Салават Асфатуллин

Как молоды мы были

While every precaution has been taken in the preparation of this book, the publisher assumes no responsibility for errors or omissions, or for damages resulting from the use of the information contained herein.

First edition. April 8, 1997.

Copyright © 1997 Салават Асфатуллин.

Written by Салават Асфатуллин.

Предисловие

Калужанин Салават Асфатуллин, безусловно, талантлив. А талантливый человек делает талантливо все, за что ни возьмется.

Решил архитектор, выпускник уфимского вуза, построить пооригинальнее здание одного из новоиспеченных банков в Калуге – получилось так, что проект потянул на республиканскую премию. Захотелось ему разобраться в новых экономических реформах – закончил еще один вуз, экономический, а дипломная работа вылилась в весомую и любопытную книжку об инфляционных процессах в России. Приобрел садовый участок – стал не только умелым садоводом-экспериментатором, но и научился сам, без женской помощи, причем отменно вкусно, солить, консервировать, мариновать выращенные им дары природы.

Салават талантлив во всем. Это подтверждает и рукопись второй его книги "Как молоды мы были" – на этот раз художественной. Собранные в ней эссе, новеллы, рассказы, миниатюры, стихи брата, киносценарий, либретто балета не равноценны по качеству и писательской технике. Но все они заставляют после прочтения оглянуться, задуматься, возвратиться к прочитанному еще и еще раз. Это относится и к ранним произведениям из уфимского цикла, написанного в те годы, когда будущий архитектор сотрудничал в вузовской многотиражке, и к более зрелым калужским портретам, и в особенности к вынесенному в конец книги киносценарию.

Словом, из-под пера Салавата вышла оригинальная книга. Книга, продуманная композиционно, целенаправленная, рассчитанная на читателя, который умеет видеть за обыденным действием чуть больше, на читателя, способного сочувствовать и понимать подтекст.

Исходя из этого, советую будущему читателю: не пытайтесь прочитать эту книгу наскоком. Если же вы взяли в руки сборник "Как молоды мы были" от скуки, чтобы скоротать за чтением время, лучше отложите его в сторону. Проза молодого автора не терпит суеты. Над каждым произведением, помещенным в книжке, будь то эссе, миниатюра или же полнокровный рассказ, необходимо задуматься. Попробуйте остаться один на один с автором – и тогда, уверен, и "Старый кураист", и "Шура", и "Оперативка" и "Свидание через тринадцать лет", и другие вещи покажутся глубоко философскими, написанными профессионально, со знанием жизни и законов литературного творчества.

Анатолий КУХТИНОВ,

член Союза писателей России.

Уфимские эссе, рассказы, мини-сценарии «Обще-житие»

Старый кураист

В ресторане веселье было в самом разгаре. Патлатые парни в обтягивающих джинсах с девицами, отличающимися от них только вырезами на кофточках, извивались и прыгали под бешеные ритмы поп-музыки. Разношерстные оркестранты в небрежных позах и певица в сверкающем блестками платье с разрезом до бедер все навинчивали и навинчивали темп. И когда, казалось, начали плясать даже столики, резко оборвали музыку.

Танцующая публика, застыв от неожиданности, ошалело поглядывала на музыкантов, ожидая продолжения. Но увидев, что те спокойно сворачивают электроинструменты, обмахиваясь и вытирая пот, нехотя побрела по своим местам. Поднялся обычный для таких случаев шум, звон бокалов, смех, восклицания, тосты. От табачного дыма зал погрузился в какую-то синеватую дымку и лица, сидящих за крайними столиками смазывались в смутные пятна.

Как-то незаметно среди этого гама из служебных дверей появился пожилой человек с морщинистым, обветренным лицом, в строгом черном костюме с накинутым на плечи старинным национальным халатом. Тяжелой походкой натруженного человека подошел к эстраде и, с трудом взобравшись на нее, негромко объявил что-то в микрофон. Особым образом приложил к губам курай[1], и: …

Казалось, веками скопившаяся скорбь башкирского народа вылилась в этой древней мелодии. Тягучие, протяжные звуки проникали во все поры души. Слушая, хотелось плакать.

Но оглохшие от железного звона электрогитар и барабана посетители, ничего не замечая и не слушая, вели какие-то свои разговоры, шумно пили, порывались петь песни.

А старый кураист стоял на сцене, моргая воспаленными веками и чего-то ждал. Потом, кряхтя, спустился со сцены и, понурив плечи, с поникшей головой побрел в маленькую служебку.

1974 т.

Маленький рассказ о большом романе

Вагон. Рождественская ночь. Под монотонный стук колес едут разморенные, усталые пассажиры. Остановка. Входит интеллигентный худощавый молодой брюнет. Садится. Рассеянно перелистывает журнал «Советское фото». Отбрасывает, достает сигареты и направляется к тамбуру. Недалеко от выхода очень свободно сидит красивая девушка, тоже с журналом. Сложена – чудо! Ослепительной свежести ноги, глаза большие, рысиные и чуть-чуть порочные, заставляющие мужчин вздрагивать и настораживаться, как на охоте. Молодой человек невольно придерживает шаг, но усилием воли заставляет себя пройти дальше и при этом не оборачиваться. Возвращаясь обратно, опять придерживает шаг, задерживается, но все-таки проходит. Садится. Оглядывается. Сидит дальше. Снова оглядывается. Отворачивается, сидит прямо, но по спине видно, что ему смертельно хочется обернуться и лишь правила приличия и сидящие напротив строгие пассажиры мешают этому.

Через два плацкартных купе от него маленькая девочка – симпапуля отрывается от родителей и вдет гулять, исследовать такой большой и интересный для нее вагон. Девушка встает, догоняет девочку и ведет обратно. Молодой человек, вскидывая взгляд, встречается с глазами девушки. Секунду они смотрят друг другу в глаза – для них это целая вечность.

Юноша судорожно ищет оригинальный способ познакомиться, несколько раз оглядывается, достает сигареты и опять идет курить мимо девушки. Однако ничего не случается, и он, отчаявшись как-либо познакомиться, усаживается прочнее, уткнувшись в журнал.

В это время девчушка второй раз убегает от родителей исследовать вагон и его обитателей. Молодой человек рассеянно смотрит на нее, и вдруг его озаряет: достает авторучку, быстро пишет и просит: "Малыш, сделай доброе дело, отнеси это во-о-н той красавице, только не перепутай. Хорошо?"

Девочка убегает. Прочитав на полях журнала:

«Вы разрешите с Вами познакомиться,

А может быть, Вам этот день запомнится…»

девушка улыбается, коротко что-то пишет в ответ и просит:

"Племяшка, отнеси обратно".

Встреча в тамбуре.

– Ну что вы стоите, предложите хотя бы сигарету.

– О-о! Извините, не догадался сам. Правда, не "Кент" и не "Честерфилд", но тоже очень неплохие.

– Благодарю.

Некоторое время оба молчат. Ночь, уединение, размеренный, приглушенный стук колес настраивают на лирический лад.

– Смотрите, какая фантастическая картина – как будто маленький космический корабль сел посреди железнодорожных

путей.

Ослепительные фиолетовые огни пристанционных сооружений, вперемежку с красными, действительно выглядели фантастично. Или им это только казалось?

– Спасибо, девочка помогла, а то бы не знал, что и делать.

– Это моя племянница Женя. А знаете, вы сейчас полезли во внутренний карман и напомнили картину Серова. Помните, там богатый купец в бордовом.

– Вы художница?

– Пока нет, но скоро буду, учусь на 5-м курсе худграфа. А можно узнать, чем вы занимаетесь?

– Тоже учусь, только на 3-м курсе, на архитектуре.

Подплыл вокзал.

Хлопоты сборов и вокзальная суета Уфы унесли ее вместе с сестрой, зятем и племянницей в переполненном автобусе.

Остался только адрес сестры, вполголоса сказанный в вокзальной толчее.

Первое свидание проходило трепетно. Как много хотелось сказать и как тщательно нужно было вести себя перед сестрой и ее мужем, чтоб не выдать лишнего. Да и интеллект Марины заставлял Камиля держать мысли отточенными, быть внутренне подтянутым. Ощущать, что сидишь на заполненном газовом баллоне и вынужден с небрежным видом тушить сигарету о выходной клапан.

Второе свидание проходило без лишних свидетелей. В простой, точнее сказать, скудной обстановке его обшарпанного общежития.

Но рядом была Она! И все бытовое уплыло, как будто и не существовало. Остались только Он и Она, их взаимное влечение друг к другу, накатывающаяся близость. Мир перестал существовать. Вернее, сконцентрировался в ней, в ее губах, волосах, маленькой упругой груди… Трамваи умерли. Остался только шепот любви. Шелест снимаемого платья и звук расстегиваемой кнопки звучали и значили больше, чем гром. А потом были письма, много писем.

"Здравствуй, милая!

Меня начинает тревожить твое молчание. Возможно, перепутал твою фамилию? А может, оказался совсем не в твоем стиле? Страстно хочу видеть тебя, моя тоска глухая возрастает в геометрической прогрессии.

Первые дни, а особенно ночи, бредил тобой, вспоминая ясно– ясно. Сейчас, как ни пытаюсь, не могу вспомнить тебя всю, вспоминаются отдельно рот, нос, прекрасные волосы и все другое.

У меня последний экзамен третьего, а у вас? Пришли, пожалуйста, подробный маршрут вашей художественной практики, после сессии я бы попытался где-нибудь встретиться.

Жду".

"Милая моя…

Я устал ждать…

Пять утра, и мне не спится. Странно… Снаружи оглушительно кричат пташки. Меня это раздражает – нет соответствующего настроя.

Нахожусь в рациональном настроении духа – вынуждает обстановка: начал сессию на неделю позже, догнал и теперь хочу перегнать, чтоб выкроить хотя бы три дня.

А эти пташки не вписываются в мое состояние, они не понимают, что для кого-то счастье лежать и слушать их.

Все время вспоминаю, нет, вижусь с тобой – дерзко соблазнительной, такой желанной. Еще немного твоего молчания, начну делать глупости – брошу сессию и прилечу к тебе.

Пиши".

Транзитный зал Свердловского аэропорта.

"Куда еду, зачем?.. Убегаю от себя, от тоски. Направляюсь как будто в Нижний Тагил, хотя на 50 процентов уверен, что там не застану".

От ее долгого молчания у него было настолько тоскливое настроение, что если б ему сказали: "Ваш самолет разобьется", он, наперекор судьбе, все равно сел бы. И был готов погибнуть.

"Что меня там ждет? А может, рвануть куда подальше, насколько денег хватит? И бросить все? 'С трудом вспоминаю ее. Если мы не увидимся сейчас, не увидимся вообще никогда".

Общежитие худграфа в Нижнем Тагиле. Предел пути и возбуждения. Наконец встреча глаза в глаза: усталые его и радостно-ошеломленные ее.

Две бурные страстные ночи пролетели как две минуты. Стон наслаждения женщины, слившийся с экстазом мужчины – что может быть прекраснее в этом мире?!

Снова вокзал, теперь уже в Нижнем Тагиле. Марина стала ближе, роднее и более земной. Теперь это не плод больной фантазии, а жизнь.

И снова письма.

"Милая…

Ты со мной все время, даже на себя смотрю твоими глазами. Есть изысканная прелесть в наших встречах, они совершенно не похожи ни на что из моего прошлого. Хочется крикнуть: "Люблю, люблю до предела!" и броситься в твой омут".

"Марина!

Как долго мы не виделись, как соскучился я. Пустота, пустота… В душе, в разговорах, в окружающих. Сижу перед твоей фотографией, ну улыбнись же, озари меня светом. Мне плохо без тебя, слышишь?! Сейчас ночь, завтра с утра на постылую работу (подрабатываю сторожем – ни уму, ни сердцу!) Читать надоело, читаю по книге в день, а что толку? Некому все равно выложить. Опустился, хожу угрюмый, злой, как на этой маленькой фотографии, где не хватает только наколки на руке: "Нет счастья в жизни!"

Хочу видеть тебя, ощущать рядом, хочу, чтоб в комнате нас было только двое. Хочу, чтоб на улице была ночь и нас ждала уютная постель, хочу ласкать твою маленькую грудь, хочу тебя всю… И больше всего хочу проснуться рядом с тобой, это высшее счастье! Надо кончать, а то допишусь до чертиков.

Камиль"

И вдруг телеграмма: "Встречай 24-го, самолет рейс номер 147. Марина".

Аэропорт Уфы. Ожидание. Наконец, Она. Объятие, цветы, один страстный поцелуй.

– Ты надолго?

– Нет, могу только два дня.

– Если бы вылить на тебя всю мою нежность, ты бы в ней утонула…

– А я хорошо плаваю, – был ответ с улыбкой и лукавой искоркой в глазах.

Первый день пролетел как один единый миг счастья. Было все.

На второй день в кафе "Джайляу" на Айской начался трудный разговор.

– Камиль, мне 22 года, институтская пора кончается и надо определяться.

– Ну, куда спешить, вся жизнь впереди. Мне еще институт надо закончить и столько задумок в голове. Давай не будем торопиться…

– Нет, Камиль, скоро распределение, мне нужно четко знать, куда проситься.

– Понимаешь, мне еще целых два года учиться и на поддержку родителей рассчитывать не приходится. А тут сразу куча проблем: жилье, мебель, холодильник, телевизор и т. д., и т. п.

– Ты мужчина, тебе и решать.

– Хорошо, Марина, только один, самый важный вопрос: "Семья ненормальна без детей. Извини за прямоту, ты никогда не береглась, знаешь, о чем я, поэтому вынужден спросить: "У тебя все хорошо в этом плане? У нас может быть симпатичный, черноглазый сынишка?"

– Большие, выпуклые, зеленоватые глаза залиты слезами. Крупные бриллианты медленно стекают по щеке. Отрицательное движение головой.

– Нет.

– Но почему?

– Вынужденный ранний аборт. После изнасилования

– Как?!

– Прости, мне трудно это вспоминать. Скажу только: было мне тогда – 16 лет.

– Извини, нечаянно разбередил рану…

Ужин закончился в тяжелых раздумьях обоих.

Утром следующего дня сестра распекает:

– Дура! Зачем надо было придумывать насчет аборта?!

– Хотела испытать. Мне нужен муж, который будет любить меня ради меня самой, даже бездетную.

– Ох, дура, вот дура! Где ты найдешь такого парня? Да если даже и найдешь, насколько хватит вас без детского лепета?! Признайся ему во всем, пока не поздно!

– Поздно. Я уезжаю.

В аэропорту дул холодный, пронизывающий до костей ветер. Солнце висело низко-низко и не золотое, а какое-то багровое, создающее страшный неуют в душе. Стояли, прикоснувшись друг к другу, но все-таки порознь.

– Будь счастлива, Марина. Прости, – не смог дать тебе желаемого. Рано мне еще обзаводиться семьей, да и грандиозных планов куча, а самое главное – не представляю себе семью без детей.

– Прощай…

Самолет с тяжелым гулом взлетел, и все кончилось.

"Милая…

Пишу и сам не знаю, зачем. Ты ушла, и мне бесконечно грустно и тошновато от мысли, что я теряю близкого мне по духу человека. Так редко встречаешь человека, мнением которого дорожишь и с которым в душе где-то далеко-далеко советуешься. Чувствую: ты не слышишь меня, а если и слышишь, то не веришь, небрежно бросая письмо на стол девчонкам на ознакомление. Тошно от того, что ты не веришь, тошно от того, что кто-то прочитает – все равно, что в душу залезут с грязными ногами".

"Милый…

Ты уже не придешь… Удивительно, мне все равно. Приступ равнодушия ко всему. Ты знаешь обо мне ровно столько, сколько отпущено знать любовнику о своей женщине. Большего тебе и не нужно, я постоянно чувствую это. Ты не видишь необходимости знать больше того, что у меня "мраморная головка" и "осиная талия". Я для тебя куртизанка, потому что так тебе удобно.

Вспоминаю твои цветы, они пахли улицей, немного тобой… Знаю, что сколько бы лет ни прошло, увидев пионы, буду вспоминать твое лицо в капельках дождя, наши чувства как нежную песню, в которой не было главного – не было слов.

Ты не лучше других,

Но по тебе будет макать

Моя ушедшая осень…"

Прошли месяцы, тоска Камиля все нарастала. Возникли нехорошие предчувствия. И однажды ночью он вскочил с постели, на которой пролежал без движения несколько часов кряду, устремив взгляд в потолок, и рванул в аэропорт. Ему повезло: с билетами было свободно.

Свердловский аэропорт, железнодорожный вокзал, вокзал в Нижнем Тагиле промелькнули в каком-то угарном чаду.

В шесть утра сонная вахтерша с трудом пропустила его в общежитие худграфа и, наконец, – Она. Чуть заспанная, в коротком халате, открывающем ее ослепительные ноги.

– Здравствуй, милая!

– Здравствуй, Камиль.

– Вот не вытерпел, прилетел…

– Напрасно, Камиль, я выхожу замуж и скоро, совсем скоро уезжаю.

– Куда?

– Далеко, к морю…

Дверь медленно закрылась. И стояли оба около двери, только по разные стороны. Она – беззвучно плача, он – опешив. Дверь сыграла здесь свою первобытную роль – разъединять людей.

Не пустили его и на следующий день, и на третий. Он метался по чужому городу, опустошенный от горя и вынужденного безделья. Кружил вокруг института, надеясь увидеть, объясниться. Но Марина чувствовала его присутствие и заперлась.

Оставаться дальше не было ни сил, ни времени. Проклиная этот чадящий город, он одиноко уехал. Несколько месяцев его письма оставались без ответа, пока не пришло одно. Последнее.

"Не надо больше встреч, даже нескорых, не надо больше писем, даже коротких… Мы уже и минуты не сможем быть счастливы так, как когда-то были счастливы дни, ночи, а несчастья мне хватит, я устала… Я превратилась в инструмент, совершенно не способный петь новых песен, который день и ночь поет отжитое и никаких сил заставить его замолчать.

А поёт-то как, если бы ты слышал! С болью, с криком… И что самое ужасное – все громче, все настойчивей. – Слышишь, не мучай меня, забудь. Если напишешь ещё хоть одно письмо, я возненавижу тебя, слышишь?! Ну, дай мне поплакать, не спрашивай ни о чем, я все сказала.

И не надо меня целовать, у меня соленые губы… я плачу. Господи, когда ты вырастешь в мужчину, когда разучишься играть вещами, не предназначенными для игры?

И если это когда-нибудь случится, ты поймешь меня, поймешь, почему я плачу, удивишься своей слепоте.

Ну, будь счастлив, взрослей.

Марина".

«Получил твое письмо, потрясло до самых глубин! Спасибо тебе, ноя первая Женщина! Видно, не дорос я еще до тебя… Гляжу на твои бегущие тревожные строчки, а я вот не тороплюсь…

У меня осеннее настроение – словно похоронил что-то очень Большое. Какой-то прекрасный мир открылся передо мной на мгновенье и исчез. Вернее, я сам его закрыт – уж слишком он далек и нереален. Да, я еще совсем мальчишка.

Да, я еще не дошел до осознания семейного счастья – бог знает, возможно, оно высшее счастье, возможно – наоборот.

Даю слово, что когда буду создавать семью, обязательно прочитаю накануне твое последнее письмо. Буду хранить его бережно-бережно, как талисман, как Пригласительный билет…

Кажется, я научусь теперь молчать.

Вот и вернулись мы к поезду, с которого все и началось…»

Прошел год.

"Здравствуй, далекая, здравствуй, милая!

Мне трудно без тебя, слышишь, трудно… Ты – как медленно, но верно действующая смертоносная отрава… Я отравился тобой… Как жаль, что не понимал этого раньше. Нельзя было допускать этого твоего замужества. И самое больное – не знаю, как сложилось твое замужество. Если счастливо, то хотя бы этим утешился, сказал бы себе: "Не смей тревожить!" Если не счастливо, то прилетел бы к тебе увидеть, поддержать, может, и увезти.

А так – полнейшая неизвестность, которая гнет и гнет. Я был очень самонадеян, когда думал, что еще встречу женщин, равных тебе.

Теперь с ужасом начинаю подозревать, что не суждено, что такой шанс выпадает только однажды. После тебя у меня никого не было, трудно после тебя с кем-то".

Прошел второй год…

«Дорогая моя боль…

Вчера, 8-го Марта, чокаясь с зеркалом, выпил за тебя, твои успехи бокал шампанского. Потом с тоски напился, первый раз жизни пил один и лег спать. Не хватает слов, чтоб выразить, что ты значишь для меня. Хочу видеть тебя – на фотография нет главного – твоего обаяния, улыбки, милых моему сердцу лёгких морщин вокруг глаз и в уголках губ. Нет твоей дерзкой, nopoй насмешливой, но всегда ослепительной улыбки. Нет движения, а ты – ты само движение, и в первую очередь – движение мысли».

Прошел третий год…

«Сегодня смотрел фильм с участием очень похожей на тебя французской актрисы и все во мне перевернулось. Ощущение без возвратной утраты так скребануло сердце, что впору завыть».

Прошел четвертый год.

«Месяц назад узнал, что ты счастлива, что у тебя сын… Ну почему ты скрыла от меня, что можешь иметь детей?! Вед это сыграло решающую роль в моих планах на наше будущее.

Твой сын очарователен и, как мне когда-то мечталось, черноглазенький.

Прощай…»

1975–1980 гг.

Воспитательница

Начиналась наша история так: в мае известили, что будет у нас стройотряд, и прислали списки. Я сразу же, памятуя наказ матери, заинтересовался врачом отряда. Она приехала в нашу глухомань и оправдала все мои надежды.

Черноволосая, чернобровая, с очень глубокими, красивыми черными глазами, с предпоследнего курса мединститута. Пришлось прибегнуть к уловке и обратиться за медицинской помощью. В ее санитарном ватнике было тихо и опрятно. Понравились друг другу сразу. Но жизнь в полевом городке из вагончиков видна как на ладони, даже еще резче. Светлана не хотела, чтобы ее подопечные второкурсники видели развитие наших личных отношений из-за природного стеснения и из-за своего и. наверное, отчасти, и моего положения на строительстве газокомпрессорной станции. Так мы с ней и не смогли тесно сойтись в том таборе. Только поглядывали друг на друга да радовались появлению поводов для официальных встреч. Месяца через два отряд уехал.

Потом были её широко взметнувшиеся, удивлённые глаза, вобравшие в себя все небо, и он, с улыбкой прислонившийся к косяку двери ее отчего дома в г. Октябрьском. Да и было чему удивляться – места двух свиданий разделяли триста пятьдесят километров железной дороги, плюс двести километров автомобильной, а главное, его работа. Работа молодого, еще зелёного специалиста, вынужденного организовывать и круглосуточно отвечать за всю жизнедеятельность своего городка, своего строительного участка и своих рабочих.

Потом было осеннее тоскливое ожидание в Уфе с ежедневным брождением по этажам её общежития. Потом неожиданная встреча. Он уже выходил из общежития, волоча ноги от усталости, отчаявшись найти её – был уже десятый день поисков, и вдруг какой-то негромкий, не ясно к кому относящийся окрик из самого дальнего окна то ли четвертого, то ли пятого этажа. Даже не поняв, но в отчаянии цепляясь за последнюю соломинку, он остался ждать. И… выходит Она. В коротком жёлтом платье. С её появлением как будто все расцвело, ярче стали краски, интереснее звуки.

– Ты так легко одета, не простудишься?

– Да нет.

– Может, в кино?

– Я уже все видела.

– Хочешь в цирк?

– А-а, там всё время одно и то же показывают.

– Может, в театр?

– Я не одета для театра.

– Тогда пойдем, просто погуляем.

– Пойдем.

Смешные, милые слова, которые потом, даже если захочешь, не вспомнишь. Важно, кем и как они говорятся.

Потом были тёмный парк, скамейка, взаимные упреки, оправдания, потом поцелуи, нежные слова… Вспоминается только ощущение бескрайнего счастья, полноты жизни. Когда все краски и звуки заодно с тобой, когда хочется прыгать, смеяться и куда-то бежать.

Однако ветер становился крепче, огромные тёмно-серые тучи заслонили всё небо, и пошел накрапывать мелкий, ужасно надоедливый дождь, которому не предвиделось конца…

– Слушай, поедем ко мне, посидим в тепле, послушаем музыку.

– А пустят к вам?

– Пустят, меня вахтеры слушают, поехали…

Потом тяжелое оскорбление вахтершей, когда её на его глазах не пустили в общежитие: "Ходют тут разные..!" Мартышкообразная старая дева-воспитательница, которая ещё больше науськала вахтершу. Да не удовлетворилась этим, а специально дождалась и не пустила второй раз.

– Да что вы, куда вы идете? Это же трассовики, они же медведи. От них можно ожидать всё, что угодно! У них невест – в каждой встреченной по трассе деревеньке!

Сгорая от стыда, в бессильной ярости он трясся в грохочущем трамвае и боялся посмотреть любимой в глаза. С двум пересадками они кое-как добрались до её общежития, молча неловко постояли возле входа и с каким-то тревожным отчуждением разошлись.

После этого что-то сломалось в их отношениях, встречи становились все реже и холоднее. Ему было стыдно за свои слова, за вахтёршу, за воспитательницу, а ей стыдно и обидно за девичью гордость.

Потом встречи совсем прекратились и только иногда, разбирая старые фотографии, он с щемящей тоской смотрел на её улыбающееся лицо и с болью вспоминал прекрасное начало их безвозвратно ушедшей любви. Любви, не успевшей расцвести.

1977–1987 гг.

Соседка

Радость переполняла сердце, в голове стучала только одна мысль: «Скорей, скорей, успеть бы добраться в общежитие до закрытия, и поделиться радостью с Ней!»

На ходу поздоровавшись с вахтершей, забежал в комнату, скинул пальто, кепку и бросился к ней. Перед их секцией сбросил скорость и на цыпочках подошел к ее двери. У них было тихо и темно. Он осторожно поскреб пальцами в дверь, надеясь, что услышит только чутко спящая подруга.

Но, к его великой досаде, отозвался голос соседки по комнате. Весь внутренне сжавшись, он, каким только возможно, вежливым тоном попросил вызвать подругу. С минуту ничего не было слышно, потом вдруг дверь распахнулась и в проеме возникла взъерошенная фигура соседки.

Сверля его маленькими злыми глазками, задыхаясь от злости, она начала кричать на всю секцию. "Да как ты смеешь! Все уже спят, а ты громишься в дверь! Нахал! Да тебя в милицию нужно сдать! Я к коменданту завтра пойду, вылетишь из общежития как миленький!"

Во всех четырех комнатах секции послышалась какая-то возня, видно, все просыпались. Он стоял, красный от стыда за нее и от того, что, хоть и по невольной его вине, но люди потревожены.

– Ну, пойми же, у меня важное дело к ней…

– Дела нужно решать днем, а не когда все люди спят!

– Ну, так получилось… Мне нужно срочно.

– А-а! Ему, видите ли, нужно срочно, а я должна из-за этого страдать! Уходи отсюда! И чтоб ноги твоей здесь больше не было!

Везде начали слышаться скрип кроватей, шаги, звяканье ключей, только из их комнаты ни звука, видно, его подруге тоже было стыдно.

С уничтожающим видом взглянув на него, соседка с силой захлопнула дверь, и вскоре и там послышался ее крик: "А-А! Ходят тут к тебе… Мешают спать!"

Подождав еще с минуту в надежде на то, что подруга всё-таки осмелится выйти, он медленно пошел к себе.

Та огромная радость, которую он нёс сюда, куда-то бесследно исчезла, растаяла, как мираж. Все вокруг стало серым и будничным.

Придя к себе, он долго сидел на кровати, уткнувшись в одну точку на стене, стараясь думать про терпимость к людям.

1977 г.

Решение

Поздним вечером он очнулся от беспамятного сна. С тяжелой, похмельной головой. Покачиваясь, добрел до умывальника и, не имея ни малейшего желания искать где-то стакан, напился прямо из-под крана. Так же покачиваясь, побрел обратно, плюхнулся на кровать, с удовлетворением сомкнул веки, приготовившись забыться. Но что-то тревожило, какое-то беспокойное чувство не давало уснуть, а он, еще не вполне протрезвевший, никак не мог понять причину раздражителя. И вдруг все всплыло: «Ба, ведь сегодня пятница, а я не пошел на работу. Да…, дела не блестящие. Прогул, скандал, разбирательство на месткоме и в конечном итоге позорное увольнение… Как же это случилось?». Память, как заржавевшие шестеренки, с трудом подавала информацию…

«Быт мой день рождения, мы созвонились – вся старая гвардия: Шура, Юра и я. Запаслись пузырями, завалились в общагу. Отмечали весело, в чисто мужской компании. Достали гитару, Юра с чувством пел романсы Вертинского. Не хватило. Сбегали еще. Пели уже Высоцкого. Потом неуёмный в питие Шура настоял еще на одном походе в винный. Я уже не хотел и не пошел. Они шумно ввалились обратно и пьянка покатилась дальше. Юра порывался пойти по девочкам. Шура его удержал. Кажется, потом они куда-то ходили вдвоем, но проснулись около 11 утра в моей комнате. Во рту – как в конюшне, лица – посмотришь в зеркало, плюнуть хочется; голова – в сплошном тумане.

Неуемный Шура опять всех блатовал насчет выпивки, ему– то хорошо – он в отпуске, Юра – в отгуле с трассы. Помню, сопротивлялся, хотел, хоть и с опозданием, пойти на работу. I Но не поняли, не поддержали благой порыв, быстро организовали ходку в магазин и чуть не насильно влили порядочную дозу. Опять отрубился.

Да, хреново. Что теперь будет? Какой позор… И работу жаль, и квартиры теперь не видать… Тоскливо…

Будет теперь «кумушкам» на работе повод для охов, ахов и перемывания косточек на месяц вперед, а там и партбюро не заставит себя ждать:

Как же быть?».

Мрачные раздумья прервал громкий стук и голос вахтерши. Тяжело поднявшись, старчески шаркая тапочками по полу, весь и взлохмаченный, он распахнул дверь. И мгновенно вся кровь ударила ему в голову: – за дверью, рядом с вахтершей стояла кадровичка – зам. секретаря парторганизации управления, в котором он работал.

Возмездие, о котором он тоскливо думал в течение трех часов, пришло. Сотрудница, внимательно его оглядев, спросила: "Что с вами, Альберт Маратович? Вы не были сегодня на работе".

Буркнув: "Болен", он захлопнул дверь перед самым носом изумленных посетительниц. Захлопнул от мучительного стыда и злости на себя.

Вечер и ночь прошли в кошмаре мрачных, жалящих дум.

Под утро пришел к мысли: «Назвался больным, пути назад нет – надо добывать подтверждение». Едва дождавшись 8 утра, ринулся по старым студенческим связям. Только под вечер разыскал приятеля медика, веселого шалопая Рустика. Тот был из вымирающей породы постоянно весёлых людей. Везде у него были связи, все знали, что он большой шалопай, но прощали за лёгкость, за фиксатую улыбку. Его и из института исключали, и раз даже под следствием побывал. Но ненадолго исчезая, он появлялся снова с золотистой улыбкой, кучей свежих анекдотов и постоянной готовностью знакомиться с девушками где угодно.

Особый восторг в молодых женских сердцах вызывало его умение прилично петь, подыгрывая себе на пианино.

Рустик сделал ему справку за час, сделал чисто и тут же потребовал магарыч. При мысли о новой пьянке, Альберту стало дурно. Но Рустик есть Рустик, от него отвязаться практически невозможно. Эта выпивка походила больше на поминки, несмотря на все умение Рустика заражать окружающих своим весельем. Еле-еле выпроводив Рустика к Зойке, его нынешней подруге, Альберт улегся.

В воскресенье мрачные мысли пошли и глубже, и шире. Вспомнились все беспросветные пьянки на трассе за годы после института, всплыл и мучительный вопрос о смысле жизни. Тяжело, но приходило сознание, что так жить дальше нельзя.

«Все! Надо завязывать, пора жениться, завести детей. Да и некрасиво Муниру заставлять идти на второй аборт. Хватит, иду делать предложение!»

Быстро съездив на рынок за цветами и раздобыв у знакомых бутылку шампанского, Альберт с волнением и громким стуком сердца зашел в комнату Муниры. Встав на одно колено, сказал:

– Я долго думал. Мучился. И теперь прошу, Мунира, твоей руки, предлагая взамен свою руку и сердце.

Соседки Муниры так и застыли от торжественности момента.

Мунира тоже опешила, и после некоторого молчания сказала:

– Мне надо подумать…

– Думай, Мунира, думай, но, очень прошу, по возможности поскорее, а то спать не смогу столько дней, сколько думать будешь.

Виду него был действительно измученный, и после нескольких горячих просьб ему велено было прийти за ответом завтра утром.

Рано утром, в понедельник, с замиранием в сердце Альберт тихо постучал в знакомую дверь. Там ждали, дверь мгновенно открылась, в проеме стояла уже одетая Мунира. Альберт кинулся к ней, обнял и услышал сказанное шепотом на ухо: "Я согласна."

1984–1988 гг.

Сын

Первый годик – ожидание первых шагов.

Отец на кухне совмещает приготовление ужина с интересной книгой. Сын сидит в гостиной на ковре, в загородке из столов И стульев, подальше от предметов, которые можно засунуть в рот.

Полная тишина.

И вдруг, на самом интересном месте фантастического детектива, совсем рядом раздалось: "Папа!"

Марс, подняв голову, опешил: его не достигший годика сын, в своей клетчатой синей рубашонке, пухленький, с колечками – перетягами на ручках и ножках, стоял в метре от него. Стоял!

Вроде бы обыкновенное дело – стоять. Но когда человечку всего одиннадцать месяцев и он только что лежал в гостиной, и никогда еще не ходил, а теперь стоит совсем рядом, в кухне, и когда он первый сын – это потрясает. Он пошел не за игрушкой, не за соской. Он пошел, неуверенно ставя ножки, держась ручками за стенки и пришел к Отцу. Человек пришел к Человеку.

Марс, потрясенный, с внезапно увлажненными глазами, отбросил книгу, подхватил сына на руки, закружил, целуя, по кухне.

Счастливое мгновение на всю оставшуюся жизнь…

С ребенком очень тяжело первый месяц, тяжело первые три месяца, нелегко до годика. Но зато потом, до трех-четырех лет ребенок – живая игрушка дня всех окружающих. До пяти-шести лет – постоянная теплота для родственников. А вот после пяти у малыша начинает прорезываться, нет, не зубы, а характер – это сложнее…

1989 г.

Оперативка

Шла оперативка. Как обычно, длинная и нудная. Начальники мехколонн отчитывались за выполнение плана и, как всегда, валили вину на управление комплектации. Начальник управления снабжения где отбивался, где обещал, а кое-где наотрез отказывал. В общем, все шло своим нервно-скандальным чередом. Начальники отделов сидели, слушали, переговаривались, дожидаясь, когда поднимут их вопросы. Начальник сметно – договорного отдела плюс к этому, еще и зевал от волнения.

Вдруг раздался звонок по красному телефону, и управляющий, выслушав короткую фразу, произнес: "К нам на оперативку едет председатель облводхоза", который вскоре и появился.

В кабинете произошло некоторое нестандартное оживление: «Что-то новенькое…».

Председатель облводхоза был похож одновременно на бульдога и кабана. Массивная фигура, выражение лица, лысина и торчащие во все стороны остатки жестких черных волос напоминали кабана, а отвисшие щеки, тройной подбородок соответствовали бульдогу.

Председатель:

– Товарищи! В прошлом году трест не сдал… гектар орошаемых площадей. В переводе на мясо это означает, что область недополучила… тонн мяса. Основной причиной этого является крайне низкая исполнительность аппарата треста и, в первую очередь, планового, производственно-технического и сметно – договорного отделов.

Мысли про себя:

Начальник планового отдела: "Попробуй выполни план, если он в два раза превышает возможности треста."

Начальник сметно-договорного отдела: "Красиво заливает, кто не знает, небось, аплодировал бы сейчас и калёным железом пригвоздил присутствующих к позорному столбу."

Зам. по снабжению. "Знал бы он, на сколько процентов мы обеспечены материалом?!"

Председатель:

– Все коллективы, выполняя решения майского (1982 г.) Пленума ЦК КПСС, включились в соцсоревнование за выполнение решений партии и добились выполнения и перевыполнения планов. Только ваш трест всё провалил.

Мысли про себя:

Начальник планового: "Кстати, в выступлении секретаря ясно говорится, что планы должны быть реальными, и соответственно – жёсткий спрос за них."

Начальник сметно-договорного: «Послушаешь его, чуть ли не лидер партии, а конкретно – один блеф. За всю прошлую пятилетку трест освоил по орошению 29 млн. руб., а он загнал в текущую пятилетку такое, что только в этом году должны осваивать 30 млн. руб. И самое главное, нет отдачи в нашей зоне от водной мелиорации, за исключением разве что овощеводства. Упираемся, скандалим до хрипоты, портим друг другу нервы, сдаём, наконец, объект с полными испытаниями, а через год тишина, только раскуроченная поливная техника по краям. И сколько таких полей по области?! Предлагали ведь дирекции, чтобы гектары по реконструкции и новому строительству шли в один зачёт. Так нет: „Новое нужно“. В своем-то доме, небось, прежде, чем надумать покупать новый телевизор, стараешься отремонтировать старый».

Управляющий: "Послать бы этого гегемониста подальше, но нельзя, молод я еще. А трехтысячный коллектив уже три года премий не видит."

Напоследок, облив аппарат треста еще раз грязью, председатель торжественно удалился.

Это выступление переполнило, наконец, давно копившуюся горечь терпения в тресте.

Наутро начальники сметно-договорного и планового отделов, закрывшись в кабинете, составили краткую, но снабженную всеми необходимыми расчетами докладную в облисполком и министерство о скрытой форме нереальности плана года и пятилетки.

Ждали бури, но стояла мертвая тишина. Управляющий, обивая пороги, слышал везде одно и то же: "Середина пятилетки, какая может быть корректировка?"

Начальники ПМК, видя явную невыполнимость планов, махнули на все рукой. Трест скатывался вниз, снижая уже достигнутые объемы.

Наконец подуло свежим ветром: тресту спустили план, за который можно было побороться. Председатель облводхоза кинулся по кабинетам облисполкома и обкома партии: "Область недополучит 3 миллиона средств!" Но там уже убедились в нереальности планов, из-за которых летели и показатели области. Поняли, что миллионы, не подкрепленные материалами и фондом зарплаты, – липа, и посоветовали ему бросить гегемонизм. А вскоре тихо, без шума сняли с формулировкой "По состоянию здоровья."

А что трест? В первый год он выполнил план, во второй прибавили миллион, на третий – два миллиона рублей строймонтажных работ. Начали развивать свои подсобные производства, получать премии.

Где вы сейчас, друзья? Трудоголики, которые заканчивал» работу 31 декабря в 21.00 вечера и которые вытащили-таки трест из глубокой ямы.

Смогли ли вы воспользоваться приятными плодами победы?

Хотя вряд ли…

У нас вечно "награждают непричастных".

1984; 1988 гг.

Развод

Это наконец-то, должно было случиться.

Прошли упоительные годы рождения первого ребенка, получения квартиры, ее обстановки, первого ремонта и прочего милого семейного обустройства.

Началась эта длинная история поздней, хмурой осенью. Марат подхватил воспаление легких. Не зная этого, десять дней ходил на работу, пока сердобольные сослуживцы, глядя на его состояние, не заставили пойти и провериться. Сколько напрасной паники сеют они, наши добрые сослуживицы, сколько пустых разговоров образуют. Но все-таки иногда попадают в точку. И эти попадания оправдывают треть их ошибок и пустословия. Так и в этот раз.

Увлеченный работой, Марат пошел на флюорографию только для того, чтобы отвязаться от надоевших разговоров и малость успокоить свои только зарождающиеся сомнения. Каково же было его удивление, когда пожилая медсестра, вся в белом, сказала: "У Вас правосторонняя бронхопневмония, придется месяц полежать в больнице".

На 9-ом этаже областной больницы было тихо и покойно. Все заботы, только вчера казавшиеся важнейшими, остались за бортом лесочка, окружающего эту тихую заводь. Осталась одна единственная боль, не отступающая даже перед болезнью.

Боль эта началась давно, с того вечера, когда Светлана заявила: "Я подала заявление на развод!" и показала иск. Марат любил её, любил сына и такое заявление повергло его в состояние глубокой депрессии. Но прошел месяц, другой, третий, его никуда не вызывали, никто их не разводил.

Всякое ожидание хуже своего наказания. Марат испил это полной чашей. По истечении полугода он задал вопрос, когда же их наконец, начнут разводить. В ответ услышал: "А я и не подавала в суд".

Душа – это постоянный костер, у кого больше, у кого меньше. Но бывают случаи, когда и у тех, и у других всё перегорает, остается одна зола. То же произошло с нашим Маратом. Полгода мрачных мыслей, переживаний и все это оказалось блефом. С этого дня он понял, что разлюбил. Горечь, только горечь осталась в душе.

Как много бытовых мелочей влияют на наши радикальные решения, как много высоких мыслей грубо приземляется недостатком материальным. В данном случае всё уперлось, как это часто бывает, в жильё. Жили они в однокомнатной квартире в доме для малосемейных. Разменять ее в условиях миллионного города нечего было и думать.

Потянулись еще три серых, беспросветных года. Марат старался: дома – обходил скандалы, на работе – влезал во все дела, защищая интересы своей организации.

Как и для всякого настоящего мужчины, работа была для него – всё. Всё остальное – производное от работы.

В конце концов на службе поняли это, и дали ему двухкомнатную квартиру в лучшем районе Уфы.

Он сделал ремонт, перевёз вещи, а через три дня улетел к другу.

Далеко и навсегда.

Улетел с одним дипломатом.

В тот январский день в Уфе пошел дождь…

1990 г.

Калужская серия « Портреты»

Калуга, калужане – первый взгляд

Калуга – идеальное сочетание провинциальности и областной столичности. Тишина, улицы переходишь, где хочешь, трамваи не гремят, их здесь просто нет, только кур не хватает. И одновременно: театр драмы, концертный зал с московскими знаменитостями, асфальт, парадная застройка старой части. Уникальные торговые ряды, 25 сохранившихся, в том числе 16 действующих церквей, есть даже церковь-шутка архитектора. Видно, заядлый театрал, не удержался и первый этаж церкви сделал в театральных колоннах. Есть все, что положено иметь областному центру. Соответствующее и снабжение, которое (это надо отметить к чести руководителей) на глазах улучшается.

А вечно и всем недовольных кумушек надо послать года на три, нет, не в ссылку, сейчас это осуждается, а просто в служебную командировку в один из таких городов, как Куйбышев, Саратов, Казань, Уфа, Челябинск, и далее на восток. Обратно приедут патриотками.

Что еще? 350 тысяч населения, не загрязненный воздух и полное отсутствие отрыжек цивилизации. Человеку, переехавшему сюда из крупного индустриального уральского центра, это особенно заметно. Прекрасна Ока, много старины, она превалирует. Старая часть уютна, вся в человеческом масштабе, но окраины… Короче, далеко не провинция. А человеку, придумавшему устроить водохранилище, я бы поставил мемориальную доску на берегу за явление в ландшафтной архитектуре. Насколько стратегически выбрано место, насколько торжественен стал въезд в старый город! Как заиграли вековые церкви и новые постройки… А музей истории космонавтики на берегу? Тайны космоса и тайны подводного мира сомкнулись. Тайны в квадрате…

Но, как во всех областях, близких к столице, – первый и главный признак близости Москвы: пустующие деревни и дома и сёлах. В далекой Башкирии, в самых дальних аулах, если к го-то и выезжает всей семьей на сторону, а случается это все-таки редко, минимальная цена на остающийся дом на негласном сельском аукционе начинается с трех тысяч рублей. И это и селах, расположенных от Уфы в 200–300 километрах, а уж от Москвы-то будет все 1700 км. А тут от столицы всего 180–200 км, и масса пустующих домов. Огромный конгломерат-Москва и прокатившаяся через большую часть области война увели или выбили лучшую часть мужского населения. И, хотя вся жизнь строится на женщинах, прогресс все-таки делают мужчины.

На Урале и в Сибири никто даже вообразить себе не может, что из 3260 населенных пунктов 266 состоит из менее чем пяти человек, в 291 селе живут от шести до десяти человек, в 782 (!) – от одиннадцати до двадцати пяти, в 695 селах живёт менее пятидесяти человек. А что такое сорок человек? Это всего двадцать семей! Итого ущербных сел – 60 %. Страшно.

Единственно, сегодня зародилась надежда на спасение в виде фермерства. Но и то призрачно. Да и город – кого ни спросишь, все приезжие: кто десять лет назад, кто пятнадцать, кто двадцать. И, как следствие, где много сборного народу, там много и…

Должен сразу оговориться, что данное мнение касается, в основном, мира строителей. Калужанин-строитель нынешний – это очень хитрый человек, обладающий прекрасной памятью на многие годы о тех высказываниях областного руководства, которые позволяют не выполнять сегодняшнего поручения или, по крайней мере, отсрочить его исполнение на долгие времена.

Яркий пример – начальник отдела Шиков. Кто и в какие времена определил ему, вернее, его предкам такую фамилию? Первый Шиков таким и был, скорее всего. В те стародавние времена прозвища давали острые и меткие. Но, как заметили один умный человек, дворянство, мещанство, интеллигенция сильны в третьем поколении, а дальше идет упадок, если вовремя не влить свежей пролетарской крови. Так и здесь – от первого Шикова осталось только щегольство слов. Говорит он весьма складно, может в том же духе продолжать бесконечно. Это кстати, относится далеко не к одному Шикову, здесь вообще любят поговорить. Остро не хватает людей, работающих молча, высокопрофессионально и с полной отдачей фирме, в которой получают зарплату. Впрочем, эта болезнь далеко не одной Калуги. Есть и другие отрыжки столичности. Около 30–40 процентов женщин здесь замужем во второй и даже, в третий раз. В провинции это было не принято, не одобрялось ни сверху, ни снизу, ни даже сбоку. Узнав, что женщина уже дважды была замужем, местные настораживаются и отходят в сторону.

Но положительного больше. Есть уважение к человеку как к личности, не говоря уже о полной недопустимости таких методов, как подкарауливание человека в легком подпитии у своего подъезда и увоз в медвытрезвитель.

И даже к Указу о борьбе с пьянством здесь отнеслись спокойно, без перегибов, по-деловому. Не запретили, как в городах Башкирии, продажу спиртного в ресторанах – ведь глупо делать это в заведениях, где на выходе стоят два милиционера. И захочешь – не напьешься, знаешь, что ждет. Впрочем, два, три милиционера – это относится не к калужским питейным введениям, их там нет. То ли придерживаются старых традиций знаменитых московских кабаков – не допустить, чтоб гость попал в полицию, то ли милиция здесь демократичнее.

То ли все понимают, что самая страшная, глухая и социально опасная пьянка идет не в ресторанах.

Женщины здесь тоже более открытые. Приветливые и спокойные. А такого количества прямых, стройных ног, растущих чуть ли не от ушей, не увидишь, пожалуй, ни в одном городе Союза, особенно, в период летних студенческих каникул.

Короче, если тремя словами, то: "Теплый, уютный город".

1988 г.

Прерванный рассказ

Сидим с другом, от души общаемся.

Друзья – как много это слово значит. Но во множественном числе как-то несколько смазанное. Друг – звучит строже и торжественнее. Видно, в древности, когда оно возникало, к этому понятию предъявлялись строгие требования. Например, встать вдвоем с мечами у глухой стены против десятерых… А друзья – это уже производное, как ксерокопии с оригинала.

Дружба легко зарождается в юности – достаточно одного взаимного увлечения. Но как она, дружба (непонятно вообще, почему это слово женского рода) осложняется с появлением спутницы жизни…

Принято считать – без жен нельзя. Без них, мы, говорят, портимся.

Но – и то ей не нравится, и не так выразился, и недостаточно трезво выглядел, с её точки зрения. А уж когда сходятся две жены двух друзей – готовь огнетушитель или плотный мешок, каким ловят змей. Однако, несмотря ни на что, дружба, зародившаяся в юности, все-таки цветет иногда и в тридцать, и в сорок лет. Выдерживает и медленно сочящийся яд женского злопыхательства, и свирепство жениного негодования. Для этого надо только быть самостоятельно мыслящей личностью, то есть Маратом.

Итак, служили два товарища. Один в Стройбанке, другой в Госстрое. Совершенно разные внешне, но, как говорили в старину, оба с царем в голове. А это тогда означало, что природа наделила обоих понятием.

Но, в полном соответствии с законами психологии, работа оказала заметное влияние на личность и даже характер каждого. Тот, из Стройбанка, научился предельно вежливому обращению и великому терпению с посетителями, что вызывало белую зависть у всех работавших с ним впоследствии. Другой, наобщавшись в Госстрое с творческими людьми – архитекторами, так и остался в жизни горячим и малость несобранным. Первый стал общепризнанным и перспективным руководителем У второго, несмотря на разбросанность интересов, хватало времени и ума быть идеальным подчинённым – в лучших традициях японского делового мира служить той фирме, в которой получаешь зарплату. Не мешает и нам перенять у них это, естественно, с преломлением в свою, социалистическую сторону. Коммунизм надо строить не вообще, как иные любят, а через то предприятие, в котором в данный момент работаешь.

Естественно, друзья росли.

Первый, проработав главным инженером, управляющим трестом в Уфе, уехал в Читу с повышением. Второй выжидал квартиру. Как много высоких стремлений сбивает ожидание жилья! Как порой человек мог бы далеко пойти и приносить на новом месте большую пользу. Но есть очереди: основная, первоочередная и внеочередная. Только нет отдельной для талантливых людей. В принципе это, может, и правильно: таланты – это ведь нечасто, а очереди каждый день.

Но вернёмся к нашей истории. Нельзя в жизни без друзей. И старая, мудрая пословица гласит: "Не имей сто рублей, а имей сто друзей". И Де-Сент Экзюпери тоже писал, что нет ничего дороже человеческого общения. Так и в современной жизни – без друзей, особенно в соприкасающихся сферах, ты ничто как творец. Если есть мысли в голове, нужна сфера их восприятия. Причем не та, где поохают, посочувствуют, и зачастую этим и кончится. Нужно деловое дружеское восприятие и воплощение в конкретном деле, а находится это пока в руках руководителей. Конечно, они и сейчас часто встречаются на разного рода совещаниях в исполкомах и обкомах. Но настает время создавать клубы деловых встреч, где люди могли бы в спокойной, неформальной обстановке обменяться мыслями без давления сверху. Дружеский кулак, показанный банкиром вовремя и к месту, – много значит.

Как много сегодня спрашивается с руководителей и как мало им дается. Не зря творческие люди шарахаются от руководящих кресел. Нужная эта работа, но больно неблагодарная. Мылят холку за все и всех по три раза в день и причем всё в таких кабинетах, где особо не поговоришь. А пообщаться главспецам и первым руководителям, конечно, надо. Ведь многое лежит на стыке отраслей и производств. К тому же они, как правило, интересные личности. Сегодня дефицит в каменщиках, но если и дальше так пойдет, будет дефицит и в талантливых первых руководителях. Особенно в строительстве, где на одной площадке, в одно время необходимо совместить три тысячи наименований стройматериалов от сотен поставщиков, три десятка специальностей и десяток видов техники. И это для того, чтобы построить обыкновенную пятиэтажку, а если возводить завод или фабрику?

Не говоря про накачки, возьмем простую арифметику. Управляющий трестом получает, в зависимости от категории треста, где-то 320 рублей в месяц. Делим на двадцать шесть рабочих дней (суббота у них обязательно рабочая), получается 12 советских руб. 30 коп. в день. Вроде много. Делим на 12 часовой рабочий день, получаем один руб. три копейки за час. Меньше, чем тарифная ставка плотника-бетонщика пятого разряда. А инфаркты, а кардиологические центры?

Было время вседозволенности руководителей, настает время социальной незащищенности. КЗОТ на них практически не распространяется, суды не рассматривают вопросы их увольнения, да они и сами туда не пойдут. Пишу с личным познанием предмета: попробовал работать по режиму шефа – через пять месяцев увезли в больницу с диагнозом: "Крайнее нервное истощение".

И все-таки есть поэзия и в деловом мире. Мы как-то незаметно за последние десятилетия утратили общенародную гордость за заводские марки крупных предприятий. Смотришь хронику 30-х годов – какой энтузиазм, какая гордость за свой завод, стройку, предприятие! Жаль – утрачено. Предстоит возрождать, и как непросто это будет…

Высокий полет наших мыслей прервал приход супруги. И началось стервозное: "А-а! Вы опять с бутылкой! (действительно, стояло сухое). Я и так не вижу его днями, а вы еще по вечерам приходите обсуждать производственные проблемы! А у него семья!" И пошла, и поехала…

На том и прервался наш разговор и, соответственно, наш рассказ, а ведь могло родиться нечто новое, может, даже весьма значимое…

1989 г

.

Олеманов

Представьте себе танк. Современный. Снабженный всеми средствами радиолокации, вычислительной техники, маневренный и, несмотря на свой вес, нетонущий.

Представили? Это и есть наш управляющий трестом Олеманов.

1989 г.

Кукушкина

Была когда-то весьма красива и стройна. Но годы, прибавляя ума, к сожалению, отнимают красоту. И очень важно это вовремя заметить и соответственно перестроить поведение. Здесь же этого не произошло.

Избалованность вниманием окружающих, капризность, объяснимая в юности, остались в ней и в 45 лет. И все бы ничего, кроме сочувствия мужу. Но она, к несчастью, работала главным бухгалтером крупной организации, то есть к ней обращались сотни людей с производственными проблемами и просьбами. Представляете: капризный главный бухгалтер? Жуть.:

Но и это еще не все. Как многие слабые бухгалтеры, она на все не совсем стандартное отвечала: "Нет, не положено". Очень удобная фраза – можно не напрягать мозги, не рыться в инструкциях, дающих возможность все-таки сделать дело в интересах производства.

Нет – и все. И причем в устной форме, чтоб к ответу не притянули. Видно, в свое время какому-то начальнику захотелось иметь рядом красивую бухгалтершу, вот и потащил за собой наверх. Что скрывать, мужчины ведь начинают изучать женщину снизу вверх. Это дурно, и с возрастом начинаешь понимать, но бывает, как правило, поздно.

Ведь предупреждал нас еще сто лет назад Джером К. Джером: "При выборе супруги не обращайте внимания на фигуру – она все равно скоро испортится". И как поет Владимир Высоцкий: "Нет бы послушаться…". Так нет, все глаза на ножки, талию, бедра и так далее.

Ах, мужчины, мужчины, вроде умный народ, а вот здесь каждый раз спотыкаемся.

Где же ты, Фарахьянов, – умница, высокий профессионал и смелый бухгалтер? Нам тебя сильно не хватает.

1988 г.

Жанна д' Васильевна

Есть своя порода в русских женщинах и своя – в грузинских. Насчет русских еще Некрасов отмечал: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…».

Насчет тех и других вполне применимо лермонтовское – она была некрасива по классическим меркам, но принадлежала к женщинам, в которых влюблялись раз и навсегда. Такова и наша Жанна.

Крупная, несколько расплывшаяся, но с намёком на былую фигуру. Волосы черные. Вернее, были черными. Настоящую фактуру надо теперь, пожалуй, смотреть на дочери. Повезет же кому-то…

Хотя, как оно еще выйдет. Ведь главная ценность в нашей Жанне – спокойствие и мудрость в женском варианте.

А мудрость в молодости – это удел одного из очень и очень немногих. Жаль, если молодая, как принято у нас сейчас, ударилась в сплошной рок или в металлисты.

Мы многого не признаем в юности: и родителей, и в истории ищем одни изъяны. А ведь была она, наша славная История!

Была и Победа, было и послевоенное трудное восстановление. Вот кому не позавидуешь – родителям. Досталось на полную катушку. А дедам пришлось еще хуже.

Наше время намного легче. Надо, – и завтра ты во Владивостоке, захотел, – и послезавтра в Сочи.

Профсоюз общесоюзно принято ругать за инфантильность. Оно и правильно. Но в низовых организациях все-таки существуют подвижники. Заражённые и заряженные своим делом люди – на них и держится всё государство, в том числе и наш не славный профсоюз.

Личное обаяние, личное отношение – . как часто его не достаёт нашим руководителям, ну, а в профсоюзе вообще, нельзя без этого. Так вот, личного внимания к каждому в ней на двесте процентов.

Возглавляемая ею организация длинно именуется: объединенный профком агропромышленного комитета области. Но правильнее было бы назвать её постройком. Вечно она у тяжелых на подъем строителей, вечно подталкивает начало строительства жилья, пионерлагерей, домов отдыха. Шумит потом на оперативках за сроки, за недоделки и почти всегда добивается своего. К начальству ходит, "открывая дверь ногой", а не на полусогнутых, как многие. И это в условиях, когда агропром трижды реорганизовывали за последние пять лет, когда многие в аппаратах бросили по-настоящему работать и сидят на чемоданах, трясясь от страха.

Бедное наше сельское хозяйство. Права поговорка: "Две реорганизации равны одному погрому". А тут: сперва укрупнение, потом разукрупнение, сперва неперспективные сёла, потом сохраняемые, сперва управления сельского хозяйства, потом агропромышленные объединения и, наконец, агропромсоюзы.

Не может ни одна отрасль народного хозяйства нормально развиваться при столь частых перетрясках. Очень хотелось бы, чтобы аренда и агропромсоюзы были последней реорганизацией, хотя бы на ближайшие 10–15 лет. Надо дать системе устояться и начать давать отдачу.

Виноваты здесь и волюнтаризм, и тихий грабеж села, и просто неумное руководство отраслью. Да и откуда взяться талантливым руководителям в каждом колхозе, совхозе, когда город в течение 100 лет выкачивал самых смелых, предприимчивых и неглупых. Только в последние год-два город начал возвращать этих самых предприимчивых. Важно, чтоб возвращение к земле получило больший размах, а для этого необходимо сельским арендаторам установить налоги, в 5-10 раз меньшие, чем для городских кооперативов. И дать, какие только возможно, другие привилегии.

Ведь крестьянин – это особая формация. Невозможен подъем сельского хозяйства по образцу промышленности: строго 8 часовой рабочий день, двух – трехсменка и так далее.

Крестьянином надо родиться, и не просто родиться, а удержать все достоинства класса до конца. Это и подъем на заре, и ненормированный рабочий день, и отход ко сну одновременно с закатом, когда в городе весёлая жизнь только начинается, а главное, отношение к земле, как к матери-кормилице. Всё это было и есть в нашей Жанне д' Арк. И да здравствуют труженики, и сгинут хапуги!

1989 г

.

Тёща

В восемнадцать с половиной выскочила замуж в славном 1945 году за опаленного войной боевого офицера старше себя на десять лет. Была изящной, грациозной статуэткой. А золотоволосой остается и по сей день.

Офицер рос. И в званиях, и в командирских должностях. Прочно занял свое место зам. командира части по вооружению. Почёт и уважение в гарнизонах зарабатывал и заработал трудом. Было это в те времена, когда Армию уважали, отдавали ей самое лучшее.

Жена, и так учившаяся в университете на географическом на одни тройки, бросила учёбу сразу, даже не задумываясь о заочных формах обучения. Что не мешало ей впоследствии весьма активно обвинять мужа в том, что он загубил её молодость. А голос у нее пронзительный, такой хорошо слушать один раз в месяц в оперном театре, да и то с галёрки.

Год войны справедливо надо считать за десять лет обыкновенной жизни. А офицер прошел почти всю войну. Молодая вертихвостка с первого месяца начала бегать от живого мужа на танцульки. Муж молча терпел – слишком драгоценная статуэтка была в его руках после ужасов войны. Когда танцульки были на вечеринках его круга – ходил и сам. Компании, ухаживания молоденьких офицеров, отпуска в Крыму. И так продолжалось всю жизнь. Мимоходом родилась дочь. Мать, конечно, ухаживала за малышкой. Но если гарнизон был уж больно дальний, не раздумывая, расставалась с девочкой на месяцы и годы. Благо, спихнуть её было куда – бабушки, дедушки, тетки, незамужние сёстры. В одном мамаша преуспела в воспитании дочери – в беспрекословном подчинении своим капризам. Не дай Бог дочка сложит свои учебники на столе, на скатерти, на шкафу – во-о-н кладовка! Или самовольно включит люстру на Полную мощность – упаси Боже! Это на 22 года отодвинуло начало семейной жизни дочери, а впоследствии и разрушило её счастье.

Поведение не изменила ни в шестьдесят, ни в семьдесят. А потом и муж умер. Теща стала полным диктатором в доме.

Диагноз: "Самовлюбленная самодурша".

Будет в следующей жизни павлином.

1990-91 гг.

В частичную защиту бюрократизма

Иногда, а в последнее время особенно, ругают бюрократов за дело. Но много и часто – не по делу. Вопросы с пятью, а тем более с шестью нулями должны пройти через определенные тернии, чтобы в конце концов доказать свою жизненную необходимость. Свежий пример: мой давний друг Ваня, директор совхоза, в духе времени – по телефону, добился включения в план финансирования и в план строительства своей дороги. Стоит она чуть больше миллиона. В первый год, как, к сожалению, часто бывает, строители ничего не освоили. Встал вопрос: включать ли объект заново и, сразу же всплыло:

А так нужна эта дорога?

А будет ли отдача?

Короче, всё по новой. Ваня-то сначала думал: все просто, раз объект был в плане прошлого года, он автоматически перейдет и в этот. Но огромная дыра в бюджете страны и всеобщая критичность делали это весьма проблематичным. И Ваня пошел. По бесчисленным кабинетам, этажам и зданиям…

И тут надо отдать должное Ивану и сказать Слово в защиту Руководителя. Какие бы ни были времена – застойные, перестроечные, новейшие, Руководитель всегда остается руководителем. И от его личного обаяния и ума зависел, зависит и будет зависеть успех предприятия. Вроде простая мысль, и диалектическим материализмом решена: "Личность влияет на историю".

Нов заварухе последних лет, это как-то отодвигается на последнее место. Хотя совсем неправильно.

От совхозного до областного, включительно, уровня утверждаю: "Успех предприятия зависит изначально от первого руководителя этого предприятия".

И вообще в последнее время под общим словом "Бюрократизм" ругают и отменяют элементарный порядок. А без порядка не может существовать ни одна система: социалистическая, капиталистическая, смешанная.

А Ванина дорога уже построена. Тянется несколько километров по одичавшему лесу и неожиданно подводит к красивейшему пруду среди холмов.

И Ваня теперь может с гордостью говорить: "Я посадил дерево, вырастил сына и построил дорогу!" Но он не говорит. Он по-крестьянски скромен.

1990 г.

Шура

Сейчас – время национального возрождения и самоопределения. Время хорошее, но, как водится у нас, с перегибами. И на фоне этих перегибов, призывов к выходу из Союза, в пику этому неумному хотелось бы именно сейчас и, может быть, несколько не вовремя и нескладно, рассказать о взаимопроникновении культур. И даже не культур, а обычаев, причем не лучших.

Есть у меня институтский дружок Шура. Русский в корне, – со славными дедами. Один, по матери, генерал царской армии. Другой, по отцу, наоборот, генерал революции (на фото он, как и положено, с твёрдым взглядом, волевым подбородком и большим маузером). Знаю его родителей – славные, мягкие, интеллигентные люди.

И откуда что берется?! Картинка из семейной жизни в Уфе: Я Шура собирается за пивом. Он медленно, демонстративно одевается в прихожей, потом застывает у входной двери и кричит: "Жона!".

Супруга его (высшее образование, программист, специалист по АСУ), бросив детей, бежит из спальни в кухню, подхватывает бидон и торопливо подает "Его Величеству" Шуре вместе с деньгами.

Я же, – мусульманин по происхождению, и жена у меня мусульманка, собираюсь за пивом так: долго караулю день, когда супруга придет попозже, по дороге в целях конспирации покупаю не банку, а полиэтиленовый пакет. Потом, стоя в очереди, долго и нудно вынужденно участвую в часе первобытности. мужиков.

Потом торопливо бегу домой и стараюсь заглотить эти два литра пива до прихода "Её Величества".

Тут уж не до кайфа.

Потом два дня слушаю крик: "Алкаш!".

Или другой пример. Ваня, сосед по новой квартире в Калуге, собирается идти ко мне на новоселье:

Сначала появляется его супруга с горой тарелок, ложек, вилок и компотов. Заносит, извиняется, уходит.

Потом торжественно, во весь свой великолепный рост и объем появляется Ваня, причем без жены. Небрежно произносит: "Моя половина заболела, просит её извинить," – и быстро проходит поближе к моим сослуживицам. К тем, кто помоложе…

Но это все мелочи, бытовые отступления.

Хотелось бы, чтобы во времена истошных криков о государственных языках все отчетливо представляли себе, что прошедшие десятилетия существования Союза с перегибами в сторону насаждения русского языка не прошли даром.

Проводимая тогда политика родила миллионы не русского по происхождению, но пишущего и думающего по-русски населения. Его национальную принадлежность я называю "Советский". Плохо это или хорошо, решать историкам 2090 года.

Ох, настанут чудные времена – все мы будем иметь в паспорте одну отметку: "Землянин".

Жаль, не доживем…

А как хотелось бы пожить в Париже, жениться на крутобедрой девушке из Индии, съездить в отпуск в Бразилию…

А попозже – слетать на Венеру…

1990 г.

«Бытие»

Афоризмы

Мужская дружба – самое прекрасное, что может быть в Космосе.

* * *

Самое красивое, что можно изобразить, – тело стройной женщины.

* * *

Самое уродливое – тоже женщина. Только наоборот.

* * *

Живот женщины – средоточие жизни людей.

* * *

Пьющий мужик в пределах отпущенной Богом цистерны все-таки остается человеком, хотя и слабым.

У женщин своей, Богом отпущенной, цистерны нет. Они мгновенно спиваются.

* * *

Метафизика – это пока недоступная человечеству область тонких научных знаний.

* * *

Балет – это полифония искусств.

* * *

Если ты Талант, посылай всех… Слушай нутро. Но чти Учителей.

1989 г.

Письмо москвичке

Здравствуй…

Очень множественное, противоречивое впечатление оставило о себе наше первое свидание после того, как списались через брачное агентство.

Человеку, любящему ясность мыслей и позиций, многое кажется диким.

Первая встреча и гора выставленных напоказ мужских визиток. А враждебные выкидоны и высказывания?… И рядом же откровенное заигрывание со мной.

Потом вторжение Аркадия с его агрессивной бесцеремонностью, занятие им, его матом и его делами всего Времени и Пространства. Кто он тебе: друг, брат, бывший любовник?

И тут же, как чудо, превращение грубой женщины – вамп в скромнейшую хозяйку, занимающуюся всем, вплоть до стирки мужских трусов.

Ушёл, не прощаясь, по-английски, весь в смятенных чувствах и мыслях. Не отойду до сих пор.

Осталось одно из ясного: желание Вас. Уверен, Вы способны в этом (наверное, не только в этом, но здесь чётко).

Если позволите, я бы приехал на какую-нибудь субботу– воскресенье, разобраться, чего же в Вас больше?

Если нет, извините…

1990 г.

Киносценарий комедии «Отпуск»

Киносценарий комедии «Отпуск»

День 1

Строительный трест.

По коридору стремительно проходит маленький, немного лысеющий начальник отдела, лет тридцати, с усами. Брюнет, темпераментно пластичен.

Встреча в коридоре с коллегой.

– Слушай, Руслан, конфиденциально предупреждаю, к нам едет ревизор из Министерства финансов. Готовься встречать!

– О боже! "Оргтехстрой", потом авторский надзор, потом банковский контрольный обмер, затем проверка Госархстройконтроля, а теперь еще и Минфин. Я больше не могу!

Стремительно бежит вниз по лестнице к управляющему. Проскакивает мимо изумленной секретарши в кабинет.

– Иван Иванович! Отпустите меня в отпуск. Я два года не отдыхал.

– Ты что, Руслан? Конец года, план горит синим пламенем. Нет, не могу, извини, дорогой, тем более ожидается проверка Минфина.

– Ну почему? Как что-то срочное, так обязательно я. Ведь есть плановый отдел, производственный, технический, главный бухгалтер и т. д., и т. п. Поймите, друзья достали горящую путевку в молодежный лагерь. Туда пускают только до тридцати, дайте в последний раз съездить.

– Ладно. Съезди, раз в последний раз.

В квартире.

Жена на голову выше и помощнее. Небогато обставленная однокомнатная квартира, единственный книжный шкаф до предела, забит.

– Дорогая, наконец-то меня отпустили в отпуск и как раз подвернулась горящая путевка в дом отдыха под Москвой. Тишина, тихие старики, старушки.

– Под Москвой? Это хорошо. Привезешь мне сапоги, шапку, джинсы, «Сигнатюр», шампунь и московские карамельки. Вот 200 рублей.

– Но… на эти деньги и треть этого не купишь.

– Меньше пить будешь!

В сторону:

– Хорошо хоть премию успел замылить.

День 2

Лагерь встречает тяжелым роком во всю мощь, в окнах видны танцующие пары.

– Старики, старушки уже на месте, хорошо…

Холл лагеря.

– Девушка, сделайте мне номер получше…

– У нас все номера одинаковые, пойдите во 2-ой на первом этаже.

Заглядывает в дверь номера. Там трое скучных ребят лет семнадцати лениво перекидываются в картишки.

Снова холл.

– Девушка, извините, но нельзя ли другой? (Появляются две банки башкирского меда). Понимаете, им со мной будет скучно.

– Хорошо, пойдете в 22-ой на втором этаже.

Реплика в сторону:

– Так, я уже на втором небе, еще поход к директору и я, кажется, дойду.

Кабинет директора.

– Понимаете, ко мне в гости на субботу должен заехать один очень известный кинорежиссер (произносит фамилию на ухо). Нельзя ли номер посолиднее?

– Конечно, конечно, что за вопрос.

– Слава богу я уже в 42-м на четвёртом этаже. Выше, кажется, нет.

День 3

Утро. Стук в дверь. Он в постели. Появляется девица в очках, худая, очень деловая и строгая.

– Вы записаны в наш отряд. Завтра на сцене юмористический вечер представления команд. Нужно название команды, девиз и программу выступления. А вообще-то у нас не принято валяться в постелях в такое время.

– Ну, если не принято валяться в постелях, назовем команду "Неваляшка".

– А девиз?

– Такие, как мы, на дороге не валяются!

Уже несколько заискивающе: – Может, и программу? Бьёмся, бьёмся…

– Если надо, значит надо!

Холл 2-го этажа.

Очень красивая, высокая, голубоглазая молдаванка подходит к герою и спрашивает.

– Говорят, вы ужасно способны придумывать названия? Придумайте и нам.

Герой окидывает ее очень выразительным взглядом с ног до головы.

– Я бы назвал вашу команду "Ой-ей-ей". А с вами можно познакомиться?

Движение черных бровей.

– Марина из Молдавии… (жеманно).

– Руслан из Уфы (с шутливым поклоном). Встретимся вечером в дискотеке? У меня есть для вас лишний билетик.

– Хорошо…

Дискотека с баром.

Тяжелый рок композитора и исполнителя из Щтатов Хамелеона. Он и она экспансивно танцуют в кругу. На середине круга появляется высокий грузин с густой шевелюрой и в танце в обнимку уводит подругу из круга. Она: "Пока, малышок".

Пантомима горького разочарования.

– Ладно, я человек мирный.

Вполголоса поет: «Сердце красавиц склонно к измене, И к перемене… и к перемене…»

Уходит к бару и раз за разом опрокидывает два больших бокала коктейля, приготовленных для него и для неё. Жестом заказывает бармену третий.

День 4

Номер.

Похмельное утро. Помятое лицо, нечёсан, небрит. Герой нехотя встает, смотрится в зеркало, – плюет на себя и тащится за пивом.

Улица.

Двое симпатичных солдат из стройбата. Один из них – бакинец.

– Ребята! А вы как сюда попали?

– Мы строим тут новый корпус лагеря. Сейчас топаем на обед.

– Так это здорово! Покажите кратчайшую прямую к пивной. Вместе и попьем, угощаю! Ну, пошли… Ребята!

Зимний сосновый бор. Обратная дорога. Авоська, полная бутылок. Герой заметно повеселел.

– Ре-бя-та! Молодцы, оживили! Не дали умереть! Пойдем.

– Мы не пьем.

– Я тоже… из мелкой посуды.

Номер.

Разливают бутылку водки.

– Вперед!

Все по-гусарски пьют.

Заглядывает сосед с черными вьющимися волосами, нос с горбинкой, плотно сбитый.

– Нам пора на утренний ланч.

Все уходят, крупным планом оставленная открытая дверь лоджии, сообщающейся с другим номером.

Снова номер.

Возвращение с соседом. Сосед сразу же проходит к встроенному шкафу, шарит по карманам пиджака. Орёт:

– Ты! Какого, "тра-та-та!" приводил этих солдат? У меня украли 157 рублей.

– Успокойся и поищи получше, может, куда-нибудь засунул или завалились в щель.

– Не-ет! Ты из себя дурачка мудрого не строй! Твои дела! Ты приводил их, ты и ответишь.

– Не могли эти ребята взять…

– Знать ничего не хочу, но деньги чтоб лежали на месте. Иначе будут неприятности!

Тяжелый подбородок, жесткий взгляд.

– Я пойду, их найду и ты поймешь…

– Как же, ищи ветра в поле…

Стройплощадка, ни единой души. Герой торкается поочередно во все двери.

– Да-а-а, здесь еще обед…

Казарма.

Руслан: – Ваня, Магомет!

Магомет. – А-а-а, Руслан!

Руслан. Понимаете, у моего соседа пропало 157 рублей, он думает на вас.

Резко – вдвоем, одновременно: – Пошли.

Номер.

Ваня: – Если думаешь на нас, то зря…

Магомет: – Клянусь честью, я все время был на виду, вот Руслан подтвердит.

Руслан: – Да я же говорил…

Ваня: – А я мыл руки и яблоки.

Руслан: – Да, его почти не было в номере.

Магомет: – Послушай, я такой обиды не перенесу. Вот у нас на двоих червонец. Бери. Извини, дорогой, больше нет.

Кладут десятку на стол и уходят. Сосед склонен взять.

Руслан: – Нет, ребята, я такого позволить не могу. Солдатские деньги – все равно как сиротские. Уберите свой червонец! Жвачнецкий! На тебе 157 рублей и успокойся, неохота компанию ломать. Но если ты думаешь, что я их взял, тогда…

Жвачнецкий: – Нет-нет, что ты?

Но деньги забирает.

Вечер того же дня.

Сцена.

Сбоку жюри во главе с директором лагеря.

Ведущий: – Внимание! Начинаем выход команд. Первыми по жребию «Неваляшки»! Выход из боковой двери.

Человек 10–12 юношей и девушек в коротеньких юбках из простынь с нашитыми цветными кружочками, в кофточках, в платочках выходят в танце маленьких лебедей. Во главе герой, в конце здоровый армянин с трехдневной щетиной и кривыми волосатыми ногами. После танца скандируют: "Такие, как мы, на дороге не валяются!" Одновременно появляется транспарант.

Руслан (выходя вперед): – А теперь… знаменитые сестры– близняшки проездом из Англии в Японию покажут музыкальную шутку «Собачий вальс!» Только развернем немножко пианино.

Подходит к пианино, толкает его за угол. Пианино, оказавшись без колесиков, начинает падать. Он отчаянно обхватывает угол пианино, но оно продолжает падение. Зал замер. В последнем отчаянии он сует под пианино ногу, но и это уже не помогает. Пианино с грохотом и звоном надает. Он в ужасе пытается поднять пианино за один угол, потом за другой. Наконец подбегают зрители, один из членов жюри и хором ставят пианино на ноги. Не теряя хладнокровия, он подходит к микрофону:

– Когда нельзя быть сильнее обстоятельств, надо быть выше их. Вышла маленькая техническая неисправность, придется сёстрам играть на рояле вон там, в углу.

Смех в зале.

– Не бойтесь, рояль мы двигать не будем.

Член жюри: Да, пусть на пианино играют.

Руслан: – Оно уже не играет…

Член жюри: – Должно играть.

Член жюри подходит к пианино, бесполезно нажимает на клавиши.

Руслан: – Не верит. Я ж говорил, не играет, значит, не играет. У нас в «Неваляшках» такие мужики: уж если что-то или кого-то уронят, то бесполезно поднимать. Продолжаем программу дальше.

Шквал аплодисментов из зала за мужество.

Ведущий: – А теперь команда «Одессит».

Выход команды под чарльстон.

Старший из них (подходя к микрофону): – . Дамы и господа! Вы знаете, откуда пошло название танца чарльстон? Нет? Так вот, одному парню по имени Чарли из штата Огай'о однажды на танцах отдавили ногу. Он издал такой стон, так отчаянно задергал ногами, что все расхохотались. Танец быстро распространился и стал называться стоном Чарли, то бишь по-русски Чарли-стон. I

Младший из команды: – А откуда возник танец тарантелла?

Старший: – Однажды на занятиях учителя танцев Хосе Мигеля укусил тарантул. Он так засучил ногами, так зачесался и принялся выделывать такие па, что его ученики восприняли это как новый танец, и начали повторять движения. С тех пор и пошел танец тарантелла.

Младший: – А кадриль?

Старший: – Красивая, но небогатая девушка Дуня влюбилась в богатого маркиза де Фортуна. Не зная, как завоевать его благосклонность, она в отчаянии начала так выплясывать, что покорила сердце маркиза. Подруги ей наперебой говорили: «Ну, и кадра ты себе отхватила!». Танец так и начал называться «кадриль» и, сами понимаете, каждая девица была не прочь пленить богатого маркиза, поэтому кадриль быстро получила широкое распространение.

Рассказ о танцах сопровождается шуточным изображением происходящего.

Ведущий: – И завершает выход команд – команда «Иностранец».

Группа здоровых парней с бакенбардами.

Главный иностранец: – Лэди энд джентльмены! I

Переводчик команды: – Что означит, что ми ошень рады видеть Вас. Мы немношко по-русски плохо больтаем.

Ноябрь, а дождь идет как из собаки, извините, как из ведра.

Главный иностранец: – Джек, э, Джек …………………………………………………………………….

Переводчик: – Что у вас означит дай мне немношко русской водки, а то я, как это сказать, нахожусь, нет, теряюсь…

День 5

Утро. Герой встает, на ноге огромный лиловый синяк.

Автобус. Экскурсия в Москву.

Москва величественная, крупно, в цвете. Так, чтобы иностранцы, смотря картину, начали срочно паковать чемоданы.

Экскурсовод: – Посмотрите налево, посмотрите направо…

Третьяковка.

Высокая брюнетка с карими глазами лани, волосы до плеч.

– Вас зовут Газель?

– Нет, просто Оля из Гомеля.

– Оля, давайте я для вас проведу свою экскурсию. Не будем «мчаться галопом по Европам», посмотрим немного, но разборчиво моих любимых художников Врубеля и Куинджи. Запомните на всю жизнь.

– Кстати, вот эту картину "Иван Грозный убивает своего сына" много лет назад порезал один больной (движение пальца около виска).

Подводит к картине, порезов не видно. Судорожно шарит взглядом.

– Должны же быть…

Подруга с сомнением смотрит на него. Он в отчаянии. Подбегает к служительнице.

– А где же порезы?

Та недоуменно пожимает плечами, тогда он раздвигает группу экскурсантов, прерывает старушенцию – экскурсовода.

– Извините, а где же порезы (жест на картину). Старушка опешила, потом:

– Вон там, под правым глазом.

Картина крупным планом.

Мимика: видишь, а ты не верила.

Девушка:

– А вон ту картину тоже резали?

– А-а, "Некрасов в последние дни жизни". Нет, это сам художник выполнил сначала миниатюру, а после смерти Некрасова решил превратить в картину.

– Откуда ты все знаешь?

– Не всё поддаем, в перерывах и почитываем… Вот, наконец, и мой любимый Врубель. Странно, в последний раз он висел в своем углу, на своем этаже. А этой картины я что-то не знаю.

Служительница:

– Так это же знаменитый "Спящий демон".

Картина подвешена высоко, подойти близко невозможно, свет люминесцентных ламп так отсвечивает от стекла, что Демона не видно.

– Раму вижу, стекло вижу, а Демона нет… Странно…

Служительница:

– Это ремонт виноват, Врубель здесь временно.

Зал Брюллова.

– У Брюллова есть одна малоизвестная нашим художественным издателям картина. Она сводит меня с ума!

Крупным планом "Спящая Психея".

– У меня жена почти такая… Была… Лет 7 назад…

– Да?! Так вы женаты?

– Есть немножко. Пойдем, наконец, к Куинджи.

– Извините, но я что-то устала.

Удаляется под ручку с высоким украинцем с запорожскими усами.

– Воистину – сказал мудрец: язык мой, враг мой…

День 6

Полдень. Герой в постели. Стук в дверь. Появляется командирша.

– Сегодня вечер "Мисс лагеря". Группа просит вас быть мистером команды.

Лежа в постели – пионерский салют:

– Я, как пионер, всегда готов! А кто Мисс команды?

– По условиям конкурса, Мисс вы увидите только на сцене и должны, не растерявшись, представить ее. Начинают мистеры. Кто-то из вас сильно грешит – мы опять первые по жребию.

Ведущий: – Внимание! Мистеры начинают.

Из боковой двери появляется он с песней: – Как много девушек хороших Как много ласковых имен, И не одна из них тревожит, Унося покой и сон, Когда влюблен…

Жест руками к залу.

Весь зал:

– Сердце! Тебе не хочется покоя. Сердце, как хорошо на свете жить. Сердце, как хорошо, что ты такое. Спасибо, сердце, Что ты умеешь так любить.

– Действительно, как много девушек хороших. Глаза прямо разбегаются. Познакомился я на третий день пребывания здесь с Томой с Крымского побережья. Глаза – во! Ресницы – во! Волосы – во! Марина Влади, только в миниатюре! Очаровала она меня совершенно! Пошли мы с ней в лесок. Начинаю объяснение:

– Я хочу тебе сказать…

Она: – Смотри какая сосна! И полчаса про флору. Пришлось потерпеть.

Наконец-то в нашем разговоре наступила пауза. Я начал снова:

– Когда ты рядом…

Она: – Смотри, смотри, белка! И полчаса про фауну.

Начало темнеть, мы с ней вышли на серый серпантин асфальта. Ну, наконец-то, думаю, нет ни флоры, ни фауны. Начинаю:

– Ты не поверишь, но я очень…

Она: – Смотри, смотри, шкода! Спортивная шкода! И полчаса про спортивные машины.

– Да, технически грамотные у нас пошли девушки… Наконец-то дошли до ее комнаты. Ну, думаю: ближе к делу, ближе к телу…

Начинаю: – Решается моя судьба.

Она: – Смотри, Фолкнер лежит!

И полчаса про американскую литературу. Я в сердцах срочно прощаюсь.

Она: – Не правда ли, мы чудесно провели вечер?

– Это она меня так остроумно наказала за хождение на ужин небритым, в тапочках на босу ногу и в трико. Ну ладно, я кажется заболтался. Итак, мисс "Неваляшка"!

Барабанная дробь. Четверо здоровых парней на плечах выносят кресло с мисс. Её не видно – прикрыта гипюром. Дробь подходит к самому торжественному моменту. Гипюр откидывается – в кресле сидит давно небритый, нечёсанный, опухший южанин в трико. Смех в зале.

– Товарищи! Извините – не то вынесли.

Прикрываясь от зала ладонью, вполголоса:

– Ребята, уноси!

Барабанная дробь, уносят.

– Внимание!

Снова дробь. Еще раз вносят. Откидывают. В кресле Оля из Гомеля. Она в черных вельветовых джинсах, белой кофточке с планкой. Волосы убраны назад классическим узлом. Очень женственна. На голову выше героя. Встает с кресла, кланяется.

Он (шепотом):

– Вот видишь, мы судьбой предназначены друг для друга.

Поёт: – "Я пригласить хочу на танец Вас и только Вас…

И не случайно, этот танец вальс…"

Она (смотря на него с высоты своего роста) отвечает: – Я тебе не подойду, Я тебе не подойду, И ты ко мне, Не подойдешь…

Намек рукой на разный уровень роста.

Он в микрофон:

– У нас любовь пока неразделенная, поэтому вальс с ней будет танцевать другой.

Выходит парень с запорожскими усами в полосатом пиджаке, они танцуют.

– А теперь разрешите представить мисс команды: Оля из Гомеля! Она архитектор, работает в институте "Гражданпроект". Нет, вообше-то архитекторы народ хороший. Это мы, строители, их частенько подводим. Вот, например, мои соседи по этажу, тоже строители, Марат и Петр решили дать "Пьянству – бой!" На прошлой неделе победило пьянство. Сегодня соперники встречаются вновь. Сами понимаете, при такой занятости разве до тонкостей архитектуры? А вообще-то, они парни застенчивые, ходят и все время за стенку держатся.

Ведущий: – Пока мисс готовят конкурсный салат, джентльмены, не выходя и не общаясь с залом, придумывают остроумный подарок из того наличия, что есть у них в голове или карманах и дарят дамам.

Джентльмены, как на подбор, все рослые.

Первый джентльмен читает стихотворение: «Ты загадочна, Как Русь…

Ты и боль, и врачевание Я не скоро разберусь, В чем твое очарование…».

Второй фальшиво поет: "Самая красивая, Самая желанная".

Третий – Эдик суёт потрепанный цветок из петлицы.

Герой, подойдя к своей даме: – О, какой салат! Как ты его назовешь?

– Салат – Салават!

– Дорогая. У меня сюрприз для тебя.

Вынимает из кармана, поднимая высоко, показывает: – Ключи от нашей новой квартиры.

Ведущий: – А теперь, когда мисс названа, определим самого остроумного и веселого мистера (герой весь сжался).

– Это – Эдик из команды "Ух". Поприветствуем его!

Уход со сцены под музыку всех пар. Герой в трансе. Потом про себя: – Но, ничего, если уж быть джентльменом, то до конца.

Пантомима в холле: Отчаянные уговоры мисс пойти в гости, потанцевать, выпить вина. Она отказывается, напоминая, что ее ждет Степан с запорожскими усами. Герой становится на колени. Она колеблется, потом соглашается: "Если ненадолго…"

Номер. Интимная обстановка.

Они, тесно обнявшись, танцуют с бокалами в руках под томный блюз Эллы Фитцджеральд. Пьют на брудершафт, целуются. Во время поцелуя входит сосед Жвачнецкий. Поцелуй прерывается. Она и он смущенно садятся в кресло. Жвачнецкий, поболтавшись по комнате, уходит.

Он: – Ну, наконец-то… догадался.

Красиво чокаются, пьют. Он что-то рассказывает, она смеется.

Снова Жвачнецкий: – Мне спать пора!

Он: – Ну и ложись, черт с тобой.

Тот ложится.

Пантомима: Она порывается уйти, он, жестикулируя, всё-таки уговаривает ее остаться.

Снова томный блюз, на этот раз Армстронга. Сосед вроде бы спит Танцуя, целуются, объятия и поцелуи становятся нее крепче и страстнее, музыка доходит до апогея, он приподнимает её и бросает на постель. Она нерешительно сопротивляется. Поцелуй, снова поцелуй. Вдруг, на самом интересном месте, Жвачнецкий поднимает голову и совершенно трезвым голосом кричит: "Бросьте вы ерундой заниматься!" Настроение мгновенно и неотвратимо испорчено. Оля, на ходу застегиваясь, стремительно, не видя ничего перед собой, убегает.

– Жвачнецкий! За такие дела вообще-то, как говорит мой друг Хамит (в середине дымки образа над головой Руслана появляется Хамит – двухметрового роста парень с мощными кулаками, басом произносит): «Морду бьют! Но я человек мирный и мирной профессии, поэтому живи один, подумай».

Бежит за Олей, но догнать уже не успевает. Возвращается на этаж, настроение паршивейшее. Встреча с дедом.

– Дед, а вы что здесь делаете?

– Вместо внучек приехал. Они не могут. Говорят, что я один, как раз их двух и заменю.

– Можно, я у вас переночую?

– Ночуй, сынок, ваше дело молодое.

День 7

Полдвенадцатого. Герой просыпается, синяк из бордового стал синим. Одевается. Толкается в дверь. Тю-тю, дверь закрыта. Он остервенело крутит ручку. Бесполезно.

– Да, дела, старик, конечно, от инфаркта побежал, а мне-то что делать?

Взбирается на подоконник, открывает окно, кричит:

– Ау, люди, помогите! Ау-у…

Люди видны, но никто не слышит. Отчаянная жестикуляция Безрезультатно. Спускается, стучит в одну стенку, потом более отчаянно в другую. Садится на кровать, вздыхает, взгляд останавливается на двери. Хлопает себя по лбу, вскакивает, стучит руками и ногами по двери.

Дверь медленно открывается, появляется горничная.

– Валя, милая, ты спасла меня от страшной смерти.

– Какой, Русланчик?

– Смерти от одиночества.

Целует ей ручку.

– Валечка, мы вчера немножко поругались с соседом, сделан мне ключик от другого номера. Я буду там жить – тихо, как мышка.

– Нельзя!

– Ну, Валечка…

Пантомима уговоров, наконец, она сдается.

Часы в номере показывают 12.00.

– Так, теперь мне надо как-то тактично разбудить мою подружку, извиниться за соседа, да и головка у нее, наверное, бо-бо.

Невероятными ухищрениями берет в руки проигрыватель, две колонки, две бутылки пива и пластинки. Балансируя, идет через холл, где сидит группа парней и девушек. Наперебой:

– Руслан, ты куда пошел? Нам без тебя скучно, иди сюда.

– Извините, не могу, иду будить Даму сердца.

Пантомима: во время разговора у него из рук падают пластинки, поднимая их, он роняет пиво, подняв пиво, роняет колонку. К нему подбегают, каждый берет по вещи, и процессия торжественно направляется к двери Дамы сердца. Он устанавливает колонки напротив ее двери, соединяет провода, берет пластинку (пластинка крупным планом).

– О! – это подходяще. Мирей Матье, "Нас еще полюбят".

Включает на полную мощь.

Дверь приоткрывается, оттуда выглядывает парень с запорожскими усами, в майке и басом спрашивает:

– Ну, чаго надо?!

Он выключает проигрыватель ногой и, уходя, вполголоса грустно поет:

– Ничего не надо больше, Кроме сумерок ночных…

Бабка, уборщица, в коридоре:

– Ну, что, сынок, разбудил свою девушку?

Лучше бы я эту спящую красавицу не будил, лежала бы себе в хрустальном гробу, в белых тапочках…

Встречается Жвачнецкий.

– Слушай, Сигизмундик, ты бы хоть объяснил заранее…

– А ты не понял, да? Жвачнецкий, самое лучшее, что ты можешь сделать – это уехать, и как можно скорее. А то я этих солдатиков больше удерживать не буду.

Вечер того же дня.

Экскурсия к Останкинской башне и в ресторан «Седьмое небо». Величественный вид башни. Долгое петляние к домику экскурсоводов.

Разговоры в домике:

– Слушай, долго нам еще здесь ждать?

– Да еще часа два…

– А может, в гастрономчик?

Уже закрыт (с сожалением). Томительное ожидание.

Лифт. Туман. На обзорной площадке ни зги не видно. Нудное ожидание приглашения в ресторан, герой зевает.

Наконец спускаются в зал, садятся три девушки и он. Официантки носятся, как запрограммированные на высокие скорости роботы. Подлетает официантка и как пулемет: – На первое – осетрина, на второе – индейка, на третье – кофе, на десерт – мороженое.

Раздельно:

– Коньяк – за свой счет.

– Бутылочку шампанского, пожалуйста.

– Есть только коньяк – 5 рублей 100 грамм.

– Девушки, коньячку?

– Нет, нет, спасибо, – коньяк не пьем.

Официантка: – Кто ж так делает? Пришли в ресторан и ничего не заказывают.

Он: – Бутылочку коньячку и кувшинчик морса. За окном глухая темнота.

Два круга прокатились в чаплиновском темпе. Внезапно возникла официантка, круг остановился.

– Все, сеанс окончен. С вас – 25 рублей за коньяк и три двадцать за морс. Приходите еще.

Открытые рты. Герой расплачивается и, уходя, вполголоса поет:

– "Вот и всё, что было, Вот и всё, что было, Ты, как хочешь, Это назови"…

День 8

Утро. Холл этажа.

Горничная: – А ты знаешь, Боря – твой сосед сегодня в шесть утра смылся и даже не попрощался ни с кем

– Он сделал самое лучшее, на что был способен. Слава богу, можно вернуться в родные пенаты.

Экскурсия.

Садятся в автобус. Оля из Гомеля сидит с парнем с Украины. Герой вздыхает, проходит назад, садится один.

Оружейная палата.

Камера проходит по анфиладе комнат, показывая наиболее значительные произведения. Натыкается на героя. Он стоит возле богатейшего столового набора с приятелем.

– Хорошо, моей жены здесь нет: она бы меня прямо на этом сервизе съела: "Достань, достань".

Вечер. Номер.

Сидит девушка. Глаза – во! Ресницы – во! Волнистые светло– каштановые волосы распущены, не маленький бюст, словом: "Голливуд" – да и только. Курят. Он что-то с жаром рассказывает, она заливается смехом. Он в светлом модном костюме, в белой сорочке, при галстуке. На столе свечи, шампанское, мандарины.

Она: – Как мил ты сегодня…

– Эллочка, я специально готовился, чтобы сказать тебе… Слушай… постирай мне рубашку, а?

– Да ты что! Я дома-то не стираю, муж всё делает.

– Как же ты здесь обходишься?

– Хм, проще пареной репы. Привезла с собой пару чемоданов платьев, да третий купила в Москве. Чао бамбино, крошка!

День 9

Полдень. Холл. Импровизированные танцы.

Проходя мимо, он замечает землячку, устремляется к ней. Танцуют.

– О-О! "Тансулпан, утренняя звездочка моя"… Я тебя уже восемь дней ищу.

Она лукаво: – "А-ах, где ты раньше был, Целовался с кем…"

В танец вклинивается пухлый армянин – в трико, кедах. Он раз пересекает ему дорогу, потом два, потом берет землячку под ручку и они шутливо танцуют "канкан". Он отходит в сторону к двум ребятам-художникам. Один – среднего роста с густой окладистой бородой – Володя. Другой – высокий, под метр девяносто, стройный блондин – Саша.

– Ребята, я человек мирный, но, по-моему, сейчас кого-то буду ронять.

Порывается к армянину. Володя с Сашей берут его под руки: – Успокойся, Руслан, хватит с тебя и пианино. Пойдем к нам.

Недостроенный бар.

Ведра с красками, пульверизаторы, олифа, кисти, художественный беспорядок. Садятся на какой-то захламленный стол, пьют пиво из горлышек. С ними две весьма эмансипированные дамы лет от 28 до 38. Все курят. Первая весьма эмансипированная дама:

– Русланчик, говорят, у тебя была масса приключений, расскажи.

– Желание дамы – для меня закон!

Пантомима: жестикулируя, изображая наиболее острые моменты, рассказывает. Дамы ржут, ребята улыбаются. Дамы поочередно прерывают, вставляя соленые хохмы.

Вторая весьма эмансипированная дама:

– Русланчик, слушай, запиши это на бумаге, получится отличная кинокомедия.

– Я бы мог, но как протолкнуть на Мосфильм?

Обе вместе:

– Мы тебе поможем.

– Дамы шутят…?

Саша, с весьма серьезным видом:

– Нет, Руслан, дамы могут.

Первая весьма эмансипированная дама:

– Завтра, в три дня, мы уезжаем. Успеешь – твое счастье.

– Но осталось всего полдня сегодня, полдня завтра.

– А ты напряги все шарики, вся ночь – впереди…

Номер.

Овальное зеркало с канделябрами, сверху зеркала желтая картонная корона, на канделябрах такие же манжеты, под зеркалом картонный нагрудник. Гора бутылок.

– Дамы правы, хватит с меня вина, женщин и карт. Триста своих вылетели как стая журавлей (характерный клекот журавлей): курлы-курлы-курлы… В том числе деньги на покупке жене… Итак, как говорил знаменитый Остап Бендер: "Что мы имеем в пассиве?" Нужны деньги на билет и прожиточный минимум. В активе? Имеются деньги на шапку Роберту и сапоги Гене. Актив с пассивом сходятся – это уже хорошо. Но что скажет жена? Б-р-р-р: страшно представить.

Сметает со стола мусор, бутылки, окурки – садится писать. Пишет.

Прощальный вечер. Холл 2-го этажа.

Часы в холле показывают 10 вечера. На фоне подсвеченного витража с изображением столиц союзных республик, сменяя друг друга, идут узбекский, башкирский, дагестанский, русский и другие танцы.

Его номер на этаже. Он пишет.

На часах 12 ночи.

Темпераментные современные танцы – все смешалось.

Номер – он пишет.

На часах 2 ночи.

Большая группа юношей и девушек, в том числе все те, кроме Оли из Гомеля, стучится к нему в номер. Вразнобой:

– Руслан! Русланчик! Выходи!

Полнейшее молчание с его стороны, только во всю мощь двух колонок орёт джаз.

– Руслан, король именин! Пошли на прощальный ужин.

Отвечает только труба.

– Его, наверное, давно уже куда-нибудь утащили.

– А музыка?

– А, он всегда так, любит входить в комнату под яркий свет и музыку.

– Притом оттуда таким холодом несет, невозможно даже здесь стоять, не то что там.

За дверью:

Балкон распахнут настежь, рядом стол, куча бумаг, проигрыватель орёт во всю. Он, приплясывая, стоя, пишет, время от времени прикладываясь к трехлитровой банке воды.

4 ночи.

Внизу под его номером разгулявшаяся компания представителей почти всех республик, мощно поет:

"Шумел камыш, Деревья гнулись".

Номер. Он пишет.

6 ночи, вернее, утра.

На фоне освещенных витражей с видами Москвы балетная пантомима: влюбленные парочки танцуют, затем одновременно скрываются за дверями (юноши в белом, почти гимнастическом, девушки в тон и очень открытом).

Номер. Он все пишет.

День 10

3 часа дня.

– Эврика! Наконец-то!

Выбегает с пачками бумаг в коридор. Затем, вспомнив о том случае, возвращается, осторожно закрывает дверь, осторожно отходит и вскачь несется по этажам и коридорам.

Подбегает к окну над выходом, видит – те весьма эмансипированные дамы, в богатых меховых шубах и шапках, смеясь над ним, машут ему рукой, садятся в "Волгу" и уносятся. Герой в трансе, понуро плетется на обед. Потом все же перебарывает себя:

– А! Как гам строители говорят: "Начал дело – кончай смело!" Или, как говорили древние греки. "На богинь надейся, но и сам не плошай". Буду пробиваться один.

День 11

Проходная киностудии. Усатый, толстый вахтер.

– Мне нужен Михалков.

– Он всем нужен…

– Понимаете, я проездом.

– В Москве все проездом…

– Понимаете, я сценарий написал.

– Сценариев-то много, а хороших фильмов? Без пропуска пущать не велено. Иди, иди, касатик…

Забор киностудии. Комически-отчаянные попытки перелезть. Наконец, с большим трудом удается. Блуждание по коридорам. Встреча со страшными персонажами. Съемочный зал – Михалков – в кресле.

Пантомима: Отчаянные уговоры, кипа рукописи взлетает как крылья белой птицы.

Отрицательный жест: "Я занят по горло". Рукопись к лицу. Улыбка, смешок, смех. За плечо заглядывают ассистенты, тоже улыбки, смешок, всеобщий смех. Согласие получено. Тарзанье торжество героя:

– Уря-я-я!

Кабинет управляющего. Секретарша:

– Иван Иванович! Телеграмма от Руслана Маратовича: "Прошу предоставить шестимесячный творческий отпуск съемок фильма".

– Вот и отпускай таких в отпуск. Отбейте: «Отпуск не разрешаю, по приезду – оформляйте двухкомнатную квартиру».

Съемочная площадка.

Немая сцена. Герой грустно показывает телеграмму Михалкову. Тот успокаивает его жестом: "Будь спок, Мосфильм может всё". Прямо к его креслу подкатывают очень современный красный телефон. Короткий разговор.

Кабинет управляющего. Испуганный голос секретарши по селектору.

– Иван Иванович! Министр!

– Слушаю Вас, Евгений Александрович!

– Дорогой вы мой, Иван Иванович, бриллиантовый…Что ж не отпустили? Не тянете план, некачественно строите. Хоть так бы прославились.

– Есть, Евгений Александрович! Все будет в полном ажуре.

Нажимает кнопку звонка секретарше:

– Отбейте молнию: желаем творческих успехов, выделяем трехкомнатную квартиру в центре.

Финал

Вариант I. Жизненный. Для битых.

Сценарий Руслана затерялся в дебрях трёх редколлегий – Мосфильмовской, Госкино РСФСР и Госкино СССР. И главное: нигде нельзя было получить прямой ясный ответ: "Да" или "Нет". Прямо японская дипломатия какая-то, только на расейский манер. Соответственно, Михалкову не выделили средств. Ну, и так далее, как это у нас водится.

И наш герой, продав с себя все, что можно, возвращается домой натощак в самом-самом общем вагоне длинного поезда. Возвращается под строгач, понижение в должности и аннулирование решения о квартире. Не говоря уже о жене Козероге.

Вариант II. Маловероятный.

Возвращение домой Аэрофлотом за счет литературного аванса. Он, уставший, с двумя туго набитыми чемоданами, в зубах сетка. Звонок лбом. Прихожая. Поцелуй с чемоданами, но без сетки: – Ты у меня лучше всех!

Вариант III. Рождественский.

На съемках в героя влюбляется очень известная, очень красивая киноактриса (желательно высокая) и оставляет его в Москве.

Лестничная площадка перед его квартирой:

Вереница дюжих посыльных еле поднимают на этаж огромные контейнеры.

На первом – крупная надпись: "Утешься, дорогая!"

Всё, кроме Москвы, в темпе.

1982 г.

«Философские портреты»

Время

Время – вот него человек объять не может. Пространство кое-как, но может.

А время существует для обычного человека только в том его мгновении, которое называется жизнью!

Наиболее мудрые люди могут объять время на несколько столетий назад.

Высокие Поэты и фантасты могут заглянуть лет на сто, двести вперед. Но никому не дано объять все Время: и назад, и в будущее. Так же, как никому не остановить Время. Только очень большому Писателю удается не остановить, а сделать моментальный фотоснимок Времени.

Оно неумолимо и страшно своей неумолимостью. Его нельзя разжалобить, ему нельзя приказать. Оно неумолимо катится. Огромное и Ужасное для подавляющего большинства людей.

Единственное спасение – идти всегда хотя бы чуть-чуть впереди страшных зубьев.

Только считанные люди крутятся с этим огромным Колесом вместе, выныривая в разные времена чуть раньше Колеса. Порезвятся, как дельфины, впереди Волны и нырнут в самую глубину, чтобы через несколько столетий вынырнуть вновь.

Всех остальных Время безжалостно перемалывает в своих жерновах.

Три поколения после, а то и при жизни, и человека нет вообще…

А что такое три поколения в наше мирное время?

Формула до смешного проста и трагична: 20+20+20, иногда 25+25+25.

1990 г.

Бог-Аллах (гипотеза)

По-моему, человечество уже созревает для того, чтобы знать Бога напрямую, а не через мифологии.

Обозначу свою позицию сразу. Я считаю Бога-Аллаха гениальным космическим ученым – программистом, физиком, генетиком, биологом и т. д.

Он собрал в одно место материю с большого пространства и организовал взрыв Сверхновой.

Причем ювелирно рассчитав массы, планеты, траектории Солнечной системы.

Потом родил на одной из планет замкнутую саморазвивающуюся биологическую систему. Тут надо отдать должное ему как Генетику. Те люди, которых мы сегодня авансом называем генетиками, все вместе взятые, смогли пока раскрыть только одну триллионную часть свершенного космическим ученым – Богом.

Теперь о религиях. У меня есть один афоризм, который, надеюсь, верен или хотя бы интересен: "Религии – есть искаженное, упрощенное представление первичных научных знаний".

Здесь просто представьте, как вы будете объяснять своему пятилетнему сыну, что такое синхрофазотрон? И как он потом перескажет это своим друзьям в детском садике?

Так и здесь. Зародив жизнь, Бог-ученый передал первичные знания людям. Но они тогда были совсем несмышлёныши. Многое забыли, многое упростили, многое исказили.

Время от времени Бог-ученый посылает своего помощника проверить состояние дел на Земле.

Каждый раз тот прибывает немного в другом обличии, изучает состояние развития общего уровня интеллекта и оставляет учение, инструкцию с учетом искажения людьми предыдущего послания и уровня сознания в момент пребывания.

Твердо убежден, что Будда, Христос и Мухаммед – один и тот же Помощник Бога-Аллаха Основателя, действовавший с учетом обстоятельств.

И что-то мне подсказывает – близок день появления Помощника Бога на Земле для исправления того, что мы натворили. И если не мы, то наши сыновья дождутся этого дня.

Надеюсь, обернется Он на этот раз учёным ликом. Вернее, мы будем способны воспринять его, как ученого, ведь, если вдуматься, он и в прошлые разы был, в первую очередь, философом.

1990 г.

Слава

Она никогда не приходит сама. И то, что пишут журналисты: «Однажды утром он проснулся знаменитым», – чушь собачья. Такого не бывает.

Над будущей славой надо начинать трудиться лет за двадцать вперёд. Копить, оглядываться, запоминать. Работать, работать, и еще раз работать. И по-настоящему, миг славы автор переживает в тихом кабинете, наедине с собой – когда совершенно ясно, что родилось что-то действительно значимое. Когда фундамент, стены, крыша готовы, начинаешь подспудную работу над наведением лоска. Ведь всегда найдутся критиканы, которые заметят именно кривой плинтус в 113 комнате подвала. Когда лоск наведен, вот тут начинаешь тихую работу над наведением лоска среди окружающих тебя журналистов, телевизионщиков, художников, издателей.

Все они с гонором, обязательно со своим мнением, и так далее, и тому подобное. И пристрастия свои уже давно определили. Втиснуться к ним со своим, пожалуй, не легче, чем построить здание Славы.

Мой друг Кухтинов однажды на практике показал, как она делается. А уж чего она стоит, я домыслил сам. j

Шла первая неделя моей фотовыставки в Белом доме. Стояла мертвая тишина, даже минус. Потому что фотографы– конкуренты, их жены и любовницы прибежали первыми, еще до официального открытия и испачкали всю первую страницу книги отзывов. Анонимно, конечно, под закорючками.

Стоило Кухтинову в пик звенящей тишины напечатать информашку в три строки: "Чувствуется школа, глубинное знание архитектуры и исключительное чувство вкуса. И летние, и зимние снимки пропитаны тёплой любовью к городу, особенно к старому городу" – и понеслось: Тут и выжидающий главный архитектор проснулся, и благородный председатель ВООПИК прибежал, академики вынырнули невесть откуда, и даже художники признали за своего – за Художника.

А работы какими были, такими и оставались.

Мудрее я стал после той выставки. И еще больше полюбил друзей трудного мгновения.

1990 г.

Литературное либретто балета «Поэт»

Литературное либретто балета «Поэт»

Памяти Мусы Джалиля

Действующие лица

Поэт. Мать Поэта. Братья и сестры. Учащиеся медресе. Пионеры. Комсомольцы 20-х годов. Любимая. Дочь. Друзья Поэта. Родина. Воины. Военнопленные. Узники. Голод. Смерть. Фашисты. Два предателя. Узники – антнфашисты: бельгиец, итальянец.

Действие I

Акт 1

Зеленая долина на берегу реки. Легкая прозрачная мелодия. Поэт-пастушок. Мать Поэта. Былины, сказки, предания. Безмятежное детство. Уход в город на учебу. Прощание с матерью.

Акт 2

Медресе. Брожения. Два лагеря: байских сынков и бедняков. Гражданская война. Колчаковцы и Смерть. Аресты, расстрелы, реквизиции. Создание пионерской организации. Возникновение комсомольской ячейки. Поэт – вожак молодежи. Борьба с бандитами в составе отряда ЧОН, подавление кулацких мятежей. Смерть уносит товарищей. Голод правит в Оренбуржье, кося народ.

Акт 3

Переезд в Казань. Рабфак. Комсомол. Всеобщий энтузиазм:

"Наш паровоз,

Вперед лети,

В коммуне

остановка…"

Москва. Учеба в МГУ. Многонациональный конгломерат студентов. Шутки, смех, танцы. Любовь…

Прощальный вальс в университете. Работа над оперой "Алтынчеч".

Внезапно в мирную жизнь врывается страшная война. «Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой С фашистской силой темною, С проклятою ордой». Прощание с любимой.

Действие II

Акт 1

Война. Героизм солдат и офицеров. Но вермахтом отлаженная бездушная машина подминает, прокатываясь над нашими солдатами.

Фашисты в чёрном, в рогатых касках с автоматами. За их спинами, сопровождая, снова появляются Смерть и Голод. Тяжелое ранение. Черные ряды прокатились дальше. Мужественная попытка застрелиться, не попасть в руки врагов. Смерть, злорадно хохоча, вырывает пистолет из рук: "Ты еще не все испил, мучайся до конца!"

Акт 2

Плен, концлагерь, колючая проволока. Военнопленные. Смерть и Голод вихрем кружатся над ними, унося из рядов то одного, то другого.

Уговоры перейти на сторону фашистов. Решительное – "Нет!" Избиение. Тюрьма.

Светлый образ Родины. Поэт рвется к ней, но кругом тюремные решетки.

Стихи-голуби взлетают, пытаясь вырваться, но разбиваясь о мрачные своды, плавно падают к ногам узников, которые бережно собирают их, пряча за пазуху. Сплачивание узников. Борьба.

Мощное наступление Родины перекликается с борьбой узников тюрьмы.

Два предателя. Донос. Допрос: "Умру, товарищей не выдам!" Пытки. Безжизненное тело. Сон в темнице: «Поэт и дочь. Цветочные моря. Светло и вольно разливается заря».

Грубое пробуждение прикладом. Хмурое утро расстрела. Сокамерники-друзья антифашисты: бельгиец и итальянец, прощаясь, принимают на сохранение последние стихи Поэта. Смерть злорадно торжествует: – "Ты мой! Ты мой!"

Расстрел. Гордая смерть. Скорбный, торжественный реквием.

Смерть в ужасе отступает.

Акт 3

Мощное наступление советских воинов во главе с Родиной. Тюремщики бегут. Бельгиец и итальянец бережно передают Родине через воинов стихи Поэта.

Минута молчания над могилой. Залп. Восходящая звезда.

1983 г.

Примечания

1

Курай – легкий музыкальный инструмент, дошедший до наших дней из седины веков еще кочевой жизни башкир.

Content

Салават Асфатуллин
Как молоды мы были

Предисловие

Уфимские эссе, рассказы, мини-сценарии «Обще-житие»

Старый кураист

Маленький рассказ о большом романе

Воспитательница

Соседка

Решение

Сын

Оперативка

Развод

Калужская серия « Портреты»

Калуга, калужане – первый взгляд

Прерванный рассказ

Олеманов

Кукушкина

Жанна д' Васильевна

Тёща

В частичную защиту бюрократизма

Шура

«Бытие»

Афоризмы

Письмо москвичке

Киносценарий комедии «Отпуск»

Киносценарий комедии «Отпуск»

День 1

День 2

День 3

День 4

День 5

День 6

День 7

День 8

День 9

День 10

День 11

Финал

«Философские портреты»

Время

Бог-Аллах (гипотеза)

Слава

Литературное либретто балета «Поэт»

Литературное либретто балета «Поэт»

Действие I

Действие II

Примечания