоль. Так и эти тупые потребители. Они зависят от системы. Они её клетка, ставшая по истечении определённого времени раковой опухолью. Слишком долго общество отторгало их, втаптывало в грязь, унижало, опускало их, превращая в гниль, а иногда просто игнорировало их жалкое существование. И теперь они считают себя особенными, идущими против системы, выйти из которой невозможно. Отбросы. Никчёмные тупые отбросы. Вот кто они на самом деле. Но мы с Вами познали настоящий ад. Мы прошли отчуждение и не сломались. В системе важно занять неплохую позицию, чтобы не быть пешкой и иметь хоть какую-то власть. Нужно уметь играть в системе, а не быть идиотом и становиться её раковой опухолью, которую рано или поздно удалят. Идущими против системы, таинственными, плохими и одинокими считают себя сопливые, сломанные и пережёванные обществом отбросы, жалкие черви, верящие в собственную избранность, жаждущие внимания. Их нужно истребить, весь этот мусор, – при этих словах лицо отца Эсборна искривила жуткая гримаса презрения.

– И это говорит священник? – ухмыльнувшись спросил Дин.

– Мы с Вами видели жизнь, истинное лицо Бога. Мы были на обочине общества, но не сломались. Не превратились в сопливых жалких ублюдков. Нет.. А они… – почти процедив сквозь зубы последние слова Дуглас посмотрел на своего собеседника и в серых глазах его полыхнула ненависть. – Не видевшие жизни, искалеченные, тупые уроды. Их нужно давить, как клопов, – завершив свою речь он улыбнулся, взгляд и выражение его лица стали мягче и доброжелательней. – Ваша рана…

– Я просто порезался на кухне, – сухо прервал его Дин.

– Много же раз Вы резались на кухне. Неужели полицейский так неуклюж и не умеет обращаться с ножом? Не отвечайте, не стоит. Прозрение, через умиротворение, умиротворение через очищение, очищение через страдание. Все мы сумасшедшие, различна только степень безумия. Мне говорили, что Вам трудно пришлось, когда Ваша мать спилась. Правда про вашу сестру тогда я не знал. Но теперь всё встало на свои места.

– Кто Вам это рассказал? Джим? – спросил Дин. Чтобы скрыть своё напряжение он сжал руки в кулак, но пульсирующая сонная артерия выдавала его внутреннее состояние, словно в душе и разуме его бушевал сокрушительный, титанический ураган.

– Вам следует знать только то, что в этих стенах молятся за Вашу душу и за её спасенье, – устало вздохнув ответил отец Эсборн. – Мы с Вами очень похожи, Дин. Разница лишь в выборе в своём личном Боге и собственной вере.

– Нет, мы с Вами разные, – наклонившись и придвинувшись ближе к священнику хрипло прошептал шериф. Он пристально и испытующе смотрел в спокойные, непроницаемые и немного надменные глаза своего собеседника. – И дело не в вере. Вы спите спокойно длинными ночами. Вам не снятся те, кого Вы загубили. А вот мои сны полны боли и страха. Мои грехи, мои собственные призраки приходят ко мне в ночи и мне от них никогда не сбежать.

– Что ж, пожалуй, это так, – отводя в сторону взгляд согласился священник. – Мы оба волки. Вот только я волк в овечьей шкуре пастыря, – он улыбнулся. – О, эти стены! Они видели многое. Cecidit in tenebras…(Павший во мрак. Лат.) – отец Эсборн замолчал, погрузившись в мучительные раздумья, но лицо его быстро прояснилось, и он взглянул на Дина хищно улыбнувшись. Казалось, что эта хищная, жуткая улыбка была его фирменной, каким-то особенным и единственным выражением, сопровождавшим отражение всех существующих эмоций. – Сегодня в 6 мы продолжим поиски. Будем рады видеть рядом с нами Вас и Вашего напарника.

Отец Дуглас встал, чтобы проводить Дина до двери. О, эта комната. Она сводила с ума. В ней всё казалось таким незначительным, но в то же время давящим. Белый цвет жадно поглощал всё пространство, выплёвывая обрывки яркого света и создавая некий почти божественный ореол даже вокруг священника, злобного библейского демона, притаившегося под маской милосердия, делая его святым ангелом, вестником неба. А чёрные тона давили, заставляя чувствовать на себе особенный привкус могилы и гроба. О, да. Эти стены знали многое, дни сменялись, ночами, а они внимали, подслушивали сутки напролёт жуткие тайны этого тёмного туманного города с момента собственного рождения. И теперь они зорко следили за Дином и отцом Эсборном в гнетущем молчании бесконечного забвения. Шериф и священник растаяли в белом коридоре, ведущем в никуда.

5

Джим стоял перед мощной, двустворчатой парадной дверью с небольшими трещинками на сверкающем лаке в старинный, фамильный особняк Самуэля Девидса неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Прекрасный, двухэтажный дом, обложенный серым камнем и окружённый роскошным, но ныне погружённым в глубокую зимнюю дремоту садом навевал уныние и печаль. Джим не знал, что скажет своему настоящему отцу, когда увидит его, как поступит. Ему было по-настоящему страшно. А вдруг отец не поверит ему и выгонит его за порог? Вдруг он подумает, что Джим просто сошёл с ума?

Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с силами и привести в порядок разрозненные, шумные стайки мыслей и робко постучал. В коридоре послышались неторопливые шаги и вскоре дверь открыл удивлённый, немного заспанный Самуэль. Это был высокий мужчина средних лет, крепкого телосложения, с бородой и непокладистыми прядями чёрных волос с серебристой, редкой проседью и синими, холодными, бездонными глазами. Он был в очках с чёрной оправой, серой, однотонной кофте с треугольным вырезом и чёрных, немного поношенных брюках.

– Что-то случилось, Джим? – взволнованно спросил Самуэль.

– Я… – растерянно начал молодой полицейский – Можно войти?

– Да, конечно, – приветливо улыбнувшись ответил Девидс и немного отошёл в сторону, жестом приглашая Джима войти внутрь и когда тот вошёл, то Самуэль громко захлопнув дверь повёл нежданного гостя по тёмным коридорам с множеством дверей в светлую просторную гостиную, сделанную и обставленную в серебристо-сиреневых тонах в замысловатом смешении модерна и викторианского стиля и выходящую окнами на аккуратную, тонущую в ярких цветах по весне террасу. Они сели друг напротив друга в высокие, удобные кресла. – О чём ты хотел со мной поговорить? – настороженно спросил Самуэль.

– О моей матери и о Вас, – пронзительно глядя собеседнику в глаза произнёс Джим.

– Откуда…? – начал Дэвидс, но молодой полицейский резко прервал его.

– Не важно. Сегодня я узнал имя настоящего отца. Да, дядя Сэм, Вы мой отец. Я шокирован не меньше вашего.

– О, Боже, – выдохнул тот устремив свой взгляд в пол. – Эти фамильные черты… Я часто думал об этом, догадывался, но всегда меня останавливала одна мысль. Она бы мне сказала, она бы не спрятала от меня моего ребёнка. Но я ошибался. Кто тебе рассказал об этом?

– Тот, кто должен был молчать, – сухо бросил Джим. – Тот, кто должен был хранить эту тайну, как и многие другие. А теперь я хочу всё узнать. Расскажи мне о вас с мамой… отец…

– Мне тогда было 19, – севшим голосом начал свой рассказ Сэм. – Я был молод, хотел увидеть мир, испытать свои силы. Моя сестра на тот момент состояла в браке уже 5 лет, но детей у них всё ещё не было. Отчаявшись окончательно они решили взять ребёнка из детского дома. Они выбрали твою мать. Ей было 12, её родители погибли в автокатастрофе. Она сразу же показалась мне чудной, маленькой фантазёркой. Я часто читал ей книжки перед сном и гулял по саду. Примерно через год моя сестра родила Марго, а я уехал в мир, большой и безумный. 5 лет меня не было дома. Долгих 5 лет я искал себя, своё призвание, любовь, но находил лишь выпивку, заливавшую пустоты внутри, глупых девок на ночь и карточные долги. Домой я вернулся разбитым и угнетённым, человеком, потерявшем в пучине будней себя. Но она… она вернула меня к жизни. К тому времени она повзрослела, стала настоящей красавицей. Среднего роста, хрупкая, очень худая, чёрные, непослушные волосы, вьющиеся на концах, смуглая кожа и серые бездонные глаза. Я тонул в них… Ей было 17, и она отличалась от других девушек. Она была кротка, воспитана, умна, но за всем этим благородством и нежностью скрывалась великая, неукротимая сила, живущая в большом, добром сердце вместе с непомерной жаждой жизни. После замужества она изменилась, погасла. Ты уже не видел её настоящей. Она словно бы сломалась, посерела и выцвела от давящих скорбью и болью лет. Это было больно видеть. Она могла бы быть музой писателя или художника, но судьба сыграла с ней злую шутку. Строга и требовательна, она так нуждалась в настоящей любви. Её размышления заставили меня иначе взглянуть на мир, заставили снова ожить. Часто мы беседовали с ней на разные философские темы, прогуливаясь по саду или просто наблюдая за звёздами с крыши нашего дома. Её мучали кошмары. Точнее один и тот же кошмар. Высокий человек в чрном с длинными белыми волосами и изумрудно-зелёными глазами. Он приходил к ней во сне каждую ночь всегда называя её Хеленой. Мне так хотелось её защитить, оградить от тьмы этого мира. Именно тогда я понял, что бесконечно сильно люблю её. Ты знаешь, после того, как она ушла от меня, я не нашёл ей замену в других женщинах. В тот день, когда я ей признался, шёл дождь. Мы были одни дома, копались в старинных архивах наших предков и пытались проследить историю её рода. Да, в нашей библиотеке хранятся семейные древа многих древних фамилий. Её корни можно было проследить до Хелены, вышедшей замуж за богатого метиса Эрика Филипса, державшего в городе лавку. Мы нашли её портрет. О, Элизабет! Она была словно отражением Хелены. Единственным различием было то, что у твоей матери кожа была смуглой, а не молочно белой. История её крови начиналась именно с этих имён, более ранних предков мы не нашли. Мы сидели в библиотеке, в полной тишине, когда я решил ей признаться в своих чувствах. Нужных слов не находилось и я… я просто поцеловал её… Да, так всё началось. Наши тайные встречи продолжались год. Это было прекрасное время, теперь я точно знаю, что лучших дней в моей жизни не было и не будет никогда. Это были встречи под покровом ночи и тайны, нечто страстное и сакральное. Но всё закончилось, когда она сказала, что её чувства ко мне остыли, что она полюбила другого, что отношения со мной были лишь безумием, ошибкой, что ей было бы лучше, если бы я уехал хотя бы на время. Верил ли я в это? И да, и нет. Я не хотел верить, не мог себе представить жизнь без неё, ведь именно она сделала моё существование ярким, помогла мне освободиться от оков будничной суеты и увидеть великий, бескрайний мир в полном его великолепии. И всё же я подчинился ей, выполнил её просьбу. Я уехал. Целых 2 года я скитался в толпе унылых серых лиц и когда вновь вернулся домой, она уже вышла замуж, тебе был уже год. Я не мог и представить себе, что она могла так со мной поступить, скрыть от меня моего ребёнка. Я ведь любил её больше жизни, был готов ради неё на всё, я хотел прожить с ней вечность, защищать её от боли и от слёз. Я её так и не забыл. Моё сердце всё ещё принадлежит ей. Она единственная женщина в моей жизни, за чьё счастье я бы отдал свою жизнь, – Сэм закрыл лицо руками, пытаясь выйти из этой болезненной, жуткой прострации, безумия, напетого страданием прошлого. – Не хочешь выпить? – резко посмотрев на Джима, отрешённо спросил он и, не дожидаясь ответа, немного шатающейся походкой пошёл на кухню за бутылкой виски и двумя стаканами.

Молодой полицейский едва сдерживал слёзы, они душили его изнутри, разрывали его сущность. Он чувствовал во рту привкус горечи, пьянящий и отвратительный. Голова гудела, все окружающие его предметы казались нереальными, призрачными и зыбкими, и свет, и движения казались странными, расплывчатыми порождениями кошмарного сна.

Торопливо в комнату вошёл Сэм, неся в руках два неполных стакана с виски и начатую бутылку. Он поставил свою ношу на маленький, аккуратный кофейный столик. Сэмуэль смотрел на Джима раскрасневшимися от слёз, но сияющими от счастья глазами. Видно было, что только теперь он осознал в полной мере то, что у него есть сын от любимой, но давно почившей женщины, такой родной и такой недосягаемой.

– Сильная кровь! Ты мой сын! – радостно воскликнул он, потрепав Джима за плечо и протянув ему стакан. – Ты – моё наследие, продолжение нашей династии! – Сэм неуклюже сел в кресло. – Спрашивай у меня всё, что угодно, сын, – горячо зашептал он, крепко сжимая руку своего обретённого сына.

– Папа, – негромко начал Джим, устало прикрыв разболевшиеся от сдерживаемых слёз глаза. – Папа… Мне нужна твоя помощь. Расскажи мне… Расскажи мне о секте Ангелов Смерти.

Сэм опешил, он отшатнулся, словно от сильного удара.

– Откуда… – ошарашено спросил он.

– Я должен знать, папа, – резко оборвал его молодой полицейский.

– Что за день сегодня? – усмехнулся Сэмуэль. – Я обретаю сына, знающего о проклятье. Что ж, я расскажу тебе. Основателем этого культа был наш предок, Сэмуэль Дэвидс. Это был жестокий, своенравный, эгоистичный человек. Он жаждал вечной жизни и знаний о тёмной материи и пустынной, дороге смерти. После его смерти титул главного жреца передавался от отца к старшему ребёнку в семье. Моя сестра должна была стать главной жрицей, но мы вместе решили отказаться от этой идее и покончить с этим родовым проклятьем. Теперь, скорее всего, культ прекратил своё существование.

– А жертвы? Ангелам Смерти приносились жертвы? – придя в себя начал узнавать подробности Джим.

– Нет, – покачав головой, ответил Сэм. – Ангелы Смерти должны собирать души самостоятельно.

– А как же Кровавая Жатва?

– Это время, когда пленённое некогда зло выходит в мир. К сожалению, об этом я знаю крайне мало. Возможно, последователи культа начали приносить жертвы из-за неправильной трактовки понятия «Кровавой Жатвы». Но больше я ничего не знаю. Но почему ты так этим заинтересовался?

– Убийства, – неохотно произнёс Джим. – Цикличные убийства.

– Неужели снова? – в ужасе, приглушённым, севшим голосом спросил Сэмуэль. – Кто на этот раз?

– Луис Сиетл – отводя взгляд, ответил молодой полицейский. – его нашли возле статуи…

– Израила, – прервал его отец. – Всегда всё начинается оттуда. Это только первый случай. Дальше будет тело возле статуи Аббадона, потом Самаэля, затем Михаила и Гавриила. А последнюю жертву вы не найдёте никогда. Ведь Ниарцинель, владыка Бээр-Шахата, сокрыт от посторонних глаз. Так было всегда. Мне жаль, сын, что я не могу тебе больше ничего сказать. Мне очень жаль. Но теперь я всегда буду рядом.

Сэмуэль улыбнулся Джиму и глаза его засветились от искреннего счастья.

6

Дин сидел в баре у Нила нетерпеливо и нервно поглядывая на часы и медленно потягивая стакан хмельного, кисловатого пива. Он уже отвёз старинную книгу экспертам в отдел и теперь со странным, болезненным предчуствием ожидал 6 часов вечера. Джим не звонил, и от этого шериф был в некоторой мере счастлив. Ему не хотелось слышать заносчивые вопросы своего добродушного, но простоватого и доверчивого помощника. Отец Адамс оставил после себя неприятное впечатление, мерзкое послевкусие от беседы с ним совсем не хотело проходить и словно бы въедалось в воспоминания, искажая их.

Дин смотрел в мутное окно, за которым белоснежный, величественный снег смешивался с простой, дорожной грязью. Он не знал, что делать дальше. Он понимал, что начинает сходить с ума. Да, он самозабвенно смотрел на безликих, серых прохожих, сливающихся с ничем не примечательными, уродливыми зданиями и месящих своими ботинками отвратительную серую кашицу, и понимал, что рассудок покидает его. Он уже не знал, где сны, а где реальность. Кошмарные видения, жуткие демоны тонкого мира причудливо сливались с неколоритным, обыденным пейзажем его повседневной жизни. Он прибывал в некой апатийной прострации, усталось поддтачивала его изнутри, разрушала его душу. Кем он был? Человеком. Слабым и уязвимым созданием Бога или же великим хищником рождённым эволюцией. Не думаю, что это так важно. У него были свои проблемы, свои поводы для радости. Да, он был простым человеком из плоти и крови, ещё одним лицом в бесстрастной, огромной людской массе. Его смерть не решила бы чужих проблем, а его жизнь была лишена великого смысла. Он был просто человеком, сломанным и сдавленным огромным прессом жизни, жизни, так любящей штампы. Боялся ли он умирать? Да, боялся. Боялся так же, как и другие.

Многие люди в сердцах говорят, что хотят умереть, молят о прекращении жизни. Что ж, жизнь своенравная и капризная дама. Нередко она, как нам кажется, хочет нас раздавить. Кто то скажет, что это испытания посланные Богом, а кто то обвинит во всём ошибки прошлого. Неважно, как именно вы назовёте эту боль и эти страдания. Что ж, а теперь представьте, хотя бы на миг, что ваши мольбы были услышаны, что жить вам осталось не больше часа. Поверьте мне, это страшно. Все Ваши проблемы кажутся глупыми мелочами, планы – шаткой иллюзией, прожитое – бессмысленной игрой. Вы хотите исправиться, изменить свою жизнь, поступать совершенно иначе, наслаждаться происходящим, разрушить стену общепринятых идеалов и стремлений. Но теперь слишком поздно, ведь смерть близко, она суровая реальность, за которой наступит конец. Прекрасные, светлые ангелы не откроют путь по облакам в рай,нет. Ваш мозг умрёт, пульс остановится, и Вы исчезнете, перестанете существовать, Вы всего лишь часть биологического процесса, даже после смерти Вы останитесь ей, и жизнь в мире не изменится. Люди продолжат свою будничное, серое существование, всё так же сетуя на жизнь и моля о скорой и безболезненной кончине. После смерти Ваша личность, индивидуальность не просто перестанут что то значить, они исчезнут раз и навсегда. Представьте это, представьте смерть, но только в этот раз представьте её стоящей за Вашим плечом. Скажите, теперь Вам страшно? Дин видел её, видел бескраюнюю, холодную пустоту смерти, он чувстсвовал её рядом с собой в ту ночь. И да, он боялся умирать. Но ещё он боялся своего растущего и прогрессирующего безумия.

Он самозабвенно и апатично смотрел на расцветающие на тонком слое снега причудливые бутоны дорожной грязи, создаваемой людьми, ищущими утешение и счастье в смерти. Он смотрел и чувствовал, как сизое марево безумия обволакивает его разум, проникая в каждую трепещащую клетку головного мозга. Его волосы были взъерошены и торчали в разные стороны словно сухая, ломкая солома, глаза совсем потускнели и впали, а под ними залегли глубокие, болезненные тени. Он был безумцем и выглядел как безумец.

Дин пытался собрать разрозненные мысли, хотел начать их анализировать. Все доказательства указывали на то, что убийцами были служители этого древнего, странного культа Ангелов Смерти. Оставалось только найти сумасшедших последователей, но в этом ему нужна была помощь неприятного и скользкого отца Адамса. С нетерпением он ждал этого вечера, неба, горящего алым, кровавым пожаром и пророчащим холод и забвение.

За соседним столиком сидели Питер Стюарт и его старый друг Райан Адамс. Брат Дугласа Адамса был высок и статен, мышцы его ясно вырисовывались под серым шерстяным свитером. Волосы редкого пепельного цвета аккуратно спускались к его могучим плечам, отливая в тусклом и печальном дневном свете расплавленной ртутью. Густая щетина с серебристой проседью придавала его лицу ещё более суровый и мужественный вид. Жестокий, решительный взгляд его серых, непроницаемых глаз пугал отсутствием чувств и эмоций.

В полусонном, апатичном, бредовом состоянии Дин слышал обрывки их негромкого разговора, долетавшего до него едва различимым шелестом.

– Их было сотни, – горячо и испуганно шептал Пит. – Сотни глаз, изображённых у неё на спине. Иногда она пугает меня, Рэй. Она часто говорит такие вещи, о которых никто не может знать. И её взгляд… Чёрт, иногда мне кажется, что я схожу с ума. Я знаю Николь только 2 дня, но уже не представляю без неё свою жизнь. Нет, это не любовь. Это скорее зависимость. Она мой наркотик, без которого я зачахну. Она… она не может быть человеком. Нет, я чувствую это. Она слишком совершенна для простой смертной. Она – моя смерть.

– Мне кажется, ты перегибаешь палку, – скептически усмехнулся Райан, пригубив бокал тёмного пива. – Это просто временное помешательство, ну или, как там это называют? Любовь. Быть может она и правда роковая красотка, но она точно простая смертная.

«Сотни глаз… лживых глаз» – слышалось отовсюду Дину. Он в ужасе схватился за голову, прикрыв ладонями уши, но голоса в его сознании начали кричать ещё громче, повторяя эти странные слова на разный лад и манер. От этого безумия ему хотелось закричать. Бросив недопитый, бокал пива он вскочил со своего места, не обращая внимания на удивлённые взгляды забредших сюда, редких посетителей, обращённые к нему. В зале стало невыносимо душно и шумно, ему хотелось порвать свою хрупкую оболочку, вырваться из своего бренного тела. В ужасном припадке безумия он вбежал на улицу. Холодный ветер успокоил его, прикоснувшись к влажной, разгорячённой коже. Тусклое, растрескавшееся, крошащееся небо снова заволокло низкими, грозными, снежными тучами.

Дин сел в машину. Откинувшись на мягкую спинку водительского сиденья, он провалился в чёрное, бездонное чрево путаного сна.

7

Он видел Шута, одетого во всё чёрное. Серебристые волосы его путанными, сверкающими струями спускались по спине, едва прихваченные атласной лентой, цвета графита. На его плече рыдала бледная, прекрасная Хелена. Траурное одеяние её казалось нелепым, пышным сгустком тени, непослушные пряди выбивались из строгой причёски. Они стояли посреди полуразрушенного, тёмного, сумрачного зала, в котором стояло только начавшее подгнивать пианино, да пыльная, небольшая, горящая лампадка, свет который дрожал в такт горьким рыданиям бедной девушки. Белёсый, холодный, мраморный свет луны озером сияющего, расплавленного серебра падал на каменный пол сквозь грязные, мутные остатки выбитых окон.

– Я должна уехать с Эриком, – немного успокоившись негромко начала Хелена. – Он обещал помочь отстроить тебе дом и восстать из нищеты. О, Джон… Я надеюсь, он простит меня. Он же знает, что я его никогда не забуду, правда, Гэбриель?

– Я верю в это, – заключив её в объятия, прошептал Шут. – Сколько Эрик уже заплатил за тебя?

– Много, очень много, – вздрогнув ответила девушка. – это поможет им подняться на ноги. Джон… Они хранили его в закрытом гробу. Почему люди так боятся смерти, Гэбриель? Что в ней такого страшного?

– Неизвестность и безвозвратность, её неотвратимость, – тихо произнёс Шут. – Пустые могилы ждут нас. Земля желает принять нас в своё чрево навечно…

– Навечно, – одними губами повторила Хелена. – Мы увидимся на том свете с Джоном? Мы будем вместе?

– Живи здесь, в этом мире и не думай о смерти, горячо зашептал он. – Не сейчас. Ещё слишком рано. Когда ты уезжаешь?

– Сегодня на рассвете. Я больше никогда не вернусь, Гэбриель, – сказав это, Хелена посмотрела в его глаза. – Теперь прощай.

Освободившись из его объятий, она пошла к старой, обшарпанной двери и исчезла в укромной, тихой ночи, наполненной призраками неясного прошлого. Шут не стал её останавливать, а лишь подошёл поближе к старому пианино его матери, на крышке которого был изображен их фамильный герб: огромный ворон, держащий в когтях острый серп полумесяца. Он попробовал взять несколько нот, но инструмент был расстроен и сломан. Звуки, вышедшие из-под его пальцев, были больше похожи на всхлипывания и завывания дикого зверя.

– Вокруг я вижу только смерть, – усталым, севшим голосом сказал Шут. – Зачем вы забрали его? Зачем вы ломаете столько судеб? Ответьте мне, проклятые Ангелы Смерти?

– Они не ответят, – послышался мягкий, бархатистый, приятный, женский голос у него за спиной. Он повернулся. Это была Николь. Дин не мог не узнать её. Во сне она была в чёрной, длинной, струящейся рясе. Её волосы неровными волнами спускались по хрупким плечам, а глаза сияли словно далёкие, серебристые звёзды. – Им безразличны люди. Их боль и страдания. Их мир – это пустыня из пепла. Ты видел её, Гэбриель, дорогу в обители мёртвых. Пустынную дорогу смерти.

– Кто ты? Чего ты хочешь? – прищурившись, спросил Шут.

– Я? Я всего лишь тень, – бесстрастно ответила гостья. – Но скажи мне, Гэбриель, ты бы хотел жить вечно? Из века в век мстить Ангелам Смерти, забравшим у тебя всё: семью, друга, нормальную жизнь?

– Да, но как?

– Владыка тьмы милосерден, он поможет тебе в обмен на самую малость, – вкрадчиво начала Николь, подойдя ближе к Шуту.– твою душу. Ты станешь его цепным псом, оскверняющим раз в 24 года великих, но ослепших от гордыни, Ангелов Смерти. Они не смогу тебе ничего сделать, ты станешь для них недосягаемым. Лишь ты сам можешь избрать себе жнеца из смертных, когда бесконечное существование в тени тебя не утомит, и ты не захочешь сам своей смерти. Подумай, они забрали у тебя их, твоих близких, сломали судьбы, сделали тебя безумцем. Неужели ты не хочешь отомстить им за это?

– Хотел, – чуть слышно прохрипел Шут и гордо подняв голову посмотрел, обжигая своим пламенным, печальным взглядом изумрудных глаз на Николь. – Я видел смерть и она меня ослепила. Это чёрная Звезда смерти Полынь, та, которая воссияет на небе ярче великого светила и отравит одну треть вод при падении, сделав их горькой. Я видел конец… пустыню из серого пепла… но я не видел ада. Скажи мне, на что он похож?

– Ад – это не пламя и миллионы уродливых бесов, нет. Ад – это вечные терзания, внутренняя боль человеческой души, страдания оголившегося от лицемерия сердца. Это и есть ад.

– Что ж, значит вся моя жизнь ад. Я согласен заключить сделку, – сказав это он сделал уверенный шаг в сторону прекрасного и обманчиво доброжелательного демона. Резкий порыв ветра ворвался в тёмную, укрытую сумраком залу, словно пытаясь остановить происходящее безумие, и сорвал старый, немного выцветший и местами изорванный герб древнего семейства Габриэля. Чёрный шёлковый ворон на миг словно ожил на нём, сжимая в когтях серебристую луну, он, казалось, летел по изумрудно-зелёному, мистическому небу. Но герб упал, поднимая в воздух клубящиеся, призрачные тучи пыли, замерли волнующие изгибы и складки некогда гордой и величественной, но ныне постаревшей и посеревшей без должного ухода ткани.

– Знай же, – сладко прошептала гостья, вплотную приблизившись к Шуту. Всё её существо трепетало и торжествовала предвкушая полную победу над человеческой волей. – только один жнец будет иметь над тобой власть, великий Ниарцинель, наполовину демон, наполовину ангел. Он не сможет убить тебя, но в его силах тебя обездвижить на время и лишить сил. Бойся его сурового, карающего лика. Скажи мне, ты готов принять в себя бесконечную пустоту и тьму?

– Да, – устало прикрыв глаза, уверенно ответил Шут и протянул ей свою бледную, левую руку, с тонкими, длинными и элегантными пальцами. Николь аккуратно надрезала его и свою ладонь острыми, чёрными, изогнутыми и огромными когтями и крепко сжала его руку в своей. Кровь алыми, горячими струйками стекала по их белоснежной коже, сияющей, словно далёкий отблеск лунного диска, и капала на серый, холодный пол, оставляя в пыли небольшие причудливые углубления.

Тьма сгустилась, и их силуэты растаяли в клубящемся сумраке. Перед Дином предстала вечная, первородная бездна во всём своём мрачном и праздном величии, холодная пустота. Он слышал, что из мрака его звала сестра, но нигде он не мог уловить ни малейшего движение или хотя бы обрывка призрачного образа. Наконец он увидел свет, такой мягкий и тёплый, из него рождалась лесная, извилистая дорога, окружённая пёстрыми, рыжими нимфами-деревьями и залитая медовыми, густыми, яркими лучами невидимого светила. Его сестра… она стояла там протягивая ему свою маленькую мягкую ручку. Он хотел обнять её, прижать к себе и никогда не отпускать, но не мог даже пошевелиться. Он стоял, а горькие, горячие слёзы стекали, сверкая по его щекам. Превозмогая неподъёмную, нереальную тяжесть и боль он смог протянуть к ней свою руку. Каждый миг это сна причинял ему страдания. Энни смеялась, так весело и задорно, но было что-то неестественное в этом смехе, механическое, что то, от чего даже в самых храбрых сердцах появлялось бесконтрольное и неосознанное чувство страха. Неожиданно тёплый, янтарный свет померк, лазурное, глубокое небо заволокли тучи, а с обликом Энни произошли ужасные изменения. Вскоре свет стал окончательно серым, лес помрачнел и потемнел. Теперь перед ним стояла та, которую он убил, та, чьё тело бережно сохранили в сонном природном забвении гнилые болота. На ней было, как и в тот день, короткое чёрное платье, колготки, изодранные в нескольких местах, ярко красная помада размазалась по щеке, тушь потекла, оставив чёрные разводы под глазами. Одной туфли на ней не было, вторая оскверняла взгляд тёмно алым, глубоким и насыщенным цветом. На её ноге она казалась кровью. На светлых, выбеленных волосах чёрной, отвратительной коркой застыла лесная грязь. Её некогда белая дешёвая шубейка из искусственного, полинялого меха, была усыпана пожухлой, отсыревшей листвой. Но серые, бездонные глаза её были полны страха и печали.

– Ты нечестив, – прошептал приятный женский голос из-за спины и он обернулся. Это была Николь в белом воздушном платье и массивных, чёрных ботинках, отдалённо напоминающих берцы, как и в прошлом его сне. За ней был бесконечный мрак и непроницаемая, клубящаяся пелена седого, густого тумана. Явившийся из света пейзаж здесь выцветал и превращался в призрачные, неясные очертания. Она стояла к нему очень близко, их тела почти соприкасались, а дурманящий, сладкий запах пионов, исходивший от неё, душил Дина. – Ты всего лишь кукла в их руках. Они не могут испытывать жалости. Они просто используют тебя. Они не знают пощады. Ты должен был умереть тогда, той ночью. Бездна хотела забрать тебя, но они оставили тебя в живых. Слишком уж щедрый дар с их стороны, не правда ли? А знаешь почему они не забрали тебя? Не вознесли к дороге сквозь пепельную пустыню? Лишь ты можешь убить Шута. Он избрал тебя своим жнецом очень давно. Без тебя Ангелам Смерти не справиться. Но лишь стоит тебе выполнить своё предназначение, ты умрёшь. Им безразличны все люди без исключения. Ты уже чувствуешь, что жизненные силы покидают с каждым днём, приближающим тебя к исполнению своей миссии. В глубине души ты понимаешь, что умираешь. Сейчас ты нужен им, но скоро всё кончится. Я показала тебе истину. Ты всего лишь безвольная марионетка в руках умелого Кукловода. Рано или поздно нити будут обрезаны, но, несмотря на твою помощь им, дорога пепла будет пуста. Ты будешь один среди беспокойных теней. Они не помогут тебе. Но я могу указать путь. Я могу тебя провести. Только отрекись от них, отрекись от Ангелов Смерти, – произнеся эти слова, она открыто и дерзко посмотрела на него своими серыми, как осеннее небо, холодными глазами.

– Ты врёшь! – в ярости закричал Дин, пытаясь сдержать слёзы, болезненно давившие ему на глаза. – Они избрали меня! И даже если бы я захотел отречься от них, они бы меня не оставили, демон! Другого пути нет.

– Я вижу, что в тебе говорит жажда мести, – устало отводя глаза, негромко сказала Николь. Казалось, что она сжалась, плечи её опустились, руки обмякли, на неё давила горесть поражения.– И всё же ты сделал свой выбор, – договорив она исчезла в сумрачной, серой дымке.

Он обернулся. Теперь свет исчез, тропинка и лес были погружены в графитовую тьму и касались бесцветно-серыми. Перед ним стояла бледная и кукольно красивая Энни. Лицо её было не по-детски серьёзным, что придавало её облику пугающий оттенок. Дин снова не мог пошевелиться. Лишённый сил и мужества, истерзанный жутким, безумным бредом он рухнул перед ней на колени и дал волю горьким, горячим слезам, душившим его. Да, он знал, что скоро умрёт, чувствовал это и был в некоторой степени счастлив. Он уверовал и теперь надеялся на прощение, на безболезненное существование после смерти.

– Динго, ты грешен, – как то неестественно холодно и механически бесстрастно произнесла его сестра и недовольно покачала головой. – Зачем ты убил её? Зачем? Ты готов к мученьям? Почему? Тот путь, о котором говорила ОНА проще и безопаснее. Ты можешь спастись. Сбежать от Ангелов Смерти невозможно, но можно спрятаться.

– Что ты говоришь, Энни? – безумно, натянуто улыбнувшись сквозь слёзы, голосом, дрожащим от ужаса и адской, душевной боли спросил Дин. – Скажи мне, кто это сделал с тобой? Кто убил тебя?

– Время на исходе, – прошептала девочка. – Мне нельзя здесь долго находиться. Прощай, Динго, и знай, что от их взгляда нельзя сбежать, но можно спрятаться.

Её слова унёс во мрак ветер, а сама она рассыпалась, превратившись в серый прах. Он проснулся снова. И вновь от сна осталось горьковатое послевкусие, а пробуждение не несло ни радости, ни утешения. Он медленно, но верно сходил с ума. Кто-то стучал в запотевшее, туманное окно машины. Его глаза были всё ещё красными от слёз, а на грубых руках причудливыми узорами виднелись следы проклятого пепла. Пепла с пустынной дороги смерти. Сердце его бешено билось, болезненно давя на рёбра и, казалось, ломая его изнутри. Он поспешно опустил стекло. Перед ним стоял Пит.

– Вы в порядке, Дин? – взволнованно спросил он, пристально изучая его недоверчивым взглядом. Он смотрел на него как на безумца: со страхом и подсознательным едва заметным презрением.

– Да, всё хорошо, – ответил натянуто улыбнувшись Дин. – Я просто немного задремал. Эта работа заставляет ночами бодрствовать. Всё хорошо. Можешь идти.

Пит кивнул, но в его глазах читалась истина. Он не поверил шерифу, но с неосознанным облегчением продолжил свой путь, создав в своих мыслях призрачную идею, видимость того, что он и правда поверил словам Дина. И ложь перестала быть ложью. Пит решил обмануть самого себя. Дин знал это, видел в его глазах. Но ведь люди нередко так поступают. Самообман неплохо лечит душевные раны, отравляет совесть. Это фокус, который может спасти наш рассудок. Это естественная, хитрая программа природы, заложенная в нас с самого рождения.

Дин остался наедине со своими шумными, хаотичными и ужасными мыслями. Небо на горизонте стало совсем бледным, а солнечный, белёсый свет наполнился неприятным, зеленоватым оттенком. Небесный купол медленно гнил и разлагался, как мёртвое тело великого, сокрушённого вселенной древнего божества. На часах было 5 часов вечера. Смеркалось.

8

Джим был пьян. Впервые за всю свою жизнь он едва стоял на ногах от выпитого алкоголя. Он неторопливо и неуклюже брёл по пустынной улице, погружённый в холодные, суровые, снежные сумерки с полупустой бутылкой виски в руке. Он выбежал в ярости из дома новоиспечённого отца, когда тот оскорбил его отчима. Уже тогда в его горячей, молодой крови заиграл алкоголь, ударивший в голову. Ему было плохо, очень хотелось выпить ещё, и он завалился в ближайший магазин, перепугав своим видом пожилую продавщицу. И вот теперь, почти прикончив бутылку самого дешёвого виски, он брёл, слегка пошатываясь и часто спотыкаясь, по мрачным, и скорбным улицам старого, такого до боли знакомого Грейвс Сити без цели и смысла. Он хотел снова увидеть мать, поговорить с ней, почувствовать её тепло и приятный, ненавязчивый запах её духов. Джим упал. Его бутылка разбилась о припорошенный снегом асфальт. У него не было сил даже выругаться. Он думал о смерти и о Боге. О Его истинном лике.

Джим сидел на грязном тротуаре, прислонившись к холодному бетонному забору чужого дома. Вокруг пахло морозной, осенней свежестью, такой, какую можно почувствовать только в конце ноября. Свежестью, наполненной криком огромных стай ворон, ищущих неприглядный, неуютный приют на ночь. Свежестью, пронизанной багровыми, кровавыми, праздными закатами, горящими, словно алые, рябиновые ягоды на голых облысевших ветвях. Свежестью, воспевающей в пугающей, гудящей, живой и по-осеннему вечерней и грязной тишине восход суровой госпожи зимы. В такие часы люди сидят дома укутавшись в плед, первородные инстинкты заставляют их смотреть в глаза наступающей ночи, а сердце заставляет очнуться от сна будничной суеты, давя на сознание горькими воспоминаниями, полными счастья, со своими особенными запахами и звуками, воспоминаниями о людях, которых больше нет рядом, о людях похитивших их сердца.

Он смотрел в безразличное, мёртвое небо, покрывающееся лиловыми трупными пятнами. Ему было одиноко, душа страдала и рыдала от невыносимой боли, а он… он усмехался. Усмехался, глядя в глаза своему Богу и Дьяволу. Это было чернеющее, ноябрьское небо. Неожиданно чья-то тёплая, мягкая рука легла ему на плечо. Он повернул голову и жуткие мысли его, причинявшие ему страдания, смягчились, словно языческие божества утолившие голод принесённой им в дар жертвой. Перед ним стояла Виктория.

– Что случилось? – неуверенно спросила она, взволнованно впиваясь взглядом в его лицо, словно ища на нём подсказку. – Почему Вы в таком состоянии?

– Я встретил отца, – широко улыбнувшись, ответил Джим и едва смог подавить смешок. – Настоящего папочку.

– Вам нужно прийти в себя, – начала она, помогая ему подняться с тротуара. – Вы здесь совсем замёрзнете. Пойдёмте ко мне. Я напою Вас чаем.

Казалось, что этими словами она пытается успокоить в первую очередь себя. Слегка пошатываясь, они вместе медленно пошли к ней домой. Идти было недалеко. На улице уже зажглись сонные, печальные фонари, освещавшие им путь вместо звёзд, дремлющих за тяжёлыми, громоздкими тучами. Джим был ей дорог, он казался Виктории таким родным, близким, таким понятным и светлым. Даже сейчас, когда он был жутко пьян, она не чувствовала к нему отвращения. Они пришли. Грустно скрипнула и стукнула входная дверь. Она отвела его в гостиную, в которой они сидели тогда, в день смерти Луиса, казалось, что с этого момента прошла целая вечность. В их жизни уже изменилось многое.

Джим устало рухнул на мягкий, удобный диван, запрокинув голову на спинку. Включив в комнате свет Виктория увидела, что молодой полицейский порезался о разбитую им бутылку. Из раны на ладони обильно сочилась алая, горячая кровь. Девушка пошла за аптечкой, лежавшей в небольшом, аккуратном шкафчике в коридоре, достав её она снова вернулась в гостиную, молча села на диван рядом с ним и начала бережно обрабатывать рану. Джим ухмылялся, глядя на собственную кровь. Ему хотелось смеяться. Он вспоминал порезы Дина, глубокие и ровные, со временем превращающиеся в белёсые шрамы.

– Ложитесь спать, – закончив обработку и перевязку раны мягко произнесла девушка. – Вам нужно отдохнуть.

– Виктория, – устало прикрыв глаза и схватив её за руку начал Джим. – Если бы Вы знали, что я чувствую к Вам. Если бы Вы знали…

– Джим, Вам нужно отдохнуть…

– Нет, нет, – сказав это он ещё сильнее сжал её руку и немного подался вперёд. – Послушайте… Мне сейчас очень плохо. Я словно блуждаю во тьме, но Вы, Виктория, Вы мой свет во мраке. И я… Мне кажется, что я люблю Вас. Верно, страстно и искренне. Да, это кажется бредом, безумием. Мы мало знакомы… но я уверен в силе своих чувств…

– Если бы это было правдой, – она горько усмехнулась. – Но это всего лишь алкоголь. Это он говорит за Вас.

– Нет. Послушай… – взмолился Джим и потянул её на себя, но Виктория ловко высвободила руку и слегка отстранилась.

– Вам нужно отдохнуть, – произнесла девушка и встала с дивана. Утерев первые, робкие слёзы она собрала аптечку и неторопливо направилась к шкафчику.

Джим устало растянулся на диване. Ему было плохо, его голова кружилась. Он закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

– Виктория, скажите, а Вы верите в Бога? – хриплым голосом спросил он.

– Да, – тихо ответила она бесшумно входя в комнату, словно ясное, прекрасное видение. – Но только он гневлив. Он забрал Луиса, – после этих слов она села на край дивана рядом с Джимом и зарыдала. Она казалась такой беззащитной, хрупкой, фарфоровой куклой, нуждающейся в заботливом и нежном хозяине. Он хотел быть им, её владельцем. Хотел охранять и защищать её до конца своих дней. – У него были мечты, планы на будущее. Он так хотел жить…

– Не плачьте, Виктория, – присев рядом с ней попытался успокоить её Джим. – Простите, что я потревожил вашу боль своими глупыми вопросами.

– Не нужно извиняться, – покачала головой девушка. – Его смерть давит на меня, она давит на всю нашу семью. Кэти не может прийти в себя. Джек сам едва находит силы. Они на грани. Бедный Луис. Это всё человек, тот самый человек в чёрном.

После этих слов девушка зарыдала ещё сильнее. Её плечи вздрагивали в такт всхлипываниям. От неожиданно нахлынувших сильных чувств, Джим прижал её к себе и начал нежно гладить по голове.

За стеклянной, белой, обшарпанной дверью, ведущей на террасу, быстро темнело. Наступил тёмный вечер. На часах было 5:47.

9

Дин сидел на кладбище и, зябко ёжась и машинально поправляя воротник своего пальто, нервно курил. Небо было пепельно-серым, а свет, исходивший от него, густым и синим. Он заливал окружающее пространство, наполняя его загадкой и мистикой. Бен и Райан уже начали копать, со звоном вонзая в холодную, бесплодную, замёрзшую землю сверкающие в полумраке лопаты. Отец Адамс сидел рядом с Дином на высоком надгробии и читал свои записи. Он был в чёрном, тёплом свитере, поверх которого была накинута утеплённая, синяя парка с мехом, и тёмных джинсах. Губы его шевелились в такт написанным словам и буквам, а взгляд сделался задумчивым и проницательным. Неожиданно у Дина зазвонил телефон. Он поднял трубку. Это звонила Марго. Голос её казался взволнованным, слышались нотки нарастающей паники и истерики. Она почти кричала.

– Он не вернулся, – начала она, но сорвалась, послышались всхлипывания. Быстро взяв себя в руки она продолжила, едва сдерживая слёзы, душившие её изнутри. – Это всё они, проклятые фанатики, поклоняющиеся Ангелам Смерти. Прошу Вас приезжайте. Но не ко мне, к фамильному дому Дэвидсов. Я скоро буду там.

– Еду, – бросил Дин и положил трубку.

Бен и Райан прекратили копать, а отец Адамс оторвался от своих записей и тревожно посмотрел на шерифа.

– Звонила Марго Сиетл, – выбрасывая окурок сигареты произнёс Дин. – Я думаю, что вас заинтересует это. Она говорила что то при сектантов и фамильный дом Дэвидсов, в котором сейчас проживает отец Джима, Семуэль Девидс. Мы поедем к нему, как она и попросила.

– Вы приглашаете нас поучаствовать в облаве? – прищурившись спросил отец Адамс.

– Нет, – мягко улыбнулся шериф. – Я приглашаю вас, как свидетелей на допрос особо опасных преступников. Но если у вас будет при себе оружие, то меня это весьма порадует.

– Мне нравится этот коп, – засмеялся Райан, облокотившись на свою лопату.

– Но только вы должны будете забыть многое из того, что там случиться, – пристально рассматривая двух байкеров и священника предупредил Дин.

– Мы согласны, – хищно улыбнувшись произнёс отец Адамс. – У нас есть оружие. Оно спрятано здесь, в церкви. В наше время нельзя полагаться только на слово Божие. Оно на спасёт нас от других людей. И знай, шериф Саммерс, те, кто ходят в рясе священнослужителя, умеют молчать.

Сложив лопаты в кладовке в церкви и взяв с собой оружие и патроны они сели в машину Дина и покатили по сонной, мрачной Соннет-Хилл-Стрит к фамильному дому Дэвидсов. Ехали они быстро, в окнах мелькали мутные образы укутанных туманной дымкой фонарей. Вскоре их снова обступила темнота и замелькал могучий, чёрный лес. Они остановились. Недалеко от города, прячась от любопытных, опасных взоров стоял старинный особняк, окружённый мёртвым, зимним садом. Окна тоже были мертвы, в них не горел свет. В тени деревьев суматошно бродила одинокая тень. Они вышли из машины и направились к ней, освещая себе дорогу белёсым светом мощного фонаря. Тень остановилась. Они подошли к ней вплотную. Это была Марго Сиетл. Она выглядела неопрятной, потерянной и уставшей. Прожитые годы давили на неё с титанической силой, пытались сломать эту гордую, волевую женщину. Волосы её были распущенны, их трепал безжалостный, избавившийся от пут осени ветер. Её глаза раскраснелись от слёз. Она не рыдала, она словно бы больше не чувствовала боли. Марго подбежала к Дину и теперь можно было разглядеть домашний халат, скрывавшийся под утеплённым, зимним пальто и лёгкие туфли. Присутствие здесь байкеров и священника её абсолютно не напугало и не смутило.

– Это они, я уверенна, – едва приблизившись к нему горячо зашептала она. – Служители Ангелов смерти. Мой сын по их мнению следующий пёс. Мой муж был одним из них. Он растил его на убой, своего собственного сына. Он знал, что Израил не просто ребёнок. Он знал это с самого его рождения. Он хотел принести его тогда в жертву своим ангелам, хранителям пустынной дороги смерти. Но я смогла спасти его, своего маленького сыночка. Я защитила его. Всё было похоже на несчастный случай. Я постаралась. Никто ничего не заподозрил. Но теперь они пришли снова. Я не заметила их, допустила ошибку. Не смогла уберечь, не смогла спрятать. Это они забрали моего мальчика. Убейте их. Уничтожьте…

– Где они? – спокойно спросил Дин.

– За домом есть уличный вход в подвал, в котором вы найдёте маленькую дверь, ведущую в систему подземных коридоров. Идите прямо и никуда не сворачивайте. Так вы выйдите в главный зал. У них сегодня должно быть собрание. Вход подвал с левой стороны от чёрного входа среди роз.

– Идите домой. Мы справимся, я обещаю, – сочувственно произнёс отец Адамс погладив её по плечу, но в глазах его уже зажёгся огонь жажды дикой охоты. Марго молча кивнула. Казалось, что она потеряла нить реальности и больше не осознаёт, что сейчас происходит вокруг неё. Она побрела в сторону дома не чувствуя холода и усталости и вскоре её силуэт проглотила тьма. Они пошли к чёрному входу, рядом с которым оказалась, как и говорила Марго, двустворчатая дверь в подвал. Она была открыта. Они вошли внутрь, их поглотила тьма, запах сырости и плесени. В задней стене была словно бы вдавлена небольшая, разбухшая от влаги дверца. Она скрипнула, открывая чёрное нутро извилистых, змееподобных коридоров. Они вошли в них, помня, что они должны были идти только вперёд. Высокие стены заброшенного подземелья поросли мхом и от вечной сырости покрылись липкой, зеленоватой слизью. Дрожащий свет фонаря иногда выхватывал из сумрака жуткие, полустёртые барельефы над сводчатыми арками. Темнота давила со всех сторон, спёртый воздух перехватывал дыхание. Казалось, что они шли целую вечность по ветвистым туннелям проклятого подземелья. Наконец луч фонаря осветил старую, заржавевшую железную дверь с изображением огромного ангела с потрескавшемся от неисчислимых лет лицом. Дин потянул её на себя, петли негромко вскрикнули, словно испугавшись его мягкого прикосновения. Они вошли. Перед ними открылся огромный зал со сводчатыми серыми стенами, украшенными почти исчезнувшими и едва просматривающимися барельефами. Сами они стояли на небольшом балконе с обрушившейся оградкой от которого вдоль покатых стен полусферической комнаты спускались вниз две лестницы. Этот огромный зал был освещён неярким, дрожащим светом сотни чёрных свеч, рождавших своей горячей, мутной дымкой сумрак, приятно пахнущий воском. Вдоль стены напротив них находились двухметровые, искусно нарисованные картины, украшенные чёрной шёлковой, струящейся тканью. С них сурово и гордо взирали словно живые грозные ангелы смерти.

Первым слева был изображён архангел Михаил. У него были длинные, вьющиеся, каштановые волосы, неровными волнами спускавшиеся ему на серебряный, сияющий доспех. Кремовая мантия струилась к его ногам, коричневые огромные крылья замерли на картине. У него были серые, бездонные глаза, приятные, не грубые и казалось идеальные черты юного лица. В руках он держал посох, украшенный янтарём, жемчугом и алмазами, наверху которого был человеческий череп и сидящий на нём ворон.

Справа крайним был архангел Гавриил с золотыми, сверкающими волосами, открытыми и тёплыми голубыми глазами и такими же прекрасными чертами лица. На нём был золотой доспех и небесно голубая мантия. Его огромные бежевые крылья были тоже сложены и касались земли. В его руках был прямой, ровный серебряный кинжал инкрустированный голубыми агатами, жемчугами и алмазами. Это было его оружие, его сила.

Следующим слева было изображение Ниарцинеля. Длинные, серебристые волосы ровными волнами спускались по его плечам, почти сливаясь с серым гиматием. У него были острые скулы, прямой, ровный нос, глаза миндалевидной формы цвета расплавленной ртути, огромные крылья сверху цвета графита, драконьи, заканчивающиеся чёрными перьями. В руках он держал сосуд с ядом, обильно усыпанный жемчугами, дымчатыми топазами, алмазами и обсидианами.

Вторым справа было изображение Самаэля. Его гиматий был чёрным, волосы пепельно-серыми с ярко алыми прядями, красные, словно гроздья рябины, глаза были обрамлены длинными, пушистыми белыми ресницами. Он был жутко худощав, на огромных, чёрных, драконьих крыльях проступали алые прожилки. В своих белёсых, изящных руках он сжимал кривой зазубренный кинжал из серебра с рубинами, гранатами, чёрными обсидианами и алмазами.

Слева ближайшим к центру было изображение могучего Азраила. Он был таким, каким его видел последний раз Дин, тогда, на пустынной дороге смерти. В чёрном рваном гиматие, с крыльями, темнее ночи, испещрёнными синими, внимательными глазами. В руках он держал тот самый меч. А рядом с ним находилось изображение Абаддона. Даже здесь они были рядом. Он тоже был таким, каким видел его в своём безумном, болезненном бреду Дин. Он смотрел с картины всё так же холодно и безразлично, обжигая своими изумрудными глазами. В его руках находилась та самая чаша, полная яда, украшенная ярко горящими, тёмными изумрудами.

В центре зала на коленях стояли пять сектантов в чёрных балахонах. Она молились своим Ангелам Смерти, великим и непокорным владыкам. Дин ловко достал пистолет из кобуры и смело вышел вперёд.

– Самуэль Дэвидс, – громко произнёс он и сектанты встали и обернулись, скинув капюшоны. Там был Боб, двое молодых мужчин, пожилая женщина и во главе этого праздного, проклятого сборища стоял отец Джима. – Не ожидал Вас здесь увидеть. И тебя мой старый, добрый Боби. О, да тут и Софи. Как странно и прекрасно, что мы тут собрались, не правда ли?

– Что Вам нужно? – спокойно спросил Самуэль. – Мы ни в чём не повинны. У нас даже оружия нет. Чего Вы хотите?

– Возмездия, – прошипел сквозь стиснутые зубы Дин и выстрелил в незнакомого сектанта. Тот упал замертво. В ужасе все отстранились от его бездыханного тела, но Самуэль даже не дрогнул. Из тени осмелев вышли Райан, Бен и Дуглас.

– Возмездия? Но мы ничего не сделали! – возмущённо вскричал Сэм.

– А как же убийства невинных детей? – хищно скалясь спросил отец Адамс. Было видно, что он получает от происходящего тёмное, дикое удовлетворение. – Или кровавая жатва, так это правильно называется?

– Что? – ошарашено спросил Самуэль. Взгляд его сделался пустым и стеклянным, а сам он пребывал в некой прострации. – Нет. Это не мы. Мы не виноваты в этом…

– Было бы странно, если бы вы во всём признались, – довольно усмехнулся Дуглас. – И пусть Господь спасёт ваши души, – почувствовав силу, власть и безнаказанность, первородную, неутолимую жажду вершить человеческие судьбы он достал свой пистолет и выстрелил. В этот раз сверкающая, яростная пуля попала в Боба. Она прекратила его мучения раз и навсегда. Его бездыханное тело упало на холодный, каменный пол торжественного зала заливая его серый узор алой, горячей кровью. Лицо Самуэля сделалось каменным и непроницаемым.

– Мы не боимся смерти, – громко и спокойно произнёс он, и его звучный голос эхом отразился от сырых, крошащихся стен. – Смерть – это наш нектар. Но мы жаждем истин и справедливости перед этим бессмысленным истреблением людьми, которые ниже нас. Лишь один из вас достоин того, чтобы с ним говорили. Ты ошибся, Дин. Убив нас ты ничего не решишь. Не мы убиваем детей.

– А кто же это сделал? – яростно сверкая глазами и хищно, ядовито усмехаясь спросил отец Адамс.

– Адский пёс с окровавленной пастью, – холодно и отстранённо бросил Сэм и снова пристально посмотрел на опустившего глаза шерифа. – Ты знаешь это Дин, знаешь. Это всё чёрный шут, продавший свою душу. Он на цепи, под пристальным взглядом Ниарцинеля. Его будка – старые развалины к северу от города, среди гнилых болот. Это он убийца, оскверняющий Ангелов Смерти.

– На ваших руках кровь многих людей. И эту кровь вам не смыть,– улыбнувшись сказал Дин. Он снова поднял пистолет и начал стрелять. Третий выстрел украл жизнь у Софии, пятый заставил остановиться сердце молодого сектанта холодным свинцом, восьмой отправил Самуэля Дэвидса в небытие, на пустынную дорогу из скорбного пепла. Он не боялся смерти. Бен и Райан были шокированы происходящим, они стояли рядном со священником негромко испуганно перешёптывались. Отец Адамс самодовольно улыбался.

– Нужно немного прибраться. Сжечь, нужно всё здесь сжечь, – спокойно произнёс он, словно здесь не было стрельбы и бездыханных человеческих тел. Священнослужитель кивнул байкерам, и те молча спустились по лестнице вниз, мрачно и загадочно улыбаясь.

– Картины жалко, – наигранно, неестественно грустно произнёс Райан, хватая изящный старинный подсвечник.

Она сорвали чёрные, струящиеся шторы, нашли, спрятанные в углу запасы быстровоспламеняющегося масла, для огромных, слегка поржавевших жаровен, полили им тела. Они бросили один подсвечник на залитый горючей жидкостью пол и быстро поднявшись по лестнице скрылись в тёмном проёме жуткого коридора. Отец Адамс снисходительно похлопал Дина по плечу и отправился за ними. Теперь шериф остался здесь один. Вокруг всё поедали жадные, голодные языки жаркого, дрожащего пламени. Тело Израила возможно всё ещё покоилось где то здесь, гнило в тени этих повидавших многое стен. Неожиданно в отблесках огня Дин увидел его. Он стоял рядом с Шутом, тем самым безумцем из снов, и пристально, пронзительно смотрел на медленно теряющего рассудок шерифа. Он улыбался. Нет, Дина не сковал страх. ОН чувствовал близкую смерть, она была рядом. Он знал это изначально, но прятал в глубинах больного сознания, пытаясь спасти свой рассудок. Теперь он открылся самому себе, он знал, кто виновен, кто его истинная цель.

10

Джим проснулся. Он находился в светлой небольшой спальне, сделанной в пастельно-бежевых тонах. Рядом с ним сладко спала его любимая Виктория. В ночном полумраке изгибы её тел были особенно волнующими и желанными. Он не хотел её будить. Неожиданно в комнату вошёл Пит. Он встал, прислонившись к дверному проёму и сжимая в руках небольшую чашку кофе. Джим резко подскочил, испуганно и смущённо глядя на него.

– Успокойся, – бесстрастно произнёс Пит осторожно отпивая свой горячий, бодрящий напиток. – Я дома уже 2 часа. И конечно я вас уже видел.

Джим облегчённо вздохнул. Он не знал, за что именно ему было больше стыдно: за то, что его застукали, как подростка или за то, что он так смутился.

– Сколько уже? – спросил он, торопливо натягивая и застёгивая джинсы.

– Уже 10 часов вечера, – посмотрев на свои наручные часы, ответил молодой человек. – Я хотел с Вами поговорить…

– Я, – торопливо перебил его раскрасневшийся от испуга и стыда Джим. – Я правда люблю Вашу сестру… Я…

– Викторию? – едва сдерживая смех переспросил Пит. – Это Ваше дело. Я не о ней хотел с Вами поговорить. Ваш друг, я видел его сегодня примерно в 6 часов. Мне показалось, что с ним было что то не так. Он был похож на одержимого или сумасшедшего. Сначала кричал, потом плакал. Я думал, что Вы должны это знать.

Джим боялся, что с его другом могло что-нибудь произойти. Он изъедал себя за то, что не поговорил с ним, не расспросил о проблемах, хотя видел печать боли и страдания на его лице. Молодой полицейский достал из заднего кармана брюк свой мобильный телефон. На экране высвечивался один пропущенный звонок от его коллеги Ричарда Ридли. Он позвонил ему. Трубку взяли сразу.

– Джиим, у нас тут происшествие, – взволнованно начал полицейский Ридли. – Дин решил устроить облаву на сектантов, собравшихся в подвале дома Самуэля Девидса. Сам он едва выжил, но все сектанты мертвы. Самуэль Девидс тоже. Он же кажется твой родственник. Сейчас там работают пожарные. Дин тоже там. Прости, что отрываю тебя от дел, но ты должен приехать сюда. Мы больше не можем вытащить из Дина никакой информации. Он сильно перенервничал.

– Конечно, сейчас приеду, – произнёс Джим и положив трубку начал поспешно собираться. Пит с любопытством наблюдал за происходящим, медленно и с наслаждением допивая свой кофе. Голова молодого шерифа гудела, его немного подташнивало. Алкоголь перестал на него действовать, и теперь он мог держать себя в руках.

– Что случилось? – спросила потревоженная суматохой Виктория.

– Теперь и мой настоящий отец мёртв. Пит, не мог бы ты отвезти меня к дому Самуэля Девидса? Мне нужно как можно быстрее.

– Да, конечно, – кивнул Пит, поставив свою недопитую чашку кофе на прикроватную тумбочку. – Раз уж так срочно, то я даже не буду переодеваться, а сразу пойду к машине. Когда будешь готов, спускайся и выходи.

После этих слов Пит ушёл и Джим остался наедине с Викторией. Он поспешно застёгивал рубашку, она молча присела на кровати, укутавшись в тёплое, мягкое одеяло. Джим чувствовал, что должен ей что-то сказать, должен уверить её в серьёзности его нежных, страстных и сильных чувств. Он не хотел, чтобы ей показалось даже на мгновение, что эта близость между ними была ошибкой.

– Виктория, – начал он, встав перед ней на колени и смело глядя ей в глаза. – прости меня за всё произошедшее. Я был пьян, но от слов своих я не отказываюсь. Я правда тебя люблю.

Она нежно улыбнулась и взяла его за руки.

– Я верю, – прошептала она и робко поцеловала его в губы. Он не хотел оставлять её даже на секунду, он хотел чувствовать её тепло, её запах, гладить по рыжим волнистым волосам, но ему нужно было ехать.

Джим встал и, улыбнувшись Виктории на прощание, торопливо зашагал по тёмному, неосвещённому коридору на улицу. Снаружи горели рыжеватые, тусклые, садовые фонари, создающие таинственную и пугающую, мрачную атмосферу. Алыми отблесками сверкал перламутровый снежный покров. Холодный, почти зимний воздух бодрил его, приводя раздробленные мысли в порядок и избавляя его от сомнамбулического состояния. Пройдя по короткой, выложенной камнями, декоративной дорожке он вышел за ворота и сел в машину к Питу. Внутри было тепло и приятно пахло лавандой. Они поехали по сонным улицам, мимо погруженных в странные грёзы домов, разрывая ярким светом фар непроницаемую, почти материальную тьму. Ехать было недалеко. Они оба молчали. Джим всё время ждал, когда Пит спросит его об их отношениях с Викторией, о планах на будущее и его намерениях на её счёт, но тот молчал, сосредоточено глядя на дорогу. В глубине души Джим был рад тишине. Ему не хотелось сейчас разговаривать, ведь его жизнь начала казаться ему замысловатой игрой, ролью в чудовищном спектакле. Знакомство с настоящим отцом, его неожиданная смерть, любовь к Виктории, девушке прекрасной, но малознакомой. Но это была любовь истинная, редкая в современном мире потребителей, в котором секс не означает глубокие, серьёзные чувства, когда слова стали пылью, ядовитым прахом, отбирающим дыхание. В мире, в котором перестала цениться верность, в котором люди стали просто вещью, глупой игрушкой. Всё перемешалось в его голове, он был не в силах в этом разобраться, ответить на свои собственные вопросы. Поэтому молчание стало для него благодатью, даром ночных, громоздких, пустых небес. Он был благодарен Питу, не полезшему ему в душу и не пытавшемуся навести порядок в его голове. Теперь он понимал Дина, его раздражительность, цинизм и нежелание говорить о своей любимой погибшей сестрёнке.

Вскоре дома отступили, и они увидела рыжеватое зарево на фоне иссиня-чёрного неба. Пит слегка прибавил скорость и через несколько минут они остановились перед обгоревшим скелетом фамильного дома Дэвидсов. Перед тем самым домом, в котором сегодня днём гостил Джим, слушая рассказы своего настоящего отца. Теперь уже не было ни дома, ни Самуэля Дэвидса. Они исчезли, превратились в пепел. Хозяин и его особняк сгорели в жарком, неукротимом пламени человеческой дикой природы и ненависти.

– Спасибо, – выходя из машины, сказал Джим. – Езжай домой и присмотри за Викторией.

Пит молча кивнул, лицо его оставалось всё таким же каменным, а взгляд серьёзным и непроницаемым. Лишь хлопнула за Джимом дверца автомобиля он развернулся и неторопливо покатил по тёмным улицам Грейвс-Сити, освещая старые, покосившиеся дома, впитывающие в себя новые истории и подслушивающие в ночи. Он поежился и обернулся. Всё вокруг озарялось мигалками одной пожарной машины и одной полицейской, делая всё происходящее ещё больше похожим на безумный бред. Пожарные ещё тушили трещащее пепелище и обугливавшийся сад, заливая голодные, адские легионы пламени холодной водой. Чуть поодаль на капоте свей машины сидел Дин и нервно курил, заворожёно разглядывая пляшущие красные и синие отблески на лицах пожарных и полицейских, больше похожих на причудливые театральные маски. Джим торопливо зашагал к нему. Дин повернулся, взгляд его казался потерянным.

– Ты боишься темноты? – увидев друга, спросил он. – Во тьме можно прятаться. Темнота кишит тенями. Скажи, Джимми, ты боишься её?

– Дин, чёрт возьми, что здесь случилось? – едва сдерживая накатившее ленивой, тяжёлой волной раздражение спросил молодой полицейский. Казалось, этот вопрос вывел Дина из прострации, взгляд его начал проясняться. – Что произошло?

– Я нашёл их, – хриплым голосом спокойно ответил шериф. – застал прямо на кровавом собрании. Они напали на меня, но я смог от них отбиться. Один из них повалил курильню и занялся пожар.

– Ты безумец Дин, безумец, – зашептал Джим положив руку на плечо другу. – Они… они никогда, никого не убивали. Поехали домой, Дин. Я сяду за руль, ты сейчас совсем плох.

Дин не стал возражать и лишь устало кивнул. От слабости, почти полностью лишённый сил он рухнул на пассажирское место и запрокинул голову. Джим сел в машину и они медленно, размеренно поехали сквозь ночь и мимо любопытных глаз-окон. Город уже давно спал. Чуть дальше молодой полицейский позволил себе немного разогнаться и вскоре они очутились под ярким, белёсым светом фонаря, освещавшего парадную дверь дома, в котором находилась квартира Дина. Джим остановился, но оставлять друга в одиночестве, наедине с безумными мыслями и потрясением, расходиться сейчас ему не хотелось.

– Дин, – неуверенно начал он. – что было с тобой тогда? Как ты нашёл свою сестру?

– Она, – тихо произнёс шериф, глядя в чёрную, клубящуюся, ночную пустоту казалось невидящим взором. – она лежала в лесу, среди сухой, померкшей, начавшей подгнивать листвы. Такая чистая, такая невинная. Она смотрела в небо, Джим. Мы были детьми осени, одни против целого мира. Это я. Я виноват в её смерти. Мои руки в крови. И в её крови тоже, – сказав это, он чуть не разрыдался, но всё же смог сдержать в себе горькие, ядовитые слёзы.

– О чём ты, Дин? – пристально разглядывая шерифа, спросил молодой полицейский.

– Несколько лет назад я убил шлюху. Её вырвало на мой ботинок. Эту мерзкую, никчемную тварь. И я убил её. Убил… а тело спрятал в болотах. Её никто не искал…

– Дин, – в ужасе прошептал Джим, закрывая лицо руками. Он не мог поверит в подлинность услышанного им, не хотел, ему грезилось, что эти слова, весь этот с трудом прожитый им сегодняшний день, окажутся сном, просто глупым кошмаром, от которого по утрам пробуждаются люди. Его жизнь резко изменилась, она навечно сломалась. Теперь уже никогда не будет как прежде. Он отдал бы всё на свете чтобы не слышать этого, чтобы всего происходящего не было. Но реальность сурова, она непреклонна. Он знал это. – Боже, Дин. Ты. Это ты убийца. Не сектанты, не вымышленный человек в чёрном костюме, а ты. Ты убил их всех. Всех этих бедных детей. Ты должен будешь признаться в этом. Ты должен будешь прийти с повинной и рассказать обо всём в полиции. Мне нужен свежий воздух… я не могу здесь больше сидеть.

После этих слов Джим почти вывалился из машины он словно бы опьянел от произошедшего голова его кружилась, к горлу подступила тошнота, ноги стали ватными. Он не мог поверить, что его близкий друг, суровый, жёсткий, но справедливый шериф был способен на такие зверства. Ему стало не по себе при мысли о том, как давно он сошёл с ума, как давно опьянел от маниакальной жажды крови. Никто не догадывался об этом, никто не знал.

– Смерть это только начало, – вкрадчиво сказал Дин выйдя из машины и встав рядом с Джимом. – Я видел их, видел Ангелов Смерти…

– Ты безумец, Дин! – закричал молодой полицейский потирая обеими руками виски и неуклюже шатаясь. Ему не хотелось верить. Ведь он был его другом, он не мог, нет. Но холдный, здравый рассудок говорил совсем об ином. – Ты просто сумасшедший!

– Все мы безумцы, – прохрипел шериф и медленно достал свой пистолет из кобуры. Джим заметил это слишком поздно… – Прости, Джимми, – со скорбью в голосе произнёс Дин и выстрелил своему помощнику в ногу.

Джим упал, его нога казалось сгорала в огне адской боли, ему стало дурно от приторного, удушливого запаха собственной крови. Он хотел остановить своего друга, боялся, что тот сбежит от правосудия. Он видел, как Дин садится в машину, заводит её и уезжает, исчезая в клубящемся, скалящемся мраке, наслаждающемся и торжествующем на этом праздника человеческого первородного страха и безумия. Жить ему оставалось недолго.

11

Дин медленно ехал через заснеженный лес, цепкую тьму и морозный, призрачный туман. Он знал, что это конец. Это развязка его истории, полной боли и страдания. Он чувствовал бесшумную смерть у себя за плечами. Ангелы спали, они ждали окончания спектакля во мраке умерших, разбитых грёз. Он знал дорогу, поросшую высокой, увядшей травой, шумно прикасающейся к подвеске машины. Он остановился, его окружила чаща, зорко наблюдающая за ним сотнями белёсых, сверкающих глаз, при свете дня превращающихся в уничтоженные робкими отголосками зимних холодов листья. Он вышел из машины. Перед ним стоял огромный, деревянный особняк с обвалившейся крышей, прокажённый сильным, всепобеждающим гниением. Он видел старый, истрескавшийся фонтан, с сочащейся из лишённого жизни камня зеленоватой, блестящей, липкой сукровицей. Каменные дорожки давно утонули в мхе и в мягких, влажных, тухлых, болотистых почвах. Над скорбным, проклятым местом блуждали огромные, бледные бесовские огоньки, казавшиеся неприкаянными, лишёнными покоя душами.

Словно сотканный из мрака, плавно и элегантно на встречу Дину из тени могучих деревьев вышел Шут. Он был точно таким, каким его видел в своих безумных снах шериф: молочная, полупрозрачная кожа, длинные, белые прямые волосы, спускающиеся по его чёрному одеянию и горящие, словно изумруды, бездонные, демонически глубокие глаза. Шляпы на нём в этот раз не было. Он остановился немного опираясь на трость, въедающуюся словно клык в бесплодную, вялую землю.

– Наконец то, – устало улыбнувшись спокойно произнёс Шут. – Я давно ждал Вас. Скажите, Вы помните нашу первую встречу?

– Нет, – едва сдерживая ярость прохрипел Дин. Его мечта сбылась, убийца его сестры был найден, он стоял здесь, перед ним и жаждал смерти. – Кто ты такой? Зачем ты убил Энни? Отвечай мне!

– Я всего лишь пёс, – бесстрастно бросил демон. – Но я вправе выбирать себе добычу.

– Зачем? – негромко спросил шериф. Слёзы вновь просились наружу, они душили его, пытали болью и воспоминаниями.

– Это вечная война. Я всего лишь жалкая пешка на доске, выполняющая приказы. Но я устал. На моё место встала новая фигура, ещё один проклятый, лишённый покоя, адский пёс. Теперь я хочу уйти на покой. Ты мой жнец. Я выбрал тебя той далёкой, непогожей осенью, когда ты нашёл тело своей сестры. Ты выкрал её у меня, и я решил одарить тебя, благословить. Прошу тебя, сделай это до рассвета. Я уже устал… Сколько я видел боли и не мог ничего с ней сделать…

– Почему ты поддался? Почему ты стал таким? – спросил Дин, с ужасом понимая, что ему жаль его, этого сломанного жизнью человека, ставшего итоге демоном. Теперь он понимал, ради чего он жил, что смыслом его жалкого, грешного существования всегда был Шут. Мир замирал, ожидая нужного момента, когда придёт время усыпить бешенного, безумного пса. Он выжил ради этого. Ангелы Смерти никогда не отдают просто так то, что должно принадлежать им.

– Они выбрали меня, – тихо начал Шут, ещё крепче сжимая старинную трость. – Они показали мне мир смерти и взяли за это большую плату. Сначала погибли ми родители и брат. Окружающие жестоко издевались надо мной, считали безумцем. Один лишь Джон Стюарт пытался помочь мне, защитить. Потом в моей жизни появилась Хелен. Да, я полюбил её, полюбил нетленно и истинно. Вечерами мы сидели с ней вместе и сочиняли, а с каждым днём безликое, серое общество ненавидело нас всё больше и больше. Сердце моей возлюбленной принадлежало Джону, моему заступнику и другу. И я был счастлив за них, так же искренне и сильно. Я знал, что я безумец, что не могу принести ей ничего большего, чем боль и страдания. Его семья была против их брака, но они хотели сбежать и взять с собой меня. Но Ангелы Смерти распорядились иначе. Они забрали его, они забрали Джона. Люди, – произнеся это он брезгливо поморщился. – Почти сразу после смерти Джона его братец решил поднабить свой и без того толстый кошелёк. Он можно сказать продал Хелен какому то метису, державшему лавку в другом городе. Тот обещал ей содержать меня и поэтому она безропотно согласилась и уехала с ним. Именно в тот момент я продал душу. Мне уже было нечего терять. Самуэль Девидс, прозорливый хитрец, пленил меня, приковав к статуи древнего и могучего владыки смерти Ниарцинеля, но на несколько ночей в месяц тот ослабевал и он не мог остановить меня во время кровавой жатвы. Знаете, в бессмертии есть свои плююсь. Ты видишь как возвращаются на свои места фигуры давно ушедших родов и теней, влекомые великой и непостижимый судьбой. Ты видишь, как по странным стечением обстоятельств отражения исчезнувших героев возвращаются к началу нового витка акта старой, малоизвестной пьесы. Спустя неисчислимые годы я нашёл наследницу угасшего рода, кровь от крови моей возлюбленной Хелен, Элизабет Эландер. В тот миг я понял, что великий кукловод готовится к последнему акту своего грандиозного, яркого представления. Герои истории, они пришли сюда, вновь вернулись в этот затерянный в тумане город, строившися на моих глазах поверх костей и крови, страданий и разбитых грёз, сломанных жизней. Они бежали сюда, чувствуя, что скоро должно произойти нечто великое, что они должны принять в этом участие. Их тянули внутренние компаса к этой печальной развязке. Их жизни были всего лишь нитями в руках умелого кукловода, прячущегося в тени. За эти долгие, давящие непомерным грузом годы я стал частью города, его дыханием, роящимися в сумерках тенями. Окна домов были моими глазами, шелест листвы и стук капель дождя по крыше моим голосом. Я заботился об Элизабет, часто навещал её, гулял с ней по туманной, стройной аллее. Я подарил ей дневник, который когда то мы вели с Хелен. Но и здесь не обошлось без скорбной тени ангелов смерти. Её жизнь была полна печали и боли. Она умерла совсем молодой. И свет в моей жизни померк вновь. Я так устал, я хочу умереть. Сделай это Дин, я прошу тебя. Только так ты сможешь остановить меня. Но знай, когда ты вырежешь сердце из мой груди и я превращусь в пепел, который будет вечно ждать возрождения, ты умрёшь. Ангелы Смерти всегда забирают то, что им принадлежит… Готов ли ты?

– Готов, – уверенно пророкотал Дин гордо вскинув голову. Только сейчас, стоя здесь, в укромной тени чащи среди болот и развалин он осознал ради чего он жил. Нет, он не хотел быть героем, готовым на самопожертвование спасителем, ему были абсолютно безразличны чужие судьбы. Он жил ради мести. Он дышал местью. Больше всего на свете ему всегда хотелось найти убийцу сестры и уничтожить его. И вот тот стоит перед ним, страстно желая пасть от его руки. Ему не за чем было жить. Он никого не любил, не видел света во мраке, он жил прошлым, всеми силами сбегая от настоящего. Ни с Шутом были так похожи… оба были безумцами и оба жаждали смерти.

Белокурый демон улыбнулся. Его тонкая, изящная трость превратилась в чёрный кинжал, тускло сияющий в неярком, мутном свете бесовских огоньков. Дин взял его, ледяной метал обжигал руки замогильным холодом. Шут закрыл глаза, обнажая свою призрачную, белёсую грудь. Дину не было страшно. Он уверил себя в том, что все прожитые с момента смерти сестры годы это лишь жуткий, реалистичный сон, кажущийся иногда бесконечно долгим. В том, что совсем скоро он проснётся в кровати своего старого, уютного домика, заберётся на просевшую крышу амбара из красного кирпича, где будет сидеть его милая, добрая Энни и вместе они встретят холодный, туманный, осенний рассвет. Он вонзил кинжал, разрубая им хрупкие, призрачные кости, мягкая, мёртвая, холодная плоть легко поддавалась. Шериф вскрыл грудную клетку Шуту, но тот даже не поморщился. Тогда Дин отбросил кинжал и вырвал из его груди ещё живое, трепещущее сердце. В тот же миг демон растворился, словно ночной морок, а его сердце рассыпалось в руках Дина, превращаясь в скорбный пепел пустынной дороги смерти и просачиваясь сквозь его цепкие пальцы. Он чувствовал, что теперь тоже свободен. Он рухнул лишённый сил на сырой мох, едва тронутый снегом. С каждой секундой, с каждым вздохом уходила его бессмысленно и грешно прожитая жизнь. Дин смотрел на небо, пытался проникнуть в его чёрные, бездонные просторы, полные загадок и серебристых отблесков звёзд. Вяло и лениво пошёл снег, укрывающий сверкающим одеялом, скорбную, продрогшую, истерзанную землю. Эти маленькие, пушистые снежинки были похожи на перья светлых небесных ангелов. Теперь это место очистилось от ядовитой, проклятой скверны и морока трупного гниения. Дин чувствовал холод, неминуемую близость всепоглощающей смерти. В отдалении он слышал причудливый вой полицейских сирен. Ему жутко хотелось курить. Он знал, что не успеет. Он медленно достал пачку сигарет из внутреннего, нагрудного кармана своего пальто руками, испачканными в пепле, жаждущем воскрешения. «Заканчивается…» – подумал он, доставая негнущимися, окоченевшими пальцами сигарету из полупустой пачки и зажимая её между губами. Страшно ли ему было умирать теперь? Нет, он лишился всего: семьи, друзей, уважения, он обезумел и потерял все ориентиры в жизни. Он был человеком, навечно оставшимся в прошлом. Он не был героем, а был простым человеком, лицом в серой, безутешной толпе. Он зажёг свою сигарету плохо работающей зажигалкой и попытался втянуть в себя ядовитый, горький дым. Его лёгкие болезненно сжались. «Перед смертью не надышишься..» – подумал он и ухмыльнулся он. В этот момент жизнь покинула его тело, сигарета потухла, упав на тонкий слой осторожного снега. Это видели лишь белые, мутные глаза загадочной чащи. Наконец он ступил на пустынную дорогу, покрытую серым, скорбным, вечно жаждущим обильных дождей, пеплом.

Смерть – это неизбежная часть нашего существования. Мы рождаемся и умираем. Вопрос лишь в том, как мы уйдём из этой жизни: побеждёнными или на равных со смертью. Он не боялся её, и даже ангелы смерти не смогли стереть ухмылку с его лица. Как ушёл из этого мира Дин? Он ушёл на равных.

Эпилог.

Светлело. Лес озарился яркими, сюрреалистическими и гротескными отблесками мигалок двух полицейских машин и одной кареты скорой помощи. Жёлтая оградительная лента извивалась блестящей, жёлтой, гигантской змеёй, среди деревьях, скованных зимней, снежной, сказкой. Вокруг тела Дина бегали и суетились люди в чёрной, полицейской форме. Они казались воронами, такими жалкими и сиротливыми, совершенно беззащитными перед лицом великой, непокорной смерти.

– Он мёртв и в этом нет никаких сомнений, – отходя от окоченевшего тела, констатировал врач. – Сейчас мне будет сложно что-либо сказать. Всё покажет вскрытие.

– Мы даже подумать не могли, что он окажется сумасшедшим, – печально покачав головой, сказал врачу полицейский и нервно закурил сигарету. – Хорошо, что Джим остался жив, и пуля лишь слегка повредила мягкие ткани.

Они стояли, негромко переговариваясь в отдалении от остальных, боясь высказывать свои предположения, открывать друг другу свои бредовые мысли. Они будут молчать, испуганно прятать всю жизнь свои сокровенные мысли, воспоминания о том дне в самые тёмные и укромные закоулки души. Ведь воспоминания – это призрачные ощущения, полустёртые чувства, похожие на мираж, рассыпающиеся, словно пирамида из раскалённого, сухого песка. Им было страшно. Их слышала только древняя, занесённая снегом чаща, зорко наблюдающая за всем своими блестящими глазами.

В тени деревьев стоял высокий, худощавый и статный молодой человек с длинными волосами, темнее ночи, синими, пронзительными, сияющими глазами, в чёрном костюме тройке почти сливавшимся с рубашкой, цвета графита. В изящных, благородных руках, на которых были чёрные, замшевые перчатки, он держал тонкую, аккуратную трость, а на голове его был цилиндр. Если бы здесь был Джим, то он узнал бы в нём того самого человека, сказавшего ему о лживых глазах. Но здесь его никто не замечал, он оставался заботливо сокрытым тенью леса. Неожиданно напротив него словно из воздуха появилась Николь, одетая в белое, воздушное платье выше колена. Они стояли, глядя друг на друга, их разделяли не больше двух метров, но никто не смел сделать первый шаг навстречу друг другу.

– Азраил, – чуть слышно прошептала она и вежливо поклонилась, признавая своё незначительное поражение. Странный молодой человек приподнял свой цилиндр и поклонился ей в ответ, хищно и самодовольно улыбаясь.

Подул холодный, северный ветер, вестник скорбной зимней поры, поднимая в дрожащий от напряжения воздух миллионы сверкающих снежинок. Николь и Азраил исчезли, растворились в ожившей, мутной, белёсой пелене. Осталась только тьма. Да, эта игра была закончена, малозначимые фигуры сметены с доски. Но игроки остались.

Content

Савельева Наталья Михайловна Пустынная дорога смерти