Руслан Мельников

Князь-волхв. Тропа колдунов. Алмазный трон: сборник

Книга публикуется в новой авторской редакции.

© Руслан Мельников, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Князь-волхв

От автора

Прошу учесть Уважаемого Проницательного Читателя, что Ищерское княжество вымышленное, и его не следует путать с мещерскими землями. Также недопустимо утверждать, будто упомянутый в романе Острожец имеет какое-либо отношение к реально существовавшему Городцу. И, конечно, совершенно неуместны прямые аналогии между книжными героями и историческими личностями. Император Феодорлих II Гуген не имеет ничего общего с Фридрихом II Гогенштауфеном, а хан Огадай – с сыном Чингисхана Октаем. Равно как нет абсолютно никакой связи между магом Михелем Шотте и известным при дворе Фридриха II астрологом Михаилом Скоттом. И уж тем более не нужно отождествлять царевну Арину с сестрой никейского (а впоследствии – византийского) императора Михаила Палеолога Ириной. Все прочие аллюзии, могущие возникнуть при чтении книги по независящим от автора причинам, тоже излишни.

Пролог

Бурлила и весело поблескивала на солнце небольшая, но быстрая и опасная речушка, коварные водовороты которой утопили бы даже опытного пловца. Возле горбатого мостика, переброшенного через шумный поток, нес службу дальний дозор Вебелингского замка.

Служба, не в пример бурной реке, текла спокойно и однообразно. Здесь, на отдаленных подступах к крепости его величества Феодорлиха Второго, властителя Священной Германо-Римской империи, не происходило ничего, ну то есть абсолютно ничего, заслуживающего хотя бы маломальского внимания. На широком тракте, ведущем к мосту, и открытых, хорошо просматриваемых лугах на противоположном берегу не появлялось ни одной живой души, на рогатки, перегораживавшие дощатый настил, никто не покушался, и мостовая стража вот уже вторые сутки маялась от безделья и скуки.

Полдюжины кнехтов лениво позевывали, почесывались и поплевывали в реку. Чуть поодаль, в тени одинокой сосны, дремал, привалившись к шершавому стволу, долговязый рыцарь. Его массивный глухой шлем и вложенный внутрь подшлемник валялись в траве. На коленях лежал длинный меч в ножнах. Глаза рыцаря были прикрыты, зато с гербовой котты, надетой поверх кольчуги и стального нагрудника, на мост грозно взирала бычья голова. Такая же голова украшала и треугольный щит, подвешенный на сухой сук.

В стороне паслись стреноженные лошади. У самой воды молодой оруженосец чистил рыцарского коня белой масти. Именно глазастый юнец и заметил первым темное пятно, движущееся по безлюдному тракту.

При ближайшем рассмотрении пятно оказалось черной монашеской рясой, и встрепенувшаяся было стража вновь расслабилась. В самом деле, какую опасность может представлять одинокий богомолец?

Росточка путник был невеликого, сложения – худощавого. Просторная ряса, судя по цвету бенедиктинская, висела на нем, как тряпка на пугале, и зияла прорехами. Рваную рясу подпоясывала длинная, грубая веревка того же черного цвета, небрежно обмотанная вокруг талии. Оба конца веревочного пояса зачем-то были пропущены в дыры между широкими складками балахона и упрятаны где-то под полами рясы. На груди покачивался простенький деревянный крестик. Широкий куколь, наброшенный на голову и тщательно затянутый у подбородка, скрывал смиренно опущенное лицо. То ли монах пообещал Господу во искупление грехов хорониться от солнечного света, то ли лик имел настолько уродливый, что избегал показывать его окружающим.

При ходьбе странник опирался на небольшой, чуть выше пояса, посох с острым металлическим навершием на конце и с тремя широкими железными кольцами посередине. Впрочем, едва ли пилигрим сильно нуждался в такой подпорке: шагал он как сильный и опытный ходок, нимало не притомившийся в пути.

Бенедиктинец явно намеревался перейти на противоположный берег, и ни мостовая стража, ни преграждавшие путь рогатки его не смущали. Это было любопытно. Это могло хотя бы ненадолго развеять скуку.

Когда монах уже подходил к мосту, от группки стражников отделился рослый воин в легкой кольчужной рубахе и широкополой каске-шапеле. Взвалив на плечо короткое копье, кнехт чуть сдвинул рогатки, протиснулся в образовавшуюся щель, вновь закрыл за собой проход и направился навстречу путнику.

– Святой отец, нельзя вам на тот берег! – пробасил страж. – К Вебелингу никого пускать не велено.

Маленькая фигура в черном одеянии даже не замедлила шага. Незнакомец двигался себе дальше, будто не видел и не слышал ничего вокруг. Вставшего на пути вооруженного стражника пилигрим обошел стороной, словно дерево или пень.

– Святой отец, да вы никак оглохли?! – вновь окликнул его озадаченный кнехт. – Сказано же: дальше ходу нет. Поворачивайте назад.

Ответа не последовало. Уста монаха либо сковывал обет молчания, либо путник просто не желал разговаривать. Странный бенедиктинец упрямо двигался к мосту, проход через который был закрыт. Для всех закрыт. Для странствующих служителей божьих – тоже.

– Слышите меня, святой отец? – кнехт уже следовал позади шустрого клирика и едва за ним поспевал. – Обойдите замок южным трактом, если невтерпеж. Потом продолжите путь…

Монах закивал невпопад, чуть колыхнув плотную ткань большого капюшона. Кивал пилигрим быстро и часто: по кивку на каждый шаг. Только шагал он при этом по-прежнему к мосту. За рогатками зашевелились кнехты. Поднялся разбуженный рыцарь с быком на груди. Юный оруженосец, забыв о коне, с интересом пялился на противоположный берег. Намечалось развлечение.

– Вернетесь за холмы, дойдете до первой развилки… – объяснял копейщик путнику.

А непонятливый бенедиктинец уже вступал на мост. Все так же согласно кивая. Все так же не сбавляя скорости.

– …Там свернете направо, к лесу…

А острый конец монашеского посоха уже – тук-тук-тук – бодренько стучал по дощатому настилу.

– …Потом пойдете прямо. Потом…

А монах уже подходил к перегораживавшим мост рогаткам. Туда же с противоположного берега подтянулись хмурые стражники, которые, в отличие от своего товарища, явно не были склонны к долгим словесным увещеваниям.

– Да куда ж ты прешь-то, осел чернорясный! – семенивший позади бенедиктинца кнехт, наконец, взорвался. Терпение копейщика кончилось, запас уважения к духовному сану исчерпался. – Стой, тебе говорят! И это… капюшон сними! Нечего морду прятать!

Левой рукой стражник схватил пилигрима за плечо. Правой – поднял копье, намереваясь хорошенько наподдать непонятливого клирика древком. И…

Что-то странное произошло в следующий миг. Монах вроде бы и не делал ничего особенного, а посох в его руке вдруг взметнулся вверх, словно бы сам собой. Острый железный набалдашник оторвался от досок и ударил снизу под подбородок кнехта, за кожаный ремешок, удерживавший на голове каску.

Удар был точным и сильным. Острие посоха проломило кадык, разорвало артерию. И с влажным смачным хлюпом вынырнуло из пробитой шеи. Тугая красная струя окропила доски моста и заградительные рогатки.

Хрипящий, хлещущий кровью человек отшатнулся к невысоким перильцам. Повалился навзничь – спиной ломая хлипкие перильца. Выроненое копье полетело вниз сразу. Его хозяин на миг задержался над водой. Одной рукой копейщик держался за пробитое горло, другой – беспомощно хватался за воздух. Увы, воздух оказался плохой опорой. Над краем моста мелькнули ноги в грязных сапогах. Кнехт с шумным всплеском ушел на дно. Мутный бурлящий поток окрасился в красноватые оттенки.

– Тревога! – истошно проорал кто-то.

Раздалась крепкая солдатская брань. Всполошившиеся стражники хватались за оружие. Один из кнехтов, отступив назад, прилаживал к арбалету зарядный рычаг «козьей ноги». Стряхнув остатки сна, к мосту спешил бычий рыцарь, без шлема и щита.

– Взя-а-ать! – басовито закричал рыцарь, на ходу вырывая из ножен длинный прямой меч. – Схватить его!

На прежнем месте остался только оруженосец. Растерявшийся юнец стоял столбом со скребком в руке, с вытаращенными глазами и с отвисшей челюстью. Рыцарский конь тоже удивленно смотрел на мост, где события уже развивались вовсю.

Бенедиктинец легко перемахнул через заостренные колья рогаток. Словно огромная черная птица перепорхнула: только хлопнули в воздухе подол и широкие рукава рясы.

Монаха тут же обступили кнехты. Участь безумца казалась предрешенной. Два копья справа. Боевой топор на длинной рукояти и булава слева. Щиты теснят к рогаткам. И вот-вот подоспеет рыцарь с мечом. И арбалетчик уже вкладывает болт в взведенный самострел.

У дерзкого клирика с палкой в руках не было никаких шансов. Но палка эта… вдруг…

Раз – и руки пилигрима провернули посох.

Два – и посох преломился надвое.

Три – и из-под дерева показалась полоска темной стали.

В правой руке бенедиктинец держал диковинный потаенный меч – не очень длинный, прямой и узкий, без эфеса, без дола, с односторонней заточкой, с резким скосом на конце, образующим острие. Верхняя часть монашеского посоха оказалась удлиненной рукоятью, вполне пригодной не только для боя одной рукой, но и для обоерукого хвата. Нижняя – полая, укрепленная железными кольцами – представляла собой ножны. Ее бенедиктинец сжимал в левой руке. И не просто так сжимал.

Сильный взмах… Палка-ножны описала широкую дугу перед лицами воинов, подступавших слева. Кнехты прикрылись щитами. Только это им не помогло.

Ножны были потаенным вместилищем не только для клинка. От резкого движения из нижней части посоха вылетел какой-то едкий порошок. Размазанная пыльная струйка окутала головы двух стражников. Вопли, проклятья, стоны… Побросав щиты и оружие, оба кнехта схватились за глаза.

Рыцарь с быком на груди больше не требовал хватать чернорясного путника живым.

– Убить! – прокричал он. – Убить монаха!

А бенедиктинец уже расправлялся с другой парой стражников. Убивал он – не его. Причем делал это клирик быстро, умело и хладнокровно.

Темный, не отражавший света клинок легко, как хворостину, срубил наконечник с копья, целившего в грудь пилигрима. Второе копье отвели в сторону крепкие ножны, вовремя подставленные под удар. Два ответных удара монаха были столь стремительными, что практически слились в один.

Рубящий…

Узкая полоска зачерненной стали рассекла кольчужную рубаху и, отмечая свой след другой полосой – широкой, кровавой, – прошла через плечо и грудь ближайшего копейщика. Из пальцев разрубленного кнехта выскользнуло бесполезное древко с косым срезом на конце.

…И – колющий.

Шагнув вперед, монах с силой выбросил руку на всю длину. Ткнул окровавленным клинком под нагрудную пластину второго копейщика. Пропорол и доспех, и живот. Плечом спихнул раненого в реку.

С воющими кнехтами, ослепленными неведомым порошком, бенедиктинец расправился еще быстрее.

– Ваша милость! – предупреждающе прокричал арбалетчик и вскинул заряженный самострел.

Бычий рыцарь, не оглядываясь, отпрянул от моста – с пути арбалетного болта. Рявкнул через плечо:

– Стреляй!

Воинствующий клирик, однако, опередил их и на этот раз. Черный монах уже бросил под ноги меч и ножны. Правая рука бенедиктинца нырнула в прореху под левым рукавом дырявой рясы и тут же резко, с подкрутом дернулась обратно, словно пуская по воде плоский голыш. И в самом деле, в воздухе мелькнуло что-то маленькое, темное, приплюснутое. Одно, второе, третье…

Глухой стук. Звон металла о металл. Вскрик.

От шлема арбалетчика отскочила черная металлическая звездочка с отточенными до бритвенной остроты лучами. Еще одна такая же застряла в ложе самострела. Третья торчала между глаз стрелка.

Арбалетчик покачнулся. Отшагнул назад. Рука судорожно сжала пусковую скобу. Сорвавшийся с тетивы болт полетел вверх и в сторону. Над мостом. За реку.

* * *

Арбалетчик стал шестой жертвой монаха-убийцы, однако рыцарь, потерявший всех своих кнехтов, был столь же упрям и бесстрашен, как и животное, изображенное на его гербе. Бычий рыцарь приближался к противнику, удерживая клинок перед лицом на тот случай, если придется отражать смертоносные черные звезды. Но пилигрим больше не метал свои диковинные снаряды и не хватался за меч.

Отступив на шаг, на два, на три – и тем немного увеличив дистанцию, монах неожиданно рванул из-под рясы конец черного веревочного пояса. А впрочем, пояса ли?

Под широкой полой укрывался аккуратно свернутый моток прочной веревки с диковинным кинжалом-крюком на конце. Такая же затемненная, как у потайного меча и метательных звездочек, сталь. Два клинка на одной рукояти. Один – прямой, обоюдоострый. Другой – загнутый, будто птичий клюв или острие боевого молота, больше похожий на миниатюрный серп с односторонней внутренней заточкой.

Именно это оружие пилигрим намеревался использовать против рыцарского меча. Веревку бенедиктинец придерживал левой рукой. В правой сжимал рукоять раздвоенного кинжала.

Расстояние между противниками сокращалось. Монах уперся спиной в рогатки. Бычий рыцарь поднял клинок, намереваясь одним ударом покончить с опасным богомольцем. Не вышло.

Резким боковым взмахом справа бенедиктинец метнул кинжал-крюк в ноги противнику. Веревка с грузом на конце захлестнула лодыжки рыцаря. Темная сталь звякнула о блестящие поножи. Крюк, словно коготь, зацепился за позолоченную шпору.

Тяжелый длинный меч так и не дотянулся до монашеского куколя. Клирик дернул веревку на себя. Дощатый настил ушел из-под ног рыцаря, и тот рухнул навзничь. Затылок, не защищенный шлемом, глухо стукнулся о сухое дерево.

Фигура в черной монашеской рясе коршуном налетела на обмякшего мечника. Удар под запястье – и малопригодный для ближнего боя меч выскользнул из ослабевших пальцев.

Поверженный рыцарь успел, правда, левой рукой рвануть из-за пояса кинжал милосердия, но ловкий противник перехватил и ее. Руку с мизерикордией, целившую под черный капюшон, он легко, в одно движение, преломил о подставленное колено. Хрустнула кость. Звякнул о дерево выпавший кинжал. Громкий крик огласил окрестности.

Бенедиктинец рывком перекатил орущего рыцаря со спины на живот. Оттянул ворот кольчуги. Нанес короткий и не то чтобы очень сильный, не удар даже – тычок твердыми, как железо, пальцами. Пальцы ткнули под шею, в верхнюю часть хребта. В какую-то особую точку между позвонков.

Позвоночные диски шевельнулись и чуть сдвинулись. Чуть-чуть, самую малость. Крик оборвался.

Нет, бычий рыцарь не был мертв. Скованный и обездвиженный невидимыми оковами, потерявший всякую чувствительность и не ощущающий даже боли, он прекрасно видел и слышал все происходившее вокруг, но не мог при этом пошевелить хотя бы мизинцем. Да что там пошевелить: он не мог сейчас даже стонать. Даже дышать в полную грудь не было сил. Рыцарь лишь жадно ловил воздух мелкими-мелкими глотками.

Задерживаться над парализованным противником монах-убийца не стал. Подхватив свой крюкастый кинжал, он метнулся на стук копыт.

Это мальчишка-оруженосец, выйдя, наконец, из оцепенения, вскочил на неоседланного господского коня. Юнец решил не испытывать судьбу в единоборстве с нечистью, каким-то чудом облачившуюся в монашескую рясу. Ибо только нечисть, но никак не обычный человек, способна была сотворить то, что было сотворено.

Держась за белую гриву, оруженосец отчаянно колотил пятками по конским бокам. Рослый жеребец зарысил, набирая скорость… Скакун, привыкший к острым шпорам, жесткой узде и более крепкой руке, разгонялся неохотно. Но все же разгонялся. Однако и демон в черной рясе никого не собирался отпускать живым с речной заставы.

Безжалостный пилигрим не только дрался, но и бегал так, как недоступно человеку из плоти и крови. Оглянувшись, оруженосец в ужасе увидел, что пеший пилигрим нагоняет его, скачущего на коне! Черная фигура словно летела над землей. Ноги монаха мелькали так быстро, что трудно было уследить. Широкая ряса развевалась подобно крыльям. Веревка от крюка-кинжала будто хвост волочилась сзади.

Порывом ветра с головы преследователя сорвало капюшон. Под монашеским куколем открылось чужое, нехристианское лицо. Плоское, желтое, с маленькими злыми щелочками глаз.

Перепуганный оруженосец заорал в самое ухо коня, зарылся лицом в гриву, не желая больше смотреть и видеть. Преследователь, не останавливаясь, подтянул веревочный хвост, размахнулся…

Крюкастый кинжал полетел вдогонку всаднику.

Беглец ощутил хлесткий удар по левому плечу. Перед глазами мелькнула черная веревка… Изгиб темного металла.

А в следующий миг заточенный с внутренней стороны крюк серпом полоснул по незащищенному горлу.

Юный оруженосец, которому уже не суждено было стать рыцарем, не успел даже всхрипнуть. Пальцы судорожно вцепились в гриву. Натянулась, как струна на лютне, волосяная веревка.

И крюк срезал. Сорвал.

Голову. Целиком.

Отделенная от тела, она мячиком… комком волос… растрепанным клубком шерсти отлетела в сторону.

Мгновение, два или три обезглавленный наездник еще каким-то чудом продержался на голой спине жеребца, брызжа вверх из шейного обрубка кровавым фонтаном. Потом безжизненное тело оруженосца соскользнуло на землю.

Белый конь в алых пятнах человеческой крови ошалело мчался дальше уже без всадника и без понуканий.

* * *

За сбежавшим жеребцом желтолицый иноземец в черной бенедиктинской рясе гнаться не стал. Он, вновь накинув на голову капюшон, поднял с земли окровавленный крюк-кинжал и, намотав на руку веревку, неспешно вернулся к мосту. Пилигрим собрал и вложил в потаенный кармашек метательные звездочки. Затем вытер о траву и спрятал в ножны-посох короткий меч из темной стали. И лишь после этого склонился над обездвиженным рыцарем.

Вслух черный монах не произнес ни слова. Слова сейчас были не нужны. Монах просто смотрел в лицо беспомощного пленника. Смотрел долго, молча, не моргая, ломая волю и гипнотизируя взглядом.

Однако на поверженного рыцаря смотрел не только он. Не он один. Через узкие глазки-щелочки, едва различимые в тени капюшона, из невообразимой дали взирали и другие глаза. Чьи-то. Невесть чьи. Колдовские. Чародейские. Давящие. Перемалывающие.

Неумолимый взгляд ИНЫХ глаз становился все более отчетливым и явственным. ИНОЙ взгляд постепенно заполнял глаза человека в рясе, глаза-посредники, лишь переносившие сюда, в это «здесь» и в это «сейчас» взор истинного ХОЗЯИНА.

Взгляд неведомого колдуна – сильного и могущественного – проникал глубоко в душу и мозг бычьего рыцаря. Взгляд пронзал сердце и забирался под череп. Взгляд буравил насквозь, бесцеремонно ощупывал потаенные уголки разума и настырно ворошил память. Взгляд ГОВОРИЛ. Взгляд ВОПРОШАЛ. И было… это непостижимо, это необъяснимо, но все-таки было ясно, о чем спрашивал тяжелый колдовской взгляд из неведомого далека. И не было ни сил, ни возможности ему противиться.

«Где?»

Безмолвный голос, неслышная, особая речь, состоящая не из слов, и даже не из образов, не знающая языков, звуков и жестов, но понятная обоим – и тому, кто спрашивал, и тому, кому надлежало отвечать на вопросы. И кто не отвечать не мог.

Невозможно не ответить на вопросы, которые задаются ТАК.

«Где спрятана Кость? Черная Кость?»

И не нужно было толмачей, чтобы переводить вопросы. Нужно было только мысленно выстраивать ответы. Только честные ответы. Других потому что сейчас не дано. Не время и не место потому что сейчас для других.

«Не знаю. Не понимаю».

Рыцарь с бычьим гербом на нагрудной котте не лгал и ничего не скрывал. В ТАКОЙ беседе нет места ни лжи, ни скрытности. Он действительно не знал, и он в самом деле не понимал, о чем идет речь… о чем течет мысль. О чем его вопрошают ИНЫЕ глаза.

И у вопрошающего не было оснований усомниться в искренности ответа.

«Что?»

Вопрошающий задавал новый вопрос.

«Что лучше всего охраняется в крепости, куда ведет эта дорога?»

Безмолвная речь опять лилась из глаз в глаза. И через глаза-посредники, поблескивающие под черным капюшоном.

«Донжон, – покорно и без промедления отвечал рыцарь черному монаху и тому, кому монах служил. – Главная башня замка. Центральная башня за внутренней стеной. Ее верхний этаж».

«Как?»

Настойчивый вопрос пульсировал в висках вместе со стынущей кровью.

«Как туда добраться?»

И рыцарь воссоздавал в памяти Веберлингский замок. Полностью, во всех подробностях. Все, что знал, все, о чем помнил. ИНЫЕ глаза впитывали новое знание, но не вбирали его в себя, а передавали монаху-посреднику, которому надлежало войти в крепость и проникнуть в главную башню.

Потом чародейский взгляд ИНЫХ глаз исчез, бесследно растворившись в блестящих щелках черного монаха с желтым лицом. Руки пилигрима опустились на голову рыцаря, словно одаряя страждущего последним благословением. Крепкие пальцы чуть шевельнулись, сдвигая шею.

Хруст.

И чувства вернулись. А с ними – боль. Резкий, непереносимый всепоглощающий всплеск ее на бесконечно долгий миг наполнил, заполнил, переполнил все.

И вновь бесчувствие. Теперь уже полное, абсолютное. И – конец.

Боль ушла. Навеки. Всякая боль.

Бычья морда на гербовой котте больше не двигалась в такт слабому дыханию. Лишь ветерок, гуляющий над рекой, шевелил расшитую ткань на груди мертвеца. Стекленеющие глаза рыцаря – голубые и холодные – неподвижно смотрели в небесную синеву.

Иноземец в бенедиктинской рясе спустился под мост. Прежде чем продолжить путь по чужой земле, следовало отмыть одежду от чужой крови.

Глава 1

– Великий хан Огадай шлет сердечный привет и искренние пожелания долгих счастливых лет жизни своему возлюбленному сыну, правителю германских, италийских и прочих земель Западной Стороны, достойнейшему Хейдорху из славного рода Хоохенов…

Речь держал глава татарского посольства Бельгутай. Многоопытный нойон из знатного мунгитского рода, низкорослый, крепкий и кряжистый степняк с обветренным лицом и непроницаемыми раскосыми глазами говорил неторопливо, взвешивая на невидимых весах каждое слово. Однако не избегая при этом опасных слов. На шее посла висела золотая пайзца Великого хана, оберегавшая жизнь Бельгутая лучше тумена отборных тургаудов. Но только не в этих землях. В этих землях охранная пайзца теряла свою силу.

– …достойнейшему Феодорлиху из славного рода Гугенов.

Ищерский дружинник Тимофей владел языками степняков и латинян в совершенстве и был поставлен при посольстве толмачом. Усердно, с торжественно-серьезным видом он переводил на немецкий сказанное Бельгутаем. Переводил, усмехаясь про себя.

«Сердечный… искренние… возлюбленному… достойнейшему… славного…» – все эти словеса были не более чем дипломатическим лукавством. Истинная же суть витиеватой речи Бельгутая заключалась в другом: Великий хан устами своего посла называет могущественного европейского монарха, императора необъятной Германо-Римской империи Феодорлиха II Гугена, не братом-ровней, а сыном и, тем самым ставит латинянского правителя в подчиненное положение. Бельгутай упрямо подчеркивал это раз за разом, не страшась императорского гнева.

– …Великий хан заверяет горячо любимого сына в дружественности своих намерений, – продолжал Бельгутай. – Но Великий хан выражает недоумение и глубочайшее сожаление по поводу вторжения германских рыцарей в северные уруские земли и захвата не принадлежащих немцам городов: Юрьев, Копорье, Изборск, Псков, Новгород…

Бельгутай перечислял.

Тимофей добросовестно повторял названия павших градов.

Феодорлих слушал. Молча. Пока – молча.

Аудиенция, против ожидания, проходила не в неприступной швабской крепости – родовом Вебелингском замке Гугенов, куда, собственно, и направлялся Бельгутай, а на изрядном отдалении от императорской цитадели – в баварских землях. Сюда, к берегам Дуная, со всех концов Европы сейчас стягивалось несметное разногербовое воинство. Здесь же расположилась временная ставка Феодорлиха.

Почему германо-римский император пожелал встречать послов на полпути к своему замку, было не совсем понятно. То ли Феодорлих не доверял чужакам, которые могли бы высмотреть для татарской конницы удобные подходы к крепости. То ли император стремился продемонстрировать силу стекающейся под его знамена рати. А может быть, имелись и иные соображения. Так или иначе, но ханское посольство под охраной проводили от восточных границ империи в этот необъятный воинский стан.

Шатер Феодорлиха высился в самом центре лагеря. Тяжелый полог, расшитый золотом и удерживаемый толстыми подпорками-бревнами, поражал своими размерами. Просторный, как горница в княжеских хоромах, императорский походный шатер вмещал в себя и пышно разодетую свиту, и знатных рыцарей, и многочисленную вооруженную стражу, внимательно следившую за каждым движением послов.

– Как, должно быть, известно мудрейшему императорскому величеству, урусы являются добрыми соседями и союзниками Великого хана, – речь посла текла, как вода из неиссякаемого источника. – Более того, их земли входят в Дужучи-улус, а их коназы исправно платят хану дань и, следовательно, могут рассчитывать на военную помощь и защиту с его стороны. По этой причине посягательства германских рыцарей на северные земли сильно беспокоят Великого хана и вызывают с его стороны озабоченность не вполне понятными поступками возлюбленного сына-императора…

«Возлюбленный сын-император» – высокий, крепкий и жилистый тевтон средних лет восседал на высоком походном троне с резной спинкой, подобно неживому истукану. Все пространство позади трона закрывала плотная занавеска. Вероятно, за ней располагалась опочивальня. А может быть, пряталась дополнительная стража.

Феодорлих не шевелился. С плеч императора ровными и прямыми, словно вырубленными зубилом каменотеса складками ниспадала тяжелая мантия, обшитая мехом горностая. На голове Феодорлиха сверкала драгоценными каменьями массивная золотая корона, похожая на круглую зубчатую башню. Крупные самоцветы, вмурованные в желтый металл, особо подчеркивали рыжеватый оттенок длинных ухоженных волос. Сильные руки лежали на широких подлокотниках, украшенных оскаленными львиными мордами. Феодорлих смотрел поверх голов. Император, казалось, был сейчас далек от всего происходящего у подножия трона. Глаза его будто и не видели ханских послов.

Зато послов внимательно изучали другие глаза, взгляд которых особо выделялся среди прочих взглядов. В них, в глазах этих, не было ни насмешливого любопытства праздной свиты, ни кичливого презрения благородных имперских рыцарей, ни настороженной подозрительности стражей-телохранителей. В них крылось что-то иное – гораздо более опасное.

Глаза, так встревожившие Тимофея, – огромные, черные, пронзительные – принадлежали маленькому сморщенному человечку неопределенного возраста. Неестественная худоба, заостренные черты лица и редкая козлиная бородка делали его облик смешным, однако придворным шутом он не был. Не бывает шутов с такими глазами.

Одетый в длиннополую и широкорукавную красную накидку, в легком красном колпаке, свисающем к левому плечу и подвязанном у подбородка узкой тесемкой, в красных остроносых башмаках, латинянин расположился на невысоком стульчике у ног Феодорлиха. Что само по себе удивительно: этот большеглазый и козлобородый был единственным, кто осмеливался сидеть в присутствии императора. Кому дозволялось сидеть…

Кого Феодорлих мог одарить такой привилегией? Советника и мудреца, мнением которого особенно дорожит монарх? Нет, не в этом дело. Не только в этом, по крайней мере.

Незнакомец в красном, словно восполняя недостаток внимания со стороны Феодорлиха к ханским посланцам. Он всматривался в каждого колючими пытливыми глазами. И всякий раз, когда его неприятный взгляд скользил по Тимофею, русич кожей, плотью, всем своим существом ощущал враждебные магические фибры и настырную чужую волю, бесцеремонно пытавшуюся влезть в душу и разум, норовившую прочесть сокрытые мысли и познать потаенные чувства.

Чтобы выдержать такое, мало было просто сопротивляться. Чтобы не открыться такому, следовало иметь волю, укрепленную силой охранных заклинаний. Если бы не колдовская защита, которую предусмотрительно поставил над ним князь-волхв Угрим Ищерский, вряд ли Тимофей устоял бы под натиском этого взгляда.

Придворный чародей – вот кем являлся латинянин, носивший одежды цвета крови… И притом чародей не из слабых.

* * *

Тимофей чувствовал, как течет пот по спине. В глазах полыхали багровые блики. А глаза латинянского колдуна давили все сильнее, глаза старались прорвать незримый волховской щит. Напряжение росло. Но, к счастью, дело близилось к концу.

– В знак своего расположения, Великий хан передает возлюбленному сыну-императору скромные дары…

Бельгутай выдержал паузу.

Татарский нойон был все же опытным послом. На самом деле дары, привезенные из Орды, представляли собой немалое сокровище. Золото и меха, драгоценные каменья и оружие изумительной работы, дорогие одежды и лучшие кони из ханских табунов – все это было достойно императора. Однако в подчеркнутой «скромности» подарков крылся тайный намек. Хан Огадай через своего посланца давал понять, что обладает еще большими богатствами и нисколько не обеднеет после щедрых даров.

– …И Великий хан надеется, что недоразумение, связанное с северными урусскими землями, будет улажено без ненужного кровопролития, – завершил, наконец, свою речь Бельгутай.

Тимофей закончил перевод.

В шатре повисло томительное молчание. Заключительные слова кочевника можно было расценивать и как заверение в дружбе, и как предупреждение или даже угрозу.

Теперь оставалось ждать ответного слова. Приказа казнить дерзких посланцев или повеления миловать.

Феодорлих нехотя возвращался из неведомых далей, где по сию пору блуждал его взор. Император опустил глаза, нарочито небрежным взглядом скользнул по лицам послов. Покосился на колдуна у своих ног.

На миг Тимофею показалось, что между Феодорлихом и магом произошел краткий безмолвный диалог. Почудилось даже, будто латинянский колдун кивнул. Соглашаясь? Давая знак? Или позволение? Позволение императору?!

Феодорлих заговорил.

– За дары – благодарю, – голос монарха звучал негромко, но внушительно. – Хан проявляет достойный пример поистине королевской щедрости. Ответные подарки вам вручат при следующей нашей встрече.

Тимофей переводил слова Феодорлиха, склонившись к самому уху татарского нойона, и лишь потому увидел, как дернулась – едва-едва заметно, но все же дернулась – щека Бельгутая. Слабая тень недовольства (только тень – большего послу не позволено) скользнула по каменному лицу степняка. Еще бы! Бельгутаю было от чего яриться: латинянский император сознательно избегал именовать Огадая ВЕЛИКИМ ханом.

– Что же касается всего остального… – Лицо Феодорлиха утратило былую невозмутимость. Глаза вспыхнули. Брови сошлись у переносицы. В голосе отчетливо звякнула сталь. – У меня есть только один отец. Достославный Феодорлих Первый Огненнобородый. И никакого иного отца над собой признавать я более не намерен. Равно, как и ничьей власти. Запомните и передайте хану мои слова. Сыновьями пусть он называет своих вассалов.

Нет, император вовсе не витал в облаках все это время. Глядя поверх их голов, Феодорлих внимательно слушал послов. И – главное – слышал каждое произнесенное слово.

– Теперь о русских княжествах…

Тень гневливой суровости покинула лик монарха. Губы императора неожиданно скривились в изумленной улыбке.

– Разве это я воюю земли русинов? Разве под моим предводительством взяты Псков, Новгород и прочие северные города? Разве не магистры Тевтонского и Ливонского орденов, объединившись друг с другом и призвав под свои знамена европейское рыцарство, провозгласили крестовый поход в восточные земли?

– Но разве шатры прусских и ливонских крестоносцев не стоят в этом лагере? – бесстрастно спросил в свою очередь Бельгутай. Тимофей столь же бесстрастно перевел слова степняка. – Разве рыцарские ордена не выполняют волю вашего величества? Разве осмелились бы магистры сами, без одобрения императора и без наущения из Рима, тоже, впрочем, подчиняющегося вашему величеству, объявлять походы, собирать рыцарские отряды и нападать на соседей?

По шатру прокатилась волна недовольного гула. Подобный ответ-вопрос со стороны послов при желании можно было счесть непозволительной дерзостью. Однако Феодорлих предпочел улыбнуться. Еще раз. И еще шире.

– Хан Огадай хорошо осведомлен о тонкостях европейкой политики, что, несомненно, делает ему честь. Но ведь он, насколько я могу судить, разумный человек. А зачем двум умным и могущественным властителям портить отношения из-за клочка никчемной русинской земли, когда вокруг так много непокоренных народов и недоделанных дел?

Ах, никчемная русинская земля?! Тимофей мысленно скрежетал зубами, но внешне сохранял спокойствие, как и подобает посольскому толмачу. Тимофей переводил…

– Хан еще не подчинил полностью своей власти восточные царства за Длинной стеной и южные страны, – продолжал Феодорлих. – Его конница не вытоптала персидские земли и не испробовала крепость своих мечей на сарацинских шлемах. Как видите, я тоже кое-что знаю. А потому спрашиваю…

Феодорлих выдержал паузу, прежде чем задать вопрос. Затем четко и внятно произнес:

– Стоит ли скудная дань, собираемая с русских княжеств, раздора между нами? Или дружба со слабыми раздробленными русинами хану Огадаю важнее прочного мира со мной?

– Урусы – соседи и союзники Великого хана, – сухо заметил Бельгутай.

Тимофей перевел.

– Это всего лишь слова, – небрежно отозвался император. – Любой союз действенен лишь до тех пор, покуда он выгоден. Когда же вреда от него оказывается больше, чем пользы, когда союз становится ненужным и тем более опасным, от него отказываются.

– Так поступают правители запада? – в почтительном тоне Бельгутаева вопроса и в холодно-бесстрастном переводе Тимофея не было слышно ни упрека, ни насмешки. Однако ропот в шатре усилился. Какой-то молодой рыцарь с вышитыми на синей гербовой котте золотыми львами потянул из ножен клинок. К счастью, горячего юнца вовремя одернули более сдержанные соседи.

– Так поступают разумные правители, – процедил сквозь зубы Феодорлих. – Почему хан Огадай столь сильно дорожит дружбой с русинами? Зачем владыке степей понадобилась дикая и холодная земля, покрытая непроходимыми лесами и непролазными болотами?

Феодорлих чуть подался вперед, впившись взглядом в лица татарского нойона и толмача. Маг, сидевший у ног императора, тоже не сводил глаз с Бельгутая и Тимофея. Тимофей почти физически ощущал, как тяжелый взгляд латинянского колдуна бьется о волховскую защиту ищерского князя. Бьется, но никак не может проломиться.

Зачем? Вот вопрос, который, действительно, интересовал латинян. Они в самом деле хотели знать: зачем? Больше всего они сейчас хотели знать именно это.

– А зачем дикая и холодная земля урусов понадобилась могущественному императору? – вновь вместо ответа спросил Бельгутай.

И вновь Тимофей перевел вопрос на немецкий.

– Посол! – губы Феодорлиха дрогнули. – Не слишком ли ты много себе позволяешь? Не забывай, моему терпению есть предел, а в этом лагере хватает палачей.

– Я лишь делаю то, что мне поручено: говорю слова и задаю вопросы от имени Великого хана, – спокойно, не отводя глаз, произнес Бельгутай. Тимофей переводил произносимые фразы сразу же – слово за словом. – Я должен вернуться к своему повелителю с ответом самое позднее через месяц. Если я не появлюсь к оговоренному сроку, это будет наихудшим из всех возможных ответов.

Бельгутай поклонился – низко и почтительно.

Феодорлих вздохнул – глубоко и шумно.

– Пока никакого ответа я не услышал, – продолжал Бельгутай. – И я не знаю, что мне сказать Великому хану об уруских землях, захваченных германскими крестоносцами. Только этим, и ничем другим, объясняется моя настойчивость, которая, возможно, была ошибочно принята за дерзость. Однако, уверяю вас, ваше величество, я никого не желал оскорбить.

Император и маг снова переглянулись. Островерхая шапочка колдуна чуть шевельнулась, обозначив слабый кивок.

Феодорлих повел ладонью, извещая об окончании аудиенции:

– Ступай, посол. Ответ получишь позже. А пока ступай.

* * *

– Фу-у-ух, крысий потрох! – выдохнул Тимофей, вытирая лоб рукавом.

Противный липкий пот все еще тек ручьями. Сердце в груди не желало утихомириваться. Но послы уже отъехали от императорского шатра достаточно далеко, и можно было дать волю чувствам.

– Нешто закончилось все, наконец?! – пробормотал Тимофей, поглаживая верного гнедка и осматриваясь вокруг. Солнце уже клонилось к закату. – Прямо как гора с плеч! А я уж думал, головы нам поснимают за такие речи…

– Закончилось, говоришь? – Бельгутай невесело усмехнулся. – Э-э-э, нет, рано радуешься. Все еще только начинается, Тумфи.

Тимофей не обижался, когда степняки коверкали его имя, непривычное бесерменскому языку. Чего обижаться-то, если даже латинянского императора – и того, вон, ханский посол кличет на свой манер. Главное, что с Бельгутаем можно иметь дело. Пока, во всяком случае, можно. И нужно.

Бельгутай не кичился данной ханом властью и не проявлял спеси, свойственной иным заносчивым татарским царевичам, князькам и темникам, был прост в общении, к посольской свите и охране относился уважительно – не как господин к слугам, а, скорее, как мудрый воевода к соратникам. Оно и понятно. В дальнем походе по чужим и отнюдь не дружественным землям любое посольство со временем становится сплоченным боевым отрядом, в котором от поступков одного человека слишком часто зависит жизнь остальных. А с русичем-толмачом ханский посланник вовсе держал себя как с равным.

Бельгутай был нойоном – кем-то вроде боярина или знатного дружинника-ипата[1] в татарском войске. Тимофей, конечно, в боярах никогда не хаживал, но вот дружинником у Угрима Ищерского тоже числился не из последних. Еще в отрочестве князь выделил его за сметливость и тягу к знаниям. Угрим специально посылал Тимофея к купцам обучаться западным и восточным языкам. Тимофей обошел с торговыми людьми все русские княжества, часто бывал в Новгородских землях и за их пределами, еще чаще – у татар, с которыми ищерцы всегда старались водить дружбу, как с сильным и грозным соседом.

В общем, постранствовать и мир повидать Тимофею довелось – дай бог каждому. К двадцати пяти годкам он был знатоком иноземных обычаев и толмачом, каких поискать, и, что не менее важно, считался своим человеком при ханской ставке. Настолько своим, что когда Угрим предложил его, «Тумфи-богатура», толмачом в посольство, снаряжавшееся в латинянские земли, татары согласились сразу.

В воинских науках Тимофей тоже преуспел не меньше, чем в языках. Потому и был поставлен сотником в ищерской дружине. Угрим доверял ему как никому другому. Достаточно вспомнить хотя бы, что именно Тимофей с десятком лучших гридей встретил и сопроводил к князю никейскую царевну, спасавшуюся от латинян, которые, вслед за Царьградом, подминали под себя остатки Византийской империи. Черноокая гречанка Арина искала убежища в ищерских землях. И нашла: несколько месяцев назад царевна-беглянка стала супругой князя-волхва – горбатого, старого, ликом далеко не пригожего. Но ведь стала же… Ох, Арина-Арина!

Образ молодой красавицы-княгини всплыл перед внутренним взором Тимофея, не к месту и не ко времени будоража кровь и наполняя сердце непозволительной завистью к господину.

– Сегодня первый день переговоров, – задумчиво произнес ханский посол.

Тимофей тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли и возвращаясь к текущим делам.

– И одному лишь Вечному Небу-Тэнгри ведомо, сколько впереди еще этих дней, – продолжал Бельгутай. – Так что, если Хейдорх пожелает покарать нас за дерзкие речи, времени у него будет предостаточно.

– М-да, Бельгутай, – со вздохом посетовал Тимофей, – служба, однако, у вас, у послов…

– У нас, – поправил татарский нойон. Затем спросил с сочувствием: – Тяжко?

– Не то слово! Будто в сече рубился от зари до заката, да без передыху.

– Непросто с императорами-то разговаривать, а?

– Эт-точно, – согласился Тимофей. И, подумав немного, добавил: – Хотя, знаешь, не в императоре даже дело. Меня другое беспокоит.

– Красный шаман? – бросил на него понимающий взгляд Бельгутай. – Колдун, что сидел у ног Хейдорха?

– Ты тоже почувствовал? – встрепенулся Тимофей.

– Еще бы! – степняк прищурил и без того узкие глаза. – Кто это, знаешь?

Тимофей пожал плечами.

– Знать не знаю, но догадываюсь. Доводилось много слышать от иноземных купцов о некоем Михеле Шотте, что служит при императорском дворе. Говорят, могущественный чародей…

Тимофей выжидательно глянул на татарского посла.

– Так и есть, – кивнул Бельгутай. – В ханской ставке тоже наслышаны о Махал-шамане.

– От купцов?

– И от купцов, – неопределенно ответил степняк.

«А еще – от тайных лазутчиков хана», – мысленно закончил за него Тимофей.

Бельгутай оглянулся на высокий шатер, процедил сквозь зубы:

– Он это, колдун императорский. Точно, Махал-шаман. Больше некому. И сдается мне, Тумфи, не случайно он здесь. Что-то серьезное задумал Хейдорх. Очень серьезное.

Тимофей фыркнул:

– Вообще-то о серьезности намерений Феодорлиха можно судить уже по тому, какую рать он собирает. Ты посмотри вокруг, Бельгутай!

А вокруг, насколько хватало глаз, пестрели разноцветные шатры, палатки и навесы, дымились костры и бурлили подвешенные над ними походные котлы. Сновали люди, ржали кони, звенело железо. В воздухе висел несмолкаемый гомон. Многочисленные станы, сливаясь и смешиваясь друг с другом в один, великий и необъятный, тянулись вдоль правого берега Дуная.

Тимофей уже научился различать пестрое императорское воинство по гербам, стягам, вооружению и доспехам. Истинным хозяином латинянского лагеря являлось, конечно же, германское рыцарство. Однако доносившаяся отовсюду лающая немецкая речь была изрядно разбавлена множеством других наречий. Над дунайскими водами расположились также итальянские и испанские, французские и бургундские, британские и моравские, датские и шведские рыцари – все как один шумные, задиристые, хвастливые, каждый при своре оруженосцев и слуг.

Гораздо тише и сдержаннее вели себя потрепанные в недавних стычках с татарами угорские и силезские отряды, отступившие под защиту имперских границ и примкнувшие к силам Феодорлиха. Особняком – под знаменами с черными, красными и белыми крестами – держались молчаливые и неулыбчивые христовы братья: тевтоны, ливонцы, иоанниты-госпитальеры, храмовники-тамплиеры…

В состав императорской армии входила также лучшая европейская пехота, успевшая уже громко заявить о себе на полях сражений. Легковооруженные английские стрелки с длинными, в рост человека, тисовыми луками, лишь немногим уступающими по дальности стрельбы клеенным из дерева и кости степняцким номо[2]. Генуэзские щитоносцы и арбалетчики с тяжелыми самострелами. Наемники-кондотьеры других богатых италийских городов – закованные в латы, вооруженные копьями, шипастыми булавами и кистенями на длинных древках. Плохо одетые, почти бездоспешные, но хорошо обученные строевому бою ополченцы швейцарских кантонов с массивными алебардами. Фламандцы с огромными пиками…

Грозный вид чужого воинства волновал, тревожил и угнетал.

– Как тебе все это, а, Бельгутай? – напирал Тимофей. – Как тебе эдакая силища?

– Да, армия Хейдорха впечатляет, – согласился ханский посол.

– А для чего, по-твоему, собирают подобные армии, если не для войны?

– Для войны и собирают, – пожал плечами Бельгутай. – Иначе бы нас с тобой сюда не отправили.

– А проку-то с того, что отправили?! – Тимофей в сердцах мотнул головой. – Думаешь, Феодорлих, имея такое войско, прислушается к предупреждению хана и отступится от северных земель?

– Нет, я так не думаю, – спокойно ответил татарин.

– Тогда что мы здесь делаем?!

Ханский посол натянув поводья и окинул его внимательным взглядом. Тимофей глаз не отвел.

– Что мы здесь делаем, Бельгутай? – повторил он свой вопрос. – Все ведь уже ясно. Все было ясно с самого начала. Войны не избежать. Так к чему терять время на бессмысленные переговоры? Или ты приехал сюда не только для того, чтобы говорить с императором? Скажи честно, Бельгутай…

– Честно хочешь, Тумфи? – прищурившись, усмехнулся степняк. – Но тогда и ты ответь мне – и тоже честно. Ты сам зачем примкнул к посольству? С каким напутственным словом послал тебя твой Угорим-коназ?

Улыбка ушла с обветренного лица кочевника, будто стертая незримой рукой, а вот пытливый прищур остался.

– Ты ехал сюда для того лишь только, чтобы переводить чужие речи, или тебе дадено другое задание?

Бельгутай, не моргая, вглядывался в него из темных щелочек-бойниц.

Тимофей стиснул зубы. Все верно. Было! Было задание. Прозорливый нойон, конечно, не знал об этом наверняка, но вполне мог догадываться. «Наблюдай не только и не столько за латинянским императором, сколько за татарскими послами, – велел Тимофею ищерский князь-волхв. – За каждым их поступком, за каждым словом. Смотри, слушай. Все. Всегда. Всюду. Помни: мое защитное слово, произнесенное над тобой, не только оберегает тебя от дурного глаза и чужой магии, но и связывает нас незримой колдовской нитью. Так что я тоже буду смотреть твоими глазами и слушать твоими ушами. Это может оказаться полезным».

* * *

Солнце медленно опускалось за горизонт, озаряя императорский лагерь прощальными багровыми отблесками. Посол и толмач сверлили друг друга холодными изучающими взглядами. Смотрели молча, долго, целую вечность. Так смотрят два хищника из одной дружественной – пока еще дружественной – стаи, случайно задевшие один другого. Случайно или не очень. Задевшие, а после показавшие зубы. По привычке или с тайным расчетом. Показавшие и…

И спрятавшие.

Напряженный момент испытующих взглядов миновал. Бельгутай вновь раздвинул губы в приязненной улыбке:

– Я – посол Великого хана, ты – толмач при посольстве. Пусть все так и остается впредь, Тумфи, договорились? Пусть каждый несет свою службу. Сейчас мне, как никогда, нужен хороший переводчик, так к чему нам усложнять ситуацию? Да, я тоже полагаю, что войны не избежать, но это не дает мне права прекращать переговоры с Хейдорхом.

– Да зачем они нужны, переговоры эти? – прорычал Тимофей. – Кому?! Для чего?!

Два проезжавших мимо всадника в белых, с черными крестами, плащах покосились в их сторону. Взгляды рыцарей ордена Святой Марии были настороженными и недружелюбными. Впрочем, тевтонские братья на татарских послов иначе здесь и не смотрели.

– Ты задаешь ненужные и лишние вопросы, – негромко, но твердо ответил Бельгутай. – Тебя послал сюда твой коназ, меня – мой хан. Им, должно быть, виднее, а мы… мы просто делаем свое дело, не делать которого не можем. Вот и все.

– Все? – Тимофей шумно выдохнул. – Ох, кабы так просто оно было!

Бельгутай снова заглянул ему в глаза.

– Что с тобой, Тумфи? Объясни, что на тебя нашло? В императорском шатре ты держал себя в руках. А сейчас вдруг, ни с того ни с сего… как вы, урусы, говорите?.. Воз-бе-ле-нил-ся. Почему?

– Почему?! – Тимофей сплюнул в сердцах. – Да потому, крысий потрох, что тошно смотреть на все это латинянское воинство и ждать, пока оно двинет на Русь.

Бельгутай неодобрительно покачал головой:

– Послушай, Тумфи, ты же знаешь, Великий хан…

– Что хан?! – злобно прошипел Тимофей. – Что, Бельгутай? Думаешь, мне легче от того, что твой хан и латинянский император делят промеж себя наши земли, словно вынутый из печи пирог? А я…

Вздох, похожий на стон, вырвался из его груди.

– А я вам в этом помогаю.

– Вы, урусы, сами нарезали этот пирог, – беззлобно, но сухо и жестко заметил Бельгутай. – Для других нарезали, для тех, кто окажется достаточно проворен, велик и силен, чтобы проглотить его по частям, не подавившись при этом. Не ищи виноватых на стороне, Тумфи, и уж тем более не вини себя, если ваши неразумные конази-честолюбцы никак не могут договориться и не способны принять власть одного над всеми. Кто, как не они, в нескончаемых усобицах растерзали и обескровили ваши земли? Кто, как не они, продолжают заниматься этим по сию пору?

– Хорошо тебе рассуждать, – хмуро процедил Тимофей. – Вам-то повезло, вы-то сами все в едином кулаке собраны. Оттого и в битвах сильны, и в походах удачливы.

– Да, собраны, да, сильны и удачливы, – задумчиво покивал Бельгутай. – Сейчас – собраны, сильны и удачливы.

И почему-то отвел глаза.

– Вот только ты не знаешь, Тумфи, каково нам было раньше, какие междоусобицы кипели в степях Орхона и Керулена[3], как жестоко сражались между собой за скудные кочевья наши курени, рода и племена и сколько доблестных богатуров полегло у отрогов Небесных гор[4]. Неведомо тебе, с какой яростью мы истребляли друг друга. И тебе, урус, не вообразить даже, какой боли и крови стоило нам единство. Но ты прав: нам повезло. Великое Небо послало моему народу Великого хана – Собирателя Земель и Потрясателя Вселенной. Ибо только по-настоящему великому человеку под силу объединить свои враждующие улусы и вознестись над чужими.

В ваших же землях нет пока своего Чингисхана – достойного, честного, сурового, но справедливого правителя, думающего не только о собственном благополучии и о благополучии кучки знатных нойонов-бояр, а о величии всего народа. Вам некого поднимать на белом войлоке к Извечному Синему Небу. В этом ваша главная беда, и в этом ваше несчастье. Ваши конази, Тумфи, как малые дети, мыслят мелко и считают лишь городки и деревеньки – свои да соседские. Они видят не дальше приграничных поселений. Быть может, оттого так происходит, что нет в ваших землях степного простора, а леса закрывают небо и горизонт. А может быть, ваши души поросли иными лесами, мешающими единению. Никто из ваших гордых коназей не смотрит широко. Никто не мыслит целостной Урусии под своим началом. И – что гораздо важнее – никто из них не согласен вставать под начало другого, более достойного правителя, чем он сам. Потому-то к вам и норовят прийти чужие правители.

– Ага, а в латинянских землях и душах, значит, леса не растут? – огрызнулся Тимофей. – И спесивые имперские курфюрсты, герцоги, графы и бароны, грызущиеся между собой, вот так сразу взяли и покорились Феодорлиху? И воинственные ордена рыцарей-монахов тоже подчинились ему беспрекословно? И богатые вольнолюбивые города открыли ворота? И жители бунтующих провинций сложили оружие? И соседние европейские государи не противились усилению империи? И даже давний враг императорской власти – римская курия, неоднократно обвинявшая Феодорлиха в пособничестве колдовству и отлучавшая его от церкви – вдруг благословила эту самую власть? И все прошло спокойно и быстро, без крови и без розни?

– В том-то и дело, что случилось это именно вдруг и сразу, – ответил Бельгутай. – В том-то и странность, что все прошло спокойно, быстро и бескровно. Так не бывает, не может и не должно быть. Даже Чингисхан объединял степные народы не один год и не один десяток лет. Он добился своего, лишь пролив реки крови, уничтожив непокорных ханов и стерев с лица земли целые племена. Здесь же все вышло иначе.

Бельгутай покачал головой:

– Еще меньше года назад страна немцев и ромеев была таким же изорванным в клочья войлоком, как и твоя Урусия, Тумфи. Но Хейдорх сумел не просто собрать разрозненные лоскутки воедино, он укрепил свою державу и расширил ее границы. За несколько месяцев! Без единой битвы! Такое не в силах человеческих. Такое можно объяснить только вмешательством иных сил. И я не думаю, что Великое Небо-Тэнгри поспособствовало в этом императору-германцу. Вряд ли стал бы помогать ему и латинянский бог, чьи служители уже не раз и не два проклинали Хейдорха. Нет, тут замешан не божий промысел, а, скорее, колдовство.

– Придворный чародей? – нахмурился Тимофей. – Михель Шотте?

Бельгутай утвердительно кивнул:

– Махал-шаман. В нем все дело.

Тимофей недоверчиво смотрел на степняка.

– Хочешь сказать, что создать ТАКУЮ империю под силу колдуну?

– Не всякому колдуну, Тумфи, и не всегда. Многое зависит от того, откуда берут силу колдовские заклинания. Шаманское могущество имеет разную природу, а на свете встречаются источники неисчерпаемой магической мощи.

– Какие, например?

Глаз Тимофея наткнулся на пристальный взгляд степняка. Посол что-то обдумывал. Решал: сказать? нет? Решился. Сказал. Вернее, спросил:

– Ты слышал что-нибудь о Черной Кости, Тумфи?

Бельгутай напряженно следил за лицом собеседника, высматривая каждое движение, каждое дрожание мускула…

– О чем? – изумился Тимофей.

…Но, видимо, так ничего и не выследил.

– Ладно, забудь, – нойон небрежно махнул рукой. Как-то уж нарочито небрежно. – Это неважно. Глупые слухи, пустые сказки.

Ну, нет! Дудки! Теперь уже сам Тимофей внимательно следил за татарским послом. И забывать, конечно, ни о чем не собирался. Впрочем, щелочки-бойницы на обветренном лице степняка больше не смотрели на Тимофея. Взор Бельгутая рассеянно скользил по латинянскому лагерю.

* * *

– Я просто хочу объяснить тебе, Тумфи, что империи появляются или естественным путем, или противоестественным, – спокойно и убаюкивающе текла речь нойона. – Империю создает либо сильный правитель, стоящий над подданными, согласными признавать его силу, либо сильное колдовство, морок и обман, исподволь заставляющие подчиняться чужой воле. Иного не дано. Моему народу милостивым Небом-Тэнгри был послан Потрясатель Вселенной, перед которым склонились прочие ханы. А при Хейдорхе служит могущественный шаман, укрепляющий власть императора с помощью чародейства.

Бельгутай резко повернулся к Тимофею, царапнув его колючим взглядом:

– А кто и что есть у вас, Тумфи, в ваших холодных уруских краях? Справедливый и сильный правитель? Разумные конази или ханы, готовые без ссор и взаимных обид избрать на курултае достойнейшего? Вожди-нойоны и воины-нукеры, поддерживающие лишь одного из многих? Простой люд-карачу, желающий встать под единую руку и как-то выражающий свое желание? Или, быть может, где-то в ваших краях кроется великая колдовская сила, способная сравниться с силой Махал-шамана? Может, твой Угорим-коназ, о котором говорят всякое, втайне владеет такой силой?

Узкие глаза Бельгутая смотрели на него внимательно и без тени насмешки. Слишком внимательно и серьезно они смотрели.

Тимофей скривился. Ну, ведет свой род Угрим Ищерский, хозяин небольшого затерянного в дремучих лесах княжества, от волховского племени. Ну, поговаривают в народе, будто княжий град Острожец возведен на древнем языческом капище и поставлен там неспроста. Ну, знает и умеет князь многое из того, что недоступно обычному человеку. И что?

Да, приколдовывал Угрим понемногу – так, самую малость. Во врачевании, к примеру, ему не было равных. И защитный заговор против черного глаза и недоброй ворожбы на Тимофея опять-таки наложил именно князь. Но в ищерских землях, где по сию пору чтут старое язычество, где ведуны и берегини встречаются в каждой деревеньке, а земля буквально пропитана магическими токами, эдакое легкое кудесничество и за чародейство-то не считается.

– Обладал бы мой князь силой, на которую ты, Бельгутай, намекаешь, так давно бы ею воспользовался, – пробурчал Тимофей. – Вся Русь была бы уже под его началом, как латинянская империя под рукой Феодорлиха. И еще неизвестно, кто кому дань платил бы: мы твоему хану или хан нам.

– Да, – задумчиво кивнул Бельгутай. – Может быть, и воспользовался бы.

Может быть?! Он еще сомневается, бесермен косоглазый!

– Э, да, чего с тобой говорить-то! – досадливо махнул рукой Тимофей. Отмахиваясь от дальнейшей беседы.

Сытый голодного не разумеет. И сильный не поймет – нет, не слабого даже, но никак не умеющего собрать в единый кулак свою тоже немалую, в общем-то, силушку. Немалую, но разбросанную, рассеянную, раскиданную. Растрачиваемую на бестолковую и бессмысленную борьбу против себя самой.

Хотя, пожалуй, кривил все же душой Тимофей. Понимали они с Бельгутаем друг друга, хорошо понимали. Но только горше от того понимания было. Тимофей аж давился лютой бессильной злобой, чувствуя в глубине души: прав татарский посол, кругом прав. Как ни крути, а нечем нынче похвастаться Руси-матушке, вконец ослабевшей в междоусобных раздорах. И надеяться ей пока не на что.

Дальше ехали молча. Бельгутай искоса поглядывал на толмача. Тимофей угрюмо смотрел вперед. В голове неподъемными валунами ворочались тяжелые, безрадостные думы.

Вот Германо-Римская империя – это не Русь, это совсем другое дело. Верно ведь подметил ханский посланник: Феодорлиху в последнее время действительно сопутствовала небывалая удача. Везде, во всем. За короткое время латинянскому императору удалось объединить разрозненные немецкие княжества и герцогства, приструнить гордых курфюрстов, вернуть и приумножить влияние в заальпийских областях, подчинить своей воле богатые города Германии, Италии и всю торговую северную Ганзу, сломить сопротивление швейцарских кантонов и урвать изрядные территории у соседей.

Феодорлих умудрился также завершить затянувшееся противостояние императорской короны с папской тиарой в свою пользу. Случилось это после странной и внезапной, но пришедшейся так кстати кончины Геогория Девятого, того самого понтифика, который проклинал и отлучал Феодорлиха от церкви за пособничество чернокнижию.

Со смертью папы словно бы умерли и все обвинения против императора. Что произошло на самом деле, не ведомо никому, но некоторое время спустя святой престол занял если и не прямой ставленник Феодорлиха, то уж во всяком случае не желавший вступать в открытую конфронтацию с императорской властью новый понтифик Оцелесиан.

Заручившись поддержкой Рима, демонстрируя мощь имперской армии и необыкновенную удачливость, Феодорлих легко заключал выгодные договора с европейскими государями. Священная Германо-Римская империя столь же стремительно набирала мощь на западе, сколь неотвратимо росло на востоке могущество татар. Столкновение было неизбежным, и между двух жерновов попадали раздробленные, ослабленные междоусобными войнами русские княжества.

Большого выбора тут не было: не имея возможности отбиваться от наседавших с двух сторон чужаков, приходилось либо идти под латинян, либо водить дружбу со степняками. Большая часть князей предпочла последнее, рассудив, что татары будут меньшим из зол. Что, впрочем, и неудивительно. Германские рыцари приходили на захваченные земли всерьез и надолго. В завоеванные территории латиняне вцеплялись мертвой хваткой: занимали города и крепости, строили новые замки, огнем и мечом насаждали римскую веру, истребляли или полностью онемечивали население, которое и за людей-то не считали. Степняки же по большому счету не особенно зарились на малопригодные для кочевий русские земли и практически не вмешивались в управление княжествами.

Хан, в отличие от императора, предлагал не столько рабство, сколько союз. Да, облагал данью, но не большей, чем та, что сами русские князья платили друг другу, или та, что платят младшие ханы старшему. И уж во всяком случае, дань эта оказалась несоизмеримо меньше платы, взимаемой с покоренных народов латинянами.

Собственно, дело было даже не в дани как таковой. В грядущей войне с западом татарам требовались беспрепятственные проходы по неприветливым русским лесам, продовольствие, фураж и хотя бы мало-мальская поддержка населения. Хану нужны были надежные тылы, а потому кочевники старались не восстанавливать русичей против себя. Наоборот – всячески привлекали на свою сторону. Немало русских ратников, жаждавших поквитаться с латинянами за прежние обиды, вступали в татарские войска. Особенно много желающих приходило из новгородских земель, разоренных тевтонскими и ливонскими крестоносцами.

Орденские рыцари и примкнувшие к ним многочисленные полубратья нанесли удар по северной Руси не случайно. Татарская конница не могла вовремя поспеть на помощь по непролазным болотам и чащобам, а потому новгородцы бились с рыцарями сами. Сопротивлялись отчаянно, но силы оказались неравными, а натиск бронированных «свиней» – внезапным и мощным. К тому же среди купцов – как немецких, так и новгородских, тесно связанных торговыми интересами с Ганзой – нашлись пособнички, открывавшие крестоносцам крепостные ворота.

Северо-западная Русь пала. Толпы беженцев устремились на юг и восток. А вслед за беженцами двинулись рыцарские отряды. Угроза разорения нависла над Полоцким, Смоленским и Ростово-Суздальским княжествами. Да и ищерцы тоже начинали чувствовать себя неуютно.

Татары, пропущенные низовыми русскими князьями и поддержанные ими, нанесли ответный удар с юга. Степняки совершили опустошительные набеги по силезским, моравским и угорским землям, прошлись сокрушительным смерчем вдоль восточных границ латинянской империи от Далмации до Одера, грозя отрезать от Германии Померанию, тевтонскую Пруссию и Ливонию.

Крестоносцы прекратили продвижение по русским землям. Остановились и татары. На время война, о которой пока в открытую не объявляла ни одна из сторон, затихла. Противники накапливали и перегруппировывали силы для нового – решающего – удара. В ставку императора прибыло ханское посольство…

* * *

Императорский шатер опустел. Феодорлих велел удалиться всем, оставив при себе только мага-советника и распорядившись оцепить шатер снаружи, чтобы никто не смел мешать разговору.

Огромный плотный полог, растянутый на бревнах-подпорках, огораживал пространство размером с небольшую замковую залу. Дополнительные тяжелые занавеси, спускавшиеся вдоль стен, скрадывали любые звуки. А колдовское заклинание, произнесенное придворным чародеем, вовсе не позволяло подслушивать тайные беседы. В таком шатре можно было говорить, не опасаясь чужих ушей.

Феодорлих заговорил первым:

– Ты что-нибудь нащупал, Михель?

– Ничего, ваше величество, – вздохнул маг. – Над главным татарским послом свершен защитный ритуал, укрепляющий его волю и препятствующий воле чужой. Магическая защита крепкая, поставлена опытным колдуном. В истинные помыслы ханского посланца я проникнуть не смог.

– Защищен только он?

– Не только, – качнулся красный колпак чародея. – Еще – посольский толмач.

– Толмач? – император удивленно поднял бровь. – Он ведь вроде бы даже не из татар?

– Русин, – кивнул маг. – Я узнавал.

– Любопытно… очень любопытно. – Холеные пальцы Феодорлиха забарабанили по лакированному подлокотнику трона. – А впрочем, все эти восточные варвары одинаковы. Так, говоришь, русин-переводчик тоже закрыт?

– Да, ваше величество. Его мысли мне прощупать не удалось.

– Кто-нибудь еще, Михель?

– Нет, – покачал головой маг. – Больше магических щитов не стоит ни над кем. Посольская свита и стража открыты.

– И что? – нетерпеливо подался вперед Феодорлих.

– Они не несут в себе никаких тайн. Они просто приставлены сопровождать и охранять, но сами ничего не ведают.

– Значит, истинную цель посольства знают только двое?

– Или у каждого из этих двоих своя цель.

Феодорлих задумался.

– Можно будет что-нибудь выяснить, когда они уснут?

– Не выйдет, ваше величество. Когда человек спит, спят и его сокровенные мысли, и его память. А вот воля не спит. Попытка взломать защиту ничего не даст. Такая попытка только разбудит и насторожит послов.

– Возможно ли вообще пробить их магический щит?

– Если бы при мне были Черные Мощи, – чародей поднял глаза на императора, – это не составило бы труда. Но Реликвия находится в Вебелинге, а вы не пожелали пускать туда послов.

– Пускать чужаков в крепость, где хранится главное сокровище империи, слишком рискованно, – строго оборвал его Феодорлих. – Вывозить мощи оттуда тем более опасно. Вебелинг – надежное место. Ты сам заговаривал замковый донжон до такого состояния, что туда не проникнет незамеченным ни один колдун.

– Заговаривал, – согласился колдун. – Ни один маг не сможет даже приблизиться к крепости.

– А прочих злоумышленников остановят мои дозоры, каменные стены и замковый гарнизон. В общем, забудь пока о мощах, Михель. Пусть они лежат там, где лежат.

– Да, я все понимаю, ваше величество, – склонился красный колпак. – Просто беспокоюсь, когда приходится удаляться от мощей.

– Что именно тебя беспокоит? – нахмурился император.

Чародей вздохнул:

– Я уже не могу спрятать Черные Мощи за колдовскими запорами. Слишком много заклинаний произнесено над ними и слишком много запущено магических ритуалов, необходимых для укрепления империи и нуждающихся в постоянной подпитке от Реликвии.

Феодорлих недовольно повел бровью:

– Хватит, Михель! Сейчас ты мне нужен здесь. О мощах не волнуйся, они находятся под надежной охраной и никуда не денутся из Вебелинга. Подумай лучше о том, как преодолеть колдовскую защиту послов, не прибегая к помощи Реликвии?

Михель развел руками.

– Есть только два способа: либо сломить волю ханских посланцев, что мне представляется маловероятным, либо на что-то отвлечь ее…

– Сломить? Отвлечь? – повторил Феодорлих. Кривая усмешка скользнула по губам императора. – Ты предлагаешь пытки?

– Нет-нет-нет, – трижды дернулся красный колпак. – Как раз пытать послов не следует, ваше величество. Пока, во всяком случае. От любого магического щита может тянуться незримая нить к поставившему его. Маг или маги, закрывшие послов, наверняка все видят их глазами и слышат их ушами. Возможно, они даже смогут заставить послов покончить с собой, если сочтут это необходимым для сохранения тайны. А от мертвеца не будет проку. Мертвец ничего уже не расскажет. Мертвого не оживят и не подчинят даже Черные Мощи. По крайней мере, одной Реликвии для этого недостаточно.

– Тогда что нам делать, Михель? – хмуро спросил Феодорлих. – Как поступить? Мне нужно знать, с какими помыслами прибыли сюда эти двое.

– Я сказал все, что мог, ваше величество. Нужно придумать, чем отвлечь внимание послов. Внимание и волю. Целиком.

– И что же, по-твоему, может без остатка поглотить внимание и волю человека?

– Ну-у-у, – маг закатил глаза, – Это могла бы быть, к примеру, вооруженная стычка.

– Стычка? – встрепенулся Феодорлих. – С послами? Это-то как раз устроить проще простого. Внезапно атаковать лагерь татар, заставить их сражаться… Вот только…

Император осекся.

– Ты же утверждал, что колдуны, которые закрыли послов магической защитой, могут заставить их убить себя.

– Могут, – кивнул Михель. – Если тем, кто стоит за послами, покажутся подозрительными наши действия по отношению к ним.

– Значит… – император надолго замолчал, размышляя. – Значит, схватка, о которой ты говоришь, не должна вызывать подозрений.

– Правильно, ваше величество, – улыбнулся маг. – Пусть это будет не смертельная рубка, и не попытка пленить послов, а битва, сражаться в которой глава и толмач татарского посольства пожелают сами, без принуждения и опаски. И притом не только они, но и другие воины посольства. Так у неведомых пока нам наблюдателей окажется еще меньше поводов для беспокойства. Пусть это будет битва-игра, битва-состязание, достаточно безобидная, но полная боевого азарта и некоторой доли риска. Ее участники должны целиком сосредоточиться на победе и как можно меньше думать обо всем остальном.

– Погоди-погоди! – хмыкнул Феодорлих. – Кажется, я начинаю понимать, куда ты клонишь, Михель.

Император поднялся с трона и прошелся по шатру. Потом остановился перед магом:

– Не будем откладывать. Начнем прямо сейчас. На подготовку потребуется часа полтора-два, не больше.

– Близится ночь, ваше величество, – напомнил Михель.

– Тебе это помешает?

– Скорее, наоборот, – пожал плечами придворный чародей. – Вечерняя магия сильнее утренней, а ночная – сильнее дневной.

– Вот и я о том же. Зачем понапрасну терять время, если можно сразу получить ответы на все вопросы?

* * *

Татарское посольство располагалось в стороне от латинянского лагеря. Степняки стояли привычным куренем: войлочный шатер нойона в центре, вокруг, на небольшом удалении, кожаные палатки-майхамы нукеров. Только палатка Тимофея лепилась почти впритык к походному жилищу Бельгутая: толмач всегда должен находиться поблизости.

Дозоры несли как обычно – то есть как в дикой степи и как на вражеской территории – не особо полагаясь на гостеприимство латинян и обещанную императором неприкосновенность. Так что направлявшегося к куреню одинокого всадника бдительная стража заметила еще издали.

Когда молодой рыцарь с гладким мальчишеским лицом и вышитыми золотом на синей нагрудной накидке грозными львами приблизился к татарскому лагерю, Бельгутай и Тимофей уже ждали гостя перед шатром нойона. Тимофей вспомнил, что во время недавней аудиенции уже видел и это надменное лицо, и этих золоченых львов. Юный рыцарь состоял в свите Феодорлиха. Именно он едва не сорвал переговоры, схватившись за меч.

На нукеров, преградивших путь, всадник даже не взглянул. Гарцуя на горячем вороном жеребце, наездник прокричал по-немецки через головы стражников:

– Я барон Зигфрид фон Гебердорф! Послан его величеством!

Тимофей шепнул в ухо Бельгутаю:

– Говорит, что посланник от Феодорлиха.

Этот вечерний визит был неожиданным и странным. Бельгутай, однако, ничем не выказал ни удивления, ни тревоги и велел страже расступиться.

Фон Гебердорф подъехал ближе. Не сочтя нужным покидать седло, германец заговорил вновь, выпятив губу и свысока обращаясь одновременно к Бельгутаю и Тимофею:

– Его величество сегодня был восхищен смелостью ваших речей, но он полагает, что посланники хана Огадая храбры не только на словах.

Тимофей угрюмо смотрел на молодого рыцаря, однако не спешил переводить. Он пока не понимал, что нужно этому не по годам чванливому немцу.

– Его величество желает оказать вам честь и приглашает вас двоих, а также лучших воинов посольства принять участие в императорском турнире, – продолжал тот. – Турнир состоится сегодня в полночь, и его величество будет рад увидеть на ристалищном поле боевое искусство своих гостей. После этого переговоры продолжатся. Но, конечно, если… – губы германца скривились в глумливой ухмылке, – если доблестные татарские витязи предпочтут наблюдать за боями со стороны…

Фон Гебердорф так и не закончил фразы. Молокосос смотрел на них насмешливо и вызывающе.

Бельгутай окинул рыцаря холодным взглядом бесстрастных раскосых глаз. Затем повернулся к опешившему Тимофею.

– Тумфи, о чем говорит этот молодой воин и почему он так улыбается?

– Знаешь, Бельгутай, тут такое дело… – Тимофей озадаченно почесал в затылке. – В общем, на турнир нас кличут.

– То-ри-ни? – свел брови Бельгутай, с трудом проговаривая незнакомое слово. – Что такое торини, Тумфи?

– Забава такая ихняя латинянская. Ну… навроде наших кулачных боев, или ваших богатурских игрищ, только пышнее и красивше обставленная. Потешная брань, в которой все как в настоящей сече. Рыцари обряжаются в доспехи, вышибают друг дружку копьями из седел, а то, случается, мечами и палицами охаживают.

– Опасное состязание? – блеснули интересом щелочки узких глаз.

– Да как сказать… – пожал плечами Тимофей. – Убивать-то там особо не убивают, но бока мнут основательно. Хотя, случается, порой и калечат. Но это все равно никого не останавливает. Рыцари показывают в турнирах свое воинское мастерство и добывают славу, без которой им никуда. К тому же на турнирах есть своя выгода: конь и доспехи побежденного становятся трофеем победителя.

– Полезное занятие – турини, – одобрительно кивнул Бельгутай. – Сразу ясно, кто чего стоит в бою. Да и конь с доспехами лишними никогда не будут. Справедливо, что они достаются сильнейшему.

– Так-то оно так. – Тимофей покосился на молодого германца. – Но нас, видать, неспроста туда приглашают.

– В чем ты видишь хитрость, Тумфи? – насторожился татарин.

– Может быть, на самом деле никакого подвоха и нет. Но, насколько мне известно, в турнирах не дозволено участвовать тому, кто не имеет рыцарского звания. А нас с тобой в рыцари, кажись, не посвящали. И потом… Я что-то не слышал раньше о полуночных турнирах. Если Феодорлих так сильно меняет общепринятые правила, значит…

– Значит? – нахмурился нойон.

– Значит, ему это нужно, Бельгутай.

– Зачем? – Брови посла вовсе слились в сплошную темную линию над переносицей.

– А кто ж его, крысий потрох, разберет-то?! – пожал плечами Тимофей. Глянул исподлобья на фон Гебердорфа, добавил: – Хотя посланник Феодорлиха обмолвился, будто императору не терпится посмотреть на наше воинское искусство. То есть на ваше, я так понимаю, степняцкое, в первую очередь. Может, в этом и кроется причина. Смысл вроде бы есть. Если готовишься к войне, следует хорошо представлять, с каким противником придется иметь дело. А императору пока только понаслышке известно, как вы ведете себя в бою.

– Думаешь, стоит отказаться? – прищурился Бельгутай.

– Вообще-то этот немец, – Тимофей бросил еще один быстрый взгляд на фон Гебердорфа, нетерпеливо ерзающего в седле, – говорит, что переговоры продолжатся после турнира. Возможно, Феодорлих вовсе не пожелает вести их, пока собственными глазами не увидит, на что способны твои воины. В общем, тебе решать, что показывать латинянскому императору, а что нет.

Бельгутай ненадолго задумался. Спросил:

– Что бы ты сам посоветовал, Тумфи? Ты более сведущ в латинянских делах.

Мудрый посол никогда не пренебрегал чужими советами, и Тимофей снова поскреб в затылке, рассуждая вслух:

– Вовсе не идти на турнир – значит, прослыть трусами. Пойти и проиграть – лишний раз вдохновить латинян на войну и уверить их в победе. А победить самим – показать свою сноровку и привычную манеру боя. Такая победа может впоследствии дорого обойтись. Хотя победить на ристалищном поле по латинянским правилам будет непросто. Рыцари все-таки более привычны к турнирным боям, чем твои нукеры. Они на этих боях, почитай, с малолетства выросли… – Тимофей тряхнул головой. – Нет, Бельгутай, тут я тебе не советчик. Сам решай. Скажу одно: по рыцарским законам тот, кто отказывается от схватки, покрывает себя позором.

– Не только по рыцарским, – буркнул Бельгутай. – По нашим – тоже. Да и по вашим, уруским, наверное.

Тимофей развел рукам:

– Ну, в общем, да. И по нашим.

* * *

– Так что мне передать его величеству? – не выдержав, встрял в разговор германский рыцарь. – Вы выйдете на ристалищное поле или нет?

Бельгутай медлил с ответом. А Гебердорф не умолкал:

– Если вы опасаетесь лишиться лошадей и оружия, то знайте: в этой схватке имущество побежденных не достанется победителям. Его величество желает провести турнир не алчности, но доблести. Достойнейших и сильнейших он щедро вознаградит сам.

Губы Зигфрида фон Гебердорфа вновь изогнулись в глумливой улыбке.

– Или воины хана привыкли сражаться только издали – стрелами, выпущенными из луков, – а честного боя лицом к лицу избегают? Знаете, ходят у нас такие слухи. Если это действительно так, то, быть может, вы хотя бы примете участие в состязании стрелков? По окончании турнира свою меткость покажут лучшие лучники и арбалетчики императора. Правда, все они… – немец брезгливо поморщился. – Из простонародья они все. Благородных рыцарей среди стрелков мало. В основном слуги, крестьяне, горожане, да прочий сброд. Вы желаете соревноваться с чернью?

Молодой рыцарь скалился уже во весь рот. Тимофей с трудом сохранял на лице маску безразличия, ощущая в сжатых кулаках свирепый зуд. Да, непросто, совсем непросто состоять толмачом при посольстве.

– Что он говорит, Тумфи? – поторопил Бельгутай.

Тимофей вздохнул поглубже. Перевел слово в слово…

– Избегаем честного боя, значит? – процедил сквозь зубы нойон.

Тимофей неодобрительно покачал головой:

– Послушай, Бельгутай, немец специально нас с тобой задевает. Прямого вызова пока не бросает, но кому-то уж очень хочется вытащить нас на ристалище.

– Избегаем честного боя?.. – вновь почти ласково, но с недоброй улыбкой повторил ханский посол, словно и не слыша толмача. – Ответь-ка ему вот что, Тумфи…

Тимофей охотно перевел слова Бельгутая:

– А у нас, благородный Зигфрид, ходят слухи о том, что ваши рыцари из опасения получить рану, никогда не отправляются на битву, не обвешав себя железом со всех сторон. Говорят, что даже против пруссов, жмудинов и литвинов, вооруженных дубинками и каменными палицами и одетых в звериные шкуры, бесстрашные рыцари воюют только в броне. И на юге, говорят, они сражаются с легкой сарацинской конницей, не снимая лат. А еще, говорят, закованные в сталь рыцари не считают зазорным убивать и топтать конями бездоспешных пеших слуг своих противников. Вероятно, именно это и называется честным боем у благородного рыцарского сословия?

Тимофей с удовлетворением наблюдал, как насмешливая улыбка сходит с самодовольного лица мальчишки, и как лицо это вытягивается все сильнее и все отчетливее покрывается бледными пятнами.

Ай, Бельгутайка, ай, молодец! Славно отшил заносчивого юнца!

Фон Гебердорф, словно кулачный боец, получивший под дых, беззвучно хватал ртом воздух, не зная, что сказать и как ответить. Едва сдерживаемый гнев мешал германцу подобрать нужные слова. А Бельгутай продолжал – спокойно, невозмутимо, назидательно.

– В любой войне каждый из противников идет к победе своим путем, – переводил Тимофей речь татарского посла. – И либо приходит к ней, либо нет. Таково единственное правило войны. Единственное честное правило. А во всем прочем честных войн не было, нет и не будет. Это столь же очевидно, сколь сильно разнятся вооружение, количество и состав войск, крепости и осадные машины воюющих сторон, а также хитрости и уловки, используемые военачальниками. Если бы войны велись честно, благородный Зигфрид, их не возникало бы вовсе. Все споры решалась бы поединком царей, сражающихся на мечах или копьях одинаковой длины и прикрывающихся щитами одинакового размера. Только в нашем несовершенном мире все происходит иначе…

Молодой германец больше не улыбался. И, кажется, мало что понимал из сказанного. Ярость мешала ему должным образом вслушиваться в чужие слова и осмысливать их. Рыцарь метал ненавидящие взгляды то на Бельгутая, то на Тимофея.

– Вы выйдете на ристалище, господин посол? – наконец, хрипло выдавил он. – Вы, ваш толмач и ваши воины?

– Да, – неожиданно жестко и коротко ответил Бельгутай.

– Да, – перевел Тимофей.

Немец удовлетворенно кивнул:

– Я тоже там буду. И непременно постараюсь встретиться с кем-нибудь из вас.

Из татарского лагеря Зигфрид фон Гебердорф не выехал даже – вылетел стрелой. Унесся прочь с видом человека, которого оскорбили до глубины души и который жаждет скорейшего отмщения.

– Ты все-таки решил участвовать в турнире, Бельгутай? – Тимофей повернулся к послу.

– Решил, – кивнул тот. – Мы представляем Великого хана, и никто не должен упрекнуть его воинов в трусости. Мы можем проиграть, но отказаться от боя не можем. К тому же переговоры… Мне приказано продолжать их при любых условиях. Этот турини, как я понимаю, одно из условий императора. Ну а в том, что Феодорлих увидит меня и моих нукеров в деле, ничего страшного нет. Пусть смотрит. А мы, в свою очередь, посмотрим, на что способны в бою его рыцари. Что? Что ты на меня так уставился, Тумфи? Хочешь о чем-то спросить?

– Хочу. А других причин, побудивших тебя дать согласие, нет?

Бельгутай окинул его насмешливым взглядом:

– Тумфи, иногда ты пугаешь меня своей проницательностью. Есть, конечно. Мне нужно знать, зачем Хейдорх так хочет выманить нас на свое полуночное состязание, а, не выехав туда, я этого не узнаю. Кстати, тебя ведь тоже приглашали. Будешь драться?

– А то! – хмыкнул Тимофей. – Драться – оно дело нехитрое. Отчего ж не потешиться?

Тимофей покосился вслед удалившемуся Зигфриду. Кто знает, может, на ристалищном поле посчастливится проучить наглого юнца.

Глава 2

Эта безлунная ночь в закатной стране идзинов[5] ничем не отличалась от тех ночей, к которым привык и частью которых стал Итиро у себя на родине. Ночь была непроглядно-темной и вполне подходящей для того, чтобы при желании и определенном умении растворяться в ней быстро и бесследно.

Свой боевой посох со спрятанным внутри клинком Итиро прислонил к старому замшелому дереву. Затем сбросил с головы широкий островерхий куколь. Снял с груди символ чужого бога, состоящий из двух перекрещенных палочек. И, наконец, все сменное одеяние – камари-кимоно – бесшумно соскользнуло в траву.

Итиро был у цели, так что больше не нужно носить нелепый балахон идзинского монаха со специально проделанными прорезями, облегчавшими доступ к оружию. Ни к чему теперь скрывать под огромным капюшоном лицо, слишком, увы, приметное в краю бледнокожих широкоглазых чужеземцев. Незачем прятать в складках мешковатой одежды потаенное снаряжение воина-тени.

Потом, если все пройдет удачно, Итиро снова наденет сброшенный наряд, и под личиной комусо – странствующего монаха – вернется к колдовской Тропе, перенесшей его в эти земли. Однако в крепость, куда ему надлежало проникнуть сейчас, следовало отправляться в более привычном и удобном одеянии, в котором ничто не сковывает движений. И все – под рукой. И не хлопают предательски на ветру длинные полы и широкие рукава.

Неприступная, полная вооруженной стражи цитадель, огни которой уже виднелись из-за деревьев – это все-таки не мост через быструю речушку. Тот мост охранял лишь один идзинский самурай с несколькими слугами, да и то вполглаза. В крепости врагов будет больше, и службу свою они будут нести добросовестнее.

Скинув одну черную одежду, Итиро остался в другой, такой же черной. Под монашеской рясой на нем было синоби-сёдзоку – легкое, практичное и многократно проверенное одеяние воина-тени. Словно сотканная из ночи рубашка-увари, наброшенная сверху куртка-уваппари, широкие штаны-игабакама и пояс-додзиме. Нарукавники-тэкко и ножные обмотки-осимаке. Пустая (пока еще пустая, и потому плотно прилегающая к лопаткам) заспинная сумка-нагабукуро. Мягкие, с раздвоенным – для большого пальца – мыском туфли-варадзи из выделанной кожи и просмоленного холста, позволяющие двигаться тише подкрадывающейся к добыче кошки.

По многочисленным кармашкам, потаенным мешочкам и футлярчикам, спрятанным в одежде, аккуратно разложены полезные мелочи. Вокруг талии, поверх додзиме, обмотана кекецу-сеге – тонкая, но прочная, плетенная из неприметного в темноте черного конского волоса веревка с петлей на одном конце и метательным крюком-кинжалом – на другом. А чтобы полностью слиться с ночью, Итиро закрыл лицо еще более надежной, чем монашеский капюшон, маской-дзукином, состоящей из двух плотных матерчатых полос, между которыми оставалась лишь небольшая смотровая щель.

Теперь следовало проверить тайный меч сикоми-дзуэ. Итиро взял прислоненный к дереву посох. Чуть крутанув деревянную рукоять-цуко, извлек из укрепленных железными кольцами ножен-сая прямой и не очень длинный клинок. Затемненная, едва различимая в ночи сталь выскользнула быстро и бесшумно.

Простенькая удлиненная рукоять, подходящая для одно– и двуручного боя, удобно лежала в ладони. Отличная балансировка позволяла наносить смертоносные удары одним лишь движением кисти. А прекрасной заточке клинка ничуть не повредила скоротечная стычка с идзинской мостовой стражей.

Итиро взмахнул мечом. Темный клинок рассек воздух без характерного свиста: сказывалось тщательно продуманная форма и отсутствие дола. Хорошее оружие. Правда, сикоми-дзуэ, в отличие от обычной синоби-гатана, не имел над рукоятью защитной квадратной цубы. Но иначе нельзя. Меча с массивной гардой в посохе не спрятать.

Итиро осмотрел железную насадку-кодзири на конце ножен. Пробка сидела надежно, и откручивалась легко. В пространстве между металлической заглушкой и острием клинка, вложенного в сая, оставалось пространство для футлярчика с отравленными иглами-хари. За широкие железные кольца на ножнах Итиро укрепил меч-посох в наспинной перевязи под сумкой-нагабукуро. Затем спрятал монашеский балахон и нагрудный крест в дупле огромного – в три обхвата – дерева.

Несколько медитативных упражнений на концентрацию внимания и пробуждение скрытой энергии ки… Все! Мокусэ ямэ[6]. Вот теперь он готов.

Итиро был не только первым сыном[7] в семье, о которой ничего не помнил и не знал, но и первым генином[8] в клане, выкупившем (а быть может, и выкравшим) его еще в младенчестве и заменившем ему семью. Семью суровую, жесткую, порой жестокую, но крепкую и надежную. Итиро был синоби-но мо – человеком, тайно проникающим и похищающим чужие секреты, Итиро был нин-ся – претерпевающим и выносящим лишения[9].

И этим было сказано всё.

Бесшумной тенью он выскользнул из леса на открытое пространство. Тень растворилась в невысокой траве. Тень сама стала травой.

* * *

В искусстве куса-гакурэ – маскировки в траве и кустах – Итиро не было равных в клане, а потому к идзинской крепости он подполз столь же быстро, сколь и скрытно.

Вблизи цитадель местного тэнно-сегуна, императора-военачальника, выглядела еще более внушительной, чем издали. Идзинский замок не был похож на те, что Итиро доводилось видеть у себя на родине. Конечно, вовсе уж неожиданным это зрелище для него не оказалось. После стычки на мосту и безмолвного допроса чужеземного самурая, открывшего ему свою память, Итиро представлял, с чем придется столкнуться.

И все же…

Все же свои глаза видят иначе, чем другие.

Крепость была выстроена на удобном каменистом возвышении и словно срослась с ним. Высокие зубчатые стены, сложенные из темных каменных глыб. Выступающие за линию стен массивные башни с частыми бойницами. Неприступные ворота, прикрытые огромным подъемным мостом на толстых цепях. Широкий ров, заполненный стоялой водой. Вал, грозно щетинившийся заостренными кольями. Даже большому войску было бы непросто взять штурмом эту твердыню. Да и не всякий синоби смог бы незаметно проникнуть внутрь.

Наверху часто горели костры и факелы. Кое-где огни освещали нижние бойницы. По каждому пролету стен прохаживалось несколько воинов. Стража была выставлена и на башенных площадках. Фигуры наблюдателей отчетливо выделялись между крепостных зубцов. Время от времени кто-нибудь из воинов, подняв факел над головой, перегибался через ограждение и вглядывался во мрак у подножия стен.

Вооружение этих идзинов оказалось столь же необычным, как и оружие мостовой стражи, перебитой Итиро. Одни воины опирались на короткие копья-яри со странными ромбовидными или узкими гранеными наконечниками. Другие держали топоры, отдаленно напоминавшие секиры-оно. В руках у третьих были диковинные боевые дубинки-дзе с шипастыми железными набалдашниками. Идзинские мечи – прямые, обоюдоострые, с плоской крестовидной гардой – не походили ни на самурайские гатана, ни на клинки синоби.

Крепость также охраняли стрелки с укороченными луками, смахивавшими на хонкю[10], только более толстыми и мощными, укрепленными на деревянных ложах и оплетенными веревками. Именно из такой метательной машины чуть не подстрелили Итиро во время боя на мосту.

Были, впрочем, на стенах и обычные лучники. Однако их луки сильно отличались от длинных юми[11], изготавливаемых из дерева и бамбука с таким расчетом, чтобы нижний конец оказался в два раза короче верхнего. Луки чужеземцев были поменьше и попроще и вряд ли способны были метать стрелы-юмия, превышавшие в длину десять ладоней.

Идзинские воины носили рубахи, плетенные из железных колец. Больше всего такой доспех походил на кольчужные кусари-катабира, не покрытые черным лаком и не нашитые на ткань, но выглядел при этом внушительнее, тяжелее и прочнее. Некоторые стражники были облачены также в непривычные глазу Итиро кожаные и металлические панцири, представлявшие собой безумную помесь до-мару, харамаки, кикко, татами-до и кодзан-до[12] и в то же время не похожие ни на один из них.

Идзинские треугольные и квадратные щиты были не столь велики и тяжелы, как огромные татэ, защищавшие на родине Итиро пеших воинов от стрел противника, а потому крепостная стража могла носить их с собой, навесив на левую руку. Шлемы (самых разных конструкций, от маленьких железных шапочек, до несуразных металлических ведер с узкими прорезями для глаз) тоже имели мало общего как с касками-дзингаса, защищавшими головы легкой пехоты-асигару, так и с самурайскими кабуто.

Взгляд Итиро скользнул с гребня крепостной стены вниз – на ров. Это было первое препятствие, через которое проще всего перебраться вплавь. Но – мокрая одежда, мокрые следы… Слишком заметно, слишком опасно.

Нет, оставлять следы не годится.

Итиро глянул вправо, влево… Отточенное долгими тренировками зрение не подвело. Слева, у внешней кромки рва, он заметил широкий деревянный помост на крепких сваях. Видимо, на эту мощную подпорку днем опускается подъемный мост. Ну а ночью… Итиро улыбнулся: этой ночью деревянная конструкция послужит ему.

Свет крепостных факелов сюда не доставал, а разбитая копытами и тележными колесами дорога, ведущая к мосту, вся аж бугрилась от выбоин, колдобин и ухабов. На дороге, правда, не росла трава, но разве внимание стражи привлечет еще одна темная кочка на обочине, в которую обратит свое маленькое тело Итиро?

Он снял с пояса сдвоенный крюк-кинжал, отмотал веревочный хвост. Прикинул расстояние… Длины веревки недостаточно, чтобы добросить кекецу-сеге до верхнего края поднятого моста или до бойницы в каменной стене. Но так далеко бросать и не нужно. Во-о-он те колья на валу подступают к самому проему под мостом и словно специально поставлены для того, чтобы цеплять за них крюки.

Бросок…

Темный кинжал с загнутым лезвием-крюком мелькнул в воздухе. Следом зазмеилась неразличимая в ночи черная веревка. Кекецу-сеге перелетел через частокол. Упал на вал, не потревожив тишину стуком о дерево. Бесшумно скользнул по земляной насыпи.

Итиро потянул веревку на себя. Клюв раздвоенного кинжала зацепился между двух кольев на той стороне рва. Теперь следовало закрепить веревку на этой…

Сжавшись в комок, Итиро притаился у обочины дороги. По способу перепелки – удзуро-гокурэ – прикинулся маленьким бугорком возле деревянного помоста. Только у этой новой неприметной и неподвижной вроде бы кочки имелись руки. И руки эти ловко вязали на свае-подпорке хитрый узел. Такой узел будет держать крепко, пока имеется натяжение, но ослабнет и опадет, как только веревка провиснет.

Невидимая прочная нить протянулась над рвом, как тетива лука. Итиро выждал немного и, убедившись, что со стен в его сторону никто не смотрит, скользнул с обрывистой кромки. Он не потревожил ни единого камешка, не уронил в воду ни комочка земли. Неподвижная «кочка» словно перелетела через ров. Вряд ли обычный человеческий глаз способен был разглядеть в ночи быстрое движение размытой тени на фоне черной воды.

Не задерживаясь ни на миг, Итиро перемахнул через заостренные бревна на валу. Оказавшись за частоколом, он отцепил впившийся в дерево крюк кекецу-сеге, ослабил веревку и резко дернул расползающийся узел. Прежде чем соскользнувший с деревянного помоста веревочный конец коснулся воды, Итиро вырвал веревку из рва.

Можно было двигаться дальше.

* * *

Забрасывать кекецу-сеге на стену Итиро не стал. Слишком высоко. Да и рискованно к тому же: стража, прохаживающаяся по боевым площадкам, может услышать стук металла о камень и заметить темный крюк в освещенной бойнице. Подниматься наверх следовало другим способом.

Итиро вновь обмотал веревку вокруг пояса и вытащил из боковых кармашков крюкастые железные перчатки. «Кошачьи лапы» – сюко – значительно облегчали подъем как по деревянным, так и по каменным стенам. А если к ним добавить еще и асико – шипастые накладки для ног… Итиро добавил. Затянул, привязал к обуви намертво.

Готово. С таким снаряжением он мог цепляться за малейшие щели в кладке. А щелей в стене было немало. Особенно в скальном основании крепости, выступавшем из земли. Да и дальше, выше… Большие, грубо отесанные темные глыбы прилегали друг к другу неплотно, раствор, скреплявший плиты, во многих местах выкрошился. Нетренированному человеку без лестницы или веревок эту преграду, конечно, не преодолеть, но опытному синоби такое вполне по силам.

Распластавшись по стене, Итиро начал неторопливый подъем.

Черная фигура, сливающаяся с темным камнем и безлунной ночью, была столь же неразличима на неровной вертикальной поверхности, как и на земле. Дважды из-за крепостных зубцов, справа и слева, выглядывали стражники с факелами, но идзины не заметили ничего подозрительного. Итиро преодолел уже половину пути, когда вынесенный за стену огонь вдруг вспыхнул в третий раз – над самой головой.

Треск. Шипение. Жгучие брызги…

Смоляные капли, слетевшие с факела, окропили ткань маски и куртку, потекли за ворот. По шее словно провели раскаленной проволокой.

Итиро не вскрикнул, не дернулся, не сорвался вниз. Он ничем себя не выдал. Его достаточно долго учили терпеть боль. Вернее, не чувствовать ее в полной мере. Пока над головой трещал факел, Итиро прильнул… прилип… слился с кладкой. Сам стал подобен ей. Щекой, руками, ногами, всем телом – сквозь одежду – он ощущал холод шершавого камня и растворялся в нем.

Граница света и тени проходила у самой макушки Итиро и лишь спасительное имори-гакурэ – умение незаметно лазить по скалам, подобно тритону – уберегло синоби от идзинского взгляда.

Факел убрали. Смоляная капель прекратилась.

Итиро бесшумно выдохнул. Медленно вдохнул и выдохнул снова, восстанавливая дыхание, возвращая чувствительность онемевшим, ОКАМЕНЕВШИМ членам. Затем оторвался от камня и продолжил подъем.

Он все рассчитал правильно. Легко протиснулся в узкий проем между крепостными зубцами, стремительной тенью скользнул по боевой площадке, пока дежурившие на ней стражники расходились в разные стороны. Перемахнул через невысокую деревянную оградку и повис уже на внутренней стороне стены.

Здесь стены оказались не столь высоки, как снаружи: скалистое основание, как выяснилось, являлось не только фундаментом для внешних укреплений, но и приподнимало весь замок. К тому же под ногами темнела плоская крыша. Однако прыгать вниз Итиро не решился. Сколь бы мягко и удачно он ни приземлился, звук падения все же насторожит часовых. А висеть на руках Итиро умел часами. Тем более – на стальных когтях-сюко, надетых на руки.

Он подождал, пока по дощатому настилу над головой вновь простучат сапоги стражи. Затем, все так же удерживая тело на весу и не привлекая внимание воинов, расхаживавших сверху, перебрался к деревянной лестнице справа. Спускаться по ступенькам Итиро, правда, тоже не рискнул: доверия они ему не внушали. Ненадежные ступени могли скрипнуть под ногой в самый неподходящий момент. Вниз Итиро скользнул по толстому опорному столбу.

Очутившись под лестницей, он внимательно осмотрел двор – тесный, грязный, плотно застроенный конюшнями, мастерскими, амбарами, складами и жилыми помещениями для воинов и прислуги. В некоторых окнах горел свет, откуда-то доносились приглушенные голоса, но сам двор был темным и безлюдным.

Да, тот идзинский самурай из мостовой стражи, что раскрыл ему план замка, воссоздал в памяти все правильно. Крепостной двор располагался между внешней – неприступной на вид, но уже преодоленной Итиро – стеной и не менее внушительной внутренней цитаделью, крепостью-в-крепости, в самом центре которой возвышалась главная замковая башня – огромная, высокая, округлая. К этой башне вели несколько галерей и на них, увы, тоже хватало вооруженных воинов и факельного света. Да и на верхней площадке башни горели огни и маячили тени дозорных.

Итиро снял железные когти с рук и шипы с ног. Укрываясь в тени, осторожно двинулся к внутренней цитадели. Но не успел пройти и половины пути, как вдруг…

Итиро замер на полушаге и оборвал дыхание на полувздохе. Совсем рядом – за углом – стукнула распахнутая дверь. Из низенького домика с каменными стенами и соломенной крышей вышли, позвякивая железом, двое вооруженных людей. Он их пока не видел, только слышал. По звуку и определил, что двое, что вооружены и что оба находятся на расстоянии вытянутой руки с мечом…

Прижавшись к стене, Итиро поднял правую ладонь. Нащупал над плечом рукоять сикоми-дзуэ. Пальцы сомкнулись вокруг теплого дерева, чуть провернули меч. Теперь можно, вырвав клинок из ножен, сразу же и ударить. Если придется убивать, то сделать это нужно быстро и, по возможности, незаметно. Но лучше бы не…

Не пришлось!

Бряцая доспехами, сонные идзины пробрели мимо, не заметив чужака. Железные рубахи, низко надвинутые шлемы с широкими полями, копья… Один едва не коснулся руки Итиро, согнутой в локте.

Воины пересекли двор и скрылись в небольшой каморке у крепостных ворот. Итиро убрал вспотевшую ладонь с рукояти меча, подавив вздох облегчения. Легкие он наполнял постепенно – мелкими глотками. И на каждый глоточек – маленький пружинистый шажок. Назад, прочь от опасной двери. Итиро отступил вовремя: у ворот показалась еще пара идзинов. Эти следовали уже в обратном направлении – туда, где только что стоял Итиро. И эти шли с факелом.

«Привратная стража, – догадался он, – меняются».

На всякий случай Итиро отступил от факельного света в приоткрытую дверь конюшни. И – новый звук, совсем рядом! Рука вновь дернулась к мечу. Но нет, на этот раз ничего страшного. Всхрапнула лошадь. Лошадь не опасна. Хорошо, что в этой части замка нет псарни. Судя по тому, что Итиро узнал от охранявшего мост идзина, собак держали на противоположной стороне крепости – за внутренней цитаделью. А ветер сейчас как раз дул оттуда. Псы не должны почуять Итиро.

Псы – нет, но что ЭТО?!

В углу конюшни ворохнулось свежее, неподсохшее еще сено. Итиро оценил ситуацию мгновенно. На небольшом – ему по пояс – стожке, под грубой рогожей – два тела. Обнаженные. Мужское и женское. Все ясно. Слуга какого-то самурая уединился с девицей из замковой челяди в укромном уголке. Не повезло…

Любовники уже выпростались из-под грязной тряпки, вертят головами и растерянно хлопают глазами. Слабые отблески факела с улицы едва-едва пробивались сквозь щели в дощатых стенах конюшни. Света мало, но и темнота – не кромешная.

Заметили его? Не успели? Успели… Два бледных лица повернулись к Итиро. Проклятье! Так бывает всегда: сложнее всего укрыться от того, кто таится сам.

Да, точно заметили! Вон, глаза – распахнуты во всю ширь (до чего же все-таки они широки у идзинов!) И уже разинуты рты…

Закричат! Даже если захотят не кричать – все равно закричат. Страх, проникший в души тайных любовников, сейчас сильнее, чем нежелание привлекать к себе внимание.

Но синоби быстрее страха.

Тело Итиро уже делало то, что должно было делать. Само, без вмешательства разума.

Прыжок. И заученное движение в прыжке. Рука – к плечу. Клинок – из-за плеча. Рывок оружия из заспинных ножен, оказавшийся одновременно и стремительным взмахом.

Мягкое приземление на пружинящее травяное ложе, в изголовье перепуганных любовников.

Удар с резким оттягом на себя… Один удар на двоих.

Темная полоска стали отсекла-срезала головы обоим. Быстро, почти бесшумно. Вскрикнуть идзины так и не успели – ни он, ни она. Два шара с человеческими лицами, брызжущие кровью и облепленные пыльной травой, скатились с невысокой пахучей подстилки. Голые обезглавленные тела дернулись под грубым полуоткинутым одеялом. Густые потеки, казавшиеся в полумраке конюшни черными, медленно стекали по стожку.

Встревоженно захрипел конь в стойле, но этот шум не привлек ничьего внимания. Когда стражники с факелом, наконец, ушли, Итиро забросал сеном тела и головы убитых и наспех присыпал сухой травой кровавые пятна. Вряд ли кто-то заглянет сюда до рассвета, но все равно осторожность не помешает. Чем позже найдут этих мертвецов – тем лучше.

Итиро вышел из конюшни не очень довольный собой. Первая кровь пролилась прежде, чем он добрался до заветной башни.

* * *

Ворота внутренней цитадели тоже были запертыми и находились под бдительным присмотром сверху. Но Итиро ворота не нужны. Укрываясь в тени хозяйственных и жилых построек, прячась за телегами и неубранным хламом, он продвигался вдоль стен, пока не достиг угловой башни крепости-в-крепости.

Башенка вполне подходила для задуманного. Ее верхние ярусы, расширяясь, выступали над нижними этажами полукольцом зияющих навесных бойниц. К тому же эта угловая башня, если верить информации, выуженной из памяти идзинского самурая, соединялась переходной галереей с главной замковой башней.

Снова в ход пошли когтистые железные перчатки и ножные накладки, значительно облегчавшие подъем. Снова темная фигура синоби слилась с темным камнем. Снова Итиро карабкался наверх.

Не задерживаясь, он пробрался между узкими – увы, слишком узкими – бойницами второго этажа. Добрался до третьего, где башню окаймлял выступ вынесенных наружу боевых площадок, и над землей нависали широкие амбразуры, предназначавшиеся для уничтожения врага под самыми стенами. Из таких бойниц можно было не только метать стрелы и копья, но и бросать камни или лить кипяток. Конечно, обычный человек не смог бы протиснуться снизу в такое отверстие.

Итиро – смог.

Повиснув под бойницей, он долго прислушивался. И, лишь убедившись, что на башенной площадке нет стражи, заглянул внутрь. Внутри было темно и тихо. Итиро просунул правую руку, надежно зацепившись шипами сюко за внутренний край бойницы. Затем втиснул правое плечо. Голову…

Левое плечо не пролезало. Пришлось, стиснув зубы, дернуться всем телом, выламывая суставы. Процедура болезненная, но привычная. Нужно было просто знать, как вынимать кость из суставной сумки. Итиро знал. И знал, и – благодаря долгим годам изнурительных тренировок – умел. К тому же он мог не чувствовать боли, когда боль мешала. Ну, почти не чувствовать…

Прикусив губу, Итиро вполз… втянул ноющее тело в бойницу. Вправил вывихнутые суставы, снял сюко и асико.

Он оказался в галерее, опоясывавшей башню. Здесь все было подготовлено к тому, чтобы без промедления дать отпор врагу. У стен стояли идзинские луки и самострелы с натянутыми тетивами. Из ниш торчали охапки стрел. Над бойницами громоздились пирамидки камней и висели на треногах медные котлы. Котлы уже были наполнены водой и смолой. Рядом лежали дрова и сухая растопка.

Единственная дверь имела лишь внутренний засов – видимо, для того, чтобы держать оборону до конца, даже если башня будет захвачена. Дверь выводила на темную и узкую винтовую лестницу, ступени которой уходили вверх и вниз. Итиро поморщился. Нехорошее место. Неудобное. Тесно. Мало пространства для маневра. Нет спасительных углов. Одна только закручивающаяся вокруг каменного основания ступенчатая спираль. Темно, но если кто-нибудь войдет сюда с факелом, спрятаться будет негде. И не видно, что происходит впереди и что сзади. А еще – двери по правую руку, и каждая может распахнуться в любой момент.

Что ж, чем скорее он преодолеет опасный участок, тем лучше. Сейчас нужно было подняться наверх, к переходу в главную башню замка. Мягкие кожаные туфли-варадзи бесшумно ступали по лестнице, отмеривая один виток, другой… И – вдруг – шаги! Громкие, уверенные, хозяйские. Вниз, навстречу Итиро, спускались два или три идзина. Точно определить сложно – мешает непривычное эхо.

Итиро толкнул первую попавшуюся дверь.

Заперто.

Вторую…

Открыто. Но, чуть приоткрыв, он тут же затворил ее снова. Дверь выходила на стену внутренней цитадели – ярко освещенную факелами и находившуюся под присмотром стражников. Нет, туда сейчас соваться нельзя.

Что остается? Отходить вниз, уступая дорогу спускающимся идзинам? Но как далеко отходить и как долго? И не загонят ли его те, кто наверху, к какому-нибудь нижнему посту? Тогда придется иметь дело с врагом, атакующим с двух сторон сразу. И тогда вряд ли удастся умертвить всех быстро и бесшумно.

Драться здесь? Тоже рискованно. Тела, кровь… Если кто-то еще пройдет по лестнице, то непременно заметит следы стычки. Тревогу поднимут раньше времени.

Был, впрочем, один способ уклониться от нежелательного боя. Не очень надежный, но попытаться стоило. Лестничный проход здесь достаточно узок, чтобы удерживать, словно палку-распорку, даже его, Итиро, маленькое тело, а значит…

Раз, два… Руки уперты в одну стену, а ноги – в другую. Итиро вскарабкался-взбежал к выступам на потолке, которые тоже являлись частью винтовой лестницы. Замер в горизонтальном положении, напрягшись так, будто пытался раздвинуть башенную кладку ладонями и ступнями. Итиро приготовился в любой момент обрушиться на головы идзинов. Если без этого уже не обойтись.

Ребристый потолок был невысоким и одного-единственного взгляда, брошенного наверх, хватило бы, чтобы обнаружить спрятавшегося человека. Но люди, спускающиеся по лестнице, редко поднимают головы. Обычно люди на лестницах смотрят себе под ноги.

Двое воинов (все-таки их было только двое) прошли мимо, так ничего и не заметив. Факел едва не задел куртку Итиро, провисшую под тяжестью набитых карманов. Жар от трескучего пламени ударил в лицо, и пришлось зажмурить глаза.

Потом свет исчез. Шаги стихли. Где-то внизу громко хлопнула дверь. Возвращаться наверх идзины вроде бы пока не собирались. Итиро перевел дух и, расслабив мышцы, соскользнул на ступени.

Его подъем закончился на широкой площадке с двумя нишами-бойницами, горящим факелом на стене и массивной низенькой дверцей напротив лестницы. У двери стоял еще один стражник в рубашке из железных колец и в островерхом клепаном шлеме. На поясе идзинского воина висел меч, а глаза стража – вот ведь незадача! – всматривались в полумрак лестничного прохода как раз в тот момент, когда Итиро выходил из-за изгиба каменной кладки.

Проклятый идзин не дремал. Видимо, уловив смутное движение, стражник подался вперед, неуверенно окликнул шевельнувшуюся тьму и сразу же потянул из ножен меч, открывая рот для нового крика.

Все! Здесь уже не пройти незамеченным, не отступить назад и не избежать схватки. И мечом на таком расстоянии противника не утихомиришь.

Пароля-отклика Итиро, разумеется, не знал. Как и языка идзинов, а потому ответил иначе. Молча, быстро и безжалостно. Рванул из нарукавного кармашка заостренную с обоих концов металлическую палочку-хасидзе…

Полуоборот. Бросок, в который вложена вся сила руки. Хорошо сбалансированный бодзе-сюрикен, крутнувшись в воздухе, ударил точно в раззявленный рот. Небольшой – в длину ладони – дротик почти целиком вошел между двух рядов крупных желтых зубов. Пригвоздил язык к гортани, перебил связку позвоночника с мозгом. А это – конец. Паралич и практически мгновенная смерть.

Крик, уже готовый сорваться с уст часового, был вбит обратно. Тишину нарушил лишь приглушенный хрип, бульканье… Идзин повалился на лестницу головой вперед.

Итиро вовремя подскочил к нему. Поддержал тело. Подхватил падающий с головы шлем. Да, шлем – это главное. Если бы железка покатилась вниз по ступеням, грохоту было бы на всю крепость.

Он аккуратно уложил подрагивающего мелкой дрожью стражника на пол. На то, чтобы вынуть метательную палочку из раны и обтереть кровь о штаны убитого, времени ушло немногим больше, чем на убийство.

Плохо. Очень плохо! Этот труп никуда не спрячешь. Значит, теперь действовать нужно еще быстрее, чем прежде.

* * *

Дверь, которую охранял идзинский воин, была запертой, и у мертвого стража ключа не оказалось. Зато на уровне груди в толстых досках имелось небольшое, с кулак, прямоугольное отверстие. Не то смотровое окошко – чтобы видеть, кого впускать, не то бойница – чтобы остановить на пороге того, кого впускать не следовало. Через прорезь можно было разглядеть часть крытой галереи, ведущей к главной замковой башне. Длинный и широкий коридор освещала пара факелов в массивных подставках. В стенах зияли бойницы, между которыми прохаживался еще один стражник. Время от времени он поглядывал вниз.

Итиро осмотрел дверной замок. Незнакомая, но в общем-то несложная конструкция. Если немного повозиться – открыть можно. Специальный инструмент синоби – связка буравчиков, миниатюрных ломиков, крючков и крючочков, изогнутых под разными углами, заменяли Итиро любой, ну или почти любой ключ. Но в том-то и дело, что повозиться все-таки придется. И вовсе без шума не обойтись. Идзин с той стороны двери непременно услышит скрежет взламываемого запора. Значит, для начала следовало убрать идзина. Прямо через запертую дверь и убрать.

Окликнуть? Привлечь внимание? Заставить подойти к двери и проткнуть мечом через смотровое окошко? Нет… Неизвестно, как поведет себя стражник, если заподозрит неладное. Вполне возможно, что не станет приближаться к двери, а сразу поднимет тревогу.

Проще всего было бы достать идзинского воина отравленной стрелой из хонкю. Но ни лука, ни стрел под рукой нет. Зато есть кое-что другое. Итиро снял с наспинной перевязи меч-посох. Вынул и отложил в сторону клинок. Сейчас ему нужен не сикоми-дзуэ, а ножны-сая из-под него. И маленький деревянный футлярчик, вложенный внутрь.

Руки проворно выполняли привычную работу. Раз – и с ножен скручено навершие-кадзири. Два – вынута и открыта миниатюрная коробочка с тремя иглами-хари.

Сами иглы – короче мизинца, прямые и тонкие, как сосновая хвоя. Под острием каждой имеется небольшая бумажная коническая пробка, позволяющая плотно вогнать иглу в отверстие сая и стабилизирующая ее полет. Острые наконечники хари покрыты смертельным ядом из сока тарикобуто, усиленного к тому же особыми тайными добавками, которые известны лишь дзенину клана. Такая отравленная «заноза» не летит далеко, не бьет сильно и не протыкает глубоко. Но уж если воткнется, то убивает наповал.

Итиро аккуратно, стараясь случайно не коснуться опасного острия, вставил иглу в узкую прорезь на конце – нет, не ножен уже – духовой трубки-фукибари, в которую теперь превратились ножны. Просунув оружие в окошко двери, он замер, унимая стук сердца. Фукибари-дзюцу – тонкое искусство. Даже толчок крови может помешать точно метнуть ядовитый шип. Да и идзина следовало подпустить так близко, насколько это возможно.

Вот! Сейчас!

Идзин подошел. Идзин стоит в каких-то четырех-пяти шагах от двери и хорошо освещен факельным огнем. Стражник смотрит в ближайшую правую бойницу, подставляя правый же бок. Этот воин тоже одет в железную рубаху из мелких колец, под которой угадывается толстый стеганый поддоспешник. Но ворот рубахи расстегнут, кольчужный капюшон сброшен на спину, а широкими полями шлема прикрыты только уши. Ниже – на шее – беззащитно белеет кожа и пульсирует жилка.

Да, сейчас, именно сейчас! И именно туда!

Итиро набрал в грудь побольше воздуха. Дунул сильно и резко.

Идзин вскинул руку к мочке правого уха. Потом вдруг дернулся всем телом. Пошатнулся. Отступил на слабеющих ногах от бойницы. И еще на шаг. Открыл рот, издав тихий невнятный хрип. Повалился на пол… На этот раз поддержать падающего было некому, но звук падения, запертый в крытой галерее, не вырвался наружу и никого не встревожил.

После недолгих конвульсий стражник затих. Видно было, как из перекошенного рта сочится струйка белесой слюны. Яд тарикобуто действовал, как всегда, быстро и безотказно.

Духовая трубка вновь стала ножнами, меч-посох занял свое место в наспинной перевязи. Как и предполагал Итиро, дверь удалось отпереть без особых затруднений. Он вошел в галерею. Осторожно вынул из шеи мертвеца иглу. Таково старое доброе право синоби: чем меньше остается следов, тем лучше.

Итиро обшарил труп. Никаких ключей не было и у этого идзина. Что ж, очень умно… Расставить у запертых дверей вооруженную стражу, способную при необходимости дать отпор, но не имеющую возможности открыть запоры.

Он прошел до конца галереи. Уткнулся в еще одну запертую дверь – маленькую, тяжелую, обитую железными полосами, без смотрового окошка. Это был вход в главную замковую башню.

Приложив ухо к щели у косяка, Итиро долго и напряженно прислушивался. В башне тихонько подвывали сквозняки, но ни шагов, ни позвякивания металла, ни человеческого дыхания он не услышал.

Отмычки и буравчики не подвели и на этот раз. Щелкнул взломанный замок. Дверь со скрипом отворилась. Тишина, темнота… Итиро вновь ступил на винтовую лестницу.

Закручивающиеся спиралью ступени вывели его на верхний ярус башни – в широкий, но короткий изогнутый коридор. Проход заканчивался деревянной лестницей, поднимавшейся к квадратному люку наружной смотровой площадки. Правая часть коридора представляла собой толстую внешнюю стену, в которой зияли глубокие ниши бойниц. Слева располагалась очередная дверь. Судя по всему – тоже запертая. Именно за ней должно храниться то, ради чего Итиро пробрался в крепость.

По обе стороны от двери горели факелы. Перед дверью прохаживался стражник с длинным обнаженным мечом. Итиро, уже наученный горьким опытом, а потому передвигавшийся крайне осторожно, увидел идзина прежде, чем тот заметил его.

Страж был закован в железо с ног до головы. Поверх кольчужной рубахи – нагрудник из металлических пластин, стальные наручи и поножи. На голове – островерхий шлем с опущенным на лицо забралом, напоминавшем защитные маски-хоатэ дорогих кабуто[13]. Видимо, здесь нес службу знатный самурай.

Выждав момент, когда страж отвернулся, Итиро стремительно и беззвучно преодолел разделявшее их расстояние. Когда идзин повернулся снова, Итиро уже стоял перед ним с занесенным мечом.

Темная фигура, выросшая из ниоткуда, и мелькнувшая в свете факелов темная полоска стали оказались последним, что увидел в своей жизни идзинский самурай. Молниеносный удар пришелся под нижний край железного забрала – туда, где шею прикрывала лишь кольчужная сетка. Острие сикоми-дзуэ пропороло кольчугу и рассекло глотку стражника.

Итиро помог хрипящему идзину медленно и без лишнего шума сползти по стене. Теперь можно было заняться дверью. Последней дверью на его пути.

Ничуть не удивившись тому, что ключей не оказалось и у этого стража, Итиро снова взялся за отмычки. Сверху, с наружной смотровой площадки, доносился свист ветра и обрывки чьей-то неторопливой беседы. За дверью было тихо. Вроде бы…

С этим замком пришлось повозиться дольше, чем с предыдущими, но и он, в конце концов, поддался умелым рукам синоби. Итиро вошел в дверь.

Да, все верно… В просторной, округлой комнате не было ни одной живой души. И – ни единого окошка, ни бойницы. Только тяжелые расшитые полотнища свисали вдоль стен. В самом центре – небольшой деревянный помост. На возвышении – серебряная подставка с тремя изогнутыми ножками. А горящие бронзовые светильники, установленные по краям помоста, освещают…

Освещают…

Итиро замер от восторга, наблюдая, как трепещущие огоньки масляных лампадок преломляются в прозрачном, словно отлитом из чистейшего льда, кристалле-коконе, уложенном на треногу. По форме кристалл напоминал яйцо огромной птицы, по сути – драгоценную раку. Его широкие грани были помечены истертыми молочно-белыми знаками, недоступными пониманию непосвященных. А под ними, под неведомыми иероглифами, в гладкую толстую оболочку кокона была вмурована маленькая черная, как уголь, рука. Высохшая. Костлявая. Согнутая в локте. С чистым, ровным срезом на плечевом суставе.

Сухая кожа обтягивала мумифицированную конечность, не скрывая, а лишь подчеркивая очертания выпирающих суставов и суставчиков. Тонкие и длинные – невероятно длинные – скрюченные пальцы как будто стремились сомкнуться на горле невидимого врага. Ногти, больше смахивающие на звериные когти, словно пытались выцарапаться из прозрачного саркофага.

Вне всякого сомнения, это была та самая Кость, за которой пришел Итиро. Черная Кость.

Глава 3

По воле Феодорлиха, являвшегося единственным распорядителем и судьей императорского турнира, ханским послам надлежало открыть ристалищные игрища и сразиться с немецкими рыцарями в первом же бою. Уговорились на групповую схватку-бухурт. Причем император пожелал непременно увидеть конную сшибку на копьях – гештех, в котором германцы были особенно сильны. Правила оказались простыми, даже, как счел Тимофей, подозрительно простыми. Каждая сторона выставляла десяток воинов в тяжелом боевом доспехе и с привычным вооружением. Условие только одно: копья должны быть тупыми.

Послам пришлось снять боевые наконечники, превратив копья в обычные палки. Немцы же украсили свое оружие увесистыми набалдашниками, смахивавшими на ослиные копыта. Коронели – так называли их латиняне. Пробить подобным навершием щит или латы противника не представлялось возможным, зато, благодаря расширенной форме, турнирный наконечник не соскальзывал с доспехов и давал во время сшибки определенные преимущества.

Возле императорского шатра расчистили и утоптали ровное, подходящее для конной стычки поле. Однако достаточно просторным для полноценной схватки двух десятков всадников оно все же не было. Сильно вытянутое в длину, но стиснутое по бокам ристалище позволяло противникам лишь разогнаться как следует и съехаться в лобовой таранной сшибке. А вот обходного маневра, внезапного охвата и сокрушительного флангового удара, излюбленного татарами, здесь уже не совершить. Поле изначально готовилось для боя, к которому привыкли рыцари, а не степняки.

Границы ристалища обозначили горящими факелами. Огни горели ярко и часто. Трибун, скамей и навесов для зрителей не возводили, только у входа в императорский шатер стояло походное кресло-трон Феодорлиха. Прекрасных дам не было. Пышно разодетых герольдов – тоже. Молчали трубы. Не развевались над полем знамена. Не звучали долгие торжественные речи. Никто не брал и не давал клятв честного боя, никто не проверял доспехи бойцов, никто не мерил длину копий и не сравнивал щиты.

Тимофея не покидало нехорошее предчувствие. Во время былых странствий ему доводилось бывать на подобных состязаниях, но ни одно из них не походило на этот странный турнир.

– Слышь, Бельгутай, – шепнул он ханскому послу возле ристалища. – Здесь что-то не так. Точно тебе говорю.

– Охотно верю, – согласился нойон. На лице татарина не дрогнул ни один мускул. – Я уже принял меры, Тумфи.

– Меры? – насторожился Тимофей. – Какие меры?

– Какие мог. Так, на всякий случай…

– Ты не доверяешь мне? Настолько не доверяешь?

Степняк усмехнулся. Отмолчался.

– Вообще-то в этом турнире я участвую тоже, и заметь, на твоей стороне, – нахмурился Тимофей.

После недолгого раздумья ханский посол все-таки заговорил:

– Мои лучшие нукеры остались в лагере. Сейчас они тоже облачаются в доспехи и готовят оружие. Настоящее, боевое. Не затупленное.

Тимофей оглянулся.

Татарский курень издали выглядел мирно и сонно. Дымились притушенные костры под закопченными казанами. Между палаток лениво прохаживалась пара часовых. Но вот что творилось в палатках? Этого отсюда не разглядеть. Правда, у коновязи посольства стояла пара десятков оседланных коней, но так было всегда или почти всегда.

– Погоди-ка, Бельгутай, – спохватился Тимофей. – Если твои лучшие воины остались там, кто тогда будет биться на ристалище?

– Тоже неплохие нукеры, – пожал плечами нойон. – Но все же не самые лучшие.

– А-а-а… – Тимофей вытаращил глаза, не зная, что и сказать.

– А еще я и ты – не забывай об этом, Тумфи, – чуть дрогнули уголки губ Бельгутая.

Тимофей хмыкнул: как же, забудешь об этом.

– Тем, кто остался в лагере, приказано наблюдать, – продолжал Бельгутай. – И ждать.

– Чего?

– Моего знака. Если возникнет необходимость, они вступят в бой.

Тимофей с сомнением покачал головой.

– Думаешь, латиняне позволят твоим воинам ускользнуть из лагеря?

– Я приказал им пробиваться туда, – Бельгутай кивнул на императорский шатер. – У моих воинов – хорошие луки…

Ах, вот оно что!

– Твоих воинов не подпустят даже к ристалищу, Бельгутай!

– …И не только луки, – загадочно улыбнулся нойон, словно не слыша собеседника. Хитрый степняк явно что-то скрывал.

– Надеешься подстрелить Феодорлиха или Михеля? – с сомнением спросил Тимофей.

– А лучше – обоих сразу, – кивнул Бельгутай. – Это единственное, что мы сможем сделать или хотя бы попытаться сделать, чтобы погибнуть не зря. Если, конечно, нам суждено погибнуть сегодня. Или ты считаешь иначе, Тумфи?

Пронзительный взгляд раскосых глаз впился в лицо Тимофея.

– А если твой план сорвется, Бельгутай? Если император и колдун уцелеют, а хан Огадай еще долго не узнает о гибели своего посольства?

– Ну, об этом-то как раз хан узнает быстро, – загадочно улыбнулся Бельгутай.

– Как? Откуда?

– Сильные шаманы служат не только императорам, – уклончиво ответил нойон.

Тимофей замолчал, вспомнив напутственные слова ищерского князя-волхва. Когда Угрим велел ему наблюдать за татарами, то обмолвился, что способен сам все видеть и слышать глазами и ушами Тимофея. Так отчего бы и ханским колдунам не владеть подобным волховством?

Десять посольских воинов во главе с Бельгутаем въехали за огни ристалища.

– Будем надеяться, Тумфи, что тревожиться не о чем и все обойдется, – проговорил Бельгутай, оглядывая факельный коридор. – Сосредоточься пока на турини…

– На турнире, – машинально поправил Тимофей.

– Не важно. Главное – показать Хейдорху, что сражаться обучены не только его рыцари.

Тимофей вздохнул. Да, латинянские рыцари были обучены хорошо. А уж как вооружены…

На противоположном конце ристалищного поля уже выстроились противники. Десять конных германцев из свиты Феодорлиха стояли сплошной линией, перегородив узкое пространство между огней от края до края. В неровном свете факелов латиняне казались не людьми, а ночными демонами. Большие треугольные щиты, закрывавшие всадников от бедра до шеи, пестрели намалеванными гербами, среди которых Тимофей сразу увидел знакомого геральдического льва – родовой знак барона Зигфрида фон Гебердорфа. Длиннющие копья, уже поданные всадникам оруженосцами, были уперты в стремена и направлены наконечниками вверх. На ветру реяли легкие копейные банеры. Тяжело колыхались плащи.

Рыцари были облачены в кольчуги и пластинчатые панцири. В факельных огнях поблескивали начищенные наплечники, поножи, наручи и латные рукавицы. Глухие горшкообразные шлемы с узкими смотровыми прорезями целиком закрывали головы.

Дополнительной защитой служили рыцарские седла. Высокие передние луки прикрывали животы и бедра всадников. Задние луки, тоже поднимавшиеся выше поясницы, позволяли обрести надежный упор и высидеть копейный удар противника. Твердую, «влитую» посадку, рассчитанную на таранную сшибку, обеспечивали также широкие стремена, опущенные на всю длину ноги.

Рослые немецкие кони, защищенные плотными попонами, кольчато-чешуйчатой броней и стальными оголовьями, были значительно выше и крупнее татарских степных лошадок.

Тимофей окинул взглядом турнирных бойцов Бельгутая. Тоже в общем-то тяжеловооруженные конники. Лошади прикрыты латами. На всадниках – панцири-куяки, мало в чем уступавшие рыцарскому доспеху. Крупные, покрытые кожей металлические пластины защищали тело. Островерхие шлемы-духулги с назатыльниками и наушниками из нашитых на кожу железных блях закрывали голову и шею. На лица были опущены кованые личины-тумаги.

Но вот круглые щиты-халахи значительно легче и меньше рыцарских. Да и степняцкое седло-эмээл лишено высоких лук. А стремена подтянуты так, что ноги всадников сильно согнуты в коленях. Такая свободная посадка позволяет наезднику вертеться в седле и биться сразу с несколькими противниками. В беспорядочной конной рубке, когда враг повсюду – и справа, и слева, и спереди, и сзади, – это безусловное преимущество перед латинянским рыцарем, зажатым между седельных лук. Но только не в таранном ударе на копьях, которому татары не очень-то и обучены. Да и сами копья к тому же…

Короткие татарские жада не шли ни в какое сравнение с рыцарскими лэнсами[14], увенчанными коронелями. Собственно, исход турнира еще до его начала во многом был предрешен разницей в длине копий. Первая же сшибка свалит наземь большую часть всадников Бельгутая. Если не всех сразу. Даже ратовище, которое держал Тимофей – крепкое и длинное (на полтора-два локтя длиннее татарских), все же уступало по размерам немецким копьям. Нет, слишком сильно разнится сегодня оружие ристалищных бойцов. И слишком очевидна эта разница, чтобы воспринимать все происходящее как честную схватку.

Ладно, что будет, то будет. Тимофей еще раз проверил, хорошо ли сидит доспех, надежно ли затянуты ремни. Повел плечами, пробуя, не сковывает ли броня движений. Сам он был облачен в добротную тяжелую кольчугу с зерцалом во всю грудь, с длинными рукавами и с подолом по колено. Предплечья закрывали стальные наручи. На левой руке висел круглый щит – побольше татарского, но меньше латинянских. Голову защищал куполообразный шлем с полумаской и мелкокольчатой бармицей. Копье, плащ. Все…

Гнедой конь под седлом начинал нетерпеливо рыть землю копытом. Конь чуял настроение всадника.

* * *

Из императорского шатра вышел Феодорлих. Зрители вокруг ристалища оживились: сейчас начнется!

Император сел на походный трон. А вот Михеля при Феодорлихе в этот раз не было. Странно… Мага вообще нигде не видать. Наверное, воинские забавы не представляют интереса для колдунов. Что ж, так оно, пожалуй, к лучшему.

– Приготовиться! – Бельгутай требовательно тряхнул копьем.

На лишенном стального острия древке колыхнулся нойонский бунчук из черного конского хвоста. Под бунчуком выпирал изогнутый крюк.

Тимофей усмехнулся. Хитер татарин, ох, хитер… Правила турнира требовали снять с копий лишь боевые наконечники, о прочем не говорилось ни слова. И кто теперь посмеет в чем-либо упрекнуть Бельгутая, оружие которого тупое, как подобранный с земли дрын?

Феодорлих взмахнул рукой, подавая сигнал к началу бухурта. Хрипло и коротко протрубил одинокий рог. Первым с места сдвинулся рыцарский отряд. Как стоял – сплошной ровной линией – так и двинулся, переходя на рысь и постепенно наращивая скорость.

Десяток поднятых к небу копий опустились почти одновременно. Древка прижаты налокотниками к окольчуженным бокам, тупые коронели направлены на противника. Закованные в латы рыцари скачут, пригнувшись в седлах и прикрывшись щитами. Над конскими головами виднеются только глухие шлемы с темными прорезями смотровых щелей. Банеры яростно бьются на ветру. Плащи развеваются за плечами, будто крашеные крылья.

Нервно дернулись огни, потревоженные воздушной волной от проносящихся мимо всадников, испуганно заметались тени…

Латинянский строй не ломался. Рыцари наступали красиво, стремя в стремя, демонстрируя великолепную выучку боевых коней и искусство верховой езды. Каждый выбирал цель для своего копья. Лязгало железо. Били землю копыта. Германцы скакали молча. Безмолвные конные фигуры, закованные в латы, влитые в седла, зловещие и неумолимые, готовые смести любую преграду на своем пути, мчались по огненному коридору…

– Гхурах! – с уст Бельгутая слетел гортанный выкрик. Боевой клич и приказ одновременно.

– Гхурах-х!! – отозвались степняки, сгрудившиеся возле нойона.

И вновь тревожно колыхнулось пламя факелов. На этот раз в другую сторону.

Татары сорвались в галоп сразу, с места – столь быстро и слаженно, что Тимофей, не ожидавший подобной прыти, чуть подотстал от степняков. Ристалище огласилось визгом и дикими криками кочевников, не любивших сражаться молча.

Расстояние между двумя отрядами быстро сокращалось. Длинное, огороженное факелами поле казалось все меньше, все короче. С каждым конским скоком, с каждым мгновением, приближавшим противников друг к другу, Тимофей чувствовал нарастающее возбуждение близящейся схватки. Радость и азарт, азарт и радость…

Бельгутай вырвался вперед. Поднятое копье нойона с пышным конским хвостом было сейчас не только оружием, и Тимофей старался не выпускать его из виду.

Справа и слева мелькали цепочки огней. Стесненные по флангам границами узкого ристалища и принужденные к лобовому столкновению с врагом, чьи копья длиннее, щиты больше, а кони крупнее, татары тем не менее стремительно набирали скорость. Они тоже скакали, пригнувшись и укрывшись за щитами и лошадиными шеями.

Татары иступленно кричали.

В таком оре трудно было отдавать команды. Голосом – почти невозможно. Но не случайно к копью Бельгутая прикреплен приметный сигнальный бунчук.

Нойон резко взмахнул своим жада. Черный конский хвост на древке мотнулся вправо-влево. Это был знак. Татарские всадники, и без того не особо стремившиеся удержать строй, вовсе рассыпались. Настолько, конечно, насколько позволяло имевшееся в их распоряжении пространство. Они неслись по тесному ристалищу бесформенной кучкой, друг за другом, то разъезжаясь, то съезжаясь вплотную.

Рыцарские копья неуверенно дернулись из стороны в сторону. Латиняне, ожидавшие красивого и предсказуемого столкновения стенка на стенку, где каждый бьется с противником один на один, тоже попытались перестроиться на скаку и вынудить татарских всадников к привычной манере турнирного боя.

Но момент был упущен, и серии единоборств из бухурта не получилось.

Строй немецких рыцарей налетел на плотный комок степняков. Принял удар чуть правее от центра.

Хруст. Треск…

Два отряда сшиблись неподалеку от императорского трона. Если бы не плотная стена щитоносцев и копейщиков, выстроившаяся сразу за огнями и надежно прикрывавшая шатер Феодорлиха, до императора можно было бы добраться в несколько конских скоков. Повалить факелы, прорваться сквозь пламя, ткнуть тупым копьем в белеющее под золотой короной лицо. Но…

Лязг. Крик…

Но сейчас было не до императора. И все мысли были сейчас о другом.

Всхрап. Всхрип…

Всадники столкнулись с такой яростью, которая рождается не на потешных схватках, а лишь в настоящих сечах. Даже факельные огни с шипением дернулись от налетевших друг на друга бойцов.

Неожиданный маневр, предпринятый татарами, позволил запутать рыцарей и избежать разгрома с первой же сшибки. Немцы, скакавшие плотной шеренгой, не успели распределить между собой сбившихся в кучу кочевников.

В кого-то из татар ударило два, а то и три коронеля сразу. Кто-то, наоборот, воспользовавшись этим, сумел избежать сокрушительного удара и, проскользнув между длинных древков, достал противника сам.

Все смешалось – германские рыцари и нукеры Бельгутая, обломки турнирных лэнсов и выроненные жада степняков, падающие щиты и слетающие с голов шлемы. Затрепетали огни и запрыгали тени. Взвилась поднятая бойцами пыль. Повалились первые сбитые всадники. Большей частью – татары: иначе в этой схватке, увы, быть не могло.

Вот один степняк, приняв таранный копейный тычок в нагрудные пластины куяка, соскальзывает с седла. Вот второй, наткнувшись стальным забралом-личиной на массивный коронель, кубарем катится по земле. Вот третий, нелепо взмахнув рукой с разбитым щитом, валится набок и волочится за стременем. А вот и четвертый, сам удержавшись в седле, рухнул вместе с лошадью, сбитой широкогрудым рыцарским жеребцом.

Зато там вон, справа, сверзился наземь немец в рогатом шлеме. И на левом фланге копыта низкорослого татарского конька уже топчут рыцарский плащ и треугольный латинянский щит.

Бельгутай налетел на германские копья в числе первых, однако сумел усидеть на лошади. Причем не просто усидеть. В нойона было направлено два копья. Одно целило в грудь. Второе – в забрало-тумагу. Нанести сокрушительный удар в голову намеревался Зигфрид фон Гебердорф. Лицо дерзкого юнца скрывал горшковидный шлем, зато напоказ были выставлены геральдические львы на щите и нагрудной котте.

Копья ударили почти одновременно. И от обоих Бельгутай увернулся, резко бросив тело вправо и на миг зависнув у бока приземистой степной лошадки, подобно вьючному мешку. Коронели мелькнули над опустевшим седлом. Длинные древка стукнулись друг о друга и разошлись. А Бельгутай вновь взлетел на коня, забрасывая щит на плечо, отпуская повод и обеими руками хватаясь за свое короткое копьецо.

Колоть тупым оружием Бельгутай не стал. Бесполезно, да и не было на это времени: промахнувшиеся немецкие рыцари уже проносились мимо, ворочая тяжелые турнирные лэнсы, выискивая за спиной ханского посла другие менее верткие и ловкие цели. Однако, прежде чем германцы умчались дальше, копье посла резко ушло в сторону и назад.

Бунчук нойона черной кистью мазнул по воздуху. Конский хвост на татарском жада хлестнул по рыцарскому доспеху. Изогнутый металлический коготь впился в латы. Бельгутай зацепил копейным крюком рыцаря, скакавшего справа.

Дернул…

Сдернул!

Седло с высокой спинкой не помогло немцу. Над изогнутой седельной лукой блеснули золоченые шпоры. Латинянин на полном скаку грохнулся наземь.

«Жаль, не Зигфрид!» – промелькнуло в голове Тимофея.

И вдруг что-то произошло. Краем глаза Тимофей заметил, как Бельгутай дернулся, словно от вражеской стрелы, ужалившей в спину. Краем сознания удивился. Не было ведь никаких стрел! И не было видимых причин, которые могли бы заставить кочевника так пошатнуться в седле. Выронить оружие. Судорожно вцепиться в повод…

Но татарский нойон уже ускакал за распавшийся немецкий строй, и Тимофей забыл о Бельгутае. Пришел его черед уворачиваться от копья-тарана с массивным железным копытом на конце. Украшенный львами рыцарь избрал новой мишенью посольского толмача.

* * *

На Тимофея мчался Зигфрид фон Гебердорф. Что ж, пришло время проучить спесивого мальчишку! Опьянение боем захлестнуло Тимофея, растворило в мелькающих факельных огнях и рыцарских гербах.

К счастью, после неудачной атаки на Бельгутая немец не успел как следует довернуть тяжелое турнирное оружие. Тимофей исхитрился сильным взмахом своего копья отбить направленный в лицо коронель. Щит, подставленный под неопасный уже – скользящий – удар, отбросил рыцарский лэнс еще дальше.

А ратовище Тимофеева копья, закрутившись по инерции в руке, легло поперек седла, перегораживая путь немецкому жеребцу. Было лишь мгновение, доля мгновения, на принятие верного решения. Еще меньше – на действие. Но Тимофей успел среагировать.

Бросив повод, оставив щит болтаться на левом предплечье и полностью доверившись верному гнедку, он перехватил копье, как мужик хватает в драке оглоблю. Удерживая древко в поперечном хвате двумя руками, Тимофей достал-таки германца. Копье прогудело над стальным налобником рыцарского коня и, словно дубина, обрушилось на голову всадника. Ударило тупым концом по смотровой щели шлема-ведра.

И как ударило!

Бу-у-у…

Зудящий болезненный импульс в руках. Передающийся через ладони хруст дерева и разлетающаяся перед глазами щепа.

…у-у-у…

И гулкий – будто по колоколу колотушкой! – отзвук латинянского шелома, охоженного ратовищем.

…у-у-ум!

В тот момент Тимофей ничего больше не видел, не слышал, ничего не чувствовал и ни о чем не думал. Главное для него в тот момент было, что…

Бу-у-ум-м-м!!!

Голова рыцаря откинулась. Сбитый шлем закувыркался в воздухе. Оглушенный всадник мотнулся всем телом назад, потом, отброшенный высокой спинкой седла, – вперед. Потерял стремя. Утратил равновесие. Молодой барон Зигфрид фон Гебердорф мешком повалился наземь.

Еще бы не повалиться! Тимофей вложился в этот удар полностью, целиком и без остатка. Отстранившись от всего остального. Позабыв обо всем на свете. Даже о том, о чем забывать не следовало. Даже в пылу настоящей сечи. И уж тем более в никчемной горячке потешного турнирного боя.

Расплата пришла незамедлительно.

Пока Тимофей тонул в безумном исступлении схватки, был нанесен ответный удар. Внезапный и неотразимый. Удар не крепкой рукой, не тупым коронелем, вышибающим человека из седла и мозги из черепа. Не боевым мечом и даже не предательской стрелой, пущенной исподтишка.

ВЗГЛЯДОМ!

Его ударили в тот момент, когда он бил сам. И в тот, и в следующий. И чуть позже. Его ковыряли и терзали, точно и метко вгоняя незримые клинья под шлем, под черепную коробку, под надежную магическую защиту, поставленную Угримом, но требовавшую и присутствия его, Тимофея, воли и силы. Воли и силы, которые сейчас были направлены на другое: на бой и победу.

Именно поэтому он пропустил удар. Поэтому не сразу понял, что происходит. Отчего вспыхнула в голове нестерпимая боль. Что за багровая искристая муть разорвалась в глазах. И чьи очи вдруг открылись в нем. Внутри него…

Понимание пришло лишь несколько мгновений спустя. Пристальный взгляд немигающих черных глаз, проникавший через его глаза, безжалостно и бесцеремонно копошившийся в его мыслях и чувствах, принадлежал Михелю Шотте. Колдун в красных одеждах, укрывавшийся за пологом императорского шатра, теперь стоял возле трона Феодорлиха. Латинянский маг стоял и смотрел. Из-за стены телохранителей-щитоносцев, из-за факельных огней.

ВСМАТРИВАЛСЯ.

Боль, потрясение и отчаяние оказались столь велики, что Тимофей едва удержался в седле. Пошатнулся, как Бельгутай. (Видимо, нойону тоже здорово досталось… То же и досталось!) Но все-таки усидел на коне, подмял боевое исступление, собрал волю в кулак, выпихнул прочь чужой взор, закрылся снова.

Поздно? Слишком поздно? Или все же не очень?

С зубовным скрежетом он гадал про себя, что сумел, а чего не смог выведать проклятый колдун, проникший за Угримову защиту. И где-то в глубине души понимал: Михель теперь знает все, что ему было нужно узнать.

…Через рыцарскую стенку удалось прорваться лишь четверым посольским воинам. Бельгутай, Тимофей и еще два нукера, достигнув противоположного края ристалища, где воткнутые в землю факелы образовывали огненный тупик, развернули коней, огляделись.

На месте недавней сшибки лежали люди и билась степная кобылка с поврежденными ногами. Шесть татарских воинов были повержены копьями и потоптаны конями. Трое неподвижны. Трое слабо шевелятся. Однако среди павших степняков валяются и немецкие рыцари. Четверо. Один не подает признаков жизни.

И что теперь? Брать новые копья и продолжать? На потеху императору, на радость императорскому колдуну?

Тимофей видел, как Михель склонился к уху Феодорлиха. Император внимательно выслушал мага, кивнул, небрежно махнул рукой. Хриплый звук рога возвестил об окончании бухурта. Все ясно. К чему продолжать бой, который уже выполнил свое предназначение?

Полтора десятка слуг и оруженосцев, опрокинув факелы, уже бежали к поверженным германцам. Несколько нукеров Бельгутая спешили к сбитым товарищам.

Тимофей покосился на ханского посла. Откинув защитную личину, тот хмуро наблюдал за суетой на турнирном поле. Смотрел Бельгутай туча-тучей. На выступающих скулах ходили желваки. Злобно щурились, отражая факельное пламя, глазки-щелки.

Нойон встретился взглядом с Тимофеем. Понимание без слов проскользнуло между ними. Потом прозвучали слова.

– Я ошибся, Тумфи, – процедил Бельгутай. – Не нужно было соглашаться на этот турини.

– Михель? – тихо и коротко спросил Тимофей.

– Он, – скрипнул зубами Бельгутай. Степняк хлестнул ненавидящим взглядом по красной фигуре у императорского трона: – Пр-р-роклятый шаман!

Феодорлих поднялся с трона и направился к шатру. За ним последовал Михель. Видимо, ни того, ни другого больше не интересовал турнир. Что ж, у императора и мага имелись дела поважнее. Им будет теперь, что обсудить.

Кто-то уже прокричал о победе «благородных германских рыцарей», хотя победа эта была еще не окончательной и не безусловной. От шатра Феодорлиха к Бельгутаю и Тимофею спешил рыцарь в дорогих доспехах и богатых одеждах. Приблизившись, посланник императора вежливо, но твердо попросил посольских воинов, усидевших на конях, покинуть ристалище вслед за теми, кто был выбит из седел.

– Его величество велел передать, чтобы вы никуда не отлучались из лагеря, – сказал немец. – Вас известят, когда его величество пожелает с вами встретиться.

– А его величество пожелает? – с сомнением спросил Тимофей.

Теперь-то?! После всего-то?!

– Его величество пожелает, – холодно было обещано ему.

Шесть немецких рыцарей с видом победителей уже торжественно объезжали поле. Желтые огни факелов отражались в начищенных доспехах. Зрители ликовали.

Тимофей переводил Бельгутаю слова германца.

– Возвращаемся в лагерь, – бросил нойон и зло взмахнул плетью.

Тимофей нагнал его уже за ристалищем.

– Что ты намереваешься делать, Бельгутай?

– Ждать, Тумфи. Ты же слышал волю императора.

– Чего?! – Тимофей аж сплюнул в сердцах. – Чего ждать-то?!

– Я совершил ошибку, и Хейдорх узнал то, чего ему знать не следовало, – посол вздохнул. – Но случившегося не переиначишь, и теперь я должен понять, что предпримет император, обладая полученным знанием.

* * *

В императорском шатре, отделенном от внешнего мира плотным пологом и колдовским словом, говорить можно было без опаски. Но все же император и маг вели беседу вполголоса.

– Итак, Михель, что тебе известно теперь? – обычно бесстрастный и невозмутимый повелитель Священной Германо-Римской империи Феодорлих фон Гуген с трудом сдерживал нетерпение. – Какова истинная цель посольства?

– Возможно, я узнал не все, ваше величество, – Михель начал издалека. – Магический щит открылся ненадолго, и времени было немного. К тому же должен предупредить: я искал ответы лишь на те вопросы, которые счел наиболее важными.

– Не тяни, – поморщился Феодорлих, – говори, что узнал.

– Ханскому послу поручено разведать удобные для конницы подступы к Вебелингскому замку, – перешел к делу Михель.

Феодорлих нахмурился.

– Кроме того, – продолжал колдун, – он должен был осмотреть крепость снаружи и, по возможности, изнутри, найти слабые места в обороне и выяснить, какая часть замка охраняется лучше всего.

– То есть где хранятся Черные Мощи?

– Верно, ваше величество. Похоже, кто-то ищет способ добраться до Реликвии.

– Та-а-ак! – губы Феодорлиха недобро искривились. – Выходит, я поступил правильно, не пустив послов к Вебелингу. Огадай все-таки готовится к войне.

– Да, ваше величество, – склонился маг, – вы поступили мудро. Судя по всему, степные варвары намереваются выступить походом на Вебелингские земли. Они знают о мощах.

– И о том, где искать Реликвию… – Щека императора дернулась.

– Это неудивительно, – прошелестел голос мага. – Я с самого начала предупреждал: чем чаще мы используем во благо империи силу Черных Мощей, тем больше привлекаем к ним внимание посвященных.

Феодорлих поморщился.

– Помню, помню. Думаешь, кто-то из посвященных оказался при ханской ставке?

– Очень похоже на то, ваше величество. Возможно, это случайность, а может быть, нет. Возможно, о местонахождении нашей Реликвии кроме татар никому больше не известно, а может, прочие хранители древней тайны просто затаились до времени и выжидают. Здесь ничего нельзя сказать наверняка…

Император задумался.

– Михель, способны ли Черные Мощи и твоя магия остановить татарский набег?

– Только в том случае, если у татар нет такой же Реликвии.

– А она… – Феодорлих облизнул пересохшие губы, – она у них есть?

Император уперся в мага тяжелым взглядом. Михель не отвел глаз.

– Может она у них быть?

– Я склонен полагать, что, скорее, да, чем нет, – ответил чародей.

– Ладно, – проговорил после недолгой паузы Феодорлих, – теперь расскажи о посольском толмаче. – С ним как? Ты сумел проникнуть сквозь его защиту?

– Да, ваше величество, – склонил голову маг.

– И что? Этот русин посвящен в тайну мощей?

– Нет, не похоже. Его задача – следить…

– За кем? – удивленно поднял брови император. – За мной?

– В первую очередь – за ханским послом.

– Интере-е-есно, – задумчиво протянул Феодорлих. – Оч-ч-чень интересно. Значит, толмач шпионит за послом…

– Это еще не всё, ваше величество, – осторожно заметил Михель.

– Говори, – кивнул император.

– Татарский посол, помимо всего прочего, тоже получил похожее задание.

– То есть? Какое?

– Наблюдать за толмачом. Вернее, не столько наблюдать, сколько исподволь расспрашивать его и вызнавать обо всем, что возможно узнать.

Феодорлих недоуменно покачал головой.

– Ничего не понимаю! Толмач следит за послом, а посол за толмачом?

– Именно так, – подтвердил Михель.

– Хм… В поведении толмача есть смысл, если русины хотят побольше узнать о планах татар. Но зачем это нужно ханскому послу?

– Через толмача он пытается получить информацию о князе, пославшем русина.

Император задумался.

– А откуда он вообще взялся, толмач этот?

– Из Ищерского княжества, ваше величество.

Феодорлих наморщил лоб, вспоминая:

– Ищерское… Ищерское… И-ще-ра… Погоди, Михель, а не об этих ли землях докладывали наши лазутчики при купеческих обозах? – оживился император. – Не там ли правит князь-маг… как его… Агрим… Урим…

– Угрим, ваше величество, – подсказал Михель.

– Да, точно! – кивнул Феодорлих. – И что ты обо всем этом думаешь?

Придворный маг потер лоб и, чуть сдвинув на затылок красный колпак, начал рассуждать:

– Возможно, ищерский князь посвящен в тайну Черных Мощей, и ему известно, какая Реликвия спрятана в Вебелингском замке, или он догадывается об этом. Кроме того, у Угрима могут быть основания полагать, что татары тоже обладают мощами, либо ценными сведениями о них. В таком случае отправить сюда вместе с ханским посольством верного человека – разумное решение. Правда, русский князь-маг использует своего посланника, не открыв ему сути дела. Угрим менее силен, чем татары, и, видимо, поэтому более осторожен. В свою очередь, татары также могут подозревать, что Угрим знает о мощах нечто, неизвестное им. Но, вероятно, полностью в этом они все-таки не уверены. А поскольку силой у опытного колдуна ничего не выпытать, степные варвары, полагаясь на хитрость, взяли в посольство русского толмача.

– Взяли, осознавая, что берут лазутчика? – усмехнулся император.

– При определенном умении и ловкости из чужого лазутчика можно вытянуть ценные сведения незаметно для него самого, – ответил Михель. – Кроме того, чужому соглядатаю можно преподнести выгодную ложь под видом истины, а это тоже немаловажно.

Феодорлих вздохнул:

– Похоже, хан Огадай – опасный враг. Да и Угрим этот тоже непрост, даром что владеет клочком земли с захудалое герцогство.

– Да, ваше величество, – согласился Михель, – это серьезные противники.

В словах мага прозвучало что-то неприятно-настораживающее. Феодорлих заглянул в глаза советника.

– Скажи прямо, Михель, мне есть, о чем беспокоиться?

– Чтобы обеспечить себе безмятежное спокойствие, беспокоиться нужно всегда, ваше величество, – развел руками маг. – Черные Мощи не только дарят великое могущество своему обладателю, но и являются причиной тревог. И так будет до тех пор, пока существует опасность, что кто-то другой владеет такой же Реликвией. Чтобы раз и навсегда развеять все треволнения, следует собрать разбросанные по свету мощи под своей рукой. А уж тогда…

– Я знаю, что будет тогда, – оборвал его Феодорлих. – Ты уже говорил мне об этом, Михель, и не раз!

Глава 4

Пару мгновений Итиро стоял перед ней как завороженный. Черная Кость, ради которой он пробрался в крепость бледнокожих широкоглазых чужеземцев, лежала на расстоянии вытянутой руки. Подрагивающее пламя светильников причудливо переливалось в широких гранях прозрачного кристалла-кокона.

Бронзовые лампадки горели ярко, освещая и деревянный помост в центре округлой башенной комнаты, закрытой от внешнего мира, и серебряную подставку-треногу, и усохшую черную руку в яйцевидном саркофажце, испещренном неведомыми письменами. Света было много, даже, пожалуй, слишком много. Наверное, главное сокровище идзинского замка должно всегда находиться на виду.

Стоп! А на виду у кого?!

И еще…

Почему пламя светильников так сильно дрожит? В помещении, где нет окон, не должно быть и сквозняков!

Итиро все понял еще до того, как колыхнулась, открывая тайные проходы и ниши, тяжелая ткань на стенах.

«Ловушка!» – промелькнуло в голове.

А из-за расшитых полотнищ уже высыпала стража. Все сплошь – идзинские самураи, с ног до головы закованные в латы. Около десятка воинов с обнаженными мечами заполнили комнату в считанные секунды. Окружили Итиро и Черную Кость.

Кажется, его не собирались рубить на куски сразу. Его хотели захватить живым. Что ж, разумно. Прежде чем убивать чужака, проникшего в крепость, следует выяснить, откуда он прибыл и кем послан. Разумно, но неправильно. В такой ситуации – нет. Промедление со стороны врага было на руку Итиро.

Огненные блики лампад играли на оружии и доспехах идзинов, медленно сжимавших круг. Тени плясали по стенам. Огненные блики играли… тени плясали…

Идзинский воин, стоявший ближе других, что-то глухо прокричал из-под ведрообразного шлема. Воин обращался к Итиро. Угрожая? Предупреждая? Приказывая?

Итиро не знал. Языка идзинов он не понимал.

Стараясь не делать резких движений и не нервировать противников понапрасну, Итиро вынул из широкого нарукавного кармашка небольшой глиняный шар с особой начинкой. Нагэ-теппо удобно прятать в ладони. Это будет сюрпризом для стражей Черной Кости.

Идзины придвинулись еще ближе. Нужный момент настал!

Итиро швырнул глиняный снаряд в бронзовые светильники на деревянном помосте, и крепко, до боли зажмурил глаза.

Стук. Хруст…

Это раскололась оболочка нагэ-теппо.

Шипение. Хлопок…

Это запечатанный в глину порошок поднялся пыльным облаком и коснулся огня.

И – сразу же – жаркая волна пыхнувшего в лицо пламени.

Яркую вспышку Итиро видел даже сквозь закрытые веки. А что стало с идзинами, не озаботившимися поберечь глаза! На какое-то время все они ослепли.

Вспышка погасла. Пламя опало. Итиро открыл глаза. Выхватил из-за спины меч.

Идзины вопили, хватаясь латными перчатками за опущенные забрала и смотровые прорези шлемов. Итиро – единственный зрячий в толпе слепцов – действовал.

Тремя ударами он сразил трех воинов, пытавшихся вслепую заслонить Черную Кость и попавших под темную сталь первыми. Потом пришел черед остальных – ничего не видящих, орущих, наугад машущих длинными мечами, но рубящих лишь воздух, стены и друг друга. Сикоми-дзуэ мелькал над беспомощными противниками подобно черной молнии. Клинок особой ковки и закалки рассекал рубашки из железных колец, пробивал панцирные пластины и идзинские шлемы.

Все закончилось быстро. Десять трупов неподвижно лежали у ног Итиро. И уже некому было ему помешать.

Итиро метнулся к помосту, опаленному горючим порошком и испачканному маслом из опрокинутых светильников. Отложил в сторону меч. Сбросил заспинную сумку и вкатил в нее с треноги прозрачный кокон с Костью. Снова надел лямки нагабукуро на плечи. Ноша оказалась нетяжелой. Черная Кость на спине не сковывала движений. И все бы хорошо, но…

«У-у-у-у-х-у-у-у-х!» – хриплый протяжный звук разнесся над крепостью. Заунывный гул опускался сверху, словно густая вязкая жижа, и вплывал в башню.

Итиро снова взялся за оружие.

Сигнальный рог трубил прямо над его головой, на смотровой площадке башни. Видимо, стража услышала шум внизу и подняла тревогу. Плохо… Покинуть крепость будет сложнее, чем проникнуть в нее. Что ж, Итиро нашел то, за чем приходил. Теперь следовало поскорее уносить ноги и добычу. Он выскочил из комнаты-хранилища в изогнутый коридор.

Там его уже ждали…

Над стражником с разрубленным горлом стояли два мечника в кольчугах. Оба, судя по всему, спустились со смотровой площадки. Ну да, точно: верхний люк распахнут, и оттуда спускается по лестнице еще один воин с большим треугольным щитом. Видимо, именно из-за своего громоздкого щита третий идзин не поспевал за первыми двумя. А хриплый рог все гудит и гудит. Значит, там, наверху, есть еще и четвертый. А может быть, и пятый тоже, и, возможно, шестой… Итиро успел левой рукой сорвать с пояса кекецу-соге, но размотать веревку, привязанную к рукояти кинжала-крюка, ему не дали. Два противника бросились на него одновременно.

Вражеский клинок, ударивший справа, Итиро с силой отбил своим сикоми-дзуэ, заставив одного идзина отшатнуться к стене. Лезвие второго меча, рубившего слева, Итиро поймал в зазор между прямым кинжальным клинком и загнутым клювом кекецу-соге. Он отвел чужое оружие в сторону, резко крутанул крюк-кинжал, выворачивая и меч, и державшую его кисть.

Идзин вскрикнул от боли, выронил клинок и, обезоруженный, отступил назад, но его соратник атаковал снова. Мечник рубил сплеча, целя в голову. На этот раз Итиро лишь заслонился сикоми-дзуэ и, удержав над собой правую руку противника, нанес под нее, прямо в открывшийся бок, сильный колющий удар.

Узкий прямой обоюдоострый клинок кекецу пропорол кольчужную сеть и глубоко – по самый изгиб крюка – вошел в правое подреберье идзина. Тот охнул, переломился в поясе, грохнулся на колени. Прежде чем его тело распласталось по полу, Итиро дважды достал второго противника, попытавшегося поднять меч. Первый удар отсек тянущуюся к оружию руку. Второй – голову.

Увы, эта победа мало что дала Итиро: напротив него уже стоял спустившийся с лестницы щитоносец. Этот идзин нападать не спешил. Пригнувшись и прикрывшись щитом, он выжидал.

Из-под щита виднелись ноги в стальных створчатых поножах, а над окованной верхней кромкой щита торчали только островерхий шлем с кольчужным назатыльником и занесенный для удара клинок. Идзин тянул время. Он мог себе это позволить: время сейчас было на его стороне.

А рог наверху призывно ревет не умолкая. А снизу наверняка уже спешит подмога. А проклятый идзин ждёт, когда Итиро запаникует и подставится под удар. Или когда попятится к винтовой лестнице, плохо приспособленной для спуска спиной вперед. Ладно, пусть ждет.

Итиро отступил на пару шагов, разматывая веревочный хвост кекецу-соге. Не оглядываясь, сунул меч в заспинные ножны и перехватил кинжал-крюк двумя руками. Правой взялся за рукоять под железным клювом. Левой – за веревку, отмеряя ровно столько, сколько сейчас ему было нужно.

* * *

Наверное, щитоносец почуял опасность. Идзин прикрыл щитом ноги, сам пригнулся ниже. Но разве это поможет?!

Итиро взмахнул рукой.

Бросок. Кекецу-соге летит в идзинский шлем. Вернее – чуть выше шлема. Поворачивается в воздухе более тяжелой частью – крюком – вниз…

Идзин, по всей видимости, принимает оружие Итиро за большой метательный нож, машинально прячет голову за щитом. И, как только крюкастый кинжал пролетает мимо, снова поднимает ее.

Кекецу же, остановленный веревкой в полете, резко падает вниз. Правильно падает – перехлестывая и через щит, и через шлем. А в следующий миг Итиро что есть сил дергает веревочный хвост на себя и вверх.

И задуманное – исполняется. Рванувшись назад, острый крюк подцепляет кольчужную сетку на шее и затылке идзина. Сбрасывает шлем с головы. Раздирает снизу вверх обнажившуюся шею, пропарывает кожу, мышцы, жилы, входит под черепную кость…

Еще один р-р-рывок!

Идзин подался вперед – вслед за натянувшейся веревкой. Сделал шаг, другой. Рухнул на собственный щит. Задергался в предсмертной агонии, словно рыба, попавшаяся на крючок. Итиро подскочил к противнику, выдрал загнутое лезвие из глубокой рваной раны, бросился к винтовой лестнице…

Поздно! Уходить этим путем слишком поздно. Внизу уже грохотали десятки сапог, и не было никакой надежды пробиться сквозь живую пробку в закрученной спиралью каменной кишке. Единственный путь к спасению вел наверх – туда, где звучал рог. Да, там тоже враги, но внизу их сейчас намного больше.

Из-за поворота лестницы уже показались первые идзины. В тяжелых доспехах, с мечами, копьями и щитами, они поднимались, мешая друг другу в узком проходе. Но они поднимались! И их следовало задержать.

Итиро знал как.

Он отскочил назад – к факелам, над входом в хранилище Черной Кости. Вынул из потаенных кармашков две заклеенные бумагой бамбуковые трубочки-докуэн. Раз – и подожжены маленькие фитильки. Два – дымящиеся бамбуковые обрубки летят на лестницу, прямо под ноги поднимающемуся врагу.

А Итиро бежит к противоположному концу коридора.

«Пш-ш-ш-ших!» «Пш-ш-ш-ших!» – трубки заискрились, закрутились, завертелись на каменных ступенях. Закричали перепуганные идзинские воины.

На этот раз ярких вспышек не было, зато густо повалил дым. Смесь горючего порошка с аконитом, мышьяком, сухими бамбуковыми волокнами, беленой, тертыми кретоновыми плодами и едкими маслами, которой были набиты докуэн, не ослепляла, как нагэ-теппо, а душила.

Крики быстро стихли, люди на лестнице надсадно кашляли и хрипели. Послышался звон оброненного железа и звук падающих тел, закованных в доспехи.

Готово! Винтовая лестница временно перекрыта. Это хорошо. Плохо то, что самому теперь здесь надолго задерживаться нельзя: тяжелые клубы удушливого дыма уже вползали на верхний этаж башни. Нужно было выбираться на воздух.

Итиро бросился к деревянной лестнице, ведущей на смотровую площадку. С разбега вскочил на верхнюю перекладину, рывком подтянул тело к квадратному отверстию открытого люка и сразу же откатился в сторону, вправо…

Гудение рога оборвалось. Над головой раздался яростный вскрик. У самого уха металл сухо ударил о дерево.

Перекат через спину – и Итиро вновь стоит на ногах. Ловкость и быстрота в очередной раз сберегли ему жизнь. А еще – худощавое сложение и невысокий рост. Огромный идзин с топором и большим прямоугольным щитом, поджидавший его у люка, ударил немного запоздало и в расчете на более крупного противника. О том, что враг сможет проскользнуть под широким лезвием, надвое разрубившим темный проем люка, идзин не подумал.

Итиро отступил, выигрывая время и осматриваясь. Он оказался на просторной круглой площадке, огороженной каменной зубчатой оградой. Кроме него здесь было еще два человека. Первый – щитоносец с секирой. Второй идзинский воин, стоявший в отдалении, у бойничной ниши, был без щита, в легком кожаном панцире с нашитыми на груди металлическими бляхами. У ног второго лежал большой и изогнутый сигнальный рог. В руках он держал взведенный самострел.

Идзин-сигнальщик поднимает оружие… Нет – уже поднял!

Стреляет почти не целясь.

Щелчок, звон тетивы…

Чтобы увернуться от стрелы, Итиро пришлось отпрянуть назад, развернувшись всем корпусом. Короткий дрот, похожий на метательную стрелку-утинэ, задел жестким оперением куртку на груди и исчез в ночи. Стрелок тут же склонился над самострельным луком, намереваясь перезарядить его по новой.

А другой идзин уже наступает вразвалку, подобно рикиси[15], выходящему на поединок. Замысел понятен: разрубить Итиро топором, размазать его щитом о каменные зубцы или просто выпихнуть с башни, как с помоста-дохё[16]. И шансов уцелеть в этом идзинском хакудо[17] не так уж и много.

Итиро вновь держал в одной руке меч, вырванный из-за спины, в другой – крюк-кинжал. Противник приближался, выставив щит и занеся топор. Торчавший из-за щита конусовидный шлем – цельный, металлический, гладкий, с опущенным забралом – не пробить и не сдернуть с безопасного расстояния броском кекецу-сеге. Да и нет уже между ними безопасной дистанции: враг подошел практически вплотную.

Это был умелый и опытный воин. Идзин не отвел щит и не открылся, нанося удар. Тяжелая секира мелькнула над головой Итиро, и синоби едва успел подставить клинок сикоми-дзуэ под глубокий нижний вырез боевого топора. Ему удалось отвести чужое оружие в сторону. Широкое лезвие со звоном и скрежетом обрушилось на каменную кладку возле правого плеча Итиро. Брызнула сколотая щебенка.

Не имея возможности пробить прочный вражеский щит, свой ответный удар Итиро нанес по его верхней кромке. Стремительное движение левой кисти – и крюк кекецу-сеге, словно коготь гигантского зверя, зацепил обитое кожей и укрепленное железными полосами дерево. А когда идзин снова взмахнул топором, Итиро дернул щит на себя и вниз, буквально повиснув всем телом на левой руке противника. Идзин, не ожидавший подобной хитрости, шатнулся вперед. И открылся, наконец! Щит опустился. Между его верхним клепаным краем и стальным шлемом щитоносца появилась широкая щель. Вот туда-то и скользнуло острие сикоми-дзуэ.

Темный клинок вошел под ворот доспеха. Пронзил идзина сверху вниз. И вырвался обратно в кровавом фонтане, провожаемый предсмертным хрипом умирающего.

Так, а что стрелок?! Стрелок-сигнальщик все еще возился со своей громоздкой метательной машиной. Итиро действовал быстрее. Взмах левой рукой. Веревочный хвост устремился через разжатые пальцы за брошенным кинжалом-крюком.

Кекецу-сеге зацепился за ложе самострела. Итиро перехватил веревку, дернул ее на себя. Оружие выскользнуло из рук идзина.

Прыжок, еще один. Безоружный противник поднял руки, прикрывая голову. Итиро ударил ниже. Меч синоби рассек грудь и вошел глубоко в живот. Вывалил кишки, выпустил душу.

Все! Хара[18] стражника вспорота до паха. Верхняя смотровая площадка очищена от врагов. Но вот надолго ли?

* * *

Затемненная сталь сикоми-дзуэ вернулась в ножны. Итиро осторожно высунул голову между каменных зубцов и глянул вниз. В крепости царил переполох, словно в пчелином улье, в который влезла медвежья лапа. Повсюду горели факелы. По замковому двору, по внутренней цитадели, по переходам и галереям, по боевым и смотровым площадкам метались вооруженные люди. Снизу доносились лающие команды на незнакомом Итиро языке.

Из верхних бойниц главной башни еще тянулись темные струйки, сливающиеся с ночью, но как только дымная преграда на лестнице рассеется, идзины будут здесь. Итиро к тому времени здесь быть не должно.

Он уже наметил себе путь к отступлению. Сначала следовало спуститься на крышу переходной галереи, по которой он прибыл сюда и которая соединяла главную и угловую башни внутренней крепости. Потом – вернуться на замковый двор и знакомым путем пробраться к внешней стене.

Для быстрого спуска когти-сюко и ножные накладки-асико не годились. Итиро зацепил за выступ бойницы крюк кекецу-сеге и перебросил через зубчатую ограду черную веревку. Затем скользнул вниз сам.

Он уже почти спустился на крышу галереи, когда услышал окрик сверху. Подняв голову, Итиро увидел человеческую фигуру, перегнувшуюся через зубцы башни. Проклятые идзины уже поднялись наверх! Или сквозняки из башенных бойниц слишком быстро рассеяли ядовитый дым бамбуковых докуэн, или кто-то сумел, задержав дыхание, прорваться сквозь удушливые клубы.

Фигура наверху взмахнула мечом.

Итиро оттолкнулся от неровной кладки за миг до того, как идзинский клинок перерубил веревку.

Высота была небольшой, и падать пришлось недолго. Кровля переходной галереи мягко спружинила под распластавшимся телом синоби. Но возле фигуры с мечом появилось еще две. Одна – с горящим факелом. Вторая – с заряженным самострелом.

С башни сбросили факел. Огонь полетел вниз, разгоняя ночную тьму. Упал рядом с Итиро, разметав сноп искр. Теперь стрелок, должно быть, хорошо видит цепляющегося за крышу беглеца.

Стрелок целится…

В последний момент Итиро успел отпрянуть от мелькнувшей в воздухе короткой стрелы. Стрела пробила крышу насквозь и сухо стукнула где-то внутри галереи. Все-таки мощные самострелы идзинов били сильнее обычных луков.

Итиро спихнул горящий факел вниз, вскочил и побежал по гребню крыши к угловой башне. Только бы добраться туда незамеченным!

Незамеченным – не получилось. Послышался противный свист над головой. И – опять. И еще одна стрела ударила в крышу под ногами. Нет, в него уже стреляли не сверху. Теперь стрелы летели с земли и из бойниц соседних переходов. Справа, слева… Оставаться на открытом пространстве было опасно. Итиро присел, выхватил из-за спины меч и быстрыми сильными ударами прорубил отверстие в мягкой податливой кровле. Протиснулся внутрь, спрыгнул в галерею.

Вот тут-то его и зажали. С двух сторон сразу.

Из двери, ведущей в главную башню, выскочил лучник. С противоположного конца перехода, где валялся стражник, убитый Итиро отравленной иглой, в галерею ввалилось еще шестеро идзинов. Полдесятка копейщиков под предводительством самурая в тяжелых пластинчатых латах, белом плаще и шлеме-ведре преграждали путь к угловой башне. А стрелок уже натягивал тетиву.

Лучник выстрелил. Возможно, он и был мастером кю-дзюцу[19], но ведь и Итиро не зря считался лучшим воином клана.

Итиро упал на колено. Первая стрела прошла над головой и вонзилась в столб, удерживавший кровлю. Лучник потянулся за второй, но идзин-самурай, взмахнув мечом, что-то прорычал своим копейщикам. Судя по всему, это был приказ атаковать.

Копейщики двинулись на Итиро. Лучник медлил. Он то ли опасался задеть своих, то ли решил, что его участие более не требуется.

Итиро медлить не стал.

Отбить мечом сразу пять копейных наконечников непросто, но остановить врага на расстоянии еще возможно. Миг – и с пояса сорван кожаный футляр с девятью уложенными друг на друга сякенами. Еще миг – и пальцы Итиро заученным движением вытянули из стопки верхнюю «звезду смерти». Плоская, черная, с отверстием посредине, с заточенными и окропленными ядом лучами-бритвами по краям, она жаждала крови.

Тела идзинских копейщиков прикрывали кольчужные рубахи и кожаные доспехи. Округлые тазообразные, с широкими полями, шлемы хорошо защищали головы от рубящих ударов сверху. Но вот лица… Сосредоточенные лица приближавшихся противников были открыты. На них Итиро и обрушил смертоносный «звездопад».

Сякены метала не рука – лишь кисть руки. Неуловимо быстрыми экономными движениями пальцы закручивали лучистые диски в воздухе и, едва пустив в цель одну звезду, тут же хватали и отправляли следом другую. Итиро разил врага, как учили, как привык.

Вдох…

Три броска.

Звон металла о металл. Вскрики.

И еще три броска.

Выроненные копья. Руки, запоздало прикрывающие лица.

И еще – три.

Падающие тела. Предсмертные хрипы.

Выдох…

Кожаный футляр опустел. Четверо идзинов бились в предсмертных судорогах. В незащищенных лицах торчали отравленные сякены. Кому-то досталось по одной звезде, кому-то – по две. Но смерть ко всем приходила одинаково быстро.

До Итиро добрался лишь один копейщик, который по чистой случайности вовремя пригнул голову и принял удар метательного лезвия на поля стального щлема-таза. Ошеломленный, непонимающий, испуганный, он все же нанес удар копьем. Времени хвататься за меч не было, и с этим противником Итиро расправился без оружия.

Было просто. Левая рука отводит копейный наконечник в сторону. Ноги бросают тело навстречу врагу, по инерции все еще двигающемуся вперед. Правая рука устремляется под шлем – к лицу, до которого не достали сякены.

Глаз – одна из самых уязвимых точек-кюсё на теле человека, а хорошо набитые, крепкие как камень пальцы синоби в ближнем бою не менее опасны, чем «звезда смерти», брошенная на расстоянии.

Два пальца-гвоздя, выставленные вперед, целят под правую бровь. Кан-сю – рука, обращенная в копье – наносит страшный тычок. Слышится хлюпающий звук, и лопнувшее глазное яблоко вылетает комком бесформенной жижи, словно выплюнутое из черепа. Податливая слизь не способна смягчить смертельный удар. Пальцы проламывают тонкую хрупкую кость в опустевшей глазнице, вгоняют костные обломки в мозг.

Пятый копейщик умер быстрее, чем его соратники. Но Итиро уже атаковал идзинский самурай с мечом.

Итиро стряхнул копейщика, череп которого еще был нанизан на его пальцы, и тоже потянулся к мечу, поворачиваясь к противнику.

Самурай остановился в трех шагах от Итиро. Что-то громко и отрывисто выкрикнул из-под шлема.

Кому?!

Лучнику в противоположном конце галереи – больше некому!

Итиро отшатнулся к стене, стараясь держать в поле зрения обоих идзинов.

Так и есть! Лучник, повинуясь приказу самурая, натянул тетиву. Выстрелил.

И в тот же миг мечник нанес удар – издали, чтобы самому ненароком не попасть под оперенную смерть.

Стрела с одной стороны, острие длинного идзинского клинка – с другой… Рука Итиро, тянувшаяся к мечу, резко изменила направление, ударила по воздуху. Со стороны могло показаться, что по воздуху. Могло. Показаться…

* * *

Его учили не только уворачиваться от стрел. Ловить стрелы на лету Итиро учили тоже. Конечно, остановить голой рукой короткий толстый дрот мощного идзинского самострела он едва ли смог бы, но эту стрелу – длинную, приметную, пущенную из лука в освещенном факелами проходе – сумел.

И он не только поймал ее.

Перехватив стрелу и словно продолжая, перенаправляя словно ее полет, Итиро резко и расчетливо, будто в диковинном танце, сам развернулся всем телом. Уходя от рубящего удара идзинского меча и в то же время выбрасывая навстречу вражескому клинку руку со стрелой.

Он ткнул в смотровую прорезь на шлеме-ведре.

И он попал, куда целил! Плоский наконечник вошел в темную щель.

Под шлемом вскрикнули. Идзинский самурай покачнулся. Но на ногах устоял. Итиро добавил: ударил ладонью по раздвоенному, оперенному концу, торчавшему из шлема. Вгоняя наконечник дальше, глубже. Стрела вошла – и дальше, и глубже.

Идзин рухнул.

Когда ошеломленный лучник пришел в себя и наложил на тетиву новую стрелу, Итиро уже выскакивал из галереи. Он вовремя захлопнул за собой дверь с маленьким смотровым окошком. В дверь стукнуло. Эта стрела тоже не настигла беглеца.

Угловая башня внутренней крепости. Он наконец добрался до нее! Здесь Итиро наткнулся еще на двух идзинских воинов с мечами и факелами. Но они задержали его ненадолго. Одновременный взмах двумя руками. Два вырванных из нарукавников бодзе-сюрикена, вращаясь, полетели навстречу врагу. Обе заостренные стальные палочки вошли под налобники открытых шлемов. Перепрыгнув через упавшие тела, Итиро сбежал по винтовой лестнице на несколько ступеней вниз.

И опять скоротечная стычка. Теперь перед ним стоял идзин с копьем и щитом – оружием, плохо приспособленным для боя в тесном проходе. Итиро легко отклонил копье, мощным ударом ноги в щит опрокинул противника. По щиту же и пробежал.

Еще ниже…

Кто-то поднимается навстречу. По ступеням громыхают чьи-то сапоги. Много сапог. Снизу доносятся крики, лязг железа. Но вот уже и спасительная дверь, ведущая к навесным бойницам! Итиро вбежал на знакомую боевую площадку, задвинул изнутри дверной засов, метнулся к амбразуре в полу.

Внизу, под угловой башней внутренней цитадели, его не ждали. Пока – нет. По замковому двору носились люди с факелами и без, однако сюда, под навесные бойницы, никто вроде бы не спешил. Никто не смотрел вверх, выискивая чужака. Зато кто-то уже ломился из башни в запертую дверь!

Нужно было спускаться в кишащий идзинами двор, причем, спускаться быстро, тихо и незаметно. Жаль, под рукой больше нет веревки и крюка кекецу-сеге. Итиро надел на ладони когтистые «кошачьи лапы». Времени завязывать на ногах шипы-асико не было: дверь трещала и разваливалась под ударами топора.

Он снова втиснул тело в узкое отверстие, снова выкрутил податливые гибкие суставы. Тело прошло. Повиснув на стене, Итиро вытянул из бойницы сумку с добычей.

Спуститься скрытно, не привлекая к себе внимания, ему все-таки не удалось. Едва ноги Итиро коснулись земли, на него напали. Откуда взялись под башней два молодых идзина – без факелов, но с мечами в руках, в кольчужных рубахах и капюшонах – он так и не понял. Один, отступив назад, принялся орать во всю глотку, сзывая подмогу. Второй сразу бросился в атаку, не дав возможности даже схватить оружие.

Меч, ударивший слева, Итиро принял на левую же ладонь. Вернее, на железную перчатку-сюко с когтями. Поймав вражеский клинок между загнутыми шипами и отведя его в сторону, правой рукой Итиро нанес ответный удар. Молниеносный и сильный, по-кошачьи. Сверху вниз, под кольчужный капюшон, в белеющее лицо, окаймленное металлической сеткой.

Четыре – по числу когтей на сюко – косых глубоких борозды прошли от лба до подбородка. Хлынула кровь, обвисли срезанная кожа и порванные лицевые мышцы, обнажились кости, потек разодранный глаз. Противник, бросив меч и схватившись за лицо, с диким воплем покатился по земле. Второй идзин, тоже захлебываясь от крика, в ужасе отскочил прочь.

На внутреннем замковом дворе было полно народу. В большинстве своем не настоящих воинов, не истинных буси-самураев. Так, но-буси – слуг, более-менее обученных сражаться, обряженных в доспехи и получивших оружие. Но их было много и они уже заметили Итиро.

Не таясь больше – в этом теперь не было нужды, – он устремился к внешней стене крепости. Уворачиваясь, ускользая от ударов, не задерживаясь ни на миг, не тратя драгоценных секунд на навязываемый ему бой, Итиро бежал со всех ног. Бежал между кричащими людьми, между горящими факелами, между заточенной сталью…

Копье! Узкий граненый наконечник, целивший ему в живот, не достиг цели: Итиро с разбегу перепрыгнул через блеснувшее острие. Изумленное ругательство копейщика прозвучало уже за его спиной.

Меч! Длинный тяжелый клинок, норовивший снести ему пол-черепа, лишь рассек воздух над головой: Итиро вовремя склонился перед блеснувшей полоской металла и подался в сторону.

Секира! Стальной изогнутый полумесяц сверкнул у самой груди. Итиро, пригнувшись еще ниже, перекатился под боевым топором. Вскочил на ноги. Побежал дальше, словно и не падал.

А вот еще двое впереди, в узком проходе. С щитами и мечами. В тяжелых латах, в глухих шлемах. Идзинские самураи! И этих не обежать так просто. И между ними не проскочить.

Но Итиро не останавливался. Он несся прямо на них, неповоротливых, закованных в железо. А когда идзины выставили перед собой клинки и вознамерились насадить его на боевую сталь, как ощипанную куропатку на поварской прут, Итиро что было сил оттолкнулся от земли. Вверх. И вперед. Сильно, резко, вкладывая в гигантский шаг-прыжок с разбега всего себя.

Длинные мечи проткнули пустоту. Где-то там, внизу, под ним. Прыгучесть, которую Итиро не один год развивал изнурительными тренировками, наверное, и не снилась этим обвешанным железом идзинам. И сейчас он их попросту пе…

Земля, казалось, на время утратила над ним всякую власть.

…ре…

Полет воина-тени был легким и стремительным.

…пры…

Толчок правой ногой от верхнего края вражеского щита придал ему дополнительное ускорение.

…ги…

Идзины, оставшиеся внизу, не успели ни вскинуть свои мечи вверх, ни повернуться.

…вал!

Перепрыгнул! Живая преграда осталась позади. Земля вновь приняла легкое пружинистое тело Итиро. И он побежал дальше.

Рядом просвистела стрела, вторая. Итиро удачно увернулся от третьей. Потом обстрел прекратился. Видимо, его, запертого во внутреннем дворе замка, как в клетке, пытались взять живым.

Идзины перекрыли подступы к лестницам на внешнюю стену и даже зачем-то перегородили стеной щитов и копий запертые ворота. Но Итиро сейчас не нужны были ни лестницы, ни ворота. Сейчас ему нужно было добежать до углового излома наружных укреплений – туда, где стена смыкается с башней. И где к стене пристроена нижняя стрелковая площадка с десятком узких бойниц и без единого человека.

Он добежал. Неприступная каменная кладка башни высилась перед ним. Только не для Итиро неприступная. Не останавливаясь, не сбавляя скорости, а лишь наращивая ее, он бежал на угловую башню, словно намереваясь убиться о нее. А потом…

Толчок. Стопа – в камень. Сила набранной инерции прижимает к башенной кладке. И остается только быстро-быстро переставлять ноги. Под испуганные и удивленные вопли идзинов Итиро бежал по вертикальной плоскости столь же уверенно, как прежде – по земле. Быстрыми-быстрыми, мелкими шажками.

Шаг-шаг-шаг-шаг.

Выше, выше, выше, выше…

Шаг-шаг-шаг.

До уровня нижней боевой площадки на стенном пролете.

Шаг, шаг!

И еще чуть…

Ша-а-аг!

…чуть-чуть повыше.

В тот миг, когда земля неумолимо повлекла тело вниз, Итиро с силой оттолкнулся от каменной кладки. Прыгнул. Назад и в сторону. Протягивая руки в перчатках-сюко к перилам стрелковой площадки.

Все было рассчитано правильно. Взбежать до зубчатого гребня стены он бы, конечно, не смог, но железные когти на ладонях хрустко впились в прочную деревянную ограду нижнего яруса укреплений. А уж там…

На миг Итиро повис над головами изумленных идзинов. В следующий миг он уже был у лестницы, соединявшей нижний и верхний ярусы стен. А еще пару мгновений спустя стоял на верхней боевой площадке.

Перед новым противником.

* * *

Из темного проема угловой башни на него словно выскочил демон-они из адской бездны-дзигоку. Это был идзинский самурай в глухом шлеме-ведре с бычьими рогами. С противоположного конца стенного пролета бежали еще несколько воинов. Они, правда, были пока далеко, но рогатый идзин действовал решительно и без промедления, не дожидаясь подмоги.

Тяжелый меч прогудел перед лицом Итиро. Синоби едва успел отпрянуть в сторону. Идзин ударил снова, оттесняя противника от каменных зубцов и стараясь сбросить его во внутренний двор замка. Итиро увернулся, отведя вражеский меч когтями «кошачьей лапы». Но третий удар, нанесенный сразу же вслед за вторым, – очень быстрый, хотя и не очень сильный – непременно срубил бы Итиро, не подставь он под секущую сталь левое предплечье.

Под черной тканью куртки звякнул металл. Рука на миг онемела от тупой боли. Зато вражеский клинок скользнул в сторону. На этот раз жизнь Итиро спасли металлические щитки, вшитые в рукава уваппари.

Отскочив назад, Итиро стряхнул с ладоней и сунул за пояс когти-сюко. Увернулся от очередного выпада врага. Выхватил из-за спины темную сталь сикоми-дзуэ и на выдохе резким рубяще-режущим движением попытался снести железное ведро с латных плеч.

Раз попытался, два, три…

И с удивлением обнаружил, что чужеземец орудует мечом ничуть не хуже, а, быть может, даже лучше его, первого воина в клане! Несмотря на тяжесть доспехов, противник двигался с необычайным проворством, а увесистый клинок в его руке летал, как легкая бамбуковая палка. Незнакомые приемы идзинского кен-дзюцу[20] оказались весьма эффективными. К тому же долго фехтовать мечом-посохом, лишенным защитной гарды, было непросто, а парировать удары – опасно: можно запросто лишиться пальцев.

Внизу, под стеной, пылали факелы и белели поднятые лица с провалами разинутых ртов. На них смотрели. За их смертельным танцем наблюдали. А драгоценное время уходило… уходило… у-хо-ди-ло!

Воин в рогатом шлеме – вне всякого сомнения, великий кенси[21], у которого многому можно научиться – уверенно теснил Итиро, осыпая его градом смертоносных ударов. А хуже всего было то, что идзинский меч значительно превосходил по длине сикоми-дзуэ Итиро. Что ж, если в бою нельзя удлинить клинок, возможно другое…

Уклонившись от очередного выпада противника, Итиро ударил сам. Но на этот раз не просто ударил, а с силой выбросил правую руку, выкинул ее в буквальном смысле. Вместе со сжатым в кулаке мечом.

Бесконечные тренировки на грани человеческих возможностей, болезненные растяжки и вывихи, которым регулярно подвергали гибкое тело Итиро, сделали свое дело. С легким хрустом локтевой и плечевой суставы на миг вышли из суставных сумок. Рука удлинилась на добрую ладонь, увеличилась дистанция удара…

Такого приема враг не ожидал.

Темное острие сикоми-дзуэ рассекло кольчужную сетку под правым наплечником и вспороло рукав поддоспешника. Брызнула кровь. Идзин глухо вскрикнул. Отступил, споткнулся, упал, роняя оружие из ослабевших пальцев. Его меч, кувыркаясь, полетел со стены.

Раненый и обезоруженный противник больше не представлял опасности, и Итиро не стал его добивать. Не до того! По стене бежали другие идзины. Подбегали! Топот и звон железа доносились и из темного башенного проема за спиной Итиро. Там тоже кто-то поднимался наверх.

Суставы уже встали на место и почти не болели. Итиро сунул меч-посох в заспинные ножны, вырвал из поясного кармана широкий деревянный пенальчик. Щелк! Пенал открылся, и Итиро, подобно сеятелю, бросил металлическую «зернь» – мелкие, но остро заточенные «ежи»-тэцубиси. Вправо. Влево…

Россыпь железных колючек оказалась под ногами у воинов, бегущим по стене. Еще одна порция «ежей» полетела через раненого идзина на темную лестницу башни. Тэцубиси не отравлены, но они способны пропороть обувь и поранить ногу. Это должно на время задержать врага.

И в самом деле – задерживало. Уже почти добежавшие до Итиро идзины с воплями повалились друг на друга. На лестнице в башне тоже слышатся вопли, звон железа о камень, грохот падающих тел.

Пора! Итиро был готов к последнему рывку. Но чья-то рука вдруг схватила его за маску-дзукин. Рванула ткань…

Проклятье! Раненый идзинский самурай вновь стоял на ногах и пытался его остановить! Правая рука безоружного мечника висела плетью, левая – сдирала с лица Итиро маску.

Но пальцы уже нащупали в боковом кармашке бумажный мешочек. Итиро сжал тонкую оболочку. Бумага порвалась. Итиро швырнул жмень мелкого порошка в смотровую щель рогатого шлема. Над головой чужеземца заклубилась пыль – слепящая смесь из песка, железных опилок, высушенных и перемолотых в труху жгучих трав. Идзин заревел медведем. Шараханулся назад, споткнулся, упал.

Видел ли он лицо Итиро? Успел ли разглядеть, прежде чем ослепнуть? Если да – то плохо. Никто не должен видеть лица синоби. Так его учили…

Снова дождем посыпались стрелы: беглеца уже не надеялись взять живым. Или просто не хотели.

Итиро вскочил на зубчатый край стены. Одна стрела пропорола вздутую порывом ветра куртку. Еще одна – ударила в спину, соскользнув с округлого бока сумки-нагабукуро. Стрела звякнула о кристалл с Черной Костью и едва не сбросила Итиро вниз. А с такой высоты нужно прыгать самому. Аккуратно, умело и расчетливо нужно…

Итиро быстро перекинул нагабукуро на живот, вздохнул поглубже. Задержался еще на миг. Сконцентрировался перед опасным прыжком. И шагнул во мрак. Исчез в ночи под изумленные крики идзинов. Растворился тенью среди ночных теней.

Пару мгновений, показавшихся нескончаемо долгими, он, раскинув руки в стороны, удерживал тело в правильном – ногами вниз – положении. Итиро падал вдоль неровной кладки – спиной к выступающим камням, едва не касаясь их. Падал, как стоял.

Ночной воздух тугой, упругой струей бил в открытое лицо. Сухая земля – темная полоска между стеной замка и увенчанным частоколом валом стремительно приближалась, грозя ударить до хруста в костях и до хлюпанья в потрохах. Ударить, сломать, разбить, размазать.

Это был самоубийственный прыжок. Для любого другого – да, но не для опытного синоби. Не для лучшего генина клана. Еще стоя на зубчатом гребне стены, Итиро хладнокровно рассчитал ма-ай – соотношение времени и пространства. У самой земли, в нужный, самый нужный момент Итиро ударил ногами в кладку за спиной. Удар отозвался сильной болью в пятках. Сильной, однако не смертельной.

Промежуточный толчок погасил скорость. Тело, до сих пор падающее вертикально, отскочило от стены под углом. Итиро сгруппировался, прижимая нагабукуро с добычей к животу, стараясь уберечь кости. Свои кости. Черную Кость защитит прочный кристалл-саркофаг.

Приземление, конечно, не было безболезненным, но все же не убило и не покалечило его. Итиро по инерции докатился до вала с частоколом. Вскочил на ноги. Выхватил из кармана еще один бумажный мешочек, надорвал его и рассеял пыльное облако неприметного землистого цвета. Этот порошок предназначался не для людей. Он защитит его от собак, которых идзины могли пустить вокруг крепости. Если пес хоть раз вдохнет такую смесь, проку от него больше не будет: пес потеряет обоняние.

Не оставляя на плотной земле следов и присыпая путь отступления едкой пылью, Итиро быстро поднялся к частоколу, легко перемахнул через него…

Когда со стены в ночную тьму полетели горящие факелы, он уже спускался в ров. Без шума и всплеска погрузившись по горло в мутную воду, Итиро достал из-за спины сикоми-дзуэ, вынул клинок и не торопясь открутил с ножен набалдашник-кодзири…

Из крепости доносились переполошенные крики. Со скрипом и скрежетом опустился подъемный мост. Послышался стук подкованных копыт по деревянному настилу. Всадники с факелами рассыпались по ту сторону рва. Несколько конных идзинов направлялись в его сторону, и Итиро скрылся под водой с головой. Над черной поверхностью, почти не тревожимой прикосновением слабого ветерка, остались торчать лишь ножны-сая, обращенные на этот раз не в плевательную, а в дыхательную трубку. Среди водорослей и травы, разросшейся над стоячей водой, кончик ножен трудно было бы разглядеть даже днем, а уж ночью и подавно.

Вода оказалась прохладной, но Итиро не обращал внимания на подобные мелочи. Его тело прошло хорошую закалку-танрен, он мог часами лежать в снегу.

Итиро приготовился к долгому ожиданию. Пока идзинские всадники рыскают поблизости, уходить было опасно. Он ускользнет позже – когда погоня удалится или когда идзины, утратив бдительность, начнут возвращаться. Когда уже никому не придет в голову искать похитителя Черной Кости под самыми стенами крепости. А ждать Итиро умел. А ночь только-только перевалила за половину.

У него еще будет и время, и возможность незаметно уйти до рассвета. Уйти самому и унести добычу. Сознание Итиро погружалось в блаженное состояние макусэ – глубокой медитации и полной отрешенности от происходящего.

Глава 5

– Черные Мощи, ваше величество… – таковы были первые слова вестника, примчавшегося из Вебелинга и переступившего порог шатра.

В императорскую ставку на берегу Дуная прибыл сам Дитрих Кнауф, кастелян вебелингского замка и один из немногих императорских рыцарей, имевших представление о том, какое сокровище хранится в замковом донжоне. Это уже само по себе внушало беспокойство. К тому же Дитрих сейчас походил не на благородного дворянина из знатного рода, а на побитую собаку. Изнуренный долгой скачкой, пропахший своим и конским потом, в плаще, заляпанном грязью, с перевязанным темно-бурой тряпицей плечом, он стоял перед императором, опустившись на правое колено и не смея поднять глаз. Рядом лежала седельная сума, которую вестник зачем-то притащил с собой.

– Что? – с трудом вымолвил побледневший Феодорлих. – Что мощи?!

В императорском шатре не было никого, кроме самого императора, вебелингского рыцаря и советника-колдуна в красных одеждах. Стражу и свиту Феодорлих выставил прочь.

– Они… они похищены, ваше величество.

– Что-о?! – взревел Феодорлих.

Теперь лицо императора налилось красным и стало похоже по цвету на колпак и мантию придворного чародея.

– Что? – беззвучно, одними губами, вслед за Фридрихом прошептал Михель.

Маг подошел ближе, почти вплотную к Дитриху, вперился в него пронзительным взглядом.

– Мощи… похищены… – хрипло повторил рыцарь. И решился поднять лицо. – Мы не уберегли Реликвию, ваше величество.

– Когда? – выплюнул император. – Когда это случилось?

– Прошлой ночью, – смиренно ответил кастелян. – Кто-то проник в замок, пробрался в донжон и…

– Как?! – процедил Феодорлих. – Кто посмел? Кто сумел? Куда смотрела стража? Почему вор ушел живым?

Рыцарь глубоко вздохнул, прежде чем ответить.

– Это был не человек, ваше величество, и только поэтому…

– Что значит «не человек»? – прошипел Феодорлих. – Отвечай!

– Это исчадие ада, – Дитрих выпихивал слова, словно выдирал зазубренные наконечники стрел из раны – Это демон. Это сам… сам… сата…

– Это всего лишь слова, за которыми удобно прятать свою нерадивость и трусость! – гневно пророкотал император, вновь перебивая вестника. – Ты лжешь, Дитрих, и понесешь за это надлежащую кару.

– Ваше величество, он не лжет, – Михель, пристально следивший за вебелингским кастеляном, неожиданно вклинился в беседу. – Все, что говорит кастелян – правда. Либо он искренне верит в то, что это так.

Феодорлих резко повернулся к магу.

– Откуда тебе знать, Михель? Ты что, уже заглянул в его мысли?

– Да, ваше величество. Они открыты. Правда, мне трудно в них разобраться. Мысли Дитриха – как неготовое варево в бурлящем колдовском котле. Но он не лжет. Он просто находится в смятении и не знает, как объяснить случившееся.

Император, сверкнув глазами, подступил к колдуну.

– Вот как?! Тогда, может быть, ты объяснишь, Михель? Ты, помнится, убеждал меня, что мощи надежно защищены от любого магического воздействия извне. Ты утверждал, что никакой колдун, никакой демон и никакая иная тварь не способны проникнуть в замок при помощью магии, и что никто на свете не сможет использовать магическую силу, чтобы похитить Реликвию.

Михель кивнул.

– Я не отказываюсь от своих слов, ваше величество. Все так и есть. Если Черные Мощи похищены, значит, это сделано не с помощью магии. Но это вовсе не значит, что кому-то могло ПОКАЗАТЬСЯ иначе.

Феодорлих снова навис над несчастным кастеляном:

– Кто-нибудь хотя бы разглядел похитителя?

– Он был в черных одеждах, и на нем была маска, ваше величество…

– С каких пор демоны рядятся в одежды и носят маски? – негромко вставил Михель.

– Не знаю, – облизнув сухие потрескавшиеся губы, Дитрих растерянно смотрел то на мага, то на императора, – этого я не знаю, но…

– Что «но»?! – рявкнул Феодорлих.

Рыцарь торопливо потянулся к своей суме, судорожно дернул ремешки.

– Когда демон… или не демон… или кто он там есть на самом деле… – путаясь в словах и завязках мешка, бормотал рыцарь. – Когда он перебирался через внешнюю стену…

Дитрих, наконец, справился с сумой и сунул в нее руку.

– Мне удалось сорвать с него маску.

Рыцарь вытащил два куска черной ткани.

– Вот это было намотано на его голову.

Феодорлих брезгливо покосился на скомканные черные платы в руке кастеляна:

– И что же тебе привиделось под «этим»? Звериная морда? Череп с пустыми глазницами?

Дитрих покачал головой:

– Нет, ваше величество. Под ней было лицо. Человеческое. Но не лицо христианина. Узкие глаза, желтая кожа…

Император и маг переглянулись.

– Татары? – сдавленно прохрипел Феодорлих. – Все-таки они! Послы!

– Или тот, кто пришел с ними, – кивнул Михель. – Тот, о чьих тайных помыслах не ведал ни глава посольства, ни толмач-русин.

– Это не человек, – покачал головой Дитрих. – Это…

– Хватит! – яростно осадил кастеляна Феодорлих. – Я уже слышал!

* * *

На пару секунд в шатре повисла напряженная тишина.

– Позвольте мне, ваше величество, – Михель вопросительно поднял глаза на императора и, уловив слабый кивок, продолжил, обращаясь уже к вебелингскому рыцарю: – Почему ты считаешь похитителя демоном, Дитрих?

– Не только я, все так считают, – выдохнул тот. – Все, кто сталкивался с ним прошлой ночью и кто, столкнувшись, сумел выжить. Он вытворяет такое, на что не способен обычный человек из плоти и крови.

– Что именно он вытворяет?

В вопросе Михеля не слышалось интереса, словно все ответы Дитриха маг знал наперед и спрашивал для того лишь, чтобы ответы эти из уст вебелингского кастеляна услышал император.

– Он… – Дитрих замялся, но быстро совладал с волнением и продолжил: – Он выходит из мрака и бесследно растворяется в нем. Ловит стрелы голыми руками и руками же отбивает клинки. Может растягивать руку с мечом, как тетиву арбалета, а пальцами наносит такие раны, словно имеет когти. Он душит насмерть адским смрадом своего дыхания. Ослепляет едкой колдовской пылью. Бегает по стенам, как по земле, летает по воздуху…

– И летает тоже? – со снисходительной усмешкой переспросил Михель. – Вот даже как?

– Десятки рыцарей, слуг и оруженосцев видели, как демон спрыгнул с восточной стены. Вы знаете, какая там высота. Никто не смог бы упасть вниз и остаться в живых. Однако мы не нашли под стеной трупа. Значит… значит, демон улетел… – не очень уверенно закончил Дитрих.

– Демон что-нибудь оставил после себя, кроме своей маски? – маг пристально смотрел на суму вебелингца, которая вовсе не выглядела пустой.

– Да, да… – оживился рыцарь, – оставил… кое-что оставил…

Дитрих вынул из своего мешка сверток грубой толстой рогожи, размотал…

– Вот!

К ногам императора и мага лег странный кинжал, скованный с крюком. Темная, не отражающая света сталь. К рукояти привязан обрывок веревки из черного конского волоса. Судя по всему – рассеченной мечом или топором. На кинжал кастелян положил прочный моток с петлей на конце. Видимо, отрубленную часть веревочного хвоста.

– При помощи этого крюка и этой веревки демон спустился с донжона, – пояснил Дитрих.

Михель прищурился:

– Спустился, говоришь? По веревке? Но если демон способен летать, зачем ему понадобилась веревка с крюком? Почему он просто не упорхнул из крепости сразу, как только захватил мощи?

Кастелян захлопал глазами:

– Я не… не знаю…

– Покажи, что еще у тебя есть, – потребовал маг.

Из сумы был извлечен другой сверток – поменьше и поплотнее – из толстой кожи, намотанной в несколько слоев. Повозившись немного, Дитрих достал из него два металлических шипастых «ежа».

– Это ночной демон… вор… бросал нам под ноги.

Феодорлих тронул железную колючку носком сапога.

– Похоже на «чеснок», – пробормотал император. – Только маловат. Подкованное копыто может и не проткнуть. Если на влажной земле лежит, то всадника сразу и не остановит.

– Зато пропорет ногу человеку на темной лестнице или на крепостной стене, – заметил Михель. – И спрятать при себе такие шипы нетрудно. Вот только существо, способное летать и исчезать во мраке, вряд ли стало бы ими пользоваться. Как, впрочем, и веревкой, как и маской. А это еще что?

Дитрих с величайшей осторожностью извлекал из кожаной, затянутой шнурами обмотки плоскую черную звезду. Края странного предмета были заточены до бритвенной остроты.

– Это что-то вроде метательного ножа, – пояснил рыцарь. – Отравленного к тому же. Одна царапина – и человек гибнет.

– Опять неувязка, – хмыкнул Михель. – Много неувязок, слишком много. Для чего демону, который умерщвляет противников одним лишь своим дыханием, мазать ядом свое оружие? Зачем ему вообще оружие? И метать эти заточенные лезвия – зачем, если, как ты говоришь, его рука способна вытягиваться и разить врага на расстоянии? Впрочем, продолжай…

Следующими были две полые, сильно обгоревшие изнутри и потрескавшиеся снаружи трубки из неизвестного дерева. Больше всего они напоминали обрубки гигантского камышиного стебля. От трубок исходил резкий неприятный запах.

– Их нашли под трупами на лестнице донжона, – сказал Дитрих. – Видимо, это использованные факелы.

Михель покачал головой.

– Факелы ночным демонам не нужны, эти твари прекрасно видят во тьме. К тому же…

Маг поднял одну из трубок, внимательно осмотрел ее, понюхал, поморщился.

– Факелы к тому же так не воняют. Я, скорее, склонен полагать, что смрадное дыхание, о котором ты упомянул, испускал вовсе не демон, а эти штуки.

Михель задумчиво повертел в руке обгоревший деревянный обрубок.

– Если принюхаться, можно различить запах мышьяка и белены. Но наверняка здесь была и еще какая-то отрава.

Он брезгливо отбросил трубку и отряхнул руки.

– Что-нибудь еще удалось найти в замке, Дитрих? – нетерпеливо спросил Феодорлих.

– Ничего, ваше величество, – поник рыцарь, – в замке больше ничего нет.

– А за его пределами? Какие-нибудь следы?

– Никаких следов. Ни человеческих, ни лошадиных. Мы прочесали окрестности. Перекрыли все дороги и тропы. Но этот демон… вор этот… он действительно словно улетел по воздуху, ну, или сквозь землю провалился. Он исчез.

– Исчез, говоришь? – хмуро переспросил Феодорлих. – Собак спускали?

– Да, ваше величество. Только собаки следа не взяли. А два пса вовсе утратили чутье. Словно заклятье на них кто наложил. Единственное, что удалось обнаружить – это ряса. Она лежала в дупле и…

– Ряса? – изумился Феодорлих. – Какая еще ряса?

– Монашеская, ваше величество, – быстро ответил Дитрих. – Черная. Похожая на бенедиктинскую. И дырявая вся какая-то. А так – ничего примечательного. Я даже брать ее с собой не стал.

– Возможно, злоумышленник пробирался к замку, прикинувшись странствующим богомольцем, – пробормотал Михель. – Под монашеским куколем удобно прятать лицо. Но опять-таки, зачем укрываться рясой демону, который способен обретать невидимость?

На этот вопрос Дитрих ответить не смог, и маг задал другой:

– Кстати, а не было ли там, в дупле, нагрудного креста?

– Был, – побледнев, ответил вебелингский рыцарь. – Но ведь… ведь нечисть святого креста не наденет и даже в руки не возьмет.

Маг повернулся к императору:

– Что и требовалось доказать, ваше величество. Мы имеем дело не с исчадием ада, а с человеком из плоти и крови. Быть может, человек этот нечеловечески ловок, но не всемогущ. К тому же без монашеского одеяния ему придется трудно. Слишком уж приметная у нашего «демона» внешность.

– Я уже снарядил и выслал по дорогам дополнительные конные дозоры, – поспешил доложить Дитрих. – Весь замковый гарнизон поднят на ноги. Рыцари и кнехты прочесывают леса. Возможно, нам удастся найти вора и мощи.

– Что ж, тогда, возможно, ты будешь жить, Дитрих, – процедил сквозь зубы Феодорлих.

Широким твердым шагом он прошел к выходу из шатра и откинул полог.

– Стража!

На зов явились два мечника-телохранителя в начищенных латах.

– Взять его, – Феодорлих мотнул головой в сторону кастеляна.

Когда вебелингского рыцаря вывели из шатра, император перевел взгляд на придворного чародея.

– Думаю, теперь не лишним будет навестить наших гостей, – проговорил Феодорлих.

Улыбка на его лице больше походила на звериный оскал.

– Вы правы, ваше величество, – склонился перед императором Михель. – Следует проверить посольский лагерь.

* * *

Их обложили плотно и со всех сторон. Сразу же после турнира вокруг татарского куреня сплошным кольцом расположились пара сотен немецких рыцарей со сворами оруженосцев и слуг, пешие арбалетчики и отряды копейщиков. Латиняне были в доспехах и при оружии, однако держались в отдалении и не выказывали явной враждебности. Послам просто давали понять, что император не намерен выпускать из лагеря никого из них.

Странная осада длилась всю ночь и весь следующий день. На расстоянии выстрела из лука, группками и поодиночке, постоянно маячили всадники и бродили пешцы. Арбалеты латинянских стрелков были взведены. Напряжение росло.

Бельгутай велел своим воинам облачиться в доспехи, оседлать коней, собрать припасы в дорогу, проверить оружие и, по возможности, не выходить из палаток. Нойон обошел лагерь и перебросился краткими фразами с каждым десятником-унбаши. Унбаши молча и понимающе кивали. Бельгутай говорил быстро и тихо. Единственное, что смог разобрать Тимофей: речь шла о возможной стычке. Попытка расспросить ханского посла успехом не увенчалась. Бельгутай только раздраженно отмахнулся:

– Если дело дойдет до драки, просто держись меня, Тумфи, и делай, что я скажу. Тогда, может быть, уцелеешь.

Близилась ночь. Еще засветло дозорные развели костры вокруг лагеря, и, едва начало смеркаться, огни четко обозначили границу татарского стана, лишив латинян возможности подобраться незамеченными. Те, впрочем, и не думали таиться.

Вечером возле лагеря появился Феодорлих со свитой. Кольцо вокруг куреня еще более уплотнилось и сжалось. Латиняне открыто подступили к кострам и крайним палаткам куреня. Надвинулись почти вплотную. Словно петля легла на горло – пока еще не тугая, но готовая в любой момент затянуться, смять и раздавить немногочисленный отряд степняков. Как только в этом возникнет необходимость. Как только император даст команду.

Феодорлих в сопровождении Михеля и пары дюжин вооруженных рыцарей въехал на территорию лагеря, миновал палатки нукеров и приблизился к шатру Бельгутая. Император был облачен в боевые доспехи, у седла Феодорлиха топорщилась небольшая и явно не порожняя сума.

Большие щиты конных телохранителей надежно прикрывали монарха, да и сами закованные в латы всадники располагались впритирку друг к другу: копье не пройдет, стрела не пролетит. Придворный чародей держался подле императора и тоже находился под прикрытием рыцарей. Правая рука Михеля была чуть приподнята, чтобы в любой момент сотворить защитный магический знак.

Арбалетчики, выстроившиеся у огней посольского стана, держали заряженные самострелы наизготовку. За линией стрелков выжидала конница. Немецкие лошади фыркали и рыли копытами землю. За всадниками располагалась пехота. Колышущаяся стена пик закрывала татарам дорогу к бегству.

Вряд ли удастся прорваться через такое окружение, – трезво оценил ситуацию Тимофей. И едва ли возможно сейчас причинить императору вред. Если конечно, у татар нет в запасе какой-то особенной хитрости. Тимофей покосился на посла-нойона: от этих кочевников всего можно ожидать.

Бельгутай встретил императора перед своим шатром. Тимофей стоял справа от ханского посла. Позади, у коновязи, два неподвижных факельщика разгоняли огнями сгущающиеся вечерние сумерки. Пламя они держали прямо перед собой, закрывая лица от пристального взгляда Михеля. Это могло быть случайностью, а могло и не быть. Больше татарских воинов поблизости видно не было.

И посол, и толмач, и оба нукера с факелами дожидались незваных гостей без оружия – так распорядился Бельгутай. Да что там оружие! Как ни присматривался Тимофей, он не заметил ни у кого каких-либо подручных предметов, которые можно было бы использовать в качестве оружия. Ну, разве что на шее нойона болталась увесистая золотая пайзца, да пояса факельщиков оттягивали небольшие мешочки-кошели, в которые дозорные обычно клали просяные лепешки, если предстояло долгое бессменное дежурство. Но в такой мешочек не спрятать ничего страшнее камня. А какой вред может причинить булыжник закованному в латы рыцарю?

Бельгутай и Тимофей двинулись навстречу Феодорлиху, чтобы надлежащим образом поприветствовать императора, но были остановлены предупреждающим окриком и полудюжиной копий, направленных в лицо и грудь. Им запрещали подходить близко. Им открыто угрожали.

После этого пустую вежливость можно было отринуть и говорить по существу.

– Что происходит, ваше величество? – спросил Бельгутай, едва не упершись грудью в острые наконечники.

Тимофей перевел вопрос нойона, стараясь не обращать внимания на маячившую перед глазами сталь и настырное давление черных глаз Михеля, глядевшего из-за императорского плеча.

– Ничего особенного, – мирно, почти дружелюбно ответил Феодорлих. – Я всего лишь хочу вернуть принадлежащее мне.

Бельгутай выслушал перевод, нахмурился.

– Вы в чем-то нас подозреваете?

Ответ прозвучал не сразу. Видимо, император что-то взвешивал на незримых весах, о чем-то раздумывал, что-то решал.

– Лично вас – нет, – наконец, заговорил он. – Пока нет. Но у меня имеются основания полагать, что вместе с вашим посольством в мои земли прибыл злоумышленник, который прошлой ночью проник в Вебелинг и забрал одну ценную… очень ценную и дорогую для меня вещь.

Кажется, Феодорлих решил говорить прямо и откровенно, однако его слова ясности пока не вносили.

– Что забрал? – Тимофей позволил себе самостоятельное уточнение. – Какую вещь?

– Некую Реликвию, – глаза Феодорлиха внимательно следили за послом и толмачом. Взгляд Михеля, казалось, вовсе просверливал их насквозь. – Черные Мощи. Не слыхали о таких?

В голове Тимофея звякнул колокольчик. Да чего там – целый колокол загудел. Припомнилось, как Бельгутай после аудиенции в императорском шатре случайно, а может быть, и нет, упомянул о некоей Черной Кости. Уж не о ней ли идет речь?

– Я ничего не скрываю, потому что не вижу в этом нужды, – продолжал Феодорлих. – Тот, кто похитил Черные Мощи, знает об их похищении. Кто не знает – скоро догадается. И все же я надеюсь вернуть украденное. И от того, удастся ли мне это, напрямую зависит ваша судьба.

Стараясь скрыть волнение и собраться с мыслями, Тимофей перевел слова императора.

* * *

Видимо, похищение таинственных мощей оказалось неожиданной новостью для посла. И притом новостью важной. Глаза Бельгутая обратились в две непроницаемые щелки.

– Почему вы решили, ваше величество, что именно мой человек повинен в столь постыдном деянии, как воровство? – спросил посол.

– Потому что именно вашего человека, воровским способом пробравшегося в мой замок, видели мои люди, – таков был ответ императора.

– Они могли ошибиться…

Тимофей переводил вопросы и ответы, запоминая каждое слово.

– Не могли. Вор носил черные одежды и прятал лицо под маской. Однако одежда не укрыла его в ночи, а маска была сорвана.

– И что? – Бельгутай держался хорошо. Он не оправдывался и не спасал свою жизнь. Сейчас он просто добывал информацию, которая могла оказаться полезной. – Чье лицо пряталось под маской?

– Откуда мне знать, – поморщился Феодорлих. – Таких лиц много в вашем стане, посол. Среди добрых католиков людей с такими лицами нет.

Бельгутай покачал головой.

– Это невозможно. Мои люди всегда при мне. И днем, и ночью. И этой ночью, и прошлой, и позапрошлой. Они не отлучались из лагеря. Да и вряд ли смогли бы. Незамеченными…

Бельгутай многозначительно покосился на императорских рыцарей.

Тимофей переводил. Он говорил и за ханского посла, и за императора, стараясь не привлекать внимания к себе. Тимофей был эхом чужих речей. Но эхом, впитывающим и сохраняющим в себе все сказанное и все услышанное.

– Кто-то смог, – хмуро подытожил Феодорлих. Поколебать его уверенность в этом было невозможно. – Я хочу знать, кто. И где сейчас этот человек. Но еще больше меня интересует не он сам, а украденное им.

– Боюсь, нам нечем вам помочь, ваше величество, – с подобающей почтительностью, но и с твердостью в голосе произнес Бельгутай.

В факельном свете видно было, как на скулах императора заиграли желваки. Бельгутай не мог этого не замечать.

– Я не знаю, кто проник в вашу крепость, – спокойно продолжал ханский посол. Тимофей так же спокойно переводил. – Но я точно знаю, что это был не мой человек. Я еще раз повторяю, все мои люди…

– Вам знакомо это, посол? – Феодорлих, не дослушав, извлек из седельной сумы странный предмет.

«Это» оказалось небольшим кинжалом с прямым клинком и изогнутым крюком-когтем, скованными воедино. На рукояти болтался обрывок черной веревки.

Император швырнул кинжал к ногам Бельгутая.

– Вы сами ловко управлялись на ристалище крюкастым копьем, – Феодорлих не отводил глаз от лица татарского нойона. – Так, может быть, кто-то из ваших воинов в совершенстве владеет и этим оружием? А еще – вот этим?

Рука Феодорлиха вновь скрылась в суме. Император с величайшей осторожностью достал еще более диковинную вещицу. Перед Бельгутаем и Тимофеем упала плоская остроконечная звездочка – черная, с отверстием посредине, с заточенными гранями по краям.

– И пользуется этим?

В землю воткнулся железный «еж», щетинившийся острыми шипами. Маленький, неприметный – такие, наверное, удобно прятать при себе, – но способный пропороть толстую подошву и поранить ногу.

– И этим?

Две небольшие обгоревшие деревянные трубки, брошенные императором, откатились в сторону. Даже на расстоянии Тимофей почувствовал исходивший от них неприятный запах.

Бельгутай молчал, ничем не выказывая того, что узнает предъявленные предметы. Впрочем, в том, что он их не узнает, Тимофей сейчас не был уверен тоже.

– Поймите, посол, – устало вздохнул Феодорлих. – Вторжение в мой замок и совершенная там кража будут дорого стоить и вам, и вашим людям, вне зависимости от того, причастны вы к случившемуся или нет. Легкой смерти я не обещаю никому.

– …в общем, нам не дадут умереть легко и быстро, – закончил перевод Тимофей.

Степняк пожал плечами.

– Тот, кто осмелится поднять руку на посланцев Великого хана, не обретет в итоге ничего, кроме собственной смерти, – спокойно и миролюбиво, без намека на угрозу, а скорее даже с искренним сочувствием в голосе произнес Бельгутай.

На груди степняка поблескивала охранная пайзца.

Тимофей постарался передать Феодорлиху не только смысл сказанного, но и каждую нотку, прозвучавшую в ответе нойона.

Латиняне поняли. Дернулись было телохранители императора, однако Феодорлих едва уловимым движением руки остановил ретивую стражу. Он долго смотрел на посла и толмача. Затем заговорил снова:

– Вы оба либо отчаянно смелы, либо безрассудны до неприличия, либо попросту глупы. Но я хочу, чтобы вы усвоили одно: войны с Огадаем я не боюсь. Хотя бы по той причине, что ее не избежать – об этом хорошо известно и вам, и мне. А бояться неизбежного бессмысленно. Вот только, чтобы успешно противостоять хану, мне необходимо вернуть похищенную Реликвию. Как видите, у меня не остается выбора, и я не остановлюсь ни перед чем. Все дороги перекрыты. Вы полностью в моей власти. Ваш лагерь окружен, а то, что я ищу, наверняка окажется здесь.

– Ваше величество… – начал было Бельгутай, но Феодорлих не стал дожидаться ни окончания фразы, ни перевода.

– Возможно, вам действительно ничего не известно, – вяло отмахнулся император. – Возможно, кто-то из ваших людей ведет свою игру втайне от вас. Но это ничего не меняет. Ровным счетом ничего. Ваша миссия закончена, посол.

Повернув голову, Феодорлих бросил через плечо:

– Татар разоружить. Лагерь обыскать. Кто вздумает сопротивляться – рубить на месте. Прочих вязать и тащить сюда. Михель, ты знаешь, о чем спрашивать и что искать. Начинайте…

Однако, прежде чем латиняне приступили к выполнению императорского приказа, Бельгутай взмахнул рукой, отдавая свой – краткий и безмолвный.

Это был оговоренный заранее знак. Сигнал к бою.

* * *

За приподнятым пологом Бельгутаева шатра гулко и раскатисто ударил барабан. Затаившийся лагерь вмиг ожил и преобразился. Из палаток выскакивали воины, уже облаченные в доспехи и с оружием в руках. Одни степняки натягивали луки, другие бежали к оседланным лошадям. Суета была деловитой, а действия нукеров – продуманными. Каждый знал свое место и свое дело. Каждый выполнял, что ему было поручено.

Воздух наполнился свистом стрел. Послышались вскрики раненых и стоны умирающих. Стрелять сейчас было удобнее из лагеря. Костры, грамотно разложенные по краю куреня, хорошо освещали строй рыцарей и кнехтов и слепили латинянских арбалетчиков.

Длинные татарские стрелы свалили первых всадников и пешцев противника. Арбалетные болты, ударившие по посольскому лагерю, тоже достали нескольких нукеров. Однако болты били не так точно и часто, как степняцкие стрелы. А некоторые снаряды, выпущенные из мощных немецких самострелов, пролетев сквозь курень и не найдя в нем жертвы, разили самих латинян на противоположной стороне лагеря.

В шатре нойона тоже, как выяснилось, укрывались лучники. Полдесятка человек выскользнуло из-под широкого полога, натягивая тетивы. Телохранители императора дружно вскинули щиты. Лучников взяли на прицел арбалетчики, не успевшие еще разрядить самострелы. Но Михель опередил всех.

Маг простер перед собой правую руку, сжатую в кулак, выкрикнул колдовское слово и резко, с силой, разжал персты, словно стряхивая с них воду. Сверкающие нити – тонкие, как паутина, и изломанные, как молнии, соединили кончики пальцев Михеля с луками татарских стрелков. Тугие номо, направленные на императора и чародея, с хрустом переломились. И все же лучники на пару мгновений отвлекли внимание латинян. Этого времени оказалось достаточно, чтобы…

Безоружные факельщики, прикрытые от взоров императорской свиты спинами Бельгутая и Тимофея – вот на кого делал ставку ханский посол. Ибо не такими уж безоружными они оказались. Но все это Тимофей понял потом, позже. В первые мгновения боя он не видел, как нукеры с факелами извлекают из поясных кошелей небольшие железные шары. Не видел Тимофей и того, как татары подпаливают короткие фитили, обмазанные особой горючей смесью. И лишь когда круглобокие снаряды, брызжущие искрами, полетели мимо него и Бельгутая под копыта латинянских коней, Тимофей вспомнил о факельщиках. Просто вспомнил – ещё не осознавая до конца происходящего.

На новую непонятную угрозу не успели отреагировать ни Михель, ни императорские телохранители. А искрящиеся фитили сгорели быстро.

А шары, набитые невесть чем…

– Ложись, урус! – падая сам, Бельгутай сильно и неожиданно толкнул Тимофея в бок.

Тимофей упал, заметив краем глаза, что метатели шаров, побросав факелы, тоже вжимаются в землю.

Да, залегли они вовремя. Над головой Тимофея свистнули два или три арбалетных болта. Но, как оказалось, главная опасность исходила не от них.

Вдруг (все сейчас происходило внезапно, стремительно, вдруг!) вспыхнули сумерки, разверзлась земля, содрогнулось небо. В лицо пахнуло горячей серой. Яркое пламя, оглушающий грохот… Неведомая сила разметала латинян. Брызнула кровь, звякнуло железо, чавкнули ошметки плоти и вывороченные потроха. Повалились наземь лошади. Посыпались с седел телохранители Феодорлиха. Рухнул и сам император. Придавленный конем и заваленный телами своих рыцарей Феодорлих исчез из виду. Упал навзничь Михель – упал и, видимо, крепко приложившись красным колпаком о землю, остался лежать недвижимо.

Похоже, этот взрыв тоже был сигналом. Огненные вспышки заполыхали по всему куреню. Загромыхало так, что заложило уши.

Тимофей сообразил наконец, что происходит. Подпустив латинян к лагерю, татары пробивали себе путь гремучей заморской смесью, набитой в железные сосуды. Об огненном зелье, обладавшем невиданной разрушительной силой, Тимофей слышал неоднократно, однако видеть ТАКОЕ ему пока не доводилось.

А сегодня вот довелось.

Не зря, совсем не зря горели костры по внешней границе лагеря. Татары поджигали от них фитили железных шаров. Или попросту бросали в огонь свои адские снаряды. Громовые сосуды разрывались сами и рвали в клочья все и вся вокруг, убивали, оглушали, внушали ужас, сеяли панику. Грохот стоял немыслимый. Разлетающиеся осколки секли плотные ряды латинян. Обезумевшие, перепуганные и израненные рыцарские кони метались, сбивая друг друга, сбрасывая всадников и затаптывая пешцев. Густые клубы дыма застилали взор и вышибали слепящую слезу из глаз. Вопли и стоны людей мешались с истошным лошадиным ржанием.

Взрывы гремучих снарядов, а пуще того – смятение и страх, овладевшие имперцами, взломали кольцо латинян сразу в нескольких местах. Путь был открыт, и первые татарские всадники уже проносились сквозь бреши, завывая, словно демоны надвигающейся ночи. Степняки кружили за вражескими рядами, на скаку осыпая ошеломленного противника стрелами, множа панику и предоставляя возможность вырваться тем, кто еще оставался в лагере.

– Вставай, Тумфи!

Бельгутай был уже на ногах.

Кто-то подвел нойону приземистую степную лошадку. Да нет, не кто-то: Тимофей узнал одного из факельщиков. А где второй? Ага, второй подняться не смог. И не сможет уже. Второй так и остался лежать – скрюченный, вжавшийся в землю. В спине второго, между пластин куяка, торчало оперение арбалетного болта. Достала-таки латинянская стрела!

Впереди, в пыли и дыму копошилась груда обвешенных железом человеческих и конских тел. Доспехов императора среди рыцарских лат видно не было. Красные одежды придворного чародея тоже затерялись в обильных потеках крови. Живы ли Феодорлих и Михель? Нет ли?

А из переполошенного многоязыкого лагеря латинян уже спешила подмога. Скоро, очень скоро, невеликий посольский стан снова возьмут в кольцо – еще более плотное и прочное, чем прежде. Тогда из куреня нипочем не вырваться. Ну а пока…

Пока около двух десятков всадников, не дожидаясь помощи, спешили с левого фланга на выручку Феодорлиху. Впереди скакал рыцарь в горшкообразном шлеме и с золочеными львами на щите и гербовой котте. Тимофей невольно почувствовал уважение к заносчивому молокососу. Зигфрид фон Гебердорф не только не поддался всеобщей панике сам, но и сумел увлечь за собой других.

Полдесятка татарских лучников, оказавшихся на пути баронского отряда, германцы смяли в два счета. Следующими под удар должны были попасть Бельгутай и Тимофей.

– Тумфи!

Бельгутай вскочил на лошадь. Верный нукер-факельщик, припав на колено, подносил к оброненному огню еще один железный шар с фитилем. Вот-вот снова рванет огненное зелье!

– Тумфи, назад!

Ханский посол направил лошадь за шатер. Тимофей тоже метнулся к своей палатке, где бился на привязи оседланный гнедой конь. К седлу приторочены меч, щит и седельная сума. Гнедок был готов и к походу, и к бою.

Тимофей сорвал с коновязи повод, перекинул его через голову жеребца, впрыгнул в седло, саданул пятками по конским бокам. Оглянулся на скаку.

Зигфрид и его всадники уже почти достигли того места, где в куче мертвых и полуживых тел лежали император и маг. Но нукер Бельгутая все же успел раньше. Поджечь успел, метнуть успел…

Темный шар, разбрасывающий искры, мелькнул в воздухе.

И снова – взрыв, пламя, грохот.

Столб огня и дыма ударил из груды человеческих тел и конских туш. Отлетели в сторону чей-то меч, разбитый шлем, оторванная нога… Теперь у Феодорлиха и Михеля шансов выжить было еще меньше.

Кони спешивших на помощь латинян шарахнулись в стороны. Два или три всадника из отряда Зигфрида упали. Однако сам фон Гебердорф, прикрывшись щитом, удержался в седле и сумел справиться с конем. Молодой рыцарь настиг факельщика, срубил татарского нукера длинным мечом. Закричал что-то из-под шлема. Баронская свита заслонила дымящееся месиво из тел, в котором должен был находиться Феодорлих – живой или мертвый. Тимофей видел: пробиться туда уже не было возможности. И оставаться в лагере не имело смысла.

Взрывы больше не гремели. Латиняне приходили в себя, бреши в прорванном кольце начали затягиваться. Бельгутай уводил за собой последних нукеров, и Тимофей присоединился к степнякам.

Татар было немного, до смешного мало их было сейчас, по сравнению с несметной императорской ратью, стягивавшейся к куреню. Но, сбившись в единый кулак, пуская на скаку стрелу за стрелой, воины Бельгутая расчищали себе дорогу. Им вдогонку тоже летели стрелы. Короткие арбалетные болты сбивали всадников и валили коней. И все же десятку посольских воинов удалось прорваться сквозь вражеские ряды.

Латинянские стрелы теперь не свистели над головой, но сзади нарастал шум погони. Оглянувшись, Тимофей увидел всадников, разворачивавшихся широкой облавной цепью. А со стороны императорского лагеря мчались все новые и новые преследователи.

Громкий гортанный выкрик-приказ Бельгутая перекрыл стук копыт. Скакавшие плотной группкой татары рассыпались в разные стороны. Все правильно: поодиночке сейчас спастись проще. Тимофей, однако, продолжал держаться Бельгутая. Угрим наказал ему следить за ханским послом, и Тимофей намеревался исполнять повеление князя, покуда это было возможно.

Так, вместе – бок о бок, стремя в стремя с нойоном – они и нырнули в спасительный перелесок. Еще несколько минут бешеной скачки среди редких деревьев, и беглецы очутились в лесной чащобе – настоящей, густой, дремучей. Здесь пришлось попридержать коней. Хотя ночь только-только вступала в свои права, но под сенью пышных крон уже царил мрак, и излишняя спешка могла только навредить. Во влажной тьме немудрено было лишиться глаза, свернуть шею себе или переломать ноги коню.

По ночному лесу от погони следовало уходить неторопливо и осторожно, полагаясь не столько на скорость, сколько на хитрость, доверяя не зрению, но слуху. Тимофей, в отличие от степняков, знал, как это делается. После ищерских чащоб он в любом лесу чувствовал себя как рыба в воде, а потому без труда ушел от преследователей сам и увел Бельгутая.

Звуки погони постепенно стихали где-то по левую руку. Ханский посол и русский толмач забирали правее.

Глава 6

Укромные леса и перелески закончились к утру. Внезапно закончились – как отрезало. Тимофей и Бельгутай едва успели остановиться под прикрытием обрывающейся зеленой стены. Но поводья оба натянули вовремя.

Впереди раскинулись обширные, хорошо просматриваемые луга. За лугами виднелись поросшие тенистыми рощицами холмы и овраги. А на полпути к ним шла… Погоня? Охота? Вооруженные всадники гонялись за мечущейся зайцем темной тенью. Маленький человечек, одетый во все черное, с невероятной скоростью бежал к лесистым холмам. Причем двигался он не по прямой, а непредсказуемыми зигзагами и стремительными рывками – из стороны в сторону, путая лошадей и не давая себя окружить. Преследователи старались заслонить путь к спасительным деревьям и поймать юркую тень в клещи, но пока им это удавалось плохо. Ветер доносил обрывки лающих команд на немецком.

Всадников было трое: рыцарь в шлеме-ведре и в гербах, изображающих запертые ворота, с ним два помощника-ловца. Судя по всему – оруженосцы. Еще один преследователь неподвижной кочкой лежал в траве – неподалеку от Тимофея и Бельгутая. Рядом валялась лошадиная туша и сломанный при падении арбалет. Видимо, беглец был не так уж и безобиден, как это могло показаться на первый взгляд.

Тимофей присмотрелся к убегавшему. Черные порты, короткий черный кафтанчик с длинными рукавами, широкий черный кушак. Удобная одежда, не стесняющая движений, вот только цвет… В черном наряде хорошо прятаться ночью, но при свете солнца да на зеленом лугу она слишком приметна. Потому и напоролся, видать, на латинянский дозор, бедолага. И на кой его понесло через открытое пространство? Стороной не мог обойти?

За спиной беглеца болталась небольшая сума и торчала прямая палка. Посох, что ли? Но кто таскает посохи за плечами? Не проще ли выбросить палку, чтоб шибче бежать?

Еще больше Тимофей изумился, когда беглец оглянулся назад. Лицо над черным воротом было желтоватым и плоским как блин, с узкими глазками и маленьким приплюснутым носом. Степняк-татарин? Или иной какой бесермен? Но откуда взяться ему в латинянских краях? Уж не из ханского ли посольства?

Да, интересную… очень интересную добычу ловили конные германцы.

– Бельгутай?! – негромко окликнул Тимофей.

– Вижу, – хмуро отозвался тот.

– Твой человек?

– Нет.

– Точно?

– Я своих людей знаю.

Тимофей кивнул. Уж на что степняки похожи друг на друга, но человека с таким лицом он среди татар тоже не припоминал. Да и телосложение. Не было в посольской дружине столь худосочных и низкорослых воинов.

– Погоди-ка, Бельгутай, – вдруг вспыхнула в мозгу неожиданная догадка. – А это случаем не тот, который… А?

Они переглянулись. Поняли друг друга сразу, без слов. А чего не понять-то? Феодорлих говорил, будто неведомый вор, проникший в Веберлингскую крепость, носил черные одежды и лицом смахивал на татарина. Так что вроде бы все сходится.

– А ведь ты прав, Тумфи, – процедил Бельгутай. – Он это. Руку даю на отсечение – он.

Беглеца тем временем атаковали. Улучив момент, когда оруженосцы зажали-таки юркую темную фигуру с двух сторон, ограничивая пространство для маневра, германский рыцарь направил коня на чужеземца. Опустилось поднятое к небу копье. Золоченые шпоры вонзились в конские бока.

Бесермен заметил опасность. Перестал метаться. Остановился. Рванул из-за плеча свою палку. Нет, не палку! Тимофей ахнул: в заспинном посохе, оказывается, укрывался небольшой потаенный меч!

Из простой, нарочито даже простой, удлиненной деревянной рукояти, лишенной защитного перекрестия и имитировавшей верхнюю часть посоха, торчал чудной клинок – темный, короткий, прямой, со скошенным острием. Полые ножны – нижняя часть посоха – так и остались висеть за спиной.

Чуть пригнувшись и удерживая двумя руками меч над головой, черный бесермен замер в диковинной боевой стойке.

Германец коня не остановил. Оно и понятно: шансов у пешца, пусть даже и обретшего оружие, не было никаких. Ну, или почти никаких.

«Интересно, эти трое хотят убить его или только ранить и полонить? – пронеслось в голове Тимофея. Он покосился на труп четвертого германца, явно павшего от руки беглеца. – Или как получится?»

На маленького человечка несся огромный рыцарский конь, закрытый окольчуженной попоной. Шею и грудь немецкого скакуна защищали широкие изогнутые пластины, череп укрывало блестящее стальное оголовье. В седле с высокими луками восседал закованный в железо всадник. Кольчуга, нагрудник, наплечники, наручи, поножи, латные перчатки, горшкообразный шлем с узкой смотровой щелью…

И большой, прикрывающий тулово от седла до шлема, треугольный щит в левой руке. И длинное копье-лэнс – в правой. Таким копьем всадник легко достанет пешего противника, в какую бы сторону тот ни метнулся. Однако бесермен не стал отскакивать в сторону. Бесермен ринулся вперед. Он атаковал сам!

С рыцарским жеребцом пеший мечник разминулся едва-едва, в последнее мгновение переступив с ноги на ногу и перенеся вес гибкого, подвижного, прямо-таки текучего тела с одной точки опоры на другую. И чуть развернувшись при этом. Чуть-чуть, самую малость…

И нырком уходя под копье.

Тяжелый наконечник с трепещущим банером запоздало качнулся вниз, вслед за ускользающей целью, но успел лишь разорвать черную ткань на левом плече пешца. Хотя нет, не только ткань: сталь, похоже, пропорола и кожу. И все же рана была не опасной.

Темная фигура разогнулась, уже стоя почти вплотную к проносящейся мимо нее бронированной туше. Резкий, едва уловимый глазом взмах короткого меча. Низкий секущий удар, пришедшийся по передним ногам рыцарского коня. Над копытами. Под взметнувшийся край кольчужной попоны.

Дикое, пронзительное ржание-визг. Приняв землю не на подкованные копыта, а на кровоточащие обрубки, покалеченный скакун рухнул мордой вниз. Копье, уткнувшееся в жирный чернозем, переломилось. В стороны полетели щит и шлем. Всадник вывалился из седла. По инерции оба – и конь, и наездник – некоторое время катились по земле. Потом жеребец отчаянно забился в траве, колотя воздух окровавленными культями. А в полудюжине шагов от него вяло шевелился поверженный рыцарь. Растерявшиеся оруженосцы, позабыв о беглеце, скакали к господину. Мечник в черных одеждах вновь бежал к лесистым холмам и оврагам.

Впрочем, времени он выиграл немного. Спешенный рыцарь быстро пришел в себя. Германец поднялся на ноги, вырвал меч из ножен, что-то закричал, указывая клинком на желтолицего иноземца. Приказывает догнать? Схватить? Убить?

Оруженосцы вновь бросились в погоню, огибая темную фигуру с двух сторон. На этот раз всадники настигли бесермена быстро. Видимо, полученная рана не позволяла тому бежать с прежней прытью.

Назревала новая стычка. Беглец остановился. Поднял короткий темный меч. Левая рука бесермена нырнула куда-то под куцый кафтанчик.

Что, интересно, у него там припрятано? Кинжал? Кистень?

Преследователи не спешили это выяснять и близко не подъезжали. Отрезав беглеца от леса и кружась на безопасном расстоянии, всадники выжидали. Чего?

Ага! К иноземцу снова спешит рыцарь с мечом. Значит, поединок еще не закончен. Или это будет уже не поединок, а будет трое на одного?

Честно говоря, Тимофей не испытывал ни сочувствия, ни жалости к похитителю неведомой Черной Кости, из-за которого сам едва не лишился головы. Но все же следовало признать: за свою жизнь черный воин дрался умело и отчаянно. Достойно, в общем, дрался.

Бельгутай, до сих пор неподвижно наблюдавший за происходящим, вдруг шевельнулся, потянул из седельного саадака лук, достал из колчана стрелу с бронебойным наконечником – тяжелым, узким, граненым.

Каменное лицо степняка ничего не выражало. Темные щелки глаз смотрели бесстрастно и безжалостно.

Тимофей скривился:

– Думаешь, если ты убьешь этого ночного вора прежде, чем это сделают немцы, Феодорлих будет милостив к нам?

– Я не собираюсь убивать вора, – процедил сквозь зубы нойон.

И приложил оперенный конец стрелы к тетиве.

Тимофей непонимающе уставился на татарина:

– Ты хочешь помочь ему? Помочь сбежать?

– Нет. Я хочу узнать, кто он такой и откуда взялся.

«И куда дел Черную Кость, не так ли?» – усмехнулся про себя Тимофей. Что ж, дело хорошее, нужное. Все равно от нападения на немецкий дозор хуже уже не станет. Тимофей потянулся к мечу и отцепил от седельной луки щит.

– Ну, начинай, Бельгутай. Я, ежели что, подсоблю.

* * *

Бельгутай первым выехал из укрытия: стрелять с седла сквозь ветви деревьев было несподручно. Тимофей последовал за нойоном.

Немцы их пока не замечали, так что ничего не помешало татарину плавно оттянуть тетиву к уху, прицелиться хорошенько и…

Длинная стрела понеслась к всаднику, маячившему слева от беглеца. Оп! Славный выстрел! Стрела пробила кольчужную рубаху и застряла в правом боку. Немец повалился из седла. Зацепился за стремя. Испуганный конь шарахнулся в сторону и поскакал прочь, волоча за собой всадника.

Ага, ну вот их и заметили! Немецкий рыцарь растерянно вертит белобрысой головой, его конный оруженосец, прикрываясь щитом, нерешительно кружит на одном месте.

Снова звякнула тетива татарского номо. Вторая стрела устремилась к цели. Рыцарь как стоял, так и рухнул в траву. В светловолосой башке трепетало пестрое оперение на длинном древке.

Видимо, смерть господина окончательно убедила последнего оставшегося в живых германца не испытывать судьбу. Развернув коня и забросив щит за спину, оруженосец изготовился к бегству. Бельгутай потянулся за третьей стрелой, но черный бесермен, неожиданно возникший на пути всадника, опередил ханского посла.

Резкий, едва уловимый взмах руки от пояса… Судя по всему, проворный пешец метнул что-то махонькое, но смертоносное. Нож? Короткий дрот? Немец выпустил поводья, схватился за лицо и, покачнувшись, начал медленно-медленно сползать с коня.

Ему помогли: бесермен подскочил к всаднику, бесцеремонно сдернул его наземь и в следующий миг сам – не вспрыгнул даже – вспорхнул в опустевшее седло.

Явно не собираясь вступать в переговоры с нежданными спасителями, чужеземец вновь устремился к лесистым холмам.

– За ним! – выкрикнул Тимофей, посылая своего гнедка в галоп.

Беглец мчался, плашмя лупцуя коня коротким темным мечом и дергая жесткий повод то вправо, то влево. Сейчас он скакал так же, как прежде бежал, неожиданно и непредсказуемо меняя направление, петляя, словно уходящий от погони заяц, путая преследователей и оберегаясь от стрелы, которая в любой момент могла полететь вдогонку.

В седле черный воин сидел крепко, и конь, чуя сильную руку, покорно выполнял волю всадника. Конь скакал так, будто нес на себе не человека из плоти и крови, а демона. Хотя кто его знает, может быть… быть может…

Все, в общем, может быть.

Тимофей безуспешно пытался догнать беглеца. Где-то позади стучали копыта Бельгутаевой лошадки.

– В коня! – крикнул Тимофей. – В коня стреляй, Бельгутай!

Ветер хлестал по лицу, забивая крик обратно в глотку, разнося слова в клочья, размазывая их по воздуху, сделавшемуся вдруг тугим и упругим. Слышал ли Бельгутай? Нет ли? Понял ли?

Впрочем, степняк и сам прекрасно знал, что нужно делать. Знал, однако не делал. Слишком далеко еще было для точного выстрела на полном скаку. Слишком стремительные зигзаги выписывал по лугу обезумевший немецкий конь.

Наверное, в этой бешеной скачке Бельгутай опасался случайно задеть черного наездника, прильнувшего к лошадиной шее. Ханский посол не желал рисковать. Похититель Черной Кости нужен был ему живым и никак иначе. А поросшие густым лесом холмы – вот они. Рукой до них подать. А в лесу выловить юркого живчика в черных одеждах будет ох как непросто…

Очередной поворот! Опасный, резкий, внезапный. Тимофей по инерции пронесся мимо точки, в которой следовало бы повторить чужой маневр. Не успел, не смог вовремя придержать и повернуть гнедка. Опоздал, просрочил, проскочил! И пока, бранясь сквозь зубы, разворачивал разогнавшегося скакуна по широкой дуге, потерял несколько драгоценных мгновений. А с ними вместе – добрую дюжину саженей. Расстояние, отделявшее его от черного всадника, заметно увеличилось.

Зато Бельгутай на этот раз верно предугадал движение беглеца. Степняк погнал лошадь наперерез и сумел сократить дистанцию. Теперь нойон скакал правее Тимофея и чуть ближе к чужеземцу.

И теперь Бельгутай решился.

Боковым зрением Тимофей видел, как татарин бросил короткий повод и чуть привстал на подтянутых к седлу стременах. Как резко натянул тетиву. И как быстро, почти не целясь, пустил стрелу, удачно поймав миг относительного покоя между двумя лошадиными скачками.

Беглец оглянулся за мгновение до выстрела. Заметил опасность. И отреагировал на нее незамедлительно. Повернул коня вправо, сам подался из седла влево. Повис на одном стремени. Укрылся за хребтом, шеей и развевающейся гривой немецкого жеребца.

Только все это было излишней предосторожностью. Татарская стрела предназначалась не всаднику. Стрела вошла между конских ребер, пригвоздив край вздувшейся на ветру попоны к влажному боку. Конь сделал еще несколько скачков вперед. Рухнул наземь. Перелетел через спину.

Однако всадника под себя не подмял.

Всадник кубарем покатился по траве. Меч и черная заспинная сума с лопнувшими лямками полетели в разные стороны.

Беглец вскочил на ноги сразу, словно и не было сокрушительного падения на полном скаку и удара о землю, способного переломать кости. И вскочив, кинулся не к мечу, как поступил бы любой здравомыслящий воин, а к своему заплечному мешку.

Ну и славно! Тимофей натянул повод, придерживая разгоряченного коня. Направил гнедка между черным бесерменом и оброненным мечом. Так-то оно безопаснее будет…

Бельгутай уже отсекал беглеца от леса. Степняк унесся дальше Тимофея и теперь неторопливо рысил обратно. Лук уже лежал в саадаке, правая рука Бельгутая тянулась к притороченному у седла аркану.

* * *

Тимофей, не торопясь, шагом, подъехал к иноземцу в черных одеждах – помятых, грязных, рваных и перемазанных кровью. Поднял полумаску-забрало на шлеме. Закружил вблизи, разглядывая желтоватое приплюснутое лицо с раскосыми глазами. Ишь, чудно как: вроде бы и похож бесермен на татаро-мунгитское племя, а вроде бы и нет. Что-то все же неуловимо отличало его от степных кочевников. Ладно, разберемся…

– Ну? – спросил Тимофей по-русски. – Пошто и от кого бежишь, мил человек?

Не дождавшись ответа и не рассчитывая особо на него, добавил по-татарски:

– Кто таков будешь?

Затем для порядка задал вопрос по-немецки:

– Куда-откуда путь держишь?

А в ответ – недобрый взгляд исподлобья. Бесермен внимательно следил за всадником, прижимая к животу суму с оборванными лямками.

Тимофей попытался заговорить с незнакомцем на других наречиях, которые знал. Увы, впечатление складывалось такое, будто незнакомец не понимал ни одного человеческого языка. Или не желал выказывать понимание. На слова Тимофея бесермен никак не реагировал. Раненый и безоружный, он только злобно зыркал глазками-щелочками. Хотя безоружный ли? Таким взглядом обычно смотрят, когда измысливают какую-нибудь пакость. Когда живота хотят лишить.

И что у него, интересно, там, за широким поясом, куда потихоньку тянется правая рука?

Нет, не тянется уже. Дотянулась!

Дернулась резко и быстро. На неожиданный, неуловимый бросок – одной лишь кистью, с подкруткой – Тимофей отреагировал скорее интуитивно, чем по велению разума. Вскинул щит, заслоняя лицо, запоздало вспоминая о конном немце, которого тоже… вот так же…

Он едва-едва успел прикрыться! Тук-тук-тук – стукнуло по кожаной обивке. Опустив щит, Тимофей с изумлением обнаружил над умбоном три маленьких дырявых диска с бритвенно-острыми лучами. Черные плоские стальные звезды еще слабо подрагивали, не желая успокаиваться.

Крысий потрох! Не закройся он щитом, эти «звездочки» угодили бы ему в лицо.

Впрочем, метательные звезды и без того сделали свое дело: на время отвлекли внимание. На краткое время, на пару мгновений всего, но и этого хватило. Когда Тимофей вновь глянул на незнакомца, тот уже бежал. Не от него – на него!

– Э-э-э! – Тимофей попытался было осадить прыткого иноземца, потеснить его конем и свалить с ног. Рука потянулась к мечу.

Бесермен опередил. Подскочил к гнедку почти вплотную. Толчок. Прыжок. Короткий пронзительный выкрик-выдох…

Тимофей и не предполагал, что человек способен прыгать так высоко. И так оглушительно кричать. Не догадывался он и о том, что человеческая нога может бить настолько сильно.

А ударила Тимофея именно нога прыгуна. В правый бок, под дых, под пластину нагрудного зерцала. Будто ослопом шарахнули! Кольчуга и толстый поддоспешник смягчили удар, но это помогло мало.

Да, подобной прыти от раненого пешца Тимофей не ждал, а потому и не успел покрепче усесться в седле. Наоборот, потянувшись к мечу в ножнах – всем телом подался влево. Вес щита тоже пришелся на левую сторону. И как нарочно конь, испуганный криком черного бесермена, дернул головой, вырывая повод из пальцев.

Удар прыгучего иноземца сбил дыхание и лишил равновесия. А дальше все уже шло само собой. Нога выскользнула из стремени. Тимофей скатился с седла, как с ледяной горки.

Вообще-то они упали оба, по разные стороны от гнедка. Тимофей быстро поднялся уже с обнаженным мечом. Как ему казалось – быстро. Однако треклятый бесермен, не обремененный доспехом, оказался еще проворнее. Пустующее седло он занял первым. Так и не выпустив, кстати, свою суму.

Гортанный крик. Звонкий шлепок по крупу. Теперь беглец в черном бил чужого скакуна не мечом, а голой рукой. Но бил так, что гнедок Тимофея сразу сорвался с места в галоп.

Однако домчать седока до спасительного леса не успел.

Бельгутай ринулся наперерез. Вслед беглецу взвилась змеящаяся петля. Захлестнула наездника…

Сколь бы ловкой бестией ни был этот черный бесермен, но от татарского аркана уйти не смог. Волосяная веревка выдернула темную фигуру из седла, сбросила в траву. Наземь упала и сумка беглеца.

Бельгутай, не давая жертве опомниться, погнал лошадь по большому кругу. Нойон поволок визжащего пленника за собой, затягивая петлю все туже. Он скакал до тех пор, пока черная одежда иноземца не превратилась в лохмотья, набухшие от крови и сока луговых трав. Когда добыча перестала трепыхаться, Бельгутай остановил лошадь, спешился, отмотал веревочный конец от седельной луки и, сплетя еще одну петлю, направился к полонянину.

Тимофей поспешил на помощь. Бегом, на своих двоих. Меч болтается в ножнах, щит – на левой руке. На языке – бранные слова. В душе клокочет ярость. Надо ж было так опростоволоситься! Чтобы пеший, да безоружный вышиб конного и вооруженого из седла! Позорище! А, впрочем, сам виноват. Внимательнее надо быть с чужеземными бойцами.

Пленник, не шевелясь (утихомирился наконец-то, сердешный!), лежал на спине. Локти притянуты к бокам. Петля, плетенная из жесткого конского волоса, туго впечаталась в руки, грудь и спину. Одежда подрана, лицо исцарапано.

Бельгутай предусмотрительно подступил к беглецу сбоку, осторожно склонился над безжизненным телом, набросил веревку на согнутые ноги.

И безжизненное тело ожило.

Увы, даже проявленная осторожность не уберегла степняка. Иноземец вдруг резко, словно детская игрушка-волчок, крутнулся на спине. Развернулся всем туловом. И из лежачего положения лягнул обоими ногами Бельгутая в лицо.

Отпрянуть нойон не успел. А двойной удар черного бесермена оказался, видимо, не менее сильным, чем тот, который вышиб из седла Тимофея. Шлем с поднятой личиной-тумагой слетел с головы Бельгутая, сам степняк рухнул навзничь, словно сбитый булавой.

Проклятье! Тимофей кинулся к лежащему полонянину.

Ан нет, не к лежащему уже!

Человек в петле еще раз сильно дрыгнул ногами. Без помощи рук, одною лишь спиной оттолкнулся от земли, подбросил себя вверх. Изогнулся дугой, словно червь, легко вскочил на ноги. Метнулся в сторону. И ведь не к спасительному лесу побежал, а опять к своей суме! Ишь, бежит, быстро-быстро перебирая ножками, на ходу подергивая плечами, старается высвободиться из тугой петли. А следом тянется веревочный хвост.

Вот на него-то и наступил Тимофей. Прижал ногой покрепче.

Беглец упал.

Тимофей дернул веревку на себя, наново затягивая петлю. Неугомонный бесермен яростно бился и извивался на земле. И – надо же! – выскальзывал-таки из пут. Не человек, прямо угорь в человеческом обличье…

– Бельгутай! – позвал Тимофей. – Бель-гу-тай!

Степняк приподнялся из травы, ошалело мотая головой и постепенно приходя в себя после страшного удара.

– Держи крепче! – Тимофей бросил татарину конец веревки. Сам бросился к темной фигуре, возившейся в траве.

Бельгутай натянул веревку. Тимофей подбежал к полонянину. Уже наученный горьким опытом – своим и чужим – уклонился от ноги, целившей под полумаску шлема. Навалился сверху, придавливая маленькое верткое тело щитом, как змеюку камнем. Тело под щитом, в самом деле, шипело по-гадючьи, норовило высвободиться, лягнуть, укусить. Щуплого на вид бесерменчика, даже раненного, даже опутанного веревкой и полузадушенного, одолеть оказалось непросто.

Но не невозможно.

Улучив момент, Тимофей размахнулся как следует…

Пудовый кулак обрушился на голову иноземца. Одного удара оказалось достаточно. Тело под щитом вмиг обмякло. И теперь-то уж, похоже, по-настоящему. Тимофей снял шлем. Утер пот со лба. Кто бы мог подумать, что с одним человеком будет столько хлопот?!

* * *

Подошел, потирая разбитые губы, Бельгутай. Неодобрительно покачал головой.

– Убил? Плохо, Тумфи, очень плохо. Мне нужен был живой пленник. Мертвый ничего не скажет.

– Авось, жить будет, – отмахнулся Тимофей.

– Будет? – недоверчиво прищурился татарин. – Знаю я вашего урусского авося. И как кулаком быков валите, наслышан.

– Ну, валить-то валим, – хмыкнул Тимофей, – случается. Так ведь не убиваем же. Зачем животину зря губить? Ты, Бельгутай, того… не причитай понапрасну. Лучше свяжи полонянина, пока не очухался. Как придет в себя – попробуем поговорить. Хотя, сдается мне, нелегкое это будет дело – разговаривать с эдаким татем.

– Легкое, нелегкое – неважно, – буркнул Бельгутай. – Есть много способов развязывать языки.

Как там насчет развязывания языков, Тимофей не знал, но вот пленников вязать татары, конечно, мастера. Пока Тимофей подзывал и успокаивал гнедка, Бельгутай сноровисто опутал бесчувственное тело тугими веревочными кольцами и намертво затянул хитрые узлы.

Нойон пожелал сам везти полонянина. Тимофей возражать не стал. В четыре руки они взвалили крепко увязанный человекоподобный тюк поперек седла Бельгутаевой лошадки. Благо щуплый незнакомец оказался не тяжелее юного отрока или девицы.

– Присмотри-ка за ним, Тумфи, – Бельгутай кивком указал на пленника.

Поймав вопросительный взгляд Тимофея, татарин пояснил – как-то поспешно и нарочито небрежно:

– При нем сумка какая-то была. Пойду поищу. Вдруг что ценное в ней.

«Э-э, нет, – мысленно усмехнулся Тимофей. – Так дело не пойдет».

– Я сам, – коротко бросил он. – Я знаю где. Я сейчас.

И вскочил в седло. Быстро, пока Бельгутай не остановил.

А ведь пытался.

– Погоди! – растерянно прокричал вдогонку степняк. И требовательно: – Сто-о-ой, Тумфи!

Нойон бросился было к нему – перехватить повод. Ан поздно…

Тимофей уже мчался за сумой полонянина. Если черный бесермен так ею дорожил, если так цеплялся за нее, то в самом деле не мешало бы в нее заглянуть. Причем желательно раньше Бельгутая. Очень может быть, что именно там и припрятана Черная Кость, из-за которой столько шума.

Ага, нашел! Тимофей с седла пригнулся к земле, на скаку выцепил из травы темную котомку. Натянул повод, останавливая коня. Осмотрел добычу.

Ничего вроде бы особенного. Невзрачная сумишка из плотной ткани. Оборванные лямки. Махонькая дырочка – видать, след от стрелы. Под тканью прощупывалось что-то твердое, округлое. Небольшое и не очень тяжелое. Туго затянутые ремешки не позволяли заглянуть внутрь. М-да, так просто их и не распутаешь. Легче взрезать мечом.

Тимофей потянулся к оружию.

– Тумфи! – резкий окрик Бельгутая заставил его оглянуться. Было что-то в призыве степняка такое… нехорошее что-то было.

Татарин с непокрытой головой – ишь ты, даже сбитого шлема не надел: видать, торопился очень! – уже сидел в седле и подъезжал к нему. Поперек мохнатой низкорослой лошадки лежит бесчувственный пленник. В руках у Бельгутая лук. На тетиве стрела. Тетива оттянута к уху. Узкий граненый наконечник направлен на Тимофея.

«А ведь не промахнется, крысий потрох! – пронеслось в голове. О меткости ханского посланца Тимофей уже знал не понаслышке. – Если будет стрелять, с такого расстояния положит сразу. Но неужели в самом деле будет?»

– Зачем ты хватаешься за меч, Тумфи? – недружелюбно спросил Бельгутай. Прищуренный глаз нойона холодно смотрел из-за костяной накладки лука. – Не нужно этого делать. И сумку отдай. Просто отдай и все, ладно? Я сам посмотрю, что в ней.

Две или три секунды они молча давили друг друга взглядами. В луговой траве звенели цикады. Над поросшими лесом холмами щебетали птахи. Но никчемные сторонние звуки эти лишь усиливали повисшую между всадниками тишину, отдающую могильным безмолвием. Сквозь живительные запахи отчетливо пахнуло смертью.

Тимофей гадал про себя, как долго сможет удерживать Бельгутай тугой номо в натянутом состоянии. Наверное, долго. Наверное, столько, сколько потребуется нойону. Пока, во всяком случае, рука степняка не дрожала. Зато дрожал, казалось, воздух, пронизанный взорами двух пар человеческих глаз.

Еще секунда. Еще… А на следующей затянувшаяся напряженно-угрюмая тишина вдруг кончилась. Оборвалась. Сама. Нарушенная не Тимофеем и не Бельгутаем.

Крики и треск проламывающейся сквозь густые заросли конницы донеслись с противоположной стороны луга – из того самого леса, откуда не так давно они сами выбрались на открытое пространство. Приближался враг. Их общий враг.

Тимофей и Бельгутай разом отвели глаза друг от друга. Оба теперь смотрели в одну сторону – туда, где из зеленой стены на зеленое поле выезжали вооруженные всадники. Около полусотни рыцарей, оруженосцев и конных арбалетчиков. А в первых рядах… Ну конечно! Геральдические львы барона Зигфрида фон Гебердорфа отливали золотом – в первых рядах.

Значит, погоня. Значит, латиняне не отстали и не потеряли следа.

Вступать в схватку со столь многочисленным противником – бессмысленно. А переговоры…

Ф-ф-ш-ш-ших-х! – в воздухе шелестнула первая стрела – короткая и толстая, пущенная из мощного арбалета. И сразу за ней, над головой Тимофея – ф-ф-ш-ш-ших-х! – пронеслась вторая.

В общем, переговоры с преследователями отчего-то тоже вести не хотелось. Особенно на поле, где уже лежит мертвый германский рыцарь и его воины.

Третий арбалетный болт – ш-ш-шух-х-х! – вошел в землю у копыт Бельгутаевой лошадки. К счастью, немецкие стрелки были то ли не очень меткими, то ли очень торопливыми. Что, в общем-то, одно и то же.

Бельгутай спустил тетиву. Стрела, прежде целившая в грудь Тимофея, полетела в германцев. Следом вторая, третья. Так быстро умеют посылать стрелы только татарские лучники.

Одна стрела предназначалась фон Гебердорфу. Но барон ловко принял ее на щит. Зато две другие нашли своих жертв. Упал с седла всадник из первой шеренги. Еще под одним рухнула на полном скаку лошадь. Но из густых зарослей выезжали все новые и новые латиняне.

– Тумфи! – Бельгутай указал на лесистые холмы.

Да, только там можно было спастись. Хотя бы попытаться спастись. Тимофей кивнул нойону. Сунул трофейную котомку в седельный мешок, наподдал пятками по конским бокам. Сейчас следовало уходить от погони. Все остальное потом. Все споры, все ссоры и все разговоры.

В отличие от черного бесермена, они неслись к холмам кратчайшим путем – по прямой, но не так быстро, как хотелось бы. Бельгутай начинал отставать. Неудивительно: его лошадке приходилось тащить на себе двойной груз.

– Бросай полонянина! – прокричал Тимофей.

Бельгутай мотнул головой. Вот ведь упрямый степняк!

Тимофей оглянулся. Арбалетные болты больше не свистели над головой: самострел – не лук, его перезаряжать – целое дело, да и стрелков среди преследователей оказалось не так много. Зато латинянские рыцари из первой шеренги неумолимо приближались. А десятка три конных оруженосцев и кнехтов, рассыпавшихся по полю, уже охватывали беглецов с флангов.

Начиналась облава, от которой уйти будет не просто. Если вообще удастся уйти.

Они влетели в ложбину, поросшую ивняком. Не сбавляя скорости, с хрустом ломая подлесок, промчались через дубовую рощицу на пологом склоне. Вломились в густой, но небольшой лесок, на время скрывшись от погони. И все же это была лишь недолгая отсрочка.

За спиной, справа и слева, слышались азартные крики и хруст веток. А лошадь Бельгутая выдыхалась.

– Бросай! – Тимофей снова повернулся к нойону. – Бросай, говорю, крысий потрох, пока головы не лишился!

Бельгутай пленника не бросил. Он вдруг резко натянул повод, останавливая лошадь.

– Ты что творишь, дурень?! – взорвался Тимофей.

И осекся.

Увидев то, что степняк уже разглядел среди деревьев.

Тоже дернул повод на себя.

* * *

Что это?!

В зелени леса зияла клубящаяся, сочащаяся тьмой дыра размером с небольшие ворота. Ворота?.. А ведь так и есть. Ворота в ночь средь бела дня. Мглистое ничто, небрежно раздвинувшее листву и неведомым образом изогнувшее древесные стволы и ветви.

Хотя нет, это была все же не сплошная чернота. Если присмотреться… Частое мерцание парящих ни-в-чем разноцветных искорок (синие, красные, оранжевые, зеленые, фиолетовые, розовые, они походили на свечные всполохи за цветными витражами) позволяло разглядеть бесконечный прямой коридор с неровными колышущимися стенами, полом и потолком. Коридор уходил в никуда. В нем не было видно ничего, кроме искрящейся тьмы и шевелящегося мрака.

ЧТО?! ЭТО?! А впрочем, какая разница? Тимофей улыбнулся. Разверзшийся перед ними путь вел в неизвестность, но зато он уводил отсюда! Не все, выходит, дороги перекрыты латинянами. Эта – нет. А не к ней ли так спешил черный бесермен? Если так, то должна же она куда-то привести!

За спиной стучали копыта, звенело железо, кричали люди и хрипели кони. Погоня приближалась, и размышлять было некогда. Бояться тоже.

Промелькнула в воздухе и канула где-то в разверстой черной дыре арбалетная стрела. Ага, значит, не все самострелы преследователей еще разряжены.

– Бельгутай! – крикнул Тимофей. – Туда! Быстро!

Недолгое замешательство отразилось в глазках-щелках татарского нойона, но вот он уже правит к темному разрыву в зеленой стене. Низенькая мохнатая кобылка мотает гривастой головой, не желая вступать в пугающий мрак. Но опытный наездник охаживает лошадь плетью, сминает волю животного, заставляет преодолеть инстинктивный страх.

Верный гнедок под Тимофеем тоже заплясал, заартачился, отступил назад. Тимофей гикнул в поджатое ухо, наподдал пятками. Ударил плашмя мечом, болью изгоняя страх.

Конь перестал пятиться. Всхрапнул, шагнул вперед. Осторожно, медленно. А надо бы быстрее.

Еще один удар по крупу окончательно сломил упрямство жеребца. Гнедок сорвался с места. С отчаянным и жалобным ржанием ринулся вперед. Одним прыжком влетел в искрящуюся черноту. Очутился там почти одновременно с обезумевшей лошадкой кочевника.

Тьма окружила, окутала и поглотила их. Пригасила звуки леса, отсекла шум погони. А потом и вовсе свело на нет. Всё. Все звуки. Весь шум. Даже лошадиные копыта во мраке не стучали, как прежде. Копыта бесшумно отталкивались от чего-то мягкого и пружинящего.

Странное ощущение… Они словно скакали по толстому, влажному слою хвои и опавших листьев сквозь дремучий ночной лес с единственной тропкой-просекой. И будто сплошная стена деревьев сливалась с чернотой пасмурного неба, а землю, хвою и листья под копытами укрывали чернильные ручьи, едва различимые в скупом свете мерцающих гнилушек.

И все же это был не лес.

Это был прямой, как жердь, нескончаемый проход сквозь ничто. Проход, в котором едва-едва смогли бы разъехаться двое верховых. Эта была дыра, проткнутая в пространстве, нора без изгибов и разветвлений, но с подвижными и расплывчатыми очертаниями. Впереди, где поблескивали искорки, темнота размягчалась, становилась податливой и едва-едва осязаемой. Перед лошадиными мордами она была подобна расступающемуся туману. Однако там, где путеводных искорок не появлялось вовсе, тьма обращалась в упругую стену. Шарахнувшийся влево конь Тимофея сразу же на нее наткнулся. Да и сам Тимофей явственно ощутил бедром мягкий холодный толчок. Словно уперся в чью-то неживую плоть.

Границы сплошной непреодолимой черноты сжимались и разжимались. Искорки впереди то расширяли проход, то, наоборот, сбивались под натиском черных стен в сияющую цепочку – так, что уже не представлялось возможным скакать стремя в стремя. Можно было только друг за другом. Но при этом всегда ясно было, куда именно нужно скакать. Вперед и прямо. Только вперед, только прямо.

Бельгутай что-то кричал. Но об этом Тимофей догадался лишь по раскрытому рту степняка. Никаких звуков здесь, в этом странном месте, по-прежнему не рождалось и не умирало. Наверняка из лошадиных глоток тоже вырывалось ржание, но и лошадей слышно не было. Тимофей вдруг понял, что кричит сам. Кричит и не слышит себя.

Потом глаз уловил в мерцающем сумраке справа движение – слабое, медленное. Странное, чуждое. Которого быть не должно. Тимофей перестал кричать, повернул голову. Стрела! Арбалетный болт, влетевший сюда еще до того, как въехали они. Или это уже другой – пущенный им вслед?

Оперенный снаряд словно парил в воздухе. Висел рядом, у правого виска Тимофея. Он двигался чуть-чуть, едва-едва. То на полпальца вперед, то на полпальца назад, уходя под конский скок то вверх, то вниз. Судя по всему, стрела летела с той же скоростью, с какой скакали всадники. Или с близкой к ней скоростью. Или с тем же отсутствием скорости – сейчас это трудно было определить наверняка. Скорее всего, и скорость, и пространство, и время здесь не имели значения. Хотя, возможно, значение их было иное, непривычное, непонятное, непостижимое.

Тимофей завороженно смотрел на болт, пущенный из мощного самострела и зависший у лица. Смотрел и видел в мерцающем сиянии разноцветных искр все, в деталях и подробностях. Толстое оцарапанное древко. Массивный туповатый наконечник, чуть выщербленный по краю. Оперение из плотной бересты…

Тимофей непроизвольно потянул к стреле руку: тронуть, взять, убедиться, что она есть, что не привиделась. Не успел. Арбалетный болт начал отставать. Не падая, не прекращая полета, не меняя траектории, стрела ушла назад, будто не имела больше сил состязаться с всадниками.

Стрела отдалялась. Сначала медленно. Словно выдыхаясь в затянувшемся полете.

Потом – быстро. Будто ее пустили снова. Только на этот раз – оперением вперед.

Провожая стрелу глазами, Тимофей оглянулся.

И не увидел ничего, кроме искрящегося мрака. Сзади пала плотная завеса, отсекая все, что оставалось за спиной. Зато впереди…

Свет! Далекий, едва различимый, но настоящий солнечный свет, совсем непохожий на разноцветное мельтешение колдовских искр.

Темная завеса впереди поднималась, будто кто-то гостеприимно откидывал полог шатра.

Тьма заканчивалась. Так быстро? Так скоро?.. Или, быть может, на самом деле уже минула целая вечность?

Залитое светом окно с неровными сжимающимися и расширяющимися краями стремительно приближалось. Выход? Да, это должен быть выход. Если то, куда они вошли, было входом.

Окно приближалось. Надвигалось. На них, на тьму. Быстрее, чем летит стрела. Быстрее, чем проносится мысль.

Тимофей успел разглядеть облака и скалы, сумел различить чей-то смутный размазанный силуэт. Как вдруг…

Яркая беззвучная вспышка слева вдруг разорвала черную стену упругого мрака.

И сразу резкий рывок. Туда же – влево.

Словно и его самого, и коня захлестнуло петлей огромного аркана, и кто-то невидимый потянул к себе добычу.

Дернулся под седлом жеребец. Ухнуло сердце, провалившись куда-то в сведенное спазмами брюхо. На миг остановилось дыхание. Краем глаза Тимофей заметил: Бельгутая тоже что-то неумолимо тащит вслед за ним.

* * *

Темный коридор раскололся надвое. Вернее, из одного большого и прямого прохода их утянуло в только что возникшее тесное ответвление, где не было уже ни тьмы, ни переливчатой игры маленьких искрящихся звездочек. Где был свет, но не солнечный. Иной. Бело-голубой. Похожий на свет застывшей молнии – яркий, слепящий, холодный. Свет, в котором невозможно видеть ничего, кроме самого света.

Перестав что-либо понимать, и не пытаясь даже, Тимофей просто вцепился в повод и отвернулся от слепящего потока. Сзади скакал (летел? падал?) Бельгутай с пленником поперек седла. За Бельгутаем клубилась искристая тьма, озаряемая бликами новых вспышек. Беззвучные молнии рвали коридор в клочья, и их яркий свет причудливым образом мешался с мраком. Разноцветье искр слабо, едва заметно подкрашивало эту мешанину хаоса. Мелькали чьи-то тени. Чьи? И тени ли это вообще?

Погоня? Латиняне преследуют их с Бельгутаем даже здесь? Или это не латиняне вовсе? И что? Неужто поймали? Вырвали?

Кто? Как? Куда?

Вопросы, вопросы… Вихрь вопросов в голове. И ни одного ответа.

Их снова вышвырнуло из света во тьму.

И опять тьма была не кромешной. Только теперь светили не искры – огни. Факельные огни, между которых влетел Тимофей.

И будто лопнуло что-то. Исчезла обволакивавшая его глухая ватная пелена. Вернулись… ворвались в уши звуки. Истошно-жалобное ржание. Крик – Бельгутая и его, Тимофея, тоже. Стук копыт, звон железа. Эхо, отраженное от стен.

Какое эхо?! Какие стены?!

Перед глазами промелькнул низкий сводчатый потолок, который вдруг возник из ниоткуда и едва не сбил шлем с головы.

Что это? Подземелье?!

Тимофей инстинктивно пригнулся к гривастой шее скакуна. И в тот же миг почувствовал, что падает. Вместе с конем. И с коня…

Разгоряченному сознанию все происходящее казалось каким-то замедленным, неправдоподобным и неестественным. Гнедок, рухнувший на подломившиеся ноги, перевалился через голову. Тимофей кубарем покатился с седла. На миг в поле зрения попала вывернутая назад конская морда, оплетенная ремешками узды. Оскаленная, в клочьях пены пасть с закушенными удилами между крупных желтых зубов. Глаз, едва вмещавший в себе ужас, боль и безумие, рвущиеся наружу. Поджатые уши. Разметавшаяся грива.

Потом конь остался где-то позади, а Тимофей все катился, катился… В бешеном калейдоскопе мелькали каменная кладка, земляной пол, горящие факелы.

Сзади упала лошадь Бельгутая. Тимофей, распластавшийся, наконец, на твердой земле, видел, как рухнули со степной кобылки ханский посол и бесермен-полонянин. Бельгутай практически сразу вскочил на ноги, вырвал из ножен саблю, чудом удержавшуюся на поясе. Замер, занеся изогнутый клинок над головой. На полу слабо зашевелился пленник – то ли приходя в себя, то ли пытаясь освободиться от пут.

Мохнатая татарская лошадка поднималась, ошалело тряся головой. А вот гнедок Тимофея встать уже не сможет. Ободранные бока, мелко подрагивающие переломанные ноги, неестественно вывернутая шея… Верный конь умирал. В темном влажном зрачке отражалось пламя сбитого факела. Еще несколько факелов горели на стенах. Правда, странно как-то горели: ярко, с треском, но без дыма и чада.

В стене сзади зияла дыра с рваными краями. Словно и не каменная кладка это, а мягкий войлок, пробитый гигантской рогатиной. Нет, не пробитый даже. Прожженный. Дыру заполнял слепящий голубовато-белый свет, который так и норовил выплеснуться наружу. Но не давали.

Чуть в стороне (а иначе попросту смели бы и затоптали), в небольшой темной нише стояла согбенная фигура в распахнутом темно-синем кафтане. Поверх кафтана – алый плащ-корзно с крупной золотой застежкой на правом плече. На голове – отороченная соболем шапка. На ногах – зеленые сафьяновые сапоги. Человек у пробитой стены широко раскинул руки, будто ловил кого-то.

Или удерживал.

– Кто это, Тумфи?! – негромко и настороженно спросил Бельгутай.

Тимофей ответил не сразу.

Неужели…

У Тимофея аж дух перехватило. А ведь точно он! Горбатый князь-волхв! Угрим Ищерский!

Да, человек у стены был не просто пригнут к земле. Он был переломлен и перекошен выступающим наростом, которого не скрыть ни княжеским кафтаном, ни воинским доспехом. Именно по горбу, еще не видя лица, Тимофей и узнал князя.

– Тумфи? – не унимался Бельгутай, – Кто этот шаман?

– Это князь, – пересохшими губами ответил Тимофей. – Мой князь.

– Угорим-коназ? – изумленно прошептал степняк. – Но что он здесь делает, Тумфи? И где мы вообще?

– Не знаю, – шепнул Тимофей.

И это чистая правда. Подземная зала, в которую они перенеслись неведомым образом, была ему незнакома.

Тимофей огляделся. Очень, кстати, странная зала. Достаточно просторная, но все же, как выяснилось, малопригодная для скачек, она, судя по древности кладки, была возведена в незапамятные времена. А вот кем, зачем и где? Тимофей покосился на князя. Только он мог знать ответы. Но Угриму, похоже, сейчас было не до разговоров.

Горбун с усилием сдвигал раскинутые руки. И, словно повинуясь ему (а скорее всего, без всяких «словно», а именно повинуясь), дыра в стене сужалась и затягивалась буквально на глазах. Как рана, окропленная поочередно мертвой и живой водицей.

Там, где только что полыхал свет, проступали тесаные каменные глыбы – грязно-серые, шершавые, массивные, намертво сцепленные друг с другом уже не столько крепящим раствором, сколько временем и собственным весом. Срастающиеся плиты постепенно душили и вбирали, втягивали в себя голубовато-белый разрыв.

Прошло еще несколько мгновений. Князь-горбун уже держал руки не раскинутыми в стороны, а прямо перед собой. И неумолимо сводил их все ближе и ближе. Так, наверное, хлопают в ладоши, находясь в густом киселе.

От сияющей бреши в стене, через которую проскочили два всадника, теперь оставалась небольшая щель, напоминавшая узкую, неестественно длинную бойницу. Но едва княжеские длани коснулись одна другой, как слепящий свет погас. Щель исчезла. Порванная ткань пространства стянулась, не оставив следа.

Сплошная кладка, незыблемая и неподатливая, как скальная порода, сомкнулась окончательно. Проход в никуда закрылся. Или выход из ниоткуда.

Князь вытер пот со лба. Бросил через плечо:

– Ну, здравствуй, что ли, Тимофей.

И лишь потом повернулся.

– Здрав буди, княже, – Тимофей едва расслышал собственный голос. Слова с великим трудом протискивались сквозь пересохшие губы.

Глава 7

Тихонько шипели и потрескивали диковинные бездымные факелы. Плясали по стенам тени и огненные блики. Нерешительно переминался с ноги на ногу Бельгутай с обнаженной саблей в руке. Настороженно косилась на горбатого князя степная лошадка. Затих, испустив последний вздох, верный гнедок Тимофея. Пленник, пришедший в себя, – и тот оставил тщетные потуги освободиться. А Тимофей все беззвучно открывал и закрывал рот, не зная, что еще сказать.

Угрим вышел из ниши. Невысокий от природы и выглядевший еще более низким из-за горба, переломившего хребет, он едва доставал макушкой до груди Тимофея. Но слабым или немощным князь-волхв не казался: наоборот, от его кряжистой сутулой фигуры веяло особой колдовской мощью – исконной, древней, твердой и несокрушимой, как кремень.

Факелы осветили худощавое лицо Угрима – непривлекательное для юных дев, но внушающее уважение и почтение мужам, знающим жизнь и людей. Нос со столь же явственной горбинкой, как нарост на спине. Умные, чуть насмешливые глаза. Черные зрачки – будто капельки смоли в молоке белков. Густая борода. Из-под собольей шапки выбивались длинные седеющие волосы. Уж который год седеющие, но не седые. Истинный возраст князя трудно было определить. Прочесть его мысли было невозможно.

Цепкий взгляд горбуна ощупал Тимофея с ног до головы.

– Рад тебя видеть, – произнес Угрим. Сказано это было таким тоном, будто князь только вчера расстался с Тимофеем.

– А уж как я рад! – с усилием выдавил из себя Тимофей. – Но позволь, княже… где мы?

– В Острожце, – хмыкнул Угрим. – Где же мне еще быть-то?

– Так это… – Тимофей еще раз огляделся. Растерянно и непонимающе. – Это… вот…

– Под детинцем мы, Тимофей, под детинцем, – с усмешкой пояснил князь. Но этим лишь сильнее запутал.

– Нет таких подвалов под детинцем, княже, – осторожно заметил Тимофей.

– Есть. Эти подземелья расположены ниже, под подвалами. И прежде знать тебе о них было ни к чему, – Угрим предпочел пока ограничиться краткими и маловразумительными ответами.

Взгляд князя скользнул по Бельгутаю, по связанному пленнику…

– Я смотрю, ты не один, – Угрим сменил тему разговора. – Со товарищи…

Замечание не звучало как вопрос, но Тимофей воспринял его именно так.

– Этот, который с саблей, – ханский посол, – объяснил он. – Я при нем толмачил. А вот что до второго бесермена, тут мне сказать нечего, княже. Дерется он знатно. Ловок, как кошка, скользок, как угорь, быстр, как кречет. Вот и все, что о нем знаю. Он у Феодорлиха умыкнул одну вещицу, прямо из императорского замка вынес и…

– Где? – резко оборвал князь.

– Что где? – не сразу понял Тимофей.

– Похищенное где?

– Не знаю, княже. При нем было только это вот…

Тимофей шагнул к своему мертвому коню, вынул из седельной сумы заплечную котомку пленника.

И полонянин вновь удивил. Черный бесермен дернулся – резко, сильно. Немыслимым образом вывернул суставы, сдирая кожу и собственной кровью смачивая тугие узлы. Выскользнул из пут. И вот уже свободна одна рука, а вот – и вторая. Вырваны из петель ноги. Веревки падают на пол. Пленник привстает, готовясь к прыжку…

– У-у-у, крысий потрох! – Тимофей отбросил суму и схватился за меч, не зная еще, рубить ли треклятого бесермена насмерть или вновь попытаться скрутить.

Бельгутай тоже поднял саблю.

Но князь-волхв опередил их обоих. Угрим всего лишь повел ладонью по воздуху и…

Испуганно заржала, шарахнувшись в сторону, лошадка Бельгутая.

Тимофей тоже невольно отшатнулся назад, когда из сводчатого потолка прямо над головой пленника вдруг выдвинулся каменный зуб. Миг – и зуб этот с сухим хрустом прикусил темную фигуру, Однако серая шершавая масса не смяла человека в лепешку, а лишь прижала его к полу. Растекшиеся, будто расплавленный воск, глыбы охватили руки, ноги и бока полонянина, облекая того в тесную каменную клеть.

Из бугрящихся валунов осталась торчать только голова. Лицо пленника побагровело, налилось кровью – то ли от тяжести, навалившейся снаружи, то ли от бессильной злобы, распирающей изнутри. На князя и Тимофея смотрели узкие ненавидящие глаза.

Смотреть и испепелять взглядом – вот, собственно, и все, что оставалось теперь замурованному заживо бесермену. Даже шевельнуть пальцем было не в его власти. Колдовские оковы из камня – это не веревки. Из таких оков не выскользнешь.

Впрочем, не только полонянин лишился возможности двигаться. Застывший от изумления Бельгутай тоже был сейчас подобен каменному столбу. Да и сам Тимофей чувствовал себя так, будто его со всех сторон обложили неподъемными валунами: ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Дела! Ничего подобного от своего князя он не ожидал. И не догадывался даже, что Угриму по силам этакое.

– Ну? И чего пялишься, как на диво-дивное? – недовольно окликнул его Угрим.

Тимофей с трудом сглотнул вставший поперек горла ком. А разве нет? Разве не диво? Не дивное разве?

– Так… это… того… – прохрипел он. – Не знал я, княже, что ты на такое способен!

Горбатый волхв усмехнулся.

– Не каждому в этом мире ведом предел своих собственных возможностей, а уж чужих – и подавно. Ладно, хватит глазами хлопать. Показывай, что в суме.

Тимофей поднял с пола бесерменскую котомку, взрезал мечом ремешки. Раскрыл. Под плотной черной тканью обнаружилось…

Больше всего ЭТО походило на граненое яйцо, высеченное из чистейшего хрусталя. Большое яйцо – с человеческую голову в шеломе. Гладкая, переливающаяся в факельном свете оболочка – помечена странными письменами. А внутри… Да, все верно, внутри, под толстой, бесцветно-льдистой коркой вмурована ЧЕРНАЯ КОСТЬ, обтянутая темной потрескавшейся кожей…

Это была невероятно усохшая рука, согнутая в локте. Настолько маленькая, что ее можно было бы принять за руку младенца, если бы не тонкие и длинные, очень длинные пальцы вместо обычных пухлых детских коротышей. Из скрюченных по-стариковски перстов торчали ногти, напоминавшие когти хищного зверя. Рука была срезана у самого плеча, причем срезана аккуратно и ровно: на кости не видать ни щербинки, ни скола.

– Это добыча Великого хана! – Бельгутай вдруг решительно шагнул вперед. Обнаженная сабля нойона хищно поблескивала в факельных огнях.

Ищерский князь окинул степняка тяжелым взглядом. Понял ли Угрим сказанное по-татарски, нет ли? Скорее всего, нет. Хотя, как знать… Тимофей никогда не ведал, где пределы понимания проницательного князя-волхва.

Угрим, не удостоив Бельгутая ответным словом, повернулся к Тимофею.

– Так, говоришь, это ханский посол?

– Он самый, – кивнул Тимофей. – Хан направил его к Феодорлиху, а теперь…

– Теперь он останется здесь, – перебил Угрим. – В качестве гостя…

– Это добыча хана! – не унимался Бельгутай. С саблей наголо нойон подступал к ним. И к суме черного бесермена.

– Или в качестве пленника, – весомо, спокойно и холодно добавил Угрим.

– Но, княже!.. – Тимофей растерянно посмотрел на Угрима. – Негоже это удерживать силой чужих послов.

– Он многое видел, и многое знает, Тимофей. Его отпускать нельзя. Сейчас, во всяком случае.

– Но ведь хан вроде как наш союзник… – вновь осмелился вставить слово Тимофей.

– И я хочу, чтобы он оставался союзником впредь, – отрезал князь-волхв. – Столько времени, сколько это нужно. Объясни послу, что у него нет выбора. Если будет противиться – умрет.

– Но…

– Не спорь! – гневно сверкнул очами Угрим. – Не иди против княжьей воли!

Тимофей вздохнул. Негромко, отведя глаза в сторону, произнес по-татарски:

– Бельгутай, тебе придется задержаться.

Добавил поспешно, словно оправдываясь:

– Князь приказал.

Узкие глаза степняка вовсе превратились в злые щелки, ноздри, наоборот, гневливо расширились.

– Бельгутай, мне самому все это не по нраву, но князь…

– Я не подчиняюсь приказам твоего коназа-шамана, Тумфи! – вскинул голову нойон. – Я не подчиняюсь прочим урусским коназам. Я посол Великого хана и выполняю только его волю. Я должен вернуться в ставку Огадая. И я отвезу ему это.

Изогнутый клинок указал на прозрачный кристалл с костлявой рукой.

– Пусть твой коназ отдаст Черную Кость, и Великий хан щедро его возблагодарит.

– Дурень! – качнул головой Тимофей. – Князь сейчас в своей вотчине и в своем праве. Если он сам не сочтет нужным, то ничего никому отдавать не станет. И тебя отсюда никто против его воли не выпустит. Живым – так точно.

– Тогда я убью твоего коназа, Тумфи!

* * *

Угрим лишь усмехнулся, когда кривая полоска заточенной сабли дернулась в его сторону.

– Не глупи, Бельгутай, – нахмурился Тимофей.

Бесерменская сума с яйцом-самоцветом вновь полетела наземь. Обнажив меч, Тимофей встал между послом и князем.

– Живота лишиться хочешь? Или в камень обратиться, как этот вот…

Тимофей скользнул взглядом по полонянину, закованному в каменный панцирь. Бельгутай ничем не выказал страха. Нойон был не робкого десятка и, похоже, всерьез собрался биться с колдуном.

– Если мне суждено погибнуть сразу – хан отомстит! – прохрипел степняк по-татарски. – Если меня сгноят здесь – хан отомстит!

Что верно, то верно. Степняки люто мстят за своих. Тимофей покосился на князя, однако Бельгутай не дал ему сказать. Бельгутая несло, в раскосых глазах полыхала ярость.

– Никто не смеет поднимать руку на обладателя ханской пайзцы, – посол благоговейно тронул продолговатую золотую пластину на шее, – ибо дерзновенная рука будет отсечена по самую голову! Если твой горбатый коназ, Тумфи, самонадеян и глуп настолько, что не понимает таких простых вещей, пусть готовится к худшему. Скажи ему: тумены Огадая вытопчут ищерскую землю, сотрут с лица земли его жалкий городишко, сроют до основания стены, обвалят эти подземелья, а его самого сварят заживо в кипящем масле. С тобой вместе сварят, Тумфи, если ты не сможешь образумить своего коназа.

Татарин умолк, переводя дух.

– Что, Тимофей, шибко бранится, да? – скривил губы Угрим.

– Местью пугает, – хмуро, без тени улыбки, ответил Тимофей. Нечему тут было улыбаться. – Говорит, что хан…

– Чепуха! Ничего нам Огадай не сделает, – отмахнулся Угрим.

По мнению Тимофея – слишком уж легкомысленно.

– Княже, вообще-то вредить ханскому послу с охранной пайзцой, это как с огнем играть. Беда будет.

Угрим оскалил крупные зубы:

– Не будет. Татарин надеется на связь со своим шаманом, только пустая это надежда. Когда порвался темный путь, по которому вы сбежали от латинян, вместе с ним порвались колдовские связи и раскололись наложенные на вас магические щиты. Ханский посол больше не несет на себе чужого волховства. Как и ваш пленник. Как и ты сам. На тебе теперь тоже нет моей защиты. Объясни это послу. Скажи, что помощи ему ждать неоткуда.

Бельгутай выслушал Тимофея с недоверием и сабли не убрал.

– Даже если твой коназ говорит правду, Тумфи, это ничего не меняет. Гнев Великого хана будет страшен, вне зависимости от того, когда откроется истина и наступит время кары – через неделю, месяц или год.

– О какой каре ты говоришь? – вздохнул Тимофей. – Пойми: Огадай никогда не узнает, где и почему ты сложил свою дурную голову. Хан будет мстить латинянам, а не нам. Ты погибнешь напрасно. Твоя смерть никому не принесет пользы. Так что лучше спрячь сабельку.

Напряженная пауза тянулась секунду, вторую, третью…

На миг Тимофею показалось, будто степняк готов согласиться, смириться и отступить. Но так только показалось. И только на миг. Ханский посланец лишь пустил пыль в глаза обманной покорностью. Склонившаяся было сабля вдруг ударила снизу. Со звоном оттолкнула прямой клинок, преграждавший путь к князю.

Рубить Тимофея Бельгутай, правда, не стал. Просто отпихнул широким изогнутым наплечником. Шагнул в обход… Ловко проскользнул между Тимофеем и стеной подземелья. Потом – стремительный рывок к Угриму. Бельгутай скакнул вправо-влево, стараясь запутать противника, не дать припечатать себя сверху каменным столбом, как это случилось с черным бесерменом, и, по возможности, уйти от другого Угримова колдовства. Тимофей бросился следом, но поздно.

Снова в вытянутой руке нойона кривой молнией блеснула востроносая сабля. Таким клинком можно было не только рубить, но и колоть. И сейчас Бельгутай наносил именно колющий удар, стремясь поскорее достать жертву. Заточенное острие целило в сгорбленную фигуру князя, не защищенного ни доспехом, ни хотя бы легкой кольчужкой.

Еще миг – и татарский клинок пропорет княжеский кафтан и то, что под ним.

И ведь пропорол бы, стой перед Бельгутаем обычный человек. Но князь-волхв не был обычным противником.

Угрим не отступил и не отпрянул назад. Он просто исчез с одного места и появился в другом – в доброй полудюжине шагов. Не изменив позы, не шевельнувшись. И только колыхание опадающего плаща свидетельствовало о том, что движение все же было. Молниеносное, неуловимое глазом. Как такое произошло, какое заклинание использовал Угрим, Тимофей не знал. Ему лишь почудилось, будто князю помогла сама земля, вернее, земляной пол подземелья. Пятачок, на котором стоял Угрим, раздвинув твердь позади, в мгновение ока вынес князя из-под опасного удара.

– Х-х-у! – коротко выдохнул Бельгутай.

Сабля проткнула воздух. Степняк замер в недоумении. Вытянутая рука, выброшенный в смертоносном выпаде кривой клинок…

А в следующий миг последовал ответный удар.

Угрим, шепнув что-то краткое и невнятное, быстро свел и тут же развел руки. Хлопка при этом слышно не было. Было слышно другое.

Треск. Испуганное ржание степной лошадки под невысокими сводами.

На этот раз каменный зуб, нет – сразу два зуба выдвинулись не из сводчатого потолка, а из стен подземелья. Массивные, неровные, тупые, они устремились навстречу друг другу, словно две горизонтально подвешенные колонны. Словно два тарана, одновременно ударившие с разных сторон. Сомкнулись на неуловимую долю секунды. Грохнули один о другой перед лицом Бельгутая. Схлопнулись, срослись, соединились. Поймав, сдавив и вобрав в себя выставленный вперед изогнутый клинок.

Камень глухо и сухо стукнул о камень. Звонко и жалобно пропела боевая сталь, зажатая между провернувшимися валунами. Искры, дымок…

Каменные зубья разошлись с той же скоростью, с какой выдвинулись из стен. Вросли обратно в кладку. Исчезли, будто не было их и в помине. Только звякнула об пол искореженная, изломанная, выщербленная и пожеванная полоска металла. Татарская сабля переломилась над самым эфесом. В кулаке Бельгутая осталась лишь бесполезная рукоять.

Степняк зло ощерился. В узких щелочках глаз все еще полыхало пламя. Бельгутай покосился на перепуганную, забившуюся в угол лошадку. На лук в саадаке, притороченном к седлу, на колчан со стрелами…

– Тимофей, скажи послу, что в следующий раз камень может раздавить и его, – повелел Угрим.

Тимофей перевел слова князя.

Бельгутай медленно и аккуратно, словно подношение степняцкому божку, положил на земляной пол сабельную рукоять.

Тимофей облегченно вздохнул, бросил меч в ножны.

И опять татарин обвел его вокруг пальца! Резко распрямившись, нойон рванул из-за голенища нож-хутуг. Тимофей запоздало попытался остановить неугомонного степняка. Куда там! Руки схватили пустоту.

Бельгутай вновь атаковал князя. Шаг, другой. Разбег. Прыжок. Дикий звериный взвизг. Кривой засапожник, занесенный над головой Угрима…

На этот раз князь-волхв поймал Бельгутая в его последнем прыжке. Угрим вскинул руки навстречу татарину, что-то шепнул – коротко и быстро. Яркий синий высверк, полыхнувший на кончиках пальцев ищерского кудесника, ударил в летящую фигуру.

И фигура замерла. Визг степняка оборвался. Бельгутай завис в воздухе – в полушаге от Угрима, в локте от пола. Завис нелепо и необъяснимо. Неподвижно. Поджатые ноги, рука с ножом, уже опускающаяся для смертельного удара, взметнувшиеся, да так и не опавшие полы походного плаща-цува, наброшенного поверх доспеха, перекошенное лицо, глаза навыкате, рот, раззявленный в беззвучном крике…

Угрим опустил руки. Устало выдохнул. Неодобрительно покачал головой, глядя на неподвижную фигуру перед собой.

Тимофей отступил на шаг, не отводя глаз от подвешенного в воздухе посла. Тот не шевелился. Не моргал даже. А главное – не падал! Бельгутай был подобен искусно высеченному и раскрашенному истукану. Только… только истуканы ведь не парят в воздухе.

Тимофей ошеломленно повернулся к Угриму.

Князь тяжело дышал. Видимо, не так уж и легко было сотворить подобное чародейство.

– Он… он… он… – хрипло бормотал Тимофей. Слова давались с трудом. – Он жив, княже?

– Жив, – ответил Угрим. – Живой татарин еще может мне пригодиться, а от мертвого посла проку не будет.

– Но… – Тимофей растерянно поднял руку, указывая на Бельгутая. – Но как?!

– Ничего страшного, – отмахнулся князь. – Просто для него остановилось время. На время…

Тимофей непонимающе хлопал глазами. Однако князь в подробные объяснения вдаваться не стал. Утратив интерес к Бельгутаю, Угрим шагнул к вмурованному в камень бесермену.

– Давай-ка, Тимофей, поговорим теперь с другим нашим… хм… гостем.

Тимофей заставил себя отвернуться от Бельгутая, взглянул на голову, торчавшую из каменной колоны.

– Этого иноземца разве что только каленое железо разговорит, – рассеянно заметил он. – И то я не уверен. Крепкий бесермен.

– Не только железо, Тимофей, не только, – усмехнулся князь. – Правда ведь?

Вопрос был обращен к пленнику.

– Княже, он вроде и языка-то нашего не понимает, – предупредил Тимофей.

– Ничего, меня поймет, – с губ Угрима не сходила холодная насмешливая улыбка.

Князь-волхв не отводил от полонянина немигающих смоляных глаз. И словно неведомая сила притягивала к его глазам взгляд злых щелочек на искаженном бесерменском лице. Тимофей отчетливо видел: злости в них становится меньше. Страха – больше. Что творил сейчас Угрим с беспомощным пленником одними лишь своими темными очами, трудно было даже представить.

* * *

Итиро пришел в себя давно, еще в тот момент, когда, связанный и перекинутый через чужое седло, въезжал на колдовскую Тропу. Для него, между прочим, проложенную. Для него одного. Но послужившую другим. Двум идзинам, спасавшимся от погони.

Голова, налитая тупой пульсирующей болью, моталась как мячик на веревке. В живот врезалась жесткая седельная лука, прочные волосяные веревки впивались в кожу. Но Итиро, как и подобает истинному синоби-но-мо, стоически переносил боль. Притворившись бесчувственной куклой, он пытался незаметно освободиться от пут.

Это оказалось непросто. Судя по всему, его вязал опытный мастер ходзё-дзюцу[22]. К тому же крепкие узлы на руках и ногах Итиро затягивали в тот момент, когда он лежал без сознания и не мог должным образом напрячь мышцы, чтобы после, расслабившись, быстро сбросить с себя веревки. Рослый бледнокожий идзин с широкими глазами едва не отправил его к праотцам бесхитростным, но мощным верхним ударом ороси ганмэн-ути. Ударом такой силы можно убивать противника. Если знаешь как. И если хочешь. Но то ли проклятый идзин имел смутное представление о расположении уязвимых точек-кюсё на теле человека, то ли ему нужен был живой пленник, а не труп. Так или иначе, но сокрушительный тэтцуи – «кулак-молот» – иноземца не вышиб дух из Итиро, а лишь на время пригасил искру жизни.

Очнулся Итиро уже будучи связанным, как пук рисовой соломы. И все-таки он не зря считался первым генином клана. Во время скачки по колдовской Тропе ему удалось немного ослабить тугие узлы. Совсем чуть-чуть, самую малость. Однако и этого было достаточно, чтобы восстановить кровообращение в перетянутых конечностях, вновь обрести чувствительность и освободиться, когда придет время самому нанести смертельный удар. Когда они прибудут на место.

Только все пошло не так.

Яркий, невесть откуда взявшийся бело-голубой свет разорвал и поглотил искрящийся мрак Тропы. Итиро вместе с пленившими его идзинами швырнуло в незнакомое подземелье. Потом – падение с лошади и болезненный удар о земляной пол. Итиро вновь едва не потерял сознание, но все же сумел удержаться на грани реальности.

А реальность, на которую Итиро рискнул взглянуть из-под прикрытых век, была такова: в подземелье, кроме него, находилось три человека. Точнее, даже два с половиной. Два давешних идзинских воина и один пожилой горбун. Неопасный на вид и безоружный к тому же. Что ж, пара вражеских буси[23] и калека – это не так много, чтобы отчаиваться. И опытный синоби всегда сумеет найти выход из любого подземелья.

На полу лежал идзинский конь со сломанной шеей и ободранными боками. К стене жалась перепуганная низкорослая лошадка. И лошадь эта тоже еще могла пригодиться. Так он рассчитывал.

Итиро заставил себя не думать о том, по воле каких сил он здесь оказался, и о том, зачем, почему и куда его забросило. Время для поиска ответов на эти вопросы придет позже. А пока Итиро просто ждал подходящего момента для нападения. И он дождался.

Идзин – тот самый, что ударил его своим молотоподобным кулаком – извлек из мешка, притороченного к седлу павшего коня, заплечную суму-нагабукуро Итиро. С его, Итиро, добычей! На миг глаза всех троих иноземцев обратились к ней. И Итиро, выкручивая суставы и сдирая кожу, рванулся из ослабевших пут. Первой жертвой должен был стать рослый и опасный идзин. На него-то и бросился Итиро, рассчитывая овладеть оружием чужеземца. Вернее, он хотел броситься. Но был остановлен горбуном, которого ошибочно счел самым безобидным из всех троих. И как остановлен!

Слабое, едва уловимое движение руки – таким не пустить даже «звезды смерти». Треск над головой. И упавшая сверху каменная колонна, словно гигантская нога, припечатала Итиро к полу подземелья.

Поздно, слишком поздно Итиро понял, что перед ним…

«Онмьёдзи! – пронеслась в голове страшная догадка. – Колдун! Человек с лисьей натурой и могуществом, недоступным простому смертному!»

А тело уже сковала и погребла в себе каменная клетка. Снаружи осталась только голова. И нет никакой возможности пошевелиться.

Итиро пытался, честно пытался… Он рвался изо всех сил. Но холодный камень не выпускал его из своих объятий. Камень держал крепко, гораздо крепче тугих идзинских веревок. Надежда умирала…

Она слабо ворохнулось было, когда один из идзинских воинов, увидев Черную Кость, вдруг утратил разум и кинулся на горбатого колдуна с оружием. Но кривую гатану идзина раздавили камни, ожившие по воле онмьёдзи. Затем горбун, недоступным пониманию Итиро способом, остановил и подвесил в воздухе самого безумца.

А потом…

Потом горбатый колдун подошел к Итиро и заглянул ему в глаза. А через глаза – в душу и мысли.

Онмьёдзи подавлял волю и сокрушал внутренние барьеры, возводить которые лучшего генина клана обучали много лет. И не было никаких сил противиться взгляду неподвижных иссиня-черных зрачков. И, что хуже всего, в этом проклятом подземелье Итиро не чувствовал больше незримой нити, связывавшей его с Совершенномудрым. С той самой минуты, как Итиро вышвырнуло с колдовской Тропы, нить эта была прервана. И теперь некому было ему помочь. Некому, кроме него самого. Но беда в том, что под взглядом горбуна он чувствовал себя непривычно слабым и беспомощным.

А горбун все смотрел. Сминающая дух синоби тяжесть лилась из глаз в глаза, и чужая воля, и чужой разум входили в Итиро и наполняли Итиро, как пустой сосуд. Тяжесть чужого колдовского могущества наваливалась и давила изнутри – еще сильнее, еще безжалостнее, чем холодный камень снаружи. Она словно выдавливала его из него самого.

С ним, с Итиро, делали то же, что когда-то он сам, при помощи Совершенномудрого, сотворил с идзинским самураем, охранявшим мост через реку. Тогда без слов, без пытки и без принуждения Итиро и Совершенномудрый вызнали все, что было нужно, о замке, в котором хранилась Черная Кость. Теперь же…

«Кто?!» – спрашивал-смотрел горбатый онмьёдзи.

«Кто тебя послал?!»

Теперь идзинский колдун задавал ему, Итиро, безмолвные вопросы, для понимания которых не требовалось знание языков, и на которые нельзя было не ответить. Просто нельзя – и все. Из него, лучшего генина клана, вытягивали то, что ему доверили, о чем знал только он. И чего больше не должен был знать никто. Информацию вытягивали постепенно – по крупинке, по песчинке. Но ручеек этих крупинок-песчинок ширился и тек все быстрее, все гуще. Итиро сопротивлялся, однако сил недоставало. Без помощи и поддержки Совершенномудрого удержать утекающий поток сокровенных тайн Итиро не мог.

Глаза со зрачками чернее ночи принадлежали колдуну, в совершенстве владевшему магическим саймин-дзюцу – искусством подавлять-побеждать-заставлять-повелевать-познавать взглядом. Гипнотизирующие змеиные глаза горбатого онмьёдзи пожирали Итиро заживо. Глаза не моргали, глаза ПРОНИКАЛИ. Глубже. Дальше. Зрачки непостижимым образом росли, становились все больше. Их чернота уже закрывала отсветы факелов и полумрак подземелья. И весь мир вокруг.

«Кто?!

Тебя?!

Послал?!»

Настойчиво вопрошали глаза идзинского колдуна.

Прежде чем вовсе утратить себя, Итиро сделал то немногое, на что еще был способен, что мог и обязан был сделать.

Губы сомкнуты, а язык просунут меж зубами. Итиро с усилием сжал челюсти, резко двинув ими вправо-влево, уподобляя собственные зубы зубьям пилы, нижними передними резцами перекусывая, вспарывая и разрывая основание языка – как раз там, где над уздечкой скручена толстая подъязычная вена. Этот упругий кровеносный сосуд может в безвыходной ситуации даровать спасительную смерть. Если суметь, если заставить себя его прокусить.

Он сделал это с первого раза, превозмогая острую боль, не выпуская ее отзвуки в предательский стон и в движения лицевых мышц. Он почувствовал, как хлынуло – горячо, обильно, как сразу, почти мгновенно, рот наполнился солоноватой влагой, толчками рвущейся наружу. Но губы Итиро по-прежнему были плотно сжаты, и ни одна алая капля не просочилась между ними.

На такую смерть требовалось время, и, чтобы умереть наверняка, следовало как можно дольше держать в неведении могущественного идзинского онмьёдзи.

Прятать хлещущую кровь можно было лишь одним способом.

Итиро глотнул. И еще. И снова. И опять.

После каждого глотка рот быстро наполнялся снова. Чтобы не поперхнуться, не подавиться собственной кровью и не выдать до срока свою хитрость, нужно было правильно дышать. Дышать ровно, размеренно, глубоко. И глотать – тоже спокойно, без спешки. Только тогда получится… Уйти. Достойно. Не предав, кого нельзя предавать, не выдав, чего нельзя выдавать. Не опозорив клан. И избавив его от гнева Совершенномудрого.

Что ж, Итиро готовили и к такому. Он пил свежую, горячую еще, кровь убитых животных. Пил, превозмогая отвращение и подавляя рвотные позывы. Постепенно заставляя себя пить больше, больше… еще больше. Он по своему опыту знал: желудок тренированного человека способен вместить в себя достаточно живительной влаги… Достаточно, чтобы умереть.

Горбатый колдун пока ничего не замечал. Видимо, не подозревал даже, что тот, у кого нет возможности пошевелиться, все-таки может покончить с собой. Или идзина попросту не интересовало состояние пленника. Да, пожалуй, что так. Сейчас онмьёдзи-иноземца занимало другое. О другом сейчас спрашивали-смотрели черные зрачки, заслонившие мир.

«Кто?!»

Проклятый идзинский колдун весь был в этом вопросе. Именно на нем он сосредоточил всю свою магическую силу. На прочее онмьёдзи не отвлекался.

С кровью уходили последние силы. И Итиро больше не противился чужой воле. Итиро позволял искать в себе ответы, чтобы бессмысленная борьба не отвлекала от поглощения самого себя.

Да, Итиро отвечал, потому что по-другому уже нельзя. Но отвечал лишь на те вопросы, которые ему задавали. О крови, которую он глотал, вопросов не было. И пока это можно было утаивать.

Итиро послушно вспоминал и покорно передавал свои воспоминания горбуну. Не словами, не образами, не мыслями даже. Иначе. С помощью особой магической связи, способной соединять одного человека с другим, даже против его воли.

Истекала информация. Вытекала кровь. И что иссякнет быстрее?

Итиро об этом не думал. Он вообще мало о чем мог сейчас думать.

Итиро просто вспоминал…

Теряя сознание, уплывая в багровом потоке, но, по-прежнему бездумно и машинально глотая собственную кровь, он вспоминал то, что от него требовал горбатый колдун. Вспоминал в мельчайших деталях, чтобы выиграть еще немного времени.

Он вспоминал о том, «кто»…

И о том, «как» – вспоминал тоже.

* * *

Они встретились у пещеры, затерянной среди диких скал. Именно сюда Итиро направил дзенин[24]. Именно здесь его ждал Совершенномудрый. Удалившийся от суетного мира мудрец, отшельник и маг, один из тех таинственных и могущественных ямабуси[25], с которым издавна поддерживал уважительные отношения клан, и с которыми старались не ссориться даже лучшие из лучших «воинов-теней».

Зев пещеры разделял их, подобно границе. Итиро стоял на свету, не смея без приглашения войти в чужое обиталище. Совершенномудрый предпочел оставаться в тени под выступающим каменным козырьком. Горного отшельника укрывало также расплывчатое марево, искажающее очертания. За слоящейся пеленой Итиро едва различал широкую белую накидку-судзукакэ и маленькую черную шапочку-токин, указывавшую, кто находится перед ним. Из подрагивающей воздушной дымки выступал лишь конец длинного посоха, лежавшего у ног Совершенномудрого. Итиро знал: посох ямабуси при необходимости может стать оружием пострашнее нагинаты[26] в умелых руках.

Марево, подобное тому, что плотно обволакивало сейчас отшельника, порой возникает в знойный летний полдень над рисовыми полями. Однако на обрывистой площадке перед пещерой ямабуси и в самой пещере царила прохлада. А, следовательно, полумрак под скальным козырьком-навесом был возмущен магическими токами. Хозяин пещеры сознательно стремился скрыть свой облик. Хозяин не желал, чтобы его увидели и запомнили. Да и вообще, чем-то этот ямабуси неуловимо отличался от других «спящих в горах». Итиро ощущал это обостренным чутьем синоби. Вероятно, отличие крылось в силе. Нет – в Силе.

Итиро явственно чувствовал ее веяние.

Таким могуществом не обладали отшельники, с которыми встречался раньше и у которых, случалось, обучался Итиро. Это было могущество особого рода – пугающее, темное, внушающее подсознательный трепет. Определенно, сюген-до[27], которым следовал хозяин пещеры, не был похож на Пути прочих ямабуси. Итиро почти не сомневался в том, что человеку (хотя человеку ли?), смотревшему на него из колышущегося воздушного марева, ведомы самые сокровенные тайны древней магии.

Совершенномудрый, чьего истинного имени Итиро не знал и чьего лица так и не сумел разглядеть, долго молчал. Прежде чем заговорить, ямабуси словно бы прощупал взглядом голову Итиро. Причем не снаружи – изнутри. Неприятное это было ощущение. Неприятное и жутковатое.

Итиро не знал, что пообещал «спящий» дзенину за оказанную услугу, но клан обязал своего лучшего воина выполнить любое задание Совершенномудрого, сколь бы сложным оно ни оказалось. Вообще-то, задания, получаемые от горных отшельников, и прежде не были простыми. Но это…

– Тебя хвалили, – так начал беседу Совершенномудрый. Слова звучали глухо и как-то… не по-настоящему как-то, что ли. Видимо, колдовское марево маскировало не только внешность Совершенномудрого, но и его голос. – Говорят, ты лучший генин клана…

Итиро почтительно склонил голову.

– И у меня есть основания полагать, что ты превосходишь синоби из других кланов.

Еще поклон. Пауза. Молчание. Как должно. Как подобает. Подобные слова из уст ямабуси – ТАКОГО ямабуси! – дорогого стоят.

– Поэтому ты здесь. Именно ты.

Итиро по-прежнему не смел произнести ни слова.

– Взгляни на это.

Сухая рука в широком, подвязанном тесемками, белом рукаве выкатила из колышущейся воздушной пелены странный предмет – вытянутый, словно тутовый кокон, твердый и прозрачный, как чистейший хрусталь, с широкими гранями. Истертые матовые письмена, мало похожие на обычные иероглифы, украшали ребристые бока, а под толстой коркой-скорлупой в переливах белых бликов чернела…

Итиро присмотрелся. Да, вне всякого сомнения, это была нога. Человеческая нога, отсеченная у самого бедра ровно и чисто. Только – необычайно маленькая, высохшая, съежившаяся, превратившаяся в кость, обтянутую потемневшей кожей, мумифицировавшаяся и вмурованная в кристальный кокон. Или сначала вмурованная, а уже потом…

Кокон под ладонью Совершенномудрого вдруг качнулся и словно бы сам собой повернулся на граненом боку, обратившись острым концом в закатную сторону, где уже готовилось окунуться в море красно-желтое солнце.

– Что это? – с губ Итиро все же сорвался неуместный вопрос, выдав непозволительное любопытство и нетерпение.

Ямабуси, сам скрытый в воздушном мареве, словно в гигантском коконе, не отнимая от кристалла одной руки, предостерегающе поднял другую.

– Не стремись понять недоступное твоему разуму. Не задавай вопросов, на которые все равно не получишь ответов. Тайна Черной Кости в Белом Кристалле ведома лишь посвященным, умеющим различать древние знаки. Тебе этого не дано.

– Простите, Совершенномудрый, – опустил глаза Итиро.

– Подойди, – велел ямабуси.

Итиро послушно шагнул ближе.

– Посмотри на Черную Кость. Запомни саркофаг, в котором она покоится.

Итиро запечатлел странный предмет в памяти. Во всех подробностях. Запомнил даже сложный рисунок неведомых матовых знаков, как привык запоминать с одного взгляда планы и карты незнакомой местности.

– Все?

Итиро кивнул.

Ямабуси вкатил кокон обратно в колышущийся полумрак. Заговорил снова:

– Мне нужна еще одна Черная Кость. Ты отправишься за ней.

– Куда? – об этом спрашивать Итиро мог. Об этом он должен был знать. Иначе как выполнить задание Совершенномудрого?

– На закат, – рука ямабуси указала в сторону заходившего солнца. – В страну белокожих идзинов. В крепость иноземного тэнно-сегуна.

– Как мне туда добраться? – спросил Итиро. – Как долго надлежит быть в пути? И сколько времени мне дано на возвращение?

– Это тебя волновать не должно, – прозвучал ответ. – Я открою кратчайший путь. Ты пройдешь по колдовской Тропе, для которой расстояния – ничто. Ты возьмешь Кость и вернешься обратно той же дорогой. Я буду ждать.

– И всё? – не смог скрыть изумления Итиро. – Пойти, взять, вернуться… И это всё?

Из воздушного марева, окутывавшего ямабуси, послышалось неопределенное хмыканье. Или смешок.

– Это будет непросто, – ответил Совершенномудрый. – Я отправлю тебя в закатные земли, но я не смогу проложить Тропу прямо в замок, где хранится Черная Кость. Эта крепость защищена от магического вмешательства извне. Собственно, поэтому мне и понадобился помощник. Тебе придется пробираться туда самому.

– Как я найду замок идзинов? – спросил Итиро.

– Сойдя с Тропы, ты будешь идти прямо и только прямо, пока не выйдешь к большой дороге. Она приведет тебя к цели. Но помни: крепость и подступы к ней хорошо охраняются. У идзинского тэнно-сегуна немало преданных самураев и верных слуг, а его замок способен отразить нападение большого войска. Однако там, где не пройдет армия, проскользнет опытный синоби. Ты должен использовать все свое умение. Проникни в крепость, найди Кость, выкради ее и принеси мне. Не останавливайся ни перед чем. Не думай ни о чужих жизнях, ни о своей. Черная Кость идзинов должна быть у меня. Если не справишься, лучше сразу убей себя сам.

Итиро склонил голову – соглашаясь и принимая условия.

– После того, как ты покинешь Темную Тропу, я буду с тобой, – добавил Совершенномудрый. – Недолго, некоторое время…

– Со мной? – удивленно поднял глаза Итиро. – Мы отправимся по Тропе вдвоем?

– Нет, но Тропа позволит нам поддерживать связь. Сейчас я ничего не могу рассказать об идзинской крепости, в которую тебе нужно войти. Я не знаю даже, в каком месте замка спрятана Кость. Но если на расстоянии дневного перехода от Тропы ты сумеешь пленить какого-нибудь идзина из цитадели, я сделаю так, чтобы его знания о замке стали твоими. Это облегчит задачу. Тебе нужно будет только посмотреть пленнику в глаза. Все остальное сделаю я. Как – это тебя пусть не интересует.

Итиро кивнул. В самом деле, соваться в чужую крепость, о которой ничего не известно, слишком опасно. Даже для лучшего генина клана. И если ямабуси способен оказать хоть какую-то помощь в далеких закатных землях, неразумно было бы ею не воспользоваться. Ну а все прочее… Действительно, разве должно прочее интересовать Итиро?

– Возле замка наша связь прервется, – продолжал «спящий». – Там даже намек на присутствие моей магии сразу выдаст тебя. Поэтому там ты сможешь рассчитывать только на себя. Связь возобновится, когда ты вернешься на Тропу.

Итиро не возражал. Его мысли сейчас занимало другое. И это не осталось незамеченным.

– Я вижу, тебя мучает какой-то вопрос, – вновь послышался голос ямабуси. – Если он внушает сомнения, лучше задай его сразу. Никаких сомнений в твоей душе быть не должно.

– Откуда Совершенномудрому известно, в какой стране и в какой крепости нужно искать Черную Кость? – не сразу, но все же осмелился спросить Итиро.

Раз уж позволено…

– Магическое тэнгэ-цу, – шевельнулись в колдовском мареве плечи размытой человеческой фигуры. – Умение видеть и познавать главное сквозь предметы и расстояния.

– Но если идзинская крепость защищена от магического вмешательства извне…

– В том-то и дело, что извне, – перебил Совершенномудрый. – Но в Черной Кости сокрыта такая мощь, какую не укрыть ни за одним колдовским щитом. Мир непременно почувствует силу Кости, даже если будет высвобождена лишь малая ее толика. Ощутит эту силу и тот, кто умеет чувствовать мир. А идзины в последнее время используют Кость очень часто. Непозволительно часто. Так часто, что мир сотрясается и утрачивает спокойствие. Ты удовлетворен таким объяснением?

Итиро кивнул еще раз.

– Не беспокойся, – снова заговорил ямабуси, – я отправляю тебя туда, где есть то, что нужно мне, и что должен забрать ты. Я не ошибаюсь. Не ошибись и ты. Приготовь оружие, к которому привык, а я подготовлю одежду, которая укроет тебя и не вызовет подозрений у идзинов.

…Воспоминания, вытягиваемые из него горбатым колдуном, становились смутными и путаными. Итиро чувствовал, как сам становится частью собственных воспоминаний, как постепенно растворяется в них.

Немигающие, требовательные и всепроникающие глаза идзинского онмьёдзи постепенно таяли за багровой дымкой. Теперь уже не черная смоль колдовских зрачков, а этот багрянец заслонял мир. И трудно было оставаться в этом мире.

И в этом теле.

И, кажется, кончалось. Все. Навсегда.

Итиро улыбнулся, раздвигая губы, не в силах больше удерживать собственную кровь в переполненном желудке. Горячая и солоноватая, она устремилась наружу. Вместе с душой, которой стало тесно в липкой кровавой ванне.

Глава 8

– Княже! – вскинулся Тимофей. – Кровь!

Сначала тонкие красные ниточки появились в уголках дрогнувших губ, потом заструились сильнее – по подбородку вмурованного в камень человека, по шее, по валунам. Потом губы разжались. И тут уж хлынуло по-настоящему. Густое, темное… Слабая улыбка полонянина стала похожей на глубокую резаную рану.

Видимо, тяжелые глыбы все же раздавили нутро бесермена. Видимо, камень смял потроха. Или это какая-то хитрость? Нет, на хитрость не похоже. Желтое лицо чужеземца бледнело. Узкие глаза с неестественно расширенными зрачками мутнели.

Еще секунда – и торчавшая из камня голова бессильно повисла. Жутковатое зрелище… Окровавленный рот открыт, глаза закатываются. Затихает слабое хриплое дыхание. И капает, капает без конца темно-красная жижа в темно-красную лужу.

– Что с ним? – Тимофей придвинулся ближе.

– Похоже, откусил язык и истек кровью, – хмуро отозвался Угрим.

– Как истек?! – поразился Тимофей. – Что, так быстро?

– Да нет, не быстро. Видать, давно уже свою кровушку глотает. Чудно, как до сих пор не захлебнулся.

Тимофей содрогнулся. Бесермен – одно слово!

Черный бесермен в сером камне не шевелился. И, кажется, уже не дышал.

– Все? Он умер, княже?

– Нет, – покачал головой Угрим. – Еще нет. Но скоро. Очень скоро. В его жилах почти ничего не осталось.

Князь-волхв повел по воздуху ладонью, чуть шевельнул губами. С зуба-столба, придавившего полонянина, будто оползень с влажного земляного обрыва сдвинулся широкий каменный пласт. Сполз, накрыл, закрыл – и голову, и кровь бесермена. Пленника теперь не стало видно вовсе. Лишь одинокая колонна с уродливым выступом в том месте, где только что из камня торчала человеческая голова, подпирала свод подземелья.

– Ну вот и схоронили, стало быть, – ответил князь на немой вопрос в глазах Тимофея.

– Кто это, княже? – глухо вымолвил Тимофей. – Кто это был?

– Воин, лазутчик, вор и ночной тать, обученный убивать исподтишка.

– И откуда ж он такой взялся?

Угрим неопределенно махнул куда-то за спину.

– Его страна лежит за степями кочевников, за владениями желтолицых царей, за далеким восточным морем. Земли, из которых он послан, первыми встречают восход солнца.

– А кто… – Тимофей никак не мог остановиться. Вопросы сыпались сами собой. – Кто послал его из этой заморской страны?

Князь невесело усмехнулся:

– Заморский же колдун, сила которого не уступает моей. Ты вступил на его Темную Тропу, Тимофей. Такие пути способны создавать лишь могущественные чародеи и кудесники.

– Но ведь и ты, княже… Тоже… Смог…

– О нет, я всего лишь в нужный момент протянул к Тропе свою тропку – поменьше и покороче. Поставить развилку на уже проложенную Тропу и взломать ее легче, чем самому прокладывать весь темный путь.

– И ты вот так просто нас нашел на чужой колдовской Тропе? – удивился Тимофей.

Угрим покачал головой.

– Непросто, это было совсем непросто. Отыскать Тропу нелегко. Еще труднее найти на ней человека. Мне помогло защитное слово, которое я наложил на тебя и которое связало тебя со мной.

– А разве заморский чародей не делал того же со своим посланцем? Разве он не знал, что на его Тропу вступили чужаки, пленившие его лазутчика, татя и вора?

– Наверное, делал. Наверное, знал, – ответил князь. Однако по тону Угрима Тимофею стало ясно: «наверное» здесь лишнее и неуместное слово.

– Тогда почему он не разрушил Тропы, как это сделал ты? Почему вообще позволил нам вступить на нее?

– Ему нужно было то, что лежало в твоей седельной суме. Черная Кость. И ему не важно было, кто ее доставит. А без Тропы Кость к нему не попала бы. Думаю, он принял вас за случайную, не представляющую опасности помеху.

Тимофей тряхнул головой:

– Значит, все это из-за Черной Кости, да? Ради нее была проложена Тропа? За ней заморский кудесник отправил своего воина-татя? Из-за нее нас чуть не растерзали латиняне? И чтобы получить ее, ты вырвал нас с чужого колдовского пути?

Угрим кивнул.

– Да, в первую очередь, чтобы получить ее.

Что ж, по крайней мере, честно.

– Она, действительно, так важна, эта Кость?

Еще один кивок горбатого князя-волхва. Потом скупые слова:

– Ты даже не представляешь насколько.

– Что есть Черная Кость, княже? – поднял глаза Тимофей. – Что она такое?

И осекся, встретившись взглядом с Угримом. Смоляные зрачки в озерах белков пульсировали, будто два чернильных нарыва. И с каждым новым толчком зрачки князя-волхва становились все шире. Давящий взгляд немигающих очей проникал в тело и в самую душу. Темные зеницы Угрима затягивали и растворяли в себе.

Изучали. Испытывали.

Прощупывали. Проверяли.

Как долго это продолжалось, Тимофей не знал.

– У тебя добротное, крепкое сердце, – наконец, услышал он задумчивый голос князя. – В твоем сердце нет червоточин. Его не испортили ни латиняне, ни ханский посол, ни Темная Тропа, ни Черная Кость. Страх и предательство не селятся в таких сердцах. Такие сердца остаются чистыми и открытыми. Ты уж не серчай, Тимофей, но я должен был убедиться, что могу доверять тебе, как прежде. Я убедился.

Убедился? Тимофея трясло: ощущение было такое, будто его разобрали по косточкам и собрали вновь, осмотрев и ощупав каждый суставчик. Значит, убедился и…

– И что, княже?

– Глаза открыты, и уши слышат. Первое дело сделано, первый вызов брошен. Кость ложится к Кости, – Угрим говорил непонятное, он будто произносил заклинание.

– Что? – снова спросил Тимофей. – О чем ты, княже?

– Наступают Времена, особые Времена, – слабо улыбнулся ему князь-волхв. – Времена великих дел, творя которые, трудно обойтись без верных помощников. Помощников мудрых, смелых, толковых и знающих, ибо от того, кто НЕ ЗНАЕТ, мало проку. Готов ли ты получить Знание и запереть его в себе? Готов ли ты, обретя Знание, продолжить службу? Готов ли служить мне и только мне, Тимофей? Что скажет твое сердце?

Угрим вновь пристально, не отрываясь, смотрел на него.

– Да, готов, – горячо заверил Тимофей. – Я был верен тебе раньше, и буду верно служить впредь.

– Служить МНЕ? – зачем-то снова уточнил Угрим. Уточнил и выделил. – Служить всегда и во всем? Служить, не взирая ни на что? Служить, не препятствуя и не причиняя мне вреда? Подумай, прежде, чем дать ответ. Сказанное сейчас свяжет тебя сильнее, чем все прежние клятвы. Сейчас ты либо переступишь порог сокрытого Знания, либо останешься в счастливом неведении.

– Да, служить тебе, – кивнул Тимофей. – Всегда. Во всем. Ни на что не взирая. Не препятствуя и не причиняя тебе вреда. Даю слово.

– Ты уверен?

– Да, – без тени сомнения отозвался он. Когда уже коснулся тайны, неведение не бывает счастливым. Оно приносит лишь беспокойство.

– Что ж, Тимофей, ты трижды сказал «да» – удовлетворенно кивнул князь, – ты сделал свой выбор.

– И ты объяснишь, что есть Черная Кость? Кому она понадобилась и зачем? И что вообще происходит?

– То же, что происходило в этом мире всегда, – пожал плечами Угрим. – Кто-то жаждет большей силы и власти, чем имеет. И настает… нет, уже настало время великих сражений. Время войн правителей и чародеев, витязей и магов.

Время войн? Подумаешь! Эка невидаль!

– Войны вечны, – заметил Тимофей. – Как и сами люди.

– Войны много старше людей, – возразил Угрим. – Но истинные войны за истинное могущество случаются в этом мире редко. Они долго готовятся и еще дольше длятся. Именно такая война началась в тот момент, когда ты, с чужой добычей, вырванной чужаком из чужих рук, вступил на чужую Тропу, пронзающую пространство и скрадывающую расстояния. А взлом Темной Тропы стал объявлением войны. Теперь Знающие – знают. И пути назад теперь нет. Ибо похищена Черная Кость.

– Чья это Кость, княже?!

– Это Кощеева кость, Тимофей.

– Кощеева? – брови Тимофея поползли вверх. – Старые сказки говорят…

– Не слушай сказки, – отмахнулся Угрим. – Меня слушай. Сказки, легенды и былички лгут. Я скажу правду. Особую, волховскую, не ведомую прочим.

Князь-волхв говорил. Тимофей слушал…

* * *

– В стародавние времена, когда горы еще стлались равнинами, а морское дно высилось горами, когда колдовская сила царила всюду, и ее было больше, чем живительных соков в весеннем лесу, шесть чародеев из разных концов земли пожелали обрести могущество, которым их не мог одарить этот мир.

Речь Угрима текла спокойно и неспешно. Прикрыв веки, князь-волхв говорил подобно сказителю, вещающему былину. Только таких сказок Тимофею слышать еще не приходилось.

– Не довольствуясь покоренными силами яви и вопреки установленным порядкам прави, Шестеро обратились к сокрытым навьим силам. Выбрав место наибольшего средоточия колдовских токов, неразумные кудесники выстроили из своих тел магический шестиугольник. Совместными усилиями они провели Обряд, вскрывающий Запечатанное.

Взбудораженное воображение услужливо рисовало картину, описываемую князем. Возникающие в голове образы живо дополняли недосказанное Угримом. Тимофей словно видел отражение былого в темных очах горбатого князя-волхва. И видел, и слышал. Как шесть человеческих фигур, окутанных колдовским сиянием, стоят, вскинув руки, на равном удалении друг от друга. Как под монотонный речитатив заклинаний в воздухе начинает гудеть и вибрировать что-то еще. Как нарастает и силится иной, чужой и чуждый звук. Как трясется земля, как яростный вихрь рвет одеяния Шестерых. И как между чародеями, упершимися ногами в содрогающуюся твердь, открывается… разверзается…

– Они получили, что хотели, – рассказывал Угрим. – Из нижнего пекельного царства навь выплеснула вызываемую силу, но вместе с ней в явь вступил и ее носитель, который сам давно рвался за навьи границы.

– Кощей? – сорвался с уст Тимофей ненужный вопрос. Ответ на который он уже знал.

– Кощ-щ-щей, – негромко, по-змеиному прошипел князь. – Таково лишь одно из имен навьей твари. О нем известно мало. Но кое-что все же известно. Средоточие его силы таилось в нем самом, в его бессмертной плоти. И силы этой хватило, чтобы проложить самую первую Темную Тропу. Кощеева Тропа шла в обход Алатырь-камня, привалившего вход в пекельное царство, и мимо Калинова моста через Смородину-реку, что отделяет навьи чертоги от яви. Тропа дотянулась до центра чародейского шестиугольника, смешав навь с явью, порушив незыблемую правь.

Открылось… Разверзлось… У Тимофея аж дух перехватило, когда он попытался представить, каково это… каково было… каково могло быть!

Угрим продолжал:

– Наверное, сами по себе ни Обряд Шестерых, ни Кощеева Тропа не смогли бы сотворить такое. Но колдовская мощь неосторожных кудесников и сила Кощея устремились навстречу друг другу. Поэтому Кощей и сумел подняться из мертвой нави в светлую явь.

– И? – затаив дыхание, с трудом вымолвил Тимофей. – И что? Что было после?

Перед его внутренним взором пылало темное пламя. Пламя, вырвавшееся из земли, фонтаном ударившее в небо, разметавшее магический шестиугольник, смахнувшее могущественных чаротворцев древности, словно былинки. Вмиг лишившее чувств всех Шестерых. Поглотившее, подмявшее под себя их хваленую мощь и неразумную силу. Именно так Тимофей представлял себе пришествие Кощея. И ничего иного не мог рассмотреть сквозь сплошную бушующую тьму. Простому смертному не дано даже вообразить, как навь мешается с явью.

– Он стал властителем этого мира, – глухо донесся до Тимофея голос Угрима. – Кощей Черный, Кощей Страшный, Кощей Всевеликий, Кощей Неупокоеваемый, Кощей Неуязвимый, Кощей Непобедимый, Кощей Несокрушимый. Кощей-Губитель… Его власть и его жестокость были безграничны, как бесконечна была его жизнь. В те несчастные времена люди, оказавшиеся игрушками в руках Кощея, прозывали его Чернобогом. Но он не был богом – ни белым, ни черным, хотя постоянно требовал жертвенной крови. Кощей был просто бессмертным созданием, несущим смерть и ею же живущим.

«Ничего себе “просто”!» – пронеслось в голове Тимофея.

– С покоренных народов он брал дань человеческими жизнями, а противившихся его воле истреблял под корень. От Кощеева гнева не укрывали ни крепости, ни леса, ни болота. Он проходил Темными Тропами всюду и проникал везде. Он не щадил никого, и только Шестеро, открывших ему путь, вместо искомой власти обрели его милость. Шестеро вынуждены были служить Кощею, оберегая свои жизни. Все прочие мерли, как мухи.

– Но разве никто… – Тимофей облизнул сухие губы. – Неужели никто не посмел…

– Ну почему же никто? – усмехнулся Угрим, не дав ему закончить фразы. – Осмелившихся было много. Особенно в первое время. С Кощеем сражались опытные маги, отважные витязи и могущественные князья, но все они лишь забавляли его и гибли без проку, ибо убить бессмертного невозможно. Копья протыкали навью тварь, но ее раны затягивались. Мечи и топоры рубили Кощееву плоть, но отсеченные куски прирастали вновь, не успев упасть наземь. Раздробленные ослопами кости заново обретали крепость, а вязкая, как мед, кровь склеивала разваливающееся тело. Отравленные стрелы тоже не причиняли Кощею вреда, и даже огонь отступал от его неуязвимой плоти.

И все же Кощей недооценил людей. Его сгубила не отвага безрассудных смельчаков, а коварство и хитрость ближайших слуг. Шестеро кудесников долго и внимательно наблюдали за своим повелителем. По крупицам собирали сведения о нем, о его возможностях и об источнике его могущества. Прислуживая, они учились. Преклоняясь и унижаясь, Шестеро по-прежнему мечтали обрести хотя бы малую часть запретной навьей силы.

– Так они все-таки убили Кощея? – спросил Тимофей.

Угрим покачал головой:

– Убить Кощея в привычном тебе и мне смысле этого слова Шестеро не могли, зато сумели пленить так, что полон оказался сродни смерти, а сам Кощей из властителя стал слугой своих слуг.

– И как же они его одолели?

– Льстивым подарком. Заговорщики преподнесли в дар Кощею трон, взращенный из земной тверди и выложенный крупными самоцветами. Но под драгоценными каменьями скрывалась губительная магия и хитроумный механизм. В подлокотниках, ножках и спинке были спрятаны адамантовые клещи с прочными кристаллами-зубьями и такие же ножи – острее бритвы, крепче стали, смазанные к тому же зельем разрыв-травы.

Когда Кощей сел на новый трон, тот обратился в дыбу и плаху одновременно. Алмазные кандалы-самохваты в одно мгновение сковали и растянули навью тварь. Потаенные ножи ударили быстрее и сильнее, чем рубит в сече самый ловкий воин. Адамантовые лезвия отсекли руки, ноги и голову. Заговоренная машина-трон разорвала Кощеево тело на шесть частей. Тулово осталось сидеть, прикованное к трону, все остальное было отброшено в стороны еще до того, как пролилась кровь. А когда кровь хлынула, обезглавленный и четвертованный Кощей уже не мог воссоединить себя. Шестеро встали над его плотью в алмазных оковах, и каждый произнес запечатывающее заклинание, из нее же, из навьей плоти, черпая силу. Смешанная магия яви и нави сплавила Кощееву кровь и адамантовые клещи в однородную массу.

– Яйцо-кристалл? – догадался Тимофей. – То, в которое вмурована Кость?

– Да, – кивнул Угрим. – Отсеченные члены навьей твари были навеки заключены в оковы-саркофаги, которые не страшатся воды, не горят в огне и не крошатся под булатом. Таких саркофагов шесть, и сила Кощея живет в них по сию пору, ибо сам Кощей не может умереть, даже будучи разорванным на части.

* * *

Ишь ты! Вот оно как получается! Тимофей потер раззудевшийся лоб.

– Значит, это… – он покосился на суму бесермена. Там, в прозрачном яйцевидном коконе, покоилась костлявая рука – черная, высохшая, не больше руки малого дитяти. – Это Кощеева десница? Так, княже?

– Верно, – ответил Угрим. – Это правая рука навьей твари.

– Тогда… – Тимофей нервно усмехнулся, – тогда не столь уж велика была тварь.

Князь-волхв качнул головой:

– Просто идет время, Тимофей. Кудесники, чернокнижники и маги разных народов век за веком черпают силу из Черной Кости. Вот Кощеева Кость и усыхает. А с ней вместе сжимается и колдовская оправа. Причем это происходит со всеми шестью саркофагами: они по-прежнему связаны между собой, хотя и не являются более частями целого. Когда из одной Черной Кости забирают силу, ее отдают и другие Кости.

– Погоди-погоди, княже, – Тимофей тряхнул головой. – Что значит «кудесники, чернокнижники и маги разных народов»? А как же те Шестеро, что одолели Кощея?

Угрим усмехнулся:

– Вот они-то и разнесли останки навьей твари по свету, не сумев договориться между собой. Победители Кощея не справились с собственной алчностью. Каждый из Шестерых, обретя с Черной Костью частицу навьего могущества, возжелал большего. Каждый претендовал на добычу другого, дабы присовокупить ее к своей. И каждый втайне желал получить все части растерзанного Кощеева тела.

– Зачем? – вырвалось у Тимофея.

Угрим вздохнул. Как показалось Тимофею – мечтательно.

– Тот, кто соберет все Кости, получит полную власть над навьими силами. Власть, не уступающую Кощеевой. Власть, которая, помимо прочего, дает человеку главное. Бессмертие.

– Главное? – переспросил Тимофей. – Это – главное?

– Разумеется. Человеческая жизнь слишком коротка, а тот, кто чувствует в себе силу изменить мир по своему усмотрению, всегда хочет иметь для этого достаточно времени.

Князь вздохнул еще раз:

– Правда, никому еще не удалось собрать Черные Кости воедино. Шестеро провели остаток своей жизни воюя друг с другом. Все они прожили лишь тот недолгий срок, какой отпущен человеку, живущему от битвы к битве и ради битв. Они гибли в сражениях за растерзанное тело навьей твари, сами отходя в навь. В войнах сгинули их дети и внуки, в войнах стерлись и рассеялись их колена.

– И что было потом? – Тимофей не отводил глаз от князя-волхва.

– Потом Черные Кости переходили из рук в руки, терялись где-то и откуда-то появлялись вновь. А посвященные в их тайну чародеи снова и снова охотились за Кощеевыми мощами и вечной жизнью.

«Вечная жизнь»? Тимофей задумался. Многому он мог бы поверить безоговорочно, но это… Возможно ли такое? Наверное, в его глазах отразилось невысказанное сомнение. И, наверное, Угрим заметил.

– Тебя что-то смущает? – свел брови князь.

– Вообще-то да, княже, – потупил взор Тимофей. – Способен ли на самом деле смертный обрести бессмертие? Можно ли полностью доверять старым волховским преданиям?

– Об этом говорят не предания, – сухо ответил Угрим. – Об этом говорит сама Кощеева Кость.

– Как это? – изумился Тимофей.

– Достань ее, – повелел Угрим. – И посмотри.

Тимофей поднял с пола бесерменскую суму, вынул округлый яйцевидный кристалл, с недоумением покрутил его в руках…

– Что ты видишь? – спросил Угрим.

Что он видел? Да то же, что и прежде. Толстую прозрачную оболочку, похожую на огромную застывшую слезу. Под ней – черную костлявую руку, запечатанную в прочном кристалле, словно муравей в янтарной капле.

– Что ты видишь, Тимофей? – повторил князь свой вопрос.

А еще – неведомые матовые знаки-росчерки на гладкой поверхности. Размытые, кое-где истертые, но вполне различимые.

– Здесь что-то написано, – отозвался Тимофей. – Наверное, колдовская печать.

– Не печать, – покачал головой Угрим. – Весть. Судя по всему, надпись нанесена теми же руками, что заключили Кощееву Кость в этот кристалл. Мне не известно, почему и при каких обстоятельствах это произошло. Возможно, кто-то из Шестерых, предвидя свой конец, оставил послание преемнику. Но поскольку даже между разделенными останками навьей твари сохраняется связь, знаки, начертанные на одном саркофаге, проступили и на остальных пяти. Эта надпись все объясняет.

– Возможно, но я не знаю языка древних, княже, – развел руками Тимофей.

– Неважно, – по губам Угрима скользнула слабая улыбка. – Это магические письмена, а значит умеющий читать, прочтет их вне зависимости от того, каким языком владеет. Прочтет сам или с чужой помощью. Нужно только знать, как открывать скрытый смысл в открытых пытливому глазу знаках. Я знаю. Смотри сюда, Тимофей, внимательно смотри…

Ладони князя огладили прозрачное яйцо, на миг закрыв и надпись и темневшую под ней Кость. Угрим шевельнул губами. А когда князь-волхв убрал руки, Тимофей увидел…

Матовые знаки были уже не только на поверхности кокона-кристалла. Неведомые письмена, словно сотканные из воздуха, возникали теперь и над прозрачным ковчежцем, все отчетливее проступая в факельном свете. Знаки распадались, изменялись, обращались в знакомые буквицы, складывались в слова – понятные и недвусмысленные.

«В твоих руках – шестая часть Силы, – зачарованно читал Тимофей колышущийся в воздухе текст. – Знай: единение частей целого есть начало вечной жизни и вечной власти».

– Ну? – спросил князь. – Теперь ты понимаешь, почему столько веков шла охота за Черной Костью? И почему она продолжается до сих пор?

– Понимаю, – ответил Тимофей. – А много ли сейчас… э-э-э… охотников.

– Нет, – губы Угрима изогнулись в презрительной усмешке. – В наше время колдуны, маги, волхвы и чародеи измельчали. Они позабыли былые деяния и древние тайны. Лишь немногие из них посвящают жизнь поискам Кощеевой Кости. И все же некоторые ищут. А некоторые даже находят. И могут воспользоваться найденным.

– Михель Шотте? – пробормотал Тимофей.

Угрим кивнул:

– Верно. Латинянский маг при помощи Кости помогал Феодорлиху укреплять империю.

– Но зачем это понадобилось Михелю?

– В начале пути к будущему могуществу дальновидный маг часто предпочитает прислониться к чужой силе и власти и использовать их в своих интересах. До сих пор цели Феодорлиха и Михеля совпадали, и оба нуждались друг в друге. Феодорлиху необходима была магическая поддержка. Михель же, полагаясь на войска императора, надеялся собрать все Кощеевы Кости, разбросанные по свету.

– Михель убит, княже, – запоздало сообщил важную новость Тимофей. – И Михель, и Феодорлих. Оба. Татары забросали их своими гремучими шарами.

– Что забросали – знаю, – спокойно сказал Угрим, и Тимофей понял: действительно, знает. Ну конечно… Князь-волхв мог смотреть и видеть его глазами.

– Мне известно, что императора и его мага пытались убить воины ханского посла. Но вот убили ли? В этом я не уверен. Михеля, по крайней мере, убить непросто. Впрочем, он не единственный, кто ищет Черные Кости.

Тимофей покосился на толстую каменную колонну, которая стала могилой для черного бесермена.

– Есть еще заморский колдун, пославший вора по Темной Тропе. Да, княже?

Угрим снова ответил утвердительным кивком:

– Если где-то слишком часто прибегают в ворожбе при помощи Кощеевой Кости и пробуждают сокрытые в ней навьи силы, опытный чародей рано или поздно почувствует это. Создатель Темной Тропы почувствовал.

– И ты, княже? – прищурился Тимофей. – Ты ведь тоже чувствовал это. Давно уже чувствовал. Поэтому и велел мне примкнуть к татарскому посольству. Тебе нужен был лазутчик в латинянских землях.

– Да, нужен был, – согласился Угрим. – Но не только мне. Полагаю, при хане Огадае тоже есть колдун, который хочет получить Черную Кость латинян. Судя по всему, степняцкий шаман наложил свое защитное заклинание на ханского посла, как я свое – на тебя, и наверняка видел все его глазами, как я твоими. Он, кстати, тоже мог попытаться и, скорее всего, пытался, вырвать вас с Тропы. К счастью, Кощеева десница лежала в твоей седельной суме, а не висела у татарского седла. Мне повезло, что Кость была ближе к тебе, а значит – и ко мне тоже. Ее сила давала преимущество моей магии. Поэтому вы оказались здесь.

Тимофей поскреб в затылке.

– Вот, значит, как… Интересно, уж не этот ли татарский шаман на самом деле отправил посольство к Феодорлиху?

– Он или хан по его наущению, какое это имеет значение?

И правда никакого. Тимофей задумался.

– Княже, а есть кто-нибудь еще? Из знающих, из посвященных?

– Может быть, – Угрим неопределенно мотнул головой. – Очень может быть. И если кто-то из посвященных в тайну Кощеевой Кости сейчас выжидает, ничем себя не обнаруживая, то именно он и представляет наибольшую опасность.

– Но ведь Кость теперь у тебя, – вскинулся Тимофей. – И если тебе известно, как ее использовать, то и страшиться нечего! С эдакой-то штуковиной!

Его взгляд вновь скользнул по яйцу-кристаллу. Глаза Тимофея загорелись.

– В твоих силах теперь объединить и возвысить Русь, как Феодорлих и Михель объединили и возвысили латинянскую империю!

– Ну, объединили, – усмехнулся Угрим. – Ну, возвысили. И что? Лишились в итоге источника своего могущества.

А ведь верно. Тимофей смешался, забормотал растерянно, путаясь в словах:

– Но все равно… ты можешь… теперь… с Костью… ты же можешь…

– Могу, – перебил его Угрим. – Я, действительно, многое могу, Тимофей. Многое, но не все. В этом-то и заковырка.

* * *

Кажется, Тимофей начинал понимать.

– Ты хочешь завладеть еще одной Костью?

– Не одной, – покачал головой Угрим. – Всеми.

– Но княже! – Тимофей вытаращил глаза. – Ты же сам говорил! Что никто еще…

Угрим остановил его взмахом руки:

– Никто – не значит никогда. А что если время пришло? Сейчас? Мое время? Наше?

Тимофей покачал головой:

– Княже, но у тебя пока только одна часть из шести!

Угрим улыбнулся:

– Ошибаешься, Тимофей. Не одна.

– Что? – Тимофей вовсе растерялся, не понимая, куда клонит князь.

А Угрим загадочно улыбался. И говорил загадками.

– Знаешь, у кристалла-саркофага есть одно чудесное свойство. Если он коснется земли, то укажет в ту сторону, где находится Кощеево тулово, из которого была вырвана заключенная в кристалле Кость. И чем ближе к тулову его положить – тем точнее он покажет, где это самое тулово надлежит искать.

– И что? – спросил Тимофей.

Дыхание уже перехватывало от смутной догадки. Но разум пока отказывался принимать ТАКУЮ догадку.

Князь молча взял из рук Тимофея граненое яйцо-саркофаг. Снял со стены факел. Приказал:

– Ступай за мной.

Они отошли недалеко – к темной нише, едва-едва освещенной факельным светом. К той самой, в которой стоял Угрим, когда Тимофей и Бельгутай ввалились в подземелье с Темной Тропы.

Только теперь Тимофей с удивлением обнаружил, что ниша располагалась не на утоптанном земляном полу, а на каменной плите размером с большой осадный щит. Потрескавшаяся, искрошенная по краям, массивная плита выглядела тем не менее прочной и несокрушимой.

Вот на нее-то, на эту самую плиту, и положил Угрим Черную Кость в прозрачном коконе. Вернее, поставил. А если уж быть совсем точным, то саркофаг с Кощеевой десницей, положенный на бок, вдруг… сам…

Тимофей охнул от изумления и неожиданности. Никогда прежде ему не доводилось видеть предметов яйцевидной формы, свободно стоящих на остром конце. Лишь секунду спустя он сообразил, чему следует дивиться в первую очередь. Ведь если яйцо-кристалл указывает вниз…

– Там?! – расширенными глазами Тимофей смотрел под ноги князя-волхва.

– Здесь! – торжествующе произнес Угрим. Князь притопнул по плите. – Тулово Кощея скрыто здесь. Это подземелье и весь Острожец выстроены над его бывшими чертогами. Под нами находится тронный зал навьей твари. С тем самым троном, о котором я тебе рассказывал. Хочешь взглянуть?

Тимофей чуть шевельнул головой, обозначив слабый кивок.

Князь провел ладонью над плитой. Губы Угрима долго шептали сложное заклинание. Затем князь-волхв отвел руку в сторону.

Незримая сила своротила неподъемную глыбу. Плита, вместе со стоймя стоящим на ней кристаллом, чуть сдвинулась с места. Ушла куда-то в стену, открыв под собой полосу непроглядного мрака. Ровно настолько открыв, сколько требовалось, чтобы протиснуться вниз человеку.

Угрим с бездымным факелом в руке первым ступил в темноту. Оглянувшись, бросил через плечо:

– Ну? И чего ждешь?

Княжеское понукание вывело Тимофея из ступора. Он шагнул вслед за Угримом.

Вниз вели узкие ступени – истертые, растрескавшиеся, кое-где осыпавшиеся. Лестница уходила чуть в сторону от подземной залы, немного правее входной ниши и нависавшего над головой толстого – в пару локтей – края плиты.

Ступеней оказалось неожиданно много. А когда они, наконец, закончились, и Тимофей ощутил под ногой неровную поверхность пола, покрытого пылью, яркий свет факела уже не мог разогнать царивший вокруг мрак.

Это было просторное, очень просторное помещение. Тимофей различал лишь часть ближайшей стены. Присмотревшись внимательнее, он понял: стена не выложена из камня. Это была не кладка, а сплошная монолитная порода. Всю необъятную залу попросту вырубили в скале!

Затем в факельных отблесках Тимофей разглядел узкое окошко-бойницу, намертво забитое глиной и утрамбованным каменным крошевом. Значит, когда-то тронный зал высился над земной поверхностью. Быть может, даже находился в крепостной башне. Интересно, сколько веков должно миновать, чтобы такое сооружение целиком утонуло в земле?

Угрим отступил в сторону и поднял факел повыше. Теперь свет упал на дверь, являвшуюся, по всей видимости, входом в залу. Собственно, самой двери как таковой не было и в помине: она давным-давно сгнила. Остался только широкий дверной проем, тоже наглухо заваленный камнями и глиной.

– Уцелел только тронный зал, – зачем-то объяснил Угрим. – Все остальное порушено и засыпано.

– Уцелел или раскопан только он? – осмелился уточнить Тимофей.

– Раскопан, – усмехнулся князь, – потому что уцелел. А почему уцелел, знаешь?

Тимофей мотнул головой.

– Весь этот зал пропитан силой Черной Кости. И сам зал, и подземелье, из которого мы спустились. Когда-то оно было верхней надстройкой Кощеевой цитадели. Теперь это потаенные нижние ходы Острожца, о которых не известно никому, кроме меня. Ну, и тебе вот тоже, – добавил Угрим.

И, чуть погодя, продолжил:

– У этих древних стен есть одно полезное свойство. Они удерживают в себе навью силу, не выпуская ее вовне, если это не нужно. Здесь, в зале и в подземелье над ним, я могу не опасаться, что магия Кости будет замечена другими посвященными. До тех пор, разумеется, пока результат магического действа не распространится за пределы Кощеевых чертогов.

– А где же сама Кощеева Кость? – Тимофей тщетно пытался разглядеть хоть что-нибудь за границей светового круга, очерченного факелом в руке Угрима. – Где его тулово?

– Там, – Угрим шагнул к центру залы.

Свет бездымного факела оттеснил тьму, и в тот же миг во мраке словно вспыхнуло ответное пламя. Разноцветное, переливчатое, холодное. Массивное сооружение, сложенное из неподвластных времени граненых адамантов, отражало факельный огонь так, что резало глаза. Вековая пыль, казалось, вовсе не липла к драгоценным каменьям – как на подбор крупным и необычайно чистым.

Такая груда ТАКИХ самоцветов, наверное, не снилась ни татарскому хану, ни латинянскому императору. Такая груда сама по себе – великое сокровище. Однако то, что крылось в ней…

В огромной – более чем в два человеческих роста – сияющей конструкции Тимофей распознал покосившийся адамантовый трон. Он не был внесен и поставлен в залу. Он словно вырос прямо здесь, поднявшись из-под земли. У трона отсутствовали передние ножки, подлокотники и изголовье, вырванное из широкой спинки. Зато в самом его центре бугрился яйцевидный предмет, намертво вплавившийся в гладкую, выложенную алмазами поверхность. Знакомый предмет, под прозрачной коркой которого темнело…

Угрим поднес факел ближе.

Костлявое тулово навьей твари оказалось столь же усохшим, как и ее десница. Кощей был гол, словно дикий зверь. Взгляду открывался каждый сустав скелетообразного тела. Сквозь впавший, буквально прилипший к спине живот отчетливо проступал позвоночник. Из-под сухой потемневшей кожи выпирали истонченные ключицы и ребра. Ничем не прикрытый, да и не нуждавшийся уже в этом, практически неразличимый срам провалился в тазовые кости. Жутковато смотрелись аккуратные срезы на плечах, бедрах и шее – там, где прежде были конечности и голова.

– Когда Кощея обезглавили и четвертовали, один из Шестерых занял его цитадель и владел Черной Костью здесь, – пояснил Угрим.

Тимофей мысленно прикинул размер и вес самоцветного трона, сросшегося с Кощеевыми останками. Понятно, почему здесь… Не очень-то и потаскаешь за собой такой магический артефакт.

– Ну что, налюбовался? – спросил Угрим.

* * *

Они поднялись из тронной залы. Задвинув вход плитой, Угрим оставил яйцо с Кощеевой десницей стоять на каменном люке. Из ниши князь вышел после Тимофея, пробормотал неведомое колдовское слово и повел рукой по воздуху.

Ниши не стало. С сухим треском и слабым шорохом осыпающихся земляных ручейков сверху опустился каменный полог. Сплошная кладка, которой не было прежде, заслонила и Черную Кость, и вход в Кощеевы чертоги. Надежно так заслонила… Что-то подсказывало Тимофею: эту стену не взять ни зубилом, ни огнем, ни водой, ни тараном. Сильным колдовством только.

– Ну что, пора выбираться наверх? – рассеянно сказал Угрим, задумавшийся о чем-то своем. – Что хотел, ты узнал. И даже более того. Здесь нам делать нечего. Вот разве что прибраться немного…

Угрим бросил взгляд на Тимофеева гнедка. Двинул ладонью, шевельнул губами. Неподвижная конская туша с переломанными ногами и свернутой шеей начала погружаться в пол. Мертвый конь под седлом и в полной сбруе уходил в плотную как камень землю, словно в зыбучий песок.

И ушел, сгинул. Будто не было его тут.

– Куда ты его, княже? – хмуро спросил Тимофей. – В Кощееву залу?

– Нет, Тимофей, нет. Туда так просто не спуститься. Туда ведет лишь один ход, и ты его видел.

Угрим повернулся к лошадке Бурангула. Низкорослая мохнатая кобылка почуяла неладное и тревожно заржала. Попятилась. Провалилась по колено в разверзшуюся под копытами твердь. Дернулась было в сторону и сразу же увязла по брюхо. Яростно забившись, ушла по грудь. Потом – по шею… Последнее отчаянное ржание-вскрик оборвалось фырканьем и хрипом: несчастная животина захлебнулась сыпучей землей.

Степную лошадку Угрим схоронил заживо. Быстро, деловито, без жалости.

– Все равно наверх ей с нами не подняться, – пояснил князь-волхв, поймав взгляд Тимофея. – Не протиснется в подвальных проходах детинца. Да и ни к чему выводить отсюда лошадь. Не нужно, чтобы в Острожце видели татарскую конягу. Мысли всякие возникать начнут, слухи поползут. А слухи, Тимофей, дело такое – за ними не уследишь. Просачиваются слухи-то. И мало ли куда дойдут.

«Так бы сразу и сказал», – подумал Тимофей, глядя, как подрагивающий, будто кисель, земляной пол вновь обретает былую твердость.

Угрим широко взмахнул рукой. Разом погасли все факелы, кроме одного – горевшего в княжеской руке.

– Погоди, княже! – Тимофей, спохватившись, оглянулся на Бельгутая. – А он?

Ханский посол по-прежнему висел в воздухе с поджатыми ногами и занесенным ножом.

– Ничего с ним не станется, – отмахнулся Угрим. – Я же сказал: этот татарин мне нужнее живым. Как понадобится – сниму заклятье. А пока в нем нужды нет – пусть висит. Идем.

Князь вышел из подземной залы сам и повел Тимофея по широкой извилистой галерее с редкими ответвлениями тесных боковых ходов. Шли недолго. Угрим остановился у глухой стены.

– Тупик? – удивился Тимофей.

– Проход, – улыбнулся Угрим. – Только не для всех. Тут печать наложена.

Ладонь князя-волхва коснулась мощной кладки. Уста вымолвили тайное слово. И…

И кладки не стало. Растаяла. Там, где только что громоздились массивные, сросшиеся друг с другом глыбы, открылся небольшой темный проем.

– Ты первый, кого я веду этим путем, – как бы между прочим заметил князь.

Тимофей вступил в открывшуюся пустоту молча и не без опаски.

Следом шагнул князь. Еще одно слово, еще движение. Валуны, возникшие из ничего, вновь наглухо замуровали ход. Материализовавшиеся камни будто отсекли чары, заставлявшие факел в руке Угрима гореть бездымным ярким пламенем. Огонь зачадил, дыхнул привычной гарью, но в то же время ожил и весело заискрился, словно вырвавшись из опостылевшего полона.

Тимофей огляделся. Он стоял в тесном коридорчике с низким потолком. Это был один из проходов нижних подвальных ярусов, под детинцем Острожца. Сколько раз ему доводилось спускаться сюда – в порубы, погреба и кладовые. И мимо стены, за которой был скрыт потайной княжеский ход, Тимофей проходил, ни о чем не подозревая.

Из нижних ярусов они поднялись на верхние. Подошли к приоткрытой массивной двери, выводившей из подвалов. Видимо, эхо шагов услышали за дверью. Оттуда им навстречу выскочил молодой дружинник в сдвинутом на затылок шишаке и короткой кольчуге. Выскочил и остолбенел, ошалело глядя то на князя, то на Тимофея. Рябое лицо под светлыми кудрями вытянулось. Челюсть отвисла. Выпученные глаза, казалось, вот-вот вывалятся под ноги.

– Тимофей?.. – растерянно пробормотал ратник. – Ты?.. Здесь?..

Парень явно не ожидал увидеть при князе сотника, отправившегося с татарским посольством в латинянские земли.

– Ну я, – нахмурился Тимофей. – И чего?

Он признал гридя сразу. Старшая дружина. Ермолай из второго десятка его сотни. Славный рубака, но не из самых смекалистых. Видимо, поставлен князем на страже с той стороны двери. Но зачем тогда сунулся без зова на эту? Почему пост оставил? Для такого должна быть важная причина.

– Княже… – дружинник кое-как совладал с потрясением, отвел, наконец, глаза от Тимофея и остановил взгляд на князе. Замялся, отчего-то не решаясь говорить дальше.

– Что стряслось? – нахмурился Угрим.

– Княгиня… – облизнув сухие губы, вымолвил Ермолай.

– Что княгиня?

«Что княгиня?» – насторожился Тимофей.

– Ищет… – хлопал глазами рябой дружинник.

– Меня?

– Да, княже, – торопливо кивнул Ермолай. – Тебя, княже.

– Ну так скажи – пусть обождет в тереме. Скоро к ней поднимусь.

– Так ведь она… – ратник потупился. – Того… она, княже…

– Ну?! – потребовал Угрим, теряя терпение.

– Она уже…

– Что уже?

– Здесь она уже.

– Как здесь?! – князь недобро сверкнул глазами. – Где здесь?!

– Тут… там, то есть…

Дружинник, вжав голову в широченные плечи, кивнул на дверь у себя за спиной. Угрим скрежетнул зубами. Волну вскипающего гнева, накатившую от князя, Тимофей ощутил почти физически. Ох, Ермолайке сейчас точно мало не покажется!

– Кто пустил?! – яростно прохрипел князь. – Кто позволил?!

– Так княгиня же, княже, – перепуганные глаза, блуждающий взгляд, виновато растопыренные ручищи. Ермолай торопливо и сбивчиво оправдывался. – Идет вниз… и все тут… к князю, говорит… и ничего тут… И как остановишь?.. Ежели сама княгиня-то…

Лицо Угрима исказилось.

– Для чего я вас поставил, дурни? Для чего наказал никого не пускать? Ни-ко-го! – повторил князь, – Понимаешь? Ни-ко-го!

– Так ведь княгиня же, княже, – несчастный дружинник в ужасе попятился назад.

– Когда я говорю «никого» – это значит никого! А никого – это значит и княгиню тоже, остолоп! Нешто не ясно?!

– Угримушка, милый, чего так расшумелся? – от двери донесся насмешливый голосок с легким иноземным акцентом.

И – смешок. Будто колокольчик дзинькнул.

Тимофей повернулся на звонкий смех.

Повернул голову и Угрим.

Глава 9

Молодая женщина – невысокая и стройная – стояла в проеме открытой двери. Нарядное верхнее платье с богатой вышивкой и широкими рукавами не скрывало, но лишь подчеркивало статную фигуру. Золотой пояс стягивал узкую талию. Блестели в факельном свете пуговицы из позолоченного серебра. Пышные черные волосы покрывал расшитый жемчугом плат. Под платком – большие карие глаза… глазищи в пол-лица. Изогнутые и тонкие, будто нарисованные, брови. Яркие сочные губы. Нос с небольшой горбинкой. Вскинутый подбородок. Миловидное свежее личико княгини чем-то неуловимо напоминало мордочку любопытного лесного зверька, высунувшегося из норки.

Гречанка Арина – дочь никейского императора и с недавних пор (году еще не минуло, как сыграли свадьбу) супруга ищерского князя – удивленно возрилась на Тимофея. Внимательно осмотрела его с ног до головы. Хмурый Угрим уставился на жену тяжелым недовольным взглядом. Как рогатиной припер.

Сердце Тимофея заныло. Всегда ныло, подлое, при виде красавицы-княгинюшки. Хоть и нельзя так, хоть и не должно. Не свободная девка ведь. И ему не ровня. Разумом-то Тимофей это понимал, но кровь все равно бурлила, как у безусого отрока. Сколько раз уж пенял себе: на чужой кусок не разевай роток. Сколько раз зарок себе давал совладать с недозволительными чувствами. И не мог. Впрочем, не он один.

Имелось у Тимофея стойкое подозрение, что по княгине втайне сохнет полдружины. Вон хоть бы тот же Ермолай… Ишь, как глазки-то заблестели! А на круглом рябом лице расползается улыбка – глупее некуда. Невесть в какие тенета ловила иноземная краса гречанки суровые сердца ищерских воинов, невесть каким магнитом тянула к себе мужские помыслы. Ох, не зря, наверное, говорят люди, что у волхва и жена – ворожея.

Княгиня приветливо улыбнулась Тимофею. Озорной огонек понимания блеснул в карих глазах под изгибом черных бровей. Арина словно прочла сокровенные мысли княжеского сотника:

– Здравствуй, Тимофей! Вернулся уже? Я и не заметила как. А ведь целыми днями сижу в тереме у окошка. Из-под земли тебя князь вывел, что ли?

Княгиня бросила быстрый взгляд в темноту за спиной Тимофея.

Тимофей чувствовал себя почти счастливым. Примечен, значит, темными очами, помнит о нем Арина. Впрочем, и прежде он частенько ловил на себе благосклонные взгляды княгини. Хотя, чего уж там… Следует признать – не только на себе. Гречанка была любезна и в меру ласкова со всеми. Может, потому и любили никейскую царевну в ищерском Острожце?

Залюбовавшись чужой женой, Тимофей в очередной раз изумлялся: надо же, такая красавица – и замужем за таким… Он мельком покосился на князя-горбуна.

– Быстро же ты обернулся, – без умолку щебетала Арина. – Ну и как посольство прошло? Все ли хорошо сладилось? А каков он, латинянский император? А тяжко ли с татарами-сыроядцами жить? А правду ли говорят, что…

Тимофей не вникал в слова. Он просто слушал, не слыша. Речь княгини звенела серебряными бубенчиками, лилась прозрачным ручейком… Тимофей ничуть не противился бы, если б это продолжалось подольше.

Угрим был против.

– В чем дело, Арина? – холодно спросил князь-волхв. – Зачем ты здесь?

Княгиня пожала плечиком. Скорчила потешную жалобную рожицу:

– Пытаюсь хоть чем-то себя занять, Угримушка. Чужие секреты – это ведь лучшее средство от скуки. Особенно мужние секреты. Особенно если любезный супруг вдруг уходит невесть куда и зачем, да еще и стражу за собой ставит.

– Тебе здесь делать нечего, – сухо промолвил князь. – Ступай в терем, Арина. И впредь в подвалы не спускайся.

– Но, Угримушка, милый… – капризно надула губки Арина.

– Я сказал, ступай!

– Всегда так, – будто бы жалуясь или прося заступы, княгиня вновь подняла глаза на Тимофея. Насмешливые, впрочем, не просящие.

– Ар-р-рина! – раскатисто рыкнул князь, взбешенный уже не на шутку.

– Ну и ладно!

С обиженным видом княгиня скрылась за дверью.

Угрим вздохнул. Тимофей тоже перевел дух. По лицу Ермолая все еще блуждала растерянно-глуповатая улыбка.

– Чего встал столбом?! – обрушился на него князь. – Пшел вон, ротозей! И чтоб больше с поста ни ногой! Еще раз впустишь сюда кого – велю высечь! Нет, голову с плеч сниму! Понял меня?!

Блажная улыбочка вмиг сошла с рябого лица. Ермолай поспешил к выходу. Еще бы! Ищерский князь-волхв слов на ветер не бросал. Если пригрозил голову снять – сделает.

Выскочивший из подвала дружинник притворил за собой дверь поплотнее. Угрим бросил на Тимофея хмурый взгляд.

– И ты тоже хорош! Пялишься на княгиню – только что слюни не пускаешь.

Тимофей опустил глаза, чувствуя, как пылают щеки. Ну, точно будто у юнца. Давненько с ним не случалось такого.

– Ох, Тимофей-Тимофей! – проворчал Угрим – Уж кому-кому, а тебе-то на Арину заглядываться не следовало бы.

– Княже! – вскинулся Тимофей. – Да как можно! Я ж вовсе не…

Угрим отмахнулся от него, будто от назойливой мухи, кружащей над наваристыми щами.

– Мне-то не лги, коли себе привык. Тебя я вижу насквозь. И тебя, и прочих дружинников. Думаешь, зря я Аринку от вас в тереме прячу? Думаешь, нужно оно мне, чтоб верные гриди при виде княгини в тупых болванов превращались?

– Княже!..

Властный взмах княжеской руки прервал возражения. Которых, в общем-то, и не было по большому счету.

– Да, Тимофей, тебя и прочих я вижу хорошо, – в какой-то глухой отрешенности, но твердо и весомо повторил князь. – А вот Арину – нет. Неведомо мне, что у нее на уме. Вот ведь какая штука…

Угрим говорил будто бы сам с собой. Тимофей выжидал, не смея встревать в странные княжеские рассуждения. Впрочем, рассуждения уже сменились наставлением. И притом весьма неожиданным.

– Опасайся Арины, Тимофей, – глянул на него Угрим таким взглядом, от которого вдруг сделалось не по себе. – Бойся ее ведьмаческих глаз. Та ведь еще ворожея! Слыхал небось, что гречанка сведуща в заморской волшбе?

Тимофей осторожно кивнул. Всякое говорили. Но всякому ли нужно верить?

– То-то же, – неопределенно протянул Угрим. – Кто знает, на что способно ее чародейство…

– А ты, княже? – решился спросить Тимофей. – Ты тоже не знаешь?

Угрим пожал плечами. Хмыкнул.

– Что тебе сказать, Тимофей? Порой кажется, что знаю. Порой – что нет. В полную силу она при мне никогда не колдовала.

Тимофей ощущал нарастающую неловкость и не понимал, к чему все-таки клонит князь. А Угрим говорил, не останавливался. И опять не ясно: с собой ли говорил князь? С ним ли?

– Арина, может, и не столь умела в волховстве, как я, но все же достаточно сильна, чтобы укрыть от меня свои помыслы. Ставить колдовскую защиту – в этом княгиня большая мастерица.

В словах Угрима прозвучало восхищение, но какое-то особенное, взмешанное на тревоге и беспокойстве, а потому малопонятное Тимофею.

– Разве нельзя заставить ее открыться? – удивленно спросил он.

Угрим усмехнулся:

– «Заставить» – это слово не для кудесников и ворожей. Чародея, не желающего открывать своих мыслей, не запытать и не запугать, ибо чары способны облегчить любую боль и подавить любой страх. Чары ломаются только чарами.

Тимофей смутился.

– Вообще-то я не то совсем хотел сказать. Я не про пытки и не про страх. Если просто спросить княгиню напрямую, а, княже? О том, что она скрывает. Если вообще скрывает.

– Просто спросить? – снисходительно улыбнулся Угрим.

– Ну… Обычно люди так и поступают, – пожал плечами Тимофей.

– Обычные люди – да. И обычные люди обманываются. Обычно… С волхвами такое происходит редко. Именно потому, что волхвы не доверяют словам. Разве можно знать наверняка, что тебе откроет правду тот, чью суть ты не можешь познать без слов?

Тимофей задумался.

– Выходит, ты не веришь собственной супруге, княже?

– Не доверяю, скажем так. Не во всем доверяю. Впрочем, это взаимно. Полагаю, и она ко мне относится так же. Раз так упорно скрывает свои мысли за чародейским щитом.

– Прости, княже, но зачем же тогда вообще…

Тимофей, спохватившись, прикусил язык, с которого едва не слетело лишнее. Лишнее даже для такой неожиданно доверительной беседы. Или все-таки слетело? Или он брякнул уже лишнее и непозволительное.

– Зачем мы с ней? – криво улыбнулся Угрим. – Почему она все еще здесь? Для чего я держу ее при себе?

Тимофей молча смотрел на князя. Князь в упор – на него.

* * *

– Когда латиняне вторглись в Никею, и Арина прибыла сюда в поисках убежища, она была готова на всё, – вновь заговорил Угрим после небольшой паузы. – Даже на замужество с горбатым стариком-волхвом.

– Княже!

– Не перебивай, Тимофей, – сурово двинул бровью князь. – Слушай. Раз уж мы с тобой затеяли этот разговор.

Тимофей слушал. Хотя странный разговор затевал вовсе не он. Князь его затевал. Зачем-то…

– Арина казалась мне тогда всего лишь перепуганной и жалкой беглянкой, чудом вырвавшейся из латинянских лап, царевной, лишившийся царства, изгоем без родины, бесприютной ворожеей. И я полагал, что она может оказаться полезной.

– Чем, княже? – вновь вырвалось у Тимофея. – Своим заморским волховством?

Угрим качнул головой.

– Не только… не столько им. Скорее, своими знаниями, которых мне недоставало.

– Знаниями? – Тимофей недоверчиво наморщил лоб. До сих пор Угрим казался ему всеведущим волхвом. И представлялось отчего-то, что так было всегда. Неужели молодая гречанка могла знать о чем-либо, чего не знал ищерский князь?

– Арине многое известно о Кощеевой Кости, – пояснил Угрим. – Слишком многое. Быть может, даже больше, чем мне.

– Но откуда?! – изумился Тимофей.

– Незадолго до захвата крестоносцами византийских земель, в Никею была переправлена часть цареградской библиотеки, – Угрим начал издалека. – Небольшая, но самая древняя и самая ценная ее часть. Та часть, к которой имели доступ лишь басилевсы, члены их семей и особо приближенные мудрецы и толкователи. Все это – особые манускрипты, много веков назад тайком вывезенные из Рима, окруженного варварскими ордами. А ведь в древнюю ромейскую империю попадали тома и свитки со всего света. Мудрость и знания прошлого собирались там по крупицам и позднее, уже в Царьграде, многократно переводились и переписывались. Так появились греческие волховские книги, именуемые «библиа матогика». В некоторых из них упоминались Черные Кости, как средоточие магических сил. В некоторых указывалось даже, где эти Кости следует искать. Книги описывали места, в которых сама земля за многие столетия пропитывалась колдовскими токами укрытых в ней Кощеевых останков. Книги рассказывали о великих кудесниках, вершивших волшбу, невозможную без Черной Кости.

– Арина читала эти книги? – спросил Тимофей.

– Не только читала, но и училась по ним. Я думаю, почерпнутые оттуда заклинания помогают ей сейчас укрывать свои мысли.

– Когда Арина прибыла сюда, при ней не было никакой библиотеки, – Тимофей это хорошо помнил.

– Не было, – вздохнув, подтвердил Угрим.

– И где же тогда цареградские книги?

– Их сожгли во время бегства из Никеи. Сама же царевна и сожгла. Теперь память Арины – единственная сохранившаяся библиа матогика. И эту книгу мне приходится беречь как зеницу ока. Вот только запечатана она такими печатями, взломать которые я пока не в силах. Эта книга открывается лишь тогда, когда захочет сама.

– А что, все-таки, открывается? – осторожно поинтересовался Тимофей.

– Случается, – задумчиво произнес Угрим. – Я узнал от Арины, что Кощееву десницу прятали в своих лесах маги-друиды, поклоняющиеся деревьям. Шотланд – так называются их земли, лежащие на западе, на самом краю света.

– Михель Шотте! – осенило Тимофея. – Он наверняка оттуда! И, выходит, Черная Кость, которой он владел, – тоже?

Князь кивнул:

– Верно. Арина рассказала также, что еще одну Кость нужно искать на восточной окраине мира – за землями, подвластными хану Огадаю.

– Там, откуда по колдовской Тропе пришел черный бесермен?

– Видимо, да. Это все, что я смог узнать от Арины. Быть может, она и сама не знает большего. А может, знает и утаивает свое знание. Со временем я надеялся выяснить это. Но меня смущает интерес, проявляемый Ариной к подвалам Острожца. Возможно, что из цареградских книг ей стало известно о том, где укрыто Кощеево тулово.

– Но зачем оно Арине?

– Не знаю. Я же сказал, что не могу проникнуть сквозь ее защитную волшбу.

М-да, дела… Тимофей покачал головой, пытаясь осознать услышанное.

– Как вы только с Ариной живете, княже?

«Прямо как колдун с ведьмачкой…» – пронеслось в голове.

– Да так вот и живем, – невесело усмехнулся Угрим. – Как колдун с ведьмачкой.

Тимофей отвел взгляд. Видимо, его мысли в самом деле не были тайной для князя-волхва. В отличие от помыслов княгини.

– А это… – смутившись, пробормотал Тимофей, – как же эта… ну… любовь которая?..

– Брось, Тимофей, – поморщился Угрим, – какая любовь? Откуда? Если двое ни на миг не раскрываются друг перед другом полностью, а наоборот, постоянно пытаются сохранить втайне свое и вызнать чужое, о какой любви может идти речь? Дальше постельных утех дело не сдвинется.

Тимофей невольно прикусил губу. Угрим ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Князь продолжал – задумчиво, глядя куда-то в сторону:

– Хотя и до них доходит черед лишь потому, что на супружеском ложе удобнее всего испытывать прочность колдовской защиты. Проникая в чужое тело, проникаешь также в чужие помыслы и чувства. Ублажая и обретая власть над чужим телом, начинаешь управлять чужой волей. Когда плоть бьется в экстазе, утрачивается контроль над самым важным и становится проще пробиться сквозь магические преграды. Иногда мне кажется, что вот-вот удастся… Пробиться, познать и понять Арину до конца. А порой, наоборот, я чувствую, что вот-вот удается не мне, а ей. Что она скоро вытянет из меня все мои тайны. Это война, Тимофей. Особая, бескровная. Война и испытание на волю, выдержку, человеческое лицемерие и чародейское мастерство. Но, скажу по секрету, порой такие войны волхвов и ворожей бывают опаснее кровавой сечи.

Тимофей молчал, насупившись. Откровения князя его, скорее, угнетали, чем радовали. Наверное, Угрим понял. Наверное, понял всё.

Князь улыбнулся:

– Я рассказываю тебе об этом не просто так, Тимофей. Не для того, чтобы смутить тебя или выговориться самому. Я хочу, чтобы ты знал, как обстоят дела. И чтобы ты был готов.

– К чему, княже? – исподлобья глянул на него Тимофей.

– Ко всему, – голос князя стал суровым и жестким. – Тебе предстоит нести стражу у опочивальни княгини.

– Что?! – Тимофея будто студеной водой окатили. – Зачем?!

– Похищена ценная Реликвия, и близится война, которой не избежать, – Угрим опять не смотрел на него. Княжеский взгляд уперся в неровную стену, словно там, за прочной каменной кладкой и толщей земли, князь-волхв уже видел картины грядущих событий. – А к войне нужно готовиться заранее. Возможно, мне придется на время отлучиться из Острожца. И я должен быть уверен, что Арина в мое отсутствие не полезет куда не следует.

Угрим многозначительно глянул в темноту подземелья:

– Без моего позволения княгиня не должна вообще выходить из терема. И ты будешь тому порукой.

Тимофей утер взмокший лоб.

– Почему именно я, княже?

– Ну не дурня же Ермолая ставить в терем на стражу?! – усмехнулся князь. – Более надежного человека, чем ты, я для этого дела не вижу. Ты давал мне слово честно служить, так? Ты обещал быть верным во всем, так?

«Да, – вынужден был признать Тимофей, – все так».

– И ты теперь знаешь то, о чем другие даже не догадываются. Значит, на тебя я могу положиться больше, чем на кого-либо.

– Но княгиня… – Тимофей растерянно тряхнул головой. – Что если Арина не пожелает подчиняться? Она ведь и не обязана слушаться княжеского дружинника. Для нее закон – слово князя.

– Теперь обязана, – рука Угрима легла на плечо Тимофея. – Я ей все растолкую, а твоя забота – не выпускать княгиню из терема. Разрешаю запереть ее в опочивальне. Станет упрямиться или попытается выйти – применяй силу, не стесняйся. Не остановится по доброй воле – задержи любым способом, какой сочтешь нужным. А уж если Арина вдруг станет творить колдовство – руби ее не медля.

– Рубить, княже? – отшатнулся Тимофей. – Да как же можно-то?!

– Мечом можно, – свел брови Угрим. – Секирой, топором, саблей – чем хочешь. Главное, чтобы княгиня не покидала терема и чтобы в подвалах ноги ее больше не было. Только учти: защитные заклинания я над тобой снова творить не буду. Слишком часто такой ритуал над одним человеком проводить нельзя. Магический щит невидим и неосязаем, но его вес способен подмять под себя человеческую душу, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Тимофей не понимал. Чародейскому искусству он не обучался, а потому предпочел отмолчаться.

– К тому же Арина слишком хорошо меня изучила, – продолжал Угрим. – И моя защита на тебе вместо пользы может принести только вред. В общем, будет лучше, если у опочивальни княгини ты будешь полагаться только на себя и лишь к себе прислушиваться. Уверен, ты справишься. Сделаешь, что надо и как надо…

Князь улыбался странной улыбкой. Как надо, значит? Эх, а как оно, вообще, надо-то?

– Тебе все ясно? – заглянул ему в глаза Угрим.

Тимофей ответил вялым кивком.

* * *

Князь с малой дружиной удалился в тот же вечер, пообещав вернуться через пару-тройку дней. Угрим намеревался осмотреть дальние подступы к крепости, поставить засеки, собрать в ополчение мужиков покрепче, а заодно подыскать укромные места в дремучих ищерских лесах, куда, в случае опасности, можно отправить всех, кто не годен к ратному делу и чей рот при долгой осаде окажется в Острожце лишним.

К отъезду Угрима Тимофей в полном боевом облачении уже нес стражу возле опочивальни Арины. Соседние покои были очищены от челяди: Угрим разогнал шумливых девок-бабок, которые обычно вились вокруг княгини беспокойными кудахтающими стайками. Крепкую дубовую дверь, за которой почивала Арина, запирал снаружи массивный засов. Так что Тимофею оставалось лишь маяться от безделья.

Он неторопливо прохаживался под свисающим с балки одиноким тусклым светильником и размышлял о странном задании, полученном от князя. Ночь вступила в свои права. Ничего не предвещало неприятностей. В тереме было тихо, в городке спокойно. Тимофей приложил ухо к запертой двери, однако не услышал ни звука. Судя по всему, княгиня уже уснула.

Тимофей представил прекрасную гречанку, раскинувшуюся на широком мягком ложе – разморенную, теплую. Одну. Сердце забилось сильнее и чаще. Забурлила кровь, пробуждая вожделение. Вот ведь, крысий потрох, незадача какая!

Он отступил от двери, переведя взгляд на небольшое окошко. Окно было прорублено над лестницей в самом конце коридора. В маленький темный проем на бревенчатой стене уже заглядывала желтоватая луна. Казалось, руку протяни из оконца – и тронешь золоченый диск.

Увы, созерцание лунного лика не помогло. Воображение упрямо рисовало иной лик. И не только лик. Иные окружности – тоже. Ну, что за наваждение такое, в самом-то деле?! Стараясь отогнать ненужные и вредные мысли, Тимофей принялся с удвоенной энергией расхаживать по тесному коридору взад-вперед, а потому не сразу услышал…

Шорох? Да, это был шорох. Едва различимый шорох и скрежет со стороны запертой двери. Будто мышь скребется – тихонько так, но настойчиво.

Тимофей остановился. Замер.

Подозрительный звук стих.

Тимофей сделал шаг, еще один…

И снова странное шуршание. Нет, похоже, за дверью опочивальни не спали. Тимофей отошел дальше, стараясь ступать погромче, но не отводя при этом взгляда от двери. И…

Не может быть!

Засов! Большой, надежный – в руку толщиной, в две шириной – железный брус, который он собственноручно задвинул за княгиней, медленно-медленно скользил в пазах. Массивный засов сам собою выползал из крепких железных скоб. Да только ведь сами по себе предметы не движутся! Не бывает такого, чтобы сами по себе…

А этот – двигался, чуть слышно царапая поверхностью металла дубовую доску. Незримая колдовская рука отпирала запертую дверь.

Вмиг всплыли в памяти все предостережения Угрима. Никейская царевна-ворожея все же прибегла к заморской волшбе? Иного объяснения происходящему не было. Непотребные мысли и соблазнительные образы, настырно заволакивающие разум… нет, они не исчезли вовсе, но отступили куда-то на задний план. Вернее, Тимофей, собрав всю волю в кулак, заставил их отступить.

Судорожно соображая при этом: что делать? Как поступить?

Упереться в дверь? Придержать? Задвинуть оживший засов обратно, до упора? Таково было первое побуждение.

Рука потянулась к движущемуся бруску и… соскользнула с него. Тимофей непонимающе тряхнул головой, попытался снова. Тот же результат. Засов словно густо обмазали жиром, его окутывала склизкая пленка. Пальцы тянулись к нему, как к близкой и в то же время недостижимой луне в окошке, а засов необъяснимым образом раздвигал их и проходил мимо них.

Нет, так ничего не добиться. Так колдовства не прекратить.

Тимофей отступил на шаг, потянул из ножен клинок, толком еще не зная, для чего. Но едва засов вышел из пазов, а массивная дверь легонько приоткрылась изнутри, сам резко толкнул ее, подняв обнаженный меч. Не рубить, нет, просто остановить княгиню, образумить. Если это она. А если нет, то…

Скупого света лампадки, горевшей над входом в опочивальню, хватило, чтобы разглядеть Арину.

Княгиня стояла перед Тимофеем в одной лишь сорочке до пят. Длинная белая рубашка скрывала от чужих глаз само тело, но не его соблазнительные формы. Большие карие очи испуганно глянули на блеснувший клинок. А впрочем, испуганно ли? Если испуг и был, то длился он недолго.

На пару мгновений повисла тишина, нарушаемая лишь слабым потрескиванием светильника. Воин и ворожея молча смотрели друг на друга. Гречанка дышала глубоко и часто. Высокая грудь под тонкой тканью вздымалась и опускалась, притягивая взгляд. Затем княгиня улыбнулась приветливо-чарующей улыбкой, уже не обращая внимания на обнаженную сталь.

– Славная ночь, правда? – проворковал обезоруживающе нежный голос.

На щеках Арины играл румянец. Смуглая кожа маняще бронзовела в полумраке. Черные, до синевы, волосы поблескивали в тусклом свете лампадки.

– А луна-то нынче какая! Нет, ты посмотри только, какая чудная луна за окном…

Гречанка говорила ни о чем, чуть склонив голову набок. А может, и не говорила – заговаривала просто.

– …Как служба идет, Тимоша?

Неожиданный вопрос застал врасплох. А еще больше – «Тимоша». С чего бы это вдруг? Никогда прежде Арина его так не называла. Тимофей ощутил вдруг, как медовый голосок гречанки опутывает его незримыми нитями, как вяжет без веревок.

– Да так как-то, княгинюшка, – непослушный язык тяжело ворочался во рту. – Потихонечку… Полегонечку…

– А что, Тимоша, пустишь меня прогуляться немного? – лукавая улыбка не сходила с уст Арины. – Воздушком ночным подышать?

А сама уже норовит проскользнуть мимо.

– Княгиня! – Тимофей заступил ей дорогу. – Нельзя, княгиня! Знаешь ведь…

– Ох, перестань, Тимоша! – всплеснула она тонкими ручками.

И снова – шнырь вдоль стенки! Тимофей едва успел встать на пути.

Княгиня прыснула придавленным смешком. Шагнула вправо. И он вправо. Шагнула влево. Он тоже. Чувствуя себя глупейшим образом – с растопыренными руками, с обнаженным мечом. Чем-то это напоминало безобидные игрища, коими тешатся на летнем лужку юные отроки и отроковицы. Только здесь-то не лужок. И подобным ловилкам-догонялкам в княжеском тереме не место. А уж с княгиней – тем более.

Впрочем, Арина, как показалось Тимофею, не очень-то и старалась пробежать мимо него. Неужели все затеяно ради пустого развлечения?

Тимофей поймал Арину после очередной безуспешной попытки проскочить. Оттеснил обратно к опочивальне.

– Прости, княгиня, князь не велел.

– Князь не велел, а я повелеваю, – она дернула плечиком, притопнула ножкой. – Будешь противиться моей воле, Тимоша?

– Буду, – угрюмо отозвался Тимофей.

– Правда будешь? – теперь она смотрела на него с любопытством и словно дразнила, словно специально раззадоривала. Но никакой опасной волшбы вроде бы пока не творила.

– Мне сказано не пускать тебя из терема. Так что шла бы ты обратно в опочивальню, княгиня. Подобру шла бы, а? – мягко попросил Тимофей. – И князь ни о чем не узнает. Обещаю…

Арина свела бровки:

– Значит, не желаешь мне покоряться? Своей княгине? Не желаешь? Да?

Тимофей смотрел молча, исподлобья, не вкладывая меча в ножны.

– Что ж, – озорная улыбка вновь скользнула по лицу Арины. В глазах княгини блеснули дерзкие безуменки. – А хочешь, Тимоша, я сама тебе покорюсь?

Раз – и прежде чем Тимофей успел что-либо сообразить или сделать, Арина сбросила легкую сорочку, оставшись перед ним…

Прекрасная никейская царевна стояла теперь перед ошеломленным княжеским сотником в чем мать родила.

* * *

Лампадка не столько освещала, сколько подсвечивала обнаженное женское тело – гладкое и влекущее. И в этом таинственном полумраке Арина выглядела еще более желанной. Подобной красоты Тимофею видеть не приходилось. А от того, как бесстыдно, словно не замечая своей наготы, вела себя княгиня, вовсе захватывало дух. Гречанка, похоже, наслаждалась производимым на Тимофея впечатлением.

«Неужели Угрим ТАК ошибся? – промелькнула в голове неожиданная мысль. – Неужели княгиня жаждет вовсе не силы Черной Кости, а обычного блуда? И ради только этого прибегла к волшбе и открыла дверь опочивальни?»

Арина, улыбаясь, потянулась всем телом, соблазнительно изогнулась, будто гулящая кошка.

Тимофей с трудом сглотнул застрявший поперек горла ком. Кровь уже вовсю клокотала в жилах. Сердце колошматилось в груди. В висках стучало. Ох, кто бы знал, чего стоило ему сейчас сдерживать себя!

Тимофей тряхнул головой. Предупредил: грозным и в то же время прерывающимся от волнения голосом:

– Кня-ги-ня!

Наверное, вышло не очень убедительно.

Арина шагнула к нему.

Добавить к сказанному что-либо еще оказалось невозможно: во рту вдруг наступила сушь, язык прилип к гортани.

Дочь никейского императора и супруга ищерского князя, поблескивая сочными губами и большими влажными, с поволокой, глазищами, не спеша ступала голыми ногами по выскобленным доскам пола. Раз шажок, два… Соблазнительно колыхались округлые бедра, маняще выступали из полумрака налитые груди.

Тимофей выставил перед собой меч. Глупо, конечно, но что еще он мог предпринять?

Арина вплотную приблизилась к сотнику. Заточенное острие уперлось между набухших розовых сосков. Княгиня улыбнулась шире, сделала следующий шаг, спокойно и уверенно отведя меч в сторону. Рука Тимофея утратила былую крепость, стала вдруг мягкой, податливой. Ну а как иначе? Не протыкать же, в самом деле, молодую княгиню? Не рубить же чужую блудливую женку, хоть и дадено такое право. И тревогу ведь не поднимешь. Какая тревога, когда Арина уже стоит перед ним без одежды! Что и кому тут объяснишь?

Тимофей опустил меч.

Отступил на шаг.

Потребовал хрипло, не особенно, впрочем, надеясь, что его требование будет выполнено:

– Остановись, княгиня!

И решился.

Слегка ударил клинком – плашмя, по гладкому бедру.

Слабый шлепок. Короткий смешок…

Арина, хихикнув, подступила ближе.

– Княгиня, добром прошу!

Еще ближе…

Тимофей ударил снова. Сильнее. Как бьют разыгравшуюся норовистую кобылку.

В этот раз шлепок прозвучал громче, смачнее.

Арина дернулась в сторону – аж колыхнулись упругие перси. Меч отпечатался на нежной коже горящей красной полосой.

Княгиня остановилась, глянула на полыхающее бедро. Не со страхом, не с гневом, не с удивлением даже. Скорее, с любопытством. Провела рукой по багровеющему следу. Подняла глаза. В распахнутых карих очах – ни слез, ни испуга, ни гнева. Только лукавство да шальное веселье.

– А знаешь, Тимоша, мне это даже нравится, – между влажных губ мелькнул розовый язычок. – Можешь продолжать.

Нравится?! Продолжать?! Ну, раз ТАКОЕ нравится!.. Как остановить ее (ее и себя, да – и себя тоже!) Тимофей уже не знал.

– Ну что, хочешь ударить еще? Так сделай милость, – она сама подставила бедро, с улыбкой его огладила.

Интересно, у них в Царьграде все такие?

Меч тяжелил руку и казался ненужным, лишним и никчемным. Ни меч, ни рука не хотели рубить гречанку. И Тимофей знал: не будут.

– Пос-с-слушай… кн-н-нягиня… – бушующая страсть и вожделение рвали слова и мешали закончить фразу.

Княгиня слушать не желала.

Арина провела пальцем по долу обнаженного меча. Будто лаская оружие. А через оружие – и самого Тимофея. Потом палец скользнул по заточенному лезвию. Но неаккуратно как-то скользнул.

Княгиня охнула.

– Вот ведь досада!

Поморщилась. Капелька крови выступила на порезанном персте. Гречанка что-то шепнула, остановив взгляд на набухавшем гранатовом зерне.

А темно-розовые сосцы на обнаженной высокой груди набухли уже давно. И Тимофей уже был не в силах отвести от них глаз.

И все же…

– Княгиня! – он еще пытался противиться невыносимому соблазну.

А соблазн захлестывал с головой, обращая дыхание в хрип.

– Дай-ка угадаю, Тимоша, – томно промолвила княгиня. – Угрим велел тебе не выпускать меня отсюда, но о том, чтобы меня не целовать, он ведь ничего не говорил? А?

Да, не говорил. Да, не было такого. Но ведь это и так… само собой разумеется… Или нет? Не само собой? Не разумеется вовсе? А?

– Кня…

Тонкий длинный пальчик Арины, украшенный рубиновой кровавой каплей, лег на его уста.

«…гиня!»

Тимофей ощутил влагу на губах – солоноватую, терпкую. Различил, как вновь шевелятся губы Арины. Беззвучно, едва заметно, но шевелятся. Что они говорят? Какие слова? Какие шепчут заклятья?

Смутная тревога, а потом…

Потом уста примкнули к устам. И горячее тело – к холодному доспеху.

И качнулось. И поплыло.

Все вокруг. И он сам.

Неведомая отрава? Незнакомый яд? Что-то стремительно растекается от губ по рту, голове, груди, холодит руки, леденит ноги…

Вот оно! То самое колдовство, коварное чародейство гречанки, о котором предупреждал князь и которого следовало опасаться. Но Тимофей не внял предупреждению Угрима. Тимофей расслабился, промедлил. Поддался соблазну.

А теперь – поздно…

Не-е-ет! Не поздно.

Руки еще повиновались. Немного. И собранная в кулак воля не утрачена до конца. И пальцы пока не разжались. Ослабевшие, окостеневшие, они все же держат меч, судорожно вцепившись в рукоять.

Тимофей медленно занес клинок над гречанкой, прильнувшей к нему в поцелуе – долгом и страстном. Но неискреннем. Колдовском.

Рубить?

Колоть?

Тимофей не стал. Не смог. Даже сейчас. Он просто позволил тяжелому оружию пасть вниз. И добавил к весу боевого меча кое-что от себя. То немногое, что еще оставалось. На что хватало сил.

Круглый набалдашник рукояти обрушился на прелестную головку Арины.

Глухой стук – и обнаженное тело никейской ворожеи осело на пол.

Еще стук – громче, звонче.

Из пальцев Тимофея выскользнул меч.

А потом и у него самого подломились колени. Падая, Тимофей непроизвольно схватился за стену. Но стена, как и ноги, держать отказалась.

Боли от падения Тимофей не почувствовал. Только что-то твердое и жесткое пихнуло его под звякнувшую бармицу, в затылок.

Глава 10

Некоторое время он лежал, глядя вверх, едва различая в слабом пламени светильника смутные очертания закопченной потолочной балки и досок перекрытия. Как долго это продолжалось? Тимофей не знал. Чувство времени исчезло полностью. Как и чувство пространства. Как чувство реальности всего происходящего с ним. Он уже не был самим собой. Он не был властен над собой.

Интересно, что скажут поутру, когда их найдут вместе, валяющимися на полу коридора? Княжеского сотника при полном доспехе и нагую княгиню?

А ничего! А не найдут! Княгиню – так точно.

Лицо Арины выплыло из полумрака откуда-то сбоку. Склонилось над ним, заколыхалось в отблесках тусклого огня и игре густых теней. Уже не столь прекрасное лицо, как прежде. В иссиня-черных волосах бугрится кровяной колтун. На лбу – содранная кожа. След от не подсохшей еще кровавой дорожки на левой брови, виске и щеке. Жалко… Удар по голове гречанки был нанесен вслепую и, увы, недостаточно сильно. К тому же рукоять меча прошла вскользь.

Зато магия никейской царевны разила наверняка. Тимофей по-прежнему не мог пошевелить ни пальцем, ни бровью. Он не ощущал своего тела и был подобен мертвецу, способному видеть и слышать.

Он видел, как…

Княгиня стояла возле него на коленях, будто причитающая баба над павшим в сече кормильцем. Только не убивалась княгиня, нет. Улыбалась. Арина вновь была в своей длинной сорочке. Она даже успела взять в опочивальне и набросить на плечи теплый плащ с капюшоном.

Он слышал, как…

– Ты очень мил, но очень глуп, Тимоша, – говорила она ему. – Раз уж поднял на меня меч, следовало бить насмерть. Сразу, пока была такая возможность. А теперь – все. Теперь ты мой. Теперь все ТВОЕ станет МОИМ.

Да, он видел и слышал ее, но ответить не мог. Губы не слушались, язык не шевелился. А впрочем…

Карие влажные глаза княгини смотрели и манили, притягивали и затягивали.

…Впрочем, чтобы говорить с ней, сейчас не требовалось слов. Сейчас можно было иначе.

«Что?!»

«Что ты со мной сотворила?»

Наверное, она находила все это забавным. А может, он ей, действительно, казался милым. Настолько, что Арина позволяла ему задавать вопросы. Она даже отвечала ему.

«Заперла тебя в тебе. И прирастила к себе. Кровью и страстью. Погрузила тебя в сон наяву, Тимоша. А себя пробудила в тебе, – она говорила загадками, говорила, не открывая уст – одними глазами, но она говорила. – Все очень просто. Моя кровь на твоих устах, запечатывающий поцелуй – и больше ничего не нужно. Сила крови – великая сила. Сила крови, взмешанная на страсти – сильнее многократно. А я знаю, как пробуждать страсть в мужчинах. Но если бы ты сам втайне не желал меня так страстно и самозабвенно, ничего бы не вышло. Одной моей крови не хватило бы, чтобы свалить тебя с ног и открыть твою память и душу. В общем, старая история. Ты пал жертвой своей страсти. Страсти ко мне. Я польщена, Тимоша».

Много лишних безмолвных слов, слишком много, чрезмерно. А Тимофей уже хотел узнать другое.

«Что?»

«Что ты задумала?»

Она ответила и на этот раз.

«Взять у тебя то, что потребно мне. У тебя взять и ИЗ ТЕБЯ. Ты открыт предо мной, Тимоша, и я теперь многое знаю».

«Что?»

«Что ты знаешь?»

Она ласково улыбнулась ему.

«Что Угрим провел тебя через потаенный ход, которым до сих пор никто, кроме самого князя, не хаживал. Что ты вместе с ним переступил порог нижнего подземелья, запечатанный его колдовством. Что ты прошел прочие преграды, поставленные Угримом. И значит, на тебе лежит след его магических печатей. Мне же известен способ, как, используя такие следы, взламывать сами печати. Ты станешь ключом. Моим ключом от Угримова замка, за которым князь прячет Черные Мощи – ведь именно их он оберегает от чужих взглядов и помыслов, да, Тимоша? Черное тулово твари, вышедшей из мертвого мира. И ее рука… правая рука, которую ты принес своему князю. Чтобы добраться до этих мощей, мне нужно лишь слиться с тобой и тобою же отворить затворенное. Твоя память, чувства и мысли отведут меня к Реликвиям Силы».

«Зачем?»

«Зачем тебе все это нужно, княгиня?»

Нет, Арина ничего от него не утаивала. Наверное, в этом уже не было смысла. Арина отвечала без слов. Честно, гордо, надменно, торжествующе.

«Я – никейская царевна из рода византийских императоров, а не русская княгиня! И я всегда оставалась той, кем являюсь по крови и праву рождения. Пусть ныне Великая Византия утратила былое могущество, но магическая сила Черных Мощей поможет вернуть ей забытую славу. И угадай, кто будет восседать на троне возрожденной империи?»

«Но как?»

«Как же князь? Угрим? Ищерское княжество?»

По губам Арины скользнула презрительная усмешка. В голове Тимофея вновь прозвучал безмолвный ответ:

«К чему мне горбатый уродец? К чему мне ваш жалкий клочок лесов и болот? Думаешь, ради этого я прибыла сюда? Нет, все не так, Тимоша. Надежное убежище от латинян я могла бы найти и в другом, более достойном месте. Но я внимательно читала древние книги, и они указали мне, где следует искать Черные Мощи. Добраться до вашей Реликвии было легче, чем до других, с нее удобнее было начать. Поэтому и только поэтому я здесь. Конечно, Угрим хитер. Он никогда не доверял мне полностью и прятал от меня свое сокровище. Но я терпелива, я умею ждать. И я дождалась. Я получу свое. С твоей, Тимоша, помощью».

«Думаешь?»

«Ты думаешь, я стану помогать тебе?»

Ее глаза смотрели в его глаза. В ее глазах таилась нежнейшая из улыбок.

«А ты думаешь, что сможешь противиться? Думаешь, у тебя есть выбор? Думаешь, у тебя еще осталась своя воля? Я ведь уже объяснила, Тимоша: ты заперт в самом себе, ты спишь наяву. Ты спишь, и видишь сон. На тебе лежит морок, а бодрствую и действую сейчас я. За себя и за тебя. И в тебе тоже действую я. Ты теперь мой целиком. Мы с тобой слиты в одно. И МЫ сейчас – это Я. Но никак не ТЫ».

Слова, звучавшие в голове Тимофея, казались бредовыми и пугающими одновременно. Тимофей старательно внимал речам княгини, но никак не мог постичь их сути. Не мог, пока…

«Ну все, хватит болтать, – княгиня утерла рукавом кровь с лица и, набросив островерхий куколь, прикрыла рану на голове. – Пора идти, Тимоша. Нам пора. Тебе и мне. Мне главным образом. Но, значит, и тебе тоже».

Она поднялась с пола.

Тимофей мысленно усмехнулся. Неужто гречанка надеется поднять его?

«Посмотрим, крысий потрох, как это у тебя полу…»

Почему пол, на котором только что лежал Тимофей, вдруг подался вниз, он сообразил не сразу. Нет, княгиня даже не пыталась его поднимать. Она просто стояла рядом и просто смотрела. Тимофей поднимался сам. Не хотел, но под-ни-мал-ся! И ничего с этим поделать не мог. Тело сейчас слушалось не его. Его телом повелевала чужая воля.

И вот он уже стоит на ногах, совершенно их не чувствуя.

«Хорошо, – удовлетворенно кивнул Арина, – Теперь ты видишь: мы едины. Ты делаешь то, что нужно мне. И сопротивляться этому бессмысленно».

Тимофей старался. О, еще как старался! Но все верно. Все бессмысленно. Он словно наблюдал за собственными действиями со стороны и не в силах был ничего изменить.

«Тварь поганая!»

Ярость мешала и рвала мысли…

«Блудливая никейская девка!»

Однако Тимофей не чувствовал привычного для такого состояния бурления крови. Даже кровь предала своего хозяина. Кровь текла по жилам спокойно и размеренно, как и требовалось. Не ему, Тимофею, – ворожее-княгине.

«Похотливая гулящая су…»

«Правильно, Тимоша, нам вниз», – насмешливо отозвалось в голове.

Он вдруг понял, что уже спускается вслед за княгиней по длинной узкой лестнице. С верхнего этажа терема на нижний. Свой меч Тимофей обнаружил на поясе. Когда он поднял клинок с пола и вложил его в ножны, Тимофей не помнил. К навершию рукояти прилипло несколько длинных черных волосков.

Проклятье! Почему?! Ну почему он не отсек голову гречанке? Почему не нашел в себе твердости проломить Арине череп рукоятью меча? Почему не смог в последний момент вбить эти карие манящие очи в глазницы и раздавить их там, как поганые грибы? Почему так глупо попал под чары княгини, даже будучи предупрежденным Угримом?

ПО-ЧЕ-МУ?!

Он спускался. Она спускалась. Они спускались. Вместе, по тесной лестнице, бок о бок. Рука Тимофея лежала на мече, но ни от руки, ни от оружия не было проку. Пальцы были чужими. Совершенно. Все теперь было чужое.

«Теперь ты мой», – так ведь сказала ему княгиня?

* * *

Они беспрепятственно прошли по терему. Никем не остановленные миновали княжеские хоромы. Обошли пустующую гридницу…

Час был поздний, вся челядь спала. Часть княжеской дружины отбыла с Угримом, а те ратники, что остались в Острожце, несли службу снаружи – на городских стенах и на стенах детинца. Только у входа в подвалы стоял одинокий страж с щитом в руке и с мечом на боку.

Арина и Тимофей двигались на него.

Дружинник заметил их. Встрепенулся, шагнул навстречу. Охнул от изумления.

Ермолай! – признал стражника Тимофей. Странно, что Угрим вновь поставил на важный пост провинившегося гридя. На князя это не похоже. Хотя, наверное, ничего странного нет: Угрим ведь надеется на него, Тимофея. А вот он-то как раз княжеской надежды и не оправдал. И Арине позволил выйти из опочивальни, и самого за собой увести.

– Тимофей?! Княгиня?! – смотрели на них округлившиеся глаза Ермолая.

Арина молча шла на него. Тимофей, утративший власть над собственным телом, следовал рядом.

Дружинник замотал головой:

– Вы не серчайте, только нельзя ж вам сюда. Никак нельзя.

Слова давались бедняге с трудом, но Ермолай все-таки встал на дороге. Видимо, урок, преподанный Угримом, был усвоен крепко.

– Князь не велел пущать… – пробормотал Ермолай. – Никого не велел… Тимофей?.. Княгиня?..

Дружинник переводил растерянный взгляд с сотника на гречанку и с гречанки на сотника. Ни он, ни она не останавливались.

Арина первой подошла к стражнику. Безмятежно улыбнулась:

– Не тревожься, Ермолаюшка. Тимофей просто проверяет, кто как службу несет. Правда, Тимофей?

«Нет! Останови ее, Ермолай! Изруби в капусту!»

Какое там! Безмолвный вопль так и не вырвался наружу.

– Да, – услышал Тимофей собственный голос – спокойный и твердый. – Просто проверяю.

Язык, как и тело, отказывался повиноваться хозяину. Язык выталкивал чужие слова. Княгиня сделала еще один шаг к дружиннику. Тимофей, движимый не своей волей, шагнул тоже, обходя стражника с другого бока.

А Ермолай все вертел головой, отступая к запертой подвальной двери. В глазах дружинника сквозило недоверие. Рябое лицо подергивалось. Видимо, ответ гридя не удовлетворил. Продолжая пятиться, он поднял перед собой щит и потянул из ножен оружие. Нет, не так уж и плох оказался ратник, раз почуял неладное.

– А пошто ты, княгиня, с сотником среди ночи бродишь?

«За Черной Костью она идет, Ермолай! – чуть не стонал от немого бессилия Тимофей. – За колдовской силой, упрятанной Угримом!»

– Не спится мне, Ермолаюшка, вот и вышла прогуляться.

– А кровь почему на рукаве?

Заметил! Молодец!

– Кровь? – Арина растерянно глянула на перепачканный рукав. – Ах, это?

Пальчик Арины коснулся подсыхающего пятна.

– Так… Поранилась немного. Ты только не шуми понапрасну, не надо…

Палец княгини потянулся к губам дружинника. «Тс-с-с», – словно бы говорила она своим жестом. Ну да, конечно, сначала кровь на уста, потом запечатывающий поцелуй. Тимофей через это уже прошел. Теперь, значит, черед Ермолая?

«Не поддавайся! – беззвучно кричал Тимофей. – Не позволяй себя околдовать. Иначе будешь как я – весь в ее власти!»

Ермолай оказался умнее, чем его сотник. Или просто больше страшился княжеского гнева. Отпрянув от протянутой руки, страж вжался широкой спиной в подвальную дверь. Больше отступать ему было некуда. Слева, почти вплотную стояла Арина. Справа – Тимофей.

Ермолай прикрылся щитом, будто прячась за ним, и нерешительно поднял меч.

– Вы бы того… шли бы себе дальше, а? – взмолился несчастный дружинник. – А то ведь тревогу сейчас подниму.

«Давно пора, Ермолай! Ори в голос, не жалей глотки, зови на помощь, пока не поздно!»

Нет, было уже поздно. Слишком поздно.

Ермолай никак не ожидал того, что случилось. Тимофей – тоже. Он поступал помимо своей воли. Пока бездонные очи и колдовская улыбка ворожеи-гречанки притягивали взгляд стража, Тимофей действовал. Быстро и решительно, как в кровавой сече.

Раз – меч из ножен. Два – взмах. Три – удар.

Ермолая он бил не так, как княгиню. Нещадно бил, в полную силу – не рукоятью меча, а тяжелым лезвием. Своего дружинника сотник рубил насмерть. «Не-е-ет!» – противился разум. Но этого отчаянного вопля никто не услышал.

Рука и меч Тимофея исполняли чужой приказ. Приказ княгини, которой нужно было пройти мимо упрямого стража. Обмануть и покорить Ермолая Арине не удалось, а потому была заплачена другая цена. Жизнь княжеского гридя.

Меч Тимофея ударил по-над краем щита. Негромко звякнув, рассек бармицу под правым ухом, разрубил скулу, вошел глубоко в шею. Хлынула кровь. Выпало из ослабевших пальцев оружие стражника. Грохнул скользнувший с левой руки щит. А затем и сам Ермолай, хрипя и царапая дверь окольчуженной спиной, осел на пол. Дернулся, повалился набок. Да так и застыл на пороге. Голова откинута. Под шеломом кровоточащая рана. В широко открытых глазах на рябом лице – испуг, недоумение, боль, немой упрек.

Стекленеющие глаза смотрели на Тимофея снизу вверх.

«Ты за это ответишь, княгиня! – пронеслось в голове Тимофея. – За все ответишь!»

Насмешливая улыбка гречанки.

«Не перед тобой, Тимоша. Не перед тобой».

Он готов был разорвать проклятую ворожею голыми руками. Но не мог. Руки уже выполняли другую работу. Оттаскивали в сторону убитого дружинника, освобождая путь к двери.

Бедный Ермолай…

«Ты сдохнешь так же, ведьма!»

«Не от твоей руки».

Ключа у стражника не было, но, чтобы открыть тяжелую дубовую дверь, опытной ворожее ключ и не требовался. Арина прибегла к волшбе. Замки и засовы – не колдовские печати. С ними княгиня расправлялась в считанные секунды.

Легкое движение тонкой ладони, тихий шепоток, сухой щелчок, скрип петель… Вход в подвалы детинца был открыт. Из-за распахнутой двери на них смотрела кромешная тьма.

Тимофей полагал, что Арина возьмет светильник или факел, однако княгиня поступила иначе. Шевельнув пальцами и губами, гречанка дунула перед собой. Тут же из воздуха возник язычок желто-красного пламени. И там же, в воздухе, повис. Трепещущий, маленький, но достаточно яркий, чтобы осветить путь, он покачивался над их головами, вырывая из сплошного мрака неровные стены, сводчатый потолок и широкие каменные ступени. От колдовского огня не шел дым, и не летели искры. Огонь излучал только свет.

Арина вступила в подземелье. Тимофей тоже сделал шаг вперед. Заставили сделать… Огонек отплыл на шаг дальше. Еще шаг – и новое движение пламени. Это оказалось удобнее, чем бездымный факел Угрима. Магический огонь никейской ворожеи не нужно было даже нести.

* * *

Они шли между клетей и порубов. Поворачивали в узких коридорах. Спускались с верхних ярусов вниз. Тимофей и рад был бы блуждать по подвалам детинца без конца, но увы… Непослушные ноги предательски остановились у стены. У той самой стены.

Колдовской огонек повис над его головой, осветил кладку, запечатанную Угримом.

– Пришли! Наконец-то! – Арина была взволнована настолько, что, забывшись, заговорила вслух. То ли с Тимофеем, то ли сама с собой.

Он не ответил. Ни в голос, ни мысленно. Впрочем, гречанка меньше всего нуждалась сейчас в его ответах.

Тимофей молча стоял между стеной и княгиней. Его правая рука, повиновавшаяся не ему, а ей, легла на холодный камень. Левая – коснулась ладони Арины – маленькой и узкой, почти утонувшей в руке Тимофея. Их пальцы переплелись, будто пальцы влюбленных. Арина, прикрыв глаза, что-то сосредоточенно забормотала.

Шла волшба. След Угримовой колдовской печати, оставшийся на Тимофее, должен был взломать саму печать. Так объясняла ему княгиня. Но «должен был» это ведь еще не значит, что взломает?

Запечатанная ищерским князем-волхвом стена пока стояла незыблемо.

У Тимофея зарождалась слабая надежда.

И, едва зародившись, сгинула.

От ладони Тимофея по камням поползли трещины. Сначала едва заметные, они становились все шире, длиннее. По стене словно били бесшумным тараном с закаленным стальным острием. Мощная кладка начинала разваливаться. Только отваливающиеся массивные осколки не падали с грохотом на пол. Осколки растворялись в воздухе без следа.

Арина не прекращала своего бормотания, Тимофей держал руку неподвижно, хотя ладонь больше не упиралась в камень. Под ладонью теперь зиял провал. Провал ширился. Стена беззвучно осыпалась, исчезала и таяла, пока проход не открылся полностью.

Магическая печать Угрима не устояла против идущей через Тимофея ворожбы Арины.

Первым в стену, переставшую быть стеной, вплыл колдовской огонек. Арина вошла следом. Ввела, вовлекла за собой Тимофея…

Потом была знакомая галерея – широкая и извилистая. Галерея закончилась подземным залом, куда Угрим вытащил Тимофея и Бельгутая с колдовской Тропы. Все здесь было как прежде. Неровный каменный столб, поглотивший черного бесермена. Погасшие факелы, оставленные князем. Неподвижно и нелепо висевший в воздухе Бельгутай, для которого был остановлен ход времени. Стена-полог, надежно укрывшая нишу с Кощеевой десницей и вход в тронный зал навьей твари. Хотя так ли уж надежно?

Тимофей остановился напротив запечатанной ниши, кляня себя последними словами за то, что не может пройти мимо. Княгиня мельком осмотрела залу, ненадолго задержала взгляд на одинокой колонне, чуть дольше – на застывшем в последнем прыжке Бельгутае. Хмыкнула, качнула головкой. И, похоже, забыла обо всем, кроме главного.

И опять Тимофей стоял, раскинув руки, между Ариной и каменной кладкой. Он стоял, соединяя через себя одну с другой, выполняя роль посредника и являясь ключом к магическому запору.

Княгиня вновь затянула свою колдовскую песнь без музыки и внятных слов. Тимофей ждал. Неужели и эта стена не устоит? Неужели падет и эта преграда? Неужели Черная Кость… обе Кости достанутся гречанке?

Стена не устояла. Преграда пала. А Кости? Достались? Ей? Или…

Что это…

Как это…

…случилось?!

…произошло?!

Нет, кладка-печать на этот раз не разваливалась постепенно и не рассеивалась отдельными кусками. Кладка исчезла, растаяла, испарилась вся, сразу, вдруг. Будто сорванная или разорванная неведомой силой изнутри, из ниши.

Кратчайший миг, неуловимая доля мгновения – и холод камня вдруг сменился теплом… Теплом человеческой ладони!

Чужая рука схватила его руку.

В голове взорвалось.

Вспышка. Яркая, слепящая.

И – боль. Острая, непереносимая. Словно одномоментно полыхнули тысячи молний, словно кто-то ворвался, вклинился, ввинтился в мозг.

Кто?!

Из разверзшейся стены выступила темная горбатая фигура…

Князь? Князь!

Но откуда?! Как?! Почему?!

Угрим стоял в открывшейся нише и крепко держал Тимофея за руку. Губы князя-волхва что-то беззвучно шептали, пылающие глаза смотрели сквозь сотника. На то, что было за ним. На ту, что была за ним.

Княгиня взвизгнула. Попыталась оторваться и отскочить от Тимофея. Но его рука уже сжала ее руку. Это не было осознанным действием и поступком Тимофея. И уж тем более это не было приказом гречанки.

Теперь все изменилось. Тимофей чувствовал, что в нем пульсирует уже не чужая воля. Чужие. Воли. Внутри него словно жили два человека. И эти двое, бесцеремонно отпихнув в сторону его, Тимофея, истинного хозяина сотрясающейся телесной оболочки, сошлись друг с другом в жестокой схватке. Два чародея бились в нем. Друг против друга. И за него. И посредством его.

Княгиня безуспешно старалась вырываться, сильные пальцы Тимофея мяли нежную ладошку Арины. Рука княгини никак не могла выскользнуть из руки воина. А за другую руку Тимофея держал мертвой хваткой Угрим.

Колдовской огонек ополоумевшим светляком метался над их головами. По стенам и сводам прыгали тени.

Неведомые магические токи заполняли и переполняли Тимофея, шли штормовыми волнами через тело и душу. Растянутый и распятый между волхвом и чародейкой, он бился в трясучке и беззвучно выл диким зверем.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. То ли Угрим отпустил руку Тимофея, то ли Арина смогла-таки выдернуть измятую ладонь из его пальцев. Но колдовская связь прервалась. И у открывшейся ниши словно взорвался железный шар, набитый заморской гремучей смесью.

Их всех отбросило в разные стороны. Тимофея свалило с ног. Арину – тоже. Один лишь Угрим сумел устоять.

Язычок колдовского пламени вновь неподвижно замер в воздухе. Тени прекратили свою безумную пляску. Мягкая, оглушающая тишина навалилась на уши.

Тимофей ощутил тупую ноющую боль во всем теле, ломоту в костях и покалывание в коже. Но боль означала возвращение утраченных чувств и власти над телом. Он, правда, обретал свою плоть не сразу, постепенно. Руки и ноги еще плохо повиновались, руки и ноги дрожали, подергивались, тряслись. И все же он больше не был беспомощным сторонним наблюдателем своих собственных поступков. И не было больше ни в нем, ни над ним чужой воли. Ничьей иной, кроме его, Тимофея, воли. Колдовское заклятие Арины утратило силу.

И нужно лишь немного времени, нужно только чуток подождать… окончательно ПРИЙТИ В СЕБЯ. Полностью в себя вернуться. И все будет в порядке.

– Крысий потрох! – с облегчением прошептал он.

Язык уже слушался.

Тимофей медленно поднял голову, в которой роились вопросы. Однако чутье подсказывало: сейчас их лучше не задавать. Сейчас – не время.

* * *

Угрим стоял над распростертой княгиней. Невысокая кряжистая горбатая фигура, широко расставленные ноги, сжатые кулаки…

Арина тихонько всхлипывала, левой рукой поглаживая правую ладонь, помятую Тимофеем.

– Ну, здравствуй, княгинюшка, что ли, – князь-волхв ощерился недоброй улыбкой. – Это искала?

Угрим кивком указал назад – за порушенную стену. Там, в полумраке глубокой ниши, поблескивал прозрачный самоцвет с Кощеевой десницей.

– Знаю-знаю, что искала, не отпирайся. Теперь-то я все про тебя знаю. Но вот незадачка-то какая: искала Кость, а нашла меня. Не ждала, небось, такой встречи, а, лада моя?

Арина перестала стенать и подняла глаза на Угрима. Слезы уже высохли. В больших карих глазах гречанки не было мольбы, в них пылала ненависть. Княгиня так и исходила, так и сочилась ею. Видимо, случилось такое, после чего никейской ворожее не имело смысла утаивать свои истинные чувства.

– Ты смогла подчинить Тимофея своей воле, – продолжал князь, глядя на супругу сверху вниз. – Благодаря ему, вернее – благодаря следу моей Печати, оставленной на нем, ты открыла путь к Черной Кости. Но и открылась сама…

Княгиня медленно поднималась с пола. Сначала встала на колени…

Тимофей чувствовал, как его тело отходит от шока и наливается силой. Тело становилось все послушнее. Скоро он тоже сможет подняться. Скоро спросит с проклятой гречанки. За все спросит. И вряд ли Угрим будет возражать.

– Чтобы обрести над человеком полную власть, следует слиться с его сущностью, – звучали в тишине подземелья слова князя-волхва. – А для этого необходимо убрать между собой и им все магические препоны. Тебе пришлось снять перед Тимофеем свою колдовскую защиту. Само по себе это не опасно. Мой сотник не силен в чародейских хитростях. Он был полностью в твоей власти и не смог бы проникнуть в твои мысли и в твою память. Зато это сумел сделать я – с его помощью и при его посредничестве. Здесь, – Угрим окинул взглядом древние стены, чуть задержал взор на Черной Кости, – у меня для этого достаточно силы.

Арина молчала, не спорила.

– Когда Тимофей стал связующим звеном между нами, – продолжал князь, – ты не успела вновь возвести свою магическую защиту. Ты не смогла вовремя отгородиться от него, а значит и от меня. Так что я узнал все, что ты утаивала. Я знаю, зачем ты приехала сюда и для чего стала мне женой, Арина. Я знаю, что поведали тебе цареградские книги. Мне известно, где искать Черные Кости, которых у меня нет. Пока – нет.

Тимофей невесело усмехнулся. Вот, оказывается, в чем дело! Княгиня, используя его, не могла укрыться от него за колдовским щитом. А потому Тимофеем воспользовался князь. Пока руки касались рук, пока Тимофей соединял волхва и ворожею, Угрим заглянул через него в прекрасную головку своей супруги. Бр-р-р… Тимофей вспомнил тот жуткий момент, когда в нем столкнулись две чужие воли, две чародейские силы.

Выходит, все было подстроено?

Похоже на то. А как подстроено, каким образом князь-волхв оказался там, где его ждали меньше всего – это не важно. Важно, что Тимофей был всего лишь ключом. Для княгини – ключом к Черной Кости. Для князя – к тайнам княгини. Неприятно осознавать такое. Но было именно так, а не иначе.

– Я узнал от тебя все, что хотел, – говорил тем временем Угрим. – И на что ты мне теперь, Арина? Какой мне от тебя прок?

Гречанка уже стояла не на коленях – на ногах. В полный рост.

– Если я тебе не нужна, отпусти меня, князь, – вскинула подбородок никейская царевна.

– Отпустить? – усмехнулся Угрим. – Это будет неразумно и опасно. Тебе многое известно, Арина. А я бы не хотел, чтобы твои знания достались кому-то из посвященных. Ты долго рвалась сюда, так оставайся же здесь навеки!

С княжеских перстов полыхнуло ярко-синим. Вот такой же волшбой Угрим остановил Бельгутая. Видимо, и Арину тоже князь намеревался запереть во времени. Но никейская ворожея, в отличие от ханского посла, была знакома с подобной магией. Более того: гречанка умела ей противодействовать. Руки княгини встретили поток колдовского света, раздвинули его, отбросили в стороны.

Угрим нанес второй удар – сразу же, без промедления. Мановение княжеской длани было едва заметным. Шепот – неслышным. Зато последствия…

Треск, грохот, сотрясение земной тверди, пыль столбом, ручейки осыпающейся сверху щебенки. Вокруг княгини, прямо из пола выросло плотное земляное кольцо. Крутой вал скрывал Арину, отрезая ей пути к отступлению. Вал рос и сжимался, словно петля татарского аркана, грозя задушить и схоронить княгиню заживо.

Отвесные, утрамбованные магией земляные стенки подступали к гречанке и наваливались на нее, а князь уже творил новую волшбу. Из сводчатого потолка рухнула плита, размером со створку крепостных ворот. Глыба должна была либо раздавить Арину в лепешку, размазать ее, смешать с земляным валом и погрести под собой, либо вобрать в себя как черного бесермена, вмурованного в каменный столб.

Должна была, но…

Растопыренные пальцы княгини, окутанные искрящимся маревом, поднялись вверх, навстречу камню. Звонкий вскрик ворожеи – и плита раскололась, словно разбитая снизу гигантским молотом. Ни один осколок не задел гречанку. А вот Тимофей едва успел откатиться из-под крупного обломка.

Арина развела руки, затем быстро, с хлопком, свела их перед собой, и так же быстро хлопнула ладонями сзади, за спиной. Земляное кольцо вокруг нее рассыпалось, как сухой песок под порывом ветра.

А Угрим бил снова. Обе руки князя теперь были направлены вниз. И теперь уже в песок обращался утоптанный земляной пол под ногами княгини. Сыпучий, зыбучий песок… Вот такая же зыбь затянула в себя мертвого гнедка Тимофея и живую лошадь Бельгутая.

Арина провалилась в проседающую воронку по колено… по пояс… по грудь… Однако утопить гречанку полностью, Угрим не смог. Тонкие гибкие руки княгини успели выписать в воздухе Знак, губы выплюнули Слово.

Прогнувшийся, просевший, провалившийся и утекающий из-под ног ворожеи пол вздыбился холмиком надежной тверди, выпихнул Арину из сыпучего плена. И княгиня смогла нанести ответный удар. Ее рука огладила колдовской огонек, все еще висевший в воздухе. Язычок пламени мгновенно взбух, разросся до размеров пылающей бочки. Легким движением пальцев Арина по воздуху катнула огненную «бочку» в лицо Угриму.

Князь отмахнулся. Плотный ком пламени разорвался в паре локтей от его головы и мелкими клочьями разлетелся по зале. Множество огоньков забрызгало стены, своды и неподвижно повисло в воздухе. Словно тысяча свечей вспыхнуло разом и всюду. Загорелись два факела, торчавшие из стен и попавшие под пылающие росплески.

Один огонек угодил в левый наруч Тимофея. Наруч пришлось отцеплять: жар палил руку даже сквозь броню. Другая капля пламени прожгла насквозь взметнувшуюся при прыжке, да так и застывшую в движении полу Бельгутаева цува. Еще два огня коснулись Арины, заставив гречанку вскрикнуть и отступить на шаг. Княгиня сбросила с себя тлеющий плащ с капюшоном, сорвала легкую, занимающуюся огнем ткань сорочки.

Арина опять предстала перед Тимофеем нагой. Сейчас, в ярком свете сотен пламенных язычков, смуглое стройное тело гречанки казалось особенно соблазнительным. Невольно отвлекшись на ведьмаческую красу, Тимофей не сразу заметил, что сброшенные одежды княгини вовсе не пали на пол.

Одеяния Арины, видимо, обрели часть ее силы. Разгораясь уже сами собой все сильнее и ярче, плащ и сорочка, будто подхваченные вихрем, вдруг метнулись к князю. На этот раз огонь приближался к Угриму не по прямой предсказуемой траектории, а стремительными зигзагами, петляя и кружась. С двух сторон сразу. Хлопали о воздух полы плаща, устрашающе мотался пылающий островерхий куколь. Горящая сорочка словно норовила заключить князя в жгучие объятья. Усиливающееся колдовское пламя гудело и подвывало.

Со стороны казалось, будто два огненных силуэта, лишь отдаленно напоминавшие человеческие, быстро и яростно атакуют Угрима. Впрочем, недостаточно быстро.

Князь поймал плащ княгини на прыжке-взлете в трех саженях от себя. Взмах, рубящий удар наискось, сверху вниз, – и словно длинный незримый клинок, являвшийся продолжением княжеской ладони, смял оживший плащ. Подрубил, убил. Лишил силы. Пылающий плащ тряпкой повалился на пол. Рухнул, подняв тучу искр.

А в следующий миг – еще удар. Той же рукой, тем же невидимым мечом. Но уже снизу вверх. Полыхающая сорочка, вздернутая волховской силой, взметнулась вверх, под самые свода. И там обессиленно обвисла, медленно опала, опустилась, кружась по воздуху, словно осенний лист.

Две смятые кучки лежали, догорая, по обе стороны от князя.

Наступила пауза. Передышка. Время оценить силу и умение противника после первой пробы сил.

Глава 11

Чародей и ворожея, зорко наблюдая друг за другом, переводили дух. Каждый старался предугадать намерения врага и до последнего момента сохранить втайне свои. И Угрим, и Арина стояли на месте. Лишь плавно двигались руки, творившие пассы. Губы беззвучно шептали заклинания, не предназначенные для чужих ушей. Но при этом князь и княгиня изыскали возможность обменяться ничего вроде бы не значащими фразами.

– Ты полагаешь, что справишься со мной так просто? – скользнула по бледному лицу Арины слабая улыбка. – В этом месте, пропитанном Силой?

– А ты полагаешь, что долго продержишься в месте, которому я хозяин?

Они разговаривали друг с другом спокойно, уверенно, насмешливо. Только все это было неискренним, напускным: и спокойствие, и уверенность, и даже насмешка. Об этом свидетельствовали напряженные позы и глаза, цепко следящие за глазами. Даже не будучи чародеем, Тимофей почти физически ощущал колдовские флюиды, заполнявшие залу. Воздух подземелья вибрировал от магических токов, а волхв и ворожея беседовали как ни в чем не бывало.

Тимофей знал такую хитрость. В обычных, не чародейских, поединках она тоже часто применялась. Слова говорились не столько для того, чтобы убедить или запугать. Слова нужны были, чтобы отвлечь врага перед решающим ударом. Или чтобы разъярить его, заставить противника утратить бдительность, вынудить к непродуманной атаке.

А время шло. Тимофей почувствовал, что тело уже полностью ему подвластно. Противная дрожь в руках прекратилась, пальцы вновь способны крепко ухватить рукоять меча, ноги готовы твердо стоять и быстро двигаться. Пора было подниматься. Вмешиваться было пора.

Он встал, стараясь не привлекать к себе внимания княгини. Вынул из ножен меч. На него не смотрели. Пока…

Но, похоже, его услышали.

Княгиня больше не могла ждать и потому нанесла удар первой.

Шаг вперед. Чуть подогнутые колени. Выставленные перед колыхнувшейся грудью руки. Выгнутые узкие ладони. Тонкие гибкие запястья, выставленные вовне. Толчок…

В князя брошена воздушная волна.

И она оказалась отнюдь не безобидной. Невидимый, пропитанный магией поток, коснувшись утоптанной земли, взрыхлил пол залы, словно многозубая борона. Обозначая движение затвердевшего воздуха, к Угриму потянулась широкая борозда.

Князь встретил атаку гречанки тем же способом. Угрим тоже шагнул вперед, вытягивая руки, резко толкая воздух выставленными перед собой ладонями…

Вторая невидимая борона устремилась навстречу первой. Две воздушные волны гулко ударили друг в друга. Между княгиней и князем полыхнула красным, зеленым и синим колдовская радуга. Столбом поднялась пыль. Сверху, с плит перекрытия, посыпалась земля. Маленькие трещинки, будто паутина, покрыли ближайшую стену.

Свечение, разделявшее Арину и Угрима, усиливалось. Трехцветная дуга свернулась в сияющее кольцо с небольшой щит размером. Именно оно, по всей видимости, являлось сейчас средоточием и центром противоборствующих магических сил. Кольцо то надвигалось на княгиню, заставляя ее пятиться, то отпихивало назад Угрима. Вероятно, победа зависела от того, кто кого сумеет сейчас прижать к стене и впечатать в камень.

Ворожея и волхв не отступали, не уворачивались, а лишь тупо давили друг друга воздушным прессом, но при этом связывали и себя, и противника, лишали один другого свободы маневра.

Вытянув руки к рукам и вперив глаза в глаза, князь и княгиня поочередно наступали и отступали. Ненамного – на шаг. На полшага. На четверть шага. Лица обоих налились кровью. Видно было, как дрожат мелкой дрожью ладони и обнаженная грудь Арины, как трясутся от напряжения руки и пальцы Угрима.

Эти двое напоминали Тимофею быков, упершихся рогами друг в друга. И то, что в обычной жизни кряжистый князь-горбун был сильнее и тяжелее княгини, сейчас ничего не значило. В этом поединке все решали не физическая сила и вес, а колдовское умение. Похоже, чародейским искусством Угрим и Арина владели в равной мере хорошо. Быть может, никейская царевна, долго и усердно изучавшая древние книги, в чем-то даже превосходила ищерского волхва. Очень может быть, что Угрим недооценил ее с самого начала. Потому и не справляется князь в одиночку.

В одиночку – нет, но ведь их сейчас двое. И они не на рыцарском турнире. И зарубленный Ермолай – его, Тимофеевой, рукой зарубленный по воле Арины – еще стоит перед глазами.

Тимофей медленно приближался к Арине. Колдовские блики отражались на обнаженной стали. Княгиня метнула в его сторону быстрый злой взгляд. Чуть заметно двинула не ладонью даже – пальцем. Одинокая бороздка отделилась от перепаханного пола в середине залы и устремилась к Тимофею.

Наверняка в его сторону была направлена лишь малая толика магической силы княгини, но и эта «малость» оказалась весьма ощутимой. Его словно сшибло тараном, отшвырнуло в сторону, бросило наземь, вырвало с корнем левый наплечник, разорвало кольчугу и вспороло толстый поддоспешник. Не будь на нем надежной брони и плотной стеганой куртки – переломало бы кости, смяло бы нутро, содрало бы кожу с мясом. А так – ничего. Так вроде обошлось…

Однако отлеживаться было некогда. Тимофей вскочил на ноги. Ага! Княгиня дорого поплатилась за неудачную попытку расправиться с ним. Угрим воспользовался тем кратким мгновением, когда Арина отвлеклась на Тимофея, и сумел оттеснить гречанку на пару саженей назад. Княгиня едва устояла, пригнувшись всем телом, словно противясь буре. Стройные голые ноги гречанки заскользили по земляному полу.

Арине все-таки удалось остановить сияющее кольцо, неумолимо движущееся в ее сторону. А вот Тимофея – нет. Он снова приближался к княгине, обходя ее с другого боку.

* * *

– Арина, ты не сможешь сейчас отбиваться от двух противников сразу, – послышался голос Угрима. – Сражаясь со мной, ты подставляешься под удар Тимофея. Занявшись им, ты окажешься беззащитной передо мной.

Князь стремился внести смятение в сердце супруги. А Тимофей мягким кошачьим шагом подходил к обнаженной гречанке. Жалко, ох, жалко рубить такое прекрасное тело! Но на этот раз он будет рубить насмерть. Как его заставили рубить Ермолая. Вот только бы подобраться поближе.

Арина словно почувствовала его мысли. Княгиня вновь шевельнула ладонью, но на этот раз Тимофей был начеку и успел вовремя отскочить с пути метнувшейся к нему борозды. Борозда вспорола пол слева от него, уткнулась в стену за спиной. Второй удар княгини, судя по всему, оказался сильнее первого: древняя кладка вздрогнула и осыпалась крошкой битого камня. От такого не спас бы никакой доспех.

Впрочем, Арине пришлось поплатиться за содеянное. Отброшенная Угримом, она с трудом удержалась на ногах. Княгиня находилась сейчас возле висевшего в воздухе Бельгутая. Отступать дальше было слишком опасно. До каменной стены, о которую князь-волхв намеревался размазать супругу, оставалось пара-тройка шагов, не больше. Дальше была смерть.

– Тимофей больше не в твоей власти, – продолжал Угрим, наседая на Арину. – Сейчас он до тебя доберется. И уж поверь, хороший ратник, действующий по своему усмотрению, лучше, чем горящая одежда, направляемая магией.

Взгляд князя скользнул по дотлевающим сорочке и плащу ворожеи. Арина попыталась воспользоваться этим, но не очень успешно. Ей удалось выиграть полшага – не больше.

– Нас двое, Арина, – процедил сквозь зубы Угрим. – Ты одна. И ты обречена.

Прекрасное лицо гречанки исказила кривая усмешка.

– Да, вас двое, князь, – через силу прохрипела Арина. – Но и я не одна. Здесь есть еще кое-кто, у кого, я думаю, будут к тебе свои счеты.

Она позволила Угриму вновь отбросить себя назад и припечатать к стене. Но взамен…

Нет, княгиня не ударила Тимофея в третий раз. Ее ворожба была обращена в другую сторону. Слабое мановение пальцев Арины и краткое колдовское слово освободили Бельгутая из полона времени.

С застывшей в воздухе человеческой фигуры брызнули синие искры, и татарский нойон завершил свой затянувшийся прыжок. Бельгутай рассек ножом пустоту. Мягко приземлился на пол. Разъяренно, с выкриком, выдохнул. Глянул вокруг шалыми глазами.

На лице степняка промелькнуло изумление. Но лишь на миг: ханский посол был хорошим воином, он быстро соображал и так же быстро действовал. И еще быстрее выбирал врага, которого следовало устранить в первую очередь. И союзника, который поможет одолеть врага.

Сейчас союзником кочевника могла стать Арина.

Угрим сосредоточенно двигал на гречанку сияющий колдовской круг. Прижатая к стене магическим прессом Арина хрипела и корчилась. Руки княгини – уже не выставленные вперед, а раскинутые в стороны – пытались хоть немного отодвинуть навалившуюся на нее плотную воздушную стену. Налитая высокая грудь сплющивалась, растекалась по ребрам, словно придавленная гигантской стопой.

Колдовской круг надвигался.

Арина сопротивлялась, как могла.

Бельгутай с ножом осторожно подступал к Угриму.

Забыв об Арине, Тимофей метнулся было наперерез степняку, но вовремя остановился. От ханского посла его сейчас отделяла широкая борозда, перепахавшая пол. Над бороздой сиял колдовской красно-зелено-синий круг и гудел воздух.

Тимофей тронул кончиком меча вибрирующую пустоту над бороздой. И едва успел отдернуть руку. Меч раскололся надвое – от острия до набалдашника рукояти. Упавшая на землю сталь разбилась, будто глиняные черепки. Путь преграждала незримая, но непреодолимая стена. И обегать ее времени не было: Бельгутай уже занес руку с ножом.

«Метнет!» – пронеслось в голове Тимофея. Засапожник-хутуг вообще-то плохо приспособлен для метания, однако брошенный опытной рукой он мог нанести серьезную рану.

– Кня-а-аже! – вскричал Тимофей. – Берегись! Нож!

Татарин швырнул свое оружие с полудюжины шагов. Засапожник, вертясь, полетел в неприкрытое горло Угрима.

Князю пришлось отвести правую руку от Арины. Угрим направил сжатый кулак на нож. Хутуг звонко переломился в воздухе. Кривое лезвие вонзилось в земляной пол у ног Угрима, рукоять ударила в потолок над его головой и отлетела за спину князя. Теперь от чародейского поединка отвлекся уже Угрим. И Арине хватило секундного послабления, чтобы выскользнуть из-под магического пресса. Княгиня отпрянула от стены.

Трехцветный магический круг, не встречая больше сопротивления, вошел в древнюю кладку. Вошел и погас. Гудение воздуха, взбороздившего земляной пол, стихло. Камень был вмят в камень. А продавленная в стене дыра оказалась столь глубока, что в ней поместилась бы охотничья рогатина. Увы, колдовская мощь была потрачена впустую.

Эта схватка тоже окончилось вничью. Княгиня с исцарапанной о камни спиной по-прежнему стояла на ногах. Арина хрипло дышала, но тонкие смуглые руки уже плели в воздухе замысловатые магические пассы. Покачивалось в неведомом ритме голое тело. Изгибаясь по-змеиному, княгиня обманными маневрами старалась сбить противника с толку, не позволяла ему сосредоточить магический удар в одной точке и всячески стремилась пробудить крайне неуместное в этом бою желание мужчины к женщине.

Ворожея извивалась в таинственном, влекущем и будоражащем танце, ничуть не стесняясь своей наготы, а, наоборот, выставляя ее напоказ. Это была обычная женская хитрость, но Арина старалась больше, чем любая из женщин. И хотя сейчас не время было любоваться прелестями прекрасной гречанки, Тимофею стоило немалых трудов отвести глаза от высоких грудей и округлых бедер и прогнать ненужные мысли. Бельгутай – и тот на пару мгновений прилип к княгине вожделеющим взглядом.

Один только Угрим не отвлекался на соблазнительно-гибкое тело Арины. Угрим неотрывно смотрел в ее влажные карие глаза. Князь-волхв тоже совершал плавные движения руками. И двигался сам, меняя стойки, позы, место расположения. Он словно уклонялся от невидимых стрел и одновременно танцевал последний смертельный танец с супругой. А может, и в самом деле, уклонялся. А может, действительно, танцевал. Кто их, этих чародеев, знает…

Судя по всему, близилась кульминация затянувшегося противостояния. Угрим и Арина готовились к решающему удару. Каждый вбирал в себя силу – столько, сколько мог, сколько успевал, сколько умел – и зорко следил при этом за движениями противника. Оба – и волхв, и ворожея не видели сейчас ничего, кроме друг друга.

А значит, с Бельгутаем надлежало разбираться Тимофею. И без оружия притом. Если степняк вновь встрянет не в свое дело, то придется. А ведь встрянет же!

Татарский нойон мягким кошачьим шагом приближался к Угриму.

Тимофей встал между ним и князем.

– Бельгутай! Не надо! Не лезь! – предупредил он по-татарски, еще надеясь образумить, уговорить, остановить…

Но Бельгутай будто оглох. Татарин упрямо шел вперед.

Что ж, ладно… Тимофей поднял кулаки. Черного бесермена ему удалось утихомирить с одного удара. Сколько выдержит Бельгутай?

Когда он уже заносил руку, целя в неприкрытую шеломом голову татарина, степняк вдруг резким нырком ушел вправо, в сторону и от Тимофея, и от Угрима. Ханский посол бросился вовсе не на князя. Бельгутай метнулся в темную нишу за его спиной. К Кощеевой Кости.

* * *

Видимо, от взгляда Угрима все же не укрылся неожиданный рывок Бельгутая. Или князь распознал замысел нойона каким-то иным способом. Глаза князя-волхва по-прежнему смотрели на Арину, руки все так же выписывали в воздухе сложные пассы, но…

– Останови его, Тимофей! – приказал Угрим.

– Не отдавай ему Кость! – взвизгнула Арина.

Княгиня тоже все заметила и все поняла. Она тоже не желала, чтобы Бельгутай вынес из подземелья Черную Кость. Ну да, конечно, гречанка сама претендует на древнюю Реликвию. Как и Угрим. Но ни князь, ни княгиня не могли сейчас прервать поединка и задержать татарского нойона своими силами. Ни тот, ни другая не позволяли себе отвлечься даже на краткий миг, ибо каждый способен был в любой момент нанести противнику смертельный удар.

А Бельгутай уже подхватил кристалл с десницей Кощея. Сдернул со стены один из горящих факелов. Бросился к выходу из залы.

Что ж, шансы у него были. Широкая подземная галерея выведет его в подвалы детинца. Потаенный ход, запечатанный Угримом и взломанный Ариной, открыт: княгиня не потрудилась замуровать его снова. Или не смогла сделать этого, что уже не важно. А если Бельгутай выберется из подвалов в детинец, то наверняка найдет способ уйти и из города. Дружины в крепости сейчас – кот наплакал. Ратники, стоящие в карауле, высматривают врагов снаружи. Вряд ли страже придет в голову, что кому-то среди ночи понадобится бежать из сонного Острожца. Да и кто осмелится задерживать обладателя охранной золотой пайзцы? Кто посмеет в отсутствие князя навлекать на город гнев татарского хана?

Тимофей бросился за степняком. Настиг Бельгутая у выхода в галерею. Прыгнул сзади. Сбил. Повалил. Нойон выронил факел, однако не выпустил из рук яйца-кристалла.

– Отдай! – прорычал Тимофей по-татарски.

– Это добыча Великого хана! – яростно выплюнул ему в лицо Бельгутай. – Черная Кость принадлежит Огадаю!

– Отдай! – повторил Тимофей.

Кое-как ему удалось подмять под себя степняка, но вырвать прозрачный саркофажец из цепких пальцев оказалось непросто.

Тимофей размахнулся. Ударил.

Бельгутай, мотнув головой, увернулся. Кулак прошел вскользь, лишь оцарапав выступающую скулу степняка. Татарин ответил. Лежа на спине, нойон обрушил острый конец кристалла на голову Тимофея.

Удар пришелся под край шелома, в правое ухо, прикрытое гибкой бармицей. Острая резкая боль затмила взор. Бельгутай спихнул с себя Тимофея, вскочил на ноги. Но далеко отбежать ханский посол не успел. Тимофей схватил татарина за лодыжку. Дернул на себя, вновь опрокидывая на земляной пол. На этот раз яйцевидный кристалл выскользнул из его рук.

Пальцы вцепились в металлические бляхи на кожаном панцире кочевника. О край панцирной пластины сломался ноготь, но Тимофей даже не почувствовал этого. Бельгутай тоже схватился за его кольчугу, царапая пальцы в кровь, перевалил Тимофея через себя, отпихнул, потянулся к Кости.

Но Тимофей все же достал ее первым. Вышиб мыском сапога из рук Бельгутая, запнул не глядя – лишь бы подальше, посильнее. Куда-то в сторону…

В сторону?

Проклятье! Прозрачный кокон с Кощеевой десницей катился в сторону княгини!

К голым ногам Арины!

Но ведь не посмеет же гречанка отвлечься! Сейчас, когда глаза Угрима неотрывно смотрят в ее глаза, а руки князя творят смертельную волшбу. Не станет же так рисковать?!

Она посмела. Стала…

Быстро нагнулась. Схватила Кость.

Угрим ударил в тот же миг. Всей собранной силой.

На княгиню из рук Угрима, как молоко из крынки, выплеснулся яркий белый свет. Свет должен был накрыть гречанку с головы до ног. Должен был смыть ее, стереть без следа.

Не накрыл. Не смыл. Не стер.

Вскинув перед собой Кощееву Кость, Арина прикрылась ею как щитом. Что-то коротко шепнула…

Поток света отразился от граненого бока кристалла, разорвался, разошелся вправо и влево, вверх и вниз. Пол у ног княгини полыхнул алой дымящейся полосой. По стене, за плечами никейской ворожеи, вязким багровым водопадом потек расплавленный камень. Закапали огненные капли со свода.

Угрим вскинул над головой руки, торопливо вбирая силу из Кости, что была уже в ладонях Арины, и готовясь к новому удару. К княгине бросился Тимофей. За ним спешил Бельгутай, по убеждению которого Черная Кость могла принадлежать только хану Огадаю и никому иному.

Расстановка сил изменилась. Теперь гречанке предстояло биться сразу с тремя противниками: с одним могущественным колдуном и с двумя опытными воинами.

Она предпочла поступить иначе. Арина резко повернулась и быстро-быстро, крест-накрест перечеркнула Черной Костью оплывающую после Угримова удара стену. Стена расступилась. На ее месте открылась тьма, едва подсвеченная изнутри разноцветными искрами.

Темная Тропа! Тимофей все понял: Арина уносила ноги. Колдовской путь был сейчас единственным доступным ей путем к отступлению.

Угрим яростно взревел. Огненная стрела, пущенная князем, пронеслась над головой Арины и исчезла во мраке Тропы. Там магическое пламя обратилось в еще одну искорку – далекую и безобидную. Не попал князь! Не сумел. Поторопился…

Тимофей с разбега перепрыгнул через дымящуюся полосу на земляном полу. Гречанка бросилась в темную дыру, как в омут. Гибкое стройное тело мелькнуло в колдовских огоньках, длинные растрепанные волосы взметнулись над смуглыми плечами.

Вот в них-то и вцепился Тимофей. В последний миг он успел-таки подскочить к Тропе. Схватил! Левой рукой. Мертвой хваткой…

Взвизг Арины донесся, как сквозь густой туман. Сама княгиня уже почти сгинула там, в искрящемся мраке, но ее волосы, захваченные пятерней Тимофея, еще были здесь, в подземной зале.

Наматывая тугие черные космы на кулак, Тимофей что было сил тянул ворожею на себя. И вы-тя-ги-вал!

Из зияющей дыры в стене показалась голова княгини, обнаженные плечи, спина…

Отчаянный, неистовый, пронзительный визг теперь заполонил всю подземную залу. Но вряд ли никейская чародейка визжала просто от боли. Бессильная ярость Арины – вот что звенело сейчас у Тимофея в ушах.

* * *

– Держи! – неподалеку стоял, разведя руки, Угрим. Между ладоней князя мерцало наливающееся силой свечение. – Держи ее, Тимофей!

Видимо, князь-волхв намеревался ударить еще раз – самый последний. Убить княгиню хотел. Или закрыть Тропу.

Бельгутай был уже совсем близко. Степняк больше полагался на обычную человеческую силу, а не на магию.

Еще секунду удержать бы Арину. Полсекунды хотя бы…

Княгиня извернулась, и Тимофей увидел лицо гречанки. Куда только подевалась былая краса? Яростный ведьмин оскал, пылающие ненавистью и страхом глаза, слипшиеся волосы, разбитый лоб…

Арина, прижимая, будто младенца, саркофаг с Костью к левой груди, выбросила правую руку назад. Вывернутая кисть со скрученными пальцами мелькнула у головы Тимофея, и он, повинуясь, скорее инстинкту, нежели разуму, отбил ее наручем. Едва успел.

Из центра узкой ладони ударил тонкий, голубоватого цвета, луч. Колдовской луч этот срезал кусок мелкокольчатой бармицы над правым виском Тимофея, едва не распорол ему ухо и шею. Блеснул стальным отсветом, ушел за плечо. Сзади послышался вскрик Бельгутая.

Магическое лезвие, обращенное против Тимофея, случайно задело ханского посла. Краем глаза Тимофей заметил, как степняк оседает на пол, схватившись за правую ногу. Самого же его лишь обдало холодом, будто приложили справа заиндевелой шершавой доской. Стылая, соприкоснувшаяся с леденящим лучом бармица и шлем морозили голову даже через толстый подшлемник.

А вывернутая ладонь Арины вновь целит в лицо! И если хоть немного промедлить…

Тимофей медлить не стал.

Он машинально, не раздумывая ударил свободной рукой. Без замаха, но быстро и в полную силу. Как привык бить, чувствуя смертельную угрозу. Совсем не так, как прежде приласкал Арину рукоятью меча.

Кулак Тимофея обрушился на темя княгини. Княгиня ахнула. Голова ворожеи мотнулась в сторону. Стройные ноги подогнулись. Смуглое голое тело без чувств завалилось вперед, во мрак Тропы. Выскользнувший из-под левой груди кристалл полетел туда же. А Тимофей…

Тимофей растерянно замер, глядя то на левую руку, опутанную женскими волосами, то на правый кулак с зудевшими костяшками. Вот ведь крысий потрох! Не подрасчитал он малость. Дюже сильно шарахнул. Княгиня от удара дернулась так резко, что Тимофей поневоле вырвал клок волос из ее головы. Потому-то и не удержал ни Арины, ни Кощеевой Кости. Не сумел удержать!

– За ней! – прогремел под сводами крик Угрима.

За кем – за ней? За чем – за ней? За княгиней? За Костью? Наверное, за Костью в первую очередь. Или все же за княгиней, знающей непозволительно много?

Тимофей оглянулся.

Князь больше не выписывал в воздухе магические пассы. Ищерский князь-волхв бежал к Темной Тропе. Бельгутай валялся на полу, растирая одеревеневшую ногу. Видимо, боли нойон пока не чувствовал, но подняться не мог. Небольшая рана, чуть выше правого колена, не кровоточила. Аккуратные края разреза бугрились инеем и вспузырившимся красным льдом, а вспоротая колдовским лучом штанина покрылась хрупкой морозной коркой.

– Тимофей, за не-е-ей! – Угрим только-только подбегал к Тропе. А Тимофей стоял перед самым черным зевом. Он сейчас был ближе.

Что ж, за ней так за ней. Тимофей шагнул к дыре в стене.

И тут же отпрянул назад, прикрывая глаза руками.

Крысий потрох! Из глубин искрящегося мрака ударил бело-голубой свет. Холодный блеск застывших молний рассек, развалил и поглотил тьму.

Знакомая вспышка! Такими же высверками Угрим взломал колдовскую Тропу, когда вырывал с нее Тимофея, Бельгутая, черного бесермена и Кощееву Кость. Только теперь это дело рук не Угрима. Кто-то другой теперь постарался.

Все закончилось в пару мгновений. Колдовской Тропы не стало. Дыра в стене сомкнулась. Оплавленная кладка стояла перед ними несокрушимой преградой.

– Княже, – неуверенно пробормотал Тимофей. – Можно что-нибудь сделать? Вернуть? Тропу? Княгиню? Кость?

Угрим мрачно покачал головой:

– Нет. Этой Тропы больше не существует. Кто-то добрался до нее раньше меня, и кто-то взял с нее то, что хотел.

– Кость? Княгиню?

– И то, и другое, – тяжелый взгляд Угрима уперся в стену. – Знания Арины – не менее ценная добыча, чем Кощеева Кость. Пока она без сознания, сильный чародей сумеет ее пленить. А слабый не смог бы взломать Тропу.

Пока без сознания? Его, Тимофея, стараниями, между прочим, без сознания.

– Княже, я… – Тимофей развел руками, – я просто…

– Не нужно, – поморщившись, отмахнулся Угрим. – В случившемся нет твоей вины, Тимофей. По крайней мере, на тебе ее не больше, чем на мне. Это я недооценил Арину. Я хотел заманить ее сюда. Я надеялся проникнуть в мысли и память княгини, используя силу Кости и твое… твое участие… твою помощь…

«Мое тело, – мысленно поправил его Тимофей, – отданное на откуп никейской ворожее, ловко подсунутое ей, несущее на себе следы колдовских печатей и открытое для чужой воли».

– Я рассчитывал справиться с ней быстро и без лишних хлопот. Не вышло… Не получилось быстро и без хлопот. Арина оказалась сильнее и хитрее, чем я ожидал. Эти стены, – Угрим обвел взглядом подземелье, – пропитаны магическими токами Кощеева тулова. Арина смогла черпать из них силу, достаточную, чтобы противостоять мне.

– Княже, позволь спросить…

– Говори, – разрешил Угрим.

– Ты открыл мне свои тайны и запечатанные ходы для того, чтобы я исполнил эту службу? – Тимофей задавал вопрос, в общем-то, уже зная ответ. Но ему хотелось узнать другое: насколько честно ответит князь.

– Для этого, – сухо сказал Угрим. – И для этого тоже. Но прежде чем открыть сокрытое, я спросил, готов ли ты служить мне во всем. И получил утвердительный ответ. Я спрашивал тебя трижды. И трижды ты говорил «да».

Точно. Так все и было – вынужден был признать Тимофей. Чего ж теперь обижаться-то? Нечего.

– И у опочивальни княгини я тоже стоял неспроста, да, княже?

Угрим усмехнулся.

– Я же видел, какими глазами ты смотришь на Арину. Трудно было этого не заметить.

– Значит, поэтому…

Поэтому князь велел ему нести караул перед дверью, за которой была заперта красавица-княгиня.

– Ты бы не смог противостоять чарам Арины, даже зная, что она опасна. А ведь я предупреждал тебя, Тимофей.

Верно. Предупреждал…

– Должен был предупредить, чтобы для Арины все выглядело правдоподобно. Ей предстояло проникнуть в твои мысли. Я даже давал тебе позволение зарубить ее.

Давал…

– Только ты все равно не смог бы убить Арину.

Тимофей опустил глаза. Да, он не смог.

– А ей убивать тебя было ни к чему. Ты нужен был ей живым.

– Арина убила Ермолая, княже, – заметил Тимофей. И тут же осекся. – Вернее… вернее, это я убил его по ее воле.

Угрим молча кивнул. Понимающе и сочувствующе. Будто знал уже. Да нет, не будто: он действительно знал. Когда через Тимофея Угриму открылись помыслы и память княгини, ему стало известно всё. Хотя, может быть, судьбу несчастного дружинника князь предвидел еще раньше.

– Ты специально поставил Ермолая у входа в подвал? – спросил Тимофей, в упор глядя на Угрима. – Именно его.

Князь кивнул снова, однако на этот раз отмалчиваться не стал:

– Кого-то следовало там поставить. У подвальной двери всегда дежурит стража, и если бы ее не оказалось сегодня, Арина заподозрила бы неладное.

Угрим отвел глаза.

– Я не знал, как она поступит с Ермолаем. Мне жаль его, – сожаление, прозвучавшее в голосе Угрима, казалось искренним. – Он был хорошим воином, хотя и не из лучших. Но, согласись, всегда предпочтительнее потерять того, кто не из лучших.

Согласиться Тимофею было трудно. Но и не согласиться с князем он не мог.

– А как сам ты здесь появился, княже? – Тимофей просто решил сменить тему разговора.

– В подземелье под подвалами детинца много ходов, – ответил Угрим. – Некоторые выходят на поверхность вдали от Острожца. О них известно только мне и все они надежно запечатаны.

– Твоей колдовской печатью? – уточнил Тимофей.

– Ею, – кивнул Угрим. – Я оставил дружину, с которой уехал, и воспользовался одним из этих лазов, чтобы вернуться. Пробрался сюда и дождался вас. Арина не должна была ничего знать. Поэтому ничего не знал и ты. Никто об этом не знал.

* * *

Их беседу прервал стон Бельгутая. Видимо, замороженная рана начинала оттаивать, а вместе с теплом приходила боль. Степняк сидел на полу, обхватив ногу, пронзенную колдовским лучом. Нойон раскачивался всем телом. Зубы Бельгутая были стиснуты, глаза прикрыты, по бледному лицу катились крупные капли пота. На лбу вздулись вены, а на скулах часто-часто подергивались желваки.

– Э-э-э, а татарин-то наш совсем плох! – озабоченно протянул Угрим. – Тимофей, скажи бесермену, пусть не дергается. Я знаю волшбу, под которую он попал. Попробую что-нибудь сделать…

Угрим склонился над раненым. Ханский посол недобро ощерился.

– Твой коназ-шаман, не сумевший справиться даже с голой ведьмой-шулмасой, теперь хочет добить меня, да, Тумфи? – прохрипел по-татарски Бельгутай.

Страха в глазах нойона не было. Узкие щелки на скуластом обветренном лице смотрели спокойно. Щеки горели нездоровым огнем.

– Тьфу ты, дурень! – сплюнул Тимофей. – Исцелить он тебя хочет, а не добить!

– Для чего ему меня врачевать? – удивился Бельгутай. – Побратимом-анда я ему все равно не стану. Другом тоже. И в союзники набиваться не буду.

Степняк зло покосился на Угрима, поморщился:

– Зачем мне друг, который берет принадлежащее моему хану?

«Ну вот, опять двадцать пять, крысий потрох! – мысленно выругался Тимофей. – До чего упрям все-таки этот татарин!»

– И зачем мне союзник, который не в силах удержать взятого?

Палец Угрима коснулся оттаивающей раны. Вопль, который испустил Бельгутай, не был похож ни на что, слышанное Тимофеем раньше. И уж, во всяком случае, на человеческий крик он походил меньше всего. Вопль заметался от стены к стене, забился под сводами, не находя выхода из подземной залы. Тимофей поежился. Когда ТАК кричат воины, привыкшие к ранам и не обращающие внимания на обычную боль, становится по-настоящему страшно.

Казалось, Бельгутай кричал целую вечность. Угрим, наконец, убрал руку с ноги степняка. Крик оборвался. Обмякшее тело ханского посланца завалилось на бок. Рана над коленом затянулась без следа. Сам Бельгутай лежал без чувств.

– Исцеление колдовских ран всегда такое мучительное? – ошеломленно спросил Тимофей.

– Нет, конечно, – пожал плечами Угрим. – Я мог бы все сделать, не причиняя татарину боли.

– Тогда зачем?..

Князь-волхв скривился:

– Не люблю, когда на меня так смотрят и когда обо мне так говорят.

Тимофей недоуменно взглянул на Угрима.

– Княже, ты понимаешь по-татарски?

– Я вижу, что кроется в глазах и сердце человека, – ответил Угрим. – Этого достаточно. Это лучше, чем знать язык. К тому же я собираюсь выяснить, кто тот счастливчик, который получил Кощееву Кость с Ариной впридачу. А ханскому послу этого знать не обязательно.

– Но разве это возможно выяснить? – удивился Тимофей. – Если Тропы, по которой ушла княгиня, больше нет.

– Тропы нет. Но Арина оставила свои волосы, – Угрим смотрел на руки Тимофея.

Тимофей опустил глаза. Да, на его пальцы все еще был намотан выдранный из головы княгини клок длинных черных волос. Волос было много. Но…

– Но при чем тут они, княже?

– Даже одежда Арины несла на себе ее чары, – Угрим кивнул на две кучки пепла, оставшиеся от сорочки и плаща гречанки.

Платье княгини сгорело дотла. Сгорело так, как не горит обычная ткань в обычном огне. Тимофей вспомнил пылающие одеяния, атаковавшие князя. Да уж, одежда несла – тут не поспоришь. Такие чары она на себе несла!..

– Волосы же чародейки, – продолжал Угрим, – есть часть ее самой и ее силы. Потому-то опытные колдуньи никогда не стригутся. Даже будучи отрезанными, волосы ворожеи долгое время сохраняют магическую связь со своей хозяйкой. Эта связь может быть использована, чтобы навредить чародейке или проследить за ней. В данный момент меня больше интересует второе. Надеюсь, волосы Арины помогут нам что-нибудь выяснить. Дай их мне.

Тимофей послушно протянул князю ладонь. Угрим тщательно собрал с нее все, до последней волосинки.

– Чем больше волос, тем выше шансы на успех, – объяснил князь-волхв. Усмехнулся: – А ты, Тимофей, молодец, хваткий парень. Столько косм гречанке выдрал! Думаю, этого нам хватит.

Потом улыбка сошла с губ Угрима. Лицо князя посерьезнело.

– Теперь слушай внимательно. Сейчас я попробую открыть Окно…

– Окно? – Тимофей растерянно огляделся вокруг. Окно в подземелье – это по меньшей мере странно.

– Окно! – раздраженно, с нажимом повторил Угрим, и Тимофей понял: речь идет не о простом окошке. О волховском. – Через него нельзя пройти, но можно наблюдать. Оно свяжет волосы Арины с ней самой. Не думаю, что нам позволят смотреть в Окно долго, поэтому мне нужна твоя помощь. Четыре глаза видят больше, чем два. Так что смотри и запоминай.

Угрим прикрыл глаза и вполголоса забормотал заклинания. Широкие ладони князя-волхва пришли в движение, скатывая ведьмины волосы в упругий черный ком. Магические формулы звучали долго, руки князя, вытянутые на уровне груди, терлись одна о другую сильнее, быстрее… Комок волос между ними становился все меньше, все плотнее. Ничего не происходило…

Тимофей уже утратил надежду на успех, когда из-под ладоней Угрима вдруг поднялась тонкая струйка дыма. Дымок был какого-то диковинного желтоватого цвета и явно исходил из волосяного комочка, обретшего уже, наверное, плотность камня. Угрим, однако, продолжал с силой катать волосы гречанки, словно намереваясь вовсе стереть их в порошок. Заклинания не умолкали ни на миг.

Слабый дымок становился гуще, насыщеннее, обретал яркие ядовитые оттенки. Дымная струйка не рассеивалась в пространстве, не стелилась над полом и не поднималась к сводам подземелья. Изогнувшись дугой, она вновь сомкнулась с княжескими ладонями, образовав замкнутое кольцо на уровне глаз Угрима. Затем дымчатый круг расширился до размеров тележного колеса, заполнился изнутри желтоватой пеленой…

Угрим перестал читать заклинания и растирать волосяной комок. Князь-волхв открыл глаза. Тимофей, замерев, смотрел из-за правого плеча Угрима.

Очертания подземелья по ту сторону колышущегося кольца расплылись, распались, растаяли, а вскоре исчезли вовсе. Желтая пелена раздвинулась и…

И теперь в воздухе в самом деле висело круглое окно, открывавшее взору иное место. Знакомое место! Сквозь желтизну магического круга проступала обстановка походного шатра императора Священной Германо-Римской империи Феодорлиха Второго Гугена. Шатер освещали два факела в низких подставках, и первое, что увидел в их свете Тимофей, была невысокая фигура в красном. Красная накидка, красный колпак, красные башмаки с загнутыми кверху носками…

– Михель! – вырвалось у Тимофея.

Он сам вздрогнул от собственного крика. Но нет, на той стороне колдовского Окна его не услышали. Их с Угримом там не замечали. Пока…

* * *

– Михель жив, княже! – Тимофей непроизвольно все же понизил голос.

Одежда латинянского мага была опалена и продырявлена в двух или трех местах. Через щеку тянулась темная борозда подживающей раны. Лоб оцарапан. Однако серьезного вреда татарские шары с гремучей смесью чародею не нанесли.

– Выходит, что так, – скрипнул зубами Угрим. – Выходит, что жив. Я говорил тебе: убить Михеля не так-то просто.

– Значит, это он разрушил Тропу Арины! Значит, ему досталось…

Тимофей оборвал фразу, не закончив. Он и сам уже видел: да – досталось, да – ему. И Черная Кость, и никейская ворожея.

– Это его рук дело, – подтвердил Угрим. – Теперь я понимаю… Михель слишком долго владел Кощеевой десницей. Немудрено, что именно он сразу почувствовал ее на Тропе. Чужую Темную Тропу найти сложно, но если туда попадает Черная Кость, из которой раньше бралась сила, чародей, делавший это особенно часто, быстро отыщет и саму Тропу, и Кость на ней, и тех, кто рядом с Костью. Не так быстро, может быть, как через человека, связанного с ним колдовской нитью, но все же… В прошлый раз, когда я вырвал вас с Тропы, мне удалось опередить латинянского мага. Теперь же… Теперь Михель сумел добраться до Кости прежде, чем это сделал кто-то другой. И прежде, чем Арина пришла в сознание и смогла ему воспрепятствовать.

Прозрачный саркофаг с Черной Костью был придавлен ногой императорского колдуна. Острый конец яйцевидного кристалла указывал в магическое Окно. Но все внимание Михеля было сейчас сосредоточено на пленнице, которая то ли еще не пришла в чувства, то ли вновь лишилась их. Беззащитная нагая княгиня лежала на спине, широко раскинув руки. Хотя нет, не раскинув…

Тимофей присмотрелся внимательнее. Вздрогнул.

– Что это, княже?!

Руки гречанки оказались прибитыми к толстой доске. Дерево было скупо помечено колдовскими знаками. Неведомые символы, вырезанные на скорую руку, отсвечивали слабым бирюзовым светом. Длинные гвозди, вколоченные в ладони Арины, тоже, судя по всему, были заговоренными. Широкие железные шляпки мерцали и переливались в струйках крови темно-зелеными бликами, словно крупные изумруды в красном вине. Изо рта княгини торчал кляп, затянутый на затылке.

– Что он с ней вытворяет? – не мог понять Тимофей. – Пытает, что ли?

Угрим покачал головой.

– Нет, это не пытка. Я объяснял тебе, что пытать чародеев бессмысленно: чары противостоят самой страшной боли. Думаю, это просто мера предосторожности. Михель почувствовал силу Арины и обезопасил себя. Прибитые руки не позволят ей чертить знаки боевой магии. Кляп во рту помешает произнести вслух заклинание. И откусить себе язык, как это сделал твой пленник-бесермен, кстати, ей не удастся. Арина не сможет ни освободиться, ни сбежать, ни убить себя, ни навредить Михелю. Впрочем, и поможет она ему лишь в том случае, если сама сочтет нужным.

Михель задумчиво смотрел на высокую грудь Арины. Вид обнаженного тела прекрасной гречанки, едва не сведший Тимофея с ума, ничуть не волновал мага. В глазах латинянского чародея не было ни страсти, ни похоти. Михель просто ждал, пока полонянка очнется.

В шатре Феодорлиха, кроме Михеля и Арины, не было никого. На первый взгляд – никого. Пустовал даже императорский трон. Но вот за троном…

Поднятая занавеска открывала необъятное ложе из наваленных друг на друга шкур. А на ложе… Что это? Показалось? Нет? Тимофей всмотрелся в полумрак шатра. Факелы едва освещали темную нишу позади трона, и Тимофей не сразу различил утопающего в шкурах человека. Человек был весь, с ног до головы, обмотан окровавленными повязками.

– Княже! – шепнул Тимофей. – Там, за троном кто-то есть.

– Что? – Угрим оторвал вожделеющий взгляд от Черной Кости. – В самом деле?

Застонала Арина. Михель вынул из подставки факел и склонился над княгиней. Колыхнувшееся пламя на миг осветило пространство за троном и человека на ложе. Тимофей, наконец, разглядел бледное лицо в кровавых, незатянувшихся еще рубцах. Запавшие глаза были закрыты. Вернее, глаз. Один. Правый. Под рваным левым веком зияла пустая глазница.

– Феодорлих! – изумленно воскликнул Тимофей. – Княже, это император! Значит, он тоже уцелел?!

Хотя, следовало признать, Феодорлиху повезло гораздо меньше, чем Михелю.

– Скверно, – Угрим поморщился. – Феодорлих жив, но немощен. Формально оставаясь императором, он должен был передать бразды правления кому-либо из ближайших советников.

– Михелю? – подхватил мысль князя Тимофей. – Придворному чародею?

– Ему, – процедил сквозь зубы Угрим. – Других советников в шатре я не вижу. Похоже, Михель теперь отдает приказы от имени императора, но по своему усмотрению. И это будет продолжаться столько, сколько нужно латинянскому колдуну. Маг, конечно, не позволит Феодорлиху умереть, но и вряд ли станет торопиться с его исцелением. Что ж, Михель очень умно поступил со своим господином и покровителем.

Что значит «Михель поступил»? Тимофей, сбитый с толку, вопросительно посмотрел на Угрима.

– Княже, но ведь не Михель искалечил Феодорлиха, – напомнил он. – Это татары забросали императора своими сосудами с гремучей смесью.

– А может, Михель позволил степнякам сделать то, что они сделали?

– Но как?! – вытаращил глаза Тимофей. – Как он мог позволить, если татарские громовые шары летели и в императора, и в него самого? Михель на моих глазах едва не расшибся, упав с лошади.

– «Едва»? – усмехнулся Угрим. – А ты уверен, Тимофей, что он не притворялся? Не отводил глаза? Не пускал морок?

– Но зачем, княже?

– Чтобы ввести вас в заблуждение. Чтобы понадежнее закрыть чарами себя и не столь надежно Феодорлиха.

– А после дать уйти мне и ханскому послу? Михель ведь даже не пытался остановить нас своими заклятьями.

– Если он рассчитывал, что вы вольно или невольно приведете его людей к украденной Кости, то это вполне разумно с его стороны.

Тимофей задумался. Да, пожалуй, князь прав: разумно. Вполне… Он снова смотрел в Окно.

Чья-то рука осторожно отодвинула входной полог шатра. Внутрь сунулась голова в начищенном шлеме. Стражник, собиравшийся о чем-то доложить, замер в опасливом полупоклоне, но сказать ничего не успел. Воин явился не ко времени, и Михель одарил его таким взглядом, что тот все понял сразу и без слов. Склонившись еще ниже, латинянин ретировался. Однако прежде, чем тяжелый полог опустился вновь, Тимофей успел разглядеть, что творилось снаружи.

Шли сборы. Необъятный лагерь Феодорлиха снимался с места. На берегу Дуная не было больше разукрашенных гербами и вымпелами шатров и палаток. Над рекой в свете горящих факелов выстраивались бесконечные ряды пеших и конных воинов.

– Княже, – пробормотал Тимофей, – а латиняне-то, кажись, к походу готовятся.

Угрим мрачно кивнул:

– И сдается мне, я знаю, кто их поведет, – князь-волхв смотрел на фигуру в красном.

– Куда ж они выступают-то? И когда?

Угрим перевел взгляд на гречанку.

– Это зависит от того, что скажет Арина, когда очнется. И скажет ли она что-нибудь вообще.

Арина довольно скоро пришла в себя. Глянула на Михеля, потом отвела глаза в сторону. К колдовскому Окну.

Похоже, ворожея заметила, или, скорее, почувствовала напряженные взгляды Угрима и Тимофея. Что ж, неудивительно: магическое Окно было открыто волосами гречанки, и вот теперь…

Теперь в темных очах никейской царевны мешались тоска и злоба. Не имея возможности ни говорить, ни двигаться, Арина испепеляла взглядом отнюдь не латинянского чародея, пригвоздившего ее к доске. Вся клокочущая бессильная ярость княгини билась сейчас в круглую бойницу, созданную волшбой Угрима.

Глаза ворожеи говорили больше, чем слова, и Михель, уловил их движение и выражение лица гречанки, проследил направление ее взгляда. Сам сосредоточенно уставился туда же. Нахмурился. Придерживая факел одной рукой, другой тронул голову Арины, медленно провел ладонью по темным распущенным волосам. И вдруг отдернул руку, словно наткнувшись на что-то. Похоже, чуткие пальцы Михеля нащупали незримую магическую связь.

Латинянский чародей внимательно и пристально смотрел в Окно. Смотрел, всматривался… Тимофей затаил дыхание, боясь пошевелиться. Видит что-нибудь маг? Чует? Да? Нет?

Прошла секунда, минула еще одна…

Губы Михеля дрогнули и расползлись в усмешке, не предвещавшей ничего хорошего.

Заметил! Все-таки он их заметил!

Михель поднял руку перед самым Окном. В первый момент Тимофею почудилось, будто указательный перст мага уткнется ему в лоб. Но нет, палец латинянского колдуна был направлен чуть левее – на Угрима.

Затем Михель показал тем же перстом на Кощееву десницу, на Арину. Не было произнесено ни слова, но все и так понятней некуда. Латинянский маг знает о них, он их видит, и он над ними насмехается.

Факел в руке чародея склонился почти к самой голове Арины. Михель что-то шепнул и дунул на пламя. Несильно вроде бы, однако густой столб огня, оторвавшись от факела, ударил куда-то над головой гречанки. Яркое пламя полыхнуло, будто нимб. Огненная вспышка закрыла Окно.

Угрим выругался сквозь зубы и разжал ладони. Из рук князя выпал ком горящих волос. Скатанные плотным шариком черные волосы Арины распутывались сами собою и извивались, как живые. Тимофей услышал треск пламени. В нос ударил запах жженой плоти.

Дымное кольцо, струившееся из ладоней князя-волхва и окаймлявшее магическое Окно, распалось.

Окно исчезло.

Глава 12

– Что, княже? Что? – Тимофей не на шутку обеспокоился. Не часто приходилось видеть ищерского князя в таком состоянии.

– Крысий потрох – вот что! – процедил Угрим. – Если выражаться твоими словами.

– Все так плохо?

Угрим яростно притоптал дотлевающий волосяной комок.

– Хуже, чем я полагал. Михель командует императорским воинством и владеет Кощеевой десницей. Он видел тебя и меня. И, считай, он уже знает, где искать тулово Кощея.

– Откуда ж ему знать-то?

Угрим бросил на Тимофея раздраженный взгляд.

– У Михеля Арина. Ты не заметил?

– Думаешь, она расскажет?

Князь шумно вздохнул.

– Ты видел, как она смотрела в Окно? На нас? На меня? Ты видел ее глаза? Видел, сколько в них было ненависти? Разумеется, Арина не скажет Михелю всего, что знает, но поквитаться со мной случая не упустит. Ей сейчас незачем скрывать, где хранится тулово навьей твари. Самой Арине уже не добраться до Кощеевой тронной залы, зато она может натравить на меня Михеля. Не сомневайся, Тимофей, гречанка и латинянин договорятся. Это вопрос времени.

Тимофей подобрался. Да, похоже, положение серьезное.

– И сколько его у нас, этого времени?

– Меньше, чем ты думаешь. Давай-ка бери посла, – Угрим кивнул на бесчувственное тело Бельгутая.

– Посла?! Зачем, кня…

– Бери и выноси!

Ясно… Время вопросов кончилось. Наступало время приказов. А княжеские приказы следует выполнять.

Тимофей поднял Бельгутая с пола и, кряхтя, взвалил степняка на плечи. Ох, и тяжел же бесермен при полном доспехе! Ну да ладно, авось, выдюжим как-нибудь.

Тимофей шагнул к выходу.

– Не туда, – остановил его Угрим. – Сюда.

Князь указывал на потаенную нишу – ту самую, над спуском в тронную залу. Пока Тимофей подтаскивал Бельгутая, Угрим силой заклинания и магических пассов сдвинул запорную плиту-люк.

А вот зачем, интересно? С каждой минутой необъяснимых странностей становилось все больше, однако Тимофей молчал. Ему уже дали понять, что вопросы сейчас неуместны. Что ж, полюбопытствуем после, решил он. Когда будет можно.

Небрежным движением пальцев Угрим подпалил торчавший в стене факел. С бездымным колдовским огнем в руке князь-волхв вошел в открывшийся проем и исчез на лестнице под массивной плитой. Тимофей потащил туда же бесчувственного степняка.

Они остановились у покосившейся громады адамантового трона.

– Положи посла! – распорядился Угрим, не оборачиваясь. – Подержи огонь.

Тимофей опустил Бельгутая на пол. Взял факел из рук князя. И что теперь? Что дальше-то?

Угрим поднял руки над вплавленным в самоцветы туловом Кощея. Под древними сводами тронной залы зашелестело эхо волховских заклинаний.

Тимофей счел за благо молчать и смотреть.

Впрочем, смотреть особо было не на что. Черная Кость в прозрачной корке коротко пыхнула темными бликами. Пыхнула и погасла. Больше ничего не происходило.

Угрим тем не менее закончил свою странную волшбу и с удовлетворенным видом повернулся к Тимофею.

– Готово! – сообщил князь.

«Что готово-то?» – Тимофей не произнес вопроса вслух, однако скрыть его от проницательных смоляных глаз, конечно же, не смог. Угрим с улыбкой пояснил:

– Теперь Острожец закрыт от чужой магии. Темных Троп снаружи в город не провести. И вражеские чары ему не навредят…

Угрим словно сбросил с плеч тяжкий гнет. Горбатый князь-волхв даже, как почудилось Тимофею, распрямился немного. Видимо, где-то в глубине души Угрим давно ждал этого момента. Ждал и жаждал. И дождался, наконец.

– Сила Черной Кости выпущена из подземелий, – добавил после небольшой паузы князь.

– То есть как «выпущена»?! – до Тимофея вдруг дошел смысл сказанного. – Ты же сам говорил, княже, что этого делать нельзя. Если магию Кости использовать за пределами подземелья, о ней могут узнать…

– И узнают, – перебил его Угрим. – Непременно узнают. Ищущие Черную Кость почуют ее. Не сразу, но со временем почуют обязательно. Высвобожденной навьей силы не утаить: слишком заметный след она оставляет в мире яви. Только нам ведь таиться больше смысла нет. Тут хоть таись, хоть не таись, но Михелю все равно скоро станет известно, где искать Кощеево тулово. А может, он уже все знает. Если Арина рассказала.

Что ж, ясно. С этим – ясно… Тимофей перевел взгляд на бесчувственного Бельгутая.

– Княже, а зачем тебе понадобился ханский посол?

– Чтобы отправить послание, – хмыкнул Угрим.

И шагнул к нойону.

Негромкое волховское слово. Звонкий хлопок по скуластой щеке. Татарин, вздрогнув всем телом, мгновенно пришел в себя.

Тимофей напрягся, готовый к новой драке. Но нет, на этот раз вроде обошлось. Степняк вел себя смирно. Бельгутай ошалело тряхнул головой. Глянул мутными глазами на Угрима, на Тимофея, с изумлением потер ногу, на которой не осталось ни царапины от былой раны. Перевел взгляд на Кощеев трон. Рассмотрел среди драгоценных каменьев усохшее тулово в прозрачной граненой оболочке. Понял…

В раскосых глазах вспыхнули алчные огоньки.

– Черная Кость?! Еще одна?! – хрипло проговорил посол по-татарски. Бельгутай резко повернулся к Тимофею: – Тумфи, что задумал твой коназ? Зачем он мне ЭТО показывает?

– Скажи послу, Тимофей, я его отпускаю, – невозмутимо произнес Угрим. – Пусть отправляется к своему хану. Пусть поведает Огадаю о том, что увидел.

* * *

Тимофей, озадаченный не меньше самого Бельгутая, перевел слова князя.

Бельгутай помолчал с полминуты, недоверчиво поблескивая прищуренными щелочками глаз. Потом сухо спросил:

– Твой коназ надо мной смеется, да, Тумфи?

Тимофей покачал головой.

– Знаешь, Бельгутай, не похоже. Хотя я и сам плохо понимаю, в чем тут дело, – честно признался он.

Действительно, Угрим поступал более чем странно. Сначала князь удерживает ханского посла силой. Теперь вот, наоборот, открывает перед ним свою самую сокровенную тайну и отпускает. Или все же только делает вид, что отпускает?

– Тимофей, объясни послу, что Михель жив, что он вернул похищенное у Феодорлиха, и что скоро под стены Острожца подступит войско латинян, – опять заговорил Угрим. – Скажи: если хан не поторопится, эта Кость, – кивок на трон с туловом Кощея, – тоже достанется латинянскому магу.

Бельгутай внимательно выслушал перевод.

– Почему я должен верить твоим словам, Тумфи, и словам твоего коназа?

Тимофей пожал плечами:

– Ты не обижайся Бельгутай, но, сдается мне, верить или нет – это не твоя забота. Твое дело передать хану слова князя. А там уж Огадай сам решит.

Нойон поджал губы, но кивнул, соглашаясь.

– Мне нужен конь, – сказал Бельгутай. – А лучше два. С двумя я быстрее доберусь до ханской ставки. С тремя – еще быстрее.

Все правильно: чем больше загонных коней, тем скорее Бельгутай доскачет до хана. Тимофей передал Угриму просьбу степняка. Тот покачал головой:

– Кони послу не понадобятся. Я открою для него свою Тропу и протяну ее до ханских владений. Ну, чего таращишься? Переводи давай.

Тимофей послушно перевел слова князя. У Бельгутая даже не нашлось слов для достойного ответа. Впрочем, Угрим ответа и не ждал. Угрим уже творил волшбу. Князь прикоснулся одной рукой к Кощееву тулову на адамантовом троне, другую вытянул перед собой. Два резких взмаха крест-накрест – и в воздухе, прямо перед изумленным Бельгутаем, действительно, распахнулся темный зев, подсвеченный разноцветными искрами.

Колдовская Тропа ждала.

Бельгутай с подозрением посмотрел на князя, на черный костлявый скелет, впечатанный в массивный трон, на Тимофея…

– Ну, и чего медлишь? – Угрим буравил посла пронзительным взглядом. – Кость с троном прихватить с собой ты все равно не сможешь: силенок не хватит. Так что не теряй времени зря. Иди.

Вряд ли Бельгутай понял хоть слово из сказанного, однако дожидаться перевода татарин не стал. Вскинув голову, все еще ожидая подвоха, но изо всех сил стараясь не выказывать тревоги, ханский посол твердым шагом ступил на Тропу.

Прямая спина Бельгутая растворилась в искрящейся тьме почти сразу же. Первые секунды Тимофей ожидал слепящей бело-голубой вспышки. Но нет, на эту Тропу никто не покушался, и ничего не происходило.

Какое-то время они с князем стояли в полной тишине и неподвижности. Затем Угрим плавным движением руки стер рваную дыру в воздухе.

– Тропа выполнила свое предназначение, – ответил князь-волхв на немой вопрос Тимофея.

– Скажи, княже, это правда?

– Что?

– Ну… Ты действительно отправил посла к хану?

– Разумеется. Я с самого начала твердил тебе, что живым этот татарин будет полезнее, чем мертвым. Так и вышло. Теперь Огадай и его шаман узнают о Кощеевом тулове раньше, чем до них докатится волна от высвобожденной над Острожцем навьей силы. И знаешь, Тимофей… Будь я на их месте, я бы, не мешкая, отправил сюда все имеющиеся под рукой тумены.

Тимофей смотрел на него, не понимая. Не до конца понимая.

– Арина решила столкнуть нас с Михелем, – продолжил князь. – А я хочу столкнуть под стенами Острожца немцев и татар. Только степняки сейчас могут противостоять латинянскому воинству. Только Огадаю по силам помешать Михелю взять Острожец штурмом или измором.

– Но если татары сами пойдут на приступ?

– Тогда пусть им помешают латиняне. Пусть рыцари и кочевники хорошенько потреплют друг друга. Нам это только на руку.

Тимофей нахмурился. Все это, честно говоря, ему не очень нравилось.

– А что будет потом, княже? Когда кто-нибудь возьмет вверх?

– Ну, если больше никто не пожелает вмешиваться в борьбу за Острожец и Кощеево тулово, нам придется иметь дело с победителем. Но к тому времени победитель будет уже не столь силен и опасен.

– Думаешь, Огадай и его колдун не раскусят твоей хитрости?

– А тут нет никакой хитрости, Тимофей, – улыбнулся Угрим. – Все лежит на поверхности. У татар выбор невелик: либо драться с латинянами, либо отдать им Черную Кость. Не будет выбора и у Михеля. А у нас его нет и подавно. Так что не нужно терзаться сомнениями. Ступай-ка лучше за мной…

– И куда теперь, княже? – опешил Тимофей.

– Наверх. В крепости полно дел. Надо подготовиться к осаде. И Михелю, и Огадаю потребуется время, чтобы подтянуть войска к Острожцу. Даже если они воспользуются Темными Тропами – а они ими воспользуются наверняка, – у нас есть еще денек-другой. Может, немного больше. Тропы способны быстро переносить с места на место одного человека, но они слишком тесны для больших армий.

Тимофей невесело усмехнулся:

– Вообще-то не много можно сделать за день или два.

– Но кое-что все-таки можно, – князь-волхв отошел от Кощеева трона и задержался у лестницы. – Да, кстати, Тимофей… На стенах мне понадобится толковый воевода, который знает больше других и способен понимать меня с полуслова. Я очень на тебя рассчитываю.

Угрим пристально посмотрел в глаза Тимофею. Тимофей взгляда не отвел.

– С этого момента держись при мне, – распорядился Угрим. – Никуда не отлучайся.

– Как скажешь, княже, – негромко ответил Тимофей. – Как скажешь…

* * *

Острожец, поставленный на берегу реки Ищерки, был не из крупных городов. Собственно и городом-то его можно было назвать с натяжкой. Острожец – он острожец и есть, так себе городишко. В центре – княжеский двор с теремом и гридницей, защищенный малым детинцем. За детинцем – куцые, беспорядочно застроенные улочки. Их, в свою очередь, окружали небольшие внешние стены с полудюжиной башенок. Под стенами – неглубокий ров с водой, отведенной из Ищерки, да невысокий вал с ненадежным частоколом.

Городские укрепления опоясывали столь невеликое пространство, что с любой башни и с любого стенного пролета весь Острожец просматривался из конца в конец. Такую крепость удобно оборонять небольшими силами и, пожалуй, в этом заключалось единственное преимущество маленького городка.

Немногочисленные посадские избы за рвом уже были сожжены дотла. Черные пепелища еще слабо дымились вокруг стен, обозначая уничтоженные подворья. Небольшая пристань на крутом берегу Ищерки тоже порушена топорами и сброшена в воду. Крепость избавилась от лишнего и ненужного, от всего, что могло хоть как-то пригодиться неприятелю.

Последний беженский обоз, покидавший город, давно скрылся из виду. Ратники, которых можно было собрать, собраны. Единственные ворота, смотревшие от реки в поле, заперты и заложены изнутри. Острожец был подготовлен к осаде настолько, насколько это вообще возможно за столь короткое время.

Наступал новый день. Зарницы свое уже отполыхали, но только-только оторвавшееся от горизонта солнце еще не очень уверенно ощупывало влажную землю живительными лучами. В воздухе веяло рассветной прохладой и томящей сердце тревогой. Угрим и Тимофей с обнаженными головами стояли в башне над городскими воротами. Больше на стенах не было никого. Князь, ничего не объясняя, согнал воинов вниз. Зачем согнал – это было ведомо лишь одному Угриму.

Что-то прикидывая и обдумывая, князь молча вглядывался вдаль, в поле. Ясное дело: именно оттуда накатит самый мощный удар. С тыла Острожец защищен полноводной Ищеркой, а здесь только ров да вал. И сразу за ними – ворота, которые нужно удержать любой ценой.

Но вот какими силами придется их удерживать?

Тимофей окинул взглядом небольшую княжескую дружину и крепких ищерских мужиков, набранных по окрестностям. Большей частью бездоспешные, с топорами и рогатинами, ополченцы, разбитые на десятки и сотни, бестолково топтались под крепостными стенами. Тимофей вздохнул: необученные это, никудышные воины, не проливавшие еще своей крови и не пускавшие чужой. Хорошо хоть детишки, бабы и старики укрылись в лесах.

Правда, городские обозы ушли налегке, почитай без ничего: князь запретил вывозить из города припасы. Что ж, тем дальше отъедут сбеги. Все-таки у тех, кто ушел, шансов выжить больше, чем у тех, кто остался за стенами. Да, Угрим закрыл Острожец волховским словом и силой Черной Кости от вражеской магии, но ведь не от стрел же и копий. А Тимофей видел несметную силу латинян. Едва ли княжеским дружинникам и ищерским ополченцам удастся хотя бы день выстоять против такого воинства.

– Я вот все думаю, княже, – негромко проговорил он. – Что если хан Огадай замешкается? Если татары припозднятся или не придут вовсе? Если придут, но не схлестнутся с латинянами?

Угрим не ответил.

– Такое может случиться?

Угрим молчал.

– Ведь может, княже?

– Маловероятно, – выцедил князь сквозь зубы.

– Значит, все-таки может…

И вновь молчание.

– Мало людей у тебя, – спокойно, без страха, продолжал Тимофей. – Слишком мало. Если твой план не сработает, и татары запоздают хоть немного, зря положишь и дружину, и мужиков.

– Сколько есть в крепости воинов – столько есть, – недовольно повел бровью князь. – Других ратников мне взять неоткуда, Тимофей. Наколдовать их не могу. Не силен пока в этом. И из Острожца я уходить не стану. Кощееву Кость, что под нами, другим не оставлю.

– Тогда придется самим за нее костьми ложиться, – понятливо кивнул Тимофей, поглаживая пристегнутый к поясу шелом. – Умирать с честью, но, сдается мне, без особого толку. Не серчай, княже, я просто хочу уяснить все сразу. Чтобы во время сечи, когда начнут гибнуть люди, не отвлекаться на дурные мысли и ненужные вопросы. За себя-то я не беспокоюсь: я поклялся тебе служить и от своей клятвы не отступлюсь. Но уж, коли ты поставил меня воеводой, то и за ратников твоих я тоже вроде бы как в ответе. И чем раньше узнаю, с каким сердцем посылать их на смерть – тем лучше.

– Ну что ты все заладил: костьми ложиться, умирать, гибнуть, на смерть посылать! – раздраженно пробурчал Угрим. – Не торопись на тот свет, Тимофей. Не в чистом поле ведь латинян встретим. Из крепости будем держать оборону.

Тимофей невесело усмехнулся. Знал он, какова эта крепость, хорошо знал. Да уж, «крепость»…

Старый, давно не чищенный ров с обвалившимися стенками. Оплывший вал с покосившимся тыном. Прорехи в частоколе – словно дыры в щербатом рту. Да и городские стены тоже… Невысокие, выложенные из почерневших от времени бревен и засыпанные изнутри просевшей землей, замшелые, подгнившие, давно не чиненные, ненадежные. Защитные заборала проведены в стороны. Переходные галереи обвисли, а кое-где обвалились и наспех соединены переброшенными досками. Покосившиеся башни зияют не только узкими бойницами, но и щелями в ладонь-две шириной. И детинец – не лучше. Эх, княже-княже, любую крепость следует крепить в мирное время, а не перед набегом супостата. Тимофей не раз и не два говорил об этом князю, а Угрим все отмахивался. Зря…

– Чего кривишься? – спросил Угрим.

– Да так, – пожал плечами Тимофей. – Думаю, нам большой разницы нет, где биться – в чистом поле или в Острожце.

– Отчего же?

– Княже, ты в самом деле полагаешь, что эти стены, – Тимофей обвел рукой городские укрепления, – выдержат приступ?

– Эти не выдержат, – хмыкнул Угрим. – А разве я говорил о них?

– Но… – Тимофей растерянно захлопал глазами. – Других стен у Острожца нет.

– Будут, – уверенно сказал князь.

– Так ведь того… не успеем выстроить новых-то. Старые, вон, укрепить и то времени не будет.

– Успеем, – отрезал Угрим.

– Когда, княже?

– Сейчас! Вот прямо сейчас и выстроим…

Перегнувшись через деревянную оградку, князь крикнул толпившимся внизу воинам:

– Отойти от стен!

Приказ передали от десятка к десятку. Недоумевающие дружинники послушно отступили. Ополченцы тоже попятились назад.

– Дальше! – рявкнул Угрим.

Отошли дальше.

Тимофей в изумлении наблюдал за князем. Тот вновь повернулся к нему. Улыбнулся – широко, бесшабашно.

– Ну, Тимофей, держись теперь покрепче.

– В каком смысле? – не понял Тимофей. – За что держаться-то, княже? Зачем?

– На ногах держись. Вниз не падай. Далеко лететь придется.

Тимофей не ответил. Не успел, пока можно было. А после говорить пропала всякая охота.

* * *

Губы Угрима зашевелились, бормоча непонятное. На щеках запылали красным лихорадочные пятна. Лоб покрылся испариной.

Угрим опустил голову, упершись подбородком в грудь. Застывшие, неживые какие-то, глаза смотрели в доски между княжеских сапог. Медленно-медленно Угрим развел руки в сторону. Встал крестом, держа ладони вниз. Затем так же медленно, с натугой, словно преодолевая сопротивление, развернул вверх обращенные к земле длани с растопыренными пальцами.

Тимофей ощутил вибрацию под ногами. Дрожали дощатый настил надвратной башни и весь ее деревянный сруб, дрожали ворота и стены вокруг, дрожала сама земля под крепостным фундаментом. Сквозь хруст, треск и скрежет снизу донеслись испуганно-изумленные крики дружинников и ополченцев. Кто-то указывал пальцем вверх, кто-то, разинув рот, глядел перед собой. Взволнованные люди смотрели на оживающие укрепления.

А городские стены шевелились и ворочались, будто огромный ползучий гад опоясал Острожец и намеревался затянуть петлю. И странно было: почему ненадежная ограда эта, так и ходившая ходуном, нет – не ходившая уже – плясавшая, никак не разваливается.

Ратники внизу пятились, отступали…

Лицо князя налилось кровью и побагровело так, словно Угрим тянул за собой оратайский плуг.

Над покачивающимися заборалами клубилась пыль, вниз осыпались щепа и труха. Струилась земля из раздавшихся щелей между бревен. Стенные пролеты и башни кренились все сильнее, будто стремясь выворотить друг дружку из земной тверди. Однако Угрим стоял без опаски: князь словно прибил ступни гвоздями, словно врос ногами в трещавшие под ним доски, словно корни пустил. Раскинувшего руки Угрима качало и мотало из стороны в сторону, но князь, казалось, не замечал этого и продолжал творить свою волшбу.

Тимофей чувствовал себя, как в ладье, плывущей по неспокойным водам. И ладья эта так и норовила вышвырнуть его за борт. Ох, не зря князь советовал держаться крепче. Расставив ноги пошире, Тимофей вцепился одной рукой в столб, подпиравший крышу-навес над башенной площадкой, другой схватился за прорезь бойницы.

И вовремя. И правильно.

Краткий выкрик, извергнутый из уст князя, прозвучал столь громко, пронзительно и резко, что у Тимофея зазвенело в ушах.

И – сразу, без передыху – еще раз. Еще один крик.

И снова.

Звуки заклинаний сотрясли и изорвали воздух над дрожащей крепостной стеной.

А Угрим вдруг вскинул голову, обратив до того опущенное лицо вверх, резко поднял руки, потянувшись ладонями к небу. И…

«Крысий потрох!» – мысленно ахнул Тимофей.

В первый миг он даже не сообразил толком, что произошло. Спаленный посад перед крепостью, очищенное поле на ближних подступах к городским укреплениям, дальние леса и перелески, ров и вал с покосившимся частоколом, кричащие люди под стеной, острожецкие улочки и княжеский детинец – все это вдруг разом провалилось куда-то вниз. Да так, что захватило дух и екнуло сердце. Ударил упругий порыв ветра, но почему-то не в лицо, а в неприкрытое темя. Сверху ударил!

Дрожь под ногами прекратилась, и Тимофей понял: нет, не земля ушла вниз, это они сами поднялись над ней. Неказистые низенькие стены Острожца выросли выше самых высоких деревьев, выше маковок княжеского терема. Чародейская сила вознесла их на немыслимую высоту. Из надвратной башни теперь просматривались даже дальние изгибы Ищерки, до которых плыть и плыть.

Ошарашенный Тимофей перевел дух. Покосился на Угрима.

Лицо князя горело. Глаза блестели.

Пошатнувшись, Угрим оперся о столб, за которой цеплялся Тимофей.

– Княже! – Тимофей кинулся было на помощь – подхватить, поддержать.

Князь его отстранил.

– Все хорошо, Тимофей. Непривычно просто. ТАКОЕ в себе ощущать мне еще непривычно. ТАКУЮ силу… Высвобожденную силу Кости.

Угрим улыбался и полной грудью вдыхал ветер. А ветер здесь гораздо сильнее, чем внизу. Ветер подвывал, бесновался, трепал одежду и волосы.

Еще бы!

Высота, высотища, высь такая, что голова кружится. Как на скальном обрыве стоишь…

Перегнувшись через заборало, Тимофей осмотрел основание стены. А ведь, собственно, это уже и не стена даже окружала город. Сплошной каменный монолит выступал из земли, словно крепкие зубы, намертво сросшиеся друг с другом и прорвавшие десну. Неровная отвесная порода, выдавленная земными недрами, вздымалась неприступной преградой, защищая Острожец не только от врагов, но и укрывая от косых солнечных лучей, обкладывая городские улочки густыми тенями.

Новые укрепления опоясывали Острожец точно по периметру старых деревянных стен. Впрочем, и они сохранились тоже – в виде небольшой бревенчатой надстройки, венчавшей поверху монолитное каменное кольцо. При этом старые стены больше не казались хлипкими и ненадежными. Бревна, стряхнувшие мох, плотно прилегали друг к другу. Башни стояли прямо, грозно нависая над поднятым скальным фундаментом. Перекошенные прежде заборала и прогнувшиеся проходы теперь были ровнехонькими, словно по ниточке выправленными. И нигде не видать ни щелочки. Только бойницы смотрят в поле недобрым прищуром.

Но самое удивительное даже не это. Дерево… Каким-то другим оно стало. Непривычным, недеревянным.

Тимофей постучал по столбу, за который держался, поскреб ногтем. Нет, это точно никакое уже не дерево. Деревянная крепость на каменном основании сама непостижимым образом обратилась в камень, сохранив, однако, прежнюю форму. Да, именно так. Все вокруг было каменным. Каменные бревна, каменные доски, каменные столбы и подпорки, даже кровля из вязанок обмазанного глиной камыша, дранки и дерна превратилась в шершавые каменные плиты.

– Как, княже?! – Тимофей не мог до конца ни осознать, ни объяснить, ни поверить в случившееся. – Как это… как ты все ЭТО сотворил?!

– Кощеева Кость, – ответил Угрим. – Знаешь, ведь на такое способна только одна Кость из шести.

– Одна?

– Да. Только тулово Кощея. За тысячи тысяч лет его ни разу не выносили из тронного зала. Оно напитало своей силой скальную твердь под нами, и само пропиталось ее духом и прониклось ее сутью.

После недолгого молчания князь заговорил снова:

– Ты прав, Тимофей, у меня слишком мало воинов, чтобы полагаться только на мечи и копья. Но если к невеликой рати приложить великую магию, возможно, мы сдержим первый натиск латинян и без помощи татар.

«Возможно?» Звучит, вообще-то, не очень обнадеживающе. Тимофей отошел от внешних заборал, посмотрел вниз с другого края боевой площадки.

Лестницы на внутренней стороне стен тоже обрели сероватый каменистый оттенок. Впрочем, рукотворные лестницы, некогда рубленные топором, а ныне поддавшиеся бы разве что зубилу каменотеса, спускались только до скального основания, которое вознесло городские стены вверх. Дальше шли широкие уступы, располагавшиеся друг над другом частыми ступенями. Ишь, как все продумано! По ним, по этим ступеням, стало быть, защитникам надлежало теперь подниматься вверх и спускаться вниз с внутренней стороны крепости…

Стоп! Подниматься и спускаться? С внутренней стороны? А выходить? А наружу? Как?

Тимофей бросился к бойнице навесного боя, прорубленной над вратами.

Ворота были там, где им и положено быть. Но вот проку от них теперь с гулькин нос.

Две массивные плиты, в точности повторявшие очертания окованных железом дубовых створок, намертво сомкнулись друг с другом и с окаменевшей воротной аркой. Каменные ворота буквально вросли в каменные же стены. А ниже громоздилась все та же сплошная скала. Выходило, что ворот не было вовсе. Единственные врата Острожца оказались поднятыми над землей и наглухо замурованными.

Выбраться наружу теперь можно было разве что спустившись вниз на веревках. А вот подняться обратно, да при полном доспехе, едва ли удастся даже с их помощью.

* * *

– Княже? – подавленно пробормотал Тимофей. – А это зачем?

– Ворота… – Угрюм понял, о чем речь. – А к чему они нам сейчас?

Тимофей вымученно улыбнулся.

– Тайные ходы, да? – со слабой надеждой спросил он. – Ты оставил их?

– Нет, – ответил Угрим. – Скала, поднявшая стены, порушила все ходы, ведущие из крепости. Острожецкие подземелья теперь отрезаны от внешнего мира. И это к лучшему. Мне бы не хотелось, чтобы колдовство или осадные подкопы открыли латинянам дорогу в город.

– Тогда… – Тимофей задумался. – Темная Тропа тогда, да, княже?

Ну, конечно, как он мог забыть! Тимофей облегченно вздохнул.

– Твоя волшба защитила город от вражеских Троп, но сам-то ты можешь проложить из крепости свой колдовской путь?

– Могу, – согласился Угрим. – Только не стану этого делать. Не вижу смысла. К тому же это небезопасно. Ты однажды случайно вступил на чужую Тропу. Так же и латиняне могут войти в Острожец по моей. Вероятность этого невелика, но все равно мне не нужны неприятные сюрпризы.

– Но… – Тимофей растерянно смотрел на князя, – но ведь…

– Послушай, Тимофей, – перебил его князь. – Припасы у нас есть, вода тоже. А ратников для вылазок недостаточно. И бежать из крепости тоже никто не собирается. Так?

– Так…

– Вот и давай обойдемся без ворот и потаенных лазов. Наше дело – сидеть в крепости, пока не подойдут татары. Так зачем нам ворота и подземные ходы?

– Вроде бы и незачем, – вынужден был признать Тимофей, – Пока незачем.

– Когда возникнет нужда, я опущу стены, – успокоил его князь. – Камень снова станет деревом. Ворота откроются. Но до тех пор ни одна живая душа не должна ни войти в крепость, ни выйти из нее. Такова моя воля.

Тимофей покорно склонил голову. Угрим вновь обратил взор к горизонту. С княжеских уст сорвалось крепкое словцо.

– Ишь ты, как мы вовремя со стенами управились! – в голосе Угрима проступили нотки тревожного удивления. – Быстро же Арина открылась Михелю! И сам он тоже скоро обернулся. Не ждал я от него эдакой прыти.

– Ты о чем, княже? – заволновался Тимофей.

– А взгляни-ка во-о-он туда, в закатную сторону, по-над Ищеркой.

Тимофей посмотрел, куда указывала княжеская рука. Сначала ничего не разобрал: слишком далеко. Потом все же увидел. Понял…

Из дальних лесов и перелесков вдоль голубенькой ленты реки тянулись щупальца конных походных колонн. Добравшись до открытых пространств, тесные ряды разворачивались вширь, выкатывали сплошной лавиной, заполняли пустоши, луга и поля. Затем, стиснутые чащобами, вновь распадались на отдельные ручейки и ползли дальше, будто змеи, сплетенные хвостами в единый клубок.

Некоторое время Угрим и Тимофей молча наблюдали за приближающейся ратью. Многотысячное вражеское войско в открытую, не таясь, двигалось по ищерским землям. Подступало все ближе, ближе… Если присмотреться, можно было разглядеть огромные стяги в головах авангардных колонн.

– Латиняне, – определил Тимофей.

– Они самые, – хмуро отозвался князь. – Михель действует быстрее и решительней, чем я предполагал. То, что он протянул колдовскую Тропу из владений Феодорлиха и открыл ее где-то в укромном месте неподалеку от Острожца, не удивительно. Что повел по Тропе свои войска – тоже. Мне непонятно другое: как ему удалось в столь короткий срок переправить сюда такую рать? Одному чародею подобное не по силам. Так что похоже… похоже…

Угрим умолк, задумавшись. Затем кивнул собственным мыслям и продолжил:

– Знаешь, Тимофей, а ведь, похоже, Арина наша не только рассказала Михелю о Кощеевом тулове. Гречанка принимает во всем этом, – еще один кивок на вражеское воинство, – более деятельное участие.

– Какое участие? – насторожился Тимофей.

– Судя по всему, она открыла латинянам вторую Тропу. Или изрядно расширила Тропу Михеля. Для этого у Арины достаточно сил. И если она к тому же использовала Кость… Если Михель разрешил ей… Тогда – да, тогда вполне возможно быстро провести сюда целую армию, – Угрим сокрушенно покачал головой. – Но кто бы мог подумать, что осторожный Михель позволит пленнице творить волшбу в собственном лагере? Кто мог знать, что, получив такую возможность, Арина не схлестнется с императорским чародеем за Кощееву Кость и не попытается сбежать?

– Ты говорил, она жаждет мести, – напомнил Тимофей.

– Нет, – Угрим невесело усмехнулся. – Сдается мне, здесь дело не в одной только мести. Возможно, Арина и Михель заключили договор, который сейчас выгоден им обоим и который, следовательно, обезопасит их друг от друга надежнее любого магического щита. Но это значит… хм, значит, Арина уже и не пленница вовсе. Она союзник Михеля. Вот в чем была моя ошибка.

– Союзник? – переспросил Тимофей. – Как можно быть союзником тому, кто вбивал тебе в руки заговоренные гвозди?

– Можно, Тимофей, можно. Если это выгодно, то можно. А гвозди нетрудно вынуть. И раны на руках залечить тоже не составит труда. Главное, чтобы новый союз стоил больше старой пролитой крови. А этот союз, видимо, стоит многого.

– Арина и Михель решили поделить между собой две Кости? – предположил Тимофей. – Десницу и тулово Кощея?

– Вряд ли Михель соблазнился бы только этим. Скорее уж, они уговорились о переделе всего мира.

– Как это?

– Арина знает, где искать Черные Кости. У Михеля имеется воинская сила, подчиняющаяся сейчас по большому счету лишь ему одному. А рать латинянского императора – это не то, что моя дружина. С таким войском можно пойти куда угодно и взять что угодно. Можно даже на равных потягаться с татарами.

Тимофею стало не по себе.

– Ты думаешь, княже, эти двое будут действовать сообща?

Угрим тяжело вздохнул:

– Полагаю, уже действуют. Сейчас они нужны друг другу. Разбираться между собой Михель и Арина станут позже.

– Скверно, – пробормотал Тимофей. – До чего же все скверно, крысий потрох! Выходит, мы будем иметь дело не с одним чародеем, а с чародеем и чародейкой. И оба они не из слабых. И оба заодно. И оба против нас. И с такой ратью…

Угрим отвел глаза:

– Арина слишком долго и упорно скрывала от меня сведения, почерпнутые из древних книг. Я и подумать не мог, что она готова поделиться этой тайной с кем-либо другим.

Передовые всадники латинян замедляли ход. Видимо, дивились на неприступные стены, выросшие выше еловых верхушек. Но авангард вражеского войска не останавливался. Бесчисленные отряды, будто половодье, выплеснувшее из лесных чащоб, растекались по сожженным предместьям.

Конные, конные, конные… Тяжелая рыцарская кавалерия, легкая конница. Все вперемешку. Латинянское воинство держалось пока на некоторм удалении от крепости и опасливо охватывало Острожец полукругом, упираясь вытянутыми флангами в обрывистые речные берега.

Ага, а вот за всадниками показались и пешцы. Пехота шла плотными колоннами, не ломая походного строя и не смешивая ряды. За пешцами – снова конные. И опять пешие. А вон и обозные хвосты ползут по уже протоптанной дороге. И вновь – кавалерия, пехота, пехота, кавалерия…

На противоположном берегу Ищерки, в тылу Острожца, тоже появился рассыпанный строй конных и пеших стрелков с самострелами и большими луками. Понятно… Эти атаковать не будут, эти просто отсекают Острожец от водного пути. Главные же силы латинян сгрудились напротив городских ворот, воротами уже не являющихся. Живая стена росла вширь, крепчала, вбирала в себя все новые и новые отряды и группки, напитывалась силой.

Гулко и раскатисто затрубили боевые рога. Ряды латинян зашевелились, задвигались, подались назад. Отступили. Ненамного, но все же…

– Осада? – Тимофей с надеждой повернулся к Угриму. – Измором брать решили?

Угрим покачал головой:

– Вряд ли. Михелю и Арине нужно Кощеево тулово, и побыстрее. Думаю, латиняне будут готовиться к штурму. Как приготовятся – пойдут на приступ.

– А татар не видать! – посетовал Тимофей. – Ни слуху, ни духу!

Угрим дернул щекой, засопел:

– Михелю помогает Арина. У татар такой помощницы нет. Так что степняки запоздают. Видимо, первую атаку нам придется отбивать самим.

Ну что ж, придется – так придется.

Тимофей молча отстегнул от пояса шлем с вложенным внутрь войлочным подшлемником. Надел на голову, опустил забрало-полумаску. Все шло – хуже некуда, и уповать оставалось лишь на неприступность новых стен Острожца. Хотя теперь, когда под крепостью стоит несметное воинство с сильным чародеем во главе и с опасной чародейкой в союзниках, стены эти уже не казались такими уж неприступными.

– Скликать ратников наверх, княже? – спросил Тимофей.

– Пусть поднимаются, – глухо ответил Угрим.

Тропа колдунов

Пролог

Невысокий человек в белых одеждах, с маленькой, едва прикрывающей темя черной шапочкой на голове стоял у края пустынного горного плато. Окруженная скалами равнина напоминала огромную чашу с выщербленными и потрескавшимися стенками, а одинокая белая фигура среди серых камней была подобна рисовому зернышку, небрежно брошенному на дно чаши.

Человека-зернышко окутывало колдовское марево. Дрожащий воздух, пропитанный магическими токами, искажал очертания и не позволял разглядеть лица. В правой руке человек держал перед собой небольшой яйцевидный кристалл, граненый бок которого чуть выступал из колышущейся пелены. Под прозрачной поверхностью самоцвета темнела черная сердцевина. Левая рука сжимала длинный сучковатый посох. В стороне лежал заплечный короб с широкими ремнями-лямками.

Из сплетенного магией защитного воздушного кокона доносился приглушенный голос. Негромко, монотонно и заунывно звучали заклинания, недоступные пониманию непосвященных. Колдун-отшельник, могущественный ямабуси – «спящий в горах», творил волшбу при помощи древнего артефакта.

Колдовство было направлено на шершавую скалу, нависавшую над магом. Сила кристалла и слов разодрала каменную породу и удерживала открытой заполненную чернильным мраком брешь. Где-то в глубинах зияющей дыры мерцали разноцветные искры. Куда вел этот проход и откуда выводил, мог знать только тот, кто его создал.

Ямабуси знал. И терпеливо ждал, всматриваясь в искрящуюся тьму. Но, видимо, он ждал не того, что случилось. И высматривал совсем другое.

Яркий бело-голубой свет, ударивший из темной бреши в скале, заставил колдуна отшатнуться. Свет резанул по глазам, ослепил, залил все вокруг. Чародей в белых одеждах вскрикнул, вскинул руки к лицу… Кристалл и посох выскользнули из пальцев. Защитный кокон, утратив связь с магическим самоцветом, опал и растекся, уходя в каменную россыпь, будто пенящаяся водяная струя.

Колдун заставил себя отнять руки от глаз. Его лицо открылось. Старческое, морщинистое, с сухой желтовато-коричневой кожей. В узких миндалевидных глазах смешались досада, злость и недоумение. Старик, нагнувшись, потянулся к упавшему кристаллу…

* * *

Облавная цепь, посланная Михелем Шотте и возглавляемая Зигфридом фон Гебердорфом, настигла беглецов на открытом лугу. Ханских послов было двое, и это были именно те послы, к которым у барона имелись личные счеты. Правда, поперек хребта низкорослой лошадки татарского князька лежал кто-то третий – маленький связанный человечек в рваных черных одеждах, лица которого Зигфрид так и не смог разглядеть. Но пленник послов мало интересовал барона. Барона интересовали сами послы.

Беглецам удалось доскакать до небольшого лесочка. Дальше деваться было некуда, и спасти их могло только чудо.

Спасло колдовство… Черная брешь, невесть откуда взявшаяся в густой зелени леса. Дыра, слабо подсвеченная далекими всполохами.

Беглецы направили коней в пустоту и буквально растворились во тьме. Зигфрид колебался лишь пару мгновений, не больше. Вогнав шпоры в конские бока, прикрывшись щитом и выставив перед собой копье, он тоже ринулся во мрак.

Сначала Зигфрид слышал крики, звон металла и топот копыт за спиной. Потом звуки вдруг исчезли, а мысли сбились и смешались. Утратилось чувство времени, изменилось ощущение пространства. Впереди было только мельтешение разноцветных искр. По бокам – густая, упругая и неподатливая тьма. А сзади…

Обернувшись, Зигфрид увидел всадников. Его лучшие рыцари и самые верные слуги то ли скакали, то ли плыли, то ли летели по узкому темному коридору. Друг за другом, по одному, по двое.

Не все, далеко не все решились последовать за бароном. А может быть, просто не все успели: позади небольшого отряда, увлекаемого неведомой силой по невиданному коридору, не было больше никакой дыры и никакой прорехи. Позади было НИЧТО. Как, впрочем, и впереди тоже.

Из этого самого ничто, из переливающихся искр перед глазами, неожиданно вынырнула короткая стрела. Арбалетный болт. Только летел он почему-то вперед оперением.

Стрела сильно, но беззвучно ударила в украшенный золотыми львами щит Зигфрида. А еще миг (или, может быть, вечность?) спустя так же бесшумно полыхнули бело-голубые молнии. Полыхнули и застыли слепящими высверками, обесцветив и погасив колдовские искры, изорвав тьму вокруг, раздвинув стены коридора.

Но всадников все влекло и влекло дальше – прямо, вперед… Только не сквозь мрак уже, а через ослепительный свет, заставляющий до боли жмурить глаза.

Пронесся еще один миг. Еще одна вечность осталась позади. Зигфрида и его воинов выбросило, выкинуло, вышвырнуло…

* * *

Из хлещущей бело-голубым светом скалы на плато вываливались обвешенные железом кони и люди. Один за другим, один на другого…

Крики, лошадиное ржание, звон и грохот… Кто-то падал с коня, кто-то падал вместе с конем. Кто-то, удержавшись в седле, по инерции продолжал скакать дальше.

Зигфрид, очутившийся на горном плато первым, оказался одним из таких счастливчиков.

Именно под копыта его обезумевшего жеребца и угодил ямабуси. Старика, так и не успевшего дотянуться до оброненного кристалла, отбросило в одну сторону. Кристалл откатился в другую.

Барон натянул поводья, осаживая коня…

Глава 1

Наконец-то во вражеском лагере смолк перестук топоров. Перестали сновать туда-сюда кнехты, таскавшие бревна, доски, камни и корзины с землей. Людской муравейник на время затих, вот только какой-то пугающей была эта тишина…

Тимофей снова стоял возле Угрима, заглядывая через плечо горбатого князя.

С надвратной башни, высоко поднятой княжеской волшбой, было удобно наблюдать за неприятельским станом, тылы которого терялись где-то в дальних лесах и перелесках. Тимофей скользнул взглядом по императорскому шатру, окруженному тройным кольцом охраны. Похоже, его величество Феодорлих Гуген Второй, несмотря на немощь, самолично прибыл под острожецкие стены вместе со своим войском. Однако подготовкой к штурму заправлял, конечно, не он.

Распоряжения отдавал маленький человечек в красных одеждах. Придворный колдун и советник императора Михель Шотте в сопровождении небольшой свиты мелькал то тут, то там. Часто возле латинянского мага можно было видеть женскую фигуру. Арина Никейская не скрывала своего присутствия. А может, чародей и ворожея специально демонстрировали осажденным, что они теперь заодно.

Пугали…

К атаке латиняне подготовились быстро и основательно, изрядно проредив при этом окрестные леса. За лагерным частоколом появились добротные и длинные, словно сбитые для штурма небес, лестницы. Там же лежали осадные щиты и стояли плетеные корзины с землей и камнями – засыпать ров. К лестницам, щитам и корзинам уже подтягивались вооруженные отряды.

Особенно выделялась массивная и высокая – вровень со стенами Острожца на скальном основании – деревянная башня, увенчанная площадкой для стрелков и широким перекидным мостиком. Многоярусный турус стоял на дубовых катках в полтора обхвата. Такая же бревенчатая гать была уложена на несколько саженей перед осадной башней.

Сооружение производило сильное впечатление, но Тимофей не представлял, как такую махину можно сдвинуть с места. Куда больше его беспокоил камнеметный порок, тоже выглядевший весьма внушительно.

Латиняне изготовили всего один камнемет, но зато какой! Метательная машина с небольшую крепостную башенку располагалась далековато: из лука не достать. К тому же спереди и по бокам ее прикрывали дощатые щиты в два человеческих роста.

Больше всего порок напоминал шалаш, сложенный из бревен и поставленный на широкое основание. В верхней части крепился гигантский рычаг. Длинный конец рычага, снабженный пращей, медленно клонился к земле. На коротком – обращенном к крепости – покачивалась крепкая мелкоячеистая сеть, набитая то ли камнями, то ли свинцовыми слитками. Груз-противовес, надо полагать. И по всему видать – груз немаленький. Упругий рычаг аж изгибался под чудовищной тяжестью.

По обе стороны «шалаша» крутились два деревянных колеса на толстой оси. Колеса – наподобие беличьих, только внутри каждого размеренно шагала пара кнехтов. Вероятно, таким образом латиняне заряжали свой чудо-камнемет.

Ага, кажись, зарядили. Колеса перестали крутиться. Приставленные к пороку кнехты пропустили ремни и канаты пращи между опорных стоек «шалаша», вкатили в плетеный карман отесанную глыбу размером с хорошего бычка.

В общем-то, принцип действия латинянской машины был понятен: поднятый противовес падает вниз, праща со снарядом взлетает вверх. Не понятно только, сработает ли порок. Сможет ли добросить этакую глыбину до укреплений Острожца?

А что если сможет?

Тимофей поежился.

Ежели многопудовой каменюкой шарахнуть по стене, да со всей мочи. Да еще раз. Да повторить…

Скальную породу, поднятую Угримовым волховством, камнемет, быть может, и не порушит, но вот верхние надстройки стен посшибает запросто. Вместе с людьми притом.

Поставленные у бойниц лучники, которым надлежало первыми встретить врага, притихли. Снизу молча смотрели облаченные в броню дружинники, готовые по первому зову взбежать на стены. Ждали приказа ополченцы, сбившиеся тесными кучками вокруг десятников и сотников.

Тимофей покосился на горбатую фигуру волхва. Угрим пока не произнес ни слова. Ищерский князь молча наблюдал за приготовлениями осаждающих.

Ожидание становилось томительным, молчание – невыносимым.

– Как думаешь, княже, латиняне добросят камень до стен? – не выдержал Тимофей.

– Это требучет, – Угрим ответил, не повернув головы. – Мощный порок. А если его мощь еще и усилена магией…

– Ты же защитил крепость от чужого колдовства! – вскинулся Тимофей.

– Защитил, – кивнул князь. – Поэтому к стенам полетит обычный камень. Только прежде чем он долетит до них, его ведь можно и подтолкнуть волшбой и направить в нужное место.

– Значит, латинянские снаряды могут до нас долететь? – нахмурился Тимофей.

– Могут, – прозвучал бесстрастный ответ. – И, скорее всего, долетят.

– И сделать ничего нельзя?

– Можно, – столь же сухо и невозмутимо ответил князь. – Если не упустить момент. Если поставить щит на пути ядра. Щит должных размеров и достаточной крепости. В нужное время и в нужном месте.

О каком щите идет речь, Тимофей спрашивать не стал. Такую каменюку способен остановить в полете только волховской щит.

Латиняне приготовились к первому выстрелу. Кнехты из обслуги отступили на добрую полусотню шагов. Возле требучета остался только один человек. Здоровый, как медведь, голый по пояс, с большим молотом в руках он застыл справа от порока.

А впрочем, нет, он был не один. К метательной машине направлялся… Ну да! Красная накидка, красный колпак. Михель-колдун! Значит, Угрим прав: без чародейства не обойдется.

– Кня… – Тимофей не успел договорить.

Латинянский молотобоец обрушил свое орудие на крепь, удерживающую метательный конец рычага. Молот вышиб запорный клин. С глухим стуком, слышимым даже здесь, на стенах, рухнул многопудовый груз противовеса.

Рычаг дернулся вверх. Взметнувшаяся следом праща взлетела по широкой дуге еще выше. Ременная петля-крепление соскользнула с гладкого крюка. Праща раскрылась, вышвыривая снаряд…

В тот самый миг, когда камень вырвался из плетеного кармана, Михель сделал шаг вперед. Взмах обеими руками… Колдун словно толкнул к небу воздушную волну.

Магический пасс придал валуну дополнительное ускорение. Вертясь в воздухе и ввинчиваясь в него, подобно сухому листу, подхваченному смерчем, тяжелая глыба устремилась вверх. Сначала – вверх…

* * *

Снаряд не терял, но лишь наращивал скорость. Снаряд летел все выше, выше. Быстрее, быстрее…

Ни один порок, сооруженный человеческими руками, сколь бы мощным он ни был, и сколь бы хитроумным и изобретательным не был его создатель, не смог бы зашвырнуть ТАКОЙ валун ТАК высоко. Но чародейство опытного колдуна многократно множило силу стенобитной машины.

В наивысшей точке своего полета – где-то на полпути между лагерем осаждающих и городскими укреплениями – глыба обратилась в едва различимое пятнышко. А потом…

Фигура в красном вновь взмахнула руками. Широкие рукава, будто крылья, опали вниз.

Снаряд начал падать. С еще большей скоростью, чем поднимался вверх.

Аккурат на четырехскатную крышу надвратной башни.

Тимофею сделалось не по себе. Бешено вращающаяся глыба летела на их с Угримом головы.

На стенах справа и слева раздались тревожные крики стрелков.

Тимофей как завороженный следил через бойницу за округлой выщербленной смертью, закрывшей, казалось, уже весь свет. Вот сейчас! Ударит, сомнет, разобьет кровлю. Завалит, засыплет и размажет всех, кто под ней. Снесет верхнюю боевую площадку. Обрушит башню…

Еще мгновение, еще полмгновения жизни.

И не отойти ведь уже, не отбежать. Не спастись. Не успеть. Если только…

Краем глаза Тимофей уловил стремительное движение князя.

Угрим, пристально следивший из-под прищуренных век за каменным ядром, резко подался к бойнице, взмахнул руками, очерчивая раскрытыми ладонями продолговатый овал. Перед лицом, перед собой, перед всей надвратной башней.

На эту-то незримую преграду и наткнулся латинянский снаряд.

Послышался сухой хруст камня о затвердевший воздух. Тимофей отчетливо различил искры, брызнувшие из сдавленного нутра валуна.

– Крысий потрох! – только и смог вымолвить он.

Глыба, остановленная в нескольких локтях от башни, разорвалась в пыльном дыму как татарский сосуд с громовым порошком. Разлетелась на куски, выстрелила фонтаном битого щебня. Искрошилась. Осыпалась шуршащим камнепадом на ров, на вал, на скальное подножие крепостных стен.

То ли колдовской щит, поставленный Угримом, оказался недостаточно велик, то ли недостаточно крепок, но несколько осколков – небольших, сильно отклоненных в сторону – все же долетели до стены. Раскрошились об окаменевшие бревна. Ударили по заборалу. Мелкая каменная россыпь брызнула в бойницы, на боевых площадках заклубилась пыль. Вскрикнул первый раненый.

Все же зацепило кого-то!

Тимофей поморщился, как от головной боли, князь тоже неодобрительно покачал головой. Еще бы! Сейчас каждый дружинник на счету.

– Княже, а можно останавливать камни дальше от стен? – спросил Тимофей.

– Чем дальше ставишь щит, тем сложнее его укрепить, удержать, поймать на него чужой снаряд и совладать с чужой магией, – ответил Угрим.

Выходит, нельзя…

Ошеломленные лучники уже выглядывали из бойниц и смотрели на клубящееся под стенами облако пыли. Раненого – молодого ратника с разорванным кольчужным рукавом – спускали вниз. Его место занял новый стрелок.

– Силен Михель, – пробормотал Тимофей. – Такую глыбину, да эдак зашвырнуть – не шутка!

– Да, это сильный чародей, – согласился Угрим. – Но не всесильный. Против него одного выстоять можно. Беда в том, что он не один. Меня сейчас интересует Арина. Где она? На что приложится ее сила?

В самом деле… Тимофей скользнул взглядом по вражескому лагерю. Гречанки, что прежде так и вилась вокруг латинянского мага, теперь видно не было. Странно это и тревожно.

А латиняне уже суетились вокруг камнемета. Обслуга осматривала и проверяла деревянную конструкцию: не расшаталась ли, не треснула после первого выстрела. Гигант-молотобоец искал вышибленный клин. В беличьи колеса влезали кнехты. Только маленькая красная фигурка позади порока стояла неподвижно. Михель наблюдал за крепостью.

Стенобитное орудие вновь пришло в движение. Провернулись и закрутились деревянные колеса. Медленно-медленно начал подниматься груз противовеса. Так же медленно опускался метательный конец рычага.

Перезаряжать такой порок – дело долгое. Но не бесконечное.

Тимофей косился на Угрима, однако заговорить с князем не решался.

Угрим обратился к нему сам:

– Убери лучников со стен, воевода, – велел князь. – В башнях оставь по одному дружиннику.

– По одному человеку на башню? – удивился Тимофей. – Не маловато ли?

– Хватит, чтобы наблюдать. А начнется штурм – поднимутся остальные. Пока идет обстрел, пусть люди хоронятся под стенами. Воинов у меня мало, и терять их понапрасну я не хочу.

Помолчав немного, Угрим пояснил:

– Сейчас Михель только пристреливается, да ко мне присматривается. Он еще не бил по-настоящему. Но может ударить в любой момент.

Вот оно как! Обрадовал князь, нечего сказать…

– В общем, гони ратников прочь, Тимофей! Не время им сейчас умирать. Потом. Позже. Успеют еще…

Потом, значит? Позже, значит? Успеют, значит? Ну что ж… Приказ Тимофея, подхваченный зычными голосами дружинников, облетел крепость. Лучники спустились вниз. Только на башнях остались одинокие наблюдатели.

А беличьи колеса вражеского порока все вращались. Неподъемный груз поднимался. Рычаг, опутанный пращевыми ремнями, клонился к земле…

* * *

Еще трижды обрушивались глыбы на стены. Трижды латинянский чародей силой магии подталкивал и направлял многопудовые ядра к цели. Но всякий раз на пути летящего снаряда в последний момент возникал незримый волховской щит. Каменные шары раскалывались и осыпались вниз, так и не достигнув крепости. А редкие осколки, что все же перелетали через заборало, не способны были причинить кому-либо вреда на опустевших галереях и боевых площадках.

В четвертый раз вместо валуна обслуга камнемета принялась укладывать в пращевой карман пузатые глиняные горшочки. Из закупоренных крышек торчали длинные тряпицы. Очень похожие на фитили…

Горшков было много, и ложились они плотно. Кнехты на скорую руку сматывали тряпичные хвосты в один толстый жгут.

– Чего это они задумали, княже? – встревожился Тимофей.

– Дурное задумали, – хмуро отозвался Угрим.

Больше князь не произнес ни слова.

«Может, в горшки налито колдовское зелье? – гадал про себя Тимофей. – Хотя нет, вряд ли. От чужого колдовства крепость ведь защищена, и Михель уже должен был это почувствовать. Громовой порошок? Но у латинян его сроду не водилось. Горючая смесь? Греческий огонь? А вот это – да, это скорее всего. Каменных стен греческий огонь не сожжет, но уж если залетит в город – не миновать пожаров.

Скверно. Очень скверно…

Латиняне возились долго. На этот раз при метательной машине осталось трое. Кнехт с факелом поднес огонь к фитильному хвосту. Толстый пучок промасленных тряпиц занялся сразу. Над связкой горшков поднялся дымок.

Факельщик отскочил. Ударил молотобоец.

Вылетел запорный клин. Рухнул груз-противовес. Длинный рычаг дернулся к небу. Взвилась праща. Фигура в красных одеждах шагнула вперед, взмахнула руками…

Пылающая гроздь – вертящаяся, разгорающаяся в полете все сильнее и ярче – устремилась вверх. Жирным черным шлейфом потянулся дымный хвост.

А потом… Потом случилось то, чего Тимофей никак не ожидал. Возможно, и Угрим – тоже.

Латинянский маг резко развел руки. Огненная гроздь, повинуясь воле чародея, распалась на множество дымящихся шаров.

Теперь на крепость низвергалась целая россыпь зажигательных снарядов. Горшки разлетались все дальше друг от друга, накрывая все большую площадь.

На этот раз Угрим не стал дожидаться, пока огненный град приблизится к стенам. Одного магического щита – небольшого и прочного, способного остановить в полете каменную глыбу, было теперь недостаточно. Сыплющиеся с неба снаряды князь встретил судорожными взмахами рук – хаотичными и бессмысленными на первый взгляд. Но лишь на первый.

Шепча заклинания, Угрим торопливо размазывал волховскую защиту по воздуху – в тончайшую пленку, в паутину, оплетающую пространство над укреплениями. Руки князя чертили полосу за полосой – слабые, ненадежные, но густые и частые путы, пальцы пряли незримые нити, должные остановить или хотя бы отклонить дымящиеся горшки.

Каменное ядро наверняка легко прорвало бы такую преграду, но глиняные сосуды с горящими… догорающими уже фитилями были не столь велики и не столь тяжелы. Следовало только успеть поставить препятствие перед ними всеми.

Увы… Снарядов было слишком много. Князь спешил, но не успевал. За всеми – нет.

На невидимое препятствие наткнулся первый горшок.

Да, так и есть – греческий огонь!

Х-х-х-р-р-р-с-с-с! – лопнула глина. Темная жижа выплеснулась наружу, соприкоснулась с фитилем.

Пш-ш-ш-х-х-х! – из черных клубов рванулись алые язычки. Пламя брызнуло во все стороны. Огненная клякса полыхнула в воздухе, но так и не дотянувшись жгучим крапом до крепостных стен.

Клякса замерла, зависла на долю мгновения. И – заструилась вниз.

Но прежде чем жидкий огонь коснулся земли…

Х-х-х-р-р-р-с-с-с! Х-х-х-р-р-р-с-с-с! – разбились о воздух еще два глиняных сосуда.

Пш-ш-ш-х-х-х! Пш-ш-ш-х-х-х! – взвились и опали два новых огненных росплеска.

Снаряды сыпались один за другим, падали одновременно, по два, по три…

Х-х-х-р-р-р-с-с-с! Пш-ш-ш-х-х-х! Х-х-х-р-р-р-с-с-с! Пш-ш-ш-х-х-х! Х-х-х-р-р-р-с-с-с! Пш-ш-ш-х-х-х!..

Большей частью горшки раскалывались на подлете к стенам. Некоторые не разбивались сразу, а увязали в упругих чародейских силках, замедляли движение и, отведенные от стен, скользили вниз. Свое пламя они расплескивали уже у подножия скального основания.

Однако с полдюжины зажигательных снарядов все же пролетели в прорехи волховской защиты. Дымящиеся шары упали на стену, за стену…

Тимофей только успевал вертеть головой, отмечая, где горит.

Огонь вспыхнул на шершавой поверхности скального монолита – в верхней его части, почти коснувшись окаменевших бревен и воротных створок. Пылающие пузырящиеся ручейки поползли вниз, оставляя на камне жирные темные потеки.

Справа пламя объяло крышу угловой башни и протекло внутрь – на боевую площадку. Дико закричал оставленный там дружинник.

Слева – на соседнем пролете стены – тоже полыхало вовсю. Здесь небольшой сосуд с горючей смесью угодил точно в бойницу, и пламя сразу охватило полгалереи. Ратников там не было, ну а окаменевшему дереву внешних стен огонь не страшен. Куда больше вреда он мог сейчас причинить строениям Острожца, расположенным за городскими стенами.

Мог – и причинял.

Два горшка, перелетев через заборало, упали в город. Один расплескал огонь под деревянной стеной детинца. Второй угодил в крышу княжеских хором. В обоих местах занялось сразу – сильно и быстро. Сухое дерево оказалось лакомой добычей для жидкого пламени.

Внизу закричали. Заметались по улицам ополченцы с ведрами. Но вода помогала мало. Греческий огонь водой не затушить. Его землей тушить нужно.

– Кр-р-рысий потрох! – прорычал Тимофей. Ох, непросто будет отбивать штурм, когда за спиной полыхают пожары.

Угрим времени на бесполезную брань не тратил. Отступив от наружной бойницы, князь-волхв забормотал очередное заклинание.

Раз – и руки Угрима раздвинули воздух.

А вместе с воздухом…

Тимофей охнул… Вздыбилась земля. Избы, стоявшие под разгорающимся детинцем, отползли в стороны, повалились, сложились друг на дружку. Лопнула и раздалась вправо-влево бревенчатая стена внутренней крепостцы, также отодвинутая от пылающего участка. Пламя теперь горело на пустом, неровном и ухабистом пятачке. Пищи для огня на этом пустыре не было.

А руки Угрима уже не раздвигали, а будто сгребали воздух в кучу. И земля вновь приходила в движение.

Вот князь-волхв сомкнул ладони, словно воды зачерпнул. А вот – подбросил зачерпнутое вверх.

Пустырь взорвался. Земля – сырая, черная, жирная, тяжелая, глинистый пласт, россыпь выдранных из-под глины камней – все это в мгновение ока взметнулось над огнем.

И обрушилось сверху. Круша, ломая. Сбивая пламя, засыпая и удушая его. Еще секунда – и там, где только что разгорался пожар, теперь высится дымящийся холм да оседает пыль.

Все. Потушено. Здесь – да. Но как же княжеский терем?

Терем с полыхающей крышей стоял особняком. Его отделять от других построек не потребовалось. А потому…

Угрим снова сгреб воздух. Подбросил… Княжеские хоромы с горящей верхушкой пошатнулись. На этот раз земля, глина и камень поднялись из-под самого крыльца.

Второй земляной фонтан ударил выше и сильнее первого. Достиг объятой огнем маковки, осыпался вниз. Сбил горящую кровлю, присыпал и погреб под собой пламя.

Борясь с пожаром, князь не жалел ни чужого, ни своего добра.

* * *

Со стороны латинянского лагеря донесся гулкий и протяжный вой боевых рогов. Тимофей бросился к бойнице.

– Иду-у-ут! – послышалось с соседней башни. Тамошний наблюдатель орал во всю глотку. – Латиняне иду-у-ут!

Действительно, в рядах осаждающих наметилось шевеление. К пороку и обратно метались конные гонцы. Михель отдавал приказы, и приказы мага неземедлительно выполнялись.

Вперед уже выдвинулись кнехты с тяжелыми осадными щитами-павезами – большими, широкими, с прорезями-бойницами поверху. Каждый щит тащили по два-три человека. Щитов было много, и поставленные вплотную друг к другу они напоминали сплошную дощатую ограду.

Сразу за щитоносцами следовали арбалетчики и лучники. За стрелками шли несколько десятков человек с охапками хвороста с бревнами, с корзинами, наполненными землей и камнями. Эти, по всей видимости, должны были засыпать ров и проложить дорогу осадной башне. А башня…

У Тимофея глаза полезли на лоб.

Массивный турус вздрогнул, покачнулся и сдвинулся с места. Сам! Но как?! Тягловой скотины не впряжено, кнехты вокруг не копошатся, а громадное многоярусное сооружение ползет.

Тимофей присмотрелся. Дубовый настил, на котором высилась башня, двигался тоже. Катились, как под пологую горку, тяжелые бревна гати. Объяснить такое можно только одним. Чародейство.

– Вот она, значит, где, – послышался голос Угрима.

– Кто? – не сразу понял Тимофей.

– Арина.

И в самом деле! За сдвинувшейся башней уже можно было разглядеть хрупкую женскую фигурку. Никейская ворожея выписывала руками сложные пассы, словно исполняя диковинный танец – медленный и текучий. Движения Арины были плавными и округлыми, не то что резкие взмахи Михеля. Гречанка как будто боялась расплескать молоко из крынки. Наверное, так и нужно двигать высокую башню – осторожно, аккуратно. Излишнее рвение и поспешность могли опрокинуть турус.

Осадная башня приближалась медленно, но неумолимо.

– Что ж, все верно, – задумчиво проговорил Угрим. – Кому-то камни и горшки с полымем швырять, а кому-то турусы толкать.

В голосе князя крылась тревога. Еще бы! Уж если ядра латинянского порока долетают до крепости, то и осадная башня вполне способна доползти до защищенных магией стен. Даже если Арина не сможет поставить турус вплотную, вон какие мостки высятся на верхней площадке! Они-то точно достанут… Да и лучникам-арбалетчикам с башни обстреливать городские укрепления куда как сподручнее.

Позади сдвинувшейся первой линии латинянского воинства уже становилась вторая. Возле длинных лестниц плотными шеренгами выстраивались безоружные и бездоспешные кнехты. Спереди и по флангам их прикрывали шитоносцы с прямоугольными щитами в рост человека.

Трубы и рога загудели снова. И вот уже лестницы водружены на плечи, а щиты заслонили носильщиков. Штурмовые лестницы, словно узкие лодки, поплыли к крепости.

Третий сигнал привел в движение пешие полки, щетинившиеся копьями. Иноземные наемники, примкнувшие к армии Феодорлиха и Михеля, ровными рядами шагали за второй линией. Следом сплошным валом повалили спешенные имперские рыцари в легких, пригодных для штурма доспехах. Каждый рыцарь вел за собой своих оруженосцев и слуг.

В поле перед крепостью становилось тесно, однако с высоты надвратной башни было видно, что на первый штурм Михель отправил лишь малую часть имперского воинства. Всей латинянской рати под невеликой крепостью попросту негде было бы развернуться.

– Стрелков на стены, – приказал Угрим.

– Только стрелков? – уточнил Тимофей.

– Пока – да, – князь не отводил взгляда от вражеского войска. – Когда латиняне перейдут ров… если перейдут, поднимутся остальные.

Тимофей отошел от бойницы и перегнулся через внутренние ограждения. Крикнул вниз:

– Лучники-и-и! К бойни-и-ицам!

– К бойницам! – подхватили десятники и сотники. – Стрелки – к бойницам!

По выступам скальной породы, по деревянным лестницам, обращенным в каменные, взбегали лучники. Каждый занимал свое место.

Глава 2

Место, в котором оказался Зигфрид фон Гебердорф со своим небольшим отрядом, напоминало округлое ристалище, окруженное отвесными скалами. Единственным выходом отсюда был узкий распадок на противоположном конце скальной ограды. От колдовского прохода, из которого они вывалились на незнакомое горное плато, не осталось ни следа.

Около двух десятков человек – рыцари, оруженосцы и слуги-кнехты, последовавшие за бароном – недоуменно и настороженно оглядывались вокруг. Четверо всадников лишились коней, ибо конь с переломанными ногами – уже не конь. Покалечилось двое воинов, неудачно упавших на камни. Впрочем, увечья были не тяжелыми: от серьезных травм уберегли доспехи.

Поскрипывали зарядные вороты арбалетов. Стрелки – их было двое – по приказу Зигфрида взводили самострелы. Так, на всякий случай.

Татарских послов, за которыми гнался Зигфрид, поблизости не оказалось. Зато на камнях лежал незнакомый старик, потоптанный копытами. Очень странный старик, кстати. Странное обличье. Странные одежды…

– Язычник какой-то богомерзкий, ваша милость, – растерянно пробормотал Карл Баварец – верный и прилежный, но не сдержанный на язык оруженосец Зигфрида.

Да уж, язычник, самый что ни на есть. Сухое желтоватое лицо, приплюснутый нос, глазки-щелочки. Белая куртка с просторными рукавами, подвязанными тесемками. Широкие белые штаны. Разметавшаяся накидка – тоже белая, украшенная кисточками, полосками ткани и цветными шнурками. На ногах – соломенные сандалии. Голову незнакомца едва прикрывала черная плоская шапочка, туго увязанная под подбородком. Из-под шапочки выбивались длинные седые волосы. Слабая птичья грудь старика едва заметно двигалась. Но старик дышал. Пока еще дышал…

В стороне валялись сучковатый посох и опрокинутый короб с заплечными лямками. Еще дальше лежал диковинный самоцвет. Чистый, прозрачный, помеченный неведомыми письменами, по форме смахивающий на граненое яйцо. Внутри кристалла темнела – Зигфрид не сразу поверил своим глазам – нога! Человеческая нога, аккуратно срезанная у самого бедра и невесть как впечатанная в кристалл. Нога была усохшей, маленькой, будто нога младенца, и черной, как обгорелая головешка.

Зигфрид отдал Карлу копье, щит и шлем. Спешился, склонился над самоцветом…

Долго гадать, что это такое, ему не пришлось. Императорский чародей и ближайший советник его величества Михель Шотте, отправляя погоню, велел искать не только и даже не столько самих ханских посланцев, сколько некую Реликвию, похищенную из вебелингского замка. Видимо, послами же и похищенную. О пропаже было сказано скупо и кратко. «Черные Мощи в прозрачном ковчежце-кристалле, – такое описание дал придворный маг. – Если найдете – поймете».

Зигфрид нашел. И понял. Колдовская штучка – сразу видать…

«Если вернете – получите награду, о которой не смели мечтать», – об этом Михель, кстати, упомянул тоже.

Барон покосился на неподвижное тело в белых одеждах. Может, сбежавшие послы отдали Реликвию этому старику? Интересно, кто он? Плосколицый иноземец с узкими глазами вполне мог оказаться татарином, но с той же долей вероятности он мог им и не быть. Татары, насколько знал Зигфрид, кочуют по степям, где достаточно корма для их бесчисленных табунов. Зачем степнякам забираться в горы?

Старик шевельнулся. Из сомкнутых губ вырвался хриплый стон, вытолкнув струйку крови. Хорошо, что не насмерть затоптали. Старик будет жить. Хотя бы немного, но будет. Зигфрид улыбнулся уголком рта. Может, язычник сумеет хоть что-нибудь объяснить? А не сумеет – что ж, ему же хуже.

– Связать, – приказал Зигфрид, взглядом указав на чужеземца.

Пусть приходит в себя в путах – покладистей будет. Да и безопасней так. А то мало ли… Кто знает, чего можно ждать от старика, при котором найден магический кристалл.

К незнакомцу приблизились двое кнехтов с мотком веревки. Уж чего-чего, а веревок в облавном отряде хватало.

Кнехты склонились над чужаком. Склонились и…

Узкие, похожие на глубокие складки, глазки вдруг открылись. Старик вскинул руки. Колыхнулись широкие рукава, разжались скрюченные пальцы. Над поднятыми ладонями сверкнул яркий желтоватый огонек. Отблеск того же колдовского огня блеснул в щелочках глаз.

Язычник даже не коснулся людей Зигфрида, но оба кнехта отлетели от легкого взмаха старческих рук так, будто попали под таранный копейный удар. Брошенные на камни воины еще катились кубарем, а чужеземец уже стоял на ногах. Его губы что-то шептали. Руки тянулись к валявшемуся на камнях посоху.

Зигфрид оторопел. Невозможно! Никак невозможно такое, если по тебе пронесся рыцарский конь, да не один. Если ты обычный человек – нельзя просто полежать немного и вскочить вот так запросто.

А если не обычный?

Старик этот был явно не из обычных людей. Сильным магом был старик. А с чародеями шутки плохи. Особенно с иноземными чародеями.

Оцепенение спало.

– Убить его! – крикнул Зигфрид и обнажил меч.

* * *

Стрелки подняли арбалеты в тот самый момент, когда посох оказался в руках желтолицего язычника.

Два щелчка. Две стрелы, пущенные в белую фигуру с трех-четырех шагов, практически в упор. Но…

Взмах сучковатой палки. Гудение воздуха. Сияющая дуга, вспыхнувшая на миг и тут же погасшая…

Болты ударили в скалу за спиной старика. Его самого – не задели. В руках и посохе чужеземца крылась колдовская мощь, способная, как вскоре выяснилось, не только отклонять арбалетные болты.

Язычника атаковал один из рыцарей Зигфрида. Тяжелый меч метил в маленькую черную шапочку колдуна, но на пути клинка возник посох. Любую другую палку меч перерубил бы в два счета. Любую другую, но не эту.

Жалобно тренькнула сталь. Клинок переломился надвое. Старик нанес ответный удар. Вроде бы и не сильно махнул – словно надоедливых мух отгонял, однако щит, подставленный под посох, разлетелся в щепу. Второй удар – другим концом посоха – последовавший сразу же за первым, пришелся в шлем нападавшего. Небрежный взмах палки снес с плеч шлем вместе с головой. Смятое железное ведро, грохоча и брызжа кровью, покатилось по камням. Обезглавленное тело рухнуло к ногам старика – такого маленького, хлипкого и немощного на вид.

Справа послышался стук копыт. Второй рыцарь Зигфрида попытался достать чужеземца копьем с седла. Не смог. Сучковатая палка играючи срубила копейный наконечник вместе с банером, а в следующий миг перебила хребет коню. И жеребец, и всадник отлетели в сторону.

С третьим противником колдун расправился еще быстрее. Перехватив посох за один конец, другим ткнул нападавшего в грудь. Прочный стальной нагрудник не уберег от тупой палки: окровавленный конец колдовского посоха вышел из спины, порвав кольчугу, выворотив обломки ребер и разбитые позвонки.

А язычник уже наступал сам. Не прекращая бормотать заклинания и вращая над головой свой страшный посох, он шел к кристаллу. К Черным Мощам.

Карла Баварца, оказавшегося на пути, старик отшвырнул с дороги. Однако задерживаться, чтобы добить оруженосца, не стал.

Зигфрид бросился к кристаллу. Если этот чужак настолько опасен сейчас, если его палка столь легко крушит латы и ломает закаленные клинки, на что будет способен колдун, когда доберется до магического артефакта?

– Частокол! – приказал барон. – Ставить частокол!

Справа и слева к нему уже подбегали и подъезжали рыцари. Сзади уплотняли ряды и выставляли копья оруженосцы и кнехты. Живая стена заслонила язычнику путь. А щуплая фигура в белых одеждах приближалась. Бешено крутящийся над головой старика посох нагонял ветер и страх.

Это будет трудный бой. И, возможно, последний. Но если навалиться всем вместе, разом, быть может, кому-то и удастся пробить защиту колдуна.

Зигфрид поднял меч. Но отдать команду не успел.

По плато разнесся короткий яростный вскрик.

Кто-то будто толкнул старика в спину. Вращающийся посох вырвался из рук колдуна. Прогудел над головами германцев, ударился о скалу. Отколол изрядный кусок камня, переломился сам…

Барон в изумлении уставился на иноземного мага. По белой накидке расплывалось кровавое пятно. Из-под правой ключицы торчало плоское стальное острие. За спиной колдуна подрагивало орлиное оперение легкой и необычайно длинной – в добрых десять ладоней – стрелы.

Еще один толчок – и еще одна стрела, пронзив чародея насквозь, показала свое хищное жало.

Язычник взревел, крутанулся на месте, оборачиваясь. Третью стрелу он принял грудью. На этот раз плоский наконечник вышел между лопаток.

Кто стрелял? Откуда? Зачем?

Искать ответы на эти вопросы было некогда. Проклятый колдун и не думал падать. Казалось, тяжелые раны, способные свалить с ног обычного человека, его только раззадорили. Желтолицый маг рванулся к кристаллу напролом.

Четвертая стрела ударила о камни в том месте, где только что стоял старик. И где его уже не было.

На этот раз чужеземец атаковал без посоха, выставив перед собой руки. Но и этот магический удар выдержать было непросто. Тугая воздушная волна опрокинула трех воинов прежде, чем кто-либо успел нанести удар. Живая стена-частокол раскололась справа от Зигфрида. Израненный, истыканный стрелами колдун, ловко уворачиваясь от мечей и копий, проскользнул в брешь, прыгнул к кристаллу. Падая, дотянулся до граненого бока. Прохрипел что-то, захлебываясь хлещущей изо рта кровью. Магический самоцвет замерцал, засветился. Язычник торжествующе оскалился и выплюнул новое заклинание.

Творилось неведомое чародейство.

Тело чужеземца быстро истаивало, одеяния утрачивали белизну, тускнели кровавые пятна, истончались древка стрел. Колдун становился прозрачным, как корка кристалла. Да и сам магический артефакт словно растворялся в воздухе. Еще немного – и проклятый старик исчезнет вовсе. Вместе с кристаллом. Перенесется невесть куда с Реликвией, ему не принадлежащей.

Зигфрида это не устраивало. Черные Мощи были его добычей!

Барон подскочил к колдуну. Взмахнул мечом.

Он ударил по призрачной руке колдуна, лежавшей на Реликвии. Ударил за миг до того, как стало поздно. А ударив – тут же отшвырнул в сторону и кристалл, и цеплявшуюся за него руку.

Крик старика прозвучал глухо, словно издалека. Из очень отдаленного далека. Прозвучал и оборвался. Колдовство завершилось. Колдун исчез. Однако кристалл остался.

Остроносый граненый самоцвет лежал на камнях, указывая в сторону заходящего солнца. Такой же материальный и осязаемый, как прежде. Рядом в лужице крови подергивалась отрубленная по запястье рука. Тоже совсем уже не прозрачная. Обычная стариковская рука.

Даже если израненный колдун не сдохнет сразу, то вряд ли он сможет быстро вернуться. Без руки трудно творить чародейство. Так что на этот счет пока можно было не беспокоиться. Для беспокойства сейчас имелся другой повод.

Зигфрид завертел головой, выискивая взглядом таинственного лучника.

Нашел…

* * *

Стрелок выехал из тесного распадка на краю плато. Он восседал на невысоком, покрытом плотной попоной коньке. Незнакомую сбрую украшало сложное плетение ремней, шнурков и помпонов. Диковинные стремена, свисавшие по обе стороны легкого седла, походили, скорее, на носки сапог или боевых сабатонов. Голову коня закрывал жутковатый налобник из толстой кожи. Да и сам всадник…

Вид стрелок имел странный и страшный. Поначалу Зигфрид даже принял его за потревоженного демона местных гор. Потом понял: уродливая морда наездника – это всего лишь искусно выкованная стальная маска-забрало. Рога, поднимавшиеся надо лбом всадника и расходившиеся в стороны, при более внимательном рассмотрении тоже оказались ненастоящими. Две изогнутые металлические пластины на округлом клепаном шлеме, вероятно, должны были ослаблять удары вражеских мечей. Да и поблескивавший между «рогов» диск вовсе не являлся третьим оком, как решил было Зигфрид. И все же…

Чудной все же это был всадник. Щита при себе он не имел, но весь был обвешан жесткими щитками, сцепленными друг с другом.

К шлему помимо металлических рогов и личины-забрала крепился пластинчатый назатыльник с небольшими отворотами поверху. На плечах болтались, будто перебитые прямоугольные крылья, огромные наплечники. Еще четыре пластины прикрывали грудь, бока и, насколько мог судить Зигфрид, спину незнакомца. Ниже виднелись плоские сегменты защитной юбки и длинные – до голеней – набедренники. Все защитное снаряжение состояло частью из выделанной и лакированной кожи, частью – из металлических вставок, а частью (причем, пожалуй, большей частью!) была сплетена из множества тонких шнуров.

Зигфрид даже усомнился: а латы ли это вообще. Может, парадное одеяние или охотничий костюм? Впрочем, оружие у всадника было, судя по всему, самое что ни на есть боевое. Правда, столь же странное, как и шнурованный наряд.

В руках чужеземный воин держал лук, поражавший своими размерами и несуразностью. Нижняя его часть была вдвое короче верхней. Это позволяло всаднику удерживать огромный лук в вертикальном положении, не упирая в конскую шею и стрелять с седла. Впрочем, как можно метать стрелы из столь нелепого перекошенного оружия, Зигфрид не представлял.

На боку всадника висел большой, обшитый мехом колчан. Из-за пояса, заменявшего, по всей видимости, рыцарскую перевязь, торчали два чуть изогнутых меча в оплетенных шнурами ножнах. Оба крепились изгибом вверх. Один клинок – длинный, другой – короткий.

Доспех и одежда незнакомца были красного цвета с редкими синими вкраплениями. За спиной к шлему и поясу была прицеплена ярко-алая накидка. Порывы ветра колыхали ее будто плащ, заткнутый за ремень. Грудь и рукава всадника украшал незамысловатый герб в виде белого квадрата с дырой в центре.

Зигфрид не знал такого герба. Снаряжение, оружие и латы иноземного рыцаря тоже вызывали недоумение. Ничего подобного Зигфрид не видел даже у ханских послов. Но если этот лучник не из татар, кто же он тогда? Какому народу принадлежит? И чего хочет?

Незнакомец что-то прокричал. Язык был незнакомый. Голос, донесшийся из-под рогатого шлема – властный, резкий, громкий. Всадник указал своим скособоченным луком на магический кристалл, потом ткнул в землю перед копытами коня. Требует отдать? А ведь похоже на то…

Зигфрид криво усмехнулся. Ишь какой шустрый!

Но странно все же: стрелок один, а как уверенно держится!

Или он здесь не один?

– К бою! – приказал Зигфрид.

Уступать свой трофей барон не собирался.

Зигфрид вскочил в седло. Рыцари вновь выстраивались по обе стороны от него. Оруженосцы, кнехты и стрелки вставали второй линией.

Чужак что-то коротко и гортанно выкрикнул.

В тот же миг, словно из-под земли, выросли человеческие фигуры, похожие на ожившие грибы. Полторы дюжины – никак не меньше. Невысокие люди в больших конусовидных касках выскочили из-за скальных выступов и перегородили выход с плато.

Действительно, лучник оказался не один.

Пешие воины, правда, были вооружены и одеты попроще всадника. Шлемы с широкими полями, круглые кожаные нагрудники, да плотные тряпичные обмотки на ногах и руках – вот, собственно, и весь их доспех. В руках пешцы держали длинные крюкастые копья с плоскими ножевидными наконечниками. У некоторых были непривычные глазу алебарды, состоявшие из крепких шестов и широких наверший, напоминавших массивные изогнутые мечи.

Люди-грибы стояли неподвижно. Из-под стальных шляпок напряженно смотрели плоские лица с узкими щелочками глаз.

Нет, это точно не татары, решил Зигфрид. Татары, как правило, бьются конными. Впрочем, и от этого языческого отродья тоже ничего хорошего ждать не приходилось. Тот, который на коне – видимо, здешний рыцарь, и он настроен не самым дружелюбным образом. Пешцы, надо полагать, его кнехты. Ждут приказа…

Что ж, отряд чужаков невелик. А достойный противник – только один.

– Зарядить арбалеты, – велел Зигфрид.

Вновь заскрипели зарядные вороты тяжелых самострелов. Долгое это дело. Пока натянут тетиву, пока вложат стрелу…

Чужеземный рыцарь тоже отдал какой-то приказ.

Воин, стоявший к конному лучнику ближе других, поднес к губам странный округлый предмет.

Бурдюк? Кувшин? Нет – морская раковина. Только огромная, как пивная кружка в хорошем трактире. И что, интересно, язычники собираются с ней де…

Раковина взревела неожиданно громким трубным басом. Хриплый низкий звук заметался эхом, разнесся над плато и ущельем, поднялся над отвесными скалами, перевалил через них, унесся к далеким горным хребтам.

Рог! Боевой рог – вот чем была эта раковина!

Чужаки кому-то подавали сигнал. Быть может, призывали подмогу. А вот это уже плохо, очень плохо.

Вражеский лучник прокричал из-под забрала что-то столь же долгое, сколь и непонятное. Кажется, язычник обращался к Зигфриду. Ну да, так и есть. Чужак стукнул луком по нагруднику, потом указал на Зигфрида. Закричал снова.

На поединок вызывает, что ли?

Судя по всему, так и есть. Ладно, Зигфрид фон Гебердорф от боя никогда не отказывался.

Он прикинул расстояние. Если подъехать к ровной, поросшей травой площадке перед распадком и бросить коня в галоп, чужак успеет выстрелить раз. Ну, два. Ну, три от силы. А стрелы – у него легкие, и наконечники – не то что у арбалетных болтов. Хорошую броню такие стрелы едва ли пробьют.

На Зигфриде была хорошая броня.

* * *

– Взять кристалл, – распорядился барон.

Один из оставшийся без коня кнехтов поспешил к Черным Мощам. Чужой всадник привстал на стременах, наблюдая за действиями противника.

– Шлем мне! – бросил Зигфрид.

Карл Баварец подал глухой ведрообразный шлем.

Рука чужака скользнула к колчану.

– Копье! – приказал Зигфрид.

Тяжелое древко лэнса легло в ладонь.

Но и длинная стрела конного лучника уже легла на тетиву.

– Щит!

Наруч скользнул в ременную петлю. Левая рука ощутила привычную тяжесть. Пальцы вместе с поводом сжали щитовой ремень.

Чужеземный рыцарь с незнакомым гербом медленно, особым изящным манером – словно не воевал, а красовался перед дамами – оттянул тетиву своего огромного непропорционального лука. Далеко оттянул, не к уху даже – за ухо.

Повисла напряженная тишина.

– Ждите моего приказа! – велел Зигфрид и тронул шпорами конские бока.

Барон отделился от выстроенного для боя отряда.

– Я барон Зигфрид фон Гебердорф, рыцарь его величества Феодорлиха Гугена, императора Священной Германо-Римской империи! – громко и не спеша выкрикивал Зигфрид, выводя коня с каменистых осыпей к удобной площадке на краю плато. – Если желаешь сразиться – назови себя! И если в тебе есть хоть капля рыцарской чести и благородства, бейся, как подобает рыцарю, не прибегая к оружию трусов и простолюдинов!

Видимо, чужак не считал свой лук недостойным оружием.

В воздухе промелькнула стрела.

Зигфрид молниеносно вскинул щит. Однако удара не почувствовал. Стрела прошуршала левее. Чужак промазал?

Нет, он просто целил не в него.

Сзади кто-то вскрикнул. Зигфрид оглянулся. На камнях корчился кнехт, отправленный за колдовским кристаллом. В боку кнехта трепетало орлиное оперение: легкая кольчуга не помогла бедняге.

Это было похоже на предупреждение.

– Взять кристалл! – рявкнул Зигфрид.

Второй кнехт, прикрываясь щитом, попятился к самоцвету.

Еще одна стрела мелькнула в воздухе. Прошла над верхним краем щита. Ударила под налобник открытого шлема. Кнехт упал, даже не вскрикнув.

Зигфрид глухо выругался. Если дело так пойдет и дальше, проклятый язычник перестреляет его воинов еще до начала поединка. А арбалетчики все еще возились с самострелами.

Но ничего… Перед ним уже лежала ровная, пригодная для конного наскока площадка. Барон ослабил повод и до упора всадил шпоры. Конь, всхрапнув, ринулся на противника.

Зигфрид опустил копье, прикрылся щитом…

И – вовремя: вражеский лучник выпустил еще одну стрелу.

Толчок в левую руку. Дрожащее оперение перед глазами.

И еще…

Наконечник звякнул о шлем. Ощутимо тряхнуло голову, однако стрела отскочила от гладкой стальной поверхности, не причинив вреда.

Сквозь смотровую щель Зигфрид видел, как вражеский стрелок передает лук кнехту с раковиной-рогом. Как набрасывает тонкий повод на едва приметный крюк нагрудника. Как вырывает из ножен меч. Как перехватывает оружие двумя руками. Как мчится навстречу…

«Нет, он не трус», – вынужден был признать Зигфрид. Трус не стал бы без щита, с одним только мечом бросаться на противника, вооруженного длинным рыцарским копьем.

Чужак управлял конем ногами и поворотами туловища. Умный конь словно чувствовал волю всадника.

Иноземный рыцарь, похоже, умел обращаться с оружием, хотя и демонстрировал незнакомую манеру боя. Но сейчас ему едва ли удастся первым дотянуться до Зигфрида. Чужак скакал в самоубийственной атаке, не пытаясь ни отвернуть коня в сторону, ни уклониться в седле. Алая накидка за спиной язычника вздувалась шаром, будто огромный кровяной пузырь.

Зигфрид уже набрал необходимый разгон. Барон целил копьем в грудь противника. Щита у язычника нет, а чудной красно-синий доспех не выглядел достаточно надежным для того, чтобы выдержать копейный удар.

Золотистый банер трепетал на ветру. Еще немного – и массивный наконечник проломит в ребрах чужеземца дыру величиной с кулак. Еще совсем немно…

Язычник вдруг привстал на стременах, подался всем телом вперед…

Коротко блеснуло отраженное солнце. Клинок чужака молнией обрушился на копье Зигфрида. Полоснул кончиком под банером. Удар был сильным, с режушим оттягом, а сталь – острой и крепкой.

Обрубленный наконечник лэнса полетел под копыта коня. Копье слабо качнулось было туда же, вниз. Но Зигфрид удержал древко.

Укороченное почти на локоть копье ударило-таки в красно-синюю грудь. Зигфрид ощутил привычную хрусткую отдачу. Древко, прижатое правым локтем к боку, дернулось назад. Переломилось. Полетела щепа.

Конечно, тупой лэнс не пробил вражеского доспеха, однако с такой силой вышиб чужака из седла и швырнул наземь, что тот так и остался лежать недвижимым. Меч выпал. Рогатый шлем откатился в сторону.

Пешие слуги кинулись на помощь поверженному господину. Люди-грибы яростно кричали и размахивали оружием. Желтолицые кнехты явно вознамерились отбить павшего рыцаря. Что ж, похвальная верность. Похвальная и самоубийственная.

Зигфрид отбросил обломок копья, вырвал из ножен меч. Взмахнул клинком, проревел:

– В атаку!

Арбалетчики, зарядившие, наконец, самострелы, ударили первыми. Хорошо, метко ударили, в самую гущу врага: два болта свалили сразу трех человек. Рыцари под предводительством барона обрушились на язычников, подобно смерчу. Раздвинули неровную хлипкую стену копий. Вломились. Врубились…

Кто-то рухнул, сдернутый с седла копейным крюком. Кого-то сбили алебардой. Еще под кем-то срубили коня. Но это уже ничего не решало. Закованные в железо всадники на рослых боевых жеребцах смяли легковооруженную пехоту в считанные секунды. Когда подоспели оруженосцы и слуги, врага оставалось только добить.

* * *

Пленных было всего двое. Иноземный рыцарь, оглушенный в самом начале схватки, и его слуга-сигнальщик, сопротивлявшийся до самого конца. Желтолицего кнехта свалил удар секиры по каске. Та же секира разнесла вдребезги и раковину-рог.

Зигфрид велел обезоружить пленников и стянуть с них доспехи. Ненадежные шлемы и легкие латы барон отбросил в сторону. Такие доспехи не внушали ему доверия. А вот оружие рыцаря-чужака Зигфрида заинтересовало. Пока пленников приводили в чувство, он с любопытством разглядывал меч недавнего противника.

Сталь была превосходной. Форма клинка – непривычной. Блестящий, чуть изогнутый, с односторонней заточкой и скошенным острием – он представлял собой нечто среднее между прямым рыцарским мечом и кривой татарской саблей. Необычайно острое лезвие. Волнистый рисунок отполированного металла вдоль рубящей кромки. Небольшая округлая гарда вместо привычного крестообразного эфеса. На тыльной стороне – зарубки, – видимо, оставленные вражеским оружием. Удлиненная, предназначенная для двуручного боя, плетеная рукоять. Черные лакированные ножны, также обмотанные шелковыми шнурами…

Второй – короткий – меч иноземца оказался уменьшенной копией длинного клинка. Впрочем, был ли он мечом или все же являлся удлиненным кинжалом, Зигфрид так и не смог понять. Кроме того, в кармашках на ножнах малого меча-кинжала обнаружился небольшой ножик и длинная острая игла.

– Ваша милость, – к Зигфриду подступил Карл.

– Что? – повернулся к оруженосцу барон.

– Там это… Пленники очухались, ваша милость. Можно начинать…

Язычники, действительно, уже не лежали, а сидели, поджав под себя ноги. Неподвижные и бесстрастные, как каменные истуканы. Невозмутимые желтые лица. Полуприкрытые глазки-щелки.

Начать Зигфрид решил с пленного рыцаря.

– Кто ты? Где твой замок? Кому ты служишь? Что это за страна? Известно ли тебе, где искать татар?

Сначала Зигфрид задавал вопросы по-немецки. Потом вспоминал свои невеликие познания в итальянском, французском и английском: эти языки довольно часто звучали при императорском дворе и на турнирах. Потом попытался связать пару слов на сарацинском наречии, которое Зигфриду довелось слышать во время похода в Святую землю.

Чужеземец молчал. Всем своим видом язычник выражал глубочайшее презрение.

– Что ты ищешь в горах? – терпеливо продолжал Зигфрид. – Почему напал на старого колдуна? Зачем стрелял в моих людей? Для чего дрался со мной? Кому трубил твой слуга?

И – ни звука в ответ.

– Ты слышишь меня?! – рявкнул взбешенный барон.

Конечно, не слышать его чужак не мог. Но и на крик Зигфрида он никак не отреагировал.

Барон яростно размахивал руками, полагаясь больше на жесты, чем на слова. Однако пленник по-прежнему хранил молчание и не шевелился.

– Ты понимаешь?! Хоть что-нибудь?!

Нет, не похоже…

Если чужак и понимал его, то виду не подавал.

Зигфрид сплюнул. Возможно, помогли бы пытки. Но на пытки потребуется время. А его-то сейчас как раз и нет. Следовало поскорее убираться с плато: неизвестно ведь, кому и зачем подавали сигналы язычники. Тащить с собой бесполезных пленников тоже не хотелось. К чему лишняя обуза?

– Ладно, – зло процедил барон. – Мне с тобой возиться недосуг.

И потянул клинок из ножен.

Скрежет стали словно пробудил иноземца. Пленник вскинул голову. В оживших раскосых глазах вспыхнул огонек. Нет, этот воин не боялся смерти. Скорее, желал ее. Чужак встретился взглядом с Зигфридом. Протянул руки то ли в просящем, то ли в требовательном жесте. К мечу протянул! Что-то быстро и отрывисто произнес на своем напористом гортанном наречии.

Нет, пожалуй, просить он не умел, но требовать чего-то сейчас, в его положении! И тем более оружие требовать!

Каков наглец! Зигфрид почувствовал, как в жилах вскипает кровь, как боевой задор и веселая злость вновь кружит голову.

– Что, драться хочешь? Еще одного поединка хочешь?

А собственно, почему бы и нет? В конце концов, убивать безоружного пленника – недостойный и неблагородный поступок. А вот зарубить надменного чужака, в руках которого будет меч, – совсем другое дело. Даже если воспользоваться этим мечом он не успеет.

– Ваша милость, – сунулся было с непрошеными советами встревоженный оруженосец.

– Молчать! – осадил Карла Зигфрид. Приказал, не оборачиваясь: – Вернуть ему оружие.

– Но, ваша милость…

– Я что сказал?!

Больше оруженосец не пререкался. Карл осторожно положил перед пленником его меч и кинжал. Сам поспешно отступил. Кольцо рыцарей и кнехтов плотнее сжалось вокруг чужеземца. Над головой полонянина поблескивала отточенная сталь. Стрелки подняли заряженные арбалеты.

Зигфрид ждал, не отдавая команды и не нападая сам.

– Ну что же ты? – усмехнулся он. – Бери…

Пусть только язычник протянет свою поганую лапу к мечу! И пусть только попытается встать! Клинок, уже вынутый из ножен, тяготил руку барона и побуждал к действию. Клинок требовал крови.

Пленник повел себя странно. Слабым кивком законченного гордеца он обозначил поклон, обращенный в сторону Зигфрида.

«Ишь ты! Благодарит никак!» – догадался барон, покрепче сжимая рукоять меча. После благодарности могла последовать атака. Должна была последовать.

Не последовала. Вместо того чтобы броситься к мечу, вырвать изогнутый клинок из ножен, вскочить на ноги и постараться хоть кого-нибудь зарубить перед смертью, чужеземец потянулся к кинжалу.

Неожиданный выбор.

Пленник даже не попытался встать. Язычник благоговейно поднял над головой короткий клинок, склонился перед оружием – низко, с еще большим почтением, чем кланялся Зигфриду.

Дальше было вовсе непонятно. Иноземный рыцарь зачем-то развязал и распахнул одежду на животе, обнажив мускулистый торс. Затем тщательнейшим образом подоткнул под ноги рукава и полы спавшего одеяния. Все движения чужака были неторопливы, величавы и торжественны. Он словно исполнял какой-то крайне ответственный ритуал.

Воины Зигфрида недоуменно косились на барона. Сам Зигфрид не отводил взгляда от пленника. Все происходящее могло быть просто хитростью, рассчитанной на отвлечение внимания. Вот сейчас язычник напустит тумана и, выбрав момент, метнет свой кинжал. Или, вскочив на ноги, попытается воткнуть его кому-нибудь в горло. Сам Зигфрид поступил бы именно так.

Меч в руке барона аж подрагивал от нетерпения.

Но нет, иноземец ни на кого не нападал.

Что-то бормоча под нос, он обхватил рукоять кинжала обеими руками, прислонил скошенное острие к голому животу. Желтокожее лицо было сосредоточенным и умиротворенным, как во время молитвы, узкие глаза смотрели спокойно и бесстрастно.

– Чего это он, а, ваша милость? – послышался сзади приглушенный голос Карла.

Язычник поднял голову, встретился взглядом с Зигфридом. Улыбнулся нехорошей улыбкой. Какой-то уж очень нехорошей.

Зигфрид усмехнулся в ответ.

– А это он грозится так, – хохотнул барон. – Показывает, как брюхо нам будет вспа…

Зигфрид не договорил. Осекся.

Иноземный рыцарь, не переставая улыбаться, резко и сильно надавил на рукоять. Всаживая клинок себе в живот.

Заточенная сталь легко пронзила плоть. Кинжал вошел в левое подреберье. Глубоко вошел.

Брызнула кровь…

* * *

Ни один мускул не дрогнул на желтом лице, ни единого стона не вырвалось из оскаленного рта. Только дышать пленник стал чаще, да на лбу появилась заметная испарина.

Ошеломленный Зигфрид молча смотрел на язычника. Рана, которую тот нанес сам себе, была, все всякого сомнения, смертельной, но полонянин и не думал останавливаться на содеянном. Не отводя взгляда от глаз барона, он продолжал медленно и сосредоточенно взрезать живот. Косая кровавая линия потянулась за кинжалом сверху вниз, через пупок, к правому бедру.

Зигфрид невольно шагнул вперед. Но тут же отступил. Что он мог сделать? И зачем?

На бледнеющем лице чужака еще отчетливее проступила желтизна кожи. С губ медленно сходила улыбка. Однако гримасы боли видно не было. А ведь боль от такой раны должна быть невыносимой!

Язычник вырвал кинжал. С изогнутого клинка капала кровь. В раздавшемся разрезе виднелись влажные потроха – вспоротые и выпирающие наружу. Однако и этого чужеземцу показалось мало. Пошатываясь от слабости и боли, сдерживаемой ценой нечеловеческих усилий, пленник вновь вонзил окровавленное лезвие в левую часть живота. Только на этот раз он резал себя снизу вверх.

Руки держали оружие уже не столь крепко, узкие глаза мутнели, а побледневшие губы начинали дрожать, но, видимо, самоубийца старался довести дело до некоего логического конца.

И, наверное, довел…

Не очень ровный, но очень глубокий крестообразный разрез разошелся. Тугая склизкая связка кишок вывалилась на камни. Чужеземец повалился на нее, лицом вниз. Что-то хлюпнуло, булькнуло.

Из-под упавшего человека медленно-медленно потекли темно-красные ручейки.

Пленник еще был жив. Вокруг царила гробовая тишина, и в тишине этой отчетливо слышалось хриплое дыхание сквозь стиснутые зубы. Зигфрид знал, что от ран, нанесенных в живот, не умирают быстро. Смерть от таких ран мучительна, и она не приходит сразу.

В кровавой луже подергивалось человеческое тело. Сведенная судорогой рука сжимала изогнутый кинжал.

Зигфрид гадал, чего язычник хотел этим добиться? Напугать их? Показать свое мужество? Молодому германскому барону не было понятно и не было привычно такое. Он видел смерть, и не раз, но не такую.

Никогда еще на его глазах пленные не вытворяли над собой ничего подобного. Пленным полагается либо ждать выкупа, либо идти на эшафот, где с ними расправится палач. Самоубийство же… Само по себе самоубийство – великий грех, а столь жуткий способ сведения счетов с жизнью – и вовсе необъяснимое варварство.

Язычник умирал тяжело. Корчился, вытянув шею. Хрипел и захлебывался собственной кровью. Видимо, самообладание покидало его вместе с отлетающим сознанием. Зигфрид услышал первый стон: тихий, слабый, едва-едва различимый.

Все внимание барона и его воинов было приковано к иноземному рыцарю со вспоротым животом. Потому никто и не уследил за вторым пленником. Желтолицый кнехт-сигнальщик воспользовался моментом и неожиданно вскочил с земли.

Рыцарь, стоявший подле него с обнаженным клинком, не успел ничего предпринять. Только…

– Ваша ми!.. – и вскрик стража, брошенного на камни, оборвался.

Прямой рыцарский меч был теперь в руках язычника. Однако пленник не бросился наутек. И не ринулся в битву. Метнувшись стремительной тенью к умирающему господину, он взмахнул захваченным оружием.

Нанес один-единственный удар.

И когда голова самоубийцы отделилась от тела – отбросил меч с видом исполненного долга. Затем спокойно взглянул в лицо Зигфриду.

Что это было? Давние счеты? Или этот желтолицый кнехт, обезглавив старого господина, надеется выслужиться перед новым? Нет, не похоже. В раскосых миндалевидных глазах Зигфрид не видел и намека на холопскую покорность. Страха в них не было тоже. Скорее, уж гордость от содеянного. Взгляд язычника был тверд и холоден.

Может быть, слуга просто хотел прекратить страдания умирающего? «А ведь от него тоже ничего не добиться, – отчетливо понял Зигфрид. – Ни пыткой, ни посулами – никак. Даже если он понимает по-нашему».

– Ваша милость, – осторожно подступил к нему Карл. – Что прикажете делать с пленным?

– Слуга не должен поднимать руки на своего господина, – хмуро сказал Зигфрид. – Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Барон повернулся к стрелкам.

– Убить!

Два спусковых механизма звякнули одновременно. Два арбалетных болта ударили язычника в грудь. Стрелы швырнули одного чужеземца на обезглавленное тело другого.

– Уходим, – отдал Зигфрид новый приказ.

– Ваша милость, мертвых бы схоронить, – негромко пробормотал Карл. – Наших хотя бы…

– Господь милостив, – хмуро отозвался барон, – он примет их души и так.

Покойников в камнях быстро не схоронишь. А задерживаться на плато-ловушке после произошедшей стычки было опасно.

– Уходим, – повторил Зигфрид.

На этот раз перечить барону никто не посмел.

* * *

Порывы стылого ветра едва не сбивали с ног. Впрочем, иначе здесь и быть не могло: в низаритской горной крепости Аламут ветрено всегда. А на открытой верхней площадке Башни Имама, откуда весь мир кажется павшим ниц, ветер и вовсе беснуется так, что трудно бывает услышать даже собственный крик.

У невысоких каменных зубцов стоял человек в развевающихся одеяниях – просторных и пестрых. Человек на ветру был похож на птицу, раскинувшую крылья и приготовившуюся взлететь, но отчего-то не взлетавшую. Имам Времени, Шейх-аль-Джебель, Хасан-ибн-Шаабахт, Великий Сейд или просто Владыка – его называли по-разному.

Имам задумчиво смотрел вниз, и сейчас можно было видеть только его спину. В спину имама смотрел поднявшийся на башенную площадку крепкий чернобородый мужчина в белой накидке с широким красным поясом. Чернобородый не решался подступить близко и не смел заговорить первым. Он молча ждал приглашения.

Имам держал в руках зурну. Пронзительный звук этого инструмента обычно успокаивал хозяина крепости в минуты волнения и помогал сосредоточиться, когда приходило время размышлять о чем-то особенно важном. Имам любил играть на зурне под свист ветра.

Но сейчас зурна молчала. Имам поднял руку, выкрикнул слово, сотворил знак. Умолк и ветер. Очередной порыв разбился о невидимую преграду. Развевающиеся одежды имама опали.

Стало тихо. Достаточно тихо для того, чтобы говорить негромко. Впрочем, в этой крепости не было необходимости таиться от чужих ушей. В этой крепости все уши были своими и благоговейно внимали лишь словам одного человека.

– Ты пришел, даи?[28] – спросил имам, не поворачиваясь. Голос был сухой и скрипучий. Старческий голос.

– Я пришел, Владыка. Ты звал меня, и я пришел…

Имам отложил зурну. Однако поворачиваться к собеседнику он, по-прежнему, не спешил.

– Взгляни вниз, мой верный даи, – имам простер руку перед собой, и взгляд чернобородого поневоле обратился туда, куда было указано.

В туманную даль у подножия гор.

– Где-то там возятся двуногие муравьи, которых отсюда даже не видно, – продолжил имам. – Они копошатся из века в век, они суетятся без всякого смысла и проку. Муравьи слишком размножились, они повсюду. Муравьи вечно заняты делами, которые кажутся им настолько же важными, насколько мало эти деяния соответствуют замыслу Всевышнего. В своем неведении муравьи рассчитывают обрести спасение, но при этом ничем не способствуют истинной воле Аллаха. Ибо глупцам никогда не хватит разума постичь средоточие мудрости. Ибо без должных знаний ни у кого недостанет сил изменить греховный муравьиный мир… А что есть наш мир, даи?

– Атанор, Владыка. Алхимический тигль, бурлящий и переплавляющий… – тот, кого называли даи, без запинки ответил на неожиданный вопрос. Вернее, повторил многократно слышанное от имама.

– Вот именно! Но только избранные способны помочь Аллаху переплавить содержимое этого мира и тем очистить мир от скверны. Избранными Всевышний сделал нас. Мы должны заставить сверкать омытые кровью алмазы, и нам же предстоит отбросить в сторону и сгноить навоз. Пусть достойное выльется в золотые слитки, а недостойное осыплется грязной окалиной, пылью и пеплом.

– Воистину так и будет, Владыка!

– Так будет скоро, даи. Очень скоро. Так уже почти есть.

Даи вопросительно посмотрел на спину имама.

– Пришло время. Появилось дело важнее всех прочих дел, которые я поручал тебе прежде. Есть задание, которое необходимо исполнить во что бы то ни стало.

– Я готов, Владыка, – склонился чернобородый. – Нужно кого-то убить?

– Нужно кое-что забрать. Кое-что, чего просто так не отдадут. Поэтому – да, придется убивать.

– Могу ли я узнать, о чем идет речь, Владыка? – не сразу, но все же осмелился спросить даи. – Что именно следует забрать и где?

– Можешь, – ответ прозвучал после недолгой взвешенной паузы. – Потому что ты поведешь фидаинов. Вы отправитесь за Костью Силы.

– Кость? – поднял голову даи. – Удалось найти еще одну Кость?

– Еще нет. Но теперь мне известно, где ее следует искать. Кто-то уже воспользовался силой Кости дважды. Полной силой, дерзко, в открытую, а такое утаить невозможно. Такое открывается рано или поздно. Это все, что тебе надлежит знать, даи. Остальное ты узнаешь позже. А пока созови фидаинов и выбери Жертвующих, на которых можно положиться во всем.

– Да, Владыка, – кивнул даи. – Я отберу лучших из лучших.

– Сейчас мне нужны Верные из Верных. Самые Верные. Которых магия и гашиш сделает еще вернее.

– Конечно, Владыка… Что-нибудь еще?

– Приготовь курительную комнату. Я встречу Жертвующих там. И поторопись, даи. Время сейчас слишком дорого. Дороже, чем когда-либо.

Даи с поклоном удалился. Имам, так и не повернувшийся к собеседнику, потянулся к зурне.

Взмах руки – и вновь на башенную площадку впущен ветер. Одежды имама взметнулись. Между каменными зубцами засвистело, завыло. Но уже в следующий миг громкий, пронзительный визг заглушил все прочие звуки. Имам Времени играл на зурне.

Ветер подпевал.

Глава 3

Первый залп дали латиняне. Тяжелые итальянские и немецкие арбалеты снизу били дальше, чем луки ищерских дружинников, стрелявших с острожецких стен.

– Укрыться! – приказал Тимофей. – Всем укрыться!

И сам отпрянул от бойницы.

Вовремя. Что-то промелькнуло перед глазами. Звякнуло за спиной.

– Вот ведь крысий потрох! – выдохнул он.

В воздухе свистели короткие арбалетные болты. Массивные, чуть притупленные наконечники выбивали из обращенного в камень дерева пыль и мелкое серое крошево.

К счастью, под вражеские стрелы никто не попал. Но никто не мог теперь без опаски и высунуться из бойницы.

– Тимофей, – позвал Угрим. – Как прикажу – пусть лучники встают к бойницам. И пусть стреляют. Разом. Все.

– Так не достанем же, княже! – опешил Тимофей. – Латиняне, они того… далеко еще слишком.

– Достанем, – пообещал Угрим. – Как – не твоя забота, а моя. Просто цельте по первой линии, понял?

– Да уж чего тут не понять-то…

Князь кивнул. Процедил с кривой ухмылкой:

– Михель хочет узнать, на что я способен. Что ж, он узнает.

Угрим зашептал заклинания. Руки князя медленно поднимались над головой. Прикрытые глаза, растопыренные пальцы…

Тимофей улыбнулся. В самом деле, не все же время прятаться за колдовскими щитами! Волховскую магию можно использовать и иначе. Ею ведь можно и наподдать хорошенько!

– Стрелу к тетиве! – крикнул Тимофей. – Приготовиться! Целить в арбалетчиков. Бить всем вместе, залпом. По моей команде.

Добавил – чтобы понятнее было:

– Князь стреле поможет!

Лучники все поняли быстро и правильно.

– К тетиве! – передавали дружинники друг другу приказ воеводы. – Приготовиться! В арбалетчиков! Залпом! По команде! Князь поможет!

Арбалетные болты перестали, наконец, сыпаться в бойницы. Чтобы перезарядить тяжелые самострелы, потребуется время, и времени немало.

Угрим прильнул к бойнице.

Руки воздеты, глаза горят, губы шепчут неведомое…

И сквозь волховской шепот – едва различимое…

– Бей!

Выдох-шелест, выдох-приказ…

И…

– Бе-е-ей! – зычный голос Тимофея разнесся над крепостью.

Стрелки, как один, шагнули к щелям бойниц.

Миг – и луки натянуты. И тетива – у уха.

И глаз выбирает цель в сплошном ряду щитов и людей.

И нимало ни смутившись (Князь! Князь стреле поможет!), стрелки отпускают тетивы.

Сухие щелчки плетеных жил по толстым кожаным рукавицам…

Угрим выбросил вперед поднятые длани. Толкнул от себя незримую волну, как толкал ее прежде Михель, придавая дополнительную скорость снарядам камнемета.

Волховская сила дополнила силу тугой тетивы и упругого лука. Стрелы подхватило, понесло… Лишь две или три не попали в колдовской ток и воткнулись в землю, не достигнув цели.

Все прочие долетели. Ударили редким, но смертоносным дождем.

Стрелы били в тяжелые осадные щиты, но не застревали в толстом дереве, а пронзали его насквозь, как хрупкий сухой пергамент, валили с ног щитоносцев, доставали вражеских стрелков. Стрелы свистели над щитами и разили по несколько арбалетчиков сразу.

Кричали и стонали раненые, безмолвно падали убитые.

За дощатыми щитами воцарилось замешательство. Первая линия атакующих сломалась. И – ни одной стрелы в ответ. Этим следовало воспользоваться.

– Еще раз! – прохрипел Угрим. – Тимофей! Быстрее! Теперь – по лестницам.

Губы князя-волхва снова шептали магические формулы, руки опять поднимались над головой.

– Стрелу к тетиве! – вновь крикнул Тимофей.

Стрелу наложить – это не тяжелый арбалет перезарядить. На это опытному лучнику много времени не нужно. А неопытных в княжеской дружине отродясь не водилось.

– По лестницам! Залпом!

Глянул мельком. Все готовы? Всё поняли?

Вроде все. Вроде всё.

– Бей! – вновь прозвучал сквозь колдовской шепоток слабый выдох-приказ князя.

– Бе-е-ей! – во все горло заорал Тимофей.

Снова щелкают тетивы. Оперения стрел мелькают в воздухе.

И – повелительный взмах Угримовых рук.

На этот раз стрелы унеслись за первую линию штурмующих. Пали на вторую. На головы щитоносцев и кнехтов, тащивших лестницы. Каждая стрела находила цель в плотных вражеских шеренгах. И не одну притом.

Латиняне валились друг на друга. На раненых и умирающих падали тяжелые штурмовые лестницы. Ряды наступающих смешались, замедлили шаг…

Арбалетчики противника судорожно заряжали тяжелые самострелы. Но пока не стреляли.

А если еще залп? Еще дальше? По пехоте? По рыцарям?

А по камнемету?

А по фигуре в красном, стоящей возле него?

А по хрупкой женской фигурке, издали толкающей громадный турус?

Получится? Долетит ли стрела, подстегнутая заклинанием князя-волхва? Достанет ли латинянского мага и никейскую ворожею?

Тимофей скользнул взглядом по осадной башне и Арине, по стенобитному пороку и…

Порок! Кр-р-рысий потрох!

Рычаг камнемета дернулся кверху. Михель взмахнул широкими рукавами. Сетчатая праща обвилась вокруг подвижной балки метательной машины. Пустая уже праща!

Пока они осыпали стрелами вражескую пехоту, новая гроздь дымящихся шаров устремилась к крепости. Вон она! Связка зажигательных снарядов достигла высшей точки, разваливалась на части.

– Княже! – вскричал Тимофей. – Греческий огонь!

Увы, запоздалое предупреждение…

– От бойниц! – проревел Тимофей лучникам. – Всем – прочь от бойниц! В укры-ы-ытие!

* * *

Угрим успел-таки вскинуть руки в защитном жесте и шепнуть тайное волховское слово… Быть может, не одно. Князь сумел даже остановить часть зажигательных снарядов на подлете к стенам. Глиняные горшки, наткнувшись на магическую защиту, разорвались в воздухе огненно-дымными кляксами.

Но не все. Далеко не все.

На этот раз добрая половина их достигла крепости, обрушилась огненным дождем на стены и башни. Несколько горшков разбилось на улицах.

Внизу засуетились ополченцы, пытавшиеся бороться с огнем. Здесь же, на стенах, людей было мало, а пламени – много. Глиняные горшки раскалывались один за другим. Жидкий огонь расплескивался по заборалам и крышам, стекал по окаменевшим бревнам, проникал через бойницы на боевые площадки и переходные галереи. Казалось, полыхало все и всюду.

Будь городские укрепления деревянными, участь Острожца была бы решена. Однако и на каменных стенах, где беснуется пламя, а едкий дым забивает глотку и слепит глаза, держать оборону тоже непросто.

А ведь греческий огонь сам собою погаснет не скоро.

Скорее уж латиняне вскарабкаются наверх.

Тимофей слышал, как в клубах дыма кричат сгорающие заживо дружинники. Видел, как люди прыгают из полымя со стен, как летят вниз горящими и орущими головешками. Хорошо хоть только лучники были на стенах, иначе, почитай, полдружины бы сгорело.

В дыму и пламени засвистело. Зазвенели наконечники об окаменевшее дерево. В бойницы снова влетали стрелы. Латиняне быстро приближались, и вскоре к мощным арбалетам генуэзцев и германцев присоединились легкие самострелы швейцарцев и длинные, как рогатины, тисовые луки англичан. Осадная башня тоже уже подползла на выстрел. На верхней площадке туруса появились стрелки.

Время шло, а стрелы все сыпались и сыпались. Выглядывать из укрытия стало еще опаснее, чем прежде. Но и ждать штурма вслепую – тоже ведь никуда не годится. Тимофей рискнул. Прикрывшись щитом, шагнул к бойнице.

Проклятье! Кнехты из первых рядов уже бросают в нечищеный оплывший ров большие осадные щиты, настилают поверх воды гать. И лезут, лезут дальше – на вал, на щербатый частокол…

Вражеская стрела ощутимо тряхнула щит, пробила железный умбон. Массивный наконечник короткого арбалетного болта расщепил дерево над ременным креплением. Едва руку не задел. Звякнул о зерцало, но ослабленный щитом не смог одолеть нагрудную пластину доспеха – только оставил вмятину.

Тимофей отшатнулся, выждал немного, выглянул в другую бойницу.

Ко рву подходит… нет, подбегает вторая линия штурмующих. Латиняне подтягивают лестницы под стены. Турус, гонимый магией Арины, тоже движется со скоростью бегущего человека. Для осадной башни уже готовят проход. В ров летят земля, камни, вязанки хвороста и бревна. Дальше, за рвом, кнехты ломают на пути туруса частокол и пробивают брешь в валу.

– Княже! – закричал Тимофей. – Латиняне скоро…

По верхнему краю щита ударила вторая стрела – длинная на этот раз пущенная не из самострела, а из лука. Оперение затрепетало перед глазами Тимофея. Узкое граненое острие, показавшееся с внутренней стороны щита, целило в лицо. На пол-ладони бы выше прошла – и щит бы уже не спас.

– …скоро на стены полезут!

Третья стрела шла еще точнее: между щитом и шлемом. Но рука Угрима вовремя отдернула Тимофея.

– Не подставляйся без нужды, дурень! – строго отчитал его князь.

– Дружину наверх пора поднимать! – бросил Тимофей в хмурое лицо волхва.

– Куда? В огонь?

Пламя, растекшееся по боевым площадкам, бушевало вовсю. Дымные клубы заволакивали башни и стенные пролеты. Да, Угрим прав: сначала следовало справиться с этой напастью.

– Княже? А землей потушить? – отрывисто спросил Тимофей. – Ты сможешь?

Как тогда… как детинец…

Князь качнул головой:

– Слишком высоко, и слишком много земли понадобится. Да и засыпать стены нельзя. Переходы должны быть свободными.

– Тогда что? Тогда как?

Приказать таскать наверх воду? Но вода греческого огня не зальет, а лишь раззадорит его.

– Любому огню нужен воздух, – проговорил князь. – Без воздуха он гореть не сможет.

– Не понимаю.

– Вдохни поглубже.

Тимофей в недоумении воззрился на князя.

– Это будет недолго, – пообещал Угрим.

– А-а-а?..

– Но это будет неприятно, – предупредил волхв.

Что «это»?

Расспрашивать уже не имело смысла. Князь снова чародействовал. Угрим издал протяжный шипящий звук, положил ладони одна на другую – будто снежок лепил. А после сжал с видимым усилием.

Лицо князя налилось красным, на лбу вздулись жилы.

Тимофей оглох. Нет, не оглох даже. Оказался накрыт незримым куполом, не пропускающим ни звука, ни дуновения ветерка.

А Угрим все давил и давил заключенный между ладоней воздух.

Воздух… Воздух!

* * *

Тимофей попытался вдохнуть. Не смог.

Ни вдохнуть не смог, ни выдохнуть, ни пошевелиться.

Потому что воздух вокруг него…

О-ка-ме-нел!

Да, именно так. Воздух стал подобен бревнам острожецких стен, что превратились в сплошную монолитную глыбу на выпирающем скальном основании, сохранив былую форму, но не суть.

Лицо Тимофея упиралось в пустоту и твердь. В пустую твердь. В твердую пустоту, которая не желала больше вливаться в легкие живительным потоком.

«Воз-дух-стал-кам-нем!» – мучительно осознавал Тимофей и никак не мог до конца осмыслить случившееся.

Его словно в одно мгновение замуровали заживо. Словно все тело заключили в одни сплошные кандалы. Он почувствовал себя Кощеевой Костью в прозрачном яйце-кристалле.

Жуткое ощущение. Грудь сдавлена, уста будто залиты холодным свинцом.

Тимофей попытался крикнуть. Не смог.

Вопль застрял в глотке. Даже стон, даже хрип не вырывался наружу.

Отчаянно колотится сердце. Бешено стучится кровь в висках.

И мертвая тишина вокруг.

Угримово колдовство накрывало весь гребень стен. Скосив глаза, Тимофей увидел, как вражеские стрелы беззвучно отскакивают от затвердевшего воздуха в паре локтей от бойниц.

А главное: опадало и исчезало задавленное пламя. Лишь оставались густо чернеть на площадках и переходах неподвижные, размазанные клубы дыма. Князь оказался прав: даже греческому огню было не под силу разгрызть такой воздух. Вот только…

Да, задушенное пламя на стенах гасло. Но вместе с ним чародейство Угрима душило людей.

Тимофей с отчетливой тоской понял: все! Воздух в легких кончился. Ноги подкашивались, и лишь незримая твердь, сдавившая тело, не позволяла ему упасть.

«Значит, умру стоя, – промелькнула нелепая мысль. – И буду стоять после смерти».

Потом связных мыслей не стало. Только отчаянно билась одна. Последняя. Полумысль-полукрик. Крик немой и бесполезный.

Дышать! Дышать!

И – никак не получалось.

Тимофей почувствовал, что умирает.

Смерть от удушья – не самая страшная смерть, но, как выяснялось, и не самая легкая.

Впрочем, не он один стоял сейчас на краю могилы.

Князь вон тоже весь аж побагровел.

Сквозь застывший дым Тимофей видел лучников на стенах. Стрелки, накрытые внезапным колдовством, замерли в нелепых позах. Красные (а кое у кого – и синие уже) лица, выпученные глаза, раскрытые рты, жаждавшие одного. Воз-ду-ха!

Колдовство закончилось внезапно.

Шум. Штурм. Ожившие и обрушившиеся со всех сторон звуки.

Вновь засвистевшие над головой стрелы.

Каменные тиски отпустили. Тимофей навалился на заборало и чудом удержался на ногах. Ветер – вперемежку с дымом от огня, которого больше не было, ударил в лицо.

И – вдо-о-ох. Долгожданный, глубокий, пьянящий…

Тимофей дышал шумно, жадно и никак не мог надышаться. Воздух, пропитанный гарью, но такой желанный и сладкий, живительной струей входил в легкие. Наполнял их и выносил прочь давящую пустоту. И входил снова. Рядом, опершись руками о шершавые бревна-камни, хрипло дышал Угрим. Видать, князю тоже пришлось нелегко.

Уцелевшие в огне лучники хватали воздух ртами, будто выброшенные на берег рыбы. Несколько мгновений никто не был способен с бою. А между тем конец первой латинянской лестницы уже возник над стеной справа от ворот.

– Княже! – с трудом выкашлянул Тимофей.

– Вижу, – отозвался князь-волхв.

Взмах руки – и лестницу словно отбросила тугая тетива гигантского лука.

Внизу закричали придавленные люди.

А к стене прислонены еще две лестницы.

Град пущенных снизу стрел засыпал крепость. С верхней площадки осадного туруса тоже метко били лучники и арбалетчики.

– Прикрой меня, Тимофей, – потребовал князь. – Мне самому сейчас защищаться будет недосуг.

Угрим шагнул к бойнице. Тимофей перекрыл щитом узкую щель в стене. По щиту ударило. Сильно. И еще раз, и другой, и третий. Арбалетный болт свистнул над головой князя. Длинная стрела звякнула о шлем Тимофея.

Одного взгляда, брошенного вниз, хватило, чтобы понять: плохо дело. Под стеной уже бурлило людское море. Рыцари, оруженосцы, наемники, кнехты, стрелки – все смешалось в пеструю орущую массу, над которой медленно вздымались огромные лестницы. По двум из них – уже приставленным к стенам – как муравьи карабкались человеческие фигурки. Осадный турус почти подполз ко рву. Скоро и для него будет готов проход.

Угрим вновь что-то забормотал. Руки выставлены вперед, пальцы скручивают незримый валик. И…

Словно тяжелое бревно обрушилось на приставленные лестницы. Лестницы переломились, рухнули. Горохом посыпались вниз облепившие их латиняне.

Но штурмующие уже перебрасывают из-за частокола новые лестницы, лезут через тын сами. Десятками, сотнями. Подходят ближе, ближе… Вражеские стрелы летят все гуще.

– Это не поможет, княже! – пробормотал Тимофей. – Этим латинян не остановить!

Нужно было что-то другое. И Угрим сделал. Другое.

Князь широко – словно сеятель, разбрасывающий зерно, махнул рукой в сторону бойницы. Блеклые, едва-едва заметные искорки слетели с кончиков пальцев волхва и тут же погасли по ту сторону стен. Вражеские стрелы, летевшие к надвратной башне, закружило невидимым смерчем, повернуло и швырнуло обратно на головы латинян.

Не все успели вскинуть щиты…

* * *

Волшба продолжалась. Руки князя метались, раскручивая незримые вихри – вправо, влево, вдоль стен, по-над заборалом. Волна магических токов и завихрений ширилась, подхватывая и разворачивая все больше и больше вражеских стрел.

Латиняне перестали стрелять.

Тогда Угрим ударил иначе. Земляной фонтан – вроде того, которым князь тушил пожар в городе – взлетел между валом и крепостной стеной. Фонтан разбил еще пару лестниц, разбросал орущие, дергающиеся человеческие фигурки, расшиб латинян о каменное подножие стен, нанизал на заостренные бревна тына, накрыл сверху тяжелой осыпью глиняных комьев, валунов и щебня.

Второй фонтан ударил из-под туруса, подведенного ко рву.

Вздыбившаяся земля разметала бревенчатый настил под осадной башней, стряхнула стрелков с верхних площадок. Башня качнулась вправо, влево…

По-ва-ли-лась.

Но не упала.

Массивное сооружение словно на невидимых канатах зависло над головами латинян.

«Арина!» – догадался Тимофей. Гречанка, подталкивавшая башню к крепости, теперь пыталась ее удержать.

Далекая женская фигура стояла неподвижно, вытянув вперед обе руки. Угрим, выставивший ладони перед грудью, тоже не шевелился. Между ищерским волхвом и никейской ворожеей шла незримая борьба. Угрим давил турус к земле. Арина не давала башне упасть. И если бы только она одна!

Бросив взгляд в сторону камнемета, Тимофей увидел, как к накренившейся башне простер руки Михель.

Громоздкий турус, так и не коснувшийся земли, начал медленно-медленно поднимался.

А в крепость снова полетели стрелы. Вших-вших-вших-вших… Тук-тук-тук-тук… Вражеские стрелы шелестели над головой, били в щит Тимофея и в края бойницы. Угрим не мог отвлечься, и Тимофею приходилось прикрывать и себя, и князя.

Угрим как будто не замечал стрел. Пот ручьями стекал по лицу волхва. Руки дрожали. На лбу князя вздулись вены. Из перекошенного рта вырывалось хриплое дыхание. Но противостоять объединенному натиску Арины и Михеля Угрим не мог.

Еще немного и…

Оглушительный хруст и грохот. Ага, вот чего добивался князь! Деревянная конструкция попросту не выдержала магического давления с двух сторон. Башня треснула. Переломилась. Посыпалась смятыми в труху бревнами.

Турус развалился на части. Рухнул…

Князь отступил от бойницы сам и отдернул Тимофея.

– Готово! – шумно выдохнул Угрим.

Тимофей тоже перевел дух. Щит ощутимо тяготил левую руку. Еще бы! Из кожаной обивки торчало десятка полтора стрел. Оперения царапали заборало при каждом движении. С таким щитом много не навоюешь.

Тимофей вынул из ножен меч. Взмахнул пару раз. Обрубил древка под самые наконечники. Вот так гораздо лучше! А острия можно выковырнуть позже. Когда будет время. Если будет.

За стеной послышался гулкий протяжный рев. Рог? Латиняне трубят отступление?

Тимофей не удержался. Снова выглянул из-за бойницы.

Да, это звучал боевой рог. Только он не звал назад. Он гнал к крепости вторую волну штурмующих. Свежие силы латинян двигались к Острожцу ровными, не смятыми еще рядами. К крепости на людских плечах плыли новые лестницы.

– Княже! – Тимофей повернулся к Угриму. – Латиняне…

– Знаю, – кивнул князь. – Слышу. Михель шлет подмогу.

Тимофей отыскал взглядом латинянского мага и ворожею-гречанку. Вражеские чародеи, похоже, утратили интерес к развалившемуся турусу и разочаровались в стенобитном пороке. Сейчас они творили за спинами надвигающихся отрядов какую-то новую волшбу. Правда, ее последствий пока видно не было.

– Что происходит? – пробормотал Тимофей. – Что делают Михель и Арина?

– Изгоняют страх, – хмуро ответил Угрим, даже не взглянув за стену. Наверное, не нужно было. Наверное, князь все чувствовал и так. – Внушают воинам отвагу. Это сложная магия, она требует полного сосредоточения и концентрации сил. К ней прибегают редко. Но она того стоит. Поднимай ратников на стены, Тимофей. Дружинников, ополченцев – всех. Пришло время…

Тимофей перегнулся через внутреннее ограждение.

– Все наверх!

Приказ воеводы подхватили сотники и десятники. Воины взбегали на боевые площадки, становились у бойниц. И вовремя: латиняне прислоняли к стенам лестницы. Одну, вторую, третью…

– Тимофей, – окликнул Угрим, – ты с ратниками бери на себя тех, кто полезет наверх. Я сделаю так, чтобы за ними не прорвались остальные.

– Ясно, княже, – отозвался Тимофей.

Хотя ясно ему было пока далеко не все.

– Придется показать Михелю с Ариной кое-что еще, – пробормотал князь.

Но Тимофей его уже не слушал. На заборало оперлась четвертая лестница. И – тут же, рядом – пятая. И – шестая. Лучники и арбалетчики латинян прекратили обстрел. Видимо, опасались задеть своих. Значит, по лестницам уже лезут.

– Бей! – крикнул Тимофей.

Вниз полетели стрелы, сулицы, камни и бревна. Мужикам-ополченцам длинной раздвоенной рогаткой удалось оттолкнуть от стены одну из лестниц. Латиняне приставили еще три. И – еще две.

Тимофей подскочил к ближайшей. Тяжелая, крысий потрох, устойчивая! В одиночку не свалить. С такой лестницы можно только сбивать врага мечом. Тимофей поднял клинок…

Над гребнем стены показалась голова. Кнехт в широкополой стальной каске увидел Тимофея, яростно завопил, вытаращив глаза. В руке – топор. Щит заброшен за спину. И напрасно…

Рубящий удар под покатые поля каски. Крик кнехта оборвался. Снесенная с плеч голова летит вниз. Кровь заливает лестницу и стену. Вслед за головой падает тело. Но на месте первого латинянина уже стоит второй. Рыцарь в легком шлеме, прикрывается щитом и пытается достать Тимофея длинным мечом. Только драться, стоя на скользкой от крови лестнице, неудобно.

Тимофей отводит клинок противника в сторону, рубит сам. По щиту, по намалеванному гербовому орлу. Сверху вниз. Прямым бесхитростным ударом. Но си-и-ильным.

Щит трескается. Рука в латной перчатке соскальзывает с перекладины. Нога – тоже. Рыцарь срывается и летит вниз, на головы лезущих следом. Сбивает кого-то. И кого-то еще.

Краткая передышка.

Тимофей смотрит по сторонам. К стенам прислонены новые лестницы. Битва кипит вовсю. Ищерцы держатся. Не пускают врага дальше заборала. Пока не пускают…

Кнехты и рыцари десятками падают к подножию стен. Но убитые и раненые есть уже и среди защитников. Их мало, гораздо меньше. И все же они есть.

Копье! Тычет снизу. В лицо.

Тимофей увернулся. Срубил наконечник, перегнувшись через стену, вытянул руку, достал вражеского копейщика кончиком меча.

Еще одним латинянином на лестнице стало меньше.

Урвав свободное мгновение между взмахами меча, Тимофей глянул на князя. А князь…

Холодный взгляд, плотоядная улыбка, чуть заметно шевелящиеся губы, руки, живущие своей особой волховской жизнью…

Князь колдовал.

Угрим медленно, с усилием, разводил перед собой ладони.

Зачем?

Зачем-то…

* * *

Снизу доносятся дикие вопли. Не из-под стен, дальше – из-за вала и частокола. От рва.

Что там творится? Нет ни времени, ни возможности посмотреть: еще один латинянин вскарабкался по штурмовой лестнице. Стоит у самого заборала, почти вровень с Тимофеем. Одной рукой держится за окровавленную перекладину, второй – бьет тяжелым кистенем. Целит в голову Тимофею.

Вражеский кистень Тимофей принимает на щит.

Утыканный обломками стрел, щит трескается. Но не разваливается. Тимофей наносит ответный удар. По руке, вцепившейся в перекладину. Кисть отсечена. Латинянин кричит, падает.

Тимофей смотрит вниз. И видит, наконец. Отчетливо видит, как…

Подчиняясь движению Угримовых рук, движется земля. Там, где ров. Где был ров.

Сейчас дно рва проседает. Бурлит и клокочет мутная вода. Внешняя стенка отдаляется от внутренней, над которой возвышается вал и частокол.

Хотя нет, не так. Не совсем так. В ров со стороны латинян сползают пласты глины, но не наполняют, не засыпают его, а бесследно исчезают в пузырящейся воде.

Крепостной ров углубляется и расширяется. С кромок осыпается земля и орущие люди. Ломается наложенная гать из осадных щитов. Рушатся переброшенные через ров мостки. Расползается и тонет наваленная для туруса насыпь.

Разрастающийся ров обращается в глубокий овраг, в широкую балку, затягивающую все новые и новые жертвы. На склонах копошатся кнехты и рыцари. Латиняне пытаются выбраться по предательским осыпям. Пытаются – и не могут.

А ко рву подходят новые ряды. Лезут упрямо, настырно. Определенно, страха штурмующие не испытывали. Страх был придавлен, пришиблен магией. И страх, и обычное, свойственное человеку чувство самосохранения.

Тимофей чуть не пропустил выпад рыцарского меча.

По штурмовой лестнице уже вскарабкались новые противники. Острие длинного обоюдоострого клинка целило ему в горло, но отклоненное в последний момент, увязло в бармице, подцепило и сбросило с головы шлем. А без шелома сейчас – беда.

На Тимофея навалились сразу двое. Рыцарь в длиннополой кольчуге и кольчужном же капюшоне перебирался с лестницы на заборало. Сразу за ним – оруженосец, пытающийся из-за плеча господина достать Тимофея копьем.

Тимофей действовал одновременно двумя руками. Меч – под копейный наконечник. Отбить! Рыцаря – спихнуть щитом. С копьем получилось. С рыцарем не вышло. Проклятый латинянин вцепился левой рукой в край щита. Правой поднял тяжелый клинок.

Тимофей стряхнул щит с руки, толкнул от себя вместе с противником. Замахивающийся мечом рыцарь потерял равновесие. Рухнул спиной назад: над заборалом только ноги мелькнули. Свободной рукой Тимофей перехватил древко копья. Ткнул мечом под шлем оруженосца. Слуга полетел вслед за господином.

Опять небольшая передышка. Тимофей глянул на князя, на ров…

Угрим уже не разводил, а сводил руки. И ров… Ров смыкался, сжимался, натягивая на себя покрывало земли. Расстояние между стенками сокращалось. А дно уходило все глубже.

Вот ров достиг своих прежних размеров. А вот – и вовсе стал узкой земляной щелью, через которую можно перепрыгнуть без разбега.

Все! Темная щель доверху набита людьми, оружием, обломками осадных щитов. Из сужающейся ловушки тянутся руки, но податливая земля осыпается под пальцами. Там не спасается никто. Крики сменяются стонами и хрипами. Людей давит заживо. Ров выплескивает красное. Воду, густо окрашенную кровью. Или кровь, слегка разбавленную водой. На миг, на краткий миг, разделенные стенки смыкаются, будто створки моллюска, захлопнувшего раковину. Крепостной ров закрывает свою добычу, обращаясь могилой…

Но уже в следующее мгновение Угрим резко развел руки. Ров снова разошелся, раскололся, разверзся, подобно ненасытной земляной пасти. Трещина расширилась, и открывшийся провал явил жуткое зрелище. Смятые человеческие останки, искореженные и впечатанные в земляные стенки доспехи, перетертое в труху дерево. Сплошная бесформенная масса. И кровь, кровь, кровь…

А ров опять поглощал сползающую землю. Глотал ее жадно и быстро. Воины, оказавшиеся на краю, вновь сыпались вниз. Падали, барахтались, тонули в кровавом месиве.

Очередной латинянин, появившийся на лестнице, закрыл обзор. Это был рослый рыцарь с шестопером на крепкой рукояти. Противник атаковал напористо и яростно. Едва не выбил из рук Тимофея оружие, чуть не достал увесистым набалдашником палицы незащищенную голову.

Латинянин поднялся над заборалом и уже готовился прыгнуть в крепость. Тимофей нанес сильный рубящий удар в ноги. Будто бы в ноги… Рыцарь опустил шестопер, прикрывая колено и голень. Однако Тимофей бил со скрытым умыслом.

Он изменил направление удара. С маху обрушил клинок на лестницу. Перерубил перекладину под ногами противника.

Хрустнуло. Латинянин, взмахнув руками, сверзился вниз.

А что Угрим? Тимофей снова стрельнул глазами в его сторону. И скользнул взглядом по рву.

Князь-волхв опять сводил руки. Сначала сводил, потом – разводил. Глинистые стенки рва сходились и расходились, сдвигались и раздвигались. Захлопывались, разверзались снова…

Земляная пасть захватывала штурмующих ряд за рядом. Пережевывала добычу. Втягивая живых, выплевывая кровь мертвых. Первый штурм захлебывался в этой крови.

Однако люди, утратившие страх, все шли и шли… Вперед, на смерть. До тех пор шли, пока внизу не взревели рога и трубы.

Ага! Михель отводил от опасного рва тех, кого еще можно было отвести. Вторая волна штурмующих откатывалась назад.

Натиск латинян, уже прорвавшихся к стенам и не дождавшихся подмоги, ослабел. Штурмовые лестницы опустели. Те, кто пытался влезть наверх, были сброшены вниз. Тех, кто остался внизу, защитники крепости добивали из луков и забрасывали камнями.

Тимофей опустил меч. Для его клинка работы больше не было.

А вот Угриму, судя по всему, работенки хватало. Князь-чародей опять творил колдовство.

Ров сомкнулся в очередной раз и…

И больше уже не открывался. Зато зашевелился вал с частоколом. Заскользили по склонам насыпи тела латинян, пронзенные ищерскими стрелами, посыпались земляные комья…

Угрим, не умолкая ни на миг, бормотал неразборчивые волховские заклинания. Подавшись вперед всем телом, упершись плечом и руками в невидимую преграду, князь стал похож на мужика, бранящегося сквозь зубы и выталкивающего из колдобины перегруженный воз.

И Угрим в-в-вытолкнул!

Нет, не какую-нибудь там телегу! Князь сковырнул крепостной вал. Весь! Целиком!

Плотная насыпь, полукольцом охватывавшая прижатый к речному берегу город, грузно сдвинулась с места, поползла от Острожца земляной волной – распрямляясь и слегка покачивая гребнем из заостренных кольев. Оставляя за собой густой пыльный след.

Тимофей завороженно наблюдал за движением земли. Вот вал миновал сомкнутую пасть рва. Вот стер и впитал кровавые лужи. А вот двинул дальше, постепенно набирая скорость.

* * *

Конница, возможно, смогла бы спастись от такого. Пешцы – нет. Это было видно и это было ясно. Отступавшим латинянам – в первую очередь. Однако паники во вражеских рядах не наблюдалось: сказывалось внушенное Михелем и Ариной бесстрашие.

Неприятельские отряды остановились и уплотнили строй. Ровными шеренгами, подпирая друг друга, выстроились впереди щитоносцы, копейщики и алебардщики. Стена щитов, лес пик и широкие лезвия топоров на длинных рукоятях должны были принять на себя первый, самый страшный удар, расковырять земляную массу и ослабить напор.

Из задних рядов густо полетели стрелы. Залп. Еще один. Еще… Нет, арбалетчики и лучники не пытались расстреливать надвигающийся вал. Стрелы усеивали пространство между движущейся насыпью и людьми, стоявшими неподвижно. Пестрые оперения уже торчали, как трава, а стрелы все продолжали сыпаться.

Земляная масса коснулась древок. Стрелы немного, чуть-чуть, но все же замедлили продвижение вала.

Строй латинян разомкнулся. За воинами, закованными в железо, стояли две фигуры, не обремененные доспехами. Фигура в красном балахоне. И стройная женская фигура.

Михель. Арина.

Тимофей покосился на Угрима. Князь простер перед собой руки, затем опустил ладони, словно пригибая что-то.

Перекошенный, зияющий дырами частокол сполз с вершины вала на его внешний склон, опустился к земле. Потемневшие, заостренные концы бревен смотрели теперь не в небо, а целили в щиты и нагрудники латинян. Колья тына превратились в плотный ряд толстых копий.

Стрелки продолжали стрелять. Земляной вал, ощетинившийся деревянными зубьями, катился по ковру из оперений. Вал спотыкался о стрелы, подминая их, но все же двигался дальше.

Михель и Арина ударили одновременно.

Взмах рук, раскрытые ладони…

Тимофей не увидел самой магии. Он видел только результаты магического действа. В надвигающуюся насыпь будто врылись глыбы, выброшенные мощным пороком. Насыпь вздрогнула. Изломанные бревна посыпались из нее, словно выбитые зубы из десны. Разлетелись налипшие на вал человеческие останки и оружие. Утрамбованная земля брызнула вверх и назад, обращаясь в безобидные рыхлые холмики и кочки – невысокие, неприметные и неподвижные.

Еще удар, еще, еще, еще…

Маг и ворожея яростно крушили вал. Земляную стену то тут, то там разрывали широкие бреши. Расчлененная и разбитая насыпь замедляла движение, но не останавливалась.

– Вблизи-то оно конечно, – расслышал Тимофей злой голос князя. – Вблизи так можно. Только всего вам уже не срыть. Не успеть…

И – вновь невнятное бормотание. Князь-волхв, сосредоточившись, толкал разбитую насыпь дальше.

Остатки земляной стены рваной и изломанной волной накатили на стену живую. Удар был страшен. Много страшнее, чем натиск тяжелой конницы.

Сначала заостренные бревна частокола раздвинули пики и алебарды, разнесли в щепу осадные щиты, смяли доспехи, изорвали плоть. Потом латинянский строй накрыла земля. Копейные наконечники и тяжелые лезвия алебард взрыхлили и сковырнули внешний слой вала, но не остановили насыпь.

Разом сломались десятки, а может быть, сотни крепких ратовищ.

Темные земляные гребни, отчетливо различимые в море человеческих голов, ползли сквозь вражеское войско, увязая в мертвых и живых еще телах, и еще сильнее замедляя ход.

Часть вала латинянам все же удалось разметать по бревнышкам, разрубить, разбросать, расковырять и срыть. Но лишь часть. Несколько разрозненных холмов уже прорвали вражеский строй. Изрытые, истыканные обломками копий, залитые кровью, облепленные трупами, оплывшие и отяжелевшие, они двигались на лагерь осаждающих. Медленно – гораздо медленнее, чем прежде, – но все-таки двигались. В земле покачивались прореженные, посеченные, неровно торчащие колья.

Угрим обливался потом. На лбу и шее князя-волхва пульсировали вздутые жилы. Заклинания цедились сквозь стиснутые зубы. Видимо, на таком расстоянии приводить в движение даже то немногое, что оставалось от крепостного вала, было непросто. Близился рубеж, за которым колдовская власть Угрима над валом заканчивалась.

В лагере противника началась суета. Надрывались рога и трубы. Пешие кнехты ставили на пути земляных насыпей рогатки и обозные повозки. Всадники седлали коней, готовясь к отступлению.

А Михель? А Арина? Вон они, оба! Охотятся за движущимися по ровному полю наростами. Добивают, сметают, стирают…

Латинянский маг вскидывает руки вслед большому и темному земляному горбу. Земля расплескивается, словно вода. Разлетаются сломанные колья.

Бьет гречанка. По другим целям. Колдовство Арины разносит сразу два темных бугра поменьше.

Взмах руками, магический пасс, взмах, пасс, еще и снова…

Последние остатки вала рассыпаются пылью. Катятся, словно оброненное оружие, вывороченные колья. Земля ровняется с землей. Всё…

– Всё, – вздохнул Угрим.

Князь опустил руки и обессиленно привалился к стене. На лице волхва не было радости.

– Мы отбили штурм, княже! – улыбнулся Тимофей, чувствуя, что его улыбке не хватало уверенности. – Теперь латиняне не скоро сунутся.

Ведь так? Так же, княже?

– Скоро, – качнул головой Угрим. Голос князя был бесцветным и уставшим. – Скоро сунутся, не сомневайся. Это был не штурм. Это была всего лишь разведка.

– Чего? – не понял Тимофей. – Чего разведка-то? Что могли вызнать латиняне, если они даже не поднялись на стены?

– Главное. Мои силы и возможности Кощеева тулова. В следующий раз Михель и Арина учтут все, что узнали сейчас. Сегодня они дрались не за крепость, а за знания, которые помогут войти в крепость. В следующий раз будет труднее.

– За знания? – Тимофей выглянул из бойницы. – И ради этого они положили столько народу?!

– Михель и Арина гонят на смерть воинов Феодорлиха, – пожал плечами Угрим. – Какое им дело до этих людей? Да и вообще… Сильные маги, стремящиеся к еще большей силе, никогда не считаются с потерями.

Тимофей огляделся. Кровь стекала со стен, у бойниц лежали тела убитых ищерцев. Отовсюду доносились стоны раненых.

– А ты, княже? – он глянул в черные, как смоль, глаза Угрима. – Ты считаешься?

Угрим криво усмехнулся.

– Вынужден. У меня в Острожце не так много воинов.

Князь перевел взгляд на необъятный лагерь противника. Что-то похожее на зависть отразилось в смолистых зрачках ищерского волхва.

Глава 4

Зигфрид увидел их, как только вывел свой небольшой отряд с плато. Желтолицые варвары вновь преградили дорогу. Только на этот раз язычников было гораздо больше. Десятка полтора всадников на приземистых лошадках. Сотни две пешцев, выстроившихся неровными рядами… Вот, значит, к кому был обращен зов сигнальной раковины-рога. Вот на чью помощь уповал пленник, вспоровший себе брюхо.

Барон без труда определил, кто командует чужеземцами. Это видно всегда, вне зависимости от того, войско какого народа стоит перед тобой. Во-о-он тот рыцарь, вокруг которого сгруппировались всадники, здесь главный. Красный шлем с рогами и устрашающей личиной-забралом, красная связка доспехов-щитков, красный плащ, заткнутый за пояс, широкие красные штаны. В руках – знакомый лук с укороченным нижним концом. За поясом – мечи. Длинный и короткий. На одежде – простенький герб. Рядом – знаменосец. На большом красном штандарте герб можно разглядеть во всех подробностях. Рыба. Карп, похоже…

Кто это, интересно? Какому роду принадлежит странный геральдический символ? Судя по количеству собранных воинов, рыцарь с рыбьим знаком – не из рядовых. Вероятно, местный барон, граф, быть может, даже герцог. Или хан? Или князь? Или как там эти варвары называют своих синьоров? Ладно, пусть будет князь. Это, в конце концов, не важно. Сейчас важно другое: именно по этому князьку следует нанести главный удар. Если удастся быстро убить или пленить предводителя язычников, появится шанс уцелеть самим. Уцелеть и победить. Другого пути к победе сейчас нет.

– Карл, шлем, – приказал Зигфрид. – Всадники, ко мне! Строить клин!

Конные рыцари, оруженосцы и кнехты подтянулись к барону, ставя коней поплотнее и выстраивая за спиной господина живые крылья. Так удобнее будет рассекать вражеские ряды. Тем, кто лишился коня, придется пробиваться следом. Как-нибудь…

Телохранители, прикрывавшие князя-карпа, наоборот, раздались в стороны. Предводитель язычников медленно оттянул за ухо тетиву. «Значит, решать дело миром не хочет», – усмехнулся Зигфрид. Впрочем, барон на это не очень-то и рассчитывал. Какой, в самом деле, может быть мир с язычниками?

В воздух взвилась первая стрела. Неожиданно резкий пронзительный вой огласил окрестности. Дернулся под седлом испуганный конь. На миг почудилась, будто и не стрела то вовсе летит, а визжащая ведьма на помеле.

Зигфрид вскинул щит. Сухой стук. Вой оборвался. Перед глазами дернулось орлиное оперение на длинном древке. Под наконечником воткнувшейся в обивку щита стрелы желтела роговая свистулька. Вот она какова, ведьма.

Что ж, хороший выстрел. Барон обломил стрелу.

Сигнал к началу битвы был подан. И сигнал был услышан.

На германцев обрушились новые стрелы.

– Ваша милость! Берегитесь! – верный Карл выдвинулся из задних рядов, прикрывая Зигфрида справа. В щит оруженосца ударило два… три… четыре раза.

Кто-то вскрикнул за спиной барона.

Рухнула лошадь Карла.

– Арбалетчики! – Зигфрид повернулся к своим стрелкам. – Красный рыцарь! Герб – рыба! Бей!

Поздно! Телохранители вражеского князя уже сомкнули ряды. Арбалетные болты вышибли из седел двух всадников, но самого «карпа» не достали.

Между тем вражеские лучники продолжали обстреливать воинов Зигфрида. Длинные легкие стрелы не пробивали щитов и отскакивали от прочных рыцарских лат. Однако кнехты и их незащищенные лощади оказались уязвимыми мишенями. Оставаться на месте было неразумно и небезопасно.

Зигфрид вырвал клинок из ножен. Копье – оно хорошо для поединка. Сражаться с многочисленным врагом все же удобнее мечом.

– В атаку! – рявкнул Зигфрид.

* * *

Они неслись на стрелы врага, сами подобные гигантской стреле. Скакали в тяжелом галопе, прикрывшись щитами и нещадно терзая шпорами конские бока.

– Не отставать! – рычал Зигфрид.

Стук копыт за спиной свидетельствовал: воины барона не отставали.

Навстречу германцам ринулись вражеские всадники. Немного – с полдюжины. Без щитов, вооруженные короткими копьями, изогнутыми мечами и скособоченными луками, язычники что-то яростно кричали. Двое стреляли на скаку. И неплохо стреляли: из атакующего клина выпадали кони и люди. Но расстояние быстро сокращалось.

Первого противника, оказавшегося на пути, Зигфрид опрокинул без помощи меча. Вражеское копье скользнуло по щиту, а в следующий миг крупный баронский конь сшиб грудью низкорослую лошадку и втоптал желтолицего всадника в грязь. Крылья клина смели и отбросили еще трех язычников. Зигфрид, впрочем, этого уже не видел: барон несся на вражескую пехоту.

Он вломился во вражеский строй. Сразу четыре копья целило в конскую морду и в грудь всадника. Зигфрид прикрыл щитом и себя, и коня, привстал на стременах, ударил мечом через голову жеребца. Длинный клинок отклонил крюкастые наконечники. Конь сбил с ног двух копейщиков.

За спиной послышался хруст и звон. Рыцари вслед за своим предводителем бросали коней на копейный лес. А Зигфрид уже прорубался к князю-карпу.

Похожие на грибы пешие воины в круглых касках-шляпках пытались остановить или хотя бы задержать его. Желтолицые кнехты лезли под копыта, отчаянно размахивая длинными копьями и алебардами. Зигфрида старались зацепить крюком, сбить, сорвать, срубить. Но удача пока была на его стороне. И пока его меч разил вернее.

Вот враг слева. Зигфрид рубанул по широкополой стальной каске. Каска качнулась, отвела клинок вниз и в сторону. Соскользнувший меч отсек руку, сжимавшую копье. Покалеченный кнехт с визгом покатился по земле.

А вот еще один – справа!

На этот раз меч расколол и каску, и череп под ней.

Третий противник. Бьет алебардой… Зигфрид принял удар на щит. Нагнулся в седле, ткнул мечом под поля каски. Желтолицый кнехт стал краснолицым. Схватился за глаза, пал на колени.

Противно скрежетнул и зацепился за смотровую прорезь шлема копейный крюк. Сильный рывок… Зигфрид удержался на коне лишь благодаря высокой седельной луке, упершейся в спину. А вот шлем потерял. Выругавшись, барон повернул коня, наотмашь ударил назад. Кого-то задел мечом. А еще увидел…

Его клин был разбит и рассеян. Позади – никого. Оруженосцы и кнехты мертвы. Последних рыцарей, увязших в копейном лесу и стащенных с седел, добивают на земле. Безрассудная атака захлебнулась. И все же это еще не конец!

Зигфрид зарычал, как поднятый из берлоги медведь, и вновь пришпорил коня. Вырвался из мешанины тел.

До князя-карпа оставалось совсем ничего. Однако красный рыцарь с рыбьим гербом ничем не выказывал беспокойства. Предводитель язычников неподвижно восседал в седле. За оружие не хватался, коня не разворачивал. Не спасался бегством и в схватку не лез. Просто смотрел и ждал.

Знаменосец при князе держался столь же невозмутимо. А вот телохранители князька заволновались.

Один атаковал Зигфрида. Перехватив меч двумя руками, желтолицый трабант звонко вскрикнул и обрушил на щит барона страшный удар. Тяжелый щит, который расколет не всякая секира, треснул под тонкой полоской изогнутой стали. Вражеский клинок застрял в массивном умбоне, едва не лишив Зигфрида левой руки.

Противник не сумел сразу извлечь из щита застрявшее оружие, и барон нанес ответный удар. Язычник покачнулся в седле, однако, к удивлению Зигфрида, разрубить доспех из туго переплетенных шелковых шнурков и металлических вставок оказалось не так-то просто. Легкое и податливое на первый взгляд плетение, спружинив, оттолкнуло клинок. Лишь со второго раза – поднявшись на стременах и присовокупив к силе удара вес всего тела – Зигфрид не столько рассек, сколько проломил широкий наплечник врага.

Язычник упал. Но к Зигфриду уже спешил другой всадник из свиты князя-карпа. Барон вздернул коня на дыбы: рубить сверху – значит, рубить наверняка. Именно в этот момент какой-то проворный вражеский кнехт взмахнул алебардой. Плоское мечевидное навершие мелькнуло над землей, ударило баронского коня по задним ногам…

Конь с пронзительным ржанием, повалился на спину. Зигфрид покатился с седла в кровавую грязь. Рукоять меча выскользнула из латной перчатки. Над головой блеснула заточенная сталь. Изогнутые клинки, острия копий, лезвия алебард.

«Всё! – понял Зигфрид. – Конец…»

И ошибся.

Властный окрик остановил расправу. Языческий князь повелевал сохранить жизнь барону Зигфриду фон Гебердорфу.

* * *

Вислые усы и реденькая бородка. Волосы, увязанные на затылке в тугой пучок. Сведенные над переносицей брови, плотно сжатые губы. Желтоватая кожа, узкие глаза… Князь-карп снял, наконец, свой рогатый шлем и нелепый, похожий на привязанный к голове мешок, подшлемник. Предводитель язычников мало чем отличался от своих воинов, только разве что смотрит злее.

Зигфрид исподлобья следил за чужаком и размышлял о том, как все-так переменчива судьба. Не так давно он допрашивал пленного. Теперь, по всей видимости, допрос учинят над ним.

Барон был связан и упирался спиной в спину Карла. Только этот оруженосец и уцелел из всего отряда. И то потому лишь, что придавленный лошадью в самом начале схватки, Карл не смог драться. Зигфрид невесело улыбнулся. Переменчивая судьба даже в деталях любит повторяться на новый лад. Того иноземного рыцаря, что взрезал себе живот, он тоже ведь пленил не одного, а вместе со слугой.

Языческий князь рассматривал колдовской артефакт. Карп изумленно вертел прозрачный яйцевидный кристалл с Черными Мощами и так, и этак. Потом спрятал трофей в седельную суму и склонился над доспехами Зигфрида. Их он перебирал с не меньшим удивлением и тщательностью.

Чужеземец осмотрел кольчугу, латы, шлем и треснувший шит, прикинул на руке вес каждой детали защитного снаряжения, примерил глухой шлем. Что-то пробормотал и неодобрительно покачал головой.

«Ну да, куда тебе!» – не без злорадства подумал Зигфрид. Маленький худощавый чужак, привыкший к легким шнурованным латам, вряд ли сможет ловко передвигаться в добротной рыцарской броне. Да и по размерам она ему никак не подойдет.

Язычник поднял и осмотрел мизерикордию. С озадаченным видом потрогал пальцами граненый клинок и, видимо, не сочтя кинжал милосердия достойным оружием, отбросил его в сторону. Зато мечу он уделил больше внимания.

Тщательно осмотрел обоюдоострый клинок от острия до рукояти, огладил крестовину эфеса, попробовал ногтем остроту заточки. С одной стороны, с другой. Поцокал языком, помотал головой. Попробовал пару раз взмахнуть особым способом – словно не рубил, а разрезал воздух. Получилось довольно неуклюже. Рыцарский меч все же не нож мясника. Да и варвар явно держал подобное оружие в руках впервые, и обращаться с ним не умел. Но, кажется, очень хотел научиться.

Расставив ноги пошире, карп снова взмахнул трофейным оружием. Ударил воображаемого врага, потянув клинок на себя. Вышло ненамного лучше. Еще несколько приемов незнакомой Зигфриду техники боя…

Нет, определенно, этот меч был тяжеловат и великоват для низкорослого чужеземца. Упражнения давались ему с трудом. Зигфрид усмехнулся: его оружие не желало повиноваться язычнику.

– Не умеешь, не берись, – посоветовал барон.

Чужак резко обернулся на голос и, заметив улыбку на лице пленника, что-то процедил сквозь зубы. Желтолицые слуги бросились исполнять приказ своего господина. Вскоре перед карпом лежали три мертвых воина Зигфрида. Два кнехта, один рыцарь. Все трое уже без доспехов.

Зигфрид перестал улыбаться.

Язычники уложили мертвецов одного на другого. Князь-карп занес меч барона над трупами.

Зигфрид нахмурился. Это он что же, оружие так проверяет?[29]

Громкий отрывистый вскрик – и клинок обрушился на мертвую плоть. Влажно хлюпнуло, хрустнуло… Кнехта, лежавшего наверху, меч перерубил в поясе. Надвое. Пополам. Змеистыми клубками вывалились кишки. Нижняя часть туловища соскользнула в одну сторону, верхняя – в другую. Сталь увязла в теле второго мертвеца.

Князь скривился, от чего его узкие глаза стали подобны двум глубоким морщинам, отшвырнул меч Зигфрида и вынул из ножен свой. Поднес изогнутый клинок к лицу барона – полюбуйся, мол. Зигфрид успел заметить странные узоры и символы, украшавшие полированную поверхность клинка от гарды до острия.

Князь варваров отдал новый приказ. Проворные слуги нагромоздили еще одну кучу трупов.

Карп снова издал пронзительный крик. Блеснула на солнце стальная дуга.

Зигфрид не поверил своим глазам. Один удар – и три мертвых тела развалились на шесть частей. Клинок чужеземца – более короткий и более легкий, чем его меч – увяз в земле.

Язычник тщательно обтер оружие тряпицей, спрятал в ножны и торжествующе взглянул на Зигфрида.

– Ну и что? – угрюмо проговорил барон, не отводя взгляда. – Меч должен рубить не только плоть, но и латы. И еще неизвестно, чье оружие для этого сгодится лучше.

Конечно, его не поняли. Язычник с довольным видом похлопал по своим ножнам и пнул меч Зигфрида.

– Мерзавец! – простонал барон. – Развяжи мне руки и узнаешь, на что способен мой клинок. Кровью умоешься, тварь желтолицая!

Только Зигфрида уже не слушали. Карп обернулся на стук копыт. Со стороны плато скакал всадник. Видимо, возвращался кто-то из разведчиков князя. И притом не с пустыми руками: наездник держал за волосы человеческую голову.

Барон знал, чья это голова. Зигфрид вздохнул. Ну, теперь-то его точно в живых не оставят.

Всадник осадил коня. Соскочил на землю, с поклоном подступил к господину. Показал голову. Что-то быстро-быстро залопотал. Голова покачивалась, словно кивая и подтверждая сказанное.

– Ваша милость, это же… – встревоженно прохрипел Карл.

– Вижу, – хмуро перебил его Зигфрид.

Искаженное, перепачканное кровью и грязью мертвое лицо смотрело на них закатившимися бельмами глаз. Это был пленник Зигфрида. Языческий рыцарь, вспоровший себе брюхо, и лишившийся головы от руки собственного слуги. Только кто ж теперь поверит, что все произошло именно так?

– Камнями надо было труп присыпать, – посетовал Карл. – Глядишь, и не нашли бы…

Зигфрид не ответил оруженосцу.

Князь-карп отпустил разведчика и о чем-то ненадолго задумался. Затем шагнул к пленникам и пристально, странно как-то, посмотрел на Зигфрида. Что-то похожее на уважение… хотя нет – какое там уважение? откуда? – скорее уж любопытство почудилось барону в холодном блеске узких глаз.

Чужеземец мельком глянул на лежавшую неподалеку мизерикордию, поморщился и извлек из ножен свой длинный, похожий на небольшой меч кинжал.

Яркое солнце весело заиграло на изогнутом лезвии. Зигфрид смотрел на язычника твердо, стараясь не выказать страха.

* * *

Желтолицый князь что-то проговорил – негромко и спокойно, с пугающей ледяной вежливостью, не сулившей ничего хорошего. Кивнул кому-то за спиной барона.

«Ну, вот и конец! – ничуть почему-то не волнуясь, подумал Зигфрид. – Сейчас повалят на землю, полоснут по горлу, прирежут как свинью, и…»

Путы, стягивавшие руки и ноги, вдруг ослабли. Перерезанные веревки упали наземь.

Эт-то еще что?! Спасительное чудо, ниспосланное свыше? Непозволительная глупость врага?

Чужой изогнутый меч-кинжал лег перед Зигфридом.

Князь-карп отступил на пару шагов. Замер, выжидая. Стоит, склонив голову к плечу. Смотрит. Просто смотрит. Даже меча из ножен не вынул.

Прочие язычники тоже вели себя как-то уж очень беспечно. Держались в отдалении. Близко не подходили. Эти варвары отчего-то были уверены, что пленник не посмеет напасть.

А острый, кованный из доброй стали кинжал – вот он, рядом совсем. Манит оплетенной рукоятью. Зигфрид растер затекшие руки. Да судьба-злодейка попросту хохочет над ним! Давно ли он сам вот так же клал оружие перед пленником и ждал, пока тот схватит подачку и вскочит. Попытается схватить, попытается вскочить…

Но он вообще-то положил не только кинжал. Меч он положил тоже. А ему меча никто не предлагает. Ему нет, зато…

Зигфрид в изумлении наблюдал, как язычники срезают путы с Карла, как суют ему, непонимающему и перепуганному, рыцарский меч, как подталкивают прихрамывающего (лошадиная туша основательно придавила бедняге ногу) оруженосца к Зигфриду.

Князь-карп что-то нетерпеливо выкрикнул, указав на кинжал. Провел пальцем по брюху. Ах, во-о-от оно что! Вот, значит, в чем дело!

Зигфрид и Карл переглянулись.

– Ваша милость, – оруженосец весь аж спал с лица. – Он что же, хочет, чтобы вы… себе… живот?.. Сами?.. Как тот поганый язычник?..

– Ага, – нервная улыбка скользнула по одеревеневшим губам Зигфрида, – и чтобы ты потом мне голову снес.

– Как же так?! – ужаснулся Карл – Грех-то какой, ваша милость!

Желтолицый князь снова прикрикнул, даже притопнул ногой. Карп терял терпение.

Зигфрид осторожно коснулся пальцами рукояти кинжала. Ничего не произошло. Никто не отсек ему руку. Взять кинжал – именно это сейчас от него и требовалось.

Барон поднял оружие.

– Слушай меня внимательно, Карл, – негромко и быстро заговорил Зигфрид. – Делаем так. Я хватаю языческого князька и приставляю ему кинжал к горлу. Ты рубишь любого, кто попытается подойти. Если пленим этого карпа – может, и уцелеем. Все понял?

– Да, ваша милость, только…

– Никаких только, Карл. Это наша единственная возможность. Если у меня ничего не выйдет – сам руби князя. Просто руби и все. Чтобы уж не зря нам с тобой пропадать.

На предводителя язычников Зигфрид прыгнул стремительно и яростно – как лев, изображенный на фамильном гербе Гебердорфов. Он намеревался сразу подмять под себя тщедушного противника, перехватить левой рукой тощую шею князька, а правой упереть лезвие в горло варвара.

Не вышло! Ничего! Ни левой, ни правой…

Маленький, но необычайно юркий чужеземец молниеносно ушел в сторону. Увернулся и тут же контратаковал сам.

Левая рука Зигфрида цапнула лишь воздух, правая угодила в цепкий захват. Пальцы иноземца оказались крепкими, как палаческие клещи. Движения – быстрыми, резкими и беспощадными.

Зигфрид даже не понял, что случилось. Он лишь почувствовал острую, затмевающую сознание боль в правой руке и сильный удар о камни.

Кинжал выпал из вывихнутой кисти. Обезоруженый и беспомощный барон, распластавшись, лежал на земле. Где-то в стороне мелькнуло растерянное лицо Карла.

– Руби-и-и! – крикнул Зигфрид.

– А-а-а! – вопя во весь голос, оруженосец бросился к князю-карпу. В два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от противника. И прежде чем кто-либо из воинов языческого князька заступил ему дорогу, взмахнул мечом.

Но вот опустить тяжелый клинок Карл не успел.

Желтолицый варвар с рыбьим гербом вновь продемонстрировал немыслимое проворство. Извлечение меча из ножен и резкий удар с сильным оттягом на себя слились в одно молниеносное движение.

Выдох-вскрик. Блеск изогнутой стали. Свист. Влажный хруст и тошнотворное чавканье…

Карл еще держал занесенный меч над головой, а вражеский клинок уже описал смертоносную дугу.

Князь-карп бил тем же манером, каким рассекал уложенные в кучу трупы – не столько разрубая, сколько разрезая кость и плоть. Только на этот раз не мертвую – живую.

На лицо Зигфрида брызнула горячая кровь Карла.

Удар язычника был страшен. Но насколько страшен, барон понял лишь мгновение спустя, когда тело оруженосца развалилось надвое. Правая половина, левая половина, ровный разрез посередине, хлещущая фонтаном кровь… Карл, рассеченный от темени до паха, лежал у ног чужеземца. Две части одного человека мелко подрагивали. Половина лица смотрела на Зигфрида. Половина – уткнулась в сапог князя-карпа.

Прозвучал краткий приказ на незнакомом языке. Барона связали снова. Кто-то из слуг карпа протянул своему господину чистую тряпицу. Князь оттер кровь с меча и вложил клинок в ножны. Затем поднял с земли и спрятал кинжал. Бросив на Зигфрида взгляд, исполненный презрения, предводитель язычников удалился.

Казалось, красный рыцарь неведомого народа утратил к пленнику всякий интерес.

* * *

Гасир[30] Такехико Есинака размышлял. По приказу даймё[31] он уже третий день искал укрывающихся в Проклятых горах синоби и ямабуси. Соседство с воинами-тенями и «спящими в горах» колдунами-отшельниками было крайне неприятным для господина. У даймё много врагов и каждый может сговориться с обитателями здешних гор. А неуловимый наемный убийца или сильный маг, умеющий насылать болезни и натравливать демонов, порой бывают опаснее целой армии.

Мудрый даймё неоднократно пытался очистить Проклятые горы от скверны, но карательные рейды пока не приносили ощутимых результатов. Иногда удавалось привезти господину голову какого-нибудь путника, который мог быть членом клана синоби или отшельником-ямабуси, но с тем же успехом мог оказаться заплутавшим крестьянином, сбежавшим преступником, странствующим монахом или бродячим артистом. Впрочем, даже такая сомнительная добыча в этих пустынных местах была большой редкостью. Гораздо чаще во время облав бесследно пропадали самураи и асигару[32] из поисковых отрядов. Но даймё снова и снова посылал воинов в горы. Даймё хотел жить спокойно, а желание господина для Такехико – закон.

Пятерым гасирам было приказало прочесать все перевалы, ущелья, плато и пещеры и убивать любого, кто встретится на пути. Коварные синоби и ямабуси, водившие дружбу с демонами, не являлись противниками, достойными уважения, а потому уничтожать их надлежало без жалости и промедления, не утруждая себя соблюдением правил благородного боя. Кроме того, даймё повелел собирать любое секретное оружие воинов-теней и колдовскую утварь «спящих в горах»: и то, и другое со временем могло пригодиться в войнах с соседями.

Двое суток прошли в бесплотных поисках. Ничьих голов и никаких трофеев Такехико отправить господину не мог. Зато на третий день…

Враг, с которым столкнулся Такехико на третий день, не был похож ни на воинов-теней, ни на колдунов-отшельников. На кровожадных демонов-они бледнокожие и широкоглазые воины-буси тоже походили мало. Скорее всего, это были чужаки-идзины, люди невиданного доселе народа, объявившегося в Проклятых горах. Высокие всадники на огромных конях, носили железные одежды и причудливые гербы-мон, сражались странным оружием и говорили на незнакомом языке.

Их было немного, но за ними могли прийти другие. И кто знает, возможно, появление этих чужаков представляло для даймё большую угрозу, чем синоби, ямабуси и все соседние вражеские кланы, вместе взятые. Неизвестная опасность всегда страшит сильнее…

В поведении чужеземцев было много непонятного. Они везли с собой прозрачный кристалл, в котором находилась высохшая черная нога – по всей видимости, магический артефакт. Но идзины так и не воспользовались им, что доказывает их неспособность к колдовству. Зато драться чужаки умели. Идзины перебили всех разведчиков-мономи, посланных Такехико на отдаленное горное плато.

К счастью, сигнал раковины-хогая вовремя известил об опасности, и Такехико успел подготовить своих людей к бою. Его воины уничтожили небольшой отряд идзинов, и даже захватили двух пленников. Причем один из плененных оказался предводителем чужаков. В широких глазах этого молодого буси с волосами цвета сухой травы и неестественно белой кожей Такехико не видел страха. А слов чужака он не понимал.

На монцуки[33] иноземного самурая был изображен диковинный зверь, напоминавший гривастую кошку. Та же кошка украшала треугольный щит. Тяжелый щит идзина укрывал его от стрел и ударов, но не позволял держать меч так, как привык Такехико – двумя руками. Крепкие стальные доспехи чужака тоже оказались необычайно громоздкими. В массивном шлеме, надеваемом на голову, подобно ведру, было трудно дышать, а обзор через узкую смотровую щель был хуже, чем через прорези защитной маски-хоатэ на самурайском кабуто.

Еще больше Такехико поразило оружие самурая-кошки. Боевая пара дайсё-но косимоно – длинный и короткий мечи пленника мало на что годились. Гатана – прямая, длинная и тяжелая. Слишком прямая, слишком длинная и слишком тяжелая. И заточена зачем-то с обеих сторон.

Такехико опробовал странный меч на трупах. Сталь оказалась плохой. Клинок не был приспособлен для рубяще-режущих ударов, перед которыми не устоит ни шелковое плетение, ни человеческая плоть. Таким мечом можно разве что рубить сплеча, как топором дровосека. Но издинской гатаной можно хотя бы рубить! А вот граненый кинжал идзина, не похожий ни на вакидзаси, ни на кодзуко, ни на кусунгобу, ни на танто[34] был почти бесполезен. Этим клинком удобно колоть, но им не отрезать головы убитого врага, чтобы подтвердить перед сомневающимися свою победу. И им не вскрыть живота по всем правилам сэппуку, демонстрируя чистоту помыслов и очищая себя от позора.

Узнав, как умер кумигасир[35] разведчиков отважный Масасигэ Есисада, лучший лучник в его отряде, Такехико решил, что белокожим чужакам ведомы законы чести. Посланный на плато воин доложил, что идзины позволили проигравшему бой Масасигэ провести искупительный ритуал сэппуку.

Такого врага следовало уважать, и Такехико тоже решил проявить благородство по отношению к знатному пленнику. А поскольку кинжал идзина не подходил для сэппуку, он дал чужеземцу свой вакидзаси.

Такехико даже разрешил слуге идзина быть помощником-кайсяку и отрубить голову господину, чтобы облегчить муки умирающего. Но самурай-кошка не пожелал уйти из жизни достойно. Вместо того чтобы взрезать себе живот, идзин совершил немыслимое. Он попытался напасть на Такехико! Кайсяку тоже обратил меч против того, кого следовало благодарить.

Это было настолько неожиданно, непостижимо и подло, что ошеломленные воины не успели вмешаться. К счастью, Такехико сумел справиться с обоими злоумышленниками сам. Дерзкий кайсяку был убит, а его хозяин отныне утратил право именоваться буси. Чужаки на поверку оказался хуже синоби и ямабуси.

Возможно, в стране идзинов подобное вероломство и считается высшей доблестью. В таком случае Такехико было искренне жаль эту страну и воинов этой страны. Но кроме брезгливой жалости и презрения душу терзало еще одно чувство.

В сердце закрадывалась тревога. И Такехико знал, в чем кроется ее причина. Идзины, вне всякого сомнения, являлись врагами. А чтобы одолеть врага, нужно его понять. Но как понять того, кто, оказавшись в плену, не режет себе живот, кто не страшится позора, кто не знает чести и кто живет по неведомым законам?

Вслед за тревогой приходило сомнение.

Гасир Такехико Есинака размышлял…

Он решил возвращаться из Проклятых гор. Воинов, павших в двух стычках с идзинами, придется оставить без погребения. Похоронить убитых можно будет позже, а сейчас следовало поскорее известить господина о новой опасности.

И еще предстояло решить одну непростую задачу: везти ли даймё только головы чужаков, как он намеревался вначале, или вместе с головами доставить живого пленника. В первом случае Такехико в точности исполнит приказ господина: убивать любого, кто встретится на пути. Но тогда господин не сможет ничего узнать об идзинской угрозе. Если же Такехико пригонит в крепость даймё предводителя чужаков, возможно, появится шанс вытянуть из пленника хоть какую-то информацию. Но в этом случае придется нарушить приказ.

Что ж, если господин сочтет такое самоуправство непозволительным проступком, вакидзаси всегда под рукой. А Такехико – не бесчестный идзин. Спасительное сэппукку он совершит, как только уловит тень недовольства на лице даймё. Такехико улыбнулся.

На сердце – покой.

Решение принято.

Пора уходить…

* * *

– Пора…

В просторной застланной мягкими коврами комнате, куда не проникал ни свет, ни свежий воздух, лениво клубилась белесая пелена. Тяжелый дым прихотливо обволакивал пространство, концентрируясь в одних местах и огибая другие.

– Пришла пора…

Густые клубы растекались из низкой широкой жаровни, на углях которой тлели комочки гашиша. Среди багровеющих россыпей и темных шариков дурмана виднелся край крупного прозрачного кристалла, уложенного на дно жаровни. Сухие морщинистые ладони выписывали над самоцветом магические пассы.

– Пришла пора отправляться в путь…

Дым целиком и полностью повиновался этим рукам. Не покушаясь на длиннобородого седовласого старца, колдовавшего у жаровни, он с головы до ног окутывал неподвижные фигуры, что стояли вокруг.

Белые одежды, красные пояса. Сосредоточенные лица, плотно сжатые губы. И – безвольно опущенные руки. И – прикрытые глаза. Это были молодые сильные юноши, готовые убивать и умирать. Это были Верные. Это были Жертвующие. Их было много. Они заполняли всю комнату.

Фигуры в белых одеждах сливались с плотной белесой пеленой и словно растворялись в ней. Юноши молча внимали словам старика.

– Вы пойдете по Тропе, недоступной простым смертным, – звучал негромкий, но твердый голос. – Вы отправитесь в чужие земли, куда еще не ступала нога правоверного и где уже дважды открывалась сокрытая Тропа. Попав на место, вы первым делом выставите наблюдателей, которым надлежит убивать всякого, кто появится там после вас. Затем вы найдете следы того недостойного, кто вопреки воле Аллаха, воспользовался дорогой, для него не предназначенной. А после отыщете его самого. У него будет Кристалл Власти с Костью Силы, позволяющей прокладывать тайные Тропы. Эта вещь не должна принадлежать ему. Вы возьмете кристалл и доставите его мне. И вы уничтожите любого, кто встанет на вашем пути.

Пауза, призывающая к ответу.

– Да, Владыка, – прозвучал нестройный хор голосов.

– Дым от моей жаровни, который вы сейчас вдыхаете, скроет ваши мысли от врага и не пустит страх в ваши сердца. Он свяжет меня с вами и вас со мною. Я укажу вам, что делать и куда идти.

Руки старца плавно двигались над закопанным в уголья самоцветом. Густой дымный туман, пропитанный силой магического кристалла и силой чародейских рук, едва-едва шевелился над головами юношей.

– Вам придется иметь дело с чужаками, которых не встретишь даже в дальних караван-сараях. Это не правоверные, чтящие Коран, но не постигшие его подлинной мудрости. И это не люди Писания, нашивающие на свои одежды кресты и выставляющие их напоказ. Это язычники, чье дыхание оскверняет мир. Но это очень опасные язычники. Радуйтесь, ибо скоро многие из вас обретут желанную смерть.

– Да, Владыка.

На лицах Верных и Жертвующих появились улыбки.

– Скоротечная бренная жизнь – самое большее, что вы можете потерять в этом мире, – продолжал старец. – И в то же время самое малоценное. А какой прок беречь жизнь, полную страданий и лишений? Вспомните, как в этой самой комнате, перед этой жаровней я показывал каждому из вас иную, вечную и счастливую жизнь, которой вы будете вознаграждены после смерти за верность и самоотверженность. Однажды я дал вам возможность увидеть дивные сады, вкусить лучших яств и испытать ласки прекрасных гурий.

– Да, Владыка.

Улыбки стали шире.

Старик выдержал паузу и продолжил:

– На самом деле я лишь слегка приоткрыл двери рая, дабы вы не утратили разум от того великолепия, которое вас ожидает. Знайте: Аллах велик и милостив к истинным своим служителям, и он бесконечно щедр в своей милости. А вы уже стоите на первой ступени лестницы, ведущей к вечному блаженству. И я спрашиваю вас, готовы ли вы следовать дальше?

– Да, Владыка!

Лица юношей в белых одеждах были счастливыми и умиротворенными. Верные и Жертвующие жадно вдыхали сладкий дурманящий дым…

– Да будет так… – Старец, сидевший у жаровни, тоже скупо улыбнулся в бороду. – И да поможет нам Аллах.

– Аллах акбар!.. – выдохнул хор голосов.

Глава 5

– Княже, что это?

В латинянском лагере шли приготовления к новому штурму, но Тимофей смотрел сейчас в другую сторону.

– Во-о-он там, за рекой и за лесом?

Слабое движение на правом берегу Ищерки, выше по течению и далеко от крепости, было едва уловимо. Но острый глаз все же мог разглядеть с высоты острожецких стен всадников, прежде не участвовавших в битве. Неизвестные конные воины укрывались за огромными массивами густой зелени и небольшими островками редколесья. Всадников было немного, но их количество быстро увеличивалось.

– Кто они, княже?

Угрим всмотрелся, улыбнулся.

– А ты сам не догадываешься, Тимофей, кто это может быть?

Всадники выезжали из небольшой рощицы по двое – по трое и тут же выстраивались защитным полукольцом, обращенным к Ищерке. Невысокие мохнатые лошадки. Короткие копья. А кое-где уже покачиваются пригнутые к земле многохвостые бунчуки, которые даже на таком расстоянии невозможно спутать с латинянскими стягами.

– Татары?! – вскинул голову Тимофей. – Это татары, да?

Наконец-то! Кто бы мог подумать, что можно так радоваться появлению в своих землях бесерменской конницы?

Угрим кивнул:

– Степняки не смогли прийти так же быстро, как латиняне, зато они открыли свою Тропу гораздо ближе к Острожцу, чем Михель и Арина. Это позволит им выиграть немного времени.

– А разве Михель и Арина не чувствуют Тропы, открывшейся у них под боком?

Угрим покачал головой:

– Во-первых, оба они сейчас заняты: латинянский маг и гречанка прощупывают защиту Острожца. А во-вторых, чародей может почувствовать – и притом далеко не сразу – лишь чужую волшбу, открывающую Тропу. Но никому не дано предугадать, куда именно волшба протянет колдовской путь. Это как с обычной дорогой, проложенной чужими ногами из какого-либо селения: может быть известно ее начало, но неведом конец.

А нескончаемый живой ручеек в лесу все тек и тек. Из-за спин одних всадников появлялись другие. Появлялись и тут же занимали свое место в строю.

Первый ряд, второй, третий…

Защитное кольцо крепло. Строй ширился, разрастался, становился плотнее. Заполнял открытые пространства, терялся в редколесье, огибал непроходимые заросли, извивался, растягивался вдоль Ищерки, но не приближался к реке. Татары пока не рвались в битву, а лишь защищали подступы к извергающей их роще.

Да, Угрим прав: там была Тропа. Колдовская Темная Тропа, способная переносить человека на любые расстояния. И одного человека, и целую рать.

Тимофей и Угрим молча наблюдали.

Новым кочевникам уже не хватало места. Всадники впереди стояли стремя в стремя, и истекающее из рощи воинство уходило на фланги и в тыл.

Роща превращалась в островок среди человеческого моря. Однако и сама татарская рать, ширясь и множась, тоже терялась в густой зелени. Интересно, сколько сотен степняков прошло через Тропу? Или уже не сотен, а тысяч? Оценить, хотя бы приблизительно, размеры появляющегося из ниоткуда войска было невозможно даже со стен Острожца. А латиняне – те и вовсе не замечали пока нарастающей под самым боком угрозы. Даже рассыпанные по правому берегу Ищерки лучники и арбалетчики, наблюдавшие со стороны реки за осажденным городом, не подозревали, что творится у них за спиной.

Да и татары всячески старались оставаться незамеченными. Пробудившаяся было радость от появления союзников постепенно рассеивалась.

– Я смотрю, Огадай не очень-то и спешит к нам на помощь, – нахмурился Тимофей.

– Вообще-то хан здесь не для того, чтобы помогать нам, – спокойно ответил Угрим. – Он пришел за Черной Костью. А не торопится потому, что видит, какие стены у Острожца, и не видит штурма. Хан поступает мудро: пока есть возможность, пока все внимание Михеля и Арины приковано к крепости, Огадай накапливает силы. Степняки знают, с каким врагом придется иметь дело, и не хотят, чтобы после первой же стычки их загнали обратно на Тропу.

Вообще-то князь все верно говорил. Даже после неудачного приступа и немалых потерь войско латинян наверняка превосходило по численности рать, которую Огадай-хан уже успел провести колдовской Тропой.

Но время шло. Латиняне вновь выстраивали ряды для штурма. Вокруг камнемета опять засуетилась прислуга. К крепости выдвинулась первая линия щитоносцев.

Именно в этот момент на правом берегу Ищерки и вспыхнула скоротечная стычка.

Тимофей так и не понял: то ли латинянские стрелки на том берегу все же обнаружили передовых татарских наблюдателей, то ли Огадай сам отдал приказ к атаке, опасаясь, что латиняне взойдут на стены Острожца.

Из леса посыпались стрелы, между деревьев по-над рекой замелькали конные фигуры в овчинных тулупах и островерхих шлемах с меховой оторочкой. Головной татарский отряд стремительным смерчем пронесся по правобережью.

Вражеских стрелков за рекой степняки смяли в считанные минуты. Уцелевших латинян опрокинули в Ищерку и добивали уже в воде, под заполошный вой труб и рогов в лагере осаждающих.

Весь правый берег Ищерки теперь принадлежал Огадай-хану. На левом латиняне спешно поворачивали свои боевые порядки от осажденного города к реке.

– Самое время для вылазки! – Тимофей искоса взглянул на Угрим.

Окаменевшие крепостные врата сейчас не отворить. И со скального основания, поднявшего стены Острожца на немалую высоту, тоже спуститься будет непросто. Но это не значит, что выхода из крепости не было вовсе.

– Может, тоже Темную Тропу откроешь, а, княже? Ненадолго, а? Ударили бы с тыла, потрепали латинян – и сразу обратно.

Угрим покачал головой:

– Михель и Арина сейчас только того и ждут. Воинов в Острожце немного, и нанести латинянам серьезный урон мы все равно не сможем. А Тропа – это прямая дорожка в город. Да и ни к чему сейчас помогать степнякам. Пусть татары и латиняне кровушку друг другу пускают. Нам оно только на руку будет.

– Но…

– Тимофей, – оборвал его Угрим. – наше время еще не пришло.

«Еще»? Значит ли это, что вылазка будет позже? Тимофей вновь глянул на реку, разделявшую два воинства.

Огадай выводил на правый берег первый тумен. Латиняне выстраивались по левобережью. Кто бы сейчас ни начал переправу, она обойдется слишком дорого. Сами по себе воды Ищерки – глубоки и опасны, а если их еще и взбудоражить магией… Немало воинов найдет тогда свою смерть на илистом дне.

Внимание Тимофея привлекла группа тяжеловооруженных татарских нукеров. Над шлемами всадников возвышался длинный шест с девятью конскими хвостами на поперечной перекладине. Судя по всему, ханский бунчук. Значит, и Огадай где-то там. Ага, во-о-он тот всадник в поблескивающем золотом шлеме, вероятно, он и есть. Впрочем, под бунчуком находился не только хан.

Телохранители Огадая раздвинулись. В центр образовавшегося круга выскочила маленькая фигурка в странных, издали похожих на рваные лохмотья, одеждах. Степняк что-то кричал, размахивал руками, вертелся, прыгал и дергался, будто в трясучке. Доспехов на татарине не было. В руках плясун держал… Палицу, что ли? И щит? Нет, для ослопа маловато, да и щит какой-то уж очень легкий.

Тимофей пригляделся. Колотушка и бубен – вот, что это было.

– Шаман! – вглядываясь в танец, произнес Угрим. – Татарский колдун это. Готовится к бою…

* * *

Гроздь глиняных шаров вновь прочертила в воздухе широкий дымный след. Только на этот раз зажигательные снаряды летели не к городским стенам, а за реку.

Конечно, обычными силами громоздкий порок так быстро не развернуть. Но если приложены силы магические… А они были приложены, и притом немалые. Возле метательной машины стоял Михель. Чародей намеревался обрушить огненный дождь на головы противника, подпалить лес на правом берегу Ищерки, сжечь или хотя бы оттеснить огнем татарские тумены.

Все происходило так же, как и при обстреле крепости. Латинянский маг развел руки в стороны. Связка горшков с горючей смесью распалась в полете.

Резко поднялся и опустился ханский бунчук. Это был знак. Дымящиеся шары встретила туча стрел. Сотни, тысячи стрел, пущенных одновременно, на миг затмили небо и остановили зажигательные снаряды не хуже волховского щита. Стальные наконечники разнесли глиняные кувшины вдребезги. Над Ищеркой вспыхнули огненные росплески, всклубились темные дымные пятна. Жидкое пламя упало в воду. Огонь расплылся по поверхности реки, заплясал, забился на волнах, уносимый течением.

С левого берега ударили снова. Сразу же. Почти сразу…

Тимофей увидел, как из-за плотных шеренг латинян выступила женская фигура. Ворожея-греченка вскинула руки, и над водой пронесся сгусток синего пламени. На этот раз к противоположному берегу устремился колдовской огонь – небольшой, неяркий, одинокий, неспособный поджечь лес сразу во многих местах, но зато неуязвимый для стрел.

Татарские стрелы, пущенные ему навстречу, попросту сгорали дотла в слабом мерцании магического снаряда. Стрелы не могли ни остановить, ни замедлить движения синего пламени. Стрелы – нет, но…

В бубен ударила шаманская колотушка. Глухой звук, еще более громкий, чем грохот боевых барабанов, донесся до крепости, звук, многократно усиленный колдовством. Дикая пляска бесерменского колдуна пробудила спокойные воды Ищерки. Взбурлив, они поднялись, выплеснулись вверх. На миг обнажилось илистое дно вдоль правого берега. На пути колдовского огня выросла водяная стена с пенными бурунами поверху. Выросла и…

Синее пламя вошло в синюю воду. Растворилось, исчезло без следа.

Водяной щит опал. Магия поглотила магию, колдовство пожрало колдовство.

А выстроившиеся у реки татарские лучники вновь натягивают тугие луки-номо. Еще один дружный залп под удары бубна… Татарский шаман бил часто-часто, сильно-сильно, не переставая приплясывать, подгоняя оперенную смерть грохотом и дикой пляской.

Подстегнутые колдовством стрелы взвились над рекой.

На этот раз Михелю и Арине пришлось творить колдовство вместе. Водяная стена – еще шире и выше, чем та, которую поднял татарский шаман – вздыбилась теперь у левого берега Ищерки. Замерла на несколько мгновений, останавливая в полете татарские стрелы, принимая их в себя, вбирая все до единой. Затем толща воды рухнула вниз, увлекая стрелы за собой.

Река оказалась не только труднопреодолимой преградой, но и надежной защитой от магии. А впрочем, не только защитой.

Степняцкий колдун заколотил в бубен еще яростнее и громче. От гулких ударов воды Ищерки заколыхались и заходили ходуном. У правого берега поднялся и, быстро увеличиваясь в размерах, хлынул к левому мощный вал. Тяжелый пенистый гребень выплеснулся из русла, завис над головами латинян. Но Арина и Михель не позволили сокрушительной волне обрушиться на передовые шеренги. Маг и ворожея совместными усилиями отбросили ее назад…

Водяная масса покатилась обратно – сначала нехотя, потом все быстрее. Шаман Огадая не сумел остановить двойного натиска Михеля и Арины. Вскинутые бубен и колотушка отразили волну от девятихвостого бунчука и тех, кто стоял под ним. Остальным степнякам повезло меньше. Мощный поток, выдранный из реки вместе с песком и илом, пал на первую линию степняков. Схлынул, смывая людей и коней. Словно слизывая гигантским языком. Ушел. Стек…

Поломанные и вывороченные с корнем деревья валялись на берегу и качались в неспокойных мутных водах. Между стволов плавали плетеные щиты, меховые шапки, колчаны и седельные сумы. Только ханский бунчук, ханская стража и ханский шаман стояли на прежнем месте. Но из леса к Ищерке уже выезжали новые всадники.

Вода в реке успокаивалась. Течение сносило деревья, трупы и снаряжение утонувших.

Татарский колдун, проигравший первое магическое противоборство, продолжил камлание. Снова гулко стучал бубен. Снова шаман метался в неистовой пляске, призывая в помощь своей волшбе неведомые силы.

Тимофей увидел, как от правого берега к левому потянулась полоса застывающей воды. Посреди лета по Ищерке ложился крепкий ледяной путь. И с каждым ударом бубна он становился все шире, все длиннее. Будто невидимые строители протягивали над рекой блестящие мостки. «Шаман старается упрятать воду под лед и открыть дорогу коннице Огадая», – понял Тимофей.

Латинянам, похоже, эта затея не понравилась. По сигналу рогов рыцари и кнехты ровными рядами отступили от реки. У воды остались только Михель и Арина, прикрытые пешими щитоносцами и десятком всадников.

Тимофей смотрел во все глаза.

Вот толстая белая кромка уже почти связала два берега, вот передовой отряд Огадая изготовился к атаке, а вот неподкованные татарские кони вступают на лед…

Латинянский маг и никейская ворожея тоже творили совместно какое-то заклинание. Михель и Арина медленно-медленно поднимали руки, и воды Ищерки, еще не скованные колдовским морозом, вновь устремились вверх. Только на этот раз они возносились не широким тяжеловесным валом, а тонким, длинным и упругим водяным клинком, искрящимся на солнце.

Четыре поднятых руки резко, с силой, опустились…

Водяной меч пал на нарастающую твердь. По ледяному панцирю побежали извилистые трещины и разломы. Полетели блестящие осколки и брызги.

Первый же удар отсек изрядный кус. Пара десятков татарских всадников, сунувшихся было к переправе, оказались в бурлящей воде. А водяное лезвие, повинуясь воле Михеля и Арины, вновь поднималось к небу.

* * *

– Ишь ты, как спелись-то, а! – с ненавистью процедил Угрим.

Да уж, спелись… Тимофей вздохнул. Хорошо спелись.

Маг и ворожея в едином ритме поднимали и опускали руки. Водяной клинок рубил и крушил ледяную твердь, упрямо возводимую приплясывающим шаманом.

В воздухе опять замелькали татарские стрелы. Но щитоносцы надежно прикрывали мага и ворожею. Стрелы не мешали им творить волшбу.

Степняцкий шаман морозил воду, Михель и Арина раскалывали лед. Казалось, это будет продолжаться вечно. А из леса выдвигались все новые и новые татарские сотни. Степняки жаждали обычного боя, без магии.

– Надо бы все же подсобить хану, – задумчиво произнес Угрим.

– Вылазка? – с надеждой спросил Тимофей.

– Нет, – ответил Угрим. – Пока обойдемся без нее.

В воздухе мелькнули ладони князя. Дернулось на плечах и горбу князя-волхва алое корзно…

Река вновь взбурлила, но уже в стороне от колдовской схватки. Неподалеку от стен Острожца расступились воды, разверзлось дно. Из илистых глубин, из разорванного русла Ищерки, из самых земных недр поднялась скальная твердь – огромный плоский монолит на каменных опорах. Угрим вздымал над рекой переправу куда более надежную, чем лед.

Вздыбившаяся вода схлынула, река, разбитая на десятки узких мутных потоков, зашумела между неровными колоннами. Широкий мост, сотворенный князем-волхвом, вызывающе поблескивал на солнце влажным камнем.

Татарский шаман повернулся к крепости. Ударил колотушкой о бубен. Раз, другой, третий… Вознесенная над Ищеркой переправа начала исходить паром, замерцала, заискрилась. На мокрую скалу ложились тончайшие покрова защитной магии.

Михель и Арина обрушили свой водяной клинок на каменную твердь. Однако монолит, поднятый над речными водами, не дрогнул. Магический меч рассеялся мириадами брызг.

– Что? – усмехнулся Угрим. – Не по зубам?

– Как тебе это удалось, княже? – только и смог вымолвить Тимофей.

– Это часть той скалы, на которой стоят острожецкие стены, – объяснил Угрим. – Не забывай, здешние недра пропитаны силой Кощеева тулова. Одолеть ее непросто. К тому же, видишь, татарский колдун тоже крепит переправу, как может.

Шаман, действительно, старался вовсю: приплясывал и бился в колдовской трясучке. Колотушка часто-часто стучала в плоский бубен.

Михель и Арина снова попытались перерубить скалу. И снова. И снова. Ничего не вышло. Угрим опустил руки, прекращая волшбу.

– Дальше пусть дела делаются без нас.

Татарские всадники уже въезжали на широкий каменный мост. Новый водяной меч мага и ворожеи угрожающе поднялся над их головами. Однако и татарский шаман тоже теперь творил схожее колдовство. Ему больше не нужно было тратить силы и время на создание переправы. Теперь он мог заняться ее защитой.

Раскатистое уханье обращенного к Ищерке бубна вынуло из реки, как из ножен, еще одну струю воды – узкую, тугую, кривую, словно сабельный изгиб. Шаман подставил ее под…

Удар!

Вода перерубила воду и водою же рассеялась. Михель и Арина тут же рванули из белой пены еще один струящийся меч. Но и этот клинок тоже наткнулся на водяную саблю, созданную магией степняка.

Еще удар! Еще… Блестящие струи бились над переправой друг о друга, словно змеи. Маг и ворожея яростно атаковали, степной шаман защищал людей на каменном мосту.

Татарская орда в тучах низвергающихся сверху брызг перетекала на противоположный берег. Первая сотня степняков, дико подвывая и натягивая луки, уже мчалась к Михелю и Арине.

Латинянский маг взмахнул руками. Рукава красной накидки колыхнулись из стороны в сторону. Татарские стрелы сломались в воздухе, не долетев до цели.

Вскинула ладони гречанка. Земля под копытами степных коней сморщилась, как кожа старухи. Возникшие из ниоткуда рытвины и бугры остановили передовую сотню. Лошади, несшиеся на врага в бешеном галопе, спотыкались, падали и ломали ноги. Всадники вылетали из седел.

Но за первой сотней уже устремилась вторая. За второй шла третья… Татары двигались в обход, по широкой дуге огибая опасный участок и грозя захватить вражеских чародеев в клещи.

Михель и Арина не стали испытывать судьбу. Маг и ворожея вскочили на коней и помчались прочь от реки – под прикрытие имперских войск. Вслед за ними устремились конные рыцари из чародейской свиты.

Татары с ходу смяли пеших щитоносцев, оставшихся на берегу без магической защиты, и бросились за беглецами. Настигли и изрубили нескольких рыцарей, но в пылу погони слишком близко подступили к вражескому строю. Десятки людей и коней пали, утыканные стрелами и арбалетными болтами. Степняки повернули лошадей назад, откатились обратно к переправе.

Теперь уже латинянский конный отряд рванулся за ними. Рыцари догнали отступающий авангард противника, сбросили его с каменного моста, но сами попали под град стрел и вынуждены были отступить с потерями.

Первая проба сил закончилась. Но только проба. Близилась битва, какой еще не видели ищерские земли.

Гудели рога и трубы. Раскатисто громыхали боевые барабаны. Развевались на ветру расшитые полотнища штандартов и покачивались бунчуки из тяжелых конских хвостов. Латиняне стягивали и перегруппировывали силы. Из лагеря осаждающих и из окрестных лесов подступали все новые и отряды. Степняки тоже выстраивали свои тумены вдоль Ищерки. Фланги и тылы двух армий терялись в густых рощах и болотистых низинах, появлялись на редких лугах и терялись вновь.

Непролазные заросли мешали сейчас и имперцам, и кочевникам. И вот уже творилась новая волшба. Колдовали и татарский шаман, и Михель с Ариной. И все, похоже, добивались одной цели.

Происходило что-то невероятное, немыслимое что-то! Тимофей видел, как местность по обе стороны реки стремительно преображалась. Деревья уходили в землю, словно врастая обратно в собственные корни. Подлесок и высокий кустарник клонились вниз, стелились ковром и исчезали без следа. Иссыхала болотистая почва, выравнивались холмы, стирались кочки. Только лесная трава недоуменно колыхалась на открывающихся просторах. Да речных вод никто из колдунов на этот раз не трогал.

Вскоре вдоль Ищерки, по обоим ее берегам, простерлась равнина, полностью очищенная от леса. Тимофей не верил собственным глазам. Там, где прежде шелестело листвой зеленое море, теперь не осталось ни пенька, ни единого деревца!

Необъятная ровная пустошь, разделенная извилистой лентой реки, идеально подходила для конного боя. Что ж, и латиняне, и татары обычно делали ставку именно на конницу.

– Сейчас начнется, – негромко произнес Угрим. – Битва за Кость.

И – началось…

* * *

Опять атаковали татары. По широкому каменному мосту через Ищерку хлынула легкая конница. Всадники с визгом и гиканьем неслись на врага.

Выплеснувшись на левый берег, кавалерийская лава не ударила во фронт, а, расколовшись надвое, растеклась вдоль вражеского строя. Лучники на низкорослых мохнатых лошадках устремились от центра, к флангам, осыпая противника градом стрел. Степняки скакали по-над берегом, затем разворачивались, мчались обратно, вытаскивали из колчанов новые стрелы и опять, выдвинувшись вперед, проносились в диком галопе перед плотными вражескими рядами.

И – стреляли, стреляли, стреляли…

Михель и Арина стояли в центре, а потому чело латинянской рати было надежно прикрыто. Татарские стрелы осыпались, так и не долетев до срединных рядов. Но магическая завеса не могла уберечь все растянувшееся вдоль Ищерки воинство. Возле флангов крутились колеса из сотен конных кочевников, сменявших друг друга. Кажущаяся хаотичность татарских наскоков была хорошо продумана и не раз опробована в боях. Стрелы сыпались без конца, а степняцкие лучники, мелькавшие, казалось, перед самым носом ошеломленного противника, были недоступны для вражеских мечей и копий.

Татары применяли свою излюбленную тактику: бой на расстоянии. В таком бою у имперцев не было никаких шансов. Арбалетчики латинян не успевали отвечать на обвальные залпы степняков. Даже ловкие английские лучники не умели метать стрелы так быстро, метко и далеко, как делали это ханские воины.

За каждого сваленного кочевника германцам и их союзникам приходилось платить десятком жизней. Единственное, что могли сделать латиняне – это навязать татарам рукопашный бой и попытаться столкнуть противника в реку. Они так и поступили.

Под рев боевых рогов раздвинулись фланговые построения. Рыцарская конница прорвалась сквозь заслон из стрел и вломилась в ряды степняков, остановила крутящиеся живые колеса, вогнала врага в ищерские воды.

Ситуация на поле боя изменилась. Тяжелая кавалерия имперцев сминала легковооруженных стрелков, и ханские лучники вновь отхлынули к переправе.

Ложное бегство сгубило немало самонадеянных военачальников, выступавших против татар. Однако Михель был умен и осторожен. Латинянский чародей не позволил имперским рыцарям преследовать отступающего врага. Звуки труб остановили атаку.

С татарского берега покатился второй вал. На этот раз в бой шла тяжелая конница степняков, ни в чем не уступавшая рыцарской. На солнце поблескивали островерхие шлемы, украшенные яркими лентами, стальные пластины и зерцала панцирей-куяков, умбоны на щитах, наконечники копий и сабельные лезвия. Отборные ханские нукеры мчались к центру вражеского войска. Немногочисленные лучники, сопровождавшие закованных в латы всадников, должны были, по всей видимости, лишь отвлекать внимание чародеев на правом берегу.

Михель и Арина отвлекаться не стали. Под прикрытием щитоносцев они снова выступили вперед. Ударили… Тимофей видел, как маг и ворожея выбросили вперед руки. Одновременно. Правые. Потом – левые. И снова – правые…

Они походили сейчас на старательных, но неуклюжих новичков в кулачном бою стенка на стенку. Только неуклюжесть эта была кажущейся. И драка шла отнюдь не на кулачках. Колдун и ведьма наносили удары посредством магической силы. Страшные удары. Словно чудовищные тараны били по приближающейся коннице противника. Раз били, другой, третий…

Закувыркались в воздухе всадники из первых рядов. Выбитые из седел и подброшенные вверх, они упали на скакавших сзади. Широкая переправа стала вдруг тесной, татары посыпались в воду.

Четвертый, пятый…

До стен Острожца доносились звон, скрежет и крики. Видны были фонтаны кровавых брызг. Тяжеловооруженные всадники и кони, обвешенные латами, разлетались невесомыми былинками.

Шестой, седьмой…

Незримые тараны разбивали, ломали и крошили атакующую лаву, бросая смятую плоть в искореженных латах на головы живым, а после спихивая бесформенные окровавленные груды в реку. Михель и Арина проламывали в степняцких рядах прямые коридоры смерти. Татарский шаман исступленно плясал на правом берегу, но он не мог или не успевал отражать все удары.

Восьмой, девятый…

Новые бреши раскалывали конницу Огадая. Бреши, правда, быстро затягивались. Но напор атакующих был уже сбит, а порыв – ослаблен.

Когда татары все-таки нахлынули на левый берег, Михель и Арина ударили еще раз. Вдвоем, одномоментно, в четыре руки. По самому центру. А ударив, тут же отвели руки. Михель – вправо, Арина – влево. Последняя брешь – и без того огромная, раздалась еще шире. Сила двойной магии раздвинула татарский строй – поредевший, разбитый и изломанный, почти уже остановленный.

Михель поднял руку, но не в магическом пассе, а подавая какой-то знак.

И снова – вой труб.

Передние ряды латинянского воинства расступились, извергая из себя…

Тимофей ахнул. Из тылов имперской рати выдвигался заостренный клин. «Свинья»! Излюбленное построение воинов-монахов. Иногда подобным образом выстраивали своих вассалов и светские рыцари. Но лишь железная дисциплина орденских братьев позволяла в полной мере использовать все преимущества конного клина, в котором десятки и сотни всадников действовали как единый организм.

Десятки? Сотни? А может быть, сейчас счет шел на тысячи?

Судя по обилию крестов – черных, белых и красных – в состав латинянской «свиньи» входили тевтоны, ливонцы, тамплиеры и госпитальеры. Весь набор божьего рыцарства в одном строю! Удивительное единение! И еще более удивительное от того, что крестоносцы выполняли сейчас приказы чародея. Оставалось только гадать, какое колдовство помогло придворному магу обрести власть над умами рыцарей-монахов. Впрочем, Михель был способен и не на такое.

Тимофей молча наблюдал за конным клином. Впереди – узкое бронированное рыло. По бокам – постепенно расширяющиеся плотные ровные крылья. Всадники во внешних рядах закованы в железо с головы до ног. Рослые боевые кони укрыты надежной броней. Большие щиты, длинные копья, плащи и штандарты с разномастными крестами… В чреве «свиньи», за живой стеной, составленной из тяжеловооруженных рыцарей, укрывались орденские братья и полубратья в доспехах попроще. Там же держались оруженосцы и кнехты.

Магические удары, которыми Михель и Арина истрепали и обескровили противника, оказались лишь подготовкой для настоящей атаки. И вот атака начиналась. «Свинья» набирала скорость и целила прямо в смятый центр татарской конницы. Ей сейчас не требовалось даже пробивать проход в рядах противника. Достаточно было вклиниться в уже раздвинутую боевой волшбой брешь, и окончательно развалить вражеские порядки.

Добивать нукеров Огадая, судя по всему, будут уже другие: за орденскими братьями двигались имперские рыцари и пехота. Латиняне переходили от обороны к нападению.

* * *

Татарские стрелы не смогли остановить колонну божьих рыцарей. Рассеянные конные панцирники Огадая тоже не сумели ей помешать.

Длинные рыцарские копья опрокинули степняков, пытавшихся преградить дорогу «свинье». Нукеры, набросившиеся на «свинью» с флангов, тоже не смогли проломить плотного строя. Волна кочевников раздалась перед рыцарским клином, осталась позади, схлестнулась с имперским арьергардом.

Бронированная колонна прошла сквозь вражеские ряды, как нож сквозь масло. Вытянулась, вступила на переправу, устремилась дальше – к противоположному берегу Ищерки. Татарских всадников крестоносцы просто спихивали в воду.

На этот раз Михель останавливать атаку не стал. На этот раз у атаки была важная цель. Божьи рыцари пробивались к ханскому бунчуку, под которым вновь выплясывал шаман.

Латинянская «свинья» быстро достигла левого берега и вновь вклинилась в татарские ряды. Надвигающийся монолитный строй не могли развалить ни стрелы, ни сабли. Бронированное рыло все ближе и ближе подбиралось к девятихвостому бунчуку.

Телохранители Огадая выстроились для боя, но удастся ли им остановить крестоносцев? У Тимофея имелись на этот счет большие сомнения. А что будет, если «свинья» сомнет последнюю преграду, если рыцарские мечи и копья дотянутся до Огадая и до его шамана?

Тимофей покосился на Угрима. Князь невозмутимо наблюдал за сечей.

– Княже, не пора ли вмешаться?

Угрим покачал головой:

– Чтобы мое вмешательство имело смысл, следует выбрать подходящий момент. Этот момент еще не наступил.

Когда между горсткой ханских нукеров и потрепанным рыцарским клином почти никого не осталось, татарский шаман вдруг пригнулся, крутнулся на месте, несколько раз ударил в бубен у самой земли и…

Трава – вот, какое оружие он использовал против латинянской «свиньи». Колышущийся зеленый ковер, по которому двигались божьи рыцари, вдруг перестал быть зеленым. Ковер застыл, не шевелясь под ветром. Трава перед крестоносцами, под ними и вокруг них теперь поблескивала хищным стальным отливом. Трава обращалась в переплетение лезвий, и лезвия эти не щадили никого.

Повалилась пара десятков оказавшихся поблизости татарских всадников.

«Свинья» не смогла остановиться вовремя. И обойти опасный участок, пока еще можно было обходить, она не смогла тоже. Такие «свиньи», составленные из множества всадников, не разворачиваются и не останавливаются сразу. Рыцарский клин с ходу напоролся на стальные заросли.

А трава…

Татарский шаман вдруг резко распрямился, вскинул к небу бубен и неистово заколотил по нему.

Стальная трава росла! Она пошла в рост быстро, прямо на глазах. Словно длинные кинжалы поднимались из земли. Травяные кинжалы обращались в оточенные мечи. Мечи становились сулицами, рогатинами, копьями. И тянулись все выше…

Орденская «свинья» безнадежно увязла. Кони с проткнутыми копытами, подрезанными сухожилиями и вспоротыми животами валились в тесном строю друг на друга. Всадники падали с седел и тоже напарывались на тонкие, но необычайно острые и прочные острия. Стальная трава пронизывала кольчужное плетение, рассекала кожаные панцири и находила уязвимые щели в сочленениях пластинчатых лат. Кровь поливала траву и делала ее пугающе красной.

Тот, у кого доспехи были поплоше, погибал сразу. Кто имел надежную броню, – некоторое время неуклюже ворочался в непролазной, густой и колючей поросли.

Бронированное рыло развалилось. Посыпались примыкавшие к нему фланговые ряды. Открылось свиное нутро, в которое тут же ударили стрелы степняков.

А смертоносная трава все росла. Пронзала одних, поднимала, будто на копьях других. Татарские лучники расстреливали противника издали. Сейчас, вне строя, в травяном плену божьи рыцари становились беззащитными и беспомощными мишенями.

В считанные секунды была уничтожена половина «свиньи». Тылы крестоносной колонны, не вступившие еще на стальную поросль, повернули назад. Идти дальше – без строя, без сминающего всё и вся напора смысла не было. Крестоносцы беспорядочной толпой откатывались обратно к переправе.

Татары, огибая опасное поле, устремились следом. Луки вложены в саадаки. Над головами блестят крюкастые копья и изогнутые сабли. Степняки догнали орденских братьев у противоположного берега. Ударили в спину.

* * *

Возможно, разгром был бы полным, если бы отступление божьих рыцарей не прикрыла пехота. За переправой татарскую конницу встретил дружный арбалетный залп. Короткие болты мощных самострелов выкосили первые ряды степняков, ослабили напор конной лавы, однако не остановили ее. Татары не желали упускать победы, казавшейся такой близкой. С визгом и подвыванием они неслись дальше.

Путь кочевникам заслонили генуэзские латники, швейцарские алебардщики и фламандских пикинеры. Воины хана с наскоку врезались в плотный строй пешцев. Навалились дикой, неудержимой массой. И все же конница не смогла опрокинуть пехоту.

Степных всадников встретил лес пик. А кавалерия – это все-таки не сдвинутый колдовством вал земли. Вооруженные саблями и короткими копьями татары не успевали дотянуться до врага и падали, вместе с лошадьми, нанизанные на длинные древки. Лишь когда десятки мертвых нукеров и легковооруженных воинов весом собственных тел пригнули копейные наконечники к земле, всадники, следующие за ними, смогли, наконец, вступить в рукопашную схватку. Но и теперь им пришлось нелегко. В воздухе замелькали тяжелые алебарды, палицы, цепы и боевые молоты на длинных рукоятях. Такое оружие позволяло пешему достать конного врага и смять любую броню. Пешцы доставали, сминали…

Латиняне упорно держали строй, что позволяло им успешно противостоять кавалерийскому валу, перехлестнувшему через первые ряды.

Среди живых росли горы трупов. Низкорослые степные лошадки оскальзывались на лежащих вповалку телах. Атака захлебывалась в крови.

Так и не пробившись сквозь глубокое построение противника, татары отхлынули назад и вновь взялись за луки. Опять полетели стрелы. Опять латиняне падали под обвальными залпами.

Взвыли трубы. Имперцы отступили под прикрытие магического щита Михеля и Арины. Там татарских стрел можно было не опасаться. Бой барабанов отозвал назад и степняков – пока незримый колдовской щит не обратился в меч.

Судя по всему, начиналось затяжное стояние по-над Ищеркой. Было ясно: правый берег татары удержат за собой. Шаманское камлание остановит там любую атаку латинян. В то же время латинянские рыцари и пехота, прикрытые колдовской силой Михеля и Арины, не позволят Огадаю переправиться на левобережье. Чтобы достичь победы, противникам следовало изменить тактику. А иначе…

Тимофей шумно вздохнул.

Иначе вражеские войска не отступятся от стен Острожца до скончания света. Возможно, и латиняне, и степняки готовы ждать сколько угодно, но долго ли продержится без припасов гарнизон крепости?

– Княже, ты так ничего и не предпримешь? – вновь обратился Тимофей к Угриму.

– Пока чародеи воюют с обычными людьми – ничего, – спокойно ответил князь-волхв. – Наше время придет, когда они сцепятся друг с другом.

– А если не сцепятся?

– Да куда ж они денутся-то? – криво усмехнулся Угрим. – По-другому им теперь друг дружку не одолеть, а значит, и Острожца не взять. И до Кощеева тулова не добраться. Вопрос лишь в том, кто нанесет удар первым.

– Кто нанесет удар? А все, что было до сих пор?.. – Тимофей окинул взглядом усеянное трупами поле.

Он вдруг почувствовал, как его душит внезапно пробудившаяся злость. Така-а-ая злость! Такая!.. Всеобъемлющая и беспросветная. Злость на Михеля и на Арину, приведших под стены Острожца неисчислимую императорскую рать. На хана Огадая и на его шамана, явившихся в Ищерские леса не ради исполнения союзнического долга, а за древней Реликвией, им не принадлежащей. И на князя-волхва, невозмутимо смотревшего, как гибнут сотни и тысячи людей, – тоже. Так смотревшего, словно смертям этим не стоило придавать значения.

Он не смог скрыть своей злости. Да и не пытался особо. Не хотел потому что.

– Все, что было до сих пор, значит, не в счет, да, княже?

– Еще не пролилось ни капли чародейской крови, – сухо ответил Угрим. – Значит, настоящей битвы пока не было.

Дальше они наблюдали молча.

По обоим берегам реки происходило вялое движение. Одни отряды менялись местами с другими. Пару раз небольшие группки всадников то с одной, то с другой стороны въезжали на переправу, провоцируя врага на ответные действия. Но штурмовать чужой берег никто всерьез больше не пытался. И латиняне, и татары старались держаться от неприятеля на расстоянии прицельного выстрела.

Передовые отряды, выставленные у переправы, напряженно следили за противником. Но близился вечер. В латинянском лагере задымились первые костерки. В татарском тылу появились шатры и палатки.

Осада Острожца продолжалась. Вернее, шла уже иная осада. Странная, диковинная, чудная. Два войска будут осаждать друг друга под стенами осажденной крепости.

«Все-таки это надолго, – с тоской подумал Тимофей. – Быстро это закончиться не может».

Он еще не знал, насколько сильно ошибается.

Глава 6

Горы, наконец, остались позади, но и от неприветливых холмистых предгорий радости тоже было мало. Крутые, поросшие лесами возвышенности, обрывистые склоны и великое множество речушек и ручьев, от студеной воды которых сводило судорогой ноги, сами по себе затрудняли движение. А уж если руки связаны перед грудью, в шею впивается тугая петля, а по лодыжкам нахлестывают палками, каждый шаг и вовсе превращается в пытку.

Язычники обращались с Зигфридом фон Гебердорфом по-варварски. Эти желтолицые скоты не имели ни малейшего представления о благородстве и чести. Предводитель чужеземцев – вислоусый князек с карпом на гербе – демонстративно сторонился Зигфрида, как чумного. Языческие рыцари и кнехты открыто надсмехались над ним. Узкие глаза стражей смотрели на пленника с холодным презрением. Даже молчаливые слуги-носильщики, тащившие на спинах деревянные коробы с чужими доспехами, походным снаряжением и припасами, неодобрительно косились на барона и брезгливо кривили губы.

У Зигфрида имелось смутное подозрение, что причиной такого отношения к нему стало его нежелание прилюдно вспарывать себе брюхо. Что ж, греха самоубийства он на душу не взял и не жалел об этом. Однако терпеть такой позор тоже сил не было. Ярость и бешенство кипели в душе. Но то были бессильная ярость и бесполезное, пустое бешенство. Какой от них прок, если на руках – путы. «Уж прирезали бы скорее, что ли», – думал барон.

Увы, убивать его варвары не спешили. Да и выкупом, похоже, не интересовались. Язычники просто гнали Зигфрида с собой, набросив на шею веревку. Куда гнали? Зачем? Ответа на эти вопросы барон не знал. И спросить было некого. Зигфрид молчал, стиснув зубы. Зигфрид ждал подходящего момента, когда можно будет посчитаться за всё.

Диковинную постройку, высившуюся над лесистым холмом у изгиба широкой реки, он заметил, когда солнце уже клонилось к закату. Это была высокая стройная башня в несколько ярусов. Странные, нависающие друг над другом квадратные черепичные крыши-карнизы с загнутыми кверху краями создавали удивительное впечатление: казалось, будто башня парит в воздухе. Верхнюю кровлю венчал шпиль, опоясанный девятью кольцами.

К башне тянулась змейка старого тракта. Желтолицые варвары направились туда, и Зигфрид решил, что его ведут в замок князя-карпа.

Подошли ближе. Большая часть язычников разбила лагерь у подножия холма. Там же оставили коней и походную поклажу. Около полусотни человек во главе с князем двинулись по крутому склону дальше. Зигфрида тоже погнали наверх.

Подъем был тяжелым. Под ногами бугрились ненадежные остатки старой лестницы. Выбитые в земле и камне ступени осыпались от времени, и сейчас проку от них было немного. Пару раз Зигфрид оступался и падал. Его били палками, вздергивали на ноги и гнали дальше.

К счастью, всему приходит конец. Они достигли вершины холма.

На которой, как выяснилось, располагался вовсе не замок. Невысокая, полуобвалившаяся каменная ограда, даже отдаленно не напоминала крепостные стены. На земле валялись разбитые и сгнившие воротные створки. К многоярусной башне со шпилем примыкало просторное здание, поставленное на высоком фундаменте и чем-то похожее на огромный шатер. «Шатер» венчали две плавно изгибающиеся кверху кровли, в стенах зияли широкие входные проемы, судя по всему, никогда не знавшие дверей. К ограде жались еще несколько строений поменьше и попроще.

Зигфрида ввели на выложенный плитами квадратный дворик и на время оставили в покое. Барон осмотрелся. Всюду царило запустение: видимо, люди давно покинули эти места. В крышах зияли прорехи. Под ногами хрустели осколки битой черепицы. Между каменными плитами густо пробивалась трава. А кое-где чахлые зеленые пучки росли прямо из стен. Даже стройная многоярусная башенка, издали казавшаяся такой легкой, воздушной и праздничной, вблизи производила гнетущее впечатление.

Предводитель язычников что-то прокричал свите. С десяток воинов заняли посты вдоль внешней ограды, двое встали у ворот.

«Стража, – догадался Зигфрид. – Значит, ночь проведем здесь».

* * *

Князь-карп принял из рук слуги суму с колдовским кристаллом и шагнул к «шатру». Прежде чем войти внутрь, язычник зачем-то разулся.

Под двойную крышу с осыпавшейся черепицей чванливый князь варваров вступил с неожиданно смиренным и благоговейным видом. Так обычно входят в храм…

А ведь и правда!

Косые лучи заходящего солнца светили в спину князю, и через широкие входные проемы Зигфрид разглядел потускневшую резьбу, выцветшую роспись, колонны с остатками красного лака. А главное: в полумраке виднелись незнакомые идолы – потрескавшиеся, покрытые пятнами облезшей краски.

Действительно, заброшенный храм! Пустующее языческое капище! Очень, очень похоже на то…

Одни кумиры стояли у входов, словно вымуштрованная неподвижная стража, другие укрывались в глубине темных нефов. В центре молельни на небольшом возвышении восседал самый большой и, вероятно, самый почитаемый желтолицыми варварами идол. Солнечный луч как раз доставал до него. Прямая спина, скрещенные ноги, руки, покоящиеся на коленях, невозмутимое, нечеловечески бесстрастное лицо…

Зигфриду стало не по себе. Противный холодок растекся по спине. А что если его пригнали сюда для того лишь, чтобы принести в жертву? От безбожников, вспарывающих себе животы, всего можно было ожидать.

Из святилища князь-карп вышел уже без Черных Мощей. Видать, припрятал где-то внутри. Или отдал на хранение какому-нибудь своему божку.

Прозвучал еще один приказ на незнакомом языке, и Зигфрида толкнули в спину.

Его повели к низенькому, наполовину врытому в землю строеньицу непонятного предназначения, которое, впрочем, вполне годилось для узилища. Это была тесная полуземлянка из плоских камней и толстых бревен с уложенным поверху дерном. Окон Зигфрид не увидел, но кое-где в стенах темнели сквозные щели, а в двух или трех местах из кладки то ли вывалились, то ли были выбиты камни, так что в образовавшиеся отверстия можно было легко просунуть два сжатых кулака. Однако стены вовсе не казались хлипкими. Зияющие в них дыры, наоборот, позволяли в полной мере оценить толщину и надежность старой кладки.

Дверь как таковая отсутствовала. Внутрь вел узкий ход. Хотя какой там ход! Тесный лаз, звериная нора, в которую можно было протиснуться разве что на четвереньках. Рядом валялась замшелая каменная плита, заменявшая, по всей видимости, дверь.

Странная полуземлянка почти вплотную примыкала к обвалившейся каменной ограде. За оградой – крутой обрыв. Под обрывом чернела река.

Сильный удар сзади свалил Зигфрида с ног. Язычники бесцеремонно впихнули его головой вперед в тесный лаз. Затем в несколько рук сдвинули массивную плиту-дверь и закрыли вход.

Зигфрид выругался. Его даже не потрудились развязать! Видимо, язычников не особенно заботило, во что превратятся к утру руки пленника, туго перетянутые веревками.

Барон пихнул ногами плиту. Та даже не шелохнулась. Пути назад не было. Пришлось, извиваясь всем телом подобно земляному червю, пробираться по узкой норе вперед.

Кое-как он дополз до рукотворной пещерки ненамного, впрочем, просторнее входного лаза. Но здесь можно было хотя бы сесть, приподняться и даже встать. Если согнуться в три погибели.

Зигфрид осмотрелся. Темнота была почти кромешной. Слабый свет луны и звезд едва-едва просачивался сквозь щели и дыры. Сырой земляной пол, низкий заплесневевший потолок, шершавые, холодные стены в грязных потеках – все это барон, скорее, почувствовал на ощупь, чем разглядел.

Очень странная каморка. Интересно, что это? Хозяйственная постройка? Амбар? Хранилище? Погреб? Отхожее место? Или, быть может, склеп? Или келья для усмирения гордыни и умерщвления плоти? Или темница для нерадивых служителей языческого культа? Или все же последний приют для несчастных, приносимых в жертву кровожадным богам? В чужом храме ЭТО могло быть чем угодно.

Зигфрид поднялся на колени. Унизительно? Да. Но так он мог свободно передвигаться по узилищу. Да уж, свободно! Пара шагов туда, пара шагов обратно – вот и вся свобода. Еще можно было сквозь дыры в стенах наблюдать за происходящим снаружи. Можно было… Сколько угодно. Хоть до утра.

Зигфрид наблюдал. Ничего другого ему не оставалось.

* * *

Стемнело быстро. Желтолицые варвары расположились на ночлег в храмовых строениях. Однако спали не все.

Возле темницы Зигфрида потрескивал костер. У огня о чем-то негромко переговаривались двое стражей. Князь-карп, похоже, не желал оставлять без присмотра даже связанного и запертого пленника. Еще несколько костров горело во дворике, перед башней и молельней, освещая небольшую квадратную площадь. У ворот и вдоль ограды языческого храма прохаживались дозорные.

Перетянутые веревками руки занемели и утратили чувствительность. Зигфрид пытался развязать незнакомые и неподатливые узлы зубами, пробовал перетереть веревки о камни. Ничего не получалось.

Вокруг царили ночь и гнетущая тишина. Неторопливо текли вязкие минуты, и утро, казалось, никогда не наступит.

Где-то у подножия холма, в нижнем лагере, заржала лошадь. Заржала и затихла. Дозорные насторожились было, но, не услышав сигналов тревоги, успокоились. Бдительная стража, бродившая у храмовых построек, не заметила того, что смог разглядеть из своего узилища-укрытия Зигфрид.

Тень! Бесшумная, стремительная, она на миг заслонила обзор. Кто-то неприметный, почти полностью сливающийся с ночью, пригнувшись, укрылся за темницей Зигфрида, но очутился при этом слишком близко к щели в стене, через которую смотрел барон.

В следующее мгновение тень исчезла. Зигфрида прошиб холодный пот. Откуда она взялась, тень эта? Кто мог вот так тайком, крадучись, пробираться по лагерю язычников? Или не было ничего? Или ему просто показалось?

Затаив дыхание, Зигфрид прильнул к другой щели. Нет, не показалось… Взгляд успел выхватить темный силуэт. Размытая черная фигура мелькнула за спинами стражей, а через пару секунд появилась на нижнем карнизе многоярусной башни. Кто-то быстро, ловко и неприметно карабкался наверх. Кто? Человек? Демон? И зачем?

Было одно объяснение, в которое очень хотелось бы верить. Если на отряд князя-карпа готовится нападение, то было бы разумно выяснить, нет ли в башне наблюдателя, и если есть – сделать так, чтобы его не стало.

Значит, это все-таки человек. Демоны не утруждают себя такими мелочами, как избавление от дозорных. Демоны налетают сразу, без подготовки.

Зигфрида охватило возбуждение. Что-то должно было произойти. И этим чем-то, неизвестным еще и непонятным, следовало воспользоваться.

Переползая от одной дыры в стене к другой, барон напряженно всматривался во тьму. Вот! Слева – костер и два беседующих стражника. Справа же… Точно! На миг, на краткий миг ему почудилось движение в густой тени ограды. Совсем близко! Там, где обрыв. Там, откуда меньше всего можно было ждать нападения.

А вот снова шевеление. Чуть в стороне. И опять…

А мгновение спустя густая тьма вдруг выплюнула осколки ночи. Что-то промелькнуло над языками пламени. И еще, еще, еще, еще…

Что-то черное и маленькое. Слишком маленькое для птицы или летучей мыши, слишком большое и быстрое для мотылька.

Глухой стон… Зигфрид увидел, как один из охранявших его стражей ничком завалился в костер. Второй вскочил на ноги, подхватив алебарду, но не успел даже вскрикнуть. Дернул головой, словно ударившись о камень, нелепо взмахнул руками, захрипел, отступил на шаг, на два шага… Выронил оружие.

Алебарда упала под стену темницы. Широкое мечевидное навершие уткнулось в дыру, через которую наблюдал Зигфрид. Стражник развернулся на пятках, покачнулся, рухнул. Широкий плоский шлем сполз на затылок. Прямо на Зигфрида смотрело искаженное судорогой лицо. Барон увидел кровь. Из перекошенного рта валила пена. Во лбу, в правой щеке и в горле язычника торчали черные металлические звездочки с бритвенно-острыми лучами. Судя по всему, отравленные: так быстро убить человека мог только очень сильный яд.

А во двор из-за ограды уже метнулись новые тени…

Беззвучно, один за другим и один на другого повалились воины, сидевшие у костров на площади. А что же дозорные, поставленные князем-карпом у ворот и ограды? Зигфрид попытался найти взглядом хотя бы одного. Не смог. Невероятно! Только что их фигуры маячили повсюду, а теперь… Теперь лишь неподвижные кочки лежали вдоль каменной ограды, и между ними скользили новые таинственные люди-тени, закутанные в черное.

* * *

Ночные гости каким-то образом сумели обойти нижний лагерь, затем незаметно пробрались на территорию заброшенного храма и вырезали стражу. А может быть, не только стражу? Может, в стане у подножия холма все язычники князя-карпа тоже уже мертвы?

Похоже на то… Люди-тени уже не лезли тайком через ограду, а вбегали в ворота. Значит, остановить их там, внизу, на старом тракте и разбитой лестнице было некому.

Воины в черных одеждах рассредоточились по двору, окружили молельню с идолами и многоярусную башню. Замерли. Оглядываются. Ждут знака к последней атаке. Интересно, от кого?

Зигфрид пребывал в неведении недолго. За ограду языческого храма уверенно вступил… Барон присмотрелся. Судя по всему, предводитель вступил: именно к нему были устремлены все взгляды. Правда, вожак людей-теней разительно отличался от них. Это был однорукий старик в приметных белых одеждах. Впрочем, таиться-то уже, наверное, и не от кого: дозоры перебиты, заброшенное капище, считай, захвачено. Оставалось только перерезать спящих.

Проклятье! Зигфриду вдруг стало не по себе. А ведь эти белые одежды ему знакомы! И эта маленькая черная шапочка на голове старика! Да и сам старик тоже!

На белого предводителя черных воинов пал свет костров.

Да, вне всякого сомнения, это был он! Теперь барон знал, почему у старика недостает правой руки. Еще бы не знать, ведь именно его, Зигфрида, меч отсек эту руку.

Но ведь тогда, на горном плато, проклятого желтолицего чародея, помнится, пронзили три стрелы. Впрочем, это-то как раз ничего не значило: о живучести колдунов ходят легенды. Видать, старик как-то исцелил свои раны. Исцелить-то он исцелил, однако отрастить новую руку не сумел. А ведь любой колдун без руки становится вдвое слабее: колдовать потому как нечем.

Хотя и полностью чародейскую силу он, конечно же, не утрачивает.

Ну-ну… Барон внимательно следил за белой фигурой. Интересно, зачем однорукий маг явился сюда сам и для чего привел с собой черных воинов? Хотя чего тут гадать-то? Небось, хочет вернуть магический артефакт. За Черными Мощами он пришел – вот за чем. Выследил при помощи чародейства либо саму Реликвию, либо Зигфрида и пришел.

Барон вздохнул. Надежда на спасение улетучивалась как дым. Вряд ли люди колдуна ему помогут. Зато покалеченный маг найдет способ с ним поквитаться. А уж тогда… Зигфрида передернуло. Тогда лучше было бы сразу вспороть себе брюхо, как предлагал князь-карп.

Скверно, в общем, все выходило, очень скверно. О своем спасении следовало позаботиться самому. И желательно поскорее.

Стараясь не шуметь, он просунул связанные руки через дыру в стене, непослушными, онемевшими пальцами подтащил поближе алебарду мертвого стража. Вот так, чтобы широкое навершие торчало из щели.

Теперь веревками по заточенному лезвию… Готово! Перерезанные путы упали на земляной пол.

Уже лучше…

Жаль, полностью втянуть длинную алебарду в тесное узилище нет никакой возможности. Да и руки еще не способны держать оружие. На запястьях темнели глубокие следы от веревок, а посиневшие, распухшие кисти были словно деревянные. Зигфрид принялся ожесточенно тереть руки. Нужно было побыстрее восстановить кровообращение.

Белая фигура колдуна тем временем простерла перед собой ладонь. Нет, это пока не волшба, это приказ. Знак дан, и бесшумные тени, крадучись, подступили к входным проемам молельни, похожей на гигантский шатер и к храмовой башне. Двое или трое направились к другим строениям – осмотреть и проверить.

К темнице Зигфрида тоже приближался человек в черной одежде. Мягкая кошачья походка, подвязанные на лодыжках штаны, короткая, не сковывающая движений куртка, широкий пояс, маска на лице. Если бы не яркие огни, незнакомец, наверное, полностью слился бы с темнотой. Даже короткий обнаженный меч, который он держал в руках, был из затемненной стали, неприметной в ночи.

Вообще-то меч – это плохо! Зигфрида взволновался не на шутку: в данной ситуации враг его врага точно не окажется другом. Барон принялся сильнее растирать руки. Кожу начало слегка покалывать. К конечностям возвращалась чувствительность. Только уж очень медленно. Оставалось уповать лишь на то, что неизвестный чужак не сможет в одиночку сдвинуть каменную плиту, закрывавшую вход в темницу. А если все-таки сможет?

Закричать? Поднять тревогу?

И обратить тем самым на себя внимание?

Принять решение он не успел.

– Ал-ла-ак-ба-а! – ночь разорвал громкий многоголосый крик. Кричали из-за ворот и из-за ограды.

* * *

Черные воины дернулись на крик. Мечник, направлявшийся к темнице Зигфрида, отпрыгнул назад – к своим. А на освещенный кострами храмовый двор уже врывались…

Кто?

Барон в изумлении смотрел на новых участников ночного действа. Просторные белые одежды, широкие красные пояса. Головы обмотаны длинными матерчатыми полосами. В руках – кривые сабли и длинные кинжалы. Белые фигуры, хорошо различимые в ночи, вбегали в ворота и перепрыгивали через ограду.

«Кто? Кто? Кто они?!» – билось в голове Зигфрида.

Тоже языческие колдуны, вроде однорукого старика? Целая толпа колдунов, сбежавшихся к заброшенному храму в поисках магического артефакта?

Нет, одежды нападавших слишком сильно отличались от одеяний языческого мага. Да и сами они не походили на здешних желтолицых язычников. Темно-коричневая кожа. Широкие глаза. Большие, с горбинкой, носы. Кустистые брови. Чернявые бороды. И, наконец…

– Ал-ла-ак-ба-а! – снова и снова гремел в ночи воинственный клич. А ведь местные колдуны-язычники вряд ли станут славить Аллаха.

Зигфрид меньше всего ожидал увидеть в этих землях и этой ночью сарацин. Но это, по всей видимости, были именно они.

Люди-тени явно не ожидали нападения. Однако растерянности в их рядах не было. Повинуясь приказу колдуна-предводителя, часть черного отряда бросилась навстречу атакующему врагу. Другая часть ворвалась в храмовые постройки, откуда уже выбегали разбуженные рыцари и кнехты князя-карпа.

Что происходило внутри зданий, Зигфрид не видел, но схватка во дворе разворачивалась на его глазах. Белые и черные воины яростно схлестнулись друг с другом.

Местом битвы стала освещенная огнями площадь, так что проку от ночных одежд сейчас было немного. Впрочем, люди-тени были обучены не только скрытно перемещаться. Они оказались еще и отменными бойцами. Черные приспешники однорукого колдуна мастерски владели оружием, о существовании которого барон раньше и не подозревал.

Воины в белых одеждах были, пожалуй, не столь ловки и искусны, но их численное превосходство, отвага и безрассудство на грани сумасшествия восполняли недостаток воинского умения. Сарацины шли напролом, ничуть не страшась смерти и сметая немногочисленных противников. При этом ни черные, ни белые даже не пытались соблюдать правил честного боя. Что и неудивительно: ни те, ни другие не могли принадлежать к благородному рыцарскому сословию.

Зигфрид припадал то к одной щели в стене, то к другой. Взгляд барона выхватывал отдельные эпизоды кровавой схватки.

Вот две белые фигуры устремились к черной. Человек-тень резко взмахивает руками. Что-то бросает в нападающих – что-то маленькое, неприметное. Оба сарацина медленно оседают на землю. А из-за их спин выскакивает третий. Рубит саблей сплеча. Но черный воин уже держит в руках два диковинных кинжала-трезубца, похожих на маленькие вилы. Раз – изогнутый сарацинский клинок пойман между клинком и выгнутой рукоятью одного кинжала. Два – захваченная сабля отведена в сторону. Три – черный воин делает шаг вперед и всаживает второй кинжал под левое ребро противника. А на счет четыре – сам попадает под саблю нового врага, зашедшего сбоку. Голова, обмотанная плотной черной тканью, катится с черных плеч.

А вот человек-тень быстро стреляет из миниатюрного – всего-то в локоть длиной, не больше – лука. Короткие тоненькие стрелы, пущенные слабой тетивой, летят недалеко и входят неглубоко, но валят сарацин, словно болты из мощного арбалета. Одного, второго, третьего… «Отравленные наконечники», – понимает Зигфрид. И видит кинжал, брошенный в лучника. Кинжал вспарывает черную ткань и отлетает в сторону. Рана вроде бы несерьезная, так – царапина, а не рана. Однако лучник роняет лук и корчится на земле. Похоже, яд в этой схватке используют обе стороны.

Зигфрид перебирается к другой стене своего узилища и наблюдает снова.

Вот сразу три противника окружили черного воина, раскручивающего над головой цепь с увесистым серпом на одном конце и гирькой на другом. Сарацины одновременно бросаются в атаку. Один тут же валится с ног – у него рассечено горло, и темно-красный фонтан обильно хлещет на каменные плиты. Цепь захлестывает руку второго и вырывает из его пальцев кинжал. Однако третий сарацин дотягивается-таки до врага саблей и рубит – ожесточенно, исступленно. Из-под широкого клинка летят куски плоти, клочья черной ткани, брызги крови…

Или вот еще… Черной молнией мелькает в свете костров короткий затемненный меч с небольшой квадратной гардой. Хозяин меча волчком вертится среди белых фигур. Человек-тень кажется неуязвимым и неуловимым. Оседает на плиты разрубленное тело в белых одеждах. За ним – еще одно. Отлетает в сторону сарацинский кинжал вместе с отсеченной рукой. Падает выбитая сабля.

Кто-то хватает черного воина за куртку, но человек-тень легко выскальзывает из нее. Рубит и куртку, и вцепившегося в нее сарацина. Тогда один из нападающих, широко раскинув руки, сам бросается на клинок и напарывается на темную сталь. На миг меч увязает в теле, а черный воин путается в длинных белых одеждах навалившегося врага. Это краткое промедление в боевом танце дорого ему обходится. В следующее мгновение пара кинжалов всспарывают темную ткань. Еще через миг над упавшей тенью поднимаются и опускаются сабли.

А однорукий колдун? Он-то что же бездействует? Зигфрид нашел взглядом калеку-чародея. Нет, колдун не бездействовал: он выписывал единственной рукой сложные магические пассы.

Старик готовился долго, даже, пожалуй, слишком долго. Будь он один, как тогда, на плато, его бы давно изрубили в капусту. Но сейчас колдуна прикрывали черные воины. И когда он, наконец, вступил в битву, черным стало полегче.

Удар! Из ладони старика выплеснулся, будто россыпь звезд, искрящийся поток магической энергии. Полыхнул в ночи призрачным синим огнем. Разорвал в клочья ближайшую белую фигуру.

Еще удар. Еще один сарацин разлетелся кусками дымящейся плоти. Каменная плита, на которой стояла жертва колдуна, раскололась надвое.

Третий удар. На этот раз светящийся колдовской поток отбросил в стороны сразу двух сарацин, а затем ударил в храмовую ограду, пробив в ней брешь.

Следующий белый воин, в которого была направлена боевая волшба, оказался между одноруким язычником и темницей Зигфрида. Сарацин пригнулся. Смертоносная магия прошла над его головой, и…

Зигфрид вовремя зажмурился и отпрянул от стены. Магический удар, целивший в человека, обрушился на узилище.

Треск и хруст. Что-то острое царапнуло по плечу. Что-то посыпалось сверху, что-то упало у самых ног.

* * *

Зигфрид открыл глаза.

Густой мерцающий дым, пропитанный магией вперемешку с пылью. Запах колотого камня, горелого дерева, плесени, сырой земли и еще какой-то незнакомый, едва уловимый кислый запах колдовства. Под ногами – битый щебень. В стене вместо узкой щели, через которую барон наблюдал за происходящим снаружи, зияет широкий пролом. Бревенчатый потолок над головой осыпается трухой и пыльными струйками.

Свобода! Нежданная, но такая желанная!

Зигфрид бросился к пролому, протиснулся через развороченные камни. На глаза попалась языческая алебарда. Та самая, об острие которой он перерезал веревки на руках. Правда, теперь древко было переломлено у навершия. Что ж, само по себе стальное навершие, напоминавшее широкий клинок, вполне сгодится на первый случай. Благо кровообращение в руках уже восстановлено, и Зигфрид способен держать оружие.

Барон схватил обломок алебарды, взвесил его в руке. Да, действительно, похоже на тяжелый меч с простенькой и очень длинной деревянной рукоятью. Плохо сбалансированный и не очень привычный меч, но когда вокруг кипит битва, лучше уж так, чем вовсе без ничего.

А битва разгоралась с новой силой. Подняв глаза, Зигфрид увидел, как из храмовой молельни пробивается плотная группка язычников. Воины князя-карпа отчаянно сражались с наскакивавшими на них со всех сторон приспешниками колдуна. Впрочем, попадавших под руку сарацин они тоже рубили без всяких сомнений.

Обладатель рыбьего герба шел впереди. Он только что ловко расправился с двумя черными воинами и теперь отбивался от двух белых фигур. Одного сарацина, вооруженного кинжалом, князек свалил сразу. Со вторым некоторое время повозился, демонстрируя странную манеру фехтования. Саблю противника князь-карп принял на тыльную сторону своего меча и отклонил ее в сторону. Изогнутая полоска стали лишь слегка царапнула по доспеху язычника. А в следующий миг князь рассек сарацина от плеча до бедра.

Внимание Зигфрида привлек кнехт, следовавший за князем. Участия в схватке тот почти не принимал, зато крепко прижимал к груди суму с небольшим округлым предметом. А уж не Черные ли Мощи несет за своим господином этот слуга?

Вероятно, подозрительную ношу заметил и однорукий чародей. Искрящийся поток пронесся мимо отпрянувшего в сторону карпа, разорвал на части кнехта-носильщика и отшвырнул еще двух воинов, оказавшихся поблизости. Под страшным ударом лопнуло не только тело носильщика, но и его сума.

Да, так и есть! Реликвия! Мощи!

С широких ровных граней брызнул отраженный свет костров. Яйцевидный кристалл с темной сердцевиной упал под ноги сражающимся. Кто-то попытался поймать самоцвет, но не смог. Кто-то специально выбил его из чьих-то рук. Кто-то случайно пнул.

Реликвия покатилась к Зигфриду. Это была воля провидения, и барон решил не упускать такой возможности.

Зигфрид бросился к кристаллу.

Дорогу преградил чернобородый сарацин с кинжалом в одной руке и саблей в другой. Впрочем, обломок алебарды, который сжимал в руках Зигфрид, оказался длиннее и сабли, и кинжала. А убийство сарацина – достойный рыцаря поступок. Взмах, удар с плеча – и белая фигура с красным поясом и косой красной раной на груди падает навзничь.

И – новый противник. На этот раз – человек-тень, прыгнувший откуда-то сбоку. Впрочем, недостаточно проворно прыгнувший: весь правый бок черного воина был уже влажным от крови. Над головой Зигфрида прогудела короткая цепь с тяжелым железным клином на конце. Барон уклонился и с силой всадил свое оружие в нападавшего. Человека в черных одеждах пришлось спихивать с клинка ногой. Эти тени были вовсе не бесплотными.

А к кристаллу уже подбегает воин князя-карпа. В одной руке – меч, в другой – походный короб с широкими лямками. Язычник наклоняется, бросает оружие на плиты, вкатывает самоцвет в лакированный заспинный ларец, захлопывает крышку. Поднимает голову, снова хватается за меч…

Поздно! Зигфрид уже стоит перед ним.

Барон рубанул точно под каску, так похожую на шляпку гриба. Шляпка слетела. Язычник упал. Зигфрид подхватил за лямку сундучок с Реликвией. И уткнулся взглядом в руку колдуна. Морщинистая старческая ладонь уже наливалась синим сиянием.

Прыжок в сторону. Ох, как вовремя! С того самого места, где только что стоял Зигфрид, брызнуло каменное крошево, взвилась пыль, взметнулся дым…

Ударить второй раз колдун не успел: сквозь заслон черных воинов к чародею прорубился князь-карп. С яростным воплем он атаковал однорукого старика, и тому поневоле пришлось обратить всю свою магию против нового противника.

Разнесло карпа в клочья или нет, Зигфрид уже не видел. Толпа сражающихся заслонила место поединка. Воины языческого князька, сарацины и люди-тени смешались друг с другом. Но несколько фигур – черных и белых, вырвавшись из общей массы – пробивались к Зигфриду. Хотя, пожалуй, и не к нему даже, а к его добыче. Черные Мощи – вот, что им было нужно. Им всем!

Значит, на какое-то время они задержат друг друга. Но только на время.

Это время надо использовать.

Барон огляделся. У него оставался только один путь к спасению. Зигфрид перекинул лакированный ларец на плечо, отшвырнул в сторону обломок алебарды с мечевидным навершием и бросился к полуразрушенной ограде. Туда, где под оградой – обрыв. И где под обрывом – река. Если оттолкнуться посильнее, если прыгнуть подальше, возможно, будет шанс уцелеть.

Что-то тоненько просвистело у самого уха. Что-то звякнуло о камень под ногами. Что-то стукнуло в деревянный ящик на спине. Зигфрид с разбега вскочил на ограду и сразу, не раздумывая, не тратя времени на сомнения и молитвы, прыгнул вниз.

Ветер в лицо. Пальцы мертвой хваткой вцепились в сундучок. И несется навстречу черная поверхность реки…

* * *

Они спали при оружии, не снимая доспехов, но это им не помогло. Ночная атака оказалась неожиданной и стремительной. Когда незнакомый боевой клич («Ал-лак-ба!» – так, кажется, кричали в ночи множество глоток) прогремел над заброшенным храмом, было уже поздно.

Такехико удалось собрать вокруг себя лишь немногих воинов. Подмога из нижнего лагеря не пришла. А это могло означать только одно: в живых там никого не оставалось. Такехико уже понимал, что проиграл эту битву. Только еще не знал кому.

В храмовом дворе, среди костров, возле которых лежала перебитая стража, шла жестокая рубка. Черные, как ночь, синоби под предводительством однорукого колдуна-ямабуси сражались с неведомым противником.

Люди в белоснежных одеждах, подпоясанных красными поясами-оби, не таились в темноте и нападали в открытую. Они дрались яростно, не страшась смерти, а словно стремясь к ней, но они не были самураями. Они убивали быстро и безжалостно, однако не принадлежали к тайным кланам воинов-теней. Их диковинные кимоно белели в ночи, как одеяние ямабуси, но при этом сильно отличались от накидкок-судзукакэ «спящих в горах». На головах странные воины носили накрученные в несколько слоев полосы ткани, а сражались необычным оружием – сильно изогнутыми гатанами и длинными, узкими и прямыми кинжалами.

Они не скрывали своих лиц, и это, вне всякого сомнения, были лица чужеземцев. Глаза широкие, как у пленного идзинского самурая, но кожа темнее, а волосы черные, как смоль. Это были какие-то совсем другие идзины.

Такехико сделалось грустно. Сердце сжалось от накатившего отчаяния. Нет, гасира Такехико Есинака печалила не собственная судьба. Его заботили иные мысли. Что за проклятие пало на благословенную землю его отцов?! – вот о чем он думал. Ибо нет проклятия страшнее, чем нежданный приход неведомых чужаков.

Если бы такое было возможно, Такехико, пожалуй, дрался бы сейчас на стороне синоби. Но заключать союз с презренными ночными убийцами недостойно самурая. Да и господин даймё не давал ему такого права.

К тому же ни синоби, ни предводительствовавший ими ямабуси не искали союза. Они яростно атаковали. Впрочем, чужеземцы в белых одеждах тоже с одинаковым исступлением нападали как на синоби, так и на воинов Такехико.

И Такехико отдал самый простой и понятный приказ: убивать всех. Всех, кого можно. Кого еще можно успеть убить. Он подал пример. Отдав слуге суму с колдовским кристаллом, Такехико выступил вперед.

Первый противник! Синоби, как всегда, попытался избежать честного боя. Отскочил в сторону, потянулся к поясу. Быстро-быстро замелькала от бедра кисть правой руки.

Раз, другой…

Вскрикнули, хватаясь за лица, двое асигару, следовавших по обе стороны от Такехико.

Третий, четвертый.

Сам Такехико успел уклониться от коварного оружия воинов-теней.

И снова, и снова, и снова…

И еще, еще…

Два последних сякена из девяти едва не попали ему в горло. Но от первого защитил широкий наплечник, вовремя подставленный под стальную звездочку с заточенными лучами: такие метательные пластины могут быть опасны, но они не способны пробить доспех. Вторую «звезду смерти» Такехико сумел отбить гатаной. Противник вскинул руку к мечу, торчавшему из-за правого плеча, но Такехико ударил быстрее.

Еще одна фигура в черных одеждах возникла на его пути. Широкий, размашистый бросок… В воздухе завертелась цепь с грузиками на концах. Такехико присел, пригнул голову и опустил гатану, не позволив вражеской кусари захлестнуть ни себя, ни свое оружие. Потом – рывок вперед. Взблеск стали, отразившей пламя костров. Еще одним синоби стало меньше.

Но с двух сторон уже атакуют идзины. Двое. Белые одежды, красные пояса… Длинный кинжал и кривая гатана. Того, что с кинжалом, Такехико срубил первым ударом. Развернулся. Едва-едва успел отклонить своей гатаной изогнутый вражеский меч: кривое лезвие скользнуло по наплечнику. Такехико нанес ответный удар. На плече противника защиты не оказалось. Заточенная сталь перерубила белую фигуру наискось.

Однорукий ямабуси, чья магия по сию пору была обращена против идзинов, направил ладонь на Такехико.

Он уклонился. Как оказалось, напрасно: целили вовсе не в него. Сгусток колдовской энергии пронесся мимо, полыхнул призрачно-синим светом где-то за плечом.

Такехико обернулся. Увидел то немногое, что осталось от слуги, несшего магический кристалл. Увидел сам кристалл, откатившийся далеко в сторону. Очень далеко.

К граненому яйцу бросились черные синоби и идзины в белых одеждах. Туда же Такехико послал часть своих воинов. Возле кристалла завязалась нешуточная схватка.

Взгляд Такехико вырвал еще одну фигуру, устремившуюся к колдовскому артефакту. Пленный самурай! Тот самый буси-чужеземец, которому полагалось сейчас находиться в каменной утробе, построенной монахами для медитативных упражнений, и использованной Такехико в качестве темницы[36]. Каким-то образом пленнику удалось избавиться от веревок и выбраться из закрытого лаза-нидзиригути. Ловко орудуя обломком нагинаты как тяжелым мечом, идзинский самурай пробился к кристаллу.

Ямабуси тоже отвлекся на идзина. Ударил. Полыхнула синяя смерть. Боевая магия подняла столб дыма и пыли.

Попал? Нет? Этого Такехико разглядеть уже не смог. Вообще-то «спящий в горах» был сильным колдуном, но одна рука – это все же не две. Одной рукой труднее сражаться и еще труднее творить магию. Для одной руки нужно вдвое больше времени.

Такехико срубил пару синоби, прикрывавших однорукого старика. Прорвался… С яростным боевым кличем атаковал колдуна.

Ямабуси заметил его, поднял ладонь навстречу.

Такехико бросил тело вправо, уклоняясь от нового искрящегося потока. За спиной кто-то вскрикнул. Такехико не стал оборачиваться.

Еще один удар.

Еще один синий след, прочерченный в воздухе.

Еще один прыжок в сторону.

И – вперед.

Яркий алый взблеск над головой. То ли магическая плеть, то ли колдовской серп обрушились сверху. Ни выяснять, ни увернуться времени не было. Такехико просто принял удар на меч.

Гатана вздрогнула, словно подставленная под водопад, и едва не выпала из рук. Но Такехико удержал оружие. Сталь вспыхнула по лезвию багровым волнистым узором. Убийственная сила чужой магии разлетелась фейерверком огненных брызг.

Противник отшатнулся, почувствовав опасность.

Ямабуси, вероятно, не ожидал, что меч Такехико – гордость и ценнейшая реликвия древнего клана Карпа – ковался не простыми мастерами. И что происходило это в те времена, когда люди еще знали суть тайных знаков. И что весь клинок от рукояти до острия покрывали забытые ныне магические символы, многократно увеличивавшие силу оружия. Даже если приходится драться этим оружием с колдунами. Особенно – если с ними.

Воодушевленный смятением противника, Такехико шагнул вперед. Поудобнее перехватил рукоять обеими ладонями. Размахнулся, вкладывая в привычный рубяще-режущий удар всю силу. Прекрасно зная, что против такого удара – хорошо отработанного и многократно опробованного в бою – не устоит ничто и никто. Заточенная полоска стали устремилась к маленькой черной шапочке на голове колдуна-калеки.

Ямабуси коротко взмахнул рукой. Словно отталкивая противника… Или, наоборот – обхватывая его за талию.

В воздухе мелькнул ярко-красный коготь, продолживший изгиб ладони.

Сталь и магия ударили одновременно. Клинок рассек свою жертву от темени до паха. Огненный коготь располовинил свою в поясе.

Неуловимо краткий миг, пока опадали части разрубленных одежд и доспехов, две застывшие фигуры стояли друг против друга, как будто созерцая деяния своих рук.

Словно опытный каллиграф окунул кисть в красную краску и провел по телу колдуна самым кончиком: линия получилась тонкой и ровной. Воина же словно опоясали в талии широким поясом – черным и дымящимся.

В следующий миг две человеческие фигуры развалились на четыре части. Разрубленная плоть ямабуси взорвалось кровяным фонтаном. Из страшной раны самурая кровь сочилась едва-едва: на месте среза темнела толстая запекшаяся корка.

Именно в этот момент Зигфрид фон Гебердорф с деревянным ларцом упал в воду.

Глава 7

– …ратников!

Окрик князя вырвал Тимофея из задумчивости и заставил отвести взор от бойницы.

Глаза Угрима блестели. По губам блуждала хищная усмешка.

– Княже?!

– Скликай ратников, говорю!

Зачем – об этом Тимофей спрашивать не стал, хотя нового штурма вроде пока не намечалось. Спросил только:

– Куда?

– В детинец. В подвалы. Брони – надеть, оружие – взять. Коней – не надо.

Какие подвалы? Какие кони?

– Ну и чего зенками хлопаешь? – хмыкнул Угрим. – Вылазка будет. Сам ведь о ней просил. Пойдем Темной Тропой. Из Кощеевой тронной залы. Запечатанные проходы в подземельях я уже открыл, а дорогу к зале ты знаешь. Так что собирай людей – поведешь.

Тимофей озадаченно посмотрел на князя:

– Ты же говорил, что не время нынче для вылазок.

– Так то «нынче» – оно ж когда было! – сверкнул глазами Угрим. – Когда говорил – было не время. А скоро будет самое времечко.

Князь-волхв кивнул на бойницу:

– Посмотри, на латинян. Только внимательно. Ничего не замечаешь?

Тимофей долго и напряженно смотрел на имперскую рать, растянувшуюся вдоль Ищерки.

– Кажись, рыцари из задних рядов отошли в лагерь, – пожал плечами он. – Те, которые под императорским стягом стояли…

– Вот-вот, – кивнул князь, – личная дружина Феодорлиха. Лучшие из лучших. Рыцари отошли, а стяг остался. И к рыцарям этим, между прочим, уже присоединилась вся стража императорского шатра. Зачем, как считаешь?

– Ну… может быть, они просто того… на отдых располагаются, – неуверенно проговорил Тимофей.

Теперь и ему все это казалось странным. Как-то уж очень скрытно и осторожно перемещались императорские рыцари: явно таились от татар на противоположном берегу. Да и со стен Острожца их передвижение в сгущающихся сумерках было едва-едва заметно. Не подскажи князь, Тимофей и внимания бы не обратил.

– На отдых, говоришь? – усмехнулся князь. – А почему тогда рыцари Феодорлиха не снимают лат и шлемов? Почему при оружии все в своем лагере? Почему держатся вместе? Коней почему оруженосцы не расседлывают? Почему сами с седел не слазят? И глянь-ка, Михель с Ариной тоже ведь там, с ними.

Тимофей до боли напряг глаза. Да, среди всадников затесались две пешие фигурки. Действительно: маг и ворожея.

– Что они задумали, княже?

– То же, что и мы, – ответил Угрим. – Вылазку. Во всяком случае, очень похоже на то.

– Как так вылазку? – совсем растерялся Тимофей. – Куда вылазку?

– А очень просто. Темной Тропой – прямиком в неприятельский стан. Видишь, Михель и Арина берут с собой лучших бойцов и столько берут, сколько может быстро пройти по Тропе, – не больше и не меньше.

– И что?

– Думаю, они постараются утянуть шамана на свою Тропу и там схлестнутся с ним по-настоящему. А пока будут драться – им будет не до нас. Тут-то мы их и накроем. Сильного врага, измотанного битвой, одолеть легче.

Верно, легче. Гораздо легче. Это Тимофей хорошо знал.

– Сколько людей с собой брать, княже? – спросил он.

– Всех кличь.

– Всех?! – отшатнулся Тимофей.

– Всех, кто может сражаться. Со стен уходите тихо. Чтобы там, – Угрим махнул в сторону латинянского лагеря, – никто ничего не заподозрил.

– Княже, но ведь крепость…

– О крепости не думай – теперь есть дела поважнее. Все решится не на стенах Острожца, так что поторопись, Тимофей.

– А как же ты, княже?

– Я буду ждать вас внизу, у Кощеева трона.

– А ты… ты успеешь?

– Я-то успею, – усмехнулся князь. – Ты не опоздай.

Угрим тронул правой рукой бойницу перед собой, левой провел по воздуху, шепнул что-то… Горбатая фигура князя-волхва исчезла, будто и не было ее на боевой площадке. Там, где только что ноги Угрима упирались в окаменевшие доски, теперь темнела земля и притоптанная пыль.

Не стоило большого труда догадаться, откуда она взялась.

«Буду ждать у Кощеева трона», – сказал Угрим. Вот, значит, на какие чудеса способен опытный кудесник в крепости, напитанной высвобожденной силой Кости.

Бойница, возле которой стоял Угрим, тоже, по всей видимости, была задета колдовством. Едва заметное колыхание воздуха свидетельствовало о том, что не зря ее касалась рука волхва.

Впрочем, дивиться было некогда. Тимофей сорвался с места.

– Спуститься со стен! – велел он первому же десятнику. – Отходим в детинец. К подвалам. Скрытно и быстро. Все отходим. Оружие – с собой. Доспехи – на себе. Передай остальным…

– А-а-а… – дружинник, обычно понятливый и расторопный парень, недоуменно уставился на Тимофея.

– Вылазка, – пояснил Тимофей. – С вражескими чародеями биться будем.

– Из подвалов, что ли, вылазка? – никак не мог взять в толк гридь.

– Из подвалов. Князь поведет.

Больше вопросов не возникало. Ежели князь, то какие тут могут быть вопросы? Десятник кивнул и поспешил к ратникам у бойниц. «От десятка-то только половина, почитай, и осталось, – с тоской подумал Тимофей. – А сколько народу уцелеет после вылазки? И уцелеет ли кто-то вообще?»

Дружинник бросил своим бойцам несколько слов, побежал по стене дальше – к соседнему десятку. Тимофей направился в другую сторону.

* * *

Подвалы детинца остались позади. Проход, прежде запечатанный волховской печатью, действительно был открыт. острожецкие ратники один за другим вступили в потаенное подземелье. Живую цепочку вел Тимофей. Позвякивало железо, потрескивали факелы. Огонь сейчас горел обычный, не колдовской, а потому отчетливо ощущался запах дыма.

Некоторое время они шли по широкой галерее с узкими ходами-ответвлениями в боковых стенках. Дружинники старались не выказывать удивление. Ополченцы вели себя не столь сдержанно.

Галерея закончилась. Вот и знакомая зала. Справа подпирает свод одинокая толстая колонна, ставшая вечным пристанищем для черного бесермена. Слева вспаханный пол и оплавленные камни кладки напоминают о магическом поединке между Угримом и Ариной.

Тимофей повел людей дальше – к глубокой нише, темнеющей в стене.

Здесь тоже путь уже свободен. Сдвинутая плита. Лестница вниз…

Он шагнул на узкие выкрошившиеся ступени.

Дымный факел в руке погас сам собою. Огонь колыхнулся и сник, будто задутый чьим-то дыханием. Впрочем, в нем больше не было нужды: в тронной зале Кощея и так хватало света. Вокруг огромного адамантового трона горели другие факелы – ярко и без чада. Крупные самоцветы отражали, усиливали и множили свет колдовского пламени. В прозрачной оболочке темнела Черная Кость – усохшее тулово навьей твари, намертво вплавленное в алмазы. Одно лишь тулово – без головы, без рук и без ног.

Острожецкие ратники, раскрыв рты, уставились на трон и на Кощееву Кость.

Угрим стоял возле трона. Перед лицом князя мерцала узкая, словно вырезанная из воздуха, щель. Магическое Окно? Вряд ли. Тимофею однажды довелось смотреть в Окно, и выглядело оно совсем иначе. Это же… Гораздо больше это походило на…

«Бойница!» – вдруг осенило Тимофея. Да, та самая бойница, над которой сотворил волшбу Угрим, прежде чем покинуть надвратную башню. Даже, пожалуй, не сама бойница, а лишь пустой проем, очерченный ею. Князь словно вынул прорезь в каменной стене, перенес ее в Кощееву тронную залу и подвесил в воздухе. И вот теперь…

Тимофей не удержался – заглянул через плечо князя. Вид из бойницы открывался такой же, как с башенной площадки. Река, два войска, два лагеря…

Теперь Угрим мог прямо из подземелья наблюдать за тем, что творится у городских стен.

Тимофей скосил глаза на ноги князя. Угрим стоял на огрызке окаменевшей доски. Часть настила башенной площадки перенеслась сюда вместе с князем. Видимо, она заняла место той землицы, что появилась на башне в момент исчезновения волхва.

– Воевода, выстраивай воинов! – велел Угрим Тимофею, не отводя взгляда от бойницы. – Ставь у трона по двое… Нет лучше по трое. Дружинников – вперед. Ополченцев – сзади.

Много времени построение не заняло. Ратников было не так уж и много.

Тимофей вновь подошел к Угриму. Встал за спиной.

– Да не заглядывай ты сзади, аки тать, – не оборачиваясь, проговорил князь. – Коли есть охота – становись рядом, на дощицу.

Угрим указал на кусок окаменевшей доски под ногами и чуть подвинулся.

Охота была. Тимофей встал возле князя.

И словно вновь очутился на крепостных стенах. Словно и не спускался под землю. Тимофей не только смотрел вниз, с высоты, через узкий бойничный проем. Он слышал далекий шум чужих ратей и ощущал упругие порывы ветра, бьющие в бойницу.

Вот ведь, каково оно, крысий потрох!

Наверное, к возможностям магии – настоящей, сильной магии, а не обычного деревенского знахарства и ведовства – трудно привыкнуть. И, наверное, именно в этом и кроется основное отличие чародеев от простых смертных. Кудесники способны привыкнуть. И колдовскую силу они могут воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Как обычный человек воспринимает силу ветра, силу воды, силу заточенной боевой стали в крепкой руке… А когда воспринимаешь все спокойно, без удивления и тревоги, без настороженности и страха, без благоговения и восторга, тогда можно использовать в своих интересах то, что видишь и чувствуешь.

– Видишь? – вопрос Угрима оборвал мысли Тимофея. – Они уже почти готовы. Смотри левее, возле лагерной ограды…

Тимофей смотрел. Кто «они», ему не нужно было объяснять. Несколько десятков рыцарей – только рыцарей, никаких оруженосцев и кнехтов – выстраивались вдали от костров и основных сил имперского войска. В сгустившихся сумерках этот отряд не вдруг и разглядишь. Но если знать, что именно нужно выискивать взглядом и где, то найти все же можно.

Отборная дружина Феодорлиха становилась колонной по пять-шесть всадников. Неужели их Темная Тропа будет столь широка? – подивился Тимофей. А впрочем, если Тропу откроют совместными усилиями Михель и Арина, чему удивляться? Правда, Тимофей никак не мог отыскать среди конных рыцарей мага и ворожею: было слишком темно.

– Княже, а ты… – Тимофей повернулся к Угриму, – ты видишь…

– И ты увидишь тоже, – не дал ему закончить Угрим. – Все увидишь. Отсюда, от Кощеевой Кости, видно лучше, чем со стены. Чем ближе к источнику силы, тем больше возможностей. Смотри…

Угрим взмахнул руками – так, будто черпал дующий из бойницы ветер и направлял его на себя и Тимофея. Смотровая щель, прорезанная в воздухе, словно бы надвинулась на латинянский лагерь и нависла над самой императорской дружиной.

Да, вот теперь Тимофей хорошо видел две пешие фигуры в первых рядах конного строя. Не только видел, но и слышал. Михель и Арина, похоже, не замечали, что за ними наблюдают. Они были слишком заняты. Вдвоем они сосредоточенно творили общую волшбу.

Маг держал в протянутой руке кристалл с Черной Костью. Ворожея тоже касалась ладонью граненого бока. Губы латинянина и гречанки шевелились, выговаривая одни и те же заклинания.

* * *

Тимофей вопросительно глянул на князя.

– Ждем, Тимофей, ждем! – отозвался Угрим. Прищурившись, он внимательно следил за Михелем и Ариной. – Рано еще… Пока – рано.

Широкий рукав латинянского колдуна взметнулся одновременно с тонкой ручкой никейской царевны. Размашистым крестообразным движением ладонь Михеля рассекла воздух. Гречанка в точности повторила жест латинянина.

В сумраке надвигающейся ночи открылась Тропа. Действительно – большая, широкая. Гораздо шире той, которой в свое время воспользовались Тимофей и Бельгутай. За выстроившимися вдоль Ищерки отрядами, за огнями и шатрами латинянского лагеря зияла еще более густая, чем ночь, тьма. Но во мраке разорванного пространства, в самой его глубине, виднелись разноцветные искорки, указующие дорогу.

Колдовской путь, позволявший переноситься с одного края света, на другой, сегодня использовался для того лишь, чтобы перебраться через реку. Наверное, это была самая короткая из всех Темных Троп.

Михель и Арина вступили на нее первыми. Следом въезжали имперские рыцари. А магическая бойница Угрима уже показывала другое. Противоположный берег Ищерки. Глубокий тыл татарских войск. Утоптанную площадку между шатрами. Огненный круг, в центре которого вновь выплясывал неутомимый шаман.

Колотушка била в бубен. Развевались полы длинной шубы, обшитой костяшками, лентами и лисьими хвостами. У ног степняка лежал яйцевидный кристалл. За широкими, преломляющими пламя костров гранями самоцвета темнела кость. Черная Кость. Еще одна частица Кощея. Еще одно средоточие магической силы.

Вокруг сидели, поджав ноги, нукеры, облаченные в боевые доспехи. Татары молча наблюдали за шаманским камланием.

Интересно, чем занят сейчас степной колдун? Укрепляет защиту правого берега? Прощупывает слабые места в обороне противника? А может быть… Тимофей усмехнулся. Что, если шаман тоже намеревался воспользоваться Тропой и проникнуть во вражеский стан?

В таком случае он опоздал. Тропа Арины и Михеля уже дотянулась до него.

Уже разверзся выход с колдовского пути.

Впрочем, кому выход, а кому – и вход!

И, быть может, могила.

Зев Темной Тропы на этот раз открылся не в воздухе, а на земле. Прямо под ногами татарского шамана возник широкий провал, едва подсвеченный снизу разноцветными бликами.

Степной колдун мгновенно сгинул в искрящемся мраке. Туда же, в бездну, полетел магический кристалл и посыпались костры.

Вскочили, хватаясь за оружие, нукеры. Невысокий кряжистый степняк в длиннополом цуве, наброшенном поверх пластинчатого панциря-куяка, что-то выкрикнув, прыгнул за шаманом. В поднятой руке призывно мелькнула обнаженная сабля. Во мгле исчезла добрая дюжина расторопных воинов. За ними в бездонный колодец последовал еще один десяток. И еще…

Остальные – растерявшиеся, замешкавшиеся и промедлившие – не успели. Зияющий зев сомкнулся. Темная Тропа закрылась. Шаманский круг опустел. На левом, латинянском, берегу Тропы тоже больше не было видно ни Тропы, ни рыцарей, отправившихся за магом и чародейкой.

– Ну вот ханский колдун и попался, – невозмутимо произнес Угрим.

– Княже, – растерянно пробормотал Тимофей. – А как же мы… теперь… Тропы ведь нет.

Угрим с улыбкой покачал головой:

– Она есть, Тимофей. Просто выходы с нее закрыты. Но мы видели, где она открылась и куда привела. Отыскать ее теперь несложно. Протянуть Тропу к Тропе – тоже.

Бойница в воздухе вновь показывала все, как есть – издали, без приближения. Тимофей видел оба берега Ищерки. На правом суетились и сновали всполошенные татары. На левом ставили плотнее ряды латиняне. Выдвигались к переправе передовые полки с обеих сторон. Били барабаны, ревели рога и трубы.

А главная битва уже началась. Только увидеть ее было не просто. Решающая битва разворачивалась сейчас на Темной Тропе.

– Пора! – Угрим сошел с окаменевшей дощицы. В тот же миг исчезли и сама дощица, и бойничный проем над ней.

Угрим подошел к трону. Левая рука волхва легла на Кощеево тулово в прозрачном саркофаге. Правая – рассекла воздух.

Перед адамантовым троном открылась навья тьма. В бездонных глубинах блеснули знакомые колдовские искры. Князь открывал свою Тропу.

– Оружие к бою, – приказал Угрим. – Рубить всех: латинян и татар. Чародеев – в первую очередь. Арину тоже не жалеть.

Князь вступил на Тропу и исчез, не давая ошеломленным ратникам времени ни испугаться, ни осмыслить происходящее.

– Вперед! – рявкнул Тимофей, вырывая меч из ножен.

Впрыгивая в искрящийся мрак вслед за Угримом.

– За мно-о-о…

* * *

Тропа оборвала его призыв. Отсекла все прочие звуки.

Будто снегом завалило.

Тимофей мельком глянул назад. Увидел оружие, брони, шлемы, сосредоточенные лица ратников. Все в порядке: идут, идут, родимые. Не устрашились, не усомнились…

Разноцветные искры впереди раздвигали стену плотного мрака. Перед глазами маячила горбатая спина князя.

Они то ли шли, то ли плыли. Под ногами мягко пружинило. В спину словно подталкивало что-то. Они просто ДВИГАЛИСЬ. Вперед и прямо. Это длилось дольше, чем предполагал Тимофей. Впрочем, на путаных навьих путях (а любая Темная Тропа – это дорога нави) время и расстояние измеряются не так, как в понятном и привычном мире яви.

Тропа Угрима закончилась внезапно. Точнее не закончилась, а уткнулась в другую Тропу – просторную и широкую, как турнирное ристалище, как проезжий тракт в ярмарочный день.

Лишь подрагивающая пленка истонченного и растянутого, словно бычий пузырь, мрака отделяла сейчас два колдовских пути. По пленке-пузырю причудливо расплывались пятна и кольца подвижной мути, но при этом полупрозрачная преграда почти не мешала обзору.

И уж дальнейшему продвижению она тоже воспрепятствовала бы едва ли. Тимофей был уверен: князь-волхв порвет ее движением мизинца. Однако Угрим остановился сам и, подняв руку, остановил других.

«Чего он медлит?!» – удивился Тимофей.

«Потому что сейчас нужно так, а не иначе», – прозвучало в голове.

Князь! Угрим безмолвно общался с ним, даже не повернув головы. Тимофей отшатнулся.

«Княже? Ты читаешь мои мысли?»

«Здесь это нетрудно, Тимофей. Помыслы того, кто не обучен их прятать даже в обычном мире, в тишине Темной Тропы звучат особенно громко. Как только мы переступим с Тропы на Тропу, вам уже не скрыть своих мыслей от мага, ворожеи и шамана. Поэтому войти нужно так, чтобы это уже не имело значения».

Тимофей понял только одно: надо еще немного подождать, осмотреться, выбрать подходящий момент для атаки. Самый подходящий.

Голос Угрима в голове смолк. Возможно, князь говорил сейчас с другими ратниками. А может быть, просто оценивал происходящее за последней зыбкой преградой. Тимофей подошел поближе к тонкой пленке-границе между Тропами. Сзади подтягивались и заглядывали через плечо дружинники.

На чужой Тропе их пока не замечали. Возможно, пленка была непроглядной с той стороны. А может быть, их не видели по другой причине: на чужой Тропе кипела битва.

Мелькали тени людей и лошадей. Текла кровь. Колыхались стены упругого мрака. Слабо мерцали неестественным бледновато-призрачным светом затухающие головешки шаманских костров. Разноцветными вихрями кружились колдовские искры.

Соприкасаясь с пролитой кровью, магические огоньки наливались силой и светились ярко, сочно. Кровь же быстро испарялась и впитывалась тьмою. Но все же крови было слишком много, и она не успевала исчезать. Кровь капала сверху, стекала по черным стенам, струилась под ногами людей и под лошадиными копытами.

Одолевали, конечно же, латиняне. Конные рыцари уже смяли почти всех татарских нукеров. Лишь с полдюжины уцелевших степняков прикрывали с флангов и тыла израненного шамана, перед которым громоздилась гора трупов. Но кочевники гибли один за другим.

Шаману приходилось туго. Покрытая запекшимися кровяными пятнами одежда степного колдуна зияла прорехами, дымилась и тлела. Кожа и плоть на правом боку были изодраны в клочья. На левом бедре из глубокой раны выступала кость. Обычный человек давно бы свалился замертво. А этот, казалось, даже не чувствовал боли. Этот сопротивлялся. Пока…

Михель и Арина дружно наседали на татарского колдуна.

Странно только, что колдовские кристаллы без дела валялись под ногами чародеев. За толстой прозрачной коркой темнели усохшие руки навьей твари. Правая рука в одном кристалле. Левая – в другом. Ни степняцкий шаман, ни маг с ворожеей не пользовались в этом бою их силой. Почему?

Тимофей пригляделся: черная пульсирующая жилка связывала оба артефакта.

* * *

«Княже, что это? Что происходит с Костьми?» – задать вопрос вслух Тимофей не мог, но его мысли были услышаны.

«Одна Кость сдерживает силу другой, – беззвучно ответил князь. – Кристалл поглощает мощь кристалла. Такие заклинания нетрудно творить вдвоем».

Ну да, маг и ворожея – их ведь двое!

«Михель и Арина связали Кости друг с другом, и тем самым лишили противника возможности вырваться с Тропы», – добавил Угрим.

«А без помощи Черной Кости Тропы не покинуть?»

«Никак. Только сила Кости открывает Тропы и выводит с них. Связь между кристаллами оборвется, когда погибнет шаман. Или когда шаман одолеет. И это нам только на руку. Сейчас латинянин, гречанка и степняк бьются, не прибегая к навьей силе».

Тимофей вздохнул. Вообще-то, на его неискушенный взгляд, опасного чародейства на чужой Тропе доставало и без Кощеевой Кости.

Вот Арина выхватывает из пространства перед собой сноп сияющих искр.

Вот Михель стремительным движением ладоней сдирает с колышущихся сводов Тропы клок тьмы – словно кору срывает с дерева, словно шкуру с туши снимает…

Искры, сжатые рукой ворожеи в шипастый ком, летят в противника.

Темнота в руках мага, будто большой осадный щит, прикрывает и латинянина, и гречанку от ответного удара.

А вот уже, наоборот, Арина отрывает с подрагивающих стенок навьей дороги пласт гибкого упругого мрака и разворачивает перед собой и Михелем. А Михель мечет во врага искрящегося ежа.

Эти двое действовали как один человек. Четко, слаженно, продуманно. Когда бил латинянин, гречанка прикрывала себя и его. Когда атаковала ворожея, обоих защищал маг. Потому и не было ни на ком из них серьезных ран. Так – царапины, ссадины да редкие прорехи на одежде.

Степняку же приходилось и обороняться, и нападать самому. Шаман не успевал отражать все удары, и его атаки не достигали цели. К тому же эта Тропа была проложена не им, и брать из нее силу татарин не мог. Он довольствовался тем, что имел при себе.

В качестве щита кочевник использовал небольшой бубен, украшенный плетеной бахромой, а короткой узловатой палкой-колотушкой размахивал как ослопом. Вероятно, куцая палка имела незримое продолжение. Удары выходили сильными и доставали врага на приличном расстоянии, не позволяя приблизиться ни латинянским рыцарям, ни чародеям.

Взмах колотушки…

Чуть колыхнулось черное покрывало-щит в руках Арины.

А у ног Михеля в упругом мраке появилась вмятина.

Очередной ком искр летит в шамана. Бьется о подставленный бубен. Отскакивает от натянутой кожи, словно от каменной стены.

Но второй снаряд, пущенный сразу же вслед за первым, рвет плечо степняка. Тот однако даже не замечает новой раны на истерзанном теле.

Еще один взмах колотушкой.

И опять тьма-щит отводит магический удар. Валится вместе с конем рыцарь из дружины Феодорлиха, попавший под невидимый рикошет, вылетает из седла другой всадник. Прогибается стена мрака.

«Как они здесь колдуют? – терялся в догадках Тимофей. – Как произносят заклинание там, где не слышно слов?»

«Важно не произнести колдовское слово вслух, – объяснил Угрим. – Важно выговорить его самому. Выговорить твердо и правильно и облечь сказанное надлежащей силой. Волшбу творит чародей, колдовство идет из него и через него. Все остальное не имеет значения».

Новый пучок искрящихся шипов летит в степняка. Но валит с ног татарского нукера, принявшего смертельный удар на себя.

Зато следующий снаряд достигает цели. Ком искр проносится между бубном и колотушкой. Бьет в голову шамана. Лицо степного колдуна превращается в месиво изодранной кожи, плоти и костей. Бурлит и запекается кровь. Над страшной раной клубится дым. Шаман оседает на пол, не пытаясь более атаковать, а лишь прикрываясь бубном.

Шаман жив. Но драться, кажется, он больше не способен. Пока, во всяком случае.

Михель и Арина устремляются к нему. Достать, добить…

Последние нукеры – их оставалось в живых только трое – пытаются заслонить колдуна.

«Вперед!» – Угрим взмахнул рукой и шагнул со своей Тропы на чужую. Тонкая пленка, преграждавшая путь, лопнула. Острожецкий отряд ударил во фланг латинянам.

Имперцы такого не ждали. Рыцари не успели вовремя развернуться и не сумели в полной мере использовать преимущества конных перед пешими.

Дружинники Угрима ворвались во вражеские ряды. Следом повалили ополченцы. Чужая Тропа не казалась больше такой просторной, как прежде. Теперь даже рослые рыцарские кони не могли развернуться в тесноте и давке.

Коням подрезали сухожилия, подрубали ноги, валили вместе с всадниками. Обезумевшие животные топтали мертвых, раненых и просто упавших. Копья и рогатины пропарывали кольчуги, клинки и секиры разрубали щиты и крушили шлемы. И все это – в полной тишине. На колдовской Тропе не было слышно ни криков, ни стонов, ни лошадиного ржания, ни грохота стали. Ни-че-го. Люди убивали друг друга беззвучно и безмолвно. И так же гибли.

Могильная… замогильная тишина царила над полем боя. И в этой жуткой тиши смерть молча собирала свою жатву.

* * *

Тимофей старался держаться возле князя. Было непросто. Но было, как было…

Всадник слева. Обрушившаяся сверху сталь едва не сбивает с ног. Конный германец в длинной кольчужной рубашке разбивает щит. Перехватив меч двумя руками, Тимофей размахивается и рубит, что есть мочи… Клинок тускло взблескивает над высокой седельной лукой. Удар приходится в бок и спину латинянину. По печени, по хребту.

Рука ощущает сопротивление рассекаемой кольчуги, плоти и кости. Звона, скрежета или вскрика не слышно.

Рядом беззвучно раскалывается еще чей-то щит. Разлетаются щепки. Катится под ноги срубленная голова ищерского дружинника.

И – новый враг впереди. Тоже на коне. Бьет. Прикрывается щитом. Тимофей отводит вражеский удар и рубит сам – по торчащей из-под щита ноге.

Отрубает.

Нога брызжет кровью, цепляется золоченой шпорой за стремя, повисает под седлом. Рыцарь роняет и щит, и меч. Валится по ту сторону седла.

Падают еще два дружинника Угрима. И один латинянин.

Тимофей идет дальше, за князем.

А Угрим творит колдовство. Вытянутые руки князя-волхва словно раздвигают густые заросли. Вражеские ряды распадаются. Сразу полтора десятка латинянских рыцарей, вмятых в неподатливые стены, сыплются из седел. Валятся два или три ищерских дружинника, случайно угодившие под волшбу. Один из ищерцев так и остается лежать.

Но Угрим, похоже, не думал сейчас о воинах. Ни о чужих, ни о своих. Князь рванулся вперед – в раздавшийся проход. Тимофей ринулся следом. Дружинники выстроили сзади живую стену, не подпуская латинян.

Михель уже почуял их. Ни услышать, ни увидеть то, что творится сзади, маг не мог. Только почувствовать… Чародей повернулся к Угриму, предоставляя Арине самой покончить с шаманом.

Угрим ударил. Встряхнул ладонями… Под накатившей волной незримых токов колыхнулись разноцветные огоньки Тропы. Однако магическая волна князя-волхва не достигла цели. Михель скрестил руки, и поток колдовской силы разбился о колдовскую защиту. Расплескался. Черные стены и своды Тропы покрылись глубокими рубцами.

Латинянский маг ударил в ответ. Быстрое движение обеих рук. Взметнувшиеся рукава красной накидки – и искры, витавшие в воздухе между Михелем и Угримом, обратились в мутные льдистые иглы. Иглы устремились к ищерскому князю.

Угрим поднял ладони, прикрылся. Невидимый вихрь разметал острые льдинки. Почти все. Лишь одна оцарапала князю щеку.

Арина тоже не теряла времени даром. Небрежный взмах – и последние татарские нукеры отброшены в сторону, вмяты и утоплены в стенках Тропы, словно в вязком болоте. Гречанка подступила к шаману.

Но израненный колдун так просто умирать не желал. Неожиданное резкое движение, бросок… Шаманская колотушка летит в ворожею.

Сухая узловатая палка изогнулась змеей, захлестнула шею Арины.

Шаман вскочил, дернул руками, словно затягивая петлю аркана. Ворожея упала. Палка на тонкой смуглой шее истончалась и удлинялась. Будто живая лоза поползла по голове, плечам и рукам женщины, опутывая и сдавливая жертву.

Никейская царевна судорожно вычертила в воздухе защитный знак. Ожившее дерево лопнуло, разлетелось гибкими извивающимися обрубками.

Но степняк уже наваливался на гречанку сверху. Шаманский бубен закрыл лицо и грудь Арины. Сильные кривые ноги опытного наездника прижали тонкие руки ворожеи к бокам. Степняк сидел на извивающейся ведьмачке, словно на норовистой кобылице. Оседланная гречанка яростно билась под ним, вырывалась и сопротивлялась, как могла. Но могла она, судя по всему, теперь немногое. Губы колдуна что-то беззвучно нашептывали, на изуродованном лице бешено вращались белки чудом уцелевших глаз.

Все происходило так быстро, как может быть только в чародейских поединках. Когда Тимофей вновь перевел глаза на Михеля, латинянский маг отбил очередной выпад Угрима и ударил сам. Одной рукой – сверху вниз. Другой – справа налево. И тут же – снизу вверх. И слева направо.

Тропа, повинуясь воле своего создателя, выплюнула длинные тягучие нити в руку толщиной. Словно липкая горячая смоль, они протянулись от стены к стене, от пола к потолку и от потолка к полу. Деготная пряжа норовила запеленать Угрима. Вязкий чернильный кисель оплетал и облеплял руки, ноги, одежду волхва.

Князь выписывал в воздухе колдовские пассы, рвал и стряхивал тягучие липкие путы, но новые отростки чужой Тропы настырно тянулись к Угриму. Тимофей и еще двое дружинников бросились на помощь. Увы, клинки не могли разрубить переплетение темных нитей. Боевая сталь вязла в упругом месиве. И не только сталь.

Взмахнув руками, упал опутанный черной паутиной ратник. Пара-тройка секунд – и дружинника уже, видно. Там, где только что лежал человек, теперь высится едва приметный бугорок. А вот и второго гридя постигла та же участь. Чужая Тропа поглотила его и схоронила в себе заживо.

Тимофей выдрал меч из липкой массы. Отступил. Сейчас он мог только прикрывать Угрима от латинян со спины. Разорвать колдовскую пряжу ему было не по силам.

* * *

Михелю удалось выиграть немного времени. Пока Угрим рвал колдовские нити, маг повернулся к Арине и татарскому шаману. Латинянский чародей простер руки к степняку. Разноцветные огоньки Тропы плотным искрящимся обручем охватили голову кочевника. Сомкнулись мерцающими кандалами на его руках. Защититься татарин не смог. Или не успел.

Голова в сияющем венце лопнула, будто глиняный кувшин. Кисти и пальцы шамана расплющились, словно под кузнечным молотом.

Покачнувшись, тот упал на Арину.

Дуга, связывавшая две Черные Кости, разорвалась и рассеялась.

Гречанка не шевелилась. Мертва?

Видимо, да.

«Очень похоже на то», – решил Тимофей.

Михель повернулся к Угриму в тот самый момент, когда княжеская волшба разодрала, наконец, черную сеть. Тончайшие огненные струйки, сорвавшиеся с пальцев волхва, полоснули по фигуре в красном балахоне. Маг защитился. Ущерб от атаки Угрима был невелик: дыра на широком рукаве, прожженный колпак да опаленные волосы над левым виском.

Михель взмахнул руками. За тлеющим рукавом потянулся дымный зигзаг.

Тимофей увидел, как целый пласт черноты вздыбился из-под ног Угрима. Загнулся, словно свежая стружка – чудовищная толстая стружка, снятая с упругого пола Тропы.

Опустился на князя. Захватил, повалил.

Упавший на спину Угрим вскинул ладони. Столкнул с себя часть черного покрывала. Но лишь часть: деготная тьма захлестнула-таки ноги князя и край алого корзно.

«Княже!» – Тимофей бросился на помощь.

Сзади шла битва. Впереди творил волшбу латинянский чародей. А ищерский князь-волхв ворочался на полу, как перевернутый жук. Увязая в бугрящейся тьме, Угрим лежа отбивал атаки Михеля. Отбрасывал потоки огненных искр. Отсекал темные щупальца, тянущиеся с колышущихся сводов.

Ног князя не было видно по колено. Тропа зажевывала полу плаща.

Угрим дергался, будто пленник на дыбе. Однако сам подняться не мог.

Тимофей подхватил князя под плечи.

Рывок…

Князь прикрывал себя и его незримым щитом. А Михель бил, бил, бил…

Еще рывок.

Отлетела золоченая застежка корзно, порвалась добротная ткань цвета крови. Остались в упругой вязкой тьме княжеские сапоги. Но самого Угрима Тимофей все-таки выдернул.

Упершись горбом в зерцало своего воеводы, князь ни на миг не прекращал поединка. Колдовские искры бешеными хороводами кружились между волхвом и магом. Две пары рук, направленные друг на друга, творили боевую волшбу.

Тимофей бросил взгляд назад. Там сеча – в самом разгаре. Дружинники и ополченцы не подпускают рыцарей к чародеям. Но и ищерцы на подмогу сейчас не придут.

А рядом никого. Только стоит за спиной вырвавшийся из мясорубки рыцарский конь без седока. Жеребец ошалело мотал головой, словно не веря в происходящее вокруг. Косил из-под налобника испуганным глазом. Рваная окровавленная попона свисала до самых копыт. В стремени болталась отрубленная нога. Зато седло было целым, и сбруя – на месте.

Решение пришло неожиданно. Отвлечь внимание Михеля на себя. Налететь на мага быстро и стремительно.

Прыжок в седло. Отрубленную ногу – прочь из стремени. Пятками – по мокрым от крови бокам…

Конь ринулся вперед. Тимофей, вопя и не слыша собственного крика, поднял меч. Увы, его намерения предугадали, и его мысли прочли. Слишком быстро.

Михель не отводил рук от Угрима, но, наверное, латинянский маг все же сотворил какую-то волшбу, наверное, было какое-то движения пальцев, которого Тимофей даже не заметил. Конь вдруг встал как вкопанный. Тимофей удержался в седле лишь благодаря высокой передней луке.

Жеребец рвался и не мог сдвинуться с места. Все четыре копыта намертво приросли к Тропе. Ноги Тимофея тоже что-то сильно, до хруста сдавило. Застонав от боли, он глянул вниз.

Крысий потрох! Широкие стремена сплюснулись, охватив обе стопы железными колодками.

Тимофей попытался соскочить с седла. Какое там! Стремена держали ноги, словно клещи. Он попытался выпростать ногу из сапога. Не смог. Сдавленный сапог был тесен, как вторая кожа, малейшее движение причиняло боль. Всадник был столь же беспомощен, как и конь под ним.

А тут еще какая-то тяжесть навалилась на пах, живот и поясницу. Седельные луки! Тимофей в ужасе понял: высокие луки рыцарского седла сжимались, словно пресс. Они стискивали его, грозя раздавить потроха и переломать кости.

Вот так отвлек вражьего чародея! Вот так помог князю!

Бессильная злость, отчаяние и ярость, а отнюдь не трезвый расчет, заставили его сделать это. Превозмогая боль, Тимофей с плеча, со всей дури, швырнул в Михеля обнаженный клинок.

Меч завертелся среди колдовских искр.

Пустое! Сразить врага таким образом почти невозможно. Меч – не сулица и не метательный топор, не для того он кован, чтобы им кидаться в бою. Так врагу не раскроить череп и не проткнуть брюхо. Так противнику трудно нанести сколь-либо серьезную травму. Даже если противник – без доспехов. Это известно любому. Михелю наверняка известно тоже.

И все же об этом забывается, когда прямо на тебя летит, кувыркаясь, тяжелый обоюдоострый латоруб.

Михель забыл.

На краткий миг он все же отвел руки от Угрима. На очень краткий: чародей не сломал, не испепелил и не расплавил клинок Тимофея, он просто смахнул его в сторону. И…

«Молодец!» – одобрительный голос князя прозвучал в голове Тимофея.

И Михель пропустил удар. Одновременный удар двух других клинков. Гораздо более опасных. Угрим взмахнул руками так быстро, что рук волхва не было видно. Незримые магические мечи, являвшиеся продолжением княжеских дланей, на этот раз достали-таки Михеля.

Голова и шея мага вывалились из аккуратного треугольного выреза между ключиц. Кровяной фонтан ударил под своды Темной Тропы. Однако тело с зияющей раной в плечах падать не спешило. И разведенные в стороны руки не дергались в бессмысленной агонии. Руки Михеля творили последнюю волшбу. Голова, лежавшая у ног чародея, смотрела с лютой ненавистью. Бледные губы Михеля слабо шевелились.

«До чего же сильный колдун!» – в который раз поразился Тимофей.

* * *

Седельные луки разжались. Стремена отпустили ноги. Конь выдрал, наконец, копыта из вязкого мрака Тропы. Магия издыхающего чародея была теперь направлена на другое.

Михель все не падал. Михель колдовал. И Тимофей завороженно смотрел, как брызжущая вверх кровь зависала над безголовым телом мага неподвижным багровым облаком. Как бурлила и вскипала под черными сводами. Как напитывалась светом колдовских искр…

«Берегись!» – пронеслось в голове. Это была не мысль Тимофея. Это была мысль-крик, мысль-предупреждение Угрима.

«Все-таки мысль быстрее слов и действий», – отстраненно подумал Тимофей.

А князь уже метнулся вперед. Горб Угрима уткнулся в конскую морду. Князь-волхв раскинул руки и быстрым движением ладоней вычертил в воздухе защитный знак. Слабое мерцание, словно искрящаяся в лунном свете снежная поземка, окутало Угрима, Тимофея и коня, на котором сидел Тимофей.

Это произошло за миг до того, как широкие рукава безголового мага колыхнулись в их сторону. Уже падая, Михель швырнул свою кровь по Темной Тропе.

Ярко-красное облако наткнулось на волховскую защиту, дохнуло горячим и влажным. Тимофей едва удержал перепуганного жеребца.

Вихрь жгучих алых капель обогнул магический щит, как волна огибает скалу. Вихрь устремился дальше. Обрушился на сражающихся латинян и ищерцев, не прикрытых колдовством.

Тимофей оглянулся. Ужаснулся…

Кровяной крап не щадил никого. Густая красная сыпь насквозь прожигала щиты, латы и шлемы, пронзала мягкую податливую плоть.

Все закончилось в считанные мгновения. Беззвучная битва на Тропе прекратилась. Некому потому что стало биться.

Люди и лошади лежали вповалку. Над телами вились тонкие дымные струйки. Разноцветные искры колдовского пути, взбудораженные магическими токами, постепенно успокаивались.

Тимофей покачал головой. Он был жив. Угрим – тоже. Уцелел и конь, оказавшийся под волховской защитой. Дальше, за их спинами, царила смерть: там не выжил никто. Император Феодорлих лишился своих лучших рыцарей. Угрим потерял дружину.

«Что это, княже?! – Тимофей не удержался от едва ли уместного сейчас вопроса. – Что это было?!»

«Последнее проклятье, – услышал он безмолвный ответ. – Проклятье на крови мага. Всех и вся проклятие. Михель поделился своей смертью».

Что ж, латинянский маг был очень щедр.

Тимофей опасливо глянул на обезглавленное тело. Вздохнул с облегчением: чародей мертв. Теперь-то уж точно мертв, теперь – наверняка. Мертвее не бывает.

Однако на князе по-прежнему лежала магическая защита. Вокруг Тимофея и его коня тоже вились колдовские блестки. Наверное, не все чары рассеиваются быстро. А может быть, Угрим не спешил снимать защиту из осторожности. Хотя чего осторожничать? Теперь-то?

Угрим легкой волшбой вырвал увязшие в Тропе сапоги и корзно. Быстро обулся, накинул на плечи смятый плащ. Приложил к ткани оторванную застежку. Беззвучно шевельнул губами, повел рукой. Плащ стал как новенький.

Тимофей направил коня к мечу. Брошенный клинок поблескивал под черной стеной Тропы, возле кристалла, прежде принадлежавшего татарскому шаману.

Угрим двинулся к другой Кости – к той, при помощи которой вершили свое колдовство Михель и Арина. Князю нужно было собрать все трофеи.

Именно в этот момент и шевельнулся мертвый шаман.

Тимофей натянул поводья.

«Княже!»

Нет, это был не шаман. Это Арина спихнула с себя безжизненный труп. Вскочила на ноги…

Татарский шаман был мертв. И Михель был мертв. Арина была жива. Выходит, гречанка попросту притворялась все это время? Выходит, просто таилась под убитым колдуном, выжидая подходящего момента? Подходящего для чего?

Угрим обернулся на зов, вскидывая руки. Но ворожея, с ног до головы измазанная в крови степняка, уже бросилась к Черной Кости. К той, которая ближе, из которой раньше черпал силу ханский шаман.

Арина успела дотянуться до граненого бока кристалла и быстро, крест-накрест, рассекла ладонью воздух. Стены Тропы раздвинулись, открывая новую дорогу. Еще одна Темная Тропа уводила в неизвестность с заваленного трупами колдовского пути.

Однако прихватить магический самоцвет с собой гречанка не смогла: взмах Угримовых рук отшвырнул ее от Кости. Арина ударилась об упругую стену Тропы. Увернулась от второго – добивающего – удара и, даже не пытаясь вступить в схватку, юркнула на новый, только что открывшийся путь.

Исчезла. Сгинула.

* * *

«За ней!» – князь с Черной Костью в руке побежал к Тропе Арины. А впрочем, нет, князь спешил за второй Костью – это сейчас было для него важнее. Гречанка же…

«Догони ведьму, Тимофей! Убей ее!»

Что ж… Тимофей саданул пятками по конским бокам. Сорвался с места. Пригнулся в седле, на скаку подхватывая меч с черной бугристой поверхности. Слабое мерцание волховского щита еще не рассеялось. Значит, магическая защита не утратила силы. Возможно, она убережет его от боевой волшбы чародейки.

Тимофей ворвался с Тропы на Тропу…

Прямой путь. Колышущаяся темнота внизу, вверху, по обе стороны. Мельтешение разноцветных искр перед глазами. Где-то позади – маленькая отставшая фигура Угрима.

Утекающее время. Спрессованное, или, быть может, наоборот, растянутое? Секунды? Часы? Дни?

Тропа кончилась. Искрящаяся тьма колдовского пути сменилась ночным сумраком под звездным небом. После непроницаемой ватной тишины звуки ночи показались оглушительно громкими.

Тимофей завертел головой, пытаясь определить, где находится он сам, и куда подевалась беглянка.

Незнакомая местность. Горное плато, скалы… Трупы?

Да, в самом деле. Латиняне, похоже. А еще… Еще на земле лежали невысокие желтолицые бесермены с узкими глазами и маленькими, словно вдавленными в череп носами. На бесерменах – незнакомые одежды и странные доспехи. Похоже, здесь была жестокая сеча. И притом не очень давно.

Вспышка! Густое синее пламя окатило всадника и коня от шелома до копыт. Защита Угрима выдержала магическую атаку.

Арина! Вон она, у тесного распадка между скал! Туда Тимофей и направил жеребца.

Гречанка больше не пыталась его остановить. Убедившись, что ее чары бессильны, Арина бросилась к обвалившимся скалам – туда, где пешему проще спастись от конного.

Ан не тут-то было! Две белые фигуры, словно призраки, вынырнули из-за серых камней. В свете луны блеснула сабля и два длинных кинжала.

Кто такие? Откуда взялись? Чего хотят? Арина не стала утруждать себя поисками ответов на подобные вопросы. Гречанка на бегу взмахнула руками. Ее магия не одолела волховского щита, оберегавшего Тимофея, но легко разметала людей, не прикрытых колдовством.

Белые фигуры полетели в разные стороны. Один незнакомец расшибся о камни насмерть. Второй – который с кинжалами – вскочил на ноги, встряхнул головой и с диким воплем бросился уже на Тимофея. Намотанные на голову тряпки, просторные, развевающиеся на бегу одежды, широкий красный пояс, загорелое обветренное лицо, чернявые волосы…

Вообще-то напрасно он полез под копыта. Тимофей тоже задерживаться не собирался. Ему нужно было настичь Арину. А значит, любую помеху – долой!

В воздухе прогудел меч. Нападавший не успел ударить своими кинжалами. Упал с раскроенной головой.

Гонка продолжилась. И в этой гонке побеждал всадник.

До нагромождения непригодных для скачки камней оставалось пара десятков шагов. До Арины – два-три конских прыжка. И все, казалось, уже решено. Казалось…

Черная брешь, подсвеченная разноцветными бликами, разверзлась прямо перед ворожеей.

Тропа! Опять Тропа! Но чья на этот раз?! Кто помогает гречанке сейчас, когда Михель мертв? Кто так кстати распахивает в последний момент спасительную дверцу?

Гречанка не колебалась ни секунды. Да и поздно было колебаться. Даже если бы Арина пожелала остановиться, едва ли бы ей это удалось. Ворожея с разбега влетела в искрящийся мрак, прыгнула в него как в омут.

Догнать! Успеть!

Тимофей наподдал пятками по бокам заартачившегося было жеребца. Конь мотнул головой, шумно фыркнул, но подчинился. Прыгнул вслед за гречанкой. Только поздно прыгнул…

Брешь в воздухе исчезла так же внезапно, как и появилась. Во тьму Тропы успели погрузиться лишь морда и передние ноги жеребца.

Разрыв в пространстве затянулся мгновенно. Исчез. Кто-то очень спешил закрыть Тропу сразу за Ариной.

Конь Тимофея пролетел мимо того места, где только что зияла брешь. Рухнул, выбрасывая всадника из седла. Но в этом не было вины скакуна. Просто такие кони скакать уже не могут. Такие кони не могут даже стоять.

У жеребца отсутствовали половина черепа и передние копыта. Морда, кусок стального налобника, часть узды и ноги чуть выше бабок были словно отсечены лезвием необычайной остроты. Все это осталось там, на Тропе.

Несчастная истекающая кровью животина молча билась в предсмертной судороге. Молча – потому что у коня отсутствовали и пасть, и глотка. В ночной тиши слышалось только влажное хлюпанье.

– Кр-р-рысий потрох! – Тимофей досадливо сплюнул, поднялся с земли.

Ведь еще немного – и успел бы! Успел бы ведь, а?! Или…

Взгляд скользнул по содрогающейся конской туше. Или если бы еще немного, то и его самого вот так же рассекла смыкающаяся Тропа? Быть может, небольшая заминка перепуганного животного спасла ему жизнь?

Что ж, очень может быть. Но что… но кто тогда спас Арину?!

* * *

Конь затих. Сзади послышались чьи-то шаги. Тимофей обернулся, хватаясь за меч.

И опустил клинок.

Угрим… Князь бежал с плато, откуда только что прискакал сам Тимофей. В каждой руке волхва было по кристаллу. Славные трофеи, нечего сказать, да только припозднился ты с ними, княже…

– Арина? – подбежав, коротко спросил Угрим.

– Жива, – ответил Тимофей. – Кто-то открыл ей Тропу. Я не успел за княгиней. И… И вот, в общем…

Он кивком указал на мертвого жеребца.

– Ясно…

Угрим мельком глянул на конскую тушу и повернулся к мертвецам в белых одеждах.

– Это кто такие?

– Не знаю, – пожал плечами Тимофей. – Напали на Арину и на меня. Безумцы какие-то.

– Безумцы, говоришь? – задумчиво пробормотал Угрим. – Может быть, может быть… Вот только тот, кто стоит за ними, едва ли безумен. Тут что-то другое. Ты видел трупы на плато?

– Да, княже. Была битва?

– Была. А знаешь, за что там бились?

– Да откуда ж мне…

– За Черную Кость.

– Что?! – удивился Тимофей.

– Арина ослабела в схватке с шаманом. Бубен степняка выпил из нее почти всю силу. И она не случайно отправилась именно сюда, – Угрим обвел взглядом окрестности. – Здесь пользовались силой Кости. Это те самые земли, откуда в замок Феодорлиха был послан ночной тать.

Ага, так вот, значит, где начиналась Тропа, по которой в латинянские земли явился черный бесермен – иноземный вор, похитивший у императора Кощееву Кость.

– Но почему Арина просто не укрылась у латинян? – спросил Тимофей.

– А кому она там сейчас нужна? – вопросом на вопрос ответил Угрим. – Без Михеля, без Кощеевой Кости и почти без силы?

М-да, пожалуй, что и никому…

– Арина надеялась найти еще одну Кость или заключить союз с ее обладателем, но поспела к шапочному разбору. Кто-то ее опередил.

– Кто?

– Вероятно, тот, кто оставил здесь их, – князь кивком указал на неподвижные белые фигуры. – Кто смотрел и видел их глазами. Кто сумел открыть Тропу, и кто похитил Арину.

– Ее похитили?

– А ты считаешь иначе?

Нет, Тимофей так не считал. Перед ворожеей открыли дверцу, не войти в которую Арина попросту не могла. И это действительно больше похоже на похищение, чем на приглашение с правом выбора.

– Значит, кто-то отбил Кость у бесерменского колдуна, и…

– Этого я не знаю, – перебил его князь. – Мне неизвестно, что сталось с Костью. Но думаю, я скоро смогу выяснить, откуда была проложена Тропа, которая вытащила Арину из-под твоего меча.

Угрим склонился над жеребцом с отсеченными ногами и располовиненным черепом. Откинул край попоны. Огладил ладонями мокрую от пота и крови шерсть.

– Княже?.. – заговорил Тимофей, но был остановлен взмахом руки.

– Ты опоздал, – глухо произнес Угрим, не поворачиваясь к нему. – Арина ускользнула от тебя. Но часть твоего коня все же отправилась за ней.

Да, это так. Часть отправилась. Копыта и морда. Ну и что с того?

– На этого коня, как и на тебя, были наложены защитные чары, – продолжал князь-волхв, – мои чары.

Верно. Мерцание волховского щита прикрывало не только всадника, но и жеребца.

– Ты откроешь Окно, княже?

Колдовское Окно… Такое уже случалось, и не так давно.

Князь отрицательно покачал головой:

– Конская шерсть – это не волосы ворожеи. А та частица моей магии, что отправилась вслед за Ариной, не столь велика, чтобы с ее помощью можно было пробить Окно. Впрочем, в этом сейчас нет необходимости. Мне нужно только узнать, кто и откуда проложил Тропу для Арины. Даже не столько узнать, сколько проверить свои догадки.

Угрим замер. Забубнил что-то под нос. Закрытые глаза. Руки, возложенные на неподвижный бок мертвого коня, как на алтарь…

Тимофей не мешал князю. Он молча ждал.

Ждать пришлось недолго.

Угрим порывисто поднялся на ноги. Лицо князя-волхва выражало готовность к действию. Это было лицо человека, уверенного в себе и знающего обо всем, о чем должно знать.

– Что теперь, княже? – вновь решился задать вопрос Тимофей. – Назад, в Острожец?

И оборонять городские стены вдвоем, без дружины?

Угрим покачал головой.

– Нет, Тимофей. В крепости нам сейчас делать нечего. Пришла пора поговорить.

– С кем? – удивился Тимофей.

– С Феодорлихом. И с Огадаем.

– Что?! Ты хочешь встретиться с императором и ханом?

– Да. И ты отправишься со мной, Тимофей. Мне потребуется толмач.

Глава 8

Дым. Плотный и белесый. Чужая Тропа выпихнула ее в густые почти неподвижные клубы, слегка подсвеченные багровыми отблесками и причудливо сливающиеся с полумраком закрытого пространства.

Запах. На Темной Тропе не пахло ничем. Но едва Тропа закончилась, в нос ударил сильный насыщенный аромат. Не то чтобы неприятный, скорее, наоборот, но какой-то уж очень липкий и приставучий. Терпкий, сладковатый, дурманящий запах с первым же вдохом проник прямо в мозг, в душу, в сердце. И вот уже весь мир вокруг заструился, заклубился в медленном ленивом танце. В голове Арины тоже заструилось, заклубилось… Стало как-то мутно, тошно и легко одновременно. Нет, обычный дым так не пахнет. И не действует так на человека обычный дым.

Слабость. Ноги вдруг подогнулись. Ворожея упала, не успев даже толком осмотреться. Утонула в белесом тумане, словно в молоке. Вялые, ватные какие-то, руки, выставленные перед грудью, не смогли удержать тела.

Ковер. Ее ладони упирались в мягкое, пышное и пушистое, насквозь пропитанное все тем же приторным ароматом. Это был прекрасный ковер персидской работы… Такими когда-то выстилали полы в покоях никейской царевны. Вьющаяся пелена окутывала Арину сверху вторым ковром – невесомым и легким. Белесые струйки стлались над полом и сжимали гречанку в ласковых объятиях. Пьянящий запах щекотал ноздри, убаюкивал и веселил.

Кровь. Сзади брызнул теплый фонтан, щедро окропив красным одежды гречанки и запятнав прихотливый узор ковровой вышивки. Что-то задело правый локоть. Что-то твердое и мокрое. Арина скосила глаза. На ковре рядом с ней валялись грязные копыта, будто срезанные гигантской бритвой, и половина лошадиного черепа с остатками сбруи. Арина брезгливо поморщилась.

Голос…

– Прошу меня простить и понять, – такой неприятный и скрипучий голос мог принадлежать только старику. Голос был откровенно насмешливым.

Слова звучали на родном языке Арины, но с сильным гортанным акцентом, свойственным людям Востока. Слова, казалось, доносились из невообразимой дали, из иного мира.

– За тобой гнались, и мне пришлось спешно закрывать Тропу. Но кое-что на нее все-таки попало.

Арина попыталась встать. Получилось только приподнять голову. Она не без труда смогла собрать размытые образы в цельную осмысленную картину. Сквозь дымную пелену удалось, наконец, кое-что разглядеть и даже совладать с собственными расползающимися, подобно киселю, мыслями.

Она находилась в большой, очень большой комнате, устланной коврами. Судить о том, насколько велика комната, было трудно: и стены, и потолок терялись во мраке и плотных дымных клубах. В центре (по крайней мере, Арине показалось, что именно в центре помещения) стояла невысокая, но очень широкая – в пару обхватов – открытая жаровня с изогнутыми краями, нопоминавшая огромную сплюснутую чашу.

У жаровни на мягких подушках восседал смуглый седовласый старец. Сарацин, вероятно. Света от углей хватало, чтобы его разглядеть. Скрещенные ноги, высокая чалма, просторный халат… Пышные усы и широкая борода почти полностью скрывали нижнюю половину морщинистого лица. Под сросшимися кустистыми бровями поблескивали колючие глаза. Старец грел руки над углями.

Хотя нет, не грел. Чародействовал.

Глаза Арины, сделавшиеся отчего-то необычайно острыми и жадными до деталей, различили горку маленьких темных шариков, насыпанных поверх угольев. Именно от них, от этих шариков, и исходил тяжелый, дурманящий дым. Дым изливался через края жаровни, как тяжелое колдовское варево, но почему-то тянул свои толстые белесые щупальца только в одну сторону. К Арине. А еще…

Еще из углей торчал граненый бок яйцевидного самоцвета. Под прозрачной, испещренной магическими символами оболочкой темнела человеческая ступня. Маленькая, усохшая. Истонченная кость, обтянутая кожей угольного цвета. Да, именно так: кость. Черная Кость!

В кристалл была заключена мумифицированная нога, и идущие от нее пульсирующие магические токи ощущались через дымную пелену особенно отчетливо и остро. Арина знала, кому эта нога принадлежала прежде, и какая мощь кроется в ней сейчас.

Это была нога твари, явившейся из мертвых земель и растерзанной на шесть частей. Нога несла в себе шестую часть силы этого существа.

Дым из жаровни застилал глаза и мутил разум. А Арина все смотрела на кость, не в силах отвести взгляда.

– Я вижу, тебе известно, что это за… м-м-м… предмет.

Длинные старческие пальцы огладили граненый бок, торчавший из раскаленных угольев. Старик мог не опасаться ожогов: саркофаг Черной Кости не боится ни огня, ни мороза. Его можно безбоязненно трогать и в пламени, и во льду.

Арина собрала в кулак вся волю и невеликие остатки сил. Еще раз попыталась встать, силясь стряхнуть с себя дурман.

Старик улыбнулся – столь же любезно, сколь и холодно. Развел руки, несильно дунул в жаровню.

Новая волна сладковатого дыма – тяжелая и плотная – покатилась на Арину. Накрыла, обволокла…

Комната закачалась, как хлипкое суденышко в бурю. Руки, упертые в ковер, подломились. Скользнули по мягкому ковру колени. Царевна вновь пала ниц перед сарацином.

* * *

– Не следует вожделеть того, что тебе не принадлежит. Особенно если ты слишком слаба, чтобы взять это, – прозвучал голос старца.

Арина вздохнула. Да, она была слаба. Очень слаба. Сейчас она не может даже подняться с пола. Все дело в дыме! Этот проклятый приторный дым, которым ее окуривает сарацин, делает тело и разум беспомощным и вялым. Но пока мысль вовсе не утратила остроты, надо узнать побольше. Все, что возможно, надо узнать.

– Где я? – тихо спросила Арина.

– В крепости Аламут, – глаза старика смотрели на нее внимательно и насмешливо. – В гнезде хищника, в доме истинного богатства, на первой ступени к раю. На отрогах Эльбурских гор. Если тебе это о чем-то говорит, царевна Арина.

Говорило. Кое о чем…

– Кто ты, старик? – осторожно спросила Арина. – И откуда знаешь мое имя?

– Слава о мудрости и красоте наследницы Византийского престола Арины Никейской дошла и до наших глухих мест, – старик уклончиво ответил на второй вопрос, проигнорировав первый.

Если это вообще можно было считать ответом.

– Слава о твоем коварстве и твоей хитрости, впрочем, докатилась до нас тоже.

Пауза, молчание.

Потом снова неторопливая речь:

– Мне много что о тебе известно, царевна. В твоем никейском дворце тебе прислуживали верные мне люди. Верные кто за страх, кто за совесть, кто за деньги. Все они были маленькими и неприметными людишками, на которых такие, как ты, не привыкли обращать внимания. Они следили за тобой издали, но они наблюдали внимательно. Они слышали все, о чем шепчутся стоящие выше их и ближе к тебе, и они запоминали услышанное. Им удалось узнать о костре, в котором ты сжигала книги, когда бежала из Никеи от крестоносцев.

Гречанка замерла. Старик продолжал:

– А ведь книги просто так не жгут. И тем более этого не делают царевны собственноручно. Особенно, если им угрожает опасность. Это были непростые книги, да, Арина? Ты предала огню древние знания, чтобы они не достались другим. О, не удивляйся так, библиа матогика – не секрет для меня. Я сам давно охотился за этими книгами. Но тебе повезло больше.

– Кто ты? – снова сдавленно прохрипела Арина.

Вот какой вопрос занимал ее больше всего. И больше всего она страшилась услышать ответ, о котором уже догадывалась.

– Можешь называть меня имам. Или сейд Хасан. Или просто шейх.

– Шейх?

– Шейх аль-Джебель. Владыка горы. Хозяин скалы.

– Хасан? – Арина смотрела на него с недоверием и тревогой. Тревоги в глазах гречанки было больше. – Глава Низаритского царства и магистр ордена ассасинов? Старец Горы?

– Вот именно – старец, – невесело усмехнулся сарацин. – Я долго жил, очень долго, по меркам простых смертных, но теперь и я стою на краю могилы. Одна Кость Силы дарует долголетие, но для обретения вечной жизни одной Кости недостаточно. Тебе ведь известно, царевна, что стать бессмертным возможно, лишь завладев шестью Костьми. А у меня для этого остается немного времени.

– Так вот чего ты хочешь.

– Как и ты. Как и другие посвященные в Тайну. Мои верные слуги-фидаины ищут Кости Силы по всему миру, но этот мир слишком велик. А манускрипты библиа матогика могли бы облегчить поиски, ибо в них, насколько я знаю, указано местонахождение всех шести Костей. Было указано… И я никогда не поверю, что ты сожгла древние книги, не прочтя их и не запомнив того, что следовало запомнить.

– И ты надеешься заставить меня…

– Я не стану тебя заставлять, – перебил ее старик. – Ты мне поможешь сама.

Такая самонадеянность! И такая уверенность в голосе… Арина с усилием улыбнулась. Он, казалось, не заметил ее улыбки.

– Ты ведь помогала красному магу неверных, царевна. Кстати, где он сейчас? Что с ним? И что сталось с колдуном татарского хана? И куда подевались Кости Силы, принадлежавшие этим колдунам? И как поживает твой супруг-горбун?

Этот старик действительно был хорошо осведомлен. Слишком хорошо. Надо полагать, верные ему люди имелись не только в никейском дворце. Похоже, тайные соглядатаи Хасана примкнули и к войску Феодорлиха. Возможно, они были и в орде хана Огадая. Быть может, кого-то из иноземных купцов, добиравшихся до Острожца, тоже интересовала вовсе не торговля. Что ж, старцу Горы служат не одни только низариты. Особенно деньгам старца…

Арина облизнула сухие губы.

– То, что я кому-то помогала, еще не значит, что я стану помогать тебе, – негромко, но твердо сказала она. – Я должна знать, что получу за свою помощь. И я должна быть уверена, что не буду обманута. Пока я тебе не поверю, ты ничего от меня не узнаешь.

Хасан вздохнул:

– Послушай, царевна, мне ведь и так о многом уже известно. Я достаточно долго наблюдал за битвой под стенами крепости, которой владеет твой муж. Силу, использованную там, трудно было не почувствовать.

– Интересно, и как же ты наблюдал? – спросила Арина.

– Перестань, – поморщился старый сарацин. – Тебе хорошо известно: опытный чародей всегда найдет способ незаметно следить за другими чародеями, которые перестают скрывать свое могущество и слишком увлекаются борьбой друг с другом. Я знаю, сколь сильные маги участвовали в сражении. И мне нетрудно было понять, что в их распоряжении имелось три Кости.

Старик замолчал, словно приглашая к разговору. Арина, подумав, воспользовалась безмолвным приглашением.

– Почему же ты сам не вступил в битву за Кости? – задала она свой вопрос.

Хасан нахмурился.

– Потому что у меня нет такой армии, какую смогли собрать неверные.

Арине вновь пришлось приложить некоторое усилие, чтобы заставить непослушные губы раздвинуться в улыбке.

– А говорят, будто у Старца Горы семьдесят тысяч воинов, готовых отдать за него жизнь.

– Ты права, Арина, мои фидаины готовы жертвовать собой по одному моему слову. Однако их количество сильно преувеличено. На самом деле низаритские земли не способны прокормить большое войско. К тому же мои фидаины не столько воины, сколько убийцы, обученные подкрадываться к жертве, наносить смертельный удар и – если нужно – умирать. В открытом бою они не выстоят против вражеского строя. Тысяча опытных убийц не одолеет в поле тысячу опытных воинов.

– Не выстоят, – охотно согласилась Арина, – не одолеет.

* * *

Дым лениво вился над головой гречанки. В дыму негромко звучал скрипучий голос старика:

– Итак, три Кости Силы уже находятся в надежных руках, из которых их не так-то просто вырвать. Возможно даже, все три магических артефакта скоро будут принадлежать одному чародею, утраивая его силу. А может быть, уже принадлежат?

Взгляд пронзительных глаз полоснул по гречанке.

– От кого ты бежала, царевна?

На этот раз Арина промолчала.

– Что ж, ладно… – Хасан продолжал, как ни в чем не бывало. – Четвертая Кость – у меня. Пятая… За пятой уже отправились верные мне люди.

– Куда? – быстро спросила Арина. – Куда они отправились?

– Туда же, где ты сама надеялась найти Кость Силы, – усмехнулся Хасан. – На твое счастье, они заметили тебя прежде, чем ты попала под меч и конские копыта.

Заметили? Арина вспомнила две белые фигуры, бросившиеся на нее с оружием из-за камней. Это называется «заметили»? Хотя…

Может быть, они вовсе и не на нее набросились? Может быть, на ее преследователя? Она как-то не особенно и задумывалась на этот счет, когда пускала в ход боевую магию.

– А поскольку мои люди – это мои глаза и уши, – неспешно и негромко говорил Хасан, – то тебя, царевна, увидел и я.

Да, сильный маг способен смотреть чужими глазами и слушать чужими ушами. А старик, сидевший перед ней, был явно колдуном не из слабых.

– И именно я открыл тебе дорогу к спасению.

Верно. Только дорога эта все больше и больше напоминала Арине путь из огня в полымя.

– Мои фидаины скоро доберутся до пятой Кости. Но вот о шестой я пока ничего не знаю. Зато о ней должно быть известно тебе. А если мне удастся собрать хотя бы три Кости Силы из шести, со временем можно сразиться и за остальные. Или заключить с владельцем остальных артефактов союз на равных условиях. Временный союз – до того момента, когда будет удобно избавиться от союзника.

– И мне ты тоже предлагаешь такой союз? – Арина попыталась разглядеть сквозь дым глаза собеседника. – Ждешь, что я подскажу, где искать шестую Кость, и перестану быть нужной?

– Я пока ничего тебе не предлагаю, царевна. Я просто объясняю, что у тебя нет выбора. Мне нужно заглянуть в библиа матогика. Но поскольку древних книг больше не существует, а написанное в них теперь хранит твоя память, придется перелистать ее.

– У тебя есть способ открывать мысли и память чародеев помимо их воли?

Арина снова попыталась приподняться. Без особого, впрочем, успеха.

– Есть, – коротко ответил Хасан.

Его руки погнали на нее новую волну дымного тумана – еще более густого и плотного, чем прежде.

– И как же ты принудишь меня? Твои угрозы меня не устрашат. Пыток я тоже не боюсь.

– Знаю, – седая борода шевельнулась, обозначив улыбку, – все это я хорошо знаю.

Приторный дым укрыл гречанку сплошной завесой, словно снежными сугробами завалил, словно обложил невесомой дурманящий ватой. Стало трудно дышать, думать и сопротивляться. Потом, наоборот, дышать стало необычайно легко. А вот сохранять ясность мысли и противиться чужой магии – почти невозможно.

– Но разве речь идет о принуждении? – продолжал Хасан. – Добро пожаловать в крепость хашишинов, как называют нас неверные и незнающие. Вкуси нашей радости, царевна Арина. Раздели с нами наслаждения, на которые столь скудна обычная человеческая жизнь.

Старец издал сдавленный смешок, похожий на воронье карканье.

На воронье? На карканье?

Арина почему-то зацепилась за эту назойливую мысль. И мысль неожиданно возымела действие.

Старец за плотными молочными клубами буквально на глазах превращался в огромного седого ворона. Или не он превращался, а Арине лишь так казалось? Происходило ли это в реальности, был ли это морок, или вместе с пьянящим дымом исподволь к ней подступало безумие?

Она не знала. Она ничего уже не знала и мало что понимала. Она видела лишь, как перед дымящейся жаровней восседает, раскинув крылья, большая седая птица с бородой. Крылья птицы медленно шевелилось, насылая на Арину все новые и новые белесые волны. Клюв открывался и закрывался. Седой ворон говорил с нескрываемой насмешкой и с сильным гортанным акцентом.

– Тебе понравится, царевна. Я приготовил для тебя лучший гашиш, сдобренный магией и воскуренный на Кости Силы. Мой гашиш способен вбирать сочащуюся из Кости мощь, не пробуждая ее по-настоящему. Он поглощает, растворяет и обращает в дым лишь малую толику Силы. Но и такая смесь способна отправить в страну грез даже сильного чародея.

Слово за словом… Арина еще могла слушать и слышать, могла даже кое-что осознавать из сказанного старцем-птицей. Но пошевелиться она уже не могла. Ленивые белесые струйки опутывали ее надежнее татарского аркана, сладковатый ароматный дымок заполнял нос и рот, смыкал уста, вытягивал последние остатки сил и высасывал невысказанные заклинания.

– Да, я не смогу проникнуть в твои сокровенные мысли и в твою память, но мой гашиш одурманит и подчинит тебя. Сам по себе гашиш – коварная и опасная вещь. Смешанный с магией – он опасен вдвойне.

Глаза Арины зудели и слезились, дыхание участилось, в груди бешено колотилось сердце. И – пот, проступающий на лбу и спине. И – холодеющие руки. И – отнимающиеся ноги…

Проклятый дым! Проклятый старик! Проклятая птица! Арина неподвижными глазами смотрела на бородатого старца-ворона. В расширенных зрачках отражались тлеющие угли. Мысли текли медленно. Мысли были ни о чем. Связных мыслей уже почти не оставалось.

– Ты выдержишь любые пытки, но ты не сможешь отказать себе в наслаждении, которое дарит пропитанный магией гашишный дым и которое ты сейчас изведаешь. Ты воспротивишься чужой воле, но сумеешь ли ты устоять перед собой? Вряд ли, царевна… Скоро ты сама будешь молить о том, чтобы тебя впустили в курительную комнату. И это случится раньше, чем отголоски Силы, открывшей мою Тропу, докатятся до кого-либо из умеющих слышать и чувствовать.

С превеликим трудом она отвела глаза от седой птицы. Увидела конскую голову на ковре. Полголовы. Рваные ремешки сбруи, густеющие потеки крови…

Лошадиная морда улыбалась ей, скаля крупные желтые зубы. Между зубов тоже сочилась кровь. Мертвая лошадиная морда смеялась над ней. Нет, не только смеялась. Шевелились губы, поросшие длинным жестким волосом. Губы говорили голосом белого ворона, который вещал голосом старца:

– За возможность вдохнуть дурманного аромата еще раз ты расскажешь мне всё. Так случается со всеми – и с слабыми, и с сильными. С первыми – чуть раньше, со вторыми – чуть позже. Я готов подождать. Немного, но готов. Твои знания того стоят, царевна Арина.

Мягкие ковры под ней и вокруг нее покачивались и убаюкивали. Приторный дым больше не вызывал тревоги. Теперь Арина вдыхала его с удовольствием, с радостью и жадностью. Она охотно открывалась ему, и сама становилась им. Состояние неземного блаженства овладевало каждой частичкой ее тела. Покой и нега захлестывали гречанку ласковыми волнами. И каждая последующая волна была сильнее предыдущей.

Сознание Арины медленно уплывало вслед за клубящимися струйками. Уплывало туда, откуда так не хочется возвращаться.

* * *

Зигфриду повезло. Он не разбился о скалы и не расшибся о воду, показавшуюся в момент падения твердой, как гранит.

Холодная черная вода больно ударила по ногам, опрокинула, вырвала из рук ларец с Черными Мощами, залила нос и уши, потянула ко дну. Но Зигфрид оттолкнулся от каменистого дна и выбросил тело вверх.

Вынырнул. Глотнул воздуха. Осмотрелся. Нашел, что искал. Схватился одной рукой за покачивающийся на слабой волне ящичек с лямками. К счастью, колдовской кристалл оказался не настолько тяжелым, чтобы утопить деревянный ларец.

Гребок, второй, третий… Река, над которой стоял заброшенный языческий храм, была широкой, но спокойной. Сильного течения не ощущалось, опасные водовороты не влекли вниз. К тому же плотно закрытый сундучок, как огромный поплавок, помогал Зигфриду держаться на воде. Единственное, что могло представлять угрозу – это погоня.

Барон оглянулся. Погоня была.

– Ал-л-ла!..

Два белых силуэта мелькнули в ночи. Сарацины бросились с обрывистого склона почти одновременно. Один упал на камни и расшибся насмерть. Второй допрыгнул до воды, но так и не выплыл. То ли неудачно нырнул, то ли запутался в своих длинных одеждах.

Пролетела, словно чья-то неупокоенная душа, очередная фигура в развевающейся белой накидке. Нелепо перекувыркнулась в воздухе. Ударилась о воду плашмя, спиной. Все ясно: еще один труп.

Зато четвертый сарацин благополучно вынырнул. Пятый – тоже. Оба били по воде руками и ногами, поднимая тучи брызг. Сразу видно: пловцы неважные. Да и много ли наплаваешь в широких просторных одеяниях, которые, намокнув, липнут к телу и сковывают движения.

Больше преследователей не было. Странно. А что же люди-тени? Они-то в воду не прыгали. Почему? Неужели сарацины всех перебили?

Нет, не всех.

Зигфрид различил на берегу три черных силуэта. Спуститься так быстро человеку было не под силу. Значит, эти трое изначально ждали здесь. В битве они участия не принимали и не могли ничего знать о том, что происходит наверху. Видимо, однорукий колдун специально оставил их под обрывом. Зачем? Да затем, чтобы не дать уйти какому-нибудь безумцу, который, спасая свою жизнь и Черные Мощи, отважился бы прыгнуть в реку! Однорукий маг оказался очень предусмотрительным противником.

Зигфрид энергичнее заработал руками и ногами, толкая ларец перед собой. Когда барон оглянулся еще раз, сарацины отставали. Они что-то кричали взахлеб, отчаянно лупили руками по воде, но от-ста-ва-ли! А воины однорукого колдуна все еще возились на берегу. И не понять, что они там делают. Разуваются? Раздеваются?

Неважно! Зигфрид полностью сосредоточился на темнеющей впереди полоске противоположного берега. Который все ближе. Ближе… Одна рука барона вцепилась в лямку лакированного ларца, вторая – загребала размеренно и широко, ноги помогали телу отталкиваться от воды.

Вот и стремнина на середине реки. Несильная, впрочем: Зигфрид без особого труда одолел и ее.

А потом…

Короткие вскрики за спиной заставили его снова обернуться. От увиденного Зигфрид едва не захлебнулся.

Сарацин позади уже не было. Лишь чалма, смотанная из длинной плотной ткани, покачивалась на волнах. Утонули? Оба? Сами? Или им в этом поспособствовали? Скорее – второе. Три черных силуэта были уже не на берегу – в реке. На реке. Над рекой… Они не плыли, нет. Человекоподобные тени бежали! Вернее, бесшумно скользили по водной глади, словно невесомые призраки.

Но как?!

Как такое возможно?

Неужели магия? Зигфриду стало не по себе. Неужели за ним гонятся сразу три колдуна?

Темные фигуры, едва различимые в ночи, быстро приближались, гораздо быстрее, чем способен был плыть Зигфрид. Люди-тени двигались, будто охотники на лыжах в зимнем лесу.

На лыжах? Стоп-стоп-стоп! Пригнувшиеся тела. Раскинутые руки поддерживают равновесие. Ноги широко расставлены. А на ногах что?

Только теперь барон разглядел плоские полуутопленные конструкции – то ли из оструганных дощечек, то ли из камышовых связок. Вот в чем дело! Передвигаться по воде черным воинам помогала не магия, а небольшие округлые плотики, привязанные к каждой ноге[37]. Наверное, чтобы вот так ловко управляться с подобными «лыжами», потребовались годы тренировок. Что ж, это время не было потрачено зря: преследователи уже почти достигли середины реки.

Зигфрид постарался плыть как можно скорее. До противоположного берега оставалось не так далеко. А там, за небольшой травяной полянкой – спасительные заросли. Кусты, деревья. Там можно укрыться. Там он, по крайней мере, будет чувствовать себя увереннее, чем в воде.

Барон оглянулся еще раз. Нет! Не спастись! Не успеть! Не добраться первым! Преследователи окружали его словно акулы добычу. Один держался сзади, второй заходил справа, третий скользил слева.

Что ж, ладно… Зигфрид перестал грести и открыл крышку ларца. Заполненный водой сундучок тут же перевернулся набок. Теперь Черные Мощи удерживала внутри только рука Зигфрида. Если его утопят, то и Реликвию потом долго придется искать в донной тине.

Наверное, его не стали топить именно по этой причине: люди-тени не хотели терять колдовской кристалл. Видимо, однорукий колдун объяснил своим приспешникам, ради чего задумано ночное нападение и что ожидает того, по чьей вине магический артефакт будет утрачен. Это хорошо. Плохо другое: перестав двигаться, Зигфрид почувствовал, насколько холодной была вода, стекавшая с предгорий. А ведь он находился в реке уже довольно долго.

Холод начинал сковывать члены. А темные силуэты держались буквально в нескольких шагах от него. Да уж, шагах! Кто бы мог подумать, что простой смертный способен вот так запросто расхаживать по воде…

Барон завертел головой, стараясь уследить за всеми преследователями сразу. До чего же все-таки он был беспомощен сейчас перед ними.

Воины в черных одеждах уже вытянули из-за спин затемненные клинки, однако пускать в ход оружие не спешили. Просто скользили рядом. Пугали? Зачем? Что они задумали?

Зигфрид улыбнулся посиневшими губами. А ведь ясно что! Его вынуждали подплыть к берегу. Вот только барон туда больше не рвался. Теперь-то незачем. Живым его все равно не отпустят. Как только он выберется из реки, все закончится. Его самого убьют, Мощи заберут. И что он мог сделать с голыми руками против трех мечей? Только утопить кристалл. Причем желательно там, где поглубже.

Левую лодыжку уже сводило судорогой. Зубы стучали от холода. Зигфрид фон Гебердорф понимал, что жить ему осталось недолго.

Барон прикрыл глаза, вспоминая молитвы и готовясь к смерти.

* * *

Что-то просвистело над головой. Да, точно, тихий свист и – сразу же – всхрип сзади. И всплеск совсем рядом.

Зигфрид открыл глаза, обернулся. Ага, один из преследователей попытался незаметно подобраться к нему. Но не смог. Не успел.

Не дали?

Человек-тень барахтался так близко, что до него можно было дотянуться рукой. Нелепо дергались широкие плотики, привязанные к ногам: теперь они больше мешали, чем помогали своему хозяину. Руки отчаянно загребали воду.

Черный воин то ли бился в агонии, то ли пытался удержаться на плаву. Нет, пожалуй, все же первое: из черной ткани где-то под правым ухом торчала острая изогнутая пластина чуть больше ладони. Она не была похожа на стальные звезды, которые метали люди-тени, а напоминала, скорее, полумесяц с дополнительным плоским «зубом» на вогнутой стороне. Вот этот-то зуб и вошел в шею человека-тени. Глубоко так вошел. И зуб, и заточенный конец полумесяца.

Но откуда взялась эта странная пластина? Откуда прилетела? Неужели с берега?

Да, именно туда устремился один из преследователей Зигфрида. Второй заскользил по воде к барону.

Что-то мелькнуло в воздухе. «Лыжник» с мечом, направлявшийся к берегу, завалился на бок и тоже судорожно заколотил по воде руками и ногами. Затих. Ушел под воду. Исчез из виду.

Снова свист. Еще одна метательная пластина, вертясь, пролетела над Зигфридом. Однако третий воин в черных одеждах сумел уклониться.

Если магический кристалл нельзя захватить и преподнести однорукому колдуну, значит, он не должен достаться никому. Видимо, так рассудил человек-тень, занося клинок над головой Зигфрида. Однако у барона были иные соображения на этот счет.

Вытянувшись в воде, Зигфрид лягнулся, как норовистая лошадь.

Всплеск, брызги…

Противника он достал первым. Нога скользнула по краю плотика-лыжи. Задела едва-едва, но и слабого толчка хватило, чтобы черный воин утратил равновесие. Ненадежная опора дернулась в сторону, чуть приподнялась, и человек-тень, взмахнув руками, упал на спину. На миг скрылся под водой. Но только на миг.

Своего меча он не выпустил. Удерживая оружие одной рукой, другой быстро высвободил ноги. А вот доплыть до Зигфрида уже не успел. Изогнутая пластина, похожая на кривой кинжал без рукояти, вновь рассекла воздух. На этот раз метательный снаряд достиг цели.

Ударил в торчавшую над водой голову в промокшей черной маске. Попал в висок.

Голова исчезла. На поверхности воды расплылось темное пятно и забулькали пузыри.

И – всё. И – тишина.

На берегу, где укрывался неведомый метатель серповидных пластин, никого видно не было. Над самой водой лениво покачивалась невысокая трава, чуть дальше сплошной стеной стояли заросли кустарника и кривых деревьев. Видимо, там и прятался…

Кто? Союзник? Или новый враг?

Зигфрид оглянулся. Его никто больше не преследовал, но с противоположного берега, над которым возвышался силуэт многоярусной башни, еще доносились крики сражающихся. Значит, обратно дороги нет. Да и не доплыть ему уже туда: судорога все сильнее скручивала ногу.

Оставаться в холодной воде – верная смерть.

А не оставаться? Мог ли он позволить себе выбраться на берег и вытащить Черные Мощи? Мог, если тот, кто помог ему избавиться от погони, сам не охотится за Реликвией.

Охотится или нет? Вот что следовало выяснить в первую очередь.

В прибрежных зарослях по-прежнему не было видно ни души. И Зигфрид решился. Медленно-медленно поплыл к берегу, пряча голову за ларцом. Какая-никакая, а все же защита от серповидной смерти…

Сведенную судорогой лодыжку нещадно ломило. Но вот ступни утонули в мягком и вязком слое ила. Зигфрид остановился по горло в воде, яростно растирая ноющую ногу.

Все, хватит, дальше пока – ни шагу.

Конечно, вести переговоры в таком положении не очень удобно. Но пока ситуация не прояснилась, лучше уж так. В случае опасности он просто забросит Мощи подальше в воду, и пусть с ним делают, что хотят.

– Эй! – позвал барон, осторожно выглядывая из-за лакированного бока ларца. – Кто здесь?

Зигфрид до боли в глазах всматривался в переплетение кустов и деревьев. Но его спаситель прятался не там. Он оказался гораздо ближе. И притом не один.

Трава шевельнулась у самой кромки воды. Пять фигур поднялись над рекой в нескольких шагах от Зигфрида. Будто из-под земли выросли.

– Проклятье! – только и выдохнул барон.

Глава 9

– Князь Угрим Ищерский желает говорить!

Тимофей кричал громко, зычно, во все горло. Как велел князь. И что велел. Тимофей кричал по-татарски. И…

– Князь Угрим Ищерский желает говорить!

И по-немецки кричал тоже.

Сам Угрим молчал, призывно подняв над головой руку. Князю не пристало драть глотку. А поднятая рука волхва в любой момент могла поставить магическую защиту или, если потребуется, нанести смертельный удар. У ног Угрима лежали две Черные Кости в прозрачных кристаллах. Два трофея. Две Кощеевы руки.

Открытая князем Темная Тропа вывела их на пустующую, пока еще пустующую, переправу через Ищерку. Аккурат посреди реки, по берегам которой уже выстроились для битвы войска степняков и латинян.

Их появления здесь не ждали. Угрим и Тимофей оказались между взбудораженными армиями, как два зернышка, зажатые в гигантских жерновах. И с жерновами этими следовало вступить в переговоры, не выказывая ни капли страха.

Тимофей старался.

– Князь Уг-рим И-щер-ский!..

Слева, под пестрыми латинянскими стягами – сплошная линия щитоносцев. Лес пик. Арбалетчики с заряженными самострелами. Закованные в латы рыцари, готовые в любой момент сорваться в атаку.

– …же-ла-ет!..

Справа ветер треплет бунчуки из конских хвостов на копейных древках и длинных шестах. Лучники Огадая достают стрелы с узкими бронебойными наконечниками. Выстраивается для боя панцирная конница степняков.

– …го-во-рить!

Татарские ряды разомкнулись первыми. К переправе выдвинулась группа нукеров. Под девятихвостным ханским бунчуком ехал невысокий всадник в крепкой броне. С позолоченого шлема свисал пышный хвост черно-бурой лисицы. Забральная личина-тумага была поднята, и Тимофей рассмотрел под ней скуластое лицо наездника. Раскосые глаза смотрели недоверчиво. На тонких губах застыла кривая улыбка. Чуть подрагивали реденькие усики.

Хан был напряжен и насторожен. Со всех сторон Огадая прикрывали тяжеловооруженные нукеры, лучники за его спиной натягивали тугие татарские номо. Конечно же, великий хан должным образом позаботился о своей безопасности.

Среди степняков, сопровождавших Огадая, Тимофей заметил знакомое лицо. Бельгутай! Бывший ханский посол встретился с ним взглядом. Татарский нойон смотрел холодно, бесстрастно и недружелюбно.

– Огадай готов к переговорам, – удовлетворенно кивнул Угрим. – Дело пошло, и вряд ли теперь Феодорлих пожелает остаться в стороне.

– Князь Угрим Ищерский желает говорить!

Теперь Тимофей кричал только по-немецки. Угрим ждал, обратив взор в сторону латинянского воинства. Огадай приблизился и взмахом руки остановил своих воинов. Хан ждал тоже.

Ага, зашевелился, наконец, и латинянский строй. Раздались в стороны ряды щитоносцев и копейщиков. Раздвинулись рыцари. На переправу вступала императорская свита. От ярких гербовых одежд зарябило в глазах.

– Ну вот и его величество пожаловал, – усмехнулся Угрим. – Пусть подъедет поближе.

Феодорлих не выехал. Его, скорее, вывезли. Императора с двух сторон поддерживали в седле оруженосцы. Понятное дело: после достопамятных событий на берегу Дуная Феодорлих был еще слишком немощен, чтобы обойтись без посторонней помощи. Даже легкая броня, надетая на него, казалось, вот-вот сомнет могущественного властителя.

Под открытым бацинетом[38] виднелось осунувшееся лицо. Бледные впалые щеки, свежие шрамы, черная повязка через левый глаз… Ослабевший император имел мало общего с тем грозным монархом, которого Тимофей знал прежде. Впрочем, властный блеск уцелевшего глаза свидетельствовал о том, что Феодорлих не сломлен окончательно.

– А ведь ему уже лучше, – заметил Угрим. – Видимо, Михель все это время заботился не столько о том, чтобы Феодорлих не погиб от ран, сколько о том, чтобы он не поднялся с постели. Теперь же, когда Михель мертв и чары рассеялись, его величество быстро пойдет на поправку.

Стрелки императора держали наизготовку взведенные арбалеты. В руках рыцарей поблескивала обнаженная сталь. Конные телохранители с большими щитами плотно обступили своего господина. В чем в чем, а в легкомыслии Феодорлиха упрекнуть было нельзя. Как и Огадая, впрочем.

Татары и латиняне настороженно наблюдали друг за другом, но с еще большей опаской они поглядывали на Угрима. И на Черные Кости у его ног.

Первым заговорил Феодорлих.

– Вы без свиты, князь? Только с толмачом? – голос императора был тихим и насмешливым. Это был голос больного человека. Больного, но выздоравливающего. – Не очень-то разумно с вашей стороны появляться здесь без охраны.

Тимофей перевел слова императора. Затем – невозмутимый ответ князя:

– В данный момент я не нуждаюсь в охране, ваше величество.

– В самом деле? – единственный глаз Феодорлиха сверлил Угрима. – А может быть, у вас просто не осталось воинов?

– У меня есть Черная Кость, – все так же спокойно отвечал князь. Тимофей переводил. – И не одна, прошу заметить.

Угрим кивнул себе под ноги.

– Этого достаточно, чтобы остановить на этой переправе любого из вас. Остановить или умертвить.

– Тумфи! – с татарской стороны выехал Бельгутай. – Великий хан желает знать, о чем твой коназ говорит с Хейдорхом.

– Князь объясняет, что может дать отпор и вам, и латинянам, и что для этого ему не требуется большая дружина, – ответил Тимофей на языке степняков.

– Правда? – теперь уже сам Огадай, подъехав ближе, вступил в разговор. Голос хана прозвучал глухо и надменно. – А если стрелы полетят в твоего коназа с обеих сторон? Если мои нукеры и его, – хан кивнул на императора, – воины атакуют вас вместе?

Тимофей перевел слова Огадая. Спросил, не удержавшись:

– Княже, такое возможно? Чтобы они – вместе?

Угрим ответил. Сначала ему:

– Едва ли они на это решатся. Друг другу хан и император доверяют сейчас не больше, чем мне. К тому же они не знают, на что способен чародей, у которого имеется не одна Кость, а больше. Я бы на их месте поостерегся нападать. Или сделал бы это сразу, не вступая в переговоры.

Затем князь заговорил, обращаясь к хану:

– Возможно, у меня и не хватит сил, чтобы противостоять двум вашим армиям сразу, – переводил Тимофей слова князя. – Но уничтожить вас двоих я всегда успею.

Теперь заволновался Феодорлих.

– Князь, я не понимаю, что вы обсуждаете с ханом, – заметил император. – Это не очень вежливо и это небезопасно.

Угрим, выслушав перевод, усмехнулся.

– Теперь ты видишь, Тимофей, что союз между Феодорлихом и Огадаем невозможен, – негромко произнес князь. – Если их не объединит кто-то третий…

Слова были сказаны, но губы Угрима продолжали шевелиться, будто он все еще обращался к толмачу. Заклинание! – вдруг понял Тимофей. Ищерский волхв творил волшбу. Латиняне и татары поняли это мгновением позже, когда…

Молниеносное движение. Взмах княжеских ладоней.

Руки Угрима стремительно вычертили в воздухе две коротких извилистых черты. Темно-синие росчерки волховского знака вспыхнули прежде, чем телохранители императора и хана успели среагировать. То есть они-то, конечно, среагировали. Но это уже не имело значения.

Из взрезанной ткани пространства ударил сноп синих искр. Под искры попали четверо. Феодорлих и Огадай, Угрим и Тимофей.

* * *

Запоздало щелкнули спусковые механизмы арбалетов. Зазвенели тетивы тугих татарских луков. Нукеры и рыцари атаковали с двух сторон сразу.

Что произошло дальше, понять было трудно. Мир вокруг замер. Весь мир. Уснул. Умер. Оборвались крики, смолкли звуки.

Десятки выпущенных стрел и болтов зависли в воздухе. Стальные жала не достали до Угрима и Тимофея каких-то двух-трех локтей.

Стрелы, люди и кони – все остановилось в незавершенном движении.

Тимофей ошалело завертел головой. Он видел горящие злобой глаза, раззявленные рты, искаженные лица, разрываемые удилами лошадиные пасти. Шпоры, до упора вошедшие в конские бока. Поднятые над головами клинки и опущенные копья. Застывшие стяги, бунчуки, плащи, плюмажи…

Две рати неподвижно стояли по берегам реки. Две свиты, ринувшиеся в бой, тоже были остановлены магией Угрима. Оруженосцы, удерживавшие немощного императора в седле, обратились в окаменевшие подпорки. Замер Бельгутай с занесенной саблей. Вздернутая на дыбы лошадь нойона так и осталась стоять на задних ногах.

Под действие чар не попали лишь те, кого окатило синими искрами.

– Не нужно волноваться, – успокоил князь. – Это не боевая магия. Пока – не она.

Император и хан переглянулись.

Тимофей постарался взять себя в руки и собрался перевести слова князя, но…

– Урус, ты говоришь то, что я слышу?! – Огадай недоверчиво смотрел на Угрима. – Или это часть твоего колдовства?

– Конечно же, это колдовство, – хмыкнул Угрим. – Но благодаря ему ты понимаешь мои слова, а я – твои.

– Я тоже понимаю! – ошарашенно пробормотал Феодорлих. – Вас обоих понимаю. Без него!

Император кивнул на Тимофея. Тимофей так и застыл с открытым ртом, не произнеся ни слова. Похоже, в услугах толмача здесь больше не нуждались. Угрим говорил по-русски, Феодорлих произносил слова на немецком, Огадай разговаривал по-татарски, но никто при этом не испытывал никаких неудобств. Все трое в самом деле понимали друг друга. Без него…

– Не совсем так, ваше величество, – снова заговорил Угрим. – Чужая речь кажется нам понятной как раз потому, что среди нас находится опытный толмач, долго и усердно изучавший языки. Его знания помогают нам сейчас и, надеюсь, будут помогать впредь.

Взгляд единственного глаза Феодорлиха скользнул по Тимофею и вновь уперся в Угрима. Подозрительный, настороженный взгляд.

– Вообще-то есть и другие способы общаться без помех при помощи магии, – пожал плечами князь-волхв, – но, во-первых, они потребуют от меня больших затрат сил, а во-вторых…

По губам Угрима скользнула кривая усмешка.

– Во-вторых, я не думаю, что эти способы пришлись бы вам по душе.

Кажется, этот вопрос был исчерпан. Но оставались другие.

Огадай провел рукой по шее своего застывшего коня. Недоуменно тряхнул лисьим хвостом на шеломе.

– Что происходит, колдун? Почему все вокруг стали подобны камню?

Тимофей покосился на Бельгутая. Однажды, в подземельях Острожца, Угрим остановил для татарского нойона течение времени. Но тогда был один Бельгутай, а теперь… Неужели теперь князю под силу запереть во времени целый мир?

Все оказалось иначе.

– Я позволил себе изменить ход времени для нас четверых, – объяснил князь-волхв. – Долго это не продлится, надолго у меня не хватит сил. Но надеюсь, мы успеем договориться.

– Договориться? – прищурил глаз Феодорлих.

– Обычно договариваться старается слабейший, – заметил Огадай.

– Или умнейший, – парировал Угрим.

Хан скривился.

– Слишком умные могут оказаться слишком опасными. От таких умных лучше избавляться сразу.

Угрим неодобрительно качнул головой.

– Разве еще непонятно, что убить меня будет непросто?

– Скоро твое колдовство закончится, – оскалился Огадай. – Ты сам сказал об этом. А стрелы уже пущены.

Хан кивнул на застывшие стрелы, целившие в Угрима и Тимофея.

– Когда чары рассеются, стрелы полетят дальше, коназ.

Угрим улыбнулся.

– Верно – полетят. Только эти стрелы не опасны. Для меня…

Князь плавно двинул рукой. Висевшие в воздухе татарские стрелы и арбалетные болты латинян развернулись наконечниками к Огадаю. Хан невольно отстранился. Наконечники тоже чуть сдвинулись. Незримая сила притягивала их теперь к груди степняка.

– Когда чары рассеются, стрелы полетят дальше, – Угрим невозмутимо повторил слова хана.

Побледневший Огадай потянул из ножен саблю.

Тимофей схватился за меч.

Князь чуть шевельнул пальцем. Ханская сабля, наполовину уже обнаженная, намертво застряла в ножнах. Огадай дернул раз, другой. Ничего не вышло. Степняк прорычал что-то и отпустил оружие. Сабля, звякнув, скользнула обратно в ножны.

– Ты все равно умрешь, урус! – прохрипел хан.

– Даже если бы это случилось, моя смерть ничего не дала бы никому из вас, – спокойно ответил Угрим.

– Ну, так уж и ничего, князь? – вставил свое слово Феодорлих. – А ваша крепость? А Черные Мощи?

Угрим повернулся к императору и небрежно повел по воздуху ладонью, вновь верша легкое колдовство. Часть стрел, направленных на Огадая, медленно повернулась наконечниками к Феодорлиху. Император поджал губы и умолк. Глаз его величества блеснул затаенной злобой.

* * *

– Мой Острожец вам ни к чему, – сухо произнес Угрим. – Это небольшая крепость в глухом краю. Да и ищерские земли не настолько богаты, чтобы рисковать ради них. Вот Черные Кости – это да, это другое дело. Им, действительно, нет цены. Но сами вы никогда не сможете воспользоваться их силой. А ваши колдуны мертвы.

– Почему мы должны верить тебе, урус? – скривился Огадай.

Вопрос был неуместен. Потому что ответ был очевиден. Но Угрим все же ответил.

– Потому что это, – князь кивнул на магические кристаллы, – теперь принадлежит мне, а не им.

– При Михеле была помощница, – глаз Феодорлиха неотрывно следил за лицом Угрима. – Твоя бывшая жена… Царевна-колдунья… Арина Никейская… Она тоже?.. Тоже мертва?

Угрим качнул головой.

– Нет, но, полагаю, теперь Арина станет помогать другому магу. Если, конечно, сочтет нужным. В любом случае вам на нее рассчитывать больше не стоит. Она уже не на вашей стороне, ваше величество.

– А вы, князь? Разве о вас можно сказать иначе?

Князь-волхв улыбнулся:

– Это будет зависеть только от вас.

– Вообще-то ты пришел к нам, урус, – прищурился Огадай, – не мы к тебе.

– Потому что вы ко мне прийти бы не смогли, – без заминки ответил Угрим. – Я же могу достать вас в любое время и в любом месте. Советую никогда не забывать об этом.

Хан недовольно поморщился. Но сдержался.

– И все-таки, коназ. Это ты нас позвал. Ты захотел говорить с нами. Значит, ты нуждаешься в нас больше, чем мы в тебе.

Угрим вздохнул:

– На самом деле, мы все одинаково нуждаемся друг в друге. Просто я сделал первый шаг.

– И чего ты хочешь?

– Да, в самом деле, скажите, наконец, чего ты хотите, князь? – присоединился к хану Феодорлих.

Угрим удовлетворенно кивнул.

– Обязательно скажу. Сейчас я владею силой, какой не смогли достичь ваши колдуны, – взгляд князя вновь скользнул по Черным Костям. – Но одной магии не всегда бывает достаточно.

– И вы рассчитываете на наши войска? – насмешливо бросил Феодорлих. – Я правильно вас понимаю, князь?

– Как и вы можете рассчитывать на меня. Если мы придем к соглашению.

– Рассчитывать в чем? – вмешался хан. – Что ты можешь предложить тому, у чьих ног уже лежит весь мир?

Угрим покачал головой:

– Не весь, далеко не весь. Даже не его половина. И даже не четверть. Но ведь это можно исправить. Вы потеряли своих чародеев. Я могу их заменить. Если две ваши армии сольются в одну, и если к ним будет приложена моя магия и сила Черных Костей, всех Костей, которые имеются у меня, никто в этом мире уже не сможет нам противостоять.

– Нам? – скривился Огадай.

– Нам. Мир ведь можно делить. Почему бы миру не иметь двух повелителей? Властителя Запада, – Угрим выразительно глянул на Феодорлиха. – И властителя Востока…

Взгляд князя уперся в лицо Огадая.

– Властитель у мира должен быть один, – хмуро заметил хан.

– Так считали многие, но никому еще не удавалось добиться желаемого. Всего мира одному не завевать и уж тем более не удержать за собой. А полмира – это тоже немало. Это больше, чем сейчас имеет каждый из вас. Это больше, чем все ваши владения, объединенные вместе.

– Но позвольте, князь, если мир будет поделен между нами, что в таком случае достанется вам? – усмехнулся Феодорлих. – Вероятно, Черные Мощи, до которых вы еще не добрались и которые рассчитываете получить с нашей помощью?

Угрим кивнул.

– У каждого свои цели, ваше величество.

– И каждая цель имеет свою цену, – глаз императора блеснул, словно алчное око ростовщика. – Расширение границ и новые земли – это все, что вы можете предложить нам за помощь?

– А этого мало?

Феодорлих опасливо покосился на Огадая, чуть помедлил с ответом, но все же заговорил, осторожно выбирая слова:

– Если речь идет о единении силы шести Реликвий, – тогда да, тогда мало.

Огадай кивнул, давая понять, что тайна древних артефактов известна и ему:

– Черные Кости, собранные вместе, даруют бессмертие, ведь так, колдун?

– Так, – признал Угрим.

– А почему бы вечную жизнь не поделить тоже, а, урус? Как мир?

– Это справедливо, – поддержал хана император. – Мой придворный маг был согласен на такие условия.

– И мой шаман сулил мне бессмертие, – Огадай впился в лицо Угрима цепким взглядом.

Лицо князя-волхва оставалось спокойным и невозмутимым. Черные глаза Угрима смерили обоих долгим, пристальным взглядом.

– Вы хотите жить вечно?

– Разумеется, князь, – холодно процедил Феодорлих.

– Было бы странно, если бы не хотели, – добавил Огадай.

Пауза длилась недолго.

– Что ж, если это плата за союз, я согласен, – произнес Угрим.

– Это хорошая плата за достойный союз, – улыбнулся император.

– И да поможет нам Тэнгри! – провозгласил хан.

– Значит, мы договорились?

– Да, колдун, считай, что мы договорились, – Огадай решительно тряхнул головой. Лисий хвост на татарском шеломе взметнулся, словно бунчук в руках торжествующего победителя.

– Условия приняты, князь, – удовлетворенно кивнул Феодорлих.

* * *

Тимофей в изумлении наблюдал, как три недавних противника приязненно улыбаются друг другу. Наверное, без магии все-таки здесь не обошлось. Наверное, какое-то скрытое, неявное колдовство все же придавало исподволь весомости и убедительности словам Угрима.

Наверное. Но не наверняка. Полной уверенности в этом у Тимофея не было. Вполне возможно, что никакого магического воздействия на чужую волю и не потребовалось. Когда разные люди вступают на одну дорогу, направлять уже никого не нужно.

– А теперь убери это, коназ, – Огадай указал на застрявшие в воздухе стрелы. – Иначе лишишься союзников, прежде чем воспользуешься их помощью.

В самом деле… Стальные наконечники все еще были нацелены на хана и императора.

Губы Угрима шевельнулись. Ладони опустились. Остановленные в полете стрелы обратились наконечниками к земле и замерли снова, будто подвешенные за оперения.

– Не забудьте успокоить свою свиту, – князь обратился одновременно и к императору, и к хану. – Так будет лучше. Для них.

Переговоры, во время которых толмач не произнес ни слова, закончились.

Рассеялись чары.

Мир ожил. Взорвался звуками.

Встревоженные крики, топот копыт, лязг стали… Нукеры хана и императорские рыцари с яростными криками устремились к Угриму.

Висевшие в воздухе стрелы сорвались с незримых крючков и отвесно ударили вниз. Мелькнули пестрые оперения. Тяжелые наконечники звякнули о камни.

Выпустить новые стрелы ни татарские лучники, ни арбалетчики латинян не успели.

– Стоять! – повелительный выкрик Огадая заставил степняков натянуть поводья и опустить луки. – Всем стоять!

Феодорлих остановил своих воинов властным взмахом руки.

Ханские телохранители и императорская свита отступили. Бельгутай осадил рванувшуюся вперед лошадь. Недоуменно переглянулись оруженосцы, поддерживавшие Феодорлиха. Две рати, сдвинувшиеся было с места, вновь застыли на берегах Ищерки.

Угрим удовлетворенно кивнул:

– Очень хорошо! Я вижу, вам можно доверять.

– Надеюсь, тебе тоже можно, урус?

– В самом деле, князь, очень хотелось бы на это рассчитывать.

Князь, хан и император все так же хорошо понимали друг друга без помощи толмача. Вернее, если верить Угриму, как раз благодаря присутствию толмача. Чары, наложенные волхом, похоже, надолго связали всех четверых.

– Мне незачем обманывать союзников, в которых я нуждаюсь, – усмехнулся Угрим. – Так что хватит пустых слов. Пора заняться делом.

– И с чего ты хочешь начать, колдун?

– Говорите, князь, мы слушаем…

Тимофей мысленно усмехнулся. Конечно, главенство Угрима в этом странном тройственном союзе никто признавать не собирался. Огадай и Феодорлих сейчас просто обращались к ищерскому князю за советом, как к наиболее осведомленному. Но ведь советуя, тоже можно приказывать.

– В Острожце, – Угрим кивнул на крепостные стены, возвышающиеся на скальном основании, – должен стоять сильный гарнизон. Сейчас его там нет.

Огадай и Феодорлих обменялись красноречивыми взглядами.

– В подземельях под городом спрятана Черная Кость, которую не вынести наружу, – невозмутимо продолжал князь. – Она нуждается в надежной охране. Острожец укрыт от чужого колдовства магическим щитом, но этого недостаточно. Крепости нужны защитники.

Хан и император переглянулись еще раз.

– Я предоставлю нужное количество рыцарей, – император ответил первым.

– Ты получишь моих нукеров, урус, – кивнул Огадай. – Что еще?

– Нужно найти Арину. И желательно поскорее. Она знает, как добраться до не принадлежащих мне… нам… пока не принадлежащих нам Костей. Этими знаниями никто не должен воспользоваться.

– Но вы, кажется, обмолвились, князь, будто Арина помогает другому магу? – нахмурился Феодорлих.

– Возможно, еще нет. Но она может ему помочь, если мы промедлим. Арина ступила на его Тропу и наверняка находится сейчас в его власти.

– Насколько силен этот чародей? – спросил император.

– Достаточно силен, если сумел открыть Темную Тропу. Этого невозможно сделать без Кости.

– Так значит…

– Это значит, что, справившись с ним, мы получим еще одну Черную Кость.

– Ты знаешь, где искать, урус? – вмешался Огадай.

Хан жаждал действия и не скрывал нетерпения.

– Знаю. И смогу указать дорогу. Причем самую короткую. Готовьте войска к походу. Прямо сейчас. Мы пойдем по Темной Тропе. Ваше величество, – взгляд Угрима вновь остановился на Феодорлихе, – распорядитесь взять лестницы и осадные щиты. Они нам пригодятся.

– Будет штурм?

– Скорее всего, да. За Кость придется погрызться, – улыбнулся Угрим.

– А требучет? – деловито спросил Феодорлих. – Камнеметная машина?

– Это лишнее, – с сожалением вздохнул князь. – Она слишком велика и громоздка. Такая махина не поместится на Тропе, а разбирать порок у нас нет времени.

– И куда же мы отправимся, коназ? – спросил Огадай.

– Туда где много гор, песка и жаркое солнце, – уклончиво ответил Угрим.

– Палестина? – удивленно вскинул голову Феодорлих. – Святая земля?

Угрим криво усмехнулся:

– Вообще-то я бы не стал называть эти земли святыми, ваше величество.

* * *

Тимофей выждал, пока окруженные свитой Огадай и Феодорлих удалятся каждый к своему воинству. И только потом спросил:

– Ты не боишься впускать в Острожец чужих воинов, княже?

– Нисколько, – усмехнулся князь-волхв. – Я впускаю в город воинов разных армий. Латиняне не позволят захватить крепость татарам. Татары помешают сделать это латинянам. К тому же ни те, ни другие не смогут без меня воспользоваться силой Кощеева тулова.

На берегах Ищерки ударили барабаны, взревели рога и трубы, зазвучали разноязыкие команды. Две великие рати перестраивались из боевого порядка в походный. Огадай и Феодорлих торопились. Было вообще-то из-за чего.

Тимофей задал еще один вопрос, не дававший ему покоя:

– Княже, скажи, кому Черные Кости могут даровать бессмертие на самом деле?

На миг Тимофею показалось, будто смоляные зрачки волхва взрезают его и выворачивают наизнанку.

– Тому, кто способен бессмертие взять, – не сразу ответил Угрим.

– Тебе?

Кивок. Сведенные брови…

– Мне.

– И всё?

Угрим холодно смотрел в глаза Тимофею.

– Если ты хочешь жить вечно, Тимофей, лучше откажись от этой затеи. У тебя все равно ничего не выйдет. Ты не искусен в колдовстве. Тем более в таком колдовстве. Тебе не пробудить силы Костей.

Тимофей покачал головой.

– Мне вечная жизнь не нужна. Но вот Феодорлих и Огадай…

– Ах, вот ты о чем, – в голосе князя послышалось облегчение. – Да, они считают, что им это необходимо. Они властвуют, а властвующим никогда не хватает времени вдоволь насладиться властью. Но на самом деле и у императора, и у хана шансов обрести бессмертие, о котором они так мечтают, не больше, чем у тебя.

– Ты им не сказал об этом…

– А разве им обязательно это знать? Михель ничего не говорил об этом Феодорлиху, татарский шаман – Огадаю. И это разумно. Когда стремишься с кем-то к общей цели, так удобнее. А когда цель уже достигнута – какая разница, что было сказано, а что нет?

– Но если Феодорлих и Огадай поймут? Если догадаются? И если объединятся против тебя?

Угрим улыбнулся, глядя куда-то вдаль.

– Для того, чтобы увидеть и понять очевидное, нужно иметь незамутненный взор и открытое сердце. А хан и император ослеплены мечтой о вечной жизни и полны недоверия друг к другу. Оба они в полной мере почувствовали вкус власти, оба они отравлены ею и оба жаждут большего. Бессмертия и половины мира им кажется мало уже сейчас. Каждый из них желает приложить к своему бессмертию власть над всем миром. Безраздельную, единоличную власть. Огадай и Феодорлих рассчитывают использовать друг друга, чтобы в итоге получить всё.

– А тебя, княже? – спросил Тимофей. – Тебя они тоже хотят использовать в своей игре?

– Нет, со мной они хотят договариваться честно. Любому, даже бессмертному властителю мира, нужен верный колдун, чтобы поддерживать власть и продлевать ее столь же долго, сколь долго продлится жизнь.

* * *

Просторные темно-зеленые плащи и островерхие соломенные шляпы – вот и все, что разглядел Зигфрид в первый момент. Пять длинных плащей, пять круглых шляп. Пять невысоких фигур у кромки воды. Рук и ног за плотной тканью, в которую кутались незнакомцы, видно не было. Лиц под низко надвинутыми широкополыми шляпами – тоже не различить.

Пожалуй, эти пятеро напоминали огромные грибы даже больше, чем кнехты князя-карпа.

Четверо – двое справа и двое слева – застыли в напряженной неподвижности. Но что-то подсказывало Зигфриду: каждый из них готов к молниеносному действию. В любой момент они могли прыгнуть в воду и в два счета добраться до него. Или вырвать из-под плащей и метнуть серповидные пластины, от которых не сумели спастись даже ловкие люди-тени, преследовавшие Зигфрида.

Только от одного из пятерых – того, кто стоял посередине, – веяло спокойствием, уверенностью и какой-то непостижимой, нечеловеческой несуетностью. Он-то и шагнул навстречу Зигфриду. Качнулась соломенная шляпа. Из-под широких полей блеснули узкие глаза.

Чужое лицо. Пристальный взгляд. Пристальный, властный, требовательный. Тишина и…

«Иди!»

К Зигфриду будто бы обратились из его собственной головы. Не словом. И, пожалуй, не совсем мыслью даже. Не привычной мыслью, по крайней мере. Не так, как привык мыслить сам Зигфрид.

«Иди сюда!» Голоса не было слышно. Не было слышно ни звука. Но был безмолвный приказ, которому невозможно противиться.

«Принеси ЭТО!»

И никаких сомнений в том, что именно «ЭТО». Какое именно…

Руки Зигфрида сами, без какого бы то ни было участия хозяина, аккуратно вложили Реликвию в покачивающийся на воде ларец и прикрыли крышку. Слабая надежда на то, что нежданных спасителей не заинтересуют Черные Мощи, рассеялась, как дым.

Нога Зигфрида вырвалась из вязкого илистого плена. Одна нога, за ней – вторая. И тоже – словно сами по себе.

Шаг, другой…

Превозмогая протестующий – «Не-е-ет! Остановись!» – голос рассудка, барон шел на зов.

Его звали чужие чары, колдовство и неведомая магия.

Он больше не чувствовал ни холода, ни болезненной судороги в левой лодыжке. Он вообще ничего уже не чувствовал. Только…

«Иди!» – настойчиво требовали от него. И это «Иди!» вело, влекло, неудержимо тянуло к берегу. К щелочкам глаз, неотрывно следившим за ним из-под легкой соломенной шляпы. К незнакомому колдуну неведомого народа.

Краем сознания Зигфрид отметил, что вода, только что плескавшаяся у подбородка, едва достает до груди. А вот – и вовсе по колено. А вот уже не мягкий ил, а трава пружинит под ногами.

Зигфрид не успел даже удивиться. Или попросту не смог.

Берег… Он стоит на берегу. Прямо перед чужеземцем, нанизавшем его на свой взгляд, как на копье. Стоит и не может отвести глаз. И не в силах стряхнуть чары.

Из-под плаща незнакомца выпросталась рука. Рука потянулась к ларцу.

«Дай!» – вонзилось в мозг. Пронзительные щелочки глаз поблескивали, словно заточенная сталь.

Тяжелый взгляд кромсал, давил и сминал. Из ларца стекала и капала вода.

«Открой и дай мне ЭТО!»

И снова Зигфрид не мог не повиноваться. И снова помимо воли пришлось выполнить чужой приказ.

Руки откинули лакированную крышку. На граненых боках кристалла блеснула влага. Казалось, Реликвия покрылась испариной в душном ларце. Под толстой прозрачной коркой, усеянной капельками-бисеринками, темнели мумифицированные останки. Черные Мощи. Источник великой силы для того, кто знает, как ей пользоваться.

Чужеземный колдун, вероятно, знал.

Глаза, удерживавшие Зигфрида в повиновении, на миг отвлеклись. Глаза алчно воззрились на кристалл, притянутые им, как прежде притягивали сами.

Зигфрид почувствовал, как спадает оцепенение. Прежде чем гипнотизирующий взгляд вновь обрел над ним власть, барон успел понять, что главное сейчас не сопротивляться и не драться, не нападать и не защищаться. Самым главным было не смотреть в эти страшные, высасывающие волю глаза.

Он отвернулся. Шарахнулся обратно к реке. Отдергивая ларец от тянущейся руки. Выхватывая кристалл из ларца.

Пустой ящик полетел в траву.

Зигфрид с тоской глянул назад. Бежать? Куда? Опять в холодную воду, где ждет верная смерть. Да и на противоположном берегу, если он каким-то чудом туда доберется, тоже ведь не будет спасения.

Тогда что? Биться здесь? Голыми руками? С пятью противниками сразу? С врагом, на которого нельзя даже смотреть. Потому что первый же взгляд, брошенный в его сторону, станет поражением.

Мысли порхнули перепуганными сойками. Решение было принято. Все то же решение. Верное и единственно возможное.

Утопить…

Зигфрид размахнулся, намереваясь зашвырнуть Мощи подальше от берега.

Утопить кристалл! Пока не поздно. Пока не пущены метательные серпы.

Серповидные пластины в барона не полетели. В него было брошено другое. Правда, сам Зигфрид фон Гебердорф не видел, как мелькнула в воздухе маленькая стрелка, похожая на стальной ивовый лист с мелкими зазубринами и с красным шелковым хвостом, заменяющим древко и оперение.

Едва коснувшись шеи жертвы, зазубренный наконечник коротко блеснул в ночи призрачным колдовским светом. Блеснул и погас.

Зигфрид почувствовал укол сзади, под затылком, там, где череп соединяется с хребтом. И – резкую боль, и – холод заговоренной стали, и – чужую волю, вливающуюся через эту боль и через этот холод.

На кончике неприметной метательной стрелки с матерчатым хвостом крылась не менее сильная магия, чем та, которую излучали глаза-щелки иноземного колдуна. А потому занесенная уже над водой рука так и не выбросила Реликвию. Парализованное тело замерло у самой реки. Но тело не упало, вовремя поддержанное кем-то. Или чем-то.

Барон стоял неподвижно, тупо глядя, как вода плещется у ног. Из раны в шее не текла кровь – ни капли, ни полкапли. Зато через маленькую дырку самого Зигфрида наполняло то, что не имело к нему никакого отношения.

Отныне он был покорен другому. Более, чем когда-либо, более, чем кому-либо. Покорен во всем.

«Вернись!» – пробилась сквозь острую боль чужая команда.

И Зигфрид вернулся.

«Отдай!»

И он послушно вложил магический кристалл в чужую руку. Не испытывая при этом ни сожаления, ни ярости, ни каких-либо иных чувств.

«Вот так-то лучше!»

«Так лучше», – послушно повторил он чужую мысль.

Своих у него уже не оставалось. Ни одной.

Зигфрид принадлежал хозяину метательной стрелки целиком, со всеми мыслями и всеми будущими поступками. Ибо ни то, ни другое не принадлежало барону. Прежнего барона Зигфрида фон Гебердорфа больше не существовало. Барон Зигфрид фон Гебердорф перестал быть самим собой.

«Чудесно! Теперь посмотрим, кто ты, и на что можешь сгодиться».

Зигфрид не возражал. Не мог. Он был готов к любой службе.

Зазубренное острие намертво засело в крепкой жилистой шее. Слабый ветерок покачивал легкую шелковую ленту, свисавшую между лопаток, словно поводок от ошейника.

* * *

Имам Времени, Хасан-ибн-Шаабахт поднялся с подушек и обошел дымящуюся жаровню. Густые молочно-белые клубы послушно расступались перед имамом, после чего вновь смыкались за его спиной. Ни одна дымная струйка не смела коснуться Старца Горы. Зато плотное и невесомое белесое одеяло полностью укрывало женское тело, распростертое на мягких коврах.

Хасан приблизился к Арине Никейской почти вплотную. Дымная пелена приоткрылась, не выпуская, однако, одурманенную пленницу из своих объятий. Царевна была красива. Вот только красоту эту сильно портила сейчас гримаска глупого щенячьего восторга. Впрочем, любой человек, оказавшийся в уютном мирке гашишных грез, становится глуп до безобразия. Глуп и совершенно беспомощен. Что-что, а это имам знал хорошо.

На ухоженном лице Арины застыла беспричинная радость несчастного, повредившегося рассудком. Закрытые глаза жмурились от переполнявшего царевну счастья. По губам Арины блуждала блаженная улыбка. Из уголка рта стекала слюна.

Хасан усмехнулся. Ему удалось обрести власть над телом ведьмы. Со временем он подчинит и ее разум. Надо только подождать немного – и Арина сама откроет то, что ему нужно. Люди быстро привыкают к дурманному раю и готовы на всё, лишь бы иметь возможность снова и снова туда возвращаться. А чародеи и чародейки – они ведь тоже люди. Знающие и умеющие больше других, но всего лишь люди.

Да, надо только подождать.

А пока тянутся минуты…

Взгляд имама скользнул по подсохшим кровавым пятнам на ковре, по оторванным Тропой копытам, по конскому черепу, валявшемуся возле пленницы. Хасан неодобрительно покачал головой. Он не терпел грязи в этой комнате. Но когда здесь вершится колдовство, прибираться некому. Так что придется как-нибудь обойтись своими силами.

Имам потянулся к окровавленным останкам. Сначала следовало вышвырнуть их за дверь. Потом – вытянуть из-под царевны заляпанный кровью ковер, свернуть его и убрать. Положить другой…

Сухая старческая ладонь тронула конскую морду. И в тот же миг Хасан отдернул руку.

Только теперь, прикоснувшись к безобидному на первый взгляд куску мертвой плоти, Хасан почувствовал слабый, тоже умирающий, но вполне еще ощутимый след чужой магии. Над конем, прыгнувшим на Тропу вслед за Ариной, было сотворена волшба. Судя по всему – боевая. Скорее всего, защитная. Впрочем, какая именно – не важно. Важен сам факт: конь нес в себе чужую магию. И эти копыта несли. И эта морда. И эта кровь, впитавшаяся в ворс ковра.

Неприятное открытие. Очень неприятное.

Хасан процедил сквозь зубы длинное ругательство. Он сумел провести вокруг пальца никейскую ведьму, но сам при этом проявил непозволительную глупость. Он наивно полагал, что все чуждые магические токи идут от пленницы. Оказалось, нет. Не только от нее, оказалось.

Руки имама стремительно вычертили в воздухе колдовской знак. Шевельнулись губы. Колыхнулись клубы белесого дыма. Он сделал то, что следовало бы сделать с самого начала.

Сильное очищающее заклинание смыло остатки чужой магии с конской плоти и крови, как бурный горный поток смывает грязь с сапог. Но вот успел ли он? Не опоздал ли? В этом у Хасана уверенности не было.

Скверно, ох, до чего же скверно! Копыта и кусок конского черепа, помеченные чужой магией, могли указать путь в его крепость тому, кто наложил чары на коня. И это могло случиться гораздо быстрее, чем докатилась бы до посвященных волна Силы, открывшей Тропу.

Сумел ли он вовремя оборвать опасную нить? Хасан размышлял недолго. Имам решил не рисковать. Точнее, он выбрал наименьший риск.

Хасан быстро вернулся к жаровне. Воздел руки над кристаллом с Костью. Произнес Слово. Раньше он не прибегал к этому средству. Но раньше в этом не возникало острой нужды. Теперь же…

Блеснул и пробудился древний артефакт. Ленивые дымные струйки ожили, заметались встревоженными вихрями, а после – распластались по полу, вдавленные в мягкие ковры.

Сокрытая Мощь Кости высвободилась. Высвободилась по-настоящему, как никогда не высвобождалась прежде. Выплеснулась и растеклась по курительной комнате под тихое бормотание имама. Проникла под ковры, под пол, еще ниже, и еще дальше, пропитывая башню и всю крепость до самого основания, пронизывая каменные строения незримыми колдовскими нитями, выходя далеко за пределы стен…

Беспамятная пленница, с которой на несколько мгновений схлынула белесая пелена, заворочалась и застонала. Но очнуться Арина не успела. Хасан завершил новую волшбу прежде, чем никейская царевна пришла в себя.

Успокоившиеся дымные покрова вновь обволокли гречанку. На уста пленницы вернулась безмятежная улыбка.

Хасан вздохнул. Так будет надежнее. Разбуженная сила Кости укроет крепость от чужой магии. Правда, при этом она откроется сама. Еще вернее, еще явственнее откроется. Любой посвященный почует магический щит, поставленный над крепостью, скорее, чем проложенную Тропу. Но все же не сразу почует. А оставаться сейчас без щита имам не желал. Ему не давала покоя чужая магия, крывшаяся в лошадиной морде и копытах. Чужая магия тревожила.

Хасан подошел к двери. Легким мановением руки снял незримые запоры. Вышел из густой белесой пелены к стражникам, дежурившим снаружи.

– Поднимайте людей! – приказал он даи – начальнику стражи. – Всех – к оружию и на стены. Перекрыть подступы к крепости, завалить тропы. Отправить вниз Жертвующих. Хотя нет, Жертвующих сначала ко мне.

Приказы имама выполнялись быстро и беспрекословно. Как всегда. Стражники загрохотали сапогами по лестнице.

Имам вздохнул. На сердце было неспокойно. А никейская ведьма еще не готова говорить.

Безумно хотелось играть на зурне.

Глава 10

Войска латинян и татар сплошным потоком изливались из открытого зева Тропы. Отряды выходили на широкую каменистую равнину и упирались в горную гряду.

Дальше дороги не было. Дальше были непроходимые нагромождения скал, отвесные склоны, глубокие ущелья и разломы, растрескавшиеся пики, узкие карнизы, громадные глыбы, нависающие над головой и готовые в любой момент обрушиться вниз. А высоко-высоко, под самыми облаками, виднелась небольшая, но хорошо укрепленная крепость. Каменные стены и несколько башенок. В центре – еще одна башня, выше прочих, с открытой площадкой наверху.

– Арина там, – уверенно сказал Угрим, глядя на подоблачную цитадель. – Тот, кто ее захватил – тоже.

– Только вот добраться туда будет непросто, – прищурил единственный глаз Феодорлих.

Перед вступлением на Тропу Угрим позаботился о союзнике. Сила Черной Кости и целительные заклинания, произнесенные над императором, сделали свое дело: Феодорлих достаточно окреп, чтобы самостоятельно сидеть в седле и командовать войсками.

– Эта крепость еще более неприступна, чем твой Острожец, урус, – присоединился к императору Огадай.

Тимофей молча слушал. В его словах не было необходимости. Чтобы понимать друг друга, разноязыким властителям по-прежнему хватало лишь присутствия толмача. Князь, император, хан и переводчик сейчас держались особняком, поодаль от свиты и прочих воинов, и их разговору никто не мог помешать. Подслушать беседу военачальников тоже не мог никто. Кроме Тимофея.

– Мою крепость неприступной сделала магия, – ответил хану Угрим. – Здесь же все устроено природой.

– Пусть так, – фыркнул Огадай. – Но разве нам от этого легче? Неужели нельзя было протянуть Тропу поближе к крепости?

– Нельзя, – отрезал Угрим. – Горные стежки узки, а ущелья – тесны. Там не разместить большой рати. К тому же ближайшие подступы к крепости укрыты магическим щитом, через который не проложить Темной Тропы. Хозяин цитадели больше не считает нужным скрывать силу Кости. Впрочем, и нам это тоже ни к чему.

Угрим повернулся к Тимофею. Бросил коротко:

– Кости!

Тимофей вынул из седельной сумы магические кристаллы и протянул их князю. Угрим коснулся каждого и зашептал заклинание. Руки князя-волхва вычертили в воздухе причудливый знак. Затем Угрим протянул ладони к горной крепости. Князь словно оглаживал далекую цитадель, не прикасаясь к ней.

– Что ты делаешь, колдун? – нахмурился хан.

Угрим ответил лишь после того, как закончил волшбу.

– Теперь крепость закрыта от магии не только изнутри, но и снаружи, – сказал князь. – Теперь из нее не уйти Темной Тропой.

– Закрыта? – недоверчиво переспросил Феодорлих. – Снаружи? Такое возможно, князь?

– С двумя Костьми возможно и не такое, ваше величество, – усмехнулся Угрим.

– Великий хан! – от свиты Огадая отделился Бельгутай.

Угрим и Феодорлих замолчали. Огадай недовольно свел брови, но все же кивнул, позволяя нойону приблизиться.

Бельгутай подъехал к хану, о чем-то негромко доложил, указав плетью за спины телохранителей-тургаудов.

Приподнявшись в седле, Тимофей увидел несколько человек, окруженных татарскими всадниками. Темнокожие, черноволосые бесермены, закутанные в длинные грязные хламиды, с тряпками, обмотанными вокруг головы, покорно ожидали своей участи. Незнакомцы стояли, сбившись в кучку. Их глаза были прикрыты, а сухие потрескавшиеся губы шевелились. Молятся, надо полагать.

– В чем дело? – насторожился Феодорлих. – Кто это?

Огадай улыбнулся.

– Мои нукеры наткнулись на брошенное селение у подножия гор. Эти люди были там. Они укажут нам дорогу к крепости.

– Укажут? – Феодорлих с сомнением осмотрел пленников.

Угрим тоже недоверчиво покачал головой.

– Укажут-укажут, никуда не денутся, – уверенно отозвался Огадай. – А станут упрямиться – прикажу убивать их по одному. Смерть каждого будет медленной и мучительной. Кто-нибудь из пленников да согласится помочь. Так бывает почти всегда.

– Почти? – хмыкнул Феодорлих.

Хан брезгливо поджал губы.

– Это не воины, это простые крестьяне, навозные жуки, сброд, тупые скоты, привыкшие выполнять чужую волю. Они даже не пытались сопротивляться, когда их взяли в плен. Так зачем им идти на смерть ради спасения крепости, стены которой их не защитят. Я надеюсь, твой толмач, коназ, – взгляд Огадая скользнул с Угрима на Тимофея, – сумеет понять их речь. А если нет… Что ж, найдутся другие способы задавать вопросы и получать ответы.

Хан как бы невзначай тронул плеть. Угрим промолчал.

– Бельгутай! – Огадай повернулся к своему нойону. – Пусть они подойдут.

Ханская стража расступилась. Раздалась в стороны свита. Конные нукеры плетьми прогнали пленников по живому коридору.

Тимофей с любопытством наблюдал за бесерменами. Зрачки у полонян были расширенными и неподвижными. От страха, что ли?

Вот один осел на колени перед копытами ханского коня. Вот начал опускаться другой. А вот…

Нет, дело вовсе не в страхе!

Откуда в руках полонян появились кинжалы, Тимофей не уследил. Из-за пазух? Рукавов? Поясов? Не понять. Краткий миг – и тонкие обоюдоострые клинки блеснули на солнце, а еще… Еще под распахнутыми верхними одеждами открылись белые накидки и красные пояса.

Крысий потрох! Тимофей схватился за меч. Он видел уже эти одежды! Такая же белая фигура бросилась на него, когда он гнался за Ариной.

* * *

Первым удар нанес тот, который склонился к копытам ханского жеребца. Молниеносный двойной взмах – и сухожилия на передних ногах перерезаны. Конь Огадая с истошным ржанием рухнул на колени. Хан перелетел через голову скакуна и едва успел откатиться в сторону от нового кинжального удара.

Пленники бросились к Угриму, Огадаю и Феодорлиху, словно сорвавшаяся с цепи свора голодных псов. Телохранители хана и императора оказались в момент нападения недостаточно близко, и должным образом отреагировать не сумели. Стража, державшая в руках плети, а не оружие, не смогла остановить убийц. Юркие силуэты стремительно поднырнули под лошадьми, проскользнули между конских боков…

Из всех ханских нукеров и нойонов только Бельгутай успел взмахнуть саблей. Голова одного из нападавших, брызжа кровью, покатилась по сухой каменистой почве.

Тимофей тоже вырвал оружие из ножен и опустил меч на череп попавшего под руку бесермена. Клинок рассек намотанную на темя плотную ткань, сбил злоумышленника с ног. Но остальные уже были у цели. Руки – подняты, кинжалы – занесены… Еще один миг, еще полмига…

Столь дерзкого нападения не ожидал никто. Никто, кроме Угрима. Князь-волхв вовремя выкрикнул Слово и сотворил Знак…

Воздух вокруг императора, хана и князя взревел лазоревым пламенем. Стена ударившего из земли колдовского огня встретила и отбросила нападавших. Незримая холодная волна вышибла кинжалы из рук и дух из тел. Остальное довершили нукеры Огадая и рыцари Феодорлиха. Распластанные тела бесермен были изрублены, исколоты и истоптаны в считанные мгновения.

Холодное магическое пламя опало и исчезло так же внезапно, как и возникло, окрасив мутной изморозью камни вокруг.

Огадай уже стоял на ногах. Хан, мрачный, как грозовая туча, подошел к покалеченному коню. Впрочем, нет, не к покалеченному: ханский конь с подрезанными ногами был мертв.

«Странно, – подумал Тимофей. – От таких ран лошади не умирают. Разве что…»

Огадай нагнулся, поднял оружие, выпавшее из рук убийцы.

– Осторожнее с кинжалом, хан, – предупредил Угрим. – Клинок отравлен.

Тимофей разглядел небольшие бороздки вдоль длинного лезвия. Очень удобно, чтобы наносить яд.

Огадай выплюнул невнятное ругательство.

– Кто бы мог подумать, что какие-то крестьяне решатся на такое?! – глухо пробормотал хан.

– Это не крестьяне, – покачал головой Угрим. – Крестьяне не пользуются отравленными стилетами. И в брошенных селениях при появлении врага они не остаются. Да и проводники не обнаруживаются так кстати. Как только в них возникает нужда…

Огадай раздосадованно пнул безжизненное тело.

– Тогда кто они? – процедил хан. – Кто эти проклятые оборотни-чотгоры?

– Это не оборотни, – пожал плечами Угрим. – Люди, обычные люди. Просто одурманенные и подвластные чужой воле. Такие часто делают выбор не в пользу жизни. Такие готовы идти на смерть.

Спешился и подошел к одному из мертвецов Феодорлих. Сапог императора откинул край грязной пыльной накидки. Феодорлиха интересовало то, что было под ней.

– Белая одежда, красный пояс, – задумчиво проговорил император. – Цвета невинности и крови…

Вообще-то, на взгляд Тимофея, все тело растерзанного бесермена было сейчас сплошным кровавым месивом. А невинностью тут и не пахло.

– Ассасины, – после недолгой паузы сказал император. Твердо сказал, уверенно.

Тимофей нахмурился. Во время былых странствий по чужбине ему не раз доводилось слышать о коварных и безжалостных убийцах, наводивших страх на Палестину и на дворы европейских государей. Доходившие до него слухи были противоречивыми, смутными и жуткими. Слухи мало походили на правду, и прежде Тимофей им не верил. Как выяснилось, напрасно.

– Нас приветствует в своих владениях Старец Горы, – продолжал Феодорлих, – владыка Низаритского царства и гроссмейстер ордена убийц…

– И умелый чародей к тому же, – невозмутимо добавил Угрим.

Феодорлих поднял глаза на горную крепость.

– Вот, значит, чей замок нам придется брать штурмом, князь…

– Я не обещал легких побед, ваше величество, – криво усмехнулся волхв.

Огадай долго и пристально смотрел из-под ладони на далекую цитадель. Затем выдохнул:

– Должен же быть какой-то путь наверх!

– Все пути наверняка уже погребены под обвалами, а тайные тропки, изобилующие ловушками, нам не подойдут, – ответил Угрим. – Нужно пробивать свою дорогу, пригодную для большого войска.

* * *

Сухой звук лопнувшего камня. Протяжное, раскатистое эхо по окрестным ущельям…

Скальный навес у самого основания вспорола извилистая трещина. Каменная громада покачнулась. С оглушительным грохотом, пробуждая новое эхо, повалились глыбы размером с башню. Всесокрушающей лавиной осыпались с крутых склонов валуны и щебенка. Плотное облако пыли, казалось, поднялось до самого неба.

Эхо стихло, пыль рассеялась. Пала очередная преграда на пути к горному замку.

Кнехты Феодорлиха и воины Огадая довершали работу, начатую ищерским князем. Копошившиеся среди камней человеческие фигурки, будто муравьи, расчищали дорогу там, где только что нависала над головами скалистая стена. Латиняне и степняки, сменяя друг друга, разбирали малые завалы и пробивали проходы в больших.

Готово… Люди расступились, пропуская Угрима. Тимофей прошел вслед за князем. Неподалеку в окружении телохранителей шагали германский император и татарский хан. Ехать верхом по ненадежным каменным осыпям было небезопасно, а потому передовой отряд поднимался к ассасинской крепости пешком. Навьюченных снаряжением и припасами лошадей вели в поводу.

Тимофей нес нетяжелую суму, в которой постукивали друг о друга два магических кристалла – две Кощеевых руки в граненой оправе. Оттуда, из этой самой сумы, Угрим и черпал сейчас силу. А колдовской силушки требовалось немало. Рубить камень, сдвигать неподъемные валуны и опрокидывать скалы – нелегкое дело даже для могущественного чародея.

Вот, опять… Губы Угрима шепчут заклинание. Лицо – напряженно и сосредоточено. Взмах рук. Ладони князя мелькают в воздухе, изгибаясь под разными углами. И стремительное движение княжеских дланей вновь крушит несокрушимую, казалось бы, твердь.

Треск, грохот, брызги сколотого камня. Очередная скала грузно валится в сторону, открывая путь. Князь отступает, вбирает новую силу. А в пробитый проход уже устремляются люди. Этот участок дороги они расчистят за несколько минут без всякой магии.

Тимофей оглянулся. Позади осталась широкая тропа. И какая тропа! Тропища! Целый тракт, тянущийся от самого основания гор. Этот ровный подъем вполне годился для продвижения татарско-латинянского войска. Оно и двигалось.

На пробитую в скалах дорогу вступали все новые и новые отряды. Людская река текла вверх по только что проложенному руслу. Из задних рядов уже подтягивали осадные щиты и лестницы. Длинные массивные лестницы, изготовленные под стенами Острожца, теперь были укорочены и облегчены, но для штурма горной крепости они хорошо подходили.

Последнее ущелье, над которым высилась цитадель, оказалось неестественно прямым, глубоким поначалу, но с резко поднимающимся вверх дном. Ущелье вело прямиком к крепостным воротам. Узкий проход перегораживали завалы, ощетинившиеся кольями рогаток. Но что значат груды камней и заостренные жерди для чародея, уже развалившего столько скал?!

Угрим поднялся на небольшую возвышенность у входа в ущелье и остановился.

– Что-то не так, княже? – насторожился Тимофей.

– Черная Кость, – хмуро отозвался князь-волхв. – Сила Кости закрывает крепость и струится по дну ущелья. От моей волшбы теперь будет мало проку.

– У вас тоже есть Кость, князь… – Тимофей оглянулся. Он и не заметил, как сзади подошел Феодорлих.

Огадай тоже стоял рядом, внимательно прислушиваясь к разговору.

– У тебя целых две Кости, урус! – добавил хан, указав на суму Тимофея.

Угрим кивнул:

– Да, но обороняться всегда проще, чем нападать. Любая атака требует больших затрат сил, нежели защита. Магическая атака – не исключение. Здесь, – князь указал на ущелье, – человеческие руки расчистят дорогу быстрее, чем мое колдовство.

Феодорлих поморщился:

– А если Старец Горы нанесет удар?

– Тогда мы узнаем, на что он способен и чего от него можно ожидать, – невозмутимо ответил Угрим.

* * *

Первыми в ущелье вступили щитоносцы с осадными щитами-павезами. Следом двигались лучники Огадая и арбалетчики Феодорлиха. За ними нестройными рядами шли кнехты и степняки, которым надлежало разбирать завалы.

Было видно, как на стенах засуетились защитники. Между крепостными зубцами замелькали белые плащи и накидки, наброшенные поверх легких доспехов. У бойниц становились лучники.

Тимофей из-за плеча князя наблюдал за вражеской твердыней. Вражеской?.. В голове заворошились мутные какие-то мысли. Совсем недавно они стояли вот так же, бок о бок, на стенах Острожца и отбивали штурм чужаков, вступивших на ищерские земли. Теперь вот штурмуют сами. Чужую крепость, на чужой земле. Как все меняется. И как быстро происходят перемены. А вот в лучшую ли сторону?

И в правильную ли?

– Тебя что-то смущает, Тимофей, – негромко произнес Угрим.

Видеть он сейчас, конечно же, ничего не мог: Угрим даже не повернул головы. Но князь-волхв верно почувствовал его настроение. А может, не только настроение. Может, мысли тоже.

Тимофей не ответил.

– Мой тебе совет: гони прочь любые сомнения, пока они тебя не сгубили. Ты обещал мне служить во всем, и обратной дороги у тебя нет.

– Да, княже, – склонил голову Тимофей.

Об обратной дороге он, в общем-то, и не помышлял. Обратной дороги ему не нужно. Наверное, не нужно.

Щитоносцы уже перебрались через один завал, миновали второй, вскарабкались на третий. Там, у рогаток на гребне, и остановились. Под прикрытием павез выстроились стрелки, готовые остановить вылазку врага. Щитоносцы и стрелки ждали. Воины за их спинами валили рогатки и растаскивали камни.

Вот разобран первый завал. А вот и второй – наполовину…

Работа шла споро, и щитоносцы двинулись дальше. Стрелки не отставали. В ущелье входили новые группки татар и латинянских кнехтов. Завалы таяли, будто снежные сугробы под мартовским солнцем.

Первая линия осаждающих приблизилась к крепости на расстояние выстрела. Лучники и арбалетчики дали залп.

Стрелы достигли стен уже на излете. Из-за бойниц ответили. Вражеские стрелы упали на камни у ног щитоносцев, слабо клюнули в павезы. Все-таки для настоящей перестрелки нужно было еще немного сократить дистанцию.

Разобран третий завал. Стена щитоносцев вновь сдвинулась с места.

На высокой башне за крепостной стеной появилась одинокая фигура. Длинные развевающиеся одежды, воздетые кверху руки. Большего издали не разглядеть. Но и так понятно: колдун! Вражий чародей это!

Фигура резко опустила руки.

Стены ущелья вздрогнули, словно стряхивая сон. И не только сон…

– Крысий потрох! – только и успел вымолвить Тимофей.

Ни одна из пущенных в крепость стрел не долетела до башни.

А с крутых склонов покатились многопудовые валуны. Одни глыбы увлекали за собой другие. Лавина множила сама себя…

– Княже! – Тимофей повернулся к Угриму.

Угрим вскинул руки. Выплюнув заклинание, с силой ткнул вверх и в стороны растопыренными пальцами…

Верхние склоны ущелья, с которых низвергался каменный поток, раздвинулись. Лавина, пойманная в падении и впечатанная в скальную породу, остановилась, зависла выступающим карнизом…

Большая часть лавины, но, увы, не вся. Некоторые глыбы все же проскочили между пальцев Угрима. Обрушились на щитоносцев и стрелков, на копошившихся у завалов воинов. Крупные валуны смяли передние линии и разметали тех, кто был позади. Камни помельче ударили, словно пращевые снаряды, взорвались под ногами осаждающих, будто татарские громовые шары. Осколки битого щебня засыпали уцелевших.

Ущелье перегородили новые завалы – теперь уже вперемежку с трупами.

– Прекрасно! – усмехнулся Угрим.

– Чему ты радуешься, урус? – прорычал Огадай.

– Враг первым показал нам свою силу, – пояснил князь. – Вернее, лишь часть ее, но и это уже немало. Теперь обвалы нам не страшны. На стенах ущелья стоит надежная крепь.

Хан недовольно фыркнул:

– А если горный старик использует другое колдовство?

– Он непременно сделает это, – улыбка не сходила с уст князя-волхва. – И тем самым откроется еще больше. Над крепостью стоит магическая защита, и чем ближе к стенам, тем она крепче. Однако каждый удар чародея из-за стен приоткрывает суть этой защиты.

– И губит сотни воинов, – поджал губы Феодорлих. – Не ваших воинов, прошу заметить, князь.

Единственный глаз императора горел злым огнем.

– Нет побед без потерь, – негромко, но отчетливо произнес Угрим. – Иногда побеждает не тот, кто бьет первым, а тот, кто умеет выжидать. Чтобы справиться с чужим колдовством, я должен знать возможности противостоящего мне чародея.

– И скольких жизней будет стоить это знание? – спросил Феодорлих.

– А во сколько жизней вы оцениваете свое бессмертие, ваше величество?

Император умолк.

– Если бы я мог брать крепости и повергать чужие армии при помощи одной только магии, я не стал бы предлагать вам союза, – сухо подвел итог Угрим. – Если бы я мог, я обошелся бы без ваших воинов.

Несколько секунд стояла напряженная тишина. Князь бесстрастно смотрел в глаза союзников.

– Ладно, хватит спорить! – первым заговорил Огадай. – Слова сейчас ничего не значат. Сейчас важны дела. Нужно подступить к крепости.

– Подступить – и что дальше? – буркнул Феодорлих. – У нас нет осадных машин. А как без них открыть крепостные ворота, если в этом ущелье немного проку от магии князя?

– Ворота можно разбить и без помощи магии, – заметил Огадай.

– Разбить ворота? – император смерил хана недоверчивым взглядом. – Без магии? И какая же сила это сделает?

– Та сила, которая лишила тебя глаза, – усмехнулся хан.

Феодорлих яростно блеснул уцелевшим оком, но промолчал.

– У меня хватит громового порошка, чтобы взломать любые ворота, – объявил Огадай.

Тимофей покосился на Угрима. Понимающая усмешка скользнула по губам князя. Догадаться, для каких именно ворот татары приготовили свое огненное зелье, было нетрудно. Для острожецких, конечно же. Но теперь запасы степняков будут использованы иначе.

* * *

Отряды латинян и татар снова входили в ущелье. Шли тем же порядком: щитоносцы и стрелки впереди, сзади сотни рук разбирают завалы.

Угрим не отводил глаз от крепости. Феодорлих и Огадай в окружении молчаливых телохранителей стояли неподалеку. И император, и хан напряженно наблюдали за продвижением своих отрядов.

В ущелье ничего не происходило. Слишком долго ничего не происходило. Подозрительно долго.

Защитники крепости снова позволили вражеским стрелкам приблизиться к стенам. Тучи стрел обрушились на боевые площадки. На этот раз из цитадели не отвечали. На стенах вообще не было видно никакого движения. Ассасинский чародей тоже не показывался на своей башне.

– Что происходит, княже? – вполголоса спросил Тимофей.

– Бесерменский колдун не хочет открывать свои секреты прежде времени, – ответил Угрим. – Колдун выжидает. Он будет ждать, сколько сможет.

– Чего ждать-то?

– Я бы на его месте заманил в ловушку побольше народа.

– В ловушку? – нахмурился Тимофей.

– Ну да. Ты еще не понял, что ущелье – это ловушка и есть?

Удивительно все же, насколько спокойно говорил Угрим о подобных вещах.

Время шло. В крепость летели стрелы. В завалах появлялись и ширились проходы. Вот уже разобрана последняя груда камней. Вот степняки под прикрытием латинян катят по расчищенной дороге большие железные горшки, каждый размером с бочку. Толстые фитили, словно хвосты волочатся по камням. А вот кнехты вносят в ущелье штурмовые лестницы – на тот случай, если ворота все же выстоят после взрыва.

И никто не мешает…

– А может, в крепости уже и нет никого? – предположил Тимофей. – Может, бесерменский колдун ушел тайным ходом и увел своих людей?

– Никуда он не ушел, – отозвался Угрим. – Эту крепость защищает Сила Кости. Никакой чародей такую Силу не бросит.

Строй стрелков и щитоносцев расступился. Татары подкатили железные бочки к воротам. Первый сосуд с огненным зельем уткнулся округлым боком в широкие створки.

Феодорлих и Огадай сыпали командами. Ущелье заполнялось людьми. Отряды, готовые к штурму, плотными рядами двигались по каменной теснине.

«Ущелье – это ловушка и есть», – так, кажется, сказал Угрим.

Татары привалили к воротам вторую бочку. А вот уже и третью… почти привалили…

– Княже, вон он! – Тимофей заметил вражеского чародея.

Колдун появился на той же башне за стенами. Поднялся во весь рост, не таясь за каменными зубцами.

Лучники и арбалетчики ударили по башне. Но невидимый защитный кокон надежно оберегал ассасинского чародея от вражеских стрел. Словно ветер неистовой силы отбросил от него оперенную смерть.

На этот раз горный старец не воздевал рук над головой. Он простер их перед собой, словно указывая путь. Кому? Чему?

Чему… Все-таки чему. Тимофей увидел, как сквозь глухую каменную кладку лишенной бойниц башни просочились дымные струйки. Едва различимые поначалу, они быстро густели, тяжелели…

Плотный, белесый дым не поднимался вверх и не рассеивался. Едва перевалив через зубцы внешних стен, он опустился к подножию крепости, растекся перед запертыми воротами, накрыл татар, кативших железные бочки.

Кто-то истошно закричал. Кто? Почему? Густая молочная пелена заглушала звуки и мешала разглядеть, что происходит. А дым все истекал и истекал из крепости в ущелье. Дым ложился на каменистое дно клубящимся покрывалом, струился вниз, быстро заполняя пространство между скалистыми стенами.

– Князь! – встревожился Феодорлих. – Что за варево льет Старец Горы?

– Еще не знаю, – нахмурился Угрим, – Но думаю, ничего хорошего оно нам не несет. Уводите своих воинов из ущелья, ваше величество. Уводите поскорее, если не хотите их потерять. И ты, Огадай, тоже. А впрочем…

Угрим безнадежно махнул рукой.

– Впрочем, поздно уже.

В каменной теснине словно бушевал призрачный горный поток. По дну ущелья текла стремительная и бесшумная молочная река. Тяжелый дым накатывал волна за волной и захлестывал любого, кто оказывался на пути.

– Назад! – велел Огадай.

Дрогнула, сломалась, попятилась и исчезла в дыму стена щитоносцев.

– Трубить отход! – приказал Феодорлих.

С головой накрыло стрелков.

Гулко ухнули татарские барабаны, взревели боевые рога латинян. Однако Угрим был прав: поздно. Слишком поздно…

Уже достало тех, кто был сзади. Кто нес лестницы. И кто шел за теми, кто нес лестницы.

Из дымных бурунов и водоворотов доносились глухие – будто сквозь вату – вопли несчастных. Люди кричали дико, не помня себя и не осознавая мира вокруг. Так кричат безумцы, наяву попавшие в ужаснейший из своих кошмаров.

Бесстрастное эхо множило и усиливало искаженные звуки.

Воины, которых еще не коснулась волшба ассасинского старца, спешно отступали из ущелья. Хотя какое там отступали – бежали в беспорядке! Вот только дымный поток двигался быстрее людей, и спасения от него не было.

Первые белесые струйки-щупальца уже тянулись к горловине ущелья. За разрозненными извилистыми потеками надвигался сплошной клубящийся вал. Ворота и подножия стен цитадели были полностью скрыты от глаз. Дно ущелья – тоже. Однако иноземный маг не унимался. Колдовство продолжалось. Из крепости все лилось и лилось. Бурлящая дымная пелена приближалась.

* * *

«Крысий потрох, да что же это такое-то, а?!» – гадал Тимофей. Угрим, защищая Острожец, двигал на врага земляную насыпь, утыканную кольями, но какую пакость гонит на них сейчас бесерменский чародей?

А молочно-белые клубы вот-вот должны были выплеснуться из ущелья. В матовой мути метались, натыкаясь друг на друга, размытые тени. Нет, не просто метались! Тимофей пригляделся… прислушался к приглушенному звону стали.

Да, так и есть! Воины Феодорлиха и Огадая сражались в дыму друг с другом! Латинянин рубил степняка. И степняк латинянина. И латинянин латинянина. И степняк степняка. В ущелье шла битва безумцев, в которой каждый стремился сразить каждого.

– Что там происходит, урус?! – на этот раз не выдержал Огадай. – Что это за яд?! Что за отрава такая?! Ты можешь ответить, наконец, коназ?!

– Могу, – Угрим стоял, подняв руки и выставив перед собой ладони. Пальцы князя чуть шевелились, словно ощупывая приближающуюся белесую волну. Голос князя-волхва был спокоен. – Теперь могу. Это дурман, настоянный на сильной магии. Дурман, лишающий человека воли и ясности рассудка.

– И что? – взъярился хан. – Что же ты медлишь, колдун?

Ответить Угрим не успел.

Вот оно! Дымный поток хлынул из ущелья. Но вырвавшийся из теснины клубящийся вал вдруг вздыбился, наткнувшись на невидимую преграду. Хотя не на такую уж и невидимую. Белесую волну сдерживала тонкая, но вполне различимая мутная пленка цвета молочной пенки.

Угрим хрипло шептал защитные заклинания.

Все новые и новые клубы тяжелого дыма накатывали из ущелья.

Остановленная волшбой князя волна поднималась, росла.

Выше, выше…

Выше каменной лавины, впечатанной в стены ущелья, выше скалистых отвесов на раздвинутой верхней кромке. Выше стен горной цитадели, выше башни бесерменского колдуна.

Тимофей понял: он стал свидетелем еще одного магического поединка. Ассасинский старец бросал из крепости густые дымные клочья, Угрим противостоял им. Белесый гребень пышной шапкой нависал над горловиной ущелья и легонько покачивался, словно делая выбор: в какую сторону пасть.

Но чем выше поднимался дым, тем больше власти над ним обретал князь-волхв. В конце концов, настал момент, когда Угриму удалось отклонить взрастающую дымную массу обратно к крепости. Клубящаяся волна колыхнулась туда-сюда, но поддалась-таки магии ищерского волхва, изогнулась коромыслом, а затем по высокой дуге, почти касаясь облаков, сама похожая на диковинную облачную радугу, устремилась обратно.

Молочный гребень размазался по небесной синеве, расплылся и раздался вширь, поплыл над ущельем, постепенно наползая на горную цитадель.

Еще немного – и белесые клубы накроют крепость, их же и испустившую. Еще немного и…

Нет, не накрыли.

Колдун на башне резко опустил руки.

Дымная туча опала, так и не достигнув крепостных стен. На миг смешалась с пеленой на дне ущелья. Колдовские клубы заполнили скалистую теснину до краев, а еще пару мгновений спустя дым ушел в камни. Просочился сквозь, канул под. Весь, без остатка. Словно и не было его тут.

А на камнях лежали люди. Как входили в ущелье плотными рядами – так теперь и лежали. Вповалку, друг на друге, в лужах крови. На осадных щитах и на брошенных штурмовых лестницах.

Полегли все. Татары, латиняне. Простые стрелки и знатные нукеры, безгербовые кнехты и благородные рыцари. Победителей в битве безумцев, вдохнувших дымного дурмана, не оказалось. А если и были таковые, то они уже покончили с собой.

В живых не осталось никого.

Тимофей поразился, насколько тихо вдруг стало вокруг. Почти как на Темной Тропе. Словно колдовской дым, сгинув без следа, унес с собой все звуки.

Над ущельем стояла поистине кладбищенская тишина.

Тихо было и перед входом в ущелье.

Этот бой тоже выиграл горный старец. Возможно, он при этом открыл свою силу больше, чем следовало бы, возможно, он обрек себя на поражение, но этот бой все же остался за ним.

– Если шаман горы заставил наших воинов убивать друг друга, на что же тогда будут способны его богатуры? – мрачно произнес Огадай.

Этот вопрос не требовал ответа. И Угрим отвечать на него не стал. Угрим заговорил о другом.

– Хан, – обратился он к Огадаю, – в колчанах твоих воинов есть зажигательные стрелы. Пусть лучники вытащат их.

– Что вы задумали, князь? – встрепенулся Феодорлих.

– У крепостных ворот уже лежит громовой порошок, – объяснил Угрим. – Его нужно поджечь.

– Стрелами? – удивился император.

– Если стрел много – это будет надежнее, чем снова гнать по ущелью людей.

Конечно, у ханских воинов стрел немало, вот только…

– Лучникам нужно приблизиться на расстояние выстрела, – с сомнением проговорил Огадай. – Для этого им все равно придется вступить в ущелье.

– Не придется, – мотнул головой Угрим. – Стрелы полетят отсюда.

– Но…

– Я помогу им. Они долетят.

– А как же защита против чужой магии? – нахмурившись, спросил Феодорлих.

– Защитный барьер поставлен в ущелье, – ответил Угрим. – Над ущельем его нет.

Хан и император переглянулись. Тимофей улыбнулся. А ведь князь дело говорит! Дурманящий дым, поднятый над скалами, беспрепятственно достиг крепости. Ну, почти достиг… Ассасинскому колдуну пришлось уничтожить свое порождение. А татарские стрелы – это не дым. Они не будут столь же послушны чародею-бесермену.

– А если Старец Горы все же остановит стрелы? – пробормотал Феодорлих.

– Все не остановит, – убежденно сказал Угрим. – Когда Михель метал в Острожец греческий огонь, я пропустил несколько снарядов. А ведь стрел будет больше, и лететь они будут чаще.

Император возражать не стал.

* * *

Вот где в полной мере пригодилась великолепная выучка татарских стрелков. Грянул раскатистый удар сигнального барабана. И в тот же миг последовал дружный залп.

Зазвенели тетивы тугих татарских номо.

И еще – залп.

Сотни горящих стрел с устрашающим гудением взвились в небо.

И еще…

Еще, еще… Лучники, выстроенные плотными рядами, пускали стрелы почти без перерыва.

Огненный рой, другой, третий… пятый… Стрелы поднялись над ущельем, а в следующее мгновение…

Угрим размахнулся, словно метая с обеих рук невидимые дротики.

Зажигательные стрелы, повинуясь воле волхва, устремились к крепости. Растянутый огненный шлейф понесся над скалами, целя…

В башню! В колдуна на башне! Тимофей растерянно покосился на князя. Уговор ведь был о воротах… Так какой смысл поджигать чародейскую башню? Все равно ведь ничего не выйдет.

Вон, асассинский чародей уже творит защитную волшбу. И притом весьма действенную: первые стрелы гасли прямо в воздухе, исчезали с глаз долой, даже не долетев до внешних стен. Зато хвост огненного шлейфа…

Угрим резко опустил вниз правую руку, и десятка три-четыре стрел, летевших сзади, поднырнули под незримый колдовской щит, промелькнули в воздухе с невероятной скоростью.

Так вот в чем крылась князева хитрость! Бесермен, закрывавший магией себя и верхние боевые площадки стен, уже не успевал поставить защиту у ворот. И…

И горящие стрелы бились в арку, отскакивали от мощной кладки, втыкались в воротные створки, падали на камни. И на сосуды с заморским громовым порошком. Стрелы сыпались густо, искры и огненные брызги летели во все стороны.

Это продолжалось всего пару мгновений, не больше. А потом…

Тимофей не знал, что произошло потом: попала ли искра на фитиль, или тяжелый граненый наконечник татарской стрелы, подстегнутой магией ищерского князя, попросту пробил железную бочку с громовым порошком.

Он лишь увидел яркую вспышку. И услышал гром, порожденный не небом.

И тут же – еще вспышка. И новый раскат. И опять, и снова… Вздрогнула надвратная башня цитадели. По ущелью покатился грохот, многократно усиленный эхом.

Когда дым рассеялся и пыль осела, стало ясно: все получилось. Правая створка ворот была сорвана и отброшена вглубь арки. Исковерканная левая едва держалась на петлях. Глубокая трещина протянулась от арочного свода до сколотых зубцов надвратной башни.

– Хан? Император? – Угрим окинул взглядом лица союзников. – Ворота открыты. Теперь остается только войти в них.

О том, что до ворот еще нужно добраться, князь упоминать не стал.

Наступившую было тишину вновь разорвали бой барабанов, рев рогов и разноязыкие команды. На этот раз Феодорлих двинул вперед фламандцев, швейцарцев и генуэзцев. Ровный строй, ощетинившийся пиками, топорами на длинных рукоятях и боевыми цепами, медленно, но неумолимо приближался к разбитым воротам.

За плотными шеренгами передовых отрядов следовали лучники Огадая и немецкие арбалетчики. Стрелки следили за стенами, готовые в любой момент прикрыть имперскую пехоту. Спешившиеся рыцари и татарские нукеры наступали второй волной.

Воротная арка темнела приоткрытым зевом. Дымились разбитые створки. Защитники на стены не поднимались. Даже бесерменский чародей куда-то исчез со своей башни. Что он задумал на этот раз? Чем занят?

Горная цитадель казалась обезлюдевшей и оттого выглядела особенно зловеще.

Но рога выли и стучали барабаны. Командиры гнали людей к крепости по трупам тех, кто уже пытался пройти этот путь прежде. Стена пик и алебард подползала к каменной стене. Передние ряды уже приблизились на расстояние прицельного выстрела.

Но никто не стрелял. И никто на этот раз не творил боевую волшбу. Пока…

Опять какая-то ловушка? Тимофей покосился на Угрима. Князь, прищурившись, смотрел на стены.

Крепость и передовую линию штурмующих разделяло уже шагов триста, не больше.

И – ничего.

Двести шагов.

И по-прежнему – ни одной живой души на стенах.

– Да куда же они все подевались-то? – пробормотал Тимофей.

Угрим молчал.

Сто шагов…

И – вой! Дикий, многоголосый, яростный. Заглушающий барабаны и трубы.

И – визг, и вопли.

Под чудовищным напором слетела с петель расколотая воротная створка. Крепость выплеснула из темного прохода арки своих защитников. Пространство между стенами и латинянской пехотой заполонили белые фигуры, опоясанные красным. Вооруженные саблями и короткими копьями, облаченные в легкие доспехи, а то и вовсе не прикрытые броней, ассасины с ходу бросались врукопашную.

Стрелки – и лучники Огадая, и арбалетчики Феодорлиха – вдруг оказались не у дел. Разить врага через головы впередиидущих можно, только если противник находится на стенах или на изрядном удалении. Сейчас же вести эффективную навесную стрельбу было никак невозможно. А расступиться, чтобы позволить стрелкам сделать залп в упор, копейщики и алебардщики тоже не могли. Попросту не успевали.

* * *

Вылазка была стремительной и отчаянной. Первый натиск латиняне выдержали лишь потому, что сумели сохранить строй. Но из разбитых ворот выбегали все новые и новые бесермены. Беснующаяся, вопящая толпа яростно наседала. Толпа билась о живую стену, словно волна о скалу, но не откатывалась обратно и не отступала ни на шаг.

Безумцы в белом, как показалось Тимофею, искали не столько боя, сколько смерти. Неустрашимые и иступленные, они лезли прямо на заточенную сталь. Одни бросались на пики и, сгребая руками смертоносные наконечники, падали, пронзенные. А падая сами – пригибали к земле и вражеское оружие. Другие подставляли головы под алебарды и боевые цепы, стараясь своим весом свалить противников с ног и взломать плотный строй. Третьи карабкались по трупам, чтобы нанести смертельный удар.

Длинные пики вязли в месиве тел, тяжелые топоры, палицы и кистени на длинных древках не успевали подниматься и опускаться. Зато легкие копья и изогнутые ассасинские сабли били быстро, часто, точно.

Линия имперцев прогнулась, сломалась в двух, нет – уже в трех… в четырех местах. Белые фигурки бросались в бреши, просачивались сквозь первые ряды и сражались уже в глубине латинянского строя. Строй мешался, ломался… Пикинеры и алебардщики хватались за короткие мечи и кинжалы, резались с врагом насмерть, бились голыми руками.

Под стенами цитадели росли завалы из мертвецов и раненых, кровь текла рекой, а крепость все извергала и извергала новых безумцев.

– Неужели бесерменский колдун гонит за стены всю свою рать?! – пробормотал Тимофей.

– Похоже на то, – хмуро отозвался Угрим. – Очень похоже…

Феодорлих и Огадай уже бросили в бой свои лучшие отряды. Отборные рыцари и нукеры (и те и другие, конечно же, спешенные: коннице по ущелью не проехать) раздвинули стрелков, прошли сквозь смешанные ряды авангарда, вклинились в толпу ассасинских воинов, рассекли ее на части, разделили, развалили, оттеснили.

Латиняне и степняки с новой силой навалились на противника, двинулись дальше, прорубая путь к воротам, вдавливая защитников обратно в крепость. Но и сейчас каждый шаг к цитадели давался великим трудом и большой кровью.

Трупы у подножия стен ложились все плотнее. А белые бесермены сражались с прежней яростью. Хотя какие там белые! Теперь не только пояса ассасинов, но и их одежды были окрашены в красное. Цвета невинности больше не нес на себе никто. Всюду сплошь был только цвет крови. Яркой, свежей, блестящей.

Наконец, наступил момент, когда Тимофей понял: крепость больше не выплескивает вовне новых воинов. Силы обороняющихся таяли. Силы, но не исступление.

Последняя, самая отчаянная сеча вскипела в воротах. Здесь в тесном проходе вынуждены были остановиться даже лучшие воины Феодорлиха и Огадая. Мертвецами оказалась завалена добрая половина арки. Еще немного – и вся она будет забита трупами под самые своды. И какой тогда, спрашивается, прок во взломанных воротах? Хотя с другой стороны… Какой прок в крепости, защитники которой заложили ворота собственными телами и уже не могут удерживать стен?

– Чего добивается этот горный старик? – никак не мог взять в толк Тимофей. – Если все его воины полягут сейчас у ворот, кто будет оборонять цитадель дальше?

– Никто не будет, – задумчиво пробормотал князь. – Старик не надеется отбить этот штурм. Он посылает своих ратников на смерть для того лишь, чтобы задержать нас.

– Зачем?!

Угрим не ответил. Князь-волхв прикрыл веки, сосредоточенно прислушиваясь к чему-то, слышимому лишь ему одному. И это явно были не звуки боя.

Угрим вдруг изменился в лице.

– Что случилось, княже? – встревожился Тимофей.

– Магическая защита! – князь широко распахнул глаза. – Она слабеет! С крепости снимают колдовской щит…

– Что?! – не поверил Тимофей.

– Бесерменскому магу для чего-то понадобилась сила Кости. Вся сила. Для чего-то иного.

– Но ведь… Уйти Темной Тропой он не сможет. Ты говорил…

– Сам нет. Но с помощью Арины – кто знает. Если она захочет помочь.

Угрим тряхнул головой.

– Ступай за мной, Тимофей. Понесешь Кости. В драку не ввязывайся и не вздумай отстать.

Дожидаться его ответа князь не стал.

– С дороги! – Угрим ринулся вперед. – Все с дороги!

Тимофей, подхватил суму с магическими кристаллами и устремился за ним.

– Князь! – вскричал где-то за спиной Феодорлих.

– Урус! Куда?! – донесся сзади оклик Огадая.

– Прочь с дороги! – зычный голос князя-волхва звучал громко и страшно.

Перед ними расступались. От них шарахались. Им освобождали путь. То ли хватало крика Угрима, то ли князь раздвигал плотные ряды еще и каким-то неприметным волховством.

Перед глазами маячил горб под алым княжеским корзно. Тимофей, вперив в него взгляд, бежал по трупам и скользким от крови камням. Пока не отставал. Странно было только, как он до сих пор не переломал ноги. Наверное, все-таки дорогу им прокладывала легкая волшба. Она же и оберегала от мелких неприятностей.

Однако под крепостными стенами, где кипела битва, и где некуда было ни ступить, ни отступить, Угриму пришлось колдовать по-настоящему. И ничто ему в этом не воспрепятствовало. Похоже, от укрывавшего крепость магического щита в самом деле мало что осталось.

Губы князя-волхва выплюнули боевое заклинание. Руки разрубили воздух. То невидимое и неведомое, что шло от его рук, обрушилось на воинов, не сумевших убраться с пути.

Людей кромсало и расшвыривало. Живых, мертвых. Латинян, татар… Вверх и в стороны летели брызги крови, осколки разбитого камня, куски металла и человеческой плоти. Князь продвигался вперед, не считаясь с потерями.

Тимофей, стиснув зубы, шел следом. Отчего-то два кристалла с Черными Костьми вдруг показались ему тяжелыми. Захотелось остановиться, бросить самоцветы, повернуться и уйти из кровавой мясорубки. Но – нельзя. Но – поздно. Коли уж взялся за гуж, коли поклялся князю повиноваться во всем…

Тимофей не отставал.

Вот и пробит проход сквозь плотный строй латинянско-татарской пехоты. А вот рассечен, разрублен, разметан и разбросан вал из человеческих тел. И сражавшиеся на гребне вала люди.

К Угриму ринулись ассасины – красные и мокрые, будто вылезшие из кровавой купели. Удар колдовского клинка снес и забросил за крепостную стену пяток бесерменских голов.

А вот и ворота! А в воротах – трупы стеной. Виден лишь небольшой просвет под самыми сводами арки. Но и там, скрючившись в три погибели, лежа и на четвереньках, отбиваются безумцы горного старца.

Угрим не остановился и не замедлил шага. Князь выбросил перед собой кулаки. Словно отпихивая что-то.

В полумраке воротной арки тускло полыхнуло. Что-то желтое, едва приметное. Но это что-то оказалось посильнее татарских громовых шаров. Завал из мертвых человеческих тел вместе с живыми ратниками – защищающими и штурмующими крепость – вышвырнуло на крепостной двор. Смяло и смешало. Мертвую плоть – с еще живой. Размазало по камням, разбрызгало по цитадели.

Князь вбежал в ворота. Тимофей – за ним.

В темной арке было жутко и мерзко. Запах бойни, который ни с чем не спутаешь. И едва уловимый запах смертоносной волшбы, которая всякий раз пахнет по-новому. Кровь и потроха. Обломки искореженного железа. Со сводов капает. Под ногами чавкает…

Угрим здесь тоже не задерживался. И у Тимофея не возникло ни малейшего желания. Вместе с князем он подбежал к башне бесерменского чародея.

Массивная дверь башни была заперта. Но волхва не остановить обычным запорам. Колдовское Слово, магический Знак, и дверь – в щепу.

Теперь – по лестнице наверх…

Глава 11

Дым расступился. Заклубился плотным туманным кольцом вокруг распростертого на мягких коврах тела. Тело дернулось. Шевельнулись сомкнутые веки. С уст сошла блаженная улыбка.

– …ще… – тихо и невнятно прошептали сухие губы, – …ще…

Почти не остающиеся в памяти, но такие влекущие, такие манящие, такие щемяще-приятные видения и ни с чем не сравнимые ощущения немыслимого наслаждения ускользали. А так хотелось…

– Еще… – вырвалось, наконец, слово, полное страстной неосознанной мольбы.

И Арина очнулась. С трудом подняла тяжелые веки. Ворс ковра щекотал щеку. Мутный взгляд скользил по сторонам.

Дым! Опять дым. Много дыма… Того самого, белесого, приторно сладкого, заботливо отгораживающего от любых невзгод, дарующего блаженство и растворяющего в себе.

Но дурман больше не окутывал ее с головой, не опутывал и не растворял. Вялые струйки сторонились ее. Дым вился вокруг, на расстоянии вытянутой руки, подобно отступившему на время стражу.

– Еще… – пробормотала она.

Арина непроизвольно попыталась дотянуться до дымной пелены. Вернуть ее, столь близкую и желанную, снова натянуть на себя, как одеяло, укрыться за ней, спрятаться под ней. Опять погрузиться в счастливое забытье.

Руки не повиновались. Слабость наполняла члены. Разморенные дурманом мышцы нервно и болезненно подрагивали, не способные ни на какие действия. Рассудок, правда, начинал пробуждаться, но тело сильно отставало от разума. Чтобы привести в надлежащий порядок и то и другое, требовалось время.

Пока же оставалось только смотреть и ждать.

Арина смотрела. Сквозь дым. В невообразимой, недостижимой дали – в нескольких шагах от нее – багровели угли в знакомой (Откуда знакомой? Почему знакомой? Ах да, конечно! Память возвращалась…) жаровне.

Там, среди углей, лежал колдовской кристалл. В кристалле темнела заветная Кость.

Кость! Никейская царевна окончательно пришла в себя. Стряхнула остатки сладостной дремы. Закусила очередное просительное «еще» рвущееся с языка, подобно жалобному овечьему блеянию.

Давешний старик, Старец Горы, глава ордена ассасинов вновь сидел перед жаровней с кристаллом и дурманом. Морщинистое лицо Хасана выглядело озабоченным. Сухие старческие пальцы нетерпеливо теребили седую бороду. Какая печаль гложет старца? И какое ей дело до его печалей?

Зачем проклятый старик вырвал ее из уютной страны грез?

Хасан поймал осмысленный взгляд пленницы.

– Вижу, царевна, тебе пришлось по вкусу наслаждение, которым я тебя одарил, – проскрипел старик. – Ты так просила продолжить…

Арина обнаружила, что она, оказывается, уже способна ворочать языком:

– Если ты рассчитываешь так быстро принудить меня открыть секреты, то ты ошибся, старик.

Ее голос звучал едва-едва слышно, но он все же звучал. Мышцы тоже постепенно наливались силой. И не только мышцы. Арина уже чувствовала в себе искру пробуждающейся магии. Слабенькую, ни на что не годную пока, требующую подпитки, но все же вполне ощутимую. Раздуть бы еще эту искорку как следует…

– Признаю, времени прошло немного, – кивнул старик. – Но так уж случилось, что больше я ждать не могу…

Хасан говорил. Арина лежала расслабленно, без движения. Но она больше не бездействовала. Утопив лицо поглубже в ворсистый ковер, ворожея шепнула заклинание поиска и попыталась осторожно нащупать кристалл в жаровне. Если бы ей удалось пробиться к силе Черной Кости! Если бы только удалось…

Увы, тяжелая дымная пелена, напитанная дурманом и магией, надежно укрывала Кость. Да и Хасан сразу почувствовал скрытые потуги пленницы.

– Даже не пытайся, – посоветовал старик. – Все равно не получится. Твоя магия еще слишком слаба, чтобы совладать с моей. Сейчас ты целиком и полностью зависишь от меня. Но если согласишься быть заодно со мной…

– Нет – вот мой ответ, – сказала Арина со всей твердостью, на которую была способна. Старик пока не предложил ничего, что сподвигло бы ее сказать «да».

Хасан вздохнул.

– Послушай, царевна, пока ты пребывала в стране грез, обстоятельства сильно изменились. Возможно, изменится и твой ответ.

Она подняла голову. Мышцы уже слушались. Теперь бы исхитриться и напитать тело колдовской силой. Время, ей нужно было выиграть время…

– У тебя неприятности, Хасан? – Арина одарила старца самой очаровательной из своих улыбок.

– У нас, царевна, у нас, – криво усмехнулся в ответ старик. – Под стенами моей крепости стоят те, от кого ты спасалась бегством. Они появились здесь быстрее, чем я предполагал.

Арина перестала улыбаться.

* * *

Сила! Сейчас магическая сила ей была нужна как никогда. Причем не тот жалкий огарок, что еле-еле теплился внутри, а настоящая сила. И удача, похоже, была на ее стороне. Уже произнесенное заклинание поиска, отброшенное упругой дымной стеной от жаровни с Костью, наткнулось на иной источник – несравнимо слабее, но зато доступнее.

Где-то под плотной пеленой белесого дурмана, под ковром, под полом Арина ощутила напряженное дрожание незримых колдовских токов, пронизавших крепость Хасана. Ничего особенного: обычный магический щит, только мощный, большой и громоздкий, выставленный за стены цитадели. Но главное – не против нее, Арины, поставленный.

Защиту ставили отсюда, из этой самой комнаты. И отсюда же щит подпитывался от Черной Кости в жаровне Хасана. Что ж, Арина знала древние способы использовать источник магической силы не напрямую, а обходными путями. Она читала нужные книги…

Это был ее шанс. Невидимый колдовской отросток – тонкий, хиленький, слабо извивающийся, прошел сквозь коверный слой и сквозь пол. Нырнул ниже. Дотянулся до толстой пульсирующей жилы, связывавшей Кость с магическим щитом. Впился, слился…

Уловив мощное течение силы, Арина направила его на себя. И сразу же почувствовала, как ее тусклая колдовская искорка вспыхнула, засветилась ярче, обдала изнутри знакомым жаром. Дело шло на лад. Теперь вся подпитка магической защиты пойдет не за стены крепости, а к ней.

Вряд ли Хасан заметит такое. Вряд ли заметит вовремя. Но все же лучше отвлечь его разговором.

– Помнится, ты грозился заполучить вторую Кость, – стараясь ничем не выдавать волнения и стремительно прирастающей силы, сказала Арина. – А с двумя столь мощными артефактами можно удержать любую крепость.

Старик поморщился.

– Второй Кости мои фидаины добыть не смогли. Пока не смогли.

– И ты решил бежать?

Морщины на лице Хасана сделались еще глубже.

– Чтобы бежать, нужно знать куда. Враг вот-вот вступит в мою крепость. А буду ли я где-нибудь в большей безопасности, чем здесь? Не найдут ли меня так же быстро, как нашли тебя.

– Если ты отдашь Кость… – осторожно начала было Арина.

Договорить ей не дали.

– Отдать?! – вскинулся старик. – Отдать Кость Силы?! Кому? Уж не тебе ли?

Хасан резанул пленницу холодным, как сталь, взглядом.

– Без Черной Кости ты, возможно, сохранишь жизнь, – ушла она от ответа.

Отчаянно и жадно черпая силу из чужого источника, проникая все глубже в колдовские токи, дотягиваясь все дальше. Ощущая, как рушатся и истаивают защитные барьеры, недополучившие колдовской энергии. Хасан всего этого пока не чувствовал и не замечал. Хасан не ждал такого. И Хасана сейчас волновало другое.

– А какой смысл мне жить без Кости и без той Силы, которую она дает?! – едва ли не выкрикнул он. – Без ТАКОЙ Силы?

Арина промолчала. Она знала: никакого. Тому, кто уже изведал силу Черной Кости, – никакого. Тут никейская царевна могла понять Старца Горы.

– Ответь мне, царевна, какой смысл?

Она уже взяла почти все, что могла взять незаметно для Хасана. Но ей нужно было больше. Еще больше. Она спешила, она вбирала…

Заклинание поиска неожиданно вышло за пределы защиты Хасана и наткнулось на новую стену, сплетенную иной магией, с использованием иной Кости. Или Костей. Это чародейство шло уже не из жаровни ассасинского старца, оно не защищало крепость, оно НЕ ПУСКАЛО из крепости.

Так вот в чем дело! Цитадель, оказывается, обложена снаружи.

– Послушай, Хасан? – прищурилась Арина. – А может быть, все проще? Может быть, у тебя просто не хватает сил в одиночку проложить Тропу для отступления?

Дернулась седая борода старика.

– Разве это имеет значение? – Хасана, похоже, не очень обрадовала сообразительность пленницы. – Сейчас важно другое. Для тебя, во всяком случае.

– Что именно?

– Или мы заключаем союз, или я отдаю тебя тем, кто пришел за тобой.

– Так просто ты от них не откупишься, – заметила Арина. – Пришли ведь не только за мной. За этим – тоже.

Она указала взглядом на кристалл в жаровне.

– В первую очередь за этим.

– Значит, ты отказываешься от союза, царевна?

– Я должна подумать.

А главное, ей нужно окрепнуть. Еще хоть немного. Еще, еще… Арина впитывала магию Кости торопливо, жадно и скрытно.

– Ты не понимаешь, царевна, – печально, почти обреченно произнес Хасан, – думать уже некогда. Надо решать, и решать надо прямо сейчас.

* * *

На верхнем этаже чародейской башни не было ни бойниц, ни огней. Густой полумрак не позволял ничего разглядеть. Тимофей остановился с мечом наизготовку. Угрим поднял руки и что-то глухо произнес. С ладоней князя-волхва слетел искрящийся ком и, разогнав тьму, ударил в…

Дверь? Да, это была дверь. Крепкая, надежная, запертая. Была…

Ее Тимофей видел лишь краткий миг. В следующее мгновение княжеская волшба разнесла дверь в труху. Хотя «разнесла» не совсем то слово. Толстые доски, кованые петли, массивный засов, железная обивка и даже косяки из крепкого темного дерева – все разом обратилось в плотный сгусток сияющей пыли.

Пыльное облако, сформированное и пронизанное боевыми чарами, влетело в просторную залу без окон. Только теперь Тимофей понял, что на самом деле столь мощный магический удар предназначался вовсе не двери.

Во всполошном колдовском свете он увидел клубы белесого дыма (дым! Опять этот проклятый дым!) мягкие ковры на полу и стенах, слабый багрянец углей (догорающий костер? очаг? тигль? нет, пожалуй, все же открытая жаровня) и одинокую фигуру, склонившуюся над углями.

Вот к ней-то, к этой самой фигуре и устремилось смертоносное сияние. Однако магический снаряд не достиг цели.

Переливающийся колдовским многоцветьем ком увяз в дымной пелене, забился и задергался, как заяц в силках. А после – беззвучно разорвался, разлетелся пылающими клочьями. Погас. Исчез.

Незнакомец у жаровни вскочил. Повернулся лицом к взломанной двери.

Бесерменский колдун? Похоже на то. Судя по всему, именно этого человека Тимофей видел издали на самой высокой башне цитадели. Теперь вот представилась возможность взглянуть на Старца Горы вблизи.

Он, действительно, был стар. Сухой, седой старик. Глава ассасинов имел широкую окладистую бороду и был одет в длиннополый шелковый халат с широкими рукавами. Голову старца укрывала сарацинская шапка из длинной полоски ткани, туго намотанной вокруг темени. Доспехов не было. Оружия тоже.

Впрочем, для опытного чародея боевая сталь и броня – вещи не самой первой надобности. У опытного чародея всегда найдется, чем их заменить.

Заполнявший комнату дым сгустился и окутал бесермена защитной пеленой. Теперь фигура старика была едва различима в плотном тумане.

Князь, вскинув руки, нанес второй удар. И опять – безрезультатно. Короткая черная дуга, сорвавшаяся с ладоней волхва, тоже не достигла цели. Чернота расплескалась в густых молочно-белых клубах, растворилась, рассеялась, сгинула без остатка.

А дым уже становился продолжением рук горного старца. От узких плеч бесермена к разбитому дверному проему поплыли толстые, плотные и гибкие, как змеи, белесые струи.

Дымные струи росли, извивались, скрещивались и переплетались друг с другом прихотливыми спиралями, сливались воедино и тут же разрывались вновь. На их концах возникали то крючья, то петли, то клешни, то когтистые пальцы. И все это тянулось к Угриму, замершему у порога в боевой стойке. К лицу тянулось, к голове, к горлу князя.

Угрим взмахнул правой дланью, левой…

Тимофею был знаком этот жест: так князь рубится незримыми клинками. Две косые прорези возникли над дверным проемом. С грохотом обрушилась срубленная притолока, посыпалась разбитая кладка. Однако невидимые колдовские мечи не отсекли дымных рук: они прошли сквозь них, лишь слегка всколыхнув белесую гущу. Не навредив и не оставив следа.

Правая «рука» бесермена сделала выпад – словно дунул порыв ветра. Кончик дымной струи коснулся лица Угрима.

Князь охнул, будто получив под дых, изменился в лице и пошатнулся, но на ногах устоял. Отступил, на ходу творя новое колдовство. Дымная рука-струя устремились за ним, норовя зацепить, захлестнуть, объять и окутать. Тем временем левая «рука» ассасинского чародея, плавно изогнувшись в узком дверном проеме, потянулась к Тимофею. Или уж точнее, к кристаллам, которые были при нем.

Угрим опередил бесермена.

– Дай! – князь вырвал у Тимофея суму с кристаллами. Вынул обе Кости и, подняв их перед собой, вновь шагнул к разбитой двери.

Князь что-то быстро и сосредоточенно бормотал. Воздух между магическими самоцветами заиграл яркими радужными огнями. Видимо, на этот раз дымные струи наткнулись на что-то посерьезнее колдовских клинков. Белесые потоки уперлись в светящуюся преграду, расплылись и смешались.

Некоторое время колдовской дым и колдовские огни выдавливали друг друга из проема разбитой двери. Затем дымные руки поддались, втянулись обратно в комнату.

Князь-волхв напирал, ломал, скручивал и теснил размытые молочно-белые струи. Изливающийся из кристаллов свет разгонял дым.

Угрим и Тимофей переступили порог. Вошли в логово ассасинского колдуна.

Дымные клубы отступали перед волшбой князя, как шелудивые псы перед матерым волкодавом. Бесермен пятился к чашевидной жаровне в центре темной залы. Там, на раскаленных углях, тлели кучки маленьких темных шариков. Похоже, именно эти неведомые благовония и дымили так сильно. А среди дыма, угольев и благовоний…

Тимофей замер на миг. Из жаровни торчал острый конец крупного самоцвета. Такого же яйцевидного кристалла, какие держал сейчас в руках князь. Под прозрачной граненой коркой чужого самоцвета тоже что-то темнело. Чернело. Как…

– Кость! – услышал он голос Угрима. – Возьми Кость из углей! Поспеши, Тимофей!

Вот, значит, что придает дыму колдовскую силу! Но все же недостаточную силу, ибо сила двух Костей больше, чем сила одной.

* * *

Иноземный чародей сопротивлялся, как мог. Извивающиеся белесые струи бились о защиту волхва, безуспешно выискивая в ней уязвимые места. Угрим уверенно наступал.

Улучив момент, Тимофей поднырнул под дымную руку ассасинского мага. Шагнул на багряное свечение углей. И сделал еще одно неожиданное открытие. За жаровней, распростершись на мягких коврах, словно в отчаянной попытке слиться с ними, лежала Арина.

Бывшая княгиня не подавала признаков жизни. Мертвая? Живая? Ладно, с гречанкой можно будет разобраться позже. Сначала жаровня. Сначала Черная Кость в красных углях.

Тимофей вынул из ножен меч. Магический кристалл, конечно, не боится ни холода, ни жара, но об угли можно обжечь руки. А потому трофей из раскаленной жаровни все же лучше выковыривать клинком.

Он сделал шаг, еще шаг. А потом произошло что-то непонятное. Лениво вившиеся над жаровней дымные струйки метнулись к нему клубком встревоженных змей. Тимофей машинально отмахнулся мечом. Но такого дыма сталью не разогнать.

– Крысий по…

Дурманящий, приторно-сладкий аромат искусно изготовленной отравы ударил в ноздри.

До чего же сильный запах! В голове помутнело. Выскользнувший из ладони меч звякнул о жаровню. Щит, ставший вдруг неподъемным, потянул влево. Мир вокруг поплыл. Ноги подкосились. Падение на мягкие ковры было сродни прыжку в вязкую болотную водицу. Вынырнуть из которой оказалось не так-то просто.

Мышцы перестали повиноваться, мысли потекли вяло и неспешно, чувства притупились.

Проклятое чародейство! Сквозь густеющую пелену перед глазами Тимофей увидел, как вскочила с ковров Арина. (Не мертвая она вовсе, притворялась просто!) Как бросилась к жаровне, выставив перед собой обе руки.

Часть дымных струй, окутывавших Тимофея, оставили его и устремились к гречанке. Только на этот раз они опоздали. Из ладоней ворожеи в угли, уже не прикрытые дымом, ударили тонкие иглы голубых лучиков.

Когда-то подобным морозным лучом Арина едва не проткнула Тимофею голову. Теперь же… Видимо, теперь шла иная волшба.

Угли обратились в смерзшуюся кучку черных ледышек. Засияли, засветились синеватым светом. Россыпь дурманящих благовоний стала похожа на темные мутные градинки. Жаровня покрылась изморозью. Густой иней лег на меч Тимофея, утонувший в ковровом ворсе. Да и сами ковры возле жаровни смерзлись, будто вынутые из проруби и оставленные на лютой стуже. Впрочем, не только ковры. Дым! Колдовской дым, наполнявший помещение, тоже замерзал.

Белесые струйки и клубы застывали буквально на глазах и повисали в воздухе прихотливым морозным узором. От жаровни потянулись тончайшие кружева – неподвижные и искрящиеся. Иней, наполнявший помещение, не просто отражал свет углей-ледышек, он светился сам.

Голубоватые отблески разогнали тьму. Просторную залу словно озарили тысячи свечей, вспыхнувших под колпаками из толстого льда.

Действие дурмана кончилось. Дышать стало легче. Пробудился рассудок, прояснились мысли. Ожили и напряглись мышцы. Кожу щипал и покалывал бодрящий морозец.

Тимофей пошевелился. Осыпалась в пыль заиндевевшая пелена, обволакивавшая тело. Захрустел под доспехами мерзлый ворс ковра. И вот ведь незадача – тяжелый ковер пристыл к железу и отцепляться не желал ни в какую.

Тимофей глянул на князя. Угриму до победы оставалось всего ничего. Князь теснил бесермена к стене. Тот еще пытался заслоняться, но под магическими атаками Угрима стылые дымные струи разлетались искрящимися облачками. Больше ничего не могло удержать князя-волхва. Надолго – ничего.

А Арина?! Что она? Наивно было бы полагать, что гречанка заморозила жаровню и колдовской дым для того лишь, чтобы помочь Угриму или освободить из дурманных пут Тимофея.

Конечно же, нет! Никейская чародейка в очередной раз спасала свою шкуру. А для этого ей требовалась Черная Кость. Та Кость, что лежит в жаровне, оказалась ближе и доступнее.

Арина пробиралась к ней, ломая хрупкие дымные клубы в морозный прах. Вокруг ворожеи поземкой вилась невесомая блестящая пыль.

Тимофей потянулся к мечу. И… не смог взять оружия. Холод обжег пальцы, едва он коснулся рукояти. Клинок намертво вмерз в пушистый ворс, словно в ледяную глыбу, и выковырнуть его оттуда не представлялось возможным.

А Арина уже добралась до жаровни. Неуловимым мановением ладони и негромким словом гречанка разбила корку смерзшегося угля. Блестящие черно-синие осколки брызнули из жаровни, будто рассыпанные самоцветы. Еще миг – и Арина держит в руках самый крупный самоцвет. Самую ценную добычу. Прозрачный кристалл, за широкими гранями которого укрыта…

Теперь-то Тимофей хорошо разглядел, что именно там было укрыто. Нога. Правая нога навьей твари, разорванной на части в незапамятные времена. Черная костлявая нога. Такая же иссохшая, как и руки, как и тулово Кощея.

А проклятый ковер, примерзший к латам, все не отпускал.

– Княже! – в отчаянии выкрикнул Тимофей, повернувшись к Угриму.

Его зов потонул в другом крике.

– А-а-а-й-й-й-а-а-а!!! – тонкий пронзительный вопль захлестнул залу.

Хозяин горной цитадели, прижатый к коврам на стене, скорее всего, кричал сейчас не от боли – сильные маги умеют не чувствовать боль, – а от бессильной ярости и безысходного отчаяния. Угрим стоял в нескольких шагах от противника. Кристаллы с Костьми лежали у ног князя. Растопыренные пальцы Угрима шевелились.

И что-то шевелилось в рваных прорехах шелкового бесерменского халата. И внутри дряхлого стариковского тела. Кровь не текла даже – выплескивалась тугими струями на грудь и живот ассасинского старца. Сзади, за спиной колдуна, разноцветная ковровая вышивка тоже становилась однотонно-красной.

Но старик еще сопротивлялся. Вдавленный в стену, он корчился и кричал так, что застывшие в воздухе дымные клубы рассыпались мелкой ледяной трухой. Бесермен дергал руками, и искрящееся крошево летело в лицо Угриму, вилось вокруг головы князя. Лезло в глаза, нос, уши, рот.

По этой ли причине или из-за криков издыхающего бесермена, но князь не слышал Тимофея. А может быть, слышал, только не мог отвлечься от поединка и прервать волшбу. И Арина… Тимофей вновь бросил взгляд на ворожею. Арина, конечно же, воспользовалась этим.

Она не пыталась сбежать. То ли знала, что из ассасинской крепости не так-то просто проложить Тропу. То ли уже попробовала открыть колдовской путь и не смогла. То ли – что вернее всего – хотела сначала расправиться с Угримом и завладеть Черными Костьми, лежавшими у его ног. И, надо признать, у ведьмачки были шансы на успех. Неплохие шансы притом.

Гречанка направила колдовской кристалл на князя. Губы Арины что-то быстро-быстро зашептали. Боевое заклинание – вот что! Самоцвет с Костью наливался желтоватым светом. А князь, поглощенный возней с бесерменом, не видел и не чувствовал опасности. Или чувствовал, но не мог отреагировать должным образом. Не успевал.

А еще миг – и будет поздно.

Тимофей что было сил рванулся с примерзшего к латам ковра. Затрещал, обрываясь, ворс. Получилось! Ему удалось освободиться. Тимофей прыгнул к заиндевевшей жаровне. К Арине. Толкнул княжну плечом, сшиб, отбросил.

Вовремя!

Широкий золотисто-желтый луч, ударивший из кристалла, в князя не попал. Луч ушел в сторону. Коснулся груди ассасинского старца.

Крик бесермена оборвался. Чародея не стало. Его попросту расплескало по полу, потолку и стенам. Старец Горы обратился в брызги ненамного крупнее вившейся повсюду морозной пыли.

Сбитая Арина покатилась по коврам, не выпустив, однако, кристалла с Костью. Катилась она быстро. Только это, наверное, и спасло гречанку от ответного удара Угрима.

Тимофей не понял, какую именно волшбу сотворил князь. Он видел лишь, как ковер, на котором только что была ворожея, разлетелся мелкими клочьями. Поднявшаяся к потолку туча ворса и искрящейся пыли на миг заслонила обзор. А в следующее мгновение Тимофей разглядел силуэт Арины, метнувшийся в сторону…

В сторону чего? Неужели…

Кры-сий!..

Буквально в нескольких шагах от гречанки зиял разверстый зев Темной Тропы.

Пот-рох!..

Откуда она взялась? Сама Арина не могла проложить Тропу из крепости: магия Угрима перекрывала все пути к отступлению из осажденной цитадели.

А это значит… Значит, кто-то другой протянул Тропу в крепость. Снаружи. Извне.

Тропа поглотила Арину. Проклятая ведьма снова ушла от них! Ушла сама и унесла Кощееву Кость.

А секунду спустя с Темной Тропы и из оседающего пыльного облака выступила чья-то фигура.

– Зигфрид?! – ахнул Тимофей.

И Тропа закрылась.

* * *

Невероятно, но к ним действительно шел барон Зигфрид фон Гебердорф. Правда, сейчас он был мало похож на того лощеного задиристого юнца, которого Тимофей знал прежде. Без оружия, без доспехов, без геральдических львов. И еще эти грязные одежды. И – неестественно спокойное лицо, расслабленное, не отражающее никаких чувств. И – мутный взгляд. И – вялая походка сомнамбулы…

Тимофей не знал, что и думать. Зигфрид – всего лишь рыцарь, а не маг. Тогда почему он здесь? И как очутился на колдовской Тропе?

Угрим, вскинувший было руки для очередного удара, удержался от боевой волшбы.

– Княже, это Зигфрид, рыцарь Феодорлиха, – на всякий случай пояснил Тимофей. – Он…

– Знаю, – хмуро перебил Угрим, – все знаю.

Ну да, конечно… Когда Тимофей, будучи толмачом при татарском посольстве, имел сомнительное удовольствие познакомиться с бароном фон Гебердорфом, Угрим был связан со своим посланцем колдовской нитью. Князь все видел глазами Тимофея и все слышал его ушами. Значит, Зигфрида он тоже знал.

Барон молча приближался к ним. Потерянный какой-то, замученный, пошатывающийся, словно в хмельном угаре.

Угрим выписывал руками сложные магические знаки, то ли намереваясь испепелить Зигфрида, как только в этом возникнет необходимость, то ли силясь проникнуть в его мысли. Скорее все же второе: серьезной опасности безоружный, медлительный и жалкий на вид барон представлять не мог.

Тимофей в растерянности смотрел то на Угрима, то на Зигфрида.

Барон брел на них как во сне.

– Княже, ты что-нибудь понимаешь? – спросил Тимофей.

– Нет, – процедил сквозь зубы Угрим. – но я чую на этом латиняне сильную магию. Он укрыт чужими чарами и укрыт хорошо. Кто-то поставил над ним колдовскую защиту и провел по Тропе. Кто-то достаточно сильный, чтобы проложить Темную Тропу и скрыть мысли своего посланца.

Тимофей вконец запутался. Если неизвестный маг задумал похитить Арину или Черную Кость или и то и другое сразу, для чего ему потребовалось отправлять сюда Зигфрида? Безоружного, едва передвигающего ноги. От такого вялого лазутчика проку все равно не будет. От такого бойца – тем более.

Барон шел к Угриму. Зачем? С какой целью? Тимофей занервничал.

– Княже, может, его того, а?.. – Тимофей покосился на вмерзший в ковер меч. – От греха-то подальше?

Уж очень подозрительным гостем был этот Зигфрид, не похожий сам на себя.

Угрим, не отрывая глаз от барона, покачал головой.

– Этот рыцарь – единственная ниточка, которая, возможно, укажет нам путь к чародею, открывшему Тропу. И к Арине. И к Кости, которую гречанка забрала с собой.

Единственная ниточка? Вот почему князь не спешит убивать Зигфрида. Надеется что-нибудь выведать.

Что ж, у Угрима сейчас две Кощеевы Кости. С их помощью, может, и удастся снять чужую колдовскую защиту. Но все же близко латинянина к князю подпускать не стоит.

Тимофей выступил навстречу Зигфриду.

– Погоди-ка, барон.

Он преградил дорогу незваному гостю и грубо оттолкнул Зигфрида в сторону.

Тот послушно отступил. Молча обошел Тимофея справа.

Словно не заметив.

Странно все это, очень странно. Ведь должен был заметить! И узнать должен был. И вспылить. Прежде барон фон Гебердорф был горячим малым. А сейчас даже не огрызнулся, даже глазом не повел. Но ведь люди так сильно не меняются. А может, и не барон это? Может, не настоящий барон?

Настоящий давно бы дрался – пусть даже и голыми руками.

Когда барон прошел мимо, Тимофей заметил еще одну странность: сзади, под затылком Зигфрида, торчал кусочек блестящего металла. Кровяных колтунов в волосах почему-то не было, зато с засевшего в шее острия свисала красная шелковая лента. Лента слегка покачивалась при каждом шаге.

Шаг, шаг, еще один…

Тимофей догнал Зигфрида, схватил за плечо.

Тот не оглянулся, потащил Тимофея за собой, пытаясь поближе подойти к Угриму.

– Остановись и скажи, что тебе нужно, – громко и властно велел князь.

Приказ Угрима неожиданно возымел действие.

Зигфрид встал как вкопанный в четырех-пяти саженях от князя.

Поднял правую руку. Протянул к князю.

Призыв? Просьба? Предостережение?

Пальцы левой руки потянулись к правому предплечью. Зачем?

Вроде бы безобидный жест. Вроде бы просто жест. И уж, во всяком случае, не колдовской знак. Да и откуда бы юный барон так быстро познал чародейское искусство? Нет, такое знание не способна дать даже наложенная опытным кудесником магия.

И оружия в руке Зигфрида нет.

Но Тимофею все же не давала покоя перемена, произошедшая с бароном. А еще…

Что это, интересно, топорщится под правым рукавом германца?

Тимофей, не раздумывая больше, ударил по направленной на князя руке.

Щелчок…

Маленькая – меньше арбалетного болта – стрелка вылетала из рукава барона и уткнулась в ковер у ног Угрима. Ушла в густой ворс по самое оперение.

Вот оно что! Потаенный самострел, спрятанный под одеждой. Чтобы воспользоваться им, не нужно быть магом.

Тимофей прыгнул на барона.

– Живым! – рявкнул князь. – Он нужен мне живым!

Ну конечно, у мертвого-то ничего не вызнаешь.

Тимофей свалил Зигфрида с ног, вывернул правую руку, рванул рукав. Ага! Под локтем, на кожаных ремнях крепилась небольшая железная трубка. Вот откуда выпущена стрела!

Зигфрид сопротивлялся вяло и… И совсем недолго.

Тимофей отчетливо видел, как кусочек металла, торчавший в шее барона, вдруг сам собою вошел под кожу, словно подтолкнутый чьей-то невидимой рукой. Или, наоборот, втянутый изнутри. Стальной наконечник целиком скрылся в шее. Дернулся оставшийся снаружи красный тряпичный хвост.

Зигфрид выгнулся дугой, захрипел, забился в белой инистой пыли.

А вот теперь хлынула кровь. Из раны под затылком, из носа, изо рта, из ушей.

Еще миг – и барон затих.

Тимофей отпустил обмякшее тело. Уж прости, княже, не вышло, чтобы живым… Ничего теперь барон рассказать тебе не сможет.

* * *

– Кажись, всё, – растерянно сообщил Тимофей. – Отмаялся наш рыцарь.

– Вижу, – вздохнул Угрим. – Кому-то очень не хотелось, чтобы латинянин попал в плен.

Князь нагнулся и выдернул из ковра миниатюрную – не длиннее ладони – стрелу. Осмотрел наконечник. Пробормотал негромко:

– А стрелка-то, никак, отравленная.

Тимофей отцепил от руки Зигфрида металлическую трубку, показал Угриму.

– Вот, княже. Отсюда вылетела.

В трубке виднелась стальная пружина. Тимофей попробовал пальцем. Тугая. Снаружи торчал небольшой рычажок: что-то вроде спусковой скобы арбалета. Диковинная вещица, непривычная, но в общем-то все понятно: загоняешь стрелу внутрь, фиксируешь в потайной трубке, а в нужный момент нажимаешь рычаг.

Издали такой чудной самострел жертву, конечно, не достанет, и броню, даже легкую, не пробьет, но бездоспешного человека с нескольких шагов сразит легко. А уж если в трубку вставлена отравленная стрела…

– Ясно, – кивнул Угрим. – Расчет был на то, что от безоружного и неспособного к магии подвоха не ждут. Кто-то хотел не только умыкнуть Арину и Кость, но и меня порешить. Для этого и прислали латинянина.

– Тут это… – спохватившись, Тимофей перевернул труп. – Вроде бы еще одна стрелка тут была. Здесь вот, где красная тряпица. Она, видать, Зигфрида и убила.

– Ну-ка, ну-ка… – заинтересовался Угрим. Князь склонился над телом барона. Зажал шелковую ленту в кулаке. Рванул.

Хлюпнуло. Из кровоточащей раны выскользнул стальной наконечник. По форме острие напоминало ивовый лист с частыми и мелкими зазубринами по заточенной кромке. Металл слабо светился сквозь свежую кровь. Заколдован стальной листик – ясное дело. И кто-то в нужный момент пробудил скрытую в нем магию.

Некоторое время Угрим удерживал кусочек металла на весу. Князь внимательно и настороженно рассматривал странное оружие. Острие на красной ленте гипнотизировало, усыпляло… Лист-наконечник покачивался, словно маятник, истекающий кровью. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сю…

Рывок! Тряпичный хвост в руке Угрима неожиданно дернулся. Заточенная сталь метнулась в лицо князю – точно в правый глаз. Однако князь-волхв был начеку и успел свободной рукой перехватить узел, связывающий наконечник и ленту. Угрим словно поймал ядовитую змеюку. По-над шеей схватил, чтобы не смогла ужалить.

– Вот, значит, в чем дело, – по губам князя скользнула слабая усмешка.

– В чем, княже? – не утерпел Тимофей.

– С ним, – Угрим кивнул на мертвого Зигфрида, – не церемонились. Над латинянином не произносили сложных заклинаний и не проводили долгих ритуалов. Его подчинили быстро и просто. В Зигфрида воткнули заговоренную сталь. После этого он себе не принадлежал. Власть над ним обрело вот это…

Князь поднял стрелку с красным хвостом. Угрим держал ее крепко, растянув во всю длину, но Тимофею казалось, будто шелковая лента пытается извиваться, словно живая. Ну точно змея!

– Я не мог проникнуть в помыслы латинянина не потому, что они были укрыты магией, а потому что их не было вовсе, – продолжал Угрим. – Его поступками управляло наложенное на сталь заклятье. А когда пришло время, оно же расправилось с ним.

Князь что-то шепнул. С силой дернул светящееся острие в одну сторону, а шелковый хвост – в другую. Красная лента оторвалась от наконечника. Призрачные отблески на металле погасли. Чары рассеялись. Зазубренное острие стало обычным куском железа.

Угрим отбросил наконечник в сторону. Скомкал тряпицу в кулаке. Поймав удивленный взгляд Тимофея, объяснил:

– Лента связывала заговоренный металл с тем, кто наложил заговор. Быть может, мне тоже удастся воспользоваться этой связью.

Слова князя были не вполне понятны, но Тимофей уже не успевал ни о чем спросить.

Раздавшийся сзади топот заставил его обернуться. Рука по привычке дернулась к ножнам. Да только в ножнах-то сейчас пусто!

К счастью, клинок не понадобился: в залу ввалились Феодорлих и Огадай с толпой слуг и телохранителей. Союзнички пожаловали, крысий потрох! Вовремя, нечего сказать…

Ханские нукеры и императорские рыцари остановились, завертели головами.

– Коназ! – вперед выступил Огадай. Хан был недоволен, если не сказать – взбешен. – Мы тебя ищем по всей крепости!

Сапоги Огадая подняли облачко инистой пыли. Взгляд раскосых глаз скользнул по кровавым росплескам, оставшимся от бесерменского колдуна, по жаровне, покрытой изморозью, по заледеневшим коврам.

– Что здесь происходит, урус? – процедил хан сквозь зубы.

Через плотные ряды воинов протолкнулся Феодорлих. Император уставился на мертвого барона.

– Зигфрид?!

Феодорлих поднял глаза на Угрима:

– Он-то здесь откуда взялся, князь? И почему он мертв? И где Старец Горы?

– Старца больше нет, – Угрим ответил лишь на последний вопрос Феодорлиха.

– А Черные Мощи, принадлежавшие Старцу? Где они? И где Арина?

– Это нам еще предстоит выяснить, ваше величество.

Тимофей заметил, как в княжеском кулаке дернулась красная лента.

– Как, коназ? – свел брови Огадай. – Как ты собираешься это выяснять?

– Попробую заглянуть в Окно, – пожал плечами Угрим.

– В окно? – хан обвел залу недоуменным взглядом.

Ни окон, ни бойниц здесь не было. Обычных окон и обычных бойниц. А знал ли Огадай об Окнах, открываемых колдовством? Судя по всему, нет.

– Именно в Окно, – ответил Угрим.

Шелковая лента в его руке дернулась еще раз. Правда, никто, кроме Тимофея, внимания на это не обратил.

Глава 12

Давящий мрак Тропы, подсвеченный разноцветными искрами, расступился. Навья тьма закончилась.

В лицо ударил яркий дневной свет. Взгляд вырвал самое важное. Небольшую полянку, окруженную невысоким густым кустарником. Одинокую человеческую фигуру в зеленом плаще и круглой островерхой шляпе.

Кто бы это мог быть? Желтое, чуть приплюснутое лицо под широкими полями. Холодные узкие глаза. Редкие усики. Жидкая бородка. В одной руке кристалл с Черными Мощами. Другая – быстрыми размашистыми движениями стирает зияющий в воздухе зев Тропы, с которой только что вывалилась Арина.

Она повернулась к незнакомцу, не дожидаясь, пока Тропа за ее спиной сомкнется окончательно. Повернулась, как только поняла: Угриму теперь до нее не добраться. Повернулась не для того, чтобы благодарить. И не для того, чтобы задавать вопросы.

Чтобы действовать. Чтобы бить насмерть.

Сразу бить. Первой бить. Пока не отняли силу. Пока не лишили источника силы.

В ассасинской крепости она уже была обманутой безвольной куклой. Хватит. Ей не понравилось.

Раз – ее кристалл с Костью направлен на мага-чужака. Два – губы торопливо проговаривают первые звуки боевого заклинания. Три – вскипающая смертоносная мощь переполняет связанное, слитое воедино с кристаллом тело. И нужно только обрушить эту силу на противника.

А желтолицый-то оплошал! Опоздал желтолицый! Он лишь сейчас закрыл колдовской путь и только-только поворачивается к ней. Только-только поднимает ей навстречу свой магический артефакт. Улыбаясь бесстрастной уверенной улыбкой.

Но почему?! Почему он ТАК ей улыбается?

Конечно, он отставал от нее ненамного, на пару мгновений всего. Однако в магическом поединке это достаточно большой срок. В единоборстве сильных магов – это почти вечность.

Арина не сомневалась, что нанесет удар первой.

Она прямо сейчас могла избавиться от этого странного союзника, так неожиданно и так вовремя появившегося, но уже успевшего стать и ненужным, и опасным. А самое главное – она могла заполучить еще одну Кость. Еще одну заветную Реликвию.

Да, шанс был. Неплохой шанс. Только воспользоваться им ей все-таки не дали.

Шорох кустов.

Размытое движение справа. И слева тоже.

Полностью сосредоточившись на незнакомом маге, сконцентрировав всю силу готовящейся атаки перед собой, она не ожидала ничего подобного.

Что-то промелькнуло в воздухе. Лязгнуло. Скрежетнуло.

Впилось в запястья, будто когти хищника. А впившись, резко дернуло, отрывая ладони от холодных граней кристалла, разводя руки в стороны.

Сзади и сверху на Арину еще что-то упало. Петля аркана? Нет, по плечам ударило увесистое металлическое кольцо. Тихонько звякнуло. С внутренней стороны широкого железного обруча выдвинулись острые лезвия. Вонзились в шею. Вспороли кожу, мышцы, гортань, артерии и связки, коснулись кости, грозя полностью отсечь голову.

Конечно, она не позволила боли затмить сознание. Сильные маги и ворожеи умеют не чувствовать боль, или, если быть точнее, умеют не придавать ей значения.

Арина не утратила ясности мысли и прекрасно осознавала, что происходит. А происходило сейчас не совсем то, что должно было бы происходить. Она хрипела и свистела разорванной глоткой, но при этом не ощущала во рту характерного солоноватого привкуса – только холод металла. Она не захлебывалась собственной кровью. И красного фонтана перед глазами она тоже не видела.

Лезвия, взрезавшие шею и горло, оказались непростыми. Неизвестно, какие заклятия лежали на заточенной стали, но сталь эта не убивала и не пускала кровь, она лишь приближала к смерти. Правда, приближала настолько, что одного неосторожного движения хватило бы, чтобы перейти грань, из-за которой не возвращаются даже самые могущественные чародеи.

Арина замерла.

Выскользнувший из рук кристалл лежал прямо перед ней, однако у нее не было никакой возможности воспользоваться силой Черной Кости. Да и сами руки, растянутые до хруста в суставах, теперь бесполезны. Руки уже не могли выписывать сложных колдовских пассов. А ведь боевая магия, как никакая другая, требует свободы тела и легкости движений.

Все! Арина не способна была ни к эффективной защите, ни к стремительному нападению. А лезвия, впившиеся в гортань и пронзившие язык, не позволяли ей произнести даже простейшего заклинания.

Подступала слабость. Не от боли, нет, от осознания своей беспомощности. Остатки сил уходили на то, чтобы стоять неподвижно. Чтобы сохранить самообладание. Чтобы не дернуться случайно в сомкнувшихся на шее стальных зубах. Не лишиться головы чтобы…

Желтолицый незнакомец смотрел на нее с холодной снисходительной усмешкой победителя. Его руки поглаживали Черную Кость.

«Глупая, глупая колдунья», – в ее голове раздался чужой голос, не являвшийся голосом в прямом смысле этого слова, и даже мыслью являвшийся лишь частично. Это было как толчок волны, как дуновение ветра. Безмолвная речь не нуждалась в переводе. Она просто возникала из ничего и становилась понятной, едва появившись на свет. Так умеют общаться только опытные маги.

«Ты полагала, что я один?»

Да, она так полагала. Что один, наивно полагала. И ошиблась.

Арина скосила глаза вправо, влево… Увидела…

Две фигуры, поднявшиеся из густого кустарника. Такие же, как та, что находится перед ней. Те же зеленые плащи и круглые, плетенные из соломы шляпы, те же лица с непривычно-желтоватым оттенком кожи, тот же разрез глаз. Только эти двое, стоявшие по бокам, магами явно не были. Они удерживали Арину, словно дикую кобылицу, на обычных веревках. Впрочем, нет, не совсем обычных. К каждой веревке была привязана пятипалая железная «кошка», похожая на лапу с когтями.

Благодаря хитроумной конструкции, при натяжении веревки сочленения стальные крюков сжимались и вцеплялись в жертву мертвой хваткой. Металлические когти были ловко наброшены на руки Арины и теперь раздирали ее запястья. Впрочем, эти раны тоже были бескровными. Неизвестный желтолицый колдун не хотел, чтобы его пленница истекла кровью раньше времени. Желтолицый, должно быть, долго и тщательно заговаривал крюки своих помощников.

На плечах Арины лежала еще более опасная вещь. Судя по неослабевающему давлению, металлическое кольцо, лезвия которого глубоко вонзились в ее шею, тоже кто-то (едва ли чародей, скорее, просто знающий свое дело мастер) удерживал сзади на натянутой веревке.

И если этот кто-то дернет веревку посильнее…

Арина знала: без головы не выжить даже сильному магу. Она хорошо помнила, как умер Михель. Но Михель смог хотя бы сотворить предсмертное проклятье на собственной крови. Ей же не дано и этого. Распятые руки, пробитое горло и – ни единой капли крови…

Единственное, что у нее сейчас осталось, – это колдовской щит, закрывающий мысли и память. Мысль закрывают мыслью и той же мыслью снимают защитный барьер. Только той и никакой иной. Так что над ее помыслами желтолицый чародей не властен. Возможно, именно поэтому ее до сих пор не убили.

Что ж, пока она вольна вести безмолвный диалог, этим обстоятельством следовало воспользоваться.

* * *

«Я могу оказаться полезной…» – Арина заглянула в холодные щелки узких глаз.

«В самом деле?» – И не понять, то ли заинтересованность, то ли насмешка, кроется в вопросе мага-чужака. Он хорошо умел скрывать свои истинные чувства.

«Мне известно, где искать Реликвии… Артефакты… Черные Кости… Мощи… Все».

Ведь это его интересует, не так ли?

Чужак пожал плечами.

«Две Кости уже у меня. – Он подошел ближе. Поднял кристалл, выпавший из рук Арины. – Я знаю, где еще две».

«Их шесть», – сообщила она.

На тот случай, если желтолицый недостаточно осведомлен.

«И это для меня не секрет».

Значит, осведомлен. Интересно, его спокойствие и невозмутимость – наигранны, или чародея действительно не интересует остальное. Если не интересует, тогда можно сразу прощаться с головой.

«Ты знаешь о четырех из шести».

Ледяная улыбка на желтокожем лице стала чуть шире.

«Где хранится пятая, я тоже знаю. В укрытой магическим щитом крепости у реки. В лесной цитадели, поднятой на скале выше самых высоких деревьев. За стенами, сложенными из дерева и ставшими камнем. Там, где погибло великое множество воинов и где вершилось великое колдовство. Столь великое, что его не могут не почувствовать те, кто умеет чувствовать тайные токи этого мира. Я прав, колдунья?»

Арина не стала спорить с очевидным.

«Да, ты прав, но ты не знаешь, где искать шестую Кость. А без нее… ты… – она осеклась, покосилась по сторонам, – вы не получите того, чего хотите. Того, что способно дать только единение всех частей целого».

Узкие глазки иноземного мага буравили ее насквозь.

«Если мне не известно о шестой Кости, откуда о ней можешь знать ты?»

Она не стала юлить и медлить с ответом. В этом сейчас не было необходимости. К тому же промедление могло оказаться опасным. А главное, не было уверенности в том, что чужеземец сам не знает ответа на свой вопрос.

«Из древних книг, которых больше нет».

«Нет?» – Глаза мага прищурились, сделавшись еще более узкими.

«Книг нет. Я их сожгла. Но все, что было там написано, я помню».

Недолгая пауза.

«Я слышал легенды об этих книгах, – Арина едва уловила слабый кивок желтолицего. – И я готов поверить в эти легенды. Но почему я должен верить тебе, колдунья?»

«Не поверив мне сейчас, ты никогда не сможешь собрать все шесть Костей воедино».

«И никто не сможет сделать этого…»

Вопрос? Утверждение? Он смотрел на нее не моргая. Нет, пожалуй, все-таки вопрос.

«Сможет, – с наслаждением ответила она. – Так уж случилось, что не я одна знаю содержание древних книг. У тебя есть соперник, который не остановится ни перед чем».

А вот теперь в глазах-щелочках промелькнула тревога. Она заметила. Успела.

«Открой мне свои мысли и память, колдунья. Заставь меня поверить тебе».

Арина выполнила его просьбу. Не до конца, конечно. Она лишь приоткрыла защиту, показывая только то, что хотела показать. Она показала, как проклятый ищерский горбун проник в ее тайну через сотника Тимофея. Но саму тайну от желтолицего Арина сохранила. Эта тайна сейчас – гарантия ее безопасности.

«Откройся полностью», – потребовал маг.

Она слабо улыбнулась. Двигаться Арина не могла, но скривить губы в насмешке ей еще было по силам.

«Если я сделаю это, ты узнаешь, где искать шестую Кость, и я стану бесполезной».

«Если ты не сделаешь этого, ты будешь столь же полезна, сколь и опасна, колдунья».

«Тебе выбирать…»

Она уже почти не сомневалась, что будет жить. Раз уж ее не убили до сих пор, то теперь желтолицему решиться на это будет еще сложнее.

«Не упрямься, колдунья, – шевельнулись редкие брови на желтом лице. – Я ведь могу дать знак своим людям. Тебе оторвут руки и срежут голову».

«Тебе выбирать…»

Чужеземец поджал губы и вскинул перед лицом Арины растопыренную ладонь.

«Колдунья, не зли меня!»

Арина стояла не шелохнувшись. Шевелиться сейчас нельзя: слишком глубоко засели в шее острые лезвия.

Рука мага сжалась в кулак. Остался торчать только указательный палец, согнутый подобно когтю.

Палец желтолицего медленно-медленно двинулся сверху вниз, словно царапая воздух.

Послышался треск разрываемой ткани.

Арина скосила глаза вниз. Увидела, как одежду взрезает невидимый нож.

Первый же разрез – от ворота до края подола – располосовал и распахнул платье.

Бесстыдно обнажилась высокая грудь, живот, лоно, ноги…

Крючковатый палец иноземного мага полоснул справа налево.

Второй разрез потянулся по рукавам, от одного запястья, стиснутого стальными тисками, к другому. Прошел через зажатый стальными лезвиями ворот. Довершил начатое.

Одежды спали. При этом на нежной смуглой коже не осталось ни царапины. Ловко. Впечатляюще. Но не столь уж устрашающе.

Арина улыбнулась. Может быть, чужеземный колдун хочет полюбоваться ее телом. Да сколько угодно! Ей за свое тело не стыдно. Она всегда им гордилась. И о том, как это тело действует на мужчин, Арине было хорошо известно.

На желтолицего, впрочем, не подействовало. Ни на него самого, ни на его молчаливых приспешников. Пленницу держали все так же крепко. Глаза мага смотрели все так же холодно.

«Я ведь могу ковырнуть и глубже, колдунья. Могу снять с тебя кожу, как только что снял платье. Могу взрезать плоть и вынуть потроха. Могу переломать кости. С болью ты совладаешь, но последние минуты жизни проведешь, глядя на свое прекрасное тело, вывернутое наизнанку. Это будет не самое приятное зрелище, не так ли?»

Конечно, приятного мало, но…

«Я потерплю… – мысленно ответила Арина. – Уж как-нибудь. Вывернутые наизнанку долго не живут».

«Я также могу оставить тебе жизнь, которой ты не будешь рада, – продолжал желтолицый, не отводя от нее узких глаз, в которых не были ни ярости, ни похоти. – Могу искалечить и изуродовать так, что никакая магия не вернет тебя былую красоту. Ни один мужчина не взглянет на тебя, женщины будут смеяться тебе вслед, дети будут тебя бояться, а старики – жалеть».

Да, следовало признать: эта угроза была серьезнее. Иноземный маг знал, чем напугать женщину, привыкшую к неувядающей красоте. Однако Арина не поддалась страху.

«Ненависть поможет мне пережить и это. И ненависть даст силы сохранить втайне от тебя то, что я знаю. А уж если жить станет вовсе невмоготу, всегда можно найти спасение в смерти».

Он сверлил ее долгим испытующим взглядом. При определенных обстоятельствах это могло бы сойти за растерянность.

«Ты напрасно теряешь время, – Арина не отвела глаз. Почувствовав в затянувшейся паузе слабину чужака, она решила его додавить. – А все ведь очень просто: тебе нужно бессмертие, но обрести его без моих знаний и моей помощи ты не сможешь. Я же всего лишь не хочу умирать раньше срока. И мы можем прийти к соглашению».

Еще одна долгая пауза.

«Ладно, – желтолицый дернул щекой. – Возможно, мы договоримся. Я не обещаю этого, я говорю лишь, что такое возможно».

* * *

Сдался! Все-таки он сдался! Арина постаралась ничем не выдать своей радости. Она сумела выиграть время – и это главное. Теперь следовало дождаться подходящего момента, чтобы получить что-то более значимое, чем просто время. В конце концов, вечно держать ее растянутой за руки и с лезвиями в шее чужеземцы не смогут. Вести ее куда-либо в таком состоянии тоже будет непросто. Особенно вести по Темной Тропе.

А как только у нее будут свободны руки, и как только она сможет выговорить хотя бы одно заклинание… О, если это произойдет, она не упустит своего шанса!

Маг что-то коротко бросил своим подручным. Веревки, державшие Арину, ослабли. Руки обвисли под тяжестью впившихся в них стальных лап. Правда, лезвия тяжелого ошейника, лежавшего на плечах, еще глубже вонзились в шею. Арине недвусмысленно давали понять, что при малейшей попытке неповиновения она лишится головы.

Она поняла намек. Она была готова подождать еще немного.

Прежде чем Арина успела разогнать кровь в онемевших пальцах, желтолицый колдун выплюнул незнакомое заклинание. Его ладони, в каждой из которых лежало сейчас по Черной Кости, потянулись к Арине с двух сторон. Маг словно намеревался заключить пленницу в объятия. Сила, хлынувшая из прозрачных кристаллов, плотно прижала ее локти к бокам.

Что за…

Арина всхрипнула, почувствовав, как кожа рук сливается с кожей тела. И не только кожа! Плоть, кость… Руки прирастали к ребрам, бокам и бедрам, руки ВРАСТАЛИ в них намертво!

Так вот для чего ее раздели! Ни смутить, ни унизить, ни надругаться над ней никто не хотел. Просто платье помешало бы изощренной волшбе, которая удержит человека надежнее любых пут. Еще бы! Если твое собственное тело обращено в путы…

Проклятье! Трижды проклятье! Четырежды!

Она стала беспомощным уродцем, которому будут рады в любом бродячем балагане, показывающем диковинки на ярмарках и рыночных площадях. Чужеземец все же выполнил одну из своих угроз: он ее изуродовал. И еще как изуродовал! Арине захотелось взвыть волчицей. Да только не шибко повоешь-то с пропоротым горлом.

Лишь когда руки полностью превратились в нелепые и бесполезные наросты на боках, когда ладони слились с широкими округлыми бедрами, а пальцы утонули где-то под гладкой смуглой кожей, желтолицый маг велел своим прислужникам отцепить стальные когти от ее едва видимых запястий.

Когти пришлось выдирать с мясом. Впрочем, чародея это не смутило. Бормоча очередной заговор, он приложил прозрачные кристаллы к глубоким бескровным ранам. Раны затянулись так же быстро, как руки пленницы вросли в ее бока.

Такое проявление заботы особенно взбесило Арину.

Желтолицый заметил ее реакцию. Чуть заметно усмехнулся.

«Не нужно так сердиться, колдунья. Злость не способствует обретению власти над телом, а одно неосторожное движение может сейчас лишить тебя головы. Мне будет жаль. Ты уже убедила меня в том, что твоя голова полезна».

«А если теперь я буду только рада лишиться головы?!» – бросила она в лицо магу шальную мысль, промелькнувшую где-то на краю сознания.

Конечно, пока она не собиралась идти на это. Пока…

Желтолицый покачал головой:

«Нет, колдунья, это не доставит тебе радости. Не грози напрасно. Ты слишком любишь жить, чтобы умирать по собственной воле. А впрочем…»

Маг махнул кому-то за спиной Арины.

Веревка ослабла. Лязгнул металл. Заточенные лезвия вышли из горла и шеи. Чьи-то руки сняли с нее железную колодку. Крови по-прежнему не было. Глотку больше не пронзала холодная сталь. Распухший язык вновь повиновался Арине. Не так хорошо, как прежде, но все же…

Арина позволила ослабевшим ногам подогнуться. Упала лицом вниз. Однако сейчас ее слабость была и ее хитростью. Не теряя времени, Арина попыталась тайком проговорить освобождающее заклинание. Надежды вырвать руки из оков собственного тела было немного, но ведь иначе никакой надежды не останется вовсе.

Она не успела.

Сильный удар. Сапог, впечатавшийся под ребро.

Нога чужака перекатила ее на спину. Перед глазами блеснул магический кристалл в руке колдуна. Холодная граненая поверхность коснулась уст пленницы.

И словно кляп сунули в рот.

Недосказанное заклинание оборвалось на полуслове.

Язык! Теперь он!

Кончик языка врос в нёбо. Арина онемела.

А иноземец уже исцелял раны на шее.

Что ж, врачевать он умел столь же умело, как и калечить. Как и убивать, наверное. Это был сильный, очень сильный маг. И при нем была сила двух Черных Костей.

Желтолицый поднялся, окинул ее сверху долгим задумчивым взглядом. Неодобрительно покачал головой. Руки с кристаллами начали выписывать над распростертой пленницей очередной колдовской пасс.

Что?! Что еще?..

«Нехорошо голой женщине лежать, бесстыдно раздвинув ноги…»

Арина была в бешенстве. Он смеется над ней?

«Это некрасиво и небезопасно».

Смеется или…

Ноги! На этот раз – они! Арина все поняла, забилась на земле, задергалась. И, конечно же, ничего не смогла поделать.

Ее красивые стройные ноги свело судорогой, прижало одну к другой. Срослись колени, ступни, лодыжки и икры…

Это было слишком! Это оказалось последней каплей.

Она окончательно утратила выдержку. Она рычала зверем и извивалась змеей, остро ощущая свою беспомощность.

Было от чего впасть в отчаяние! Сильная колдунья и опытная ворожея, кем она стала теперь? Живым, но ни на что не способным бревном, над которым всякий сможет поглумиться, сколько и как пожелает.

«Зачем?! Зачем?! Зачем?! – мысленно кричала она. – Зачем ты делаешь все это?!»

«Избавляю тебя от соблазнов, – серьезно, без тени насмешки или злорадства ответил желтолицый. – Теперь ты не сможешь колдовать, не сможешь сбежать и даже не сможешь откусить себе язык.

«Будь ты проклят!»

Он лишь пожал плечами.

«Проклятья ничего не значат без должного ритуала. А у тебя нет возможности его провести. Впрочем, речь и свобода движений еще могут к тебе вернуться. Если я получу шестую Кость!»

«ТАК ты ее не получишь!»

«Значит, ты проживешь ТАК остаток своей жизни. Убить себя ты уже не в состоянии. Умереть я тебе не дам. Теперь выбирать тебе, колдунья…»

* * *

В тишине безоконной залы, увешанной и обложенной толстыми коврами, звуки тонули, как камни в бездомном омуте. Заклинания звучали негромко и невнятно. Сосредоточенное лицо Угрима было бесстрастным и суровым. Глаза прикрыты. Руки подняты на уровне груди.

Сильные жилистые руки князя быстро-быстро двигались.

Красная шелковая лента, оторванная от листовидного наконечника и покрытая засохшей кровью Зигфрида, извивалась в ладонях Угрима, будто издыхающая змея с отсеченной головой. Лента, казалось, обладала собственной волей и никак не желала сворачиваться между ладоней волхва.

Но у ног ищерского князя лежало два колдовских кристалла, и Угрим творил волшбу, черпая силу сразу из двух Черных Костей. Такой силе упрямая тряпица долго противиться не могла. Князь смял-таки перепачканную кровью ленту, скатал ее в комок, закрыл скользкий шелк широкими ладонями…

Тимофею уже доводилось присутствовать при открытии колдовского Окна. Тогда Угрим использовал волосы Арины, чтобы за Ариной же и проследить. За ней и за ее похитителем. Теперь вот в руках князя дергается красная лента, несущая на себе чужие чары.

Феодорлих и Огадай наблюдали за ритуалом с любопытством и опаской. Рыцари и нукеры, сгрудившиеся вокруг императора и хана, не прятали обнаженного оружия.

В княжеских ладонях уже не было видно шелка. Красная лента, должно быть, превратилась в маленький плотный ком не больше ногтя на мизинце.

А Угрим продолжал растирать заговоренную ткань. Князь тер руку об руку все сильнее и яростнее. Он словно намеревался протереть до дыр собственные ладони.

Губы князя шевелились. Заклинания не умолкали ни на миг.

И…

Вот оно!

Тимофей заметил, наконец, слабую дымную струйку, в которую обращалась стертая лента. Нет, не только бесерменский горный старец умел использовать дым в своих ритуалах…

Желтоватый дымок рождался между ладоней Угрима и, извиваясь, поднимался вверх. Все было, как и в прошлый раз. Тонкая струйка густела. Изгибалась дугой. Закруглялась перед лицом князя. Смыкалась в кольцо. Заполнялась густой желтой пеленой, обращаясь в сплошной круг.

Дымный круг постепенно разрастался и ширился. Вот он уже со шлем размером. Вот – с хорошее блюдо. А вот – никак не меньше щита конного дружинника.

Угрим резко оборвал заклинание. Руки князя замерли. Глаза – открылись.

Воздух в очерченном и заполненном дымом пространстве задрожал, колышущаяся желтоватая занавесь раздвинулась. Разошлась потревоженная ткань мироздания. Явилось Окно – из тех, что не прорубают топором и не выкладывают камнем.

Стало видно…

Их было четверо. И они были похожи друг на друга, как могут походить только чужаки из далеких заморских земель. Длинные зеленые плащи, в которых удобно укрываться в лесу, и широкие островерхие шляпы, под которыми трудно различать лица.

Тимофею все же удалось разглядеть под полями шляп желтоватую кожу и узкие глаза. На плече одного из четверых висел небольшой мешок. Еще один держал в руках по кристаллу с Черной Костью. Вероятно, именно этот чужеземец заправлял остальными. Он же, похоже, и открыл Тропу, которая перенесла Зигфрида в крепость ассасинов.

В левой руке бесерменского мага был колдовской самоцвет, похищенный Ариной. А где же сама гречанка?

С небольшим опозданием взгляд отметил что-то… нет, не что-то – кого-то. Чье-то обнаженное тело, лежавшее в высокой траве у ног чужака-чародея. Странное тело…

Арина? Не может быть!

Тимофей присмотрелся. Темная, с бронзовым отливом кожа, разметавшиеся по земле черные волосы… Да, все-таки это она, ворожея. Вот только голая и измазанная в грязи никейская царевна напоминала сейчас, скорее, толстую змею, чем человека. Красавица-гречанка превратилась в калеку. Тимофей не вдруг и разобрал, что именно сделала с Ариной чужаки.

Отрубили руки? А что сталось с ногами? Они-то вроде бы на месте. Но как-то не так на месте. Две ноги будто слиты в одну. Нет, не будто, так и есть! Длинные стройные ноги гречанки в самом деле срослись одна с другой. И руки… Ах, вот оно что! Руки Арины вовсе не отсечены, они тоже обращены в уродливые наросты. Руки попросту вросли в тело, наполовину утонув в нем.

Вот, значит, как чужаки пленяют опасных ведьмачек. Без веревок, ремней, цепей и колодок…

* * *

Она не сразу совладала с бушующими чувствами. Для этого потребовалось время. Но время прошло быстро, и Арина задала вопрос, который при иных обстоятельствах следовало бы задать с самого начала.

«Кто ты?» – спросила она.

Что ты за дявольское отродье?!

По некрасивому желтокожему и редковолосому лицу чужака скользнула улыбка.

«На моей родине нас называют линь гуй, что значит “лесные демоны”», – желтолицый, видимо, сознательно ввернул в колдовскую речь пару словечек из своего языка.

«На родине?» – насторожилась Арина. Значит, желтолицый родом из других мест? Это обнадеживало. Немного, самую малость, но все же… Она постаралась успокоиться.

«Я – ву, старшина и колдун лесных демонов», – продолжал чужак.

«И из каких же лесов ты вышел, демон?» – Арина решила узнать все, что возможно. Это могло пригодиться.

Лицо иноземца посерьезнело.

«Из срединного царства, из растерзанной Поднебесной империи, жаждущей нового императора, который…»

Пауза. Недолгая. Испытующая. Узкие глазки впились в пленницу.

«…который сумеет собрать части целого».

Теперь Арина не сомневалась в том, что перед ней стоит не только сильный маг, но и будущий претендент на императорский престол.

«Я – из народа хань[39], если тебе это о чем-то говорит», – продолжал желтолицый демон.

Да, кое о чем говорило… Она слышала о таком народе, проживающем далеко на востоке, за Длинной стеной. Слышала и читала. Ханьцы упоминались в библиа матогика – древних магических книгах, преданных огню.

«В давние времена ханьскому народу, избранному судьбой и богами, принадлежала Кость Силы. Сила помогала нам, Сила нас объединяла, Сила делала нас непобедимыми. Так было до тех пор, пока один из хранителей Кости не решил, что весь народ – это слишком много, и что Сила Кости должна служить только одному человеку. Не устоявший перед соблазном хранитель бежал вместе с сокровищем, которое должен был охранять».

Что ж, Арина хорошо понимала беглеца. Ей тоже трудно было бы устоять перед ТАКИМ соблазном.

«Пропажу искали многие, – рассказывал чужеземец. – Из века в век за Костью охотились могущественные маги, действующие в одиночку, и колдуны, ведущие за собой несметные армии глупых царей, которые считали, что отправляются в походы по своей воле. Но так уж случилось, что провидение благоволило мне. Я долго странствовал в поисках Кости. И именно я оказался ближе других, когда ее Сила пробудилась в здешних горах».

Этой истории можно было верить, а можно было не верить. Но не верить ей оснований у Арины не было.

«Почему ты решил вмешаться в чужую битву, демон? – она надеялась раздобыть побольше сведений о новом противнике. Сейчас Арина была беспомощна, как младенец, а потому могла рассчитывать на информацию. – Зачем протянул свою Тропу к крепости Горного Старца?»

Желтолицый пожал плечами:

«В битве за крепость на горе сильная боевая магия мешалась с Силой Кости, выпущенной из кристалла. Магии и Силы было очень много. Такое трудно не заметить. Такое чувствуешь быстро. Если, конечно, умеешь чувствовать и замечать. А тот, кто умеет это, многое знает. Знает, к примеру, что следует использовать любые возможности, чтобы уничтожать победителей таких битв, пока они не стали непобедимыми. И что разумнее открывать пути к отступлению тем, кто проигрывает эти битвы, ибо проигравшие никогда не отказываются от помощи, а потому могут быть полезными.

«От помощи?! – Арина не удержалась – дернулась всем телом, увязанным само в себя. – Да чем такая помощь уж лучше бы…»

«Не скули, колдунья, – грубо оборвал ее лесной демон с желтым лицом. – Ты не стала выбирать смерть, когда у тебя была возможность выбора, и не выберешь ее впредь. Ты уже познала радость жизни и опьянение властью, и ты слишком страшишься небытия. Спасаясь от смерти, ты вступила на мою Тропу, не задавая вопросов о плате».

Ну да, конечно… Все дело в плате за «помощь». Ни один чародей не станет помогать другому бескорыстно.

Желтолицый уже дал понять, какую плату он хочет. И он не счел зазорным повторить:

«Теперь, когда я удовлетворил твое любопытство, я жду того же от тебя, колдунья. Мне нужны Кости Силы. Три Кости будут более полезны моему народу, чем две. Три дадут возможность со временем завладеть шестью».

Арина скривила губы.

«Кости будут полезны твоему народу или тебе? Какие части целого ты хочешь сложить воедино? Распавшуюся империю для других или века и тысячелетия вечной жизни для себя?»

Желтолицый демон вздохнул.

«Ты упряма и глупа, колдунья. Твои упрямство и глупость лишь увеличивают время твоих мучений. Помоги отыскать шестую Кость, и, быть может, я позволю тебе служить мне. Мне пригодятся сильные ведьмы в борьбе за другие Кости. Возможно, я даже поделюсь с тобой силой Костей».

Арина усмехнулась. Наглость, граничащая с тупостью! Неужели этот демон думает, что она настолько доверчива и простодушна?

«Ты хочешь получить все, ничего не предпринимая! А известно ли тебе, демон, через что я прошла, чтобы завладеть Костью, которую ты у меня забрал?»

«Меня это не интересует». – Арина получила короткий, честный и исчерпывающий ответ. Ее опять захлестнула волна ярости.

«Проклятый демон! Что сделал ты, чтобы добиться желаемого, пока другие сражались?»

«Я искал, я надеялся, и я терпеливо ждал своего часа. И, знаешь, колдунья, сдается мне, я дождался».

Он вдруг отвернулся от нее.

Выискивая что-то глазами в пустоте перед собой, маг поднял над головой кристаллы. Изготовился словно для боя. Что-то выкрикнул на незнакомом звенящем языке.

Три приспешника колдуна подошли ближе.

Блеснул металл, вырванный из-под зеленых плащей.

Вновь открылась Темная Тропа.

* * *

Тимофей понял: бесермен, державший кристаллы, ощутил чужое присутствие. Желтое лицо повернулось к Окну. Спокойное бесстрастное лицо. Чародей словно знал заранее, что Окно откроется, и словно ждал этого. Или он просто мастерски умел скрывать от других свои истинные чувства.

Холодный взгляд узких глаз скользнул по Тимофею (бр-р-р, аж мороз по коже!) и остановился на Угриме.

Не отводя глаз от князя, чужак что-то приказал своим слугам-помощникам. Те подступили к нему. Тимофей подумал, что колдун в зеленом плаще попытается разрушить чары Угрима. Ан нет, бесермен поступил иначе. Он не стал закрывать Окно. Он… Он снова открывал Тропу?!

Желтолицый маг поднял руки. Блеснули грани магических самоцветов.

Тимофей успел заметить, как слуги колдуна что-то вынули из-под своих зеленых плащей. Как ладно, в едином порыве размахнулись, пока чародей творил волшбу. Как солнце отразилось от заточенных лезвий.

Висевшее в воздухе Окно исчезло. Угрим больше не считал нужным его удерживать. Князь оттолкнул в сторону свои кристаллы, сбил с ног Тимофея, упал сам, откатился по хрустким замерзшим коврам вслед за самоцветами…

А уже в следующий миг на том месте, где только что стоял Угрим и лежали Черные Кости, разверзлась тьма, подсвеченная разноцветными всполохами колдовских искр.

Что-то небольшое и блестящее, вертясь, вылетело с Тропы. Со свистом взрезало воздух над головой пригнувшегося князя.

Кто-то вскрикнул сзади. Оглянувшись, Тимофей увидел оседающего на пол рыцаря из свиты Феодорлиха. В груди латинянина торчала изогнутая, похожая на лезвие маленькой секирки, пластина длиной в ладонь с небольшим. Все грани – режущие, заточенные. По краям – два острия, как у полумесяца. На внутренней вогнутой стороне – еще один заостренный выступ.

Диковинная штучка. Таких метательных ножей Тимофей не видел даже у черного бесермена, плененного в свое время в латинянских землях. Конечно, ножичек этот сам по себе не пробил бы рыцарский нагрудник и не пропорол бы кольчугу, но если бесерменский колдун придал ему дополнительную магическую силу, он не то что броню, стену продырявит.

А с Тропы уже выпорхнули еще два таких же кривых ножа без рукояти. Эти тоже бешено завертелись в воздухе, словно выискивая жертву. И ведь правда – выискивая! Описав круг по зале, обе изогнутые пластинки-полумесяцы устремились к Угриму.

Только князь-волхв был настороже. Угрим резко поднял руки, ударил навскидку, как татарские лучники бьют птиц. Под сводами полыхнуло голубоватое пламя. Обе пластины разлетелись в мелкое крошево и посыпались сверху безобидной зернью.

Еще миг – и руки Угрима обращены к Тропе. Князь быстро-быстро шептал заклинания. Кристаллы у его ног пульсировали тусклым светом. Опять творилась волшба: Угрим удерживал закрывающийся зев Тропы. Всю свою силу и силу Черных Костей князь направлял сейчас на то, чтобы не дать колдовскому пути сомкнуться.

Темная Тропа – вот что интересовало его сейчас больше всего. И ясно почему. Тропа вела к неведомому врагу, к сбежавшей от кары и вновь угодивший в полон Арине, к двум самоцветам, несущим в себе Кощееву силу. И к еще большему могуществу, чем то, которым ищерский князь обладал сейчас.

Похоже, Угрим решил удержать чужую Тропу во что бы то ни стало. Причем не только удержать, но и воспользоваться ею.

– Тимофей! – прохрипел князь. – Подай Кости!

Для расспросов времени не оставалось. Тимофей просто сделал, что было велено. Вложил в руки князя по магическому кристаллу. Встал возле Угрима, ожидая дальнейших распоряжений.

– Туда! – прохрипел князь-волхв, не отводя взгляда от черного зева. – Все туда!

Угрим шагнул к Тропе первым.

Тимофей – вторым.

– За мной! – приказал своим нукерам Огадай.

– Вперед! – велел рыцарям Феодорлих.

Глава 13

И снова – колдовской путь. Упругая стена мрака по обе стороны. Пружинящая чернота под ногами. Мельтешение путеуказующих искр перед глазами.

Тропа была как Тропа. Мгновения были как часы, часы – как скоротечные секунды. И расстояние не поддавалось исчислению. Ни пройденное уже, ни то, что еще предстояло пройти. И могильная тишина, и полное беззвучье вокруг.

И не понять – то ли вереница воинов двигается по Темной Тропе, то ли Тропа втягивает их в себя и несет сквозь мрак. А впрочем, Тропа, конечно. Конечно же, это она их несет, какие тут могут быть сомнения?

Тимофей осмотрелся. Впереди – на расстоянии вытянутой руки – горб Угрима. Феодорлих и Огадай тоже держатся рядом, чуть позади Тимофея. Император и хан, похоже, решили не упускать князя из виду. А может быть, рядом с союзником-волхвом они просто чувствуют себя спокойнее.

Степняки и латиняне шли вперемежку. И нукеры Огадая, и рыцари Феодорлиха держали оружие наизготовку. У Тимофея оружия не было: меч, примороженный к ковру, так и остался лежать в зале ассасинского чародея.

Конец Тропы! Вон там. Далеко. Впереди. Прямо.

А вот уже и не так далеко.

Совсем близко!

Тесный путь, проложенный во тьме, выводил к округлой дыре, заполненной ярким солнечным светом. Разноцветные колдовские искры обрывались там же.

Тимофей уже видел деревья, кусты, высокую густую траву. И…

И кое-что еще.

Выход с Тропы заступил невысокий человек в длинном плаще и круглой островерхой шляпе, больше похожей на небольшой щит, водруженный на голову. Вероятно, тот самый бесерменский колдун, которого показало Окно Угрима. Позади чародея виднелись еще три силуэта в таких же плащах и шляпах. В траве лежала изуродованная Арина.

Иноземный маг, похоже, ждал их появления. Маг шагнул на Тропу.

Развел в стороны руки.

В каждой ладони чужака было по кристаллу с Костью. Стенки Тропы, выгнувшись, коснулись самоцветов. Прозрачные грани артефактов потемнели.

Тропа замедлила движение. Тропа отказывалась нести их дальше.

Тимофей уткнулся в горбатую спину Угрима.

«Плохо дело!» – отчего-то сразу понял он.

Тимофей рванулся вперед – к противнику, до которого оставалось совсем ничего. Какое там! По такой Тропе быстрее самой Тропы все равно не пройти.

Бесермен свел руки, коснувшись одним кристаллом другого.

Угрим ничего предпринять не успел. Или не смог.

В неуловимую долю мгновения все изменилось. Погасли солнечные лучи. Разноцветные огоньки Тропы устремились друг к другу, сбиваясь в туго скрученную яркую пульсирующую нить.

Всё! Вот теперь – точно всё! Словно поперек колдовского пути прочерчена непреодолимая граница и словно невидимая стена преграждает дорогу.

Тропа больше никуда не влекла. Ноги Тимофея шагали по упругой пружинящей поверхности, но это было бессмысленным топтанием на месте. Сделанные шаги ни к чему не приближали и ни от чего не удаляли.

Колдовской путь закончился тупиком. А там, где прежде стоял чужак и светило солнце, теперь было черно, как в печной трубе. Миг – и узкий коридор впереди стал непроходимым. Еще миг – и выход с Тропы затянулся окончательно. Бесермен остался по ту сторону. Они все – по эту. Заживо замурованные в навьем мраке.

А ведь это только начало! Сомкнулся не только выход с Тропы.

Запущенная чужим магом волшба продолжалась. Вся Тропа пошла судорожными волнами. Темные упругие стены колдовского пути потянулись друг к другу. Вздыбился пол, опускались на голову своды.

«Что это?! – Тимофей повернулся к Угриму. – Что происходит, княже?!»

Ему ответили. Не очень понятно, но очень быстро.

«Тропа ожила и пожирает нас. Магические кристаллы бесермена придали ей силу, которая вместе с силой самой Тропы может нас всех раздавить».

Может? Да ведь уже давит!

Нить колдовских огоньков все уплотнялась и истончалась.

Тропа слипалась. Тропа сжималась!

И нет больше никакой надежды спастись. Если князь не сможет… если не поможет…

«Все ко мне!» – словно гром прогремел в голове беззвучный окрик Угрима.

Тимофей и так находился возле князя. Приказ предназначался не ему – другим. Кто еще не поддался панике и способен был сохранять остатки разума.

Таких оказалось немного.

При князе остались лишь император и хан с несколькими верными воинами. Остальные же… Наверное, остальные были неплохими бойцами, но они привыкли сражаться с противником из плоти и крови, и не готовы были умирать в сжимавшейся на глазах кишке колдовского прохода.

Да, вперед Тропа никого не пускала. Но возвращаться по уже пройденному пути она не препятствовала. Она словно специально давала возможность бежать.

Ратники, шедшие позади, попятились, не понимая еще, что с чужой колдовской Тропы все равно невозможно спастись без волшбы колдуна, ее проложившего.

Тимофей и сам едва подавил желание отступить. Но он все же заставил себя остаться на месте. И не пожалел об этом: сзади начиналась жестокая давка.

Князь, оставив тщетные призывы, выписывал кристаллами сложные колдовские знаки. Губы Угрима шевелились, но звуков заклинания, разумеется, слышно не было. И хуже того: не было видно результатов княжеской волшбы.

А Тропа сжималась. Все происходило в неестественной пугающей тишине. Пол поднимался, черные стены и своды наваливались с боков и сверху. Кто-то, кажется, Бельгутай, попытался рубить надвигающуюся тьму. Бесполезно. Острая сабля отскакивала от упругой черноты, как хворостина от коровьего бока.

Тимофей подхватил чье-то брошенное копье, поставил его поперек. И тоже ничего не добился. Острие вошло в одну стенку Тропы. Тупой конец древка уперся в другую. Черные стены сдвинулись. Крепкое толстое ратовище выгнулось, будто татарский лук-номо.

Переломилось…

Места уже почти не оставалось. А давление все нарастало. Латиняне и татары перемешались окончательно. Император Феодорлих и хан Огадай опирались друг на друга, как друзья-побратимы после хмельного застолья. На Тимофея навалился Бельгутай.

Князь колдовал…

Справится ли? Совладает ли на этот раз, на чужой Тропе? Ох, сомнение берет!

* * *

Тимофей снова глянул назад. Там было совсем скверно.

Пытавшихся отступить, но лишь столпившихся плотными группками ратников безжалостно давило в сужавшемся проходе. Упавшие воины не способны были встать, стоявшие не имели возможности пошевелиться.

Истонченная до толщины волоска огненная нить Тропы светила бешено, сильно – так, что резало глаз. В разноцветных ярких и пульсирующих всполохах видно было, как трескаются щиты и искореженные латы сминают податливую плоть. Беззвучный чудовищный пресс не щадил никого. Люди гибли в страшных муках и в полной тишине. Выдавленные потроха вываливались из сочленений доспехов, кровь текла рекой, не успевая впитываться в колышущуюся черноту. В крови тонули те, кто еще был жив, но уже не мог подняться на ноги. Тимофей и сам уже стоял по колено в кровавой жиже.

Тропа сжималась. Кровь поднималась до пояса.

Еще немного и в крови мертвых захлебнутся последние оставшиеся в живых.

Угрим раскинув руки с кристаллами, попытался последней волшбой раздвинуть сжимающиеся стены Тропы. Не вышло! На этот раз – нет.

Срастающиеся своды и стены выплюнули целую сеть гибких черных отростков. Полужидкая вязкая чернильная масса растеклась по граненой поверхности, замазала самоцветы, покрыла оба толстой пузырящейся коркой. Перекинулась на ладони Угрима, на предплечья, на локти…

Кристаллы влипли в Тропу, словно муха, угодившая в мед. Угрим, не желавший отпускать магические артефакты, увязал вместе с ними.

Князь-волхв стоял распятый между колышущихся стен. А стены Тропы продолжали сжиматься… Проход становился все уже, кровь, хлещущая сзади, из чудовищной давильни, где уже не оставалось живых, поднялась выше пояса. Люди, прижатые друг к другу, как стрелы в набитом перед битвой колчане, не могли ни двинуться, ни вдохнуть полной грудью.

«Конец!» – понял Тимофей. Черные отростки Тропы обвили, обволокли руки князя, почти дотянулись до груди, до горба, до головы Угрима. И…

И распались, осыпались прахом!

Пролитая кровь вскипела, брызнула в стороны, смывая с рук князя и с колдовских кристаллов остатки черной жижи.

Широкие грани самоцветов полыхнули радужным сиянием.

Что это? Какое-то особенно сильное заклятье на крови?! Тимофею вспомнилась смерть Михеля. Латинянский маг, правда, творил волшбу на своей крови. Но, наверное, и чужая тоже чего-нибудь да стоит. Даже обычная, человеческая, не пропитанная чарами кровушка…

Стенки, своды и пол Тропы отодвинулись от омытых кровью кристаллов, выгнулись пузырем. Вокруг Угрима образовалось свободное пространство, затянутое черной пленкой и наполовину заполненное бурлящей красной жидкостью. Внутри пузыря заметались в безумном вихре яркие, в красных оттенках, искры.

И сразу отпустило. Отвалило. Сдавленные плечи расправились. Стало легче дышать.

Впереди и позади Тропа по-прежнему смыкалась, сминая сталь и плоть и вбирая их в себя. Но нарыв черного пузыря уже выскользнул из чудовищных объятий.

Еще через несколько мгновений от губительной Тропы не осталось ни одной путеуказующей искорки. Трупов, кстати, не осталось тоже. Лишь густая багровая дымка, в которую обратилась пролитая кровь, постепенно растворялась в сплошной черноте. Плотный, как скала, мрак окружал Угрима и нескольких счастливчиков, оказавшихся в нужный момент возле князя-волхва.

С магических самоцветов и с рук князя капала кровь. Кровь стекала с оружия, одежд и брони. Обезумевшим роем носились по кругу колдовские искры, вырванные с исчезнувшей Тропы.

«Не отставать!» – в голове Тимофея снова раздался голос Угрима. Голос, по всей видимости, обращенный ко всем сразу.

Князь шагнул во тьму.

Тьма раздвинулась. Черная пленка защитного колпака, чуть колыхнувшись, двинулась вместе с князем.

Отставать?! Разумеется, никто и не подумал отставать от Угрима. Никому не хотелось вывалиться из спасительного пузыря и оказаться снаружи. Даже хан и император подчинялись князю беспрекословно. Оно и понятно: там, где проходят Темные Тропы, императорская и ханская власть – ничто. Там, где проходят Темные Тропы, властвуют маги, чародеи и волхвы. Им дает власть Черная Кость в прозрачном кристалле. Сама Кость и умение с ней обращаться.

Сейчас оставалось только идти за тем, кто владеет Костьми. Идти и выполнять все его приказы, уповая на то, что Угрим знает, что делать и куда идти.

«Оружие к бою!» – велел Угрим.

Странная, вообще-то, команда… С кем тут сражаться? Тимофей в недоумении оглядел густую давящую черноту. За тонкой пленкой защитного пузыря – сплошной монолитный мрак. И ни одной живой души. Неживой, впрочем, тоже.

Однако за оружие крепко держались все. Собственно, оружия и не выпускал никто. Даже Феодорлих и Огадай были сейчас готовы к драке. Император обеими руками сжимал меч. Хан поводил из стороны в сторону кривой саблей.

* * *

Сколько времени они шли вот так, во мраке с оружием наизготовку? Этого Тимофей не знал. Ему казалось, что ноги уже целую вечность беззвучно хлюпают по липкой жиже, наполнявшей защитный пузырь.

Но вечность кончилась, перестав быть вечностью.

Мрак расступился. И…

«Ру…»

– …би-и-и!

Очередная безмолвная команда Угрима завершилась громогласным призывом. Тяжелая непроглядная тьма больше не гасила звуки.

Они вышли на свет. Вышли туда, куда шли.

Тонкая пленка защитного пузыря лопнула. Брызнувшая наружу кровь щедро окропила сочную зелень.

Шум ветра, щебет птах, прочие лесные звуки. Запахи… Небольшая поляна, густой кустарник, невысокие кривые деревца. Посреди поляны – четыре человеческие фигуры.

Длинные зеленые плащи, широкополые шляпы. Желтолицые бесермены. Один держит два кристалла с Черными Костьми. Чужак-чародей. В траве лежит обнаженное женское тело, вросшее само в себя: руки к бокам, нога к ноге. Арина…

Ага, на этот раз их появления здесь явно не ждали! Никто не ждал.

– Руби! – Огадай и Феодорлих подхватили приказ князя.

Все – и татары, и латиняне, даже Тимофей с голыми руками – бросились на четверку в круглых, похожих на щиты, шляпах.

Бесермены еще поворачивались к ним, а Угрим уже нанес первый удар.

Простертые к врагу руки. В руках – кристаллы, отражающие солнечный свет. И уже не только его.

Холодный синий взблеск над зеленой травой.

Бесермен, стоявший возле мага, успел прикрыть господина своим телом.

Извилистая молния, слетевшая с рук Угрима, ударила в живую преграду. Островерхая шляпа раскололась вместе с черепом. Куски дымящейся плоти и изодранный в клочья плащ полетели в стороны. С обуглившегося плеча чужеземца свалился, звякнув металлом, небольшой мешок.

И все же верный слуга, принявший на себя основной удар, спас господина. Смертоносная магия, разорвав одного бесермена, по другому прошла лишь вскользь. Отклоненная молния Угрима вспорола плащ иноземного чародея, задела его левый локоть, ожгла предплечье, вышибла один из двух кристаллов, с шипением уткнулась в землю.

Бесерменский кудесник нанес ответный удар почти сразу. В полуприседе, широко размахнувшись.

Бил он, правда, одной – здоровой, все еще сжимавшей колдовской самоцвет – рукой, бил не прицельно, наотмашь, с разворота, абы как, размазывая силу боевой магии по большой площади, а не концентрируя ее в одном месте. Торопясь ударить поскорее, ради скорости жертвуя точностью и мощью.

Тусклое мерцание чужой магии накрыло поляну и ближайшие кусты.

Землю встряхнуло, словно коврик.

Взметнулась и ударила в глаза пыль, полетели вверх перемолотые комья дерна и измельченная трава.

Угрим выстоял вражеский удар, князю только припорошило глаза. Прочим пришлось хуже.

Тимофей вовремя прикрыл лицо, но ощутил сильный толчок в ноги. Увидел свои сапоги, мелькнувшие на фоне неба. Упал.

Неприветливая чужая землица ударила в спину. Ох, и шибко же хряснуло, аж дух перехватило!

Покатились по траве татары и латиняне. Взвыл неудачно упавший рыцарь Феодорлиха. Схватился за вывихнутую руку нукер Огадая. Но, видимо, чужак не стремился никого специально убивать или калечить. Он лишь старался выиграть время.

И похоже, это ему удалось.

Уже лежа на спине, Тимофей видел, как Угрим, изрыгая проклятья, стряхивает землю с лица. Как вслепую мечет очередную молнию. И как промахивается.

Чужой маг открыл Тропу: колдун не желал продолжать бой.

Прозвучал крик-приказ на незнакомом звенящем языке. Желтолицый чародей, подхватив одной рукой обе Кости, ввалился в подсвеченную разноцветными всполохами тьму.

Один из слуг колдуна ловко втащил туда же беспомощную Арину. В то время как другой бесермен прыгнул навстречу Угриму.

Зачем? Прикрыть отход? Задержать? Помешать?

Могущественному волхву помешать? Это было даже не смешно.

Тропа, поглотившая беглецов, уже затягивалась. Однако закрыться полностью она не успела.

Угрим простер правую руку к разрыву в пространстве. В княжеской ладони радужными отсветами заиграл колдовской самоцвет. Смыкающиеся края черной бреши так и не коснулись друг друга. Однако раздвинуть их вновь Угриму тоже не позволили.

Чужеземец, прикрывавший отступление мага, атаковал. Прыжок вправо, влево…

В воздухе мелькнуло знакомое уже изогнутое лезвие. Угрим вскинул навстречу метательной пластине левую руку, в которой тоже была Кощеева Кость. Краткое заклятье, наскоро вычерченный Знак… Князь искрошил стальной полумесяц на лету.

Еще один взмах. Еще Слово. Еще Знак. Блеск граненой поверхности кристалла. Белая, как снег, ослепительно-яркая магическая дуга пронзила туманное мерцание, все еще висевшее над поляной.

Угримова волшба сковырнула землю на добрых полтора аршина. Однако бесерменский воин успел отскочить от смертоносного удара.

Необычайно ловкий чужак ни на миг не оставался на одном месте. Будто заяц, путающий следы, он метнулся в одну сторону, в другую, в третью. Вырвал из-под плаща небольшой, но увесистый клинышек на тонкой длинной веревке. Что-то вроде кистеня с длиннющим хвостом.

Князь по-прежнему колдовал в обе руки: правой не давал сомкнуться Тропе, левой пытался достать шустрого противника. С Тропой худо-бедно получалось, с бесерменом – нет. Подсобить бы князю. Самое время ведь…

Превозмогая боль в спине, Тимофей попытался вскочить на ноги. Попытка не удалась. Доспехи казались неподъемными. Чужая земля словно притягивала его к себе. Даже сквозь воздух приходилось продираться как сквозь густой кисель, прилагая неимоверные усилия. Движения выходили замедленными и неловкими. Рядом вяло копошились такие же беспомощные воины Феодорлиха и Огадая.

Бесерменская магия – вот в чем дело! Мерцающий колпак, накрывший поляну, не только выбил почву из-под ног, но и лишил свободы движений. Чужое колдовство не препятствовало только желтолицему чужаку. Наоборот, оно придавало этому невысокому худощавому живчику дополнительной силы и легкости.

Угрим, правда, пока противостоял обездвиживающей волшбе, но, похоже, она доставляла неудобства и ему. Судя по всему, магия желтолицего колдуна не позволяла князю замедлять и ускорять течение времени, частично рассеивала мощь боевых заклинаний и скрадывала их точность. К тому же удерживать открытой чужую Тропу и в то же время вести бой с невероятно ловким противником оказалось затруднительно даже для Угрима.

Князь-волхв не мог сейчас метаться и прыгать, как бесермен. Позволь он себе одно неосторожное движение – и ненадежная связь с чужой Тропой будет утрачена. А потому князю приходилось драться с оглядкой на Тропу и не сходя с места. Угрим словно врос в землю. А много ли так навоюешь?

* * *

Неугомонный бесермен крутнул над головой свой несуразный длиннохвостый кистенек и, удерживая веревку одной рукой, другой – швырнул железный колышек в лицо князю.

Угрим успел поставить незримый волховской щит. Увесистый клин отлетел в сторону, но даже не коснулся земли. Чужак снова прыгнул, уходя из-под очередного удара князя, дернул веревку на себя и, подставив руку, ловко поймал заостренную железку. В одно мгновение намотал веревочный конец на предплечье, подскочил ближе.

Снова взмах, бросок…

Таким оружием и с такой сноровкой можно было бить врага издали, затем подтягивать метательный колышек к себе и бить снова. И так до тех пор, пока не…

Во второй раз Угрим не просто отбросил метательный клин легкой волшбой. Металл, соприкоснувшийся с колдовской защитой, брызнул искрами. Вспыхнула ярким пламенем веревка – вся, разом.

Бесермену пришлось выпустить ее, оставшись без оружия.

Угрим ударил снова. И еще раз. И опять.

Князь рассекал невидимыми клинками воздух, срубал и испепелял траву, вспарывал землю. Но проклятая желтолицая бестия, сам не будучи магом, похоже, был хорошо обучен противостоять магическим атакам.

Бесермен скакал по поляне, уворачиваясь от того, чего не видел, но о чем, несомненно, знал. Сам по себе противник Угрима обладал нечеловеческой ловкостью. При этом он держался в мерцающем облаке остаточной магии своего господина, что давало ему дополнительное преимущество. Чужая магия защищала его и ускоряла каждое движение иноземного бойца.

Тимофей, наконец, сумел подняться на ноги. С трудом, но все же сумел. Попытался даже перехватить бесермена. Куда там! Он чувствовал себя мухой в меду. Латиняне и степняки тоже безнадежно вязли в чужой магии. Никто не в силах был помешать иноземцу. Метавшийся перед князем противник даже не тратил времени на то, чтобы расправиться с ними – беспомощными и не способными сражаться.

И все же интересно, как он надеется одолеть волхва, оставшись без оружия?

Хотя… Крысий потрох! Тимофей вдруг понял: чужак-то вовсе не безоружен!

Бесермен сдернул с головы свою шляпу, похожую на небольшой легкий щит.

Раз – и с широких округлых полей сорван кожаный окоем. По открывшейся кромке блеснул заточенный металл. Шляпка оказалась с секретом!

Два – чуть пригнувшись, будто поклонившись, бесермен резко, с вывертом, метнул от бедра шляпу-нож в Угрима.

И тут же с немыслимой скоростью бросился к князю сам, на ходу срывая правой рукой пояс.

Пояс чужака тоже оказался не просто поясом, а гибкой лентой, состоящей из нанизанных друг на друга сочленений-блях с острыми краями. Этакая меч-плеть с хорошо лежащей в ладони пряжкой-рукоятью.

В левой руке бесермена мелькнул миниатюрный нож с маленьким узким лезвием. Откуда он взялся? Из-под увязанных в пучок волос? Из-за пояса-плети? Из рукава? За этим Тимофей не уследил.

Будучи не в силах повлиять на происходящее, Тимофей просто наблюдал. И от этого «просто» время замедлялось само по себе, без всякой магии.

Фью-ить! Вращающаяся шляпа по короткой дуге летела к Угриму справа. Бесермен, пронзительно вопя, атаковал слева.

Князь ударил одновременно в обе стороны.

Налево Угрим полоснул косым огненным росчерком. И на этот раз наконец-то достал противника. Еще бы не достать! Бесермен подбежал почти вплотную и уже заносил гибкий клинок над головой князя и отводил для удара нож. Широкая полоса пламени и дыма рассекла иноземца от плеча до бедра.

Справа же…

Лишь на миг, на неуловимо краткий миг Угрим отвел от Тропы правую руку с кристаллом. Летящую шляпу, окольцованную заточенным металлом, он не развалил в воздухе и даже не сбил наземь, а лишь отклонил от своего горла. И сразу же вновь направил Черную Кость на Тропу.

Поздно! Зияющая в воздухе темная брешь срослась практически мгновенно.

Тропа закрылась. Колдовское мерцание на поляне погасло. Вернулась свобода и привычная легкость в теле.

Дымящиеся ошметки бесермена упали в траву.

Соломенная шляпа с заточенным стальным ободом вонзилась в чей-то щит. Хорошенько так вонзилась, отметил про себя Тимофей. Бездоспешному человеку такой шапкой голову снять – на раз-два.

Угрим не смотрел ни на шляпу, едва не перерезавшую ему горло, ни на мертвого бесерменского воина, без малого не дотянувшегося до него диковинным мечом. Угрим не отводил взгляда от того места, где только что была Тропа. Была, да сплыла, как говаривали на Ищере. Под густой бородой князя ходили желваки.

– Ушли… – хмуро не то спросил, не то посетовал Феодорлих.

Император уже стоял на ногах. Да и остальные успели подняться.

Угрим не стал отвечать Феодорлиху. Чего отвечать-то, если и так все понятно.

Ушли. И бесерменский чародей ушел. И Кощеевы Кости с собой унес. И никейскую ворожею утащил.

– И что теперь делать, урус? – ворчливо осведомился Огадай.

А вот на вопрос хана Угрим ответил.

– Возвращаться.

В два взмаха князь открыл свою Тропу. Перед Огадаем разверзся черный провал.

Хан недоверчиво поморщился:

– Один колдовской путь нас чуть не погубил сегодня.

– Он был проложен не мной.

– А куда приведет твоя Тропа, коназ?

– Назад, – Угрим сейчас не был расположен к многословию.

– Куда назад? – в разговор вступил Феодорлих. – В логово Горного Старца?

Князь кивнул:

– Ваши воины ищут вас по всей крепости. Их следует успокоить и подготовить к новому походу.

Феодорлих и Огадай переглянулись. Вступать на Тропу не спешил ни император, ни хан. Рыцари и нукеры тоже нерешительно выжидали.

– Если бы я хотел вашей смерти, вы все давно были бы мертвы, – устало вздохнул Угрим.

Вообще-то справедливое замечание. Огадай дернул щекой, но промолчал.

– Время дорого, – поторопил Угрим. – И этот путь безопасен.

Князь простер руку в приглашающем жесте.

Огадай мотнул головой, приказывая нукерам войти на Тропу. Феодорлих кивком повелел своим рыцарям следовать туда же. Затем во мраке колдовского пути скрылись хан и император.

Угрим шагнул в противоположную от Тропы сторону.

– Княже? – удивленно поднял на него глаза Тимофей. – А мы?

– Успеется, – отмахнулся волхв.

Успеется? А как же «время дорого»?

* * *

Угрим неторопливо обошел поляну. Тимофей плелся сзади, вперяясь взглядом в княжеский горб, и ничего, совершенно ничего не понимая.

Князь осматривает место стычки? Ищет что-то? А что тут можно найти? Два изорванных магией трупа, вспаханная земля, посеченная, вырванная с корнем, выжженная трава…

Нет, не только.

В сторонке, у кустов на самом краю поляны, лежал неприметный мешок. Тот самый, что прежде висел на плече у бесермена, заслонившего собой иноземного чародея.

– Глянь-ка, – велел князь.

Тимофей поднял мешок и вытряхнул содержимое.

На землю вывалились чудные вещицы. Две стальные лапы с подвижными сегментами и острыми когтями-крючьями. К каждой лапе хитрым узлом привязана веревка. Еще – широкий железный обруч, сложенный вдвое. К обручу тоже особым образом крепилась прочная веревка. На внутренней стороне кольца виднелись зубчики плоских лезвий-зубьев, утопленные в специальных пазах.

Не все свое добро успел утащить на Тропу бесерменский маг.

Тимофей осторожно дернул веревку обруча. Заточенные лезвия выдвинулись на добрую ладонь. Дела!

Он взял металлическую лапу. Потянул за веревочный хвост. Когти-крючья лязгнули, сжались, хватая воздух. Бр-р-р!

– Что это, княже? – поежился Тимофей. – Для чего это?

Угрим повертел в руках стальные когти на веревках.

– Такими орудиями, наверное, удобно пытать. Или ловить пленных[40].

Затем князь внимательно осмотрел железный обруч с лезвиями.

– А эта штука сгодится, чтобы, подкравшись к человеку сзади, набросить ее как петлю аркана и срезать голову[41].

Тимофей присвистнул. Вот ведь крысий потрох, а! Чего только не придумают бесермене!

– Только знаешь, Тимофей, тут ведь другое важно, – неожиданно добавил Угрим.

Закрыв глаза, князь принялся тщательно ощупывать находки. Он будто пытался отыскать в ней нечто, невидимое глазу. И…

И, кажется, нашел!

Угрим замер на миг, еще раз провел ладонью по железу. Чуть заметно улыбнулся. Кивнул каким-то своим неведомым мыслям. И лишь после заговорил снова:

– Да, так и есть…

Тимофей вопросительно взглянул на князя.

– Над этими вещицами изрядно поколдовали, – добавил тот.

Опять заговоренный металл? Вроде того, что вогнали в Зигфрида? Тимофей нахмурился. Видать, их атака в самом деле была неожиданной, раз, отступая, желтолицые бесермены бросили здесь такое снаряжение.

– Княже, объясни, наконец, что случилось, – не выдержал он.

– Где случилось, Тимофей?

Угрим даже не взглянул на него.

– Ну… – Тимофей немного растерялся. – Там, на бесерменской Тропе и после – здесь.

– На Тропе была ловушка, – спокойно и буднично ответил князь. – И нас в нее заманили.

– Зачем?

Угрим устало вздохнул:

– Затем, что создателю Тропы проще расправиться на ней с любым врагом. У каждого чародея есть для этого свои способы. Все зависит от его умения, возможностей и предпочтений, от магической силы, которой он владеет сам, и от той силы, которую он способен черпать извне, от привычной манеры боя и от сложившихся обстоятельств. Ты видел, как действовали Михель и Арина, когда увлекли на свою Тропу татарского шамана.

Тимофей кивнул. Да, он видел. Желтолицый колдун поступал иначе, совсем не так, как сражались с шаманом латинянский маг и гречанка-ворожея.

– Бесерменский чародей уклонился от боя на Тропе, – продолжал князь. – Он не дрался сам, он намеревался раздавить меня Тропою, либо вмуровать в навий мрак. Надеялся не убить, так полонить и дождаться, пока я издохну. А потом – вернуться и забрать то, чего я никогда не отдал бы ему по доброй воле, – взгляд Угрима скользнул по колдовским кристаллам.

«Не убить, так полонить»… Тимофей содрогнулся. Он хорошо помнил упругий мрак, давивший людей и смыкавшийся вокруг защитного магического пузыря. Да, конечно, сама по себе смерть на Темной Тропе страшна. Но и полон Тропы – не менее, а быть может, и более ужасен!

– Даже сильные маги не способны долго жить на обрывке чужой Тропы, – добавил Угрим.

– Но у тебя были Кощеевы Кости, княже, – пробормотал Тимофей. – Ты в любой момент мог выйти.

И ведь вышел же! Вышел!

– У чародея, открывшего Тропу, тоже были Кости, – ответил князь. – А поскольку Тропа была открыта посредством его магических кристаллов, Черные Кости, которыми владею я, оказались на ней не столь сильны.

– И ты, зная, на что идешь, все равно вступил на чужую Тропу? Вступил сам и повел за собой других?

Угрим кивнул.

– Вступил. Повел. У меня появилась возможность покончить с опасным противником и получить трофеи, которым нет цены. Я решил воспользоваться этой возможностью.

И все-таки что-то тут не так! Недоговаривал чего-то Угрим Ищерский.

Тимофей слишком хорошо знал князя и никогда прежде не замечал за ним неоправданного безрассудства. А уж глупости – тем более. Зато Угрим бывал порой скрытен сверх всякой меры – это да. Вот и сейчас… Ведь скрывает князь что-то сейчас. Наверняка скрывает!

– Княже, что помогло тебе вырваться с Тропы? – напрямую спросил Тимофей. Он вспомнил, сколько крови было пролито на колдовском пути, и как она взбурлила от княжеской волшбы. – Кровь раздавленных людей помогла, да?

Угрим пренебрежительно отмахнулся.

– Кровь, не несущая в себе магии – всего лишь вода, утоляющая на Тропе жажду навьей тьмы, но не способная ей противостоять. Нет, Тимофей, на простой человеческой крови не сотворить сильной волшбы.

– Но как тогда тебе удалось выйти? Если бесерменский маг на своей Тропе изначально был сильнее тебя…

– Он считал, что был сильнее, – хищно осклабился князь.

«Он был уверен в этом», – Тимофей сказал бы так. Желтолицый колдун даже не предполагал, что может быть иначе. Потому и не ждал нападения. Потому и удалось застать хитроумного чужака врасплох. Только лишь поэтому.

Но как, крысий потрох?! Как?!

– На чужой Тропе два твоих магических кристалла не способны были противостоять силе двух кристаллов бесермена, верно, княже?

Утвердительный кивок.

– Значит, две Черные Кости никак не могли высвободить тебя из навьего полона.

– Две – нет, – Угрим, наконец, повернулся к Тимофею и заглянул ему в глаза. – Три – да.

– Как так три?! – опешил Тимофей.

– Выйти с Тропы мне помогла сила шестой Кости.

Шестой? Тимофей лихорадочно соображал. Две Кощеевы Кости – вот они, у князя в руках. Еще две – у бесерменского мага. Одна, спекшаяся, сплавившаяся, слившаяся воедино с адамантовым троном, осталась в подземельях Острожца, в тронном зале Кощея. Итого получается пять. Выходит, шестая…

Да, именно так и выходит. Шестая!

– Но разве шестая Кость не…

– Она давно найдена, Тимофей.

– Кем, княже? – спросил он.

Уже догадываясь, каким будет ответ.

– Мною. Да, не удивляйся, я нашел ее. Нашел и спрятал снова. Спрятал так надежно, как только мог. Чтобы всегда быть при ней. И чтобы она всегда была при мне. Но до сегодняшнего дня я не прибегал к ее помощи, не выпускал ее силы и не открывал ее сути. Никогда, ни разу. Знал бы ты, чего мне это стоило.

Тимофей знал. Наверное, не все, но кое-что. И того, что он знал, было более чем достаточно. Ему вспомнился штурм Острожца. Воспользуйся тогда князь шестой Костью – удалось бы спасти немало защитников города. Вспомнилась бесшумная кровавая бойня на Тропе Михеля и Арины. В том бою полегла вся ищерская дружина, едва не погиб сам Тимофей, да и Угрим чуть не лишился жизни в магическом поединке с латинянским магом. Вспомнилась и битва за крепость ассасинского старца. Если бы князь присовокупил к силе двух Костей, что были при нем, силу еще одной, под стенами горной цитадели погибло бы гораздо меньше народу.

Но Угрим хранил свой секрет до последнего. До тех пор, пока не припекло по-настоящему. Пока смерть не навалилась на них тяжелыми сводами чужой Тропы-ловушки. И пока не появилась возможность завладеть всеми шестью Костьми.

Возможно, это было разумно. И все же такая разумность не укладывалась в голове у Тимофея. Неужели тайна шестой Кости, действительно, стоила всех тех жертв, которых можно было избежать? Вот чего он не мог понять. Вот с чем не мог смириться.

– О том, где на самом деле спрятана шестая Кость не знал никто, – продолжал Угрим, – даже Арина, хотя руки гречанки порой без малого не касались ее.

Угрим загадочно улыбался. Но решать мудреные княжеские загадки не было сейчас ни сил, ни желания.

– Где ты хранил Кость, княже? – спросил Тимофей. – Где прячешь ее теперь?

Вопросы сорвались с языка сами. И в воле князя было отвечать на них или не отвечать. Князь ответил.

Правда, такого ответа Тимофей ожидал меньше всего.

* * *

Угрим поднял с земли нож бесермена, прикрывавшего отход желтолицего мага, и протянул оружие Тимофею.

– Возьми нож, Тимофей.

– Что? – изумился он.

– Бери! – велел князь.

Тимофей взял.

– Скрывать очевидное больше нет смысла. Я воспользовался силой шестой Кости, и скоро все посвященные почувствуют отголоски этой силы. А значит, тайна перестанет быть тайной. Так зачем тогда таиться?

Тимофей непонимающе хлопал глазами.

Угрим отстегнул корзно. Сбросил алый плащ. Снял кафтан. Скинул сорочку, обнажив уродливый горб над лопатками.

Повернулся к Тимофею спиной.

– Режь, – приказал Угрим.

– Что-о-о?!

– Горб режь.

– Княже!

– Я сказал, режь. Боли я не боюсь. Если ты еще этого не понял…

Это-то Тимофей понял, давно уже понял. Для могущественных чародеев любая боль и любые пытки – ничто. И все же вот так сразу вонзить клинок в спину господину… Одно дело кромсать в бою врагов и совсем другое – так.

– Прости, княже…

– Хватит слов, Тимофей! – в голосе Угрима послышалось раздражение. – Думаешь, у меня не хватило бы силы избавить себя от горба, если бы я счел это необходимым?

А ведь хватило бы! Наверное, хватило. Волхв, который исцелял других, при желании мог бы распрямить и собственную спину. Значит, князю это было не нужно. Значит, ему нужен был большой и уродливый горб на хребтине. Нужен был для того, чтобы…

Теперь Тимофей знал, для чего.

– Не робей – подбодрил Угрим. – Тебе сподручнее будет резать там, чем мне.

Да уж, сподручнее…

Он больше не колебался. Только постарался покончить с неприятным делом поскорее. Взмах. Точный и быстрый удар. Режущий, наискось, по всему наросту на княжеской спине.

Угрим не вздрогнул и не вскрикнул. Не застонал. Князь стоял спокойно, не шевелясь.

Короткий острый клинок легко вспорол кожу и плоть. Уткнулся во что-то твердое. Гораздо тверже обычной человеческой кости. Соскользнул, ушел в сторону. Тимофей вынул нож из раны.

Крови почти не было. Лишь бурая сукровица лениво потянулась вниз вялыми тонкими струйками.

Угрим закинул руки за плечи, пальцы впились в плечи, раздвинул резаную рану.

– Теперь вытаскивай, – негромкий ровный голос. – Ну же!

Это было еще неприятнее. Но пришлось пройти и через это. Тимофей погрузил руки в рассеченный горб, обхватил граненую поверхность. Рванул на себя. Пальцы соскользнули.

Крысий потрох! Кристалл, похоже, намертво врос в тело князя.

– Сильнее! – велел Угрим.

Волхв говорил так, словно и не в его спине ковырялись сейчас чужие руки.

Тимофей снова взялся за магический самоцвет. Покрепче.

Стиснул зубы.

Дернул что было сил.

Хруст. Мерзкий чавкающий звук. Угрим не удержался на месте, отшагнул назад. Едва не упал.

Из живого человека вывалился кристалл. Шестой кристалл из шести.

– Г-готово, к-княже…

Тимофей тупо смотрел то на граненое яйцо у себя в руках, то на распоротую спину Угрима. Вот ведь чудеса какие: был горб – и нет горба.

Самоцвет, извлеченный из тела волхва, был густо измазан сукровицей. И не сразу различишь, что там внутри. Впрочем, Тимофею как-то не особенно и хотелось различать.

Угрим повернулся.

Бледное лицо. Горящие глаза. Руки, тянущиеся к кристаллу.

– Дай!

Было что-то во взгляде и облике князя. Что-то такое… В общем, Тимофей поспешил отдать кристалл. А отдав – вздохнул с облегчением.

Князь принял самоцвет обеими руками, с особым благоговением, которого прежде Тимофей за Угримом не замечал.

Волхв улыбнулся. Что-то зашептал, плавно водя кристаллом по воздуху и выписывая над головой неведомые магические знаки. Угрим теперь стоял боком к Тимофею, и тот мог видеть все.

По мере того как звучали заклинания, с кристалла сползала, словно стираемая невидимой тряпицей, пленка красной слизи, а рана на княжеской спине сама собою срасталась и затягивалась.

Прошло несколько мгновений.

От зияющей раны не осталось и следа. А за прозрачной коркой самоцвета-саркофага, покрытого матовыми письменами, проступили очертания Черной Кости.

Эта Кость не была похожа на те, другие. В прежних уже виденных Тимофеем магических самоцветах были заключены усохшие руки, ноги и тулово навьей твари. Теперь же из кристалла пялился провалами глазниц череп. Жуткий на вид, черный, как уголь, по размеру – не больше головы младенца.

Собственно, это и была мумифицированная голова. Темная сухая кожа, усеянная множеством трещин, будто старый пергамент. Клочки тонких длинных волос. Вмятые, словно втянувшиеся внутрь черепной коробки уши. Провалившиеся и буквально вросшие в скулы щеки. Острый, чуть изогнутый хрящ носа. Едва различимые в глубоких впадинах глазниц маленькие комочки – все, что осталось от иссохших глазных яблок. Потрескавшиеся и надорванные губы, намертво прилипшие к оскаленным зубам. Аккуратный срез на длинной тонкой шее…

Голова была похожа на человеческую, однако человеку не принадлежала. Слишком вытянутое лицо. И – нехарактерное для людей яйцевидное темя. И – мощные клыки, явственно, по-звериному, выступающие из ровного ряда острых зубов. И – массивная нижняя челюсть, плохо гармонирующая с высоким узким лбом. Нет, не человеческая голова была вмурована в толстую прозрачную корку. Кощеева голова. Голова навьей твари.

– Откуда ЭТО у тебя, княже?! – в ужасе выдохнул Тимофей. – Откуда ЭТО в тебе?

– Долгая история, – отмахнулся Угрим. – Я поведаю ее тебе позже. А сейчас время не терпит.

Положив кристалл с черепом между двумя другими самоцветами, князь быстро оделся. Широкая сорочка пузырем обвисла на спине. Кафтан, шитый специально под горб, тоже сидел теперь нелепо и мешковато. Полы корзно доставали до земли.

– У меня уже четыре Кости, – сказал Угрим. – Три – вот они. Одна в Острожце. Осталось еще две, Тимофей. Только две! Нужно пойти и взять их. И чем скорее это произойдет, тем лучше.

– Но где взять? Куда идти? Ты знаешь, княже?

– Скоро узнаю, – твердо сказал Угрим. – Мне оставлены подсказки. Прихвати это…

Князь-волхв кивнул на бесерменские вещи.

Ну конечно! На стальные лапы-крючья и железное кольцо с лезвиями наложены заклятья. По этому следу, наверное, можно будет найти и чародея, сотворившего над ними волшбу.

Тимофей сноровисто уложил иноземное снаряжение в мешок. Князь сгреб в охапку магические самоцветы.

– Теперь – на Тропу, – приказал Угрим. – Возвращаемся. Нужно кое-что объяснить Феодорлиху и Огадаю.

Князь вступил на колдовской путь, по которому не так давно ушли латинянский император и татарский хан.

Тимофей поспешил за Угримом.

Вновь перед глазами замельтешили беспокойные разноцветные искры – такие непостоянные и не внушающие доверия. Тесная прямая дорога вела сквозь непроглядный упругий мрак.

Куда-то вела. Зачем-то вела…

Мысли смешались. Тимофей опять чувствовал, как Темная Тропа влечет и тянет его за собой и внутрь себя. Влечет и тянет помимо его, Тимофея, воли.

Впереди маячила спина Угрима. Не горбатая уже – прямая и ровная.

В кристаллах, которые нес князь-волхв, отражались колдовские огни Тропы.

Алмазный трон

Пролог

Черное пятно провала посреди бескрайней белой равнины, было подобно раззявленному рту. Провал-рот окружали нагромождения смерзшихся камней, ледяная корка и толстый слой снега. Высокие неровные сугробы, словно воспаленные холодные губы, тщились дотянуться до неба и поцеловать проплывавшие мимо облака.

В бездонную дыру не задувал ветер, не падали снежинки и не стекала талая вода. Из зияющих недр поднимались струйки пара.

Провал-рот дышал. Или дышало то, что находилось в нем.

У края провала на шапке плотного снежного наста стояли двое. Старик и Юнец. Учитель и Ученик смотрели на теплое дыхание земли. Поднимавшееся снизу туманное марево касалось их лиц, серебрило инеем густую бороду Учителя и длинные – до плеч – волосы Ученика.

Чуть в стороне из снега торчали лыжи – широкие, обитые оленьим мехом и щедро смазанные жиром. Лыжня тянулась по заснеженной равнине до самого горизонта, и ленивая поземка уже начинала ее припорашивать.

Эти двое пришли издалека.

Старик говорил.

– Настало время показать тебе то, что когда-то было показано мне, – звучал его негромкий голос. – А мне было показано и сказано так…

Юнец молча внимал.

– Давно, очень давно, настолько давно, что об этом лучше не задумываться, лопнула кожа земли, и разверзлось ее чрево. В этом самом месте, – Старец кивнул себе под ноги, – недра попытались выпихнуть хранящееся внутри них. Земля больше не в силах была укрывать сокрытое. Так появился этот провал. Так древний тайник увидел небо.

Старик отвел взгляд от черной дыры в белом снегу и внимательно посмотрел на молодого спутника.

– Здесь кроется сила Древних и защита племени, давшего жизнь мне и тебе. Замри и прислушайся к своим ощущениям. Если ты уже достаточно опытен и если готов сделать следующий шаг, то обязательно почувствуешь…

В голосе Старца слышалось нарастающее напряжение. Старик волновался и не особенно скрывал этого.

– Скажи, ты чувствуешь силу? – после недолгой паузы спросил он.

– Сила, – завороженно повторил Ученик. – Сила Древних…

Юнец кивнул. Его глаза горели.

– Да, я чувствую… Большую силу… Очень большую… Там, внизу, должно быть, кроется нечто, способное изменить мир.

– Нет-нет-нет, – покачал седой головой старик. – Весь мир менять не надо. Как его сделать лучше, не знает никто. Зато желающих ухудшить установленный порядок вещей всегда хватает с избытком. Но сила, укрытая под землей, поможет тебе изменить свою судьбу. Если ты окажешься достоин этой силы, она будет доверена тебе, и ты станешь истинным Шаманом-Хранителем племени. Но помни: сила Древних может быть опасной, ибо никто не знает наверняка, что она есть и где есть ее пределы. Мы черпаем ее понемногу. Мы берем лишь то, что само просачивается снизу. Этого хватает племени, чтобы выжить и уберечься от врагов. Большего нам не нужно.

– Но почему?! – тряхнул головой Юнец. – Почему не нужно большего? Почему бы не спуститься вниз? Почему не взять всё?

Старец вздохнул и неодобрительно поморщился.

– Хотя бы потому, что так глубоко спускаться людям не дано. Нет веревки, которая достала бы до дна этого провала. Нет человека, который смог бы ступить на его дно и остаться в живых.

– Если человек очень хочет, он доберется куда угодно, – не согласился Юнец.

– Только не сюда. Это древний жальник, откуда не возвращаются. Это могила, в которой нет и не будет места живым.

– Я мог бы рискнуть, – с вызовом бросил Ученик.

– Но ты не сделаешь этого, – твердо ответил Учитель.

– Почему?

– Потому что я не позволю.

Голос Старца звучал спокойно и уверенно.

Юнец шумно выдохнул. Он не смотрел на Учителя. Он не отводил глаз от бездны под ногами.

– Кто-нибудь хотя бы пробовал спуститься вниз?

Старец отвел глаза.

– Возможно, желающие были, но мне об этом неизвестно. Дорогу сюда знают только Шаманы-Хранители. А нам спускаться вниз ни к чему. Источник великой силы был спрятан под землей не нами, и не нам пытаться его достать.

– А кто его спрятал и зачем? – жадно выпалил Юнец.

– Это сделали сильные маги Древних – вот все, что я знаю. Вероятно, у них была причина.

– Не во всех поступках колдуна следует искать скрытые причины и тайные смыслы, Учитель, – дерзко заметил Юнец.

– Но во всех поступках они есть, – усмехнулся Старик. – Когда-нибудь и ты поймешь это. А пока просто запомни зарок, который дали нам предки: принимать с благодарностью ту малую толику силы, что сочится из-под земли и питает магию наших шаманов, довольствоваться ею и не стремиться к большему. Если ты сумеешь поступать так, как наказали предки, если справишься с любопытством и жаждой могущества – значит, заменишь меня. Если нет, мне придется искать другого преемника.

Юнец прикусил губу. Потом заговорил снова.

– И все же объясни, Учитель, почему мы должны избегать возможностей, лежащих у нас под ногами? Какой вред может принести сила Древних живущим сейчас? Чем именно опасен ее источник?

Старец тяжело вздохнул.

– Ответить на эти вопросы уже не сможет никто. С тех пор, как лопнула земля, слишком много поколений ушло в нее. И забылось многое. Даже самое важное забылось. Время безжалостно, а людская память коротка.

Еще один долгий старческий вздох…

– Просто прими все как есть. Предки дали нам зарок. Мы не помним почему, но сам зарок мы еще помним. Этого достаточно.

– И что же, теперь нам остается слепо выполнять волю тех, чей прах давно истлел? – нахмурился Ученик.

– Они были мудры. – Учитель тоже свел кустистые седые брови.

– Или трусливы?

Старец предупреждающе вскинул руку.

– Не смей говорить такое о предках своего племени! Ты еще слишком молод и неразумен, чтобы в чем-либо их обвинять!

– Предки обрекли племя на вечное прозябание. А ведь имея такое, – Юнец кивнул на пролом, – имея такую силу, они могли бы… могли бы…

Он задохнулся, пытаясь представить возможности, которые открывала перед племенем сила Древних.

– Они не могли, – жестко отрезал старик. – Раз не сделали, значит, не могли. Значит, у них просто не было выбора.

– В такое трудно поверить, – упрямо пробормотал Ученик. – Такое трудно понять.

– Если хочешь стать Шаманом-Хранителем, тебе придется поверить. И понять. И принять это. В противном случае Хранителем тебе не стать.

Старик снова вздохнул – глубоко и шумно:

– Мне будет жаль, если ты не пройдешь испытание искушением. Среди моих учеников нет никого, кому колдовское искусство давалось бы так легко, как тебе. И вряд ли такие способные ученики были у других Шаманов-Хранителей. Честно говоря, не думаю, что кто-то вообще сумел бы использовать скрытую здесь силу Древних лучше, чем ты.

Это была наивысшая похвала, которую мог услышать Ученик от Учителя. Старец отвернулся от Юнца. Шагнул к провалу, заглядывая вниз. На миг его взгляд слился с бездной.

– Вот именно… никого, – неслышно, одними губами, прошептал за его спиной Юнец. – И никто не сумел бы… Лучше, чем я – никто.

Он добавил еще несколько слов – быстро и неразборчиво.

Краткое боевое заклинание, злая улыбка и резкий взмах обеими руками. Колдовской знак, выписанный в воздухе…

Магический удар был нацелен в спину Учителю. Удар скорый, сильный и безжалостный.

* * *

Ком смерзшегося до алмазной прочности воздуха, брошенный в потертый полушубок старика, обратился в пар, так и не коснувшись Учителя. Однако Ученик не образумился и не прекратил волшбы. Проклиная шамана, он вычертил новый знак и выкрикнул новое заклинание.

Снег под ногами Старца взвился верх и в одно мгновение окутал невысокую человеческую фигуру на краю провала плотным коконом. Среди снежинок мелькнули искорки холодного колдовского пламени. В следующий миг эти искры слились и обратились в размазанные полосы, затягивающиеся подобно тугим путам. Снежно-огненный вихрь-кокон сжался, словно кулак, сминая шамана длинными сверкающими пальцами.

В «кулаке» что-то хрустнуло, что-то треснуло. И…

Полыхнула яркая вспышка. Молния, ударившая изнутри, разрубила кокон. Вихрь распался. Колдовской огонь и снег осыпались, открывая жертву.

Которая на самом деле жертвой вовсе не была.

Старик стоял в центре кружащейся поземки, раскинув руки в стороны и выставив ладони. Меховые рукавицы – изорванные в клочья, дымящиеся – лежали у ног Старца. Слабое, едва заметное сияние, сочившееся из его пальцев, быстро таяло на фоне снежной белизны.

Учитель смотрел на Ученика. И взгляд этот не предвещал Юнцу ничего хорошего.

Вихрь-кулак лишь слегка потрепал тулуп старого Шамана-Хранителя и сбил шапку с его головы. Самому Шаману боевая волшба вреда не причинила.

– Глупец! – с тоской произнес Старик. – Ты преуспел во многом, но не превзошел меня. Прежде чем учить тебя дальше и давать власть над силой Древних, я должен был убедиться, что эта наука не пойдет во вред. Что ж, теперь я вижу, что ошибся в тебе.

Юнец не скрывал удивления, разочарования и досады. Он ударил снова. На этот раз магические пассы Ученика вздыбили сугроб над головой старца и, обратив снег в ледяной торос, обрушили его на Учителя.

Тот легко отразил и эту атаку. Едва заметное движение не руки даже – пальцев, разнесло сверкающую глыбу вдребезги. Лед брызнул в разные стороны. Острые блестящие осколки испятнали снежное покрывало вокруг, но даже не оцарапали Старца.

– Неужели ты надеялся справиться с Хранителем у источника могущества, которое он бережет? – голос Старика стал жестким, колючим и звонким, как рассыпавшиеся вокруг льдинки. – Неужели ты возомнил себя достойным обращаться с силой, о сути которой знаешь меньше, чем знаю я, и владеть которой не обучен вовсе?

Учитель сделал шаг к Ученику.

И еще один. И еще.

Ученик отступил, стараясь держаться подальше от чернеющей в снегу воронки провала.

Само это место, пропитанное древними магическими токами, помогало сейчас старому Шаману. Он бывал здесь неоднократно, и он знал, как должно себя здесь вести.

Старик двигался по глубокому снегу без лыж как по земной тверди. Юнец пятился, по колено проваливаясь в сугробы.

Сначала – по колено, потом – по пояс…

Казавшийся надежным наст предательски проламывался под его весом. Раскалывалась толстая наледь…

Юнец, запаниковав, ударил снова. Размашисто рубанул воздух двумя руками. Две глубокие борозды, извергая шипение и густой пар, протянулись по снегу к ногам Шамана-Хранителя. Однако Старик, оказавшийся в перекрестии рубящих ударов, вновь не пострадал. Только хлестнувший в лицо порыв ветра колыхнул седые волосы на обнаженной голове.

Старец тоже начинал творить волшбу. Колдовал он деловито и основательно, с неторопливой уверенностью, без спешки и без злобы. Его чары действовали так же – постепенно, неотвратимо.

Ученика облеплял снег. Крепкий наст, обратившийся в рыхлое месиво, затягивал его, подобно холодной трясине. И словно невидимые ладони ребенка-великана лепили вокруг беспомощного человека гигантский снежок.

Снег сжимал тело Юнца, твердел, уплотнялся, давил…

– Ты не прошел испытания, – звучал сквозь снежный хруст тихий, полный сожаления голос Старца. – Ты постиг законы магии лучше, чем кто-либо из моих учеников, но ты не постиг законов людских.

Руки еще оставались свободными, и Юнец размахивал ими, стараясь вырваться из снежного плена. Но все попытки были тщетными. Ученическая волшба не могла тягаться с заклинаниями старого шамана.

– Ты ни во что не ставишь благополучие племени, и в тебе нет уважения к заветам предков, – продолжал Старик. – Желая всецело обладать запретной силой, ты поднял руку на ее Хранителя и на своего Учителя. В тебе слишком много страстей и желаний, которые будут править тобой, а не наоборот.

Юнец увязал все глубже и дергался, как рыба на крючке.

Старец подступил к нему еще ближе, не оставляя следов на снегу.

– Тебе нельзя становиться Шаманом-Хранителем. И тебя нельзя оставлять в живых. Ты знаешь дорогу к сокрытой силе. А лишнее знание порождает искушение. А непреодоленное искушение одного становится причиной погибели многих. Я приведу сюда вместо тебя другого, пусть менее способного, но более достойного. И я передам тайну силы ему. В тебе племя больше не нуждается. Прости… Прощай…

Лицо Старца было печальным. Слова были пронизаны грустью. Ладони плавно выписывали в воздухе магические пассы.

Снег, в котором тонул Юнец, пришел в движение.

– Ты хотел спуститься вниз, и ты попадешь туда, куда так стремился. Там уже лежат кости таких же, как ты. Ученики, жаждущие владеть всей силой Древних, находят могилу возле ее источника. Так было всегда. И так будет впредь.

Снег, движимый магией Учителя, тянул Ученика к краю бездны, будто вязкий оползень.

Юнец предпринял еще одну попытку вырваться. Но новые тяжелые пласты уже облепляли руки и накрывали голову. Снег давил, душил…

Над заснеженной равниной разнесся отчаянный вскрик.

И тут же оборвался: холодный кляп заткнул Ученику рот.

В следующую секунду черный зев бездонного провала заглотил добычу.

* * *

Падение было долгим. Почти бесконечным. И поистине безграничным был ужас, который испытал за это время Юнец.

Снежный кляп, забивший глотку, не спешил таять, и Ученик Шамана-Хранителя не имел возможности ни крикнуть, ни произнести заклинание. И смерть от удушья могла наступить прежде, чем тело достигло бы дна провала.

Так могло быть. Но так не стало.

Смерть не наступила вообще.

Та смерть, которой обычно умирают люди. Впрочем, возможно, за Юнцом пришла другая.

У бездны все же имелось дно.

Был удар. Сильный, страшный.

Снежный ком взорвался, как глиняный горшок, в который угодила стрела с тяжелым бронебойным наконечником. Но за краткий миг, за долю мгновения до того, Юнцу показалось, будто кто-то, нет – пожалуй, все-таки что-то… да, именно что-то поймало и удержало его в воздухе.

Еще была тусклая вспышка цвета крови.

Он не разбился.

Он упал. Или опустился. Или просто лег. Спиной. На что-то жесткое, острое. Холодное. Холоднее, чем снег во рту.

Камень? Лед? Скальный клык?

Хруст. Боль…

И – сила! Немыслимая. Невообразимая. О которой прежде нельзя было даже мечтать. О которой нельзя было помыслить. Мощный леденящий ток колдовских флюидов пробил спину и бурлящей волной растекся по всему телу, захлестнув каждую его частичку.

Промыл. Обновил. Пе-ре-ро-дил!

В одно мгновение, растянувшееся на целую вечность, Ученик узнал и понял если не все, то многое. Во всяком случае, ему открылось несравнимо больше, чем было известно Учителю.

Теперь все жалкие секретишки Шаманов-Хранителей казались смешными и ничтожными. Теперь истинные тайны Древних нашли нового носителя.

И их тайны, и их сила.

Юнец, в одночасье получивший могущество и мудрость, которые и не снились старцам, поднял голову. Юнец встал на ноги. Огляделся. Приходя в себя. Осмысливая себя.

Привыкая к себе, новому.

Внизу не было темно. Холодный воздух, густо пропитанный колдовскими токами, переливался разноцветными бликами. Древняя магия копилась здесь веками и не находила себе применения. Именно невостребованное чародейство раскололо в свое время скальную породу и теперь освещало дно провала.

Вокруг словно горели десятки масляных ламп. А гладкие обледеневшие стены подземного грота были подобны голубым зеркалам. Стены многократно отражали все, что находилось между ними.

Под стенами лежали груды смерзшихся костей и переломанных тел. Останки Учеников, которые тоже не прошли испытание Искушением и были сброшены вниз Учителями. Но которые упали не туда, куда было нужно. Или не тогда, когда нужно было. Нет, не так!

Которых не уберегла от смерти магия, заполнившая подземную пустоту.

Потому что все они не были достойны. Не были достаточно искусны. И, наверное, не были готовы. Это Юнец откуда-то знал тоже, он был в этом уверен. Средоточие древней силы избрало его. Из всех сброшенных сюда Учеников – его одного. Это было лестно. Это было много лучше, чем пройти то дурацкое испытание, которое устроил Шаман-Хранитель.

В сверкающих ледяных зеркалах Юнец увидел свою спину – надломанную и развороченную, однако не ощутил от увиденного ни страха, ни сожаления, ни беспокойства. Он даже не удивился тому, что еще жив и может стоять.

Боли не было. Уже. Совсем. В дырявом полушубке между лопаток пульсировали багровым светом острые грани необычайно крупного кристалла, залитого кровью. На гладкой поверхности белели матовые письмена. Внутри темнела Кость. Черная. Череп Нечеловека, заключенный в прозрачную оправу колдовского самоцвета. Тот самый источник той самой силы…

Череп скалился из спины Юнца острыми зубами. Кровоточащая рана на спине быстро затягивалась. Буквально на глазах.

Кристалл врастал в спину Ученика, втискиваясь в его плоть и кость, обращаясь в горб. Горб сильно уродовал стройное тело Юнца.

Юнец улыбался.

Скоро все было кончено. Не стало видно ни крови, ни прозрачных граней, помеченных древними знаками, ни черного черепа, принадлежавшей твари иного мира. На спине не осталось ни шрама, ни рубца. Только в меховом полушубке зияла широкая прореха. Впрочем, холод, забивавшийся под рваную одежду, Ученика не беспокоил. Он научился не чувствовать холода.

На обледеневшем дне провала – в самом его центре – осталась небольшая выемка, похожая на лунку от выпавшего зуба. Зуб-самоцвет крепко сидел теперь в новой десне. Десной и челюстью для него отныне стал молодой и самый способный из Учеников Шамана-Хранителя.

* * *

Выбираться из самой глубокой бездны совсем нетрудно. Если целиком и полностью владеешь силой, которой чурались даже ее Хранители. Если познал все ее тайны. И если не страшишься ее использовать.

Напевный речитатив давно забытых в этом мире, но всплывающих из ниоткуда заклинаний. Плавные колдовские пассы. Вскинутые вверх руки…

Дно провала качнулось, словно намереваясь опрокинуть горбатого мага. Но молодой маг стоял крепко. Его ноги словно вросли в ожившую твердь.

Дно начало подниматься, словно выталкиваемая снизу пробка. Сначала – медленно, потом – быстрее. Царапая голубые зеркала обледеневших стенок, небольшой пятачок скалистой породы возносил молодого чародея все выше, выше…

Камень скреб о лед. Юнец не опускал рук.

…Когда он вышел из провала, Шамана-Хранителя поблизости уже не было. Между нагромождениями присыпанных снегом камней тянулась извилистая лыжня. Учитель ушел тем же путем, которым привел Ученика.

Лыж Юнца тоже не было. Если племя живет небогато, пара хороших охотничьих лыж никогда не будет лишней.

Он усмехнулся. Имея доступ к ТАКОЙ силе, ТАК бедно жить! Влачить жалкое существование столько времени! Да, возможно, осторожность многих поколений Шаманов-Хранителей была в чем-то разумной и оправдывалась страхом перед неизвестной природой силы Древних, но не была ли она излишней, эта осторожность?

Юнец догнал Старика без особого труда. Лыжи ему для этого теперь не требовались.

Месть была скорой. Шаман-Хранитель умер быстро и почти безболезненно. Долго мучить своего Учителя Ученик не стал. Но и не смог отказать себе в удовольствии увидеть ужас в глазах того, кто закатал его в снег и сбросил в провал.

Племя, в котором он вырос, и которому оказался не нужен, Юнец не тронул вовсе. Не из великодушия – нет. Сейчас ему было глубоко безразлично его племя. Как, впрочем, и всегда. Причина заключалась в другом: не стоило долго задерживаться там, где была использована сила Черной Кости, сокрытой в самоцвете. Вместе с другими секретами Древних, Ученик узнал главный: доставшийся ему магический кристалл – не единственный. Где-то есть и другие. Еще пять штук.

И у каждой Кости мог быть свой хозяин. И у каждого хозяина могла быть только одна заветная мечта: собрать все шесть самоцветов воедино. А уж тогда… Безграничная власть и бесконечная жизнь – вот, что будет тогда. Вот, чем станет обладать самый удачливый охотник за Костьми-артефактами.

Ставки в этой опасной игре слишком велики. Посвященные в тайну Черных Костей рано или поздно узнают или почуют, что сила Кости была выпущена, причем выпущена по-настоящему. И Посвященные непременно выяснят, где это случилось. И они придут. А потому…

Потому Юнец, обретший уродливый горб, запретное могущество и древнее знание, спешил поскорее покинуть родные края. Уступать кому-либо свой кристалл он не хотел. Зато очень хотел отыскать чужие.

Отыскать и завладеть ими. Всеми. Сам.

Глава 1

– Потом были долгие скитания.

Со стен бесерменской крепости было видно, как в широком проходе между раздвинутых магией скал смешанными походными колоннами строятся латинянские рыцари и татарские нукеры. Воины топтались по завалам из трупов, оставшимся после штурма ассасинской твердыни. Воины готовились к новой битве.

Угрим закончил свой рассказ. Конечно, он рассказал далеко не все из тех давних воспоминаний, которые и сейчас стоят перед глазами настолько отчетливо, будто все произошло только вчера. И, конечно, он рассказал не совсем так, как было на самом деле. Он рассказал лишь то, что ему было нужно. И так, как было нужно.

Князь-волхв задумчиво смотрел вниз с надвратной башни. У его ног лежали три магических кристалла. За прозрачными гранями, испещренными матовыми письменами, темнели Черные Кости навьей твари. В одном из самоцветов скалился маленький усохший череп Кощея. Прежде этот кристалл был княжеским горбом. В двух других самоцветах запечатаны Кощеевы руки. Тоже маленькие и сухие, покрытые черной кожей. Согнутые в локтях, со скрюченными пальцами – длинными и тонкими.

Чуть в стороне к заборалу стены был прислонен мешок с трофеями, добытыми на месте стычки с желтолицым магом.

Угрима слушали трое. Император Феодорлих. Хан Огадай. И Тимофей, с недавних пор всюду следовавший за князем-волхвом неотлучной тенью. Охрана – ханские нукеры и имперские рыцари-трабанты – держалась поодаль. То, что говорилось сейчас, не предназначалось для их ушей.

– Как вы попали в земли руссов, князь? – спросил Феодорлих. Его единственный глаз, не моргая, смотрел на Угрима.

Некоторое время Угрим молчал.

– Я присоединился к дружине князя Рурка, – наконец, произнес он. – Из северных земель на Русь я прибыл с варягами.

– Рурк?! – не удержался Тимофей. – Варяги?!

Легендарный варяжский князь Рурк?! Крысий потрох! Когда это было-то!

– Княже, это же…

– Да, это произошло давно, – не дал ему договорить Угрим. – Я же сказал: мои скитания были долгими.

Тимофей только покачал головой. Угрим-то сказал, конечно, но кто мог подумать, что настолько долгими! Срок, который князь уже прожил на грешной земле, никак не укладывался в голове. И этот человек еще мечтает о бессмертии!

Тимофей недоверчиво глянул на Угрима.

– И все-таки время, княже! Столько времени прошло!

– Не так много для того, кто все это время прожил неразлучно с источником Кощеевой силы, – усмехнулся Угрим. И продолжил, как ни в чем не бывало: – Я был эрилем в дружине Рурка…

– Эриль? – переспросил Огадай.

– Волхв, колдун, шаман… – пояснил Угрим. – Я отправился с Рурком, потому что нам было по пути. Потом, когда пришло время, я его покинул и дальше шел сам.

– Дальше – это куда? – не понял Феодорлих.

– К тулову Кощея. Черная Кость указывала мне дорогу. Она была во мне, в моей спине. Я научился слушать и слушаться ее. И она меня не обманула. Я добрался до ищерских земель, пропитанных магическими токами. Я отыскал тронную залу Кощея. Я возвысился над местными волхвами. И я стал князем. Полагаю, тратить время на подробный рассказ об этом не стоит.

Никто и не настаивал. Все понимали: сильному и искусному магу, пусть даже и явившемуся неизвестно откуда, не так уж и трудно захватить власть над захудалым княжеством, затерянном в лесах и болотах. И еще проще ему будет эту власть удержать.

– Надеюсь, я объяснил всё? – Угрим окинул пытливым взглядом императора и хана. – Надеюсь, больше вопросов нет, и теперь мы можем выступать?

– Не так быстро, князь, – покачал головой император, – Не так быстро. Последняя стычка едва не стоила всем нам жизни. Колдовская Тропа, по которой мы в прошлый раз пошли за тобой, нас чуть не сожрала.

Хан кивнул, молча соглашаясь с Феодорлихом и не сводя с Угрима прищуренных глаз.

Князь вздохнул.

– Когда идет война, смерть всегда гуляет рядом. И чем дольше будет наше промедление, тем дольше продлится война.

И хан, и император выжидающе смотрели на князя.

– Подумайте о том, что остался последний враг и последняя битва, – продолжил Угрим. – Две Черные Кости – это все что нам нужно добыть. Две из шести, которые еще не принадлежат нам.

«“Нам” или “мне”?» – усмехнулся про себя Тимофей. Что-то подсказывало ему: князь имел в виду именно «мне».

– И которые непонятно, где искать, – хмуро заметил Феодорлих.

– Это как раз не самая большая проблема. Это мы узнаем прямо сейчас. Тимофей? – Угрим кивнул на мешок с трофеями.

Тимофей понял приказ. Он вытряхнул из мешка бесерменские крючья и кольцо с лезвиями на внутренней стороне. Железо звякнуло о камень. Сверху упали веревочные хвосты.

Огадай и Феодорлих недоуменно переглянулись.

– Эти вещи помечены колдовством, – пояснил князь. – Они несут на себе магию того, кто похитил Арину и взял кристаллы с Костьми. Но любая магия имеет след. И по магическому следу можно найти сотворившего ее чародея.

На дальнейшие объяснения Угрим не стал тратить времени. Князь склонился над диковинным иноземным оружием. Тронул ладонью спутавшиеся веревки, огладил лапы-крючья и железный обруч с выдвижными ножами. Губы Угрима шевелились, глаза были прикрыты. Князь творил волшбу.

Тимофей поймал себя на мысли, что никак не может привыкнуть к безгорбой спине Угрима.

Тимофей ждал. Молча ждали император и хан. В такие моменты лучше ничего не говорить. Лучше не мешать чародеям в такие моменты.

– Проклятье! – Угрим вдруг отшатнулся от бесерменских вещиц.

Тимофей машинально схватился за меч.

– Что, княже?! Что?!

Взялись за оружие Феодорлих и Огадай. Заволновались телохранители императора и хана.

– Проклятье! Проклятье! Проклятье! – трижды выпалил Угрим. Теперь его глаза были широко распахнуты и пылали от гнева.

– В чем дело, коназ? – вперед выступил Огадай. В руках хана блеснул обнаженный клинок.

– Что происходит? – подался за ханом Феодорлих. Тоже с мечом наголо.

И тут же оба отшатнулся обратно.

Угрим ничего не ответил. Ни Тимофею, ни хану, ни императору. Князь взмахнул руками. Выплюнул краткое заклинание.

Там, где лежали трофеи, столбом поднялось голубое пламя. Ревущее. Искрящееся.

Крысий потрох! На миг Тимофею показалось, будто он различил в колдовском огне огромное око, зависшее над башенной площадкой. Потом видение исчезло.

Магический удар был страшен. Веревки развеялись пеплом. Подвижные крючья-когти развалились на сочленения. Кольцо с ножами изогнулось спиралью, лопнуло и рассыпалось на части. А еще мгновение спустя железо обратилось в окалину и пыль.

Порыв ветра сдул с почерневшего камня золу и труху. От бесерменского оружия не осталось и следа.

* * *

По лицу Чжао-цзы скользнула мимолетная, едва уловимая гримаса недовольства. Горбатый колдун западных варваров-фань, который на самом деле вовсе не был горбуном, слишком быстро распознал его хитрость. Старейшине-ву, предводительствующему над кланом «лесных демонов» линь гуй, это не понравилось.

Утешало одно: прежде чем колдовское пламя оборвало магическую нить, позволявшую следить за врагом, Чжао-цзы все же успел кое-что узнать. И, если быть уж совсем честным, он успел узнать не так уж и мало.

А со временем узнает еще больше.

Обязательно узнает. Непременно…

Предводитель линь гуй с улыбкой глянул на пленницу, которая лежала между двух кристаллов с Костьми Силы. Это была хорошая добыча – и кристаллы, и пленница.

Кристаллы… Толстая прозрачная оболочка. На ровных блестящих гранях проступают путаными матовыми росчерками древние письмена. Не всякий каллиграф смог бы безошибочно скопировать столь сложные иероглифы. Внутри каждого кристалла – согнутая в колене и сильно усохшая нога. В одном – правая, в другом – левая. Кость и кожа. Вернее одна только Кость, обтянутая тонкой сухой почерневшей пленкой, некогда бывшей кожей. Мумифицированные конечности были маленькими – как ноги истощенного младенца. Но они не принадлежали человеку. Согласно тайным преданиям, это были останки Яньвана – князя мертвых. Кости, несущие в себе его силу, попали в этот мир из царства, напитанного водами желтого источника. Из подземного царства Смерти, имя которому Диюй.

Пленница… Миловидное лицо иноземной варварки портила гримаса ненависти. Большие и черные, как спелая ягода тутовника, глаза горели бессильной злобой. Рот оскален, зубы – ровные, белые. Что еще? Смуглая кожа, высокая грудь, иссиня-черные волосы… Женщина была обнажена и совершенно беспомощна. И изуродована его, Чжао-цзы, чарами. Сросшиеся ноги, вросшие в бока руки – такое никому не добавит красоты. Зато магия держала сейчас чужеземку крепче самых надежных пут.

– Твой супруг, которого ты не любишь и который также не испытывает большой любви к тебе, очень осторожен, колдунья, – обратился к ней Чжао-цзы. – Но хватит ли у него хитрости, чтобы перехитрить «лесных демонов»?

Пленница не ответила. Не могла. Трудно отвечать, когда язык намертво прирос к гортани. Да и ханьских наречий варварка из далеких западных земель не понимала. Но мысли чародеев не нуждаются в переводе.

– Ты ведь тоже была хитра и осторожна. А помогло ли это тебе?

И снова Чжао-цзы не дождался ответа. Только ощутил волну ненависти, окатившую его с ног до головы. Чужеземка дернулась всем телом – так дергается недобитая змея. Попыталась плюнуть, но только испачкала себе подбородок слюной.

Чи-жоу-туань! Жалкая груда сырого красного мяса…

Чжао-цзы скривился. Он представил, как должно быть, мучительно для этой колдуньи лежать возле источников великой силы и не иметь возможности ею воспользоваться. Что ж, пусть помучается. Сговорчивее будет.

Потом. Когда придет время…

* * *

– Твое колдовство не удалось, урус? – прищурил свои и без того узкие глазки Огадай.

Кочевник первым пришел в себя, когда магическое пламя, обратившее бесерменское оружие в прах, опало и исчезло без следа.

Угрим метнул на него раздраженный взгляд.

– Мое колдовство удалось, хан. Я узнал, куда следует тянуть Темную Тропу. Вот только мой… наш общий враг теперь тоже знает многое.

Тимофей насторожился.

– Объясните, князь, – потребовал Феодорлих. Единственный глаз императора пристально смотрел на Угрима.

– А чего тут объяснять! – обычно сдержанный Угрим был вне себя от бешенства. – Маг с желтым лицом не случайно оставил свои заговоренные вещи на месте стычки.

Вот как? Тимофей покосился на потемневший камень, где еще пару минут назад лежали бесерменские диковинки.

– Думаю, при желании он смог бы прихватить их вместе с Черными Костьми и Ариной, – продолжал князь, – однако не стал этого делать. Он специально подкинул трофеи мне. Чтобы я взял их с собой.

«Интересно, зачем?» – подумал Тимофей.

– Зачем? – озвучил его невысказанный вопрос император.

– Через эти вещи не только я мог наблюдать за колдуном, которому они принадлежали, но и он – за мной, – хмуро ответил Угрим. – И наблюдать, и подслушивать. Иногда магические следы ведут в разные стороны. Есть особые заклинания…

– Что ему известно? – перебил Огадай. Хан встревожился – Что знает этот колдун с желтым лицом и в зеленом плаще?

Князь пожал плечами:

– Он слышал наш разговор. Он знает, кто ему противостоит и где мы находимся. Он видел, какими силами мы располагаем.

Тимофей глянул вниз. Да, отсюда, со стен крепости сейчас вся их армия как на ладони.

– Боюсь, он успел получить о нас больше сведений, чем я о нем, – подытожил Угрим.

И замолчал.

– И что это значит, князь? – нахмурился Феодорлих.

– Это значит, что времени у нас еще меньше, чем я думал. Нужно атаковать сейчас же, иначе будет поздно. Пусть авангард выступает немедленно. Я открою Тропу. Чем быстрее мы завяжем битву, тем меньше оставим противнику возможностей использовать против нас то, что он уже успел узнать. Внезапность и стремительность – вот все, что мы можем противопоставить его осведомленности.

– А если это снова ловушка? – быстро спросил Феодорлих.

– Да, если нашего удара ждут? – поддержал императора Огадай. – Тогда что, урус?

– Скорее всего, так и есть, – неожиданно спокойно ответил Угрим. От такого спокойствия Тимофея аж покоробило. – Скорее всего, ждут. Но я должен знать точно, кто и что именно нас ждет. А этого не понять до тех пор, пока кто-то не пройдет по Тропе.

– И пока кто-то на Тропе не погибнет? – вставил хан, гневно блеснув глазами.

– Я ведь не гоню в этот бой вас двоих, – скривил губы Угрим. – И я не иду в этот бой сам.

Тимофей поморщился. Ну конечно… Князья, императоры и хана, как правило, посылают на верную смерть других.

– Я же сказал: в атаку пока пойдет только авангардный отряд, – продолжал Угрим. – И чем скорее вы отдадите приказ, тем будет лучше. Или…

Князь нахмурился.

– Или, может быть, вы хотите, чтобы враг нанес удар первым?

Когда император и хан удалились каждый к своим военачальникам, Угрим улыбнулся.

Тимофей непонимающе смотрел на князя. Чему радоваться-то? Волхв будто прочел его мысли. Или, правда, прочел? Угрим ведь умел и такое.

– Иногда даже вражескую хитрость можно обратить себе на пользу, – услышал Тимофей довольный голос князя. – Если эта хитрость помогает управлять нерешительными союзниками.

* * *

Чжао-цзы отвернулся от извивавшейся у его ног женщины. Колдунья из западных земель, конечно, важна, но пусть пока она подождет. Сейчас имелись более насущные дела. Следовало подготовиться к встрече гостей…

Уж теперь-то гости заявятся скоро. Теперь они могли прийти в любой момент. Но не с любой стороны. Гости, конечно же, придут с Запада.

Чжао-цзы огляделся. Он стоял на широкой башенной площадке. Именно сюда вывела его Тропа Диюйя, по которой пришлось отступить после стычки с иноземным магом-горбуном. Именно здесь, как и было оговорено заранее, ждали своего учителя верные «лесные демоны».

Сейчас Чжао-цзы оставил на башне только четверых линь гуй. Больше ему было не нужно. Собственно, он мог бы и вовсе обойтись без помощников. Но так все же будет лучше. Надежнее…

Двое «демонов», вооруженных фэй-цзинь-лун-чжа – летающими когтями золотого дракона, укрылись за каменными зубцами башни. Оба – тренированные метатели когтей. Оружия, предназначенного не для того, чтобы убивать, а чтобы пленять.

Взгляд Чжао-цзы придирчиво скользнул по покачивающимся в руках линь гуй стальным «кошкам». От заостренных крючьев с подвижными сочленениями, действительно, напоминавших когтистые драконьи лапы, тянулись плетеные шелковые шнуры. Длинные, легкие, но крепкие веревки аккуратными кольцами уложены у ног метателей. Концы веревок привязаны к башенным зубцам.

При натяжении шнуров летающие когти сжимаются и вцепляются в жертву мертвой хваткой. С помощью фэй-цзинь-лун-чжа удалось поймать даже колдунью западного края. Правда, на крючья, которыми «демоны» Чжао-цзы ловили ведьму, было наложено сильное заклятье. А на эти – нет. Эти когти нужны для поимки обычного пленника.

Еще двое линь гуй молчаливыми истуканами стояли в центре башенной площадки – возле большого ячеистого короба на деревянной подставке. Специальные рычаги позволяли быстро поворачивать массивную конструкцию в любом направлении и устанавливать ее под нужным углом.

Бамбуковые планки, оструганные дощечки, плетеные ивовые прутья, плотная бумага… Чем-то короб напоминал пчелиные соты. Всего сот – десять раз по десять. И каждая сота занята.

Из короба ровными рядами торчали наконечники длинных огненных стрел-хоцзян. Под каждым наконечником крепилась бамбуковая трубка с мелким, хорошо утрамбованным ингредиентом огня хуо-яо или, как называют его варвары, громовым порошком, сила которого метает стрелы дальше, чем тетива самого мощного лука.

Полые трубки были также начинены бумажными свертками ядовитого дыма ду-яо-янь-цю. Отравляющая смесь, спрятанная в этих пакетиках, при горении способна удушить человека в считанные мгновения.

«Сто плюющихся огнем и дымом леопардов» – так именовалась грозная стрелометная установка. Само по себе это было страшное оружие. А уж когда при ней стоит опытный маг… И если у этого мага есть Кости Силы.

Чжао-цзы возлагал большие надежды на огненных леопардов, до поры до времени мирно дремлющих в своих норах. Но, конечно же, не только на них. И даже не столько на них, сколько…

Он глянул по сторонам. Вправо и влево, покуда хватало глаз, тянулась Великая Стена.

Сложенная из камня и утрамбованной до прочности камня глины, облицованная снаружи хорошо подогнанными друг к другу плитами, укрепленная мощными башнями, стоящими на одинаковом расстоянии друг от друга, Стена повторяла все изгибы и складки местности. Равнины она пересекала прямой, как копейное древко, линией и прихотливо извивалась по горным хребтам и берегам рек.

Стена рассекала мир надвое. По ту сторону от нее лежали безжизненные песчаные пустыни, сухие степи и холодные предгорья, которыми владели кочевники. Еще дальше тянулись враждебные западные земли, населенные чужими и чуждыми народами.

По эту – раскинулись богатые и обжитые просторы Поднебесной империи. Некогда могущественной, великой и непобедимой, а ныне ослабевшей и раздробленной на отдельные царства, не знающие мира, покоя и единого хозяина. Пока не знающие.

Но скоро уже, очень скоро все должно измениться. Чжао-цзы желал этого и верил в это.

Над башнями Великой Стены поднимались дымки сигнальных костров.

* * *

Движение у стен ассасинской крепости усилилось. Били барабаны, ревели трубы. Командиры рвали глотки, стараясь перекричать друг друга. Войска кочевников и латинян в спешке заканчивали построение.

Из общей массы к разбитым воротам низаритской цитадели выдвинулся небольшой отряд монгольских стрелков и несколько десятков рыцарей.

Авангард был готов к бою.

– Пора открывать Тропу, – Угрим шагнул к лестнице.

«Странно, – подумал Тимофей, – чтобы открыть колдовской путь, князю вовсе ведь не обязательно спускаться с башни вниз самому».

– Возьми Кости и не отходи от меня ни на шаг, – не оборачиваясь, бросил ему Угрим. – Когда авангард войдет на Тропу, будешь стоять рядом.

Тимофей молча поднял колдовские кристаллы. Сказать по правде, новая служба нравилась ему все меньше и меньше. Да чего там – новая служба начинала его тяготить.

Почему? Он не смог бы внятно ответить на этот вопрос. Просто непривычно было в разгар битвы стоять за княжеской спиной, оберегая сверкающие каменья с черной сердцевиной. Неприятно было постоянно прикасаться к холодным самоцветам с мертвыми останками. Стыдно было осознавать, что кому-то скоро предстоит погибнуть ради того лишь, чтобы к одним Кощеевым Костям присоединились другие, и что ты так или иначе, но будешь к этому причастен. Ну и совсем скверно было от того, что уже невозможно ничего изменить.

Раньше он был послом, толмачом и воеводой. Раньше он работал головой и сражался мечом по воле князя и во благо княжества. Раньше он рад был служить Угриму Ищерскому. Теперь же радость уходила, словно вода из дырявой посудины. Что-то мешало теперь служить, как прежде – беззаговорочно, слепо, не задумываясь. Что-то, чего так просто не выразишь словами. Эх, самому бы понять что…

Да, он верен своему господину, как и прежде. Да, он готов жизнь положить за него. Но… Но князь слишком приблизил его и слишком много ему открыл. Он знает то, без чего было бы проще жить. И кем он стал в итоге? В самом деле, ну кто он сейчас при князе-волхве? Кто?! Носитель Черных Костей? Костеносец? Почетно, наверное, но отчего-то почет этот не греет душу.

– Ты человек, которому я доверяю, Тимофей, – князь, остановившись у лестницы, обернулся к нему. Князь пристально смотрел в глаза. – И который не жаждет большего, чем имеет. Вот ты кто.

«Опять мысли прочел, колдун», – догадался Тимофей. Проницательность седого князя-волхва порой пугала его больше, чем собственные сомнения.

– Таких людей в наше время мало, – продолжал между тем Угрим. – Таких уже почти не осталось. Поэтому ты на своем месте.

Тимофей вздохнул:

– Я на месте, на которое ты меня поставил, княже.

На месте костеносца…

Угрим вновь смерил его долгим пронзительным взглядом.

– И что с того? Ты поклялся служить мне во всем и всегда. Так исполняй же свою службу, Тимофей. Исполняй ее добросовестно, как и подобает верному слуге. И гони прочь дурные мысли. Тебе думать не о чем. Тебе это ни к чему. Дело слуги – выполнять приказы господина. Тогда будут довольны все – и господин, и слуга. Идем…

Они спустились к разбитым воротам ассасинской крепости.

Тимофей понял: князь хотел не только открыть Темную Тропу для других, но и оказаться поближе к ней. Угрим желал, не вступая на Тропу, видеть все, что будет на ней происходить. И – за Тропой тоже.

* * *

Великая Стена радовала глаза и душу. Чжао-цзы улыбался, оглядывая неприступную твердыню, протянувшуюся от горизонта до горизонта.

Честолюбивые и осторожные императоры веками возводили, достраивали и перестраивали Стену в надежде уберечь свои владения от набегов воинственных кочевников. Но сейчас Стена должна была противостоять другой угрозе.

И она могла ей противостоять!

Десятки, нет – сотни тысяч, миллионы людей, погибших или казненных во время ее строительства, были вмурованы в Стену[42]. Изменники, преступники, дезертиры, плененные враги, дерзкие колдуны и простые рабочие. Веками всех их хоронили стоя, под звуки заклинаний, чтобы мертвецы вместе с живыми вечно охраняли рубежи империи. Опытный маг, знающий, к чему прислушиваться, и сейчас слышит сквозь камни стоны замурованных. Ибо никто, ничто и никогда не умирает полностью и до конца.

Многие поколения придворных чародеев крепили Стену колдовством, о котором теперь никто не помнит. Зато всем хорошо известно, что смерть – самый лучший кирпич, а человеческая кровь – самый крепкий раствор.

Стена была насквозь пропитана кровью и смертью. И болью, и отчаянием, и страданием. И, что самое важное – Силой. Мертвой силой Диюйя. Силой, которую можно взять и можно использовать. Если знаешь как. Чжао-цзы знал. Он был посвящен во многие тайны. И в тайну Стены тоже.

По большому счету Великая Стена являлась великим кладбищем, а на кладбищах магическая сила, причерпнутая из мира мертвых, преумножается. Но главное даже не это. Некогда в Стену был вмурован кристалл с Костью Яньвана, хранивший Поднебесную от бед. Кристалл пролежал в кладке не один век. Не два и не десять. Много больше. И до того, как его похитили, он отдал Стене немалую часть своей силы.

Чжао-цзы перевел взгляд на магические кристаллы. Эти древние артефакты тоже несли в себе мертвую силу. И если совместить ее с силой Стены…

Он провел над кристаллами руками. Прошептал заклинание. Стена охотно приняла Кости Яньвана. Кристаллы наполовину погрузились в выложенный плитами пол башни. Кости Силы слились со Стеной, став ее частью. Тьма Диюйя, вмурованная в кладку вместе с мертвецами ушедших веков, и князь мертвых Яньван сегодня воссоединялись в Великой Стене.

Испуганно дернулась колдунья, лежавшая между кристаллами. Однако то, что происходило, ее не касалось. Пока.[43]

Чжао-цзы был доволен. Теперь Стена не только преградит путь вражеской армии, идущей обычными дорогами, но и обрежет чужие колдовские Тропы, протянутые через чертоги смерти. Обрежет и повернет их туда, куда нужно поворачивать.

А два кристалла на Стене смогут противостоять трем. И, быть может, даже четырем.

Во всяком случае, количество кристаллов будет уже решать не всё. Многое будет зависеть от искусства участников предстоящей битвы. От магического и боевого искусства. От хитрости и смекалки. От дерзости и смелости.

И от размера армий, разумеется, тоже. И от состояния боевого духа. Чжао-цзы знал, что войско противника, с которым скоро придется драться за Кости Силы, было измотано и обескровлено штурмом далекой горной твердыни. Его же войска свежи и готовы к бою. Главное, успеть их вовремя собрать.

Он уже занимался этим. Он занялся этим сразу же, как только оказался здесь.

Внизу, под Стеной, зиял черный зев Тропы Диюйя. С Тропы выдвигались отряд за отрядом. Выезжали всадники, выходила пехота. Огромные повозки вывозили разобранные метательные машины и многоярусные короба, предназначенные для пуска огненных стрел.

– Учитель! – на башенную площадку взбежал молодой воин. Очередной гонец снизу. – Лю-вэй привел своих людей. Тысяча всадников, две тысячи пехотинцев. Лю-вэй шлет поклон и слова преданности.

Чжао-цзы кивнул. Три тысячи воинов – это немного для той битвы, которая ему предстоит. Но это ведь лишь один из ручейков, стекающихся под Стену.

– Пусть Лю-вэй занимает участок между Башней Второго Красного Дракона и Утесом Смерти, – приказал Чжао-цзы. – Пусть ставит пехоту наверх, а конницу – возле Стены.

Взмах рук. Слова заклинания. Одна Тропа закрылась. Открылась другая. Таиться больше не было смысла. Прятать свое могущество от других магов – тоже. Жаль, конечно, что одному магу не под силу открывать и удерживать по несколько Троп сразу. Но ничего. Пути Диюйя, протягиваемые поочередно в разные концы Поднебесной, тоже способны собрать немалую армию.

Скоро из мерцающей тьмы выйдут новые воины. Много воинов… Настало время менять историю.

Чжао-цзы глянул на пленницу. Ты не была достаточно терпелива, колдунья западного края. Поэтому ты проиграла. Чтобы добиться желаемого, нужно уметь ждать. Нужно подкрадываться к цели, как кошка, нужно долгое время довольствоваться малым. Нужно брать свое незаметно, понемногу, по чуть-чуть. По крохотным кусочком. Чтобы однажды взять всё. Рассказать тебе, как я шел к власти, колдунья?

Чжао-цзы улыбался. Чжао-цзы вспоминал.

К этому готовились долго. Годы. Десятки лет. «Лесные демоны» тайно внедряли своих людей при дворах князей и императоров. Лучших воины и стратеги линь гуй становились советниками и помощниками императорских генералов.

Чжао-цзы осторожно и неторопливо осуществлял свой давний план. Цель была одна: мягко, ненавязчиво взять в свои руки бразды правления войсками разных царств, чтобы однажды…

Это «однажды» постепенно приближалось. Действуя где магией, где хитростью, где подкупом и устрашением, а где – просто устранением неудобных, ненужных и лишних людей, «лесные демоны» становились во главе крупных отрядов и целых армий разрозненных враждующих царств. Всячески демонстрируя преданность своим императорам, князьям и военачальникам, порой даже воюя по их воле между собой, на самом деле они были верны лишь одному человеку и ждали только его приказа.

И вот время пришло. Приказ поступил. Когда владеешь магией и когда магия подкреплена древними артефактами, силу которых больше нет нужды скрывать, приказы можно отдавать мгновенно, на любые расстояния, любому количеству людей.

И можно не только отдавать приказы.

Чжао-цзы снова и снова открывал Тропы Дийюя. Линь гуй тысячами уводили чужих воинов к Великой Стене. Которая тоже давно уже находилась под контролем «демонов».

Власть в Поднебесной менялась. Но чтобы взять власть не только над народами по эту сторону Стены, но и над всем миром, и чтобы владеть миром вечно, нужно было выиграть битву под Стеной. Самую важную битву.

Глава 2

Угрим открыл колдовской путь у ворот ассасинской крепости. Что ж, знакомая картина… Зияющая дыра черного ничто, слабо подсвеченная изнутри разноцветными колдовскими искрами, была подобна ненасытной пасти.

Раньше Тимофей входил в эту пасть сам. Теперь, стоя возле князя, наблюдал, как на Темную Тропу вступают другие.

Мимо двигался передовой отряд. В первых рядах ехал Бельгутай. Татарский хан поставил верного нойона во главе своих воинов. Вероятно, так было нужно, чтобы вдохновить остальных. Необходимая, вынужденная жертва…

Бельгутай покосился на Тимофея. Тимофей отвел глаза. Когда он вновь посмотрел перед собой, Бельгутая уже не было.

Выстроившись плотной колонной, касаясь друг друга стременами и позвякивая латами, молчаливые всадники с сосредоточенными лицами въезжали на Темную Тропу, словно во врата преисподней. Въезжали – и сразу же растворялись во мраке.

Рыцари Феодорлиха и ханские стрелки двигались смешанным строем. И так, наверное, правильно, если не знаешь точно, что ждет с той стороны, с каким врагом придется иметь дело и какую тактику избрать на выходе с Тропы.

Латиняне держали в руках обнаженные мечи, татары накладывали на луки стрелы. Угрим, Феодорлих и Огадай смотрели на исчезающих в темноте всадников как на смертников. Интересно, а чувствуют ли сами воины авангарда, что посланы на убой? Должны хотя бы догадываться, что ли… Или не должны?

Им было приказано вступить в битву на той стороне Тропы и держать оборону до подхода главных сил. Но насколько понимал Тимофей, пускать в бой главные силы Угрим пока не собирался. Ищерский князь просто хотел узнать, насколько силен окажется враг.

Кони фыркали и упирались. Но шпоры вонзались в бока. Жесткие удила рвали рты. Опытные всадники заставляли животных идти во тьму.

Князь-волхв, император и хан стояли у самого края Тропы. Император и хан просто стояли. Угрим что-то бормотал, водил руками над Черными Костьми и, прикрыв глаза, к чему-то прислушивался. Или во что-то вглядывался. Если возможно вглядываться с закрытыми веками. Впрочем, для опытного мага, наверное, возможно и не такое.

На Тропу въезжали все новые и новые всадники. Полог колдовского мрака поглощал людей и коней. Невнятным монотонным и убаюкивающим речитативом звучали заклинания Угрима. Звучали, звучали…

Князь вдруг резко, на полуслове-полувыдохе оборвал волшбу. Широко распахнул глаза.

Тимофей насторожился. Тропа ничем вроде бы не угрожала. Однако в глазах Угрима читалась тревога.

– Что там, урус? – подался вперед Огадай.

Хан тоже заметил!

– В сторону! – сдавленно бросил Угрим.

Руки князя, простертые над Черными Костьми, откатили кристаллы подальше от зева Тропы. Сам Угрим отступил вслед за колдовскими артефактами. И уже стоя поодаль, выписал руками по воздуху сложный волховской знак.

Темная прореха в воздухе начала затягиваться.

Тимофей, привыкший в подобных делах доверять князю, выполнил приказ незамедлительно. отступил за Угримом, прикрывая щитом и его, и себя.

Огадай и Феодорлих тоже решили не испытывать судьбу. Оба отскочили от Тропы с проворством, не подобающим ни великому хану, ни императору.

Всадники авангарда, не успевшие въехать на Тропу, натянули поводья и повернули коней…

* * *

Оглушающая могильная тишина, навалившаяся сразу на входе, не отпускала. В густой тьме завораживающе мерцали разноцветные искры. Время текло вяло и медленно, как жирный кумыс. Тропа влекла вперед и прямо, прямо и вперед.

Бельгутай гнал страхи прочь. Да, на Тропе было неуютно. Да, впереди ждала неизвестность. Да, ему очень не нравилось, как смотрели им вслед хан, император и коназ-шаман. И еще меньше понравилось то, как отвел взгляд Тумфи – толмач и нукер урусского коназа.

Но у него был приказ пройти по колдовскому пути самому и провести за собой воинов хана.

Тесный коридор с черными колышущимися сводами, мягкими стенами и пружинящим полом заканчивался. Тьма впереди рассеивалась, вьющиеся перед глазами разноцветные огоньки тускнели.

Бельгутай видел сквозь чародейскую дымку выход с Тропы. Колдовская дорога выводила на открытую смотровую площадку незнакомой башни. Уже можно было различить и часть примыкавшей к башне стены с широким, укрытым за зубчатым гребнем, проходом.

Защитников на башне было немного. Два невысоких желтолицых воина в длинных, обшитых металлическими бляхами халатах торопливо разворачивают к Тропе какой-то массивный короб на деревянной подставке. Еще двое выглядывают из-за каменных зубцов, что-то раскручивая в воздухе.

Кто такие? Вроде бы похожи на выходцев из восточных ханьских земель. Хотя кто их знает…

Чуть в стороне застыла фигура в зеленом плаще и круглой островерхой шляпе, напоминавшей небольшой щит. Перед этим – пятым – защитником башни поблескивали два магических кристалла, наполовину вмурованных в боевую площадку, и лежала женщина без рук и с ногами, приросшими одна к другой.

«Колдунья! – догадался Бельгутай. – Заколдованная колдунья! Жена-ведьма урусского коназа».

Человек в зеленом плаще не шевелился и молча смотрел на Тропу. Рты чужеземцев, возившихся у квадратного короба, были открыты, но их крики сюда не долетали. На Темной Тропе вообще не было слышно ни звука. Как, впрочем, всегда.

В ватной тишине тонули и боевые кличи атакующих, и стук копыт, и…

Бельгутай поднял руку и дал знак. Пригнулся к конской гриве, чтобы сзади ненароком не задели свои.

Монгольские лучники из передних рядов выпустили первые стрелы…

И опять: не слышно ни звяканья тетивы, ни свиста оперенной смерти. Странно все это и непривычно.

Да и сами стрелы летели неестественно медленно. Не быстрее, во всяком случае, чем двигались по колдовскому пути всадники.

Казалось, победа будет легкой. Еще миг-другой… еще пара мгновений… По меркам Тропы, конечно. Еще совсем чуть-чуть – и все закончится. И почти беззащитная башня будет захвачена.

Неподвижная фигура в зеленом плаще ожила. Взмах руками, разрубающий воздух. И, похоже, не только его…

Солнечный свет отразился от кристаллов у ног зеленого. Бельгутаю показалось, будто башня вздрогнула, и колыхнулась стена, прилегающая к ней. Хотя, возможно, картину исказило мерцающее марево, все еще стелющееся перед глазами.

Тропа дернулась, как живая. Дернулась и… оборвалась. Раньше, чем должна была закончиться.

Последний отрезок колдовского пути был колдовством же и рассеян. В мгновение ока исчезли черные подвижные своды и стены чародейского коридора. Под лошадиными копытами растаял мягкий пол. Окончательно рассеялась тьма и погасли освещавшие ее разноцветные всполохи.

Шум ударил в уши. Ветер – в лицо.

Тишина взорвалась людскими криками, конским ржанием, звоном железа…

Бельгутай успел увидеть бесконечную стену с башнями справа и слева от себя. Но удивиться уже не успел.

Передовые всадники очутились в воздухе на высоте башенных зубцов, но в паре десятке шагов от них.

Закованные в сталь рыцари Феодорлиха и легковооруженные лучники Огадая вывалились с оборвавшейся Тропы. Выпущенные ранее стрелы вылетели вместе с ними. Люди и кони по инерции пролетели расстояние до башни, однако попали не на верхнюю ее площадку, а ударились о глухую кладку нижних ярусов.

Конь Бельгутая в последний момент оттолкнулся от края Тропы, но, утратив опору под ногами, тоже не сумел донести всадника до защитных зубцов.

Долгий прыжок. Полет. Пустота. Падение…

Вперед и вниз.

Мысли ускорились, время, наоборот, замедлилось, чувства обострились до предела. Так, говорят, бывает перед смертью. А смерть – вот она!

Бельгутай увидел, как стремительно приближается стена. Понял: противника на башне никак не достать. И оставалось только одно: расшибиться о прочную кладку, рухнуть вниз и…

Вот сейчас – удар о стену. Потом – падение под стену. И – сломанная шея. И – переломанные руки-ноги. И те, кого Тропа выплюнет вслед за ним – стальной лавиной обрушатся сверху. Сомнут, раздавят, добьют.

И всё. И конец.

Но прежде чем Бельгутай налетел на башню, что-то звякнуло о доспех. Сдернуло с коня. Увлекло вверх.

Ноги выскользнули из стремян. Седло ушло вниз. Повод резанул по пальцам и вырвался из ладони.

Будто чьи-то сильные и бесцеремонные руки подхватили его в полете.

А впрочем, нет, никакие это были не руки, а цепкие стальные лапы на веревках, брошенные с башни. Подвижные пальцы-крючья скрежетнули по зерцалу и наплечникам, подцепили снизу панцирные пластины, пронзили толстую кожу куяка, вспороли подоспешник, больно кольнули кожу, подхватили за подмышки…

Его выдернуло из седла чудное оружие вроде того, которое сжег своим колдовством урусский коназ-шаман.

Выдернуть-то оно его выдернуло, но столкновения со стеной все равно избежать не удалось.

Где-то внизу в кладку ударился конь. А затем и сам Бельгутай впечатался в башню, словно раскачанный на цепях таран.

Он едва успел сгруппироваться и прикрыться щитом. Стена сильно ударила в щит, налокотники, наколенники и шлем. От сотрясения чуть не вышибло дух.

А может, и вышибло. На время. Но если он и потерял сознание, то ненадолго.

Что было гораздо хуже – он выронил саблю.

Бельгутай висел на веревках, упершись помятым налобником шлема в каменную кладку. В голове гудело. Тело саднило. Сзади и снизу доносились крики, грохот и звон железа.

Он стряхнул с ноющей левой руки расколотый щит. Правой чуть оттолкнулся от стены. Оглянулся.

Темная Тропа все еще открыта. Ее зев зияет перед башней – прямо в воздухе. Только какая-то она не такая. Не привычная. Порванная какая-то. Сейчас Тропа походила на возникшую из ниоткуда черную воронку с загнутыми вовне краями. А еще – на жерло смерча, нагнувшегося над землей.

Края воронки дергались и пульсировали, словно рассеченная артерия. С Тропы сочилась и рассеивалась в ярком солнечном свете темнота, подсвеченная мечущимися разноцветными искорками. И все падали, падали всадники…

Выброшенные с колдовского пути, они кувыркались, будто диковинные снаряды, летели вперед и вниз, бились в башенную стену под ногами Бельгутая. Осыпались живым грохочущим и орущим камнепадом в облаке пыли, выбитых из кладки осколков и в фонтанах кровавых брызг.

На уже упавших обрушивались, ломая ноги, руки, хребты и шеи, все новые и новые конные воины. У подножия башни росло месиво из людей, лошадей и железа. Уцелеть там, внизу будет непросто.

Бельгутай скрежетнул зубами. Да, сам он избежал смерти, но и его положение было незавидным. Вздернутый под самыми башенными зубцами, он висел, подобно бурдюку с кумысом. Острые крючья вонзились в доспех, и разжиматься стальные когти не собирались. Поднимать наверх его тоже пока никто не спешил.

Если его хотели пленить, то это удалось. Горько и обидно было осознавать свою беспомощность. А впрочем, так ли уж он беспомощен?

Бельгутай потянулся к рукояти засапожного ножа. Хутуг, торчавший за правым голенищем – это не сабля, конечно, но лучше, чем ничего. Ножом можно перерезать веревки и избежать позорного плена. А можно…

Бельгутай вложил короткий клинок в зубы. Вцепился руками в веревки. Ногами уперся в неровную кладку. Его не спешат поднимать наверх? Что ж, тем неожиданней будет его появление, когда он поднимется туда сам.

* * *

Вражеские стрелы все же достигли башенной площадки. И хотя их было немного – не больше дюжины, били они довольно метко. Сразу три или четыре стрелы устремились к Чжао-цзы и пленной колдунье у его ног, но маг отмахнулся от них, как от надоедливой мошки, и стрелы ушли в сторону.

Зато чужие лучники сразили всех помощников Чжао-цзы. Двое были убиты наповал, еще двое – тяжело раненные – корчились на каменных плитах. Впрочем, «лесные демоны» свое дело уже сделали. Они выполнили его приказ и отвлекли на себя вражеских стрелков.

Ставить полноценный колдовской щит над башней Чжао-цзы не стал. Не счел необходимым. Сейчас он использовал всю свою силу, силу Стены и силу магических кристаллов для другого.

Действовать приходилось одной рукой. Левой. Пока растопыренная ладонь правой удерживала срезанную Тропу Дийюя, чтобы вражеский колдун не сумел ее закрыть.

А он старался, очень старался: Чжао-цзы ощущал, как с той стороны останавливают движение колдовского пути и пытаются захлопнуть Тропу.

Но сто «огненных леопардов» уже смотрели в ее срез. Почти в самую середину… М-да, почти… Пронзенные вражескими стрелами линь гуй все же не успели до конца довернуть тяжелую конструкцию стреломета. Что ж, не беда.

Плавным пассом Чжао-цзы немного подправил самострельную установку. Массивный короб, скрежетнув деревянными рычагами о плиты перекрытия, сдвинулся чуть правее. Вот так совсем хорошо! Сотня стрел с огненной начинкой теперь нацелена точно в центр разверстой воронки. Мимо не пролетит ни одна. Оставалось самую малость…

Ни костра, ни горящего факела на башне не было. Но опытный маг всегда добудет огонь и разведет его там, где нужно.

Легкое движение кисти – и в одно мгновение вспыхнули все сто фитилей.

«Огненные леопарды» изготовились к прыжку. Вот сейчас бешеная сотня с рыком вырвется из своих нор и растерзает любого, кто окажется на пути.

Славный будет залп! Если повезет, если вражеский колдун на той стороне окажется достаточно близко к Тропе Дийюя, война может на этом закончиться.

Короткие (в такой битве слишком дорого обходится каждый миг промедления) затравочные фитили сгорели быстро. Массивный короб с направляющими трубками вздрогнул. Из верхнего ряда бамбуковых жерл ударила тугая струя огня и дыма, оставив на камне широкий след жирной копоти. Если бы сзади стояли люди, их попросту смело бы с башни огненной метлой.

Первая партия «леопардов» рванулась вперед. Резким пассом свободной руки Чжао-цзы подтолкнул стрелы-хоцзян, придавая им энергию, которая поможет лететь против Тропы.

Еще один залп! Вслед за первой вырвалась вторая группа «леопардов». И почти сразу же за ней – третья. И еще, и следующая, и опять…

С ревом, шипением и свистом стаи «леопардов» неслись в черную воронку, из которой все сыпались люди, кони и стрелы.

Вот шальная стрела сбила в прыжке-полете одного из «леопардов». Видимо, попала в оперенный хвостовик и изменила траекторию движения. Поврежденная стрела-хоцзян резко ушла в сторону от воронки, закрутилась зигзагом, взмыла в небо, оставляя за собой густой дымный след. Взорвалась где-то высоко-высоко, запятнав облака огненной сыпью.

Зато остальные девяносто девять «леопардов» устремились туда, куда были посланы. Все девяносто девять сгинули во тьме. Шипение и свист оборвались. Воронкообразный срез отсекал любые звуки.

Больше из бреши в воздухе не вываливался никто. Бешеный натиск хоцзян, несущих в себе огонь и мощный магический заряд, повернул движение чужой Тропы вспять.

Плотный, неохотно рассеивающийся дым медленно-медленно относило в сторону.

Чжао-цзы улыбался, прикрыв глаза-щелки. Огненные «леопарды» были сейчас его глазами. Дымные хвосты связывали его с хоцзян.

Чжао-цзы видел, как стрелы ударили в людей и коней, толпившихся в колдовском проходе. Массивные наконечники проламывали доспехи и разрывали плоть, раскалывали щиты, отсекали головы и конечности, сносили с седел всадников и валили с ног обезумевших лошадей. Все происходило в полной тишине. «Леопарды» на Тропе Диюйя охотились беззвучно.

И безжалостно.

Одни стрелы намертво застревали в месиве из железа и плоти, дергались, словно в агонии, яростно плевались огнем и дымом, и взрывались, будучи не в силах больше лететь дальше. Другие метались, вращались туго закрученными дымными спиралями, пробивались сквозь завалы людских и конских тел, царапали колышущиеся черные стены и своды. Но не увязали в них, а лишь ускоряли движение и стремительно неслись дальше, дальше…

Огненные стрелы оставляли позади себя растерзанные трупы и фонтаны крови, которую жадно впитывала Тропа. Хоцзян заполняли тесный проход густым смрадным дымом, и те, кому удавалось увернуться от их наконечников, все равно погибали от удушья. Колдовские искры Тропы, мешаясь с дымом и кровью, светили все ярче и кружились в безумной пляске.

Но пучки дымящихся снарядов быстро редели, сбивались и рассеивались. Одни стрелы вырывались вперед, другие отставали. Огненных «леопардов», пробивавшихся к выходу с Тропы, становилось все меньше, однако они при этом становились все злее.

* * *

Что именно выплюнула безмолвная Тропа, Тимофей смог понять не сразу.

Было устрашающее шипение. Был грохот. А потом…

Крысий потрох! С колдовского пути вывалилось что-то бесформенное, громыхающее железом, брызжущее кровью и искрами, пышущее зловонным дымом. Какое-то переплетение…

Угрим взмахнул рукой и выкрикнул заклинание. Странный клубок замер на месте.

Да, так и есть – переплетение тел. Конь, рыцарь Феодорлиха и нукер Огадая. Два человека и лошадиная туша были нанизаны на одну стрелу – длинную, как копье. Под массивным граненым наконечником на треть окровавленного древка топорщилась полая деревянная трубка. Из трубки вырывалось пламя. За стрелой тянулся густой шлейф дыма и пучок чьих-то кишок, намотанных за оперение из тонких медных пластин.

Огненная стрела-копье, остановленная волшбой Угрима, сотрясалась в воздухе, словно тщась сбросить свой груз. Древко аж изгибалось под воздействием чар, удерживавших его на месте. Наколотые на стрелу трупы и жеребец дергались в чудовищной пляске смерти.

«Это ж какую силищу нужно иметь, чтобы выпихнуть с Тропы такое?!» – поразился Тимофей.

Впрочем, у ищерского князя-волхва силы оказалось поболее. Раз уж стрела все еще висит на месте. И если даже дымный хвост, связывающий ее с Тропой, не спешит рассеиваться.

А впрочем, нет! Стрела уже не просто висит!

Стрела взрывалась! Прямо на глазах Тимофея. Точнее, не сама стрела. Полая трубка, прикрепленная к ней.

И, вернее, не совсем взрывалась. Не так, по крайней мере, как рвутся татарские громовые шары.

Этот взрыв происходил медленно-медленно. Опять какие-то колдовские штучки со временем, – понял Тимофей. Что ж, князь это умеет. И очень хорошо, что умеет! Если бы не незримая колдовская хватка, стиснувшая стрелу, сейчас была бы яркая мощная вспышка. И вспышка эта, скорее всего, оказалась бы последним, что увидел бы в своей жизни Тимофей. Да и не он один, пожалуй.

А так…

Тимофей видел, как лопается деревянная трубка. Как высвобожденная сила ломает древко и начинает рвать в клочья нанизанные на него человеческие тела и конскую тушу. Нет, для такого одного громового зелья мало. Тут наверняка замешана еще и чужая магия. И притом магия мощная.

Угрим сумел только растянуть взрыв во времени, но не остановить его.

Там, где в воздухе висела стрела, теперь появился дымный шар с огненным ядром. Медленно-медленно разлетались, словно расплывались по воздуху, куски тел и фрагменты доспехов.

Дымный шар раздувался, рос, ширился.

После штурма горной крепости Тимофей знал, насколько опасным может быть дым, если к нему приложено колдовство, а потому поспешно отшагнул назад.

Конный нукер Огадая, оказавшийся ближе всех к дымному разрыву, сделать этого не успел. Кочевник развернул коня и поднял щит, надеясь прикрыться, но дымное облако уже коснулось его. Всадник вместе с лошадью рухнули замертво.

Угрим продолжал творить волшбу. Еще один взмах княжеской руки сбил и дым, и огонь, и даже шлейф, тянувшийся за стрелой от Тропы. Будто ладонь невидимого великана отбросила обратно на колдовской путь ту гадость, которую принесла с собой стрела-копье. Куски двух разорванных бедолаг и лошадиной туши кровавыми ошметками посыпались на землю.

Невнятное бормотание. Новый магический пасс – уже двумя руками… Быстрое движение княжеских ладоней от Черных Костей – к Тропе. Угрим словно возвел перед прорехой в пространстве незримую стену.

И как вовремя!

С Тропы сунулась было вторая стрела. Уткнулась наконечником в прозрачную преграду. Чуть сдвинула ее. Замерла.

И еще одна стрела. И еще…

Собственно, самих стрел уже видно не было. Не было видно даже трубок, прикрепленных к древкам. Только граненые окровавленные наконечники торчали из мрака Темной Тропы, усеянного магическими светляками.

Угрим ударил перед собой раскрытыми ладонями. Вдавил на Тропу прогнувшуюся колдовскую защиту. Наконечники исчезли. Тимофею почудилось, будто где-то среди колдовских искорок беззвучно полыхнули три или четыре вспышки. Во тьме стали различимы белесые прожилки.

«Почему князь просто не закроет Тропу!» – недоумевал Тимофей.

Объяснений этому могло быть два. Либо кто-то с той стороны мешал этому. Либо Угриму самому еще нужен был этот путь.

– Тимофей! – чуть слышно процедил Угрим. – Бери Кости… Иди за мной…

Лоб князя покрылся испариной. Глаза сверкали. Губы быстро-быстро шевелились.

Волшба продолжалась.

Тимофей бросил щит, подхватил три княжеских кристалла.

Угрим, упершись во что-то ладонями, шагнул к Тропе. Он с явным усилием толкал впереди себя незримый щит, поставленный против огненных стрел.

Как же так? Тимофей растерянно обернулся. Сзади нервно переглядывались Огадай и Феодорлих. Всадники, так и не успевшие войти на Тропу, едва удерживали перепуганных коней. Неужели Угрим пойдет по колдовскому пути без подмоги?

– Тимофей!

Других помощников князь-волхв с собой не звал. Тимофей поспешил за ним.

Утешало одно. Этот путь был открыт Угримом. Значит, его магия имеет здесь преимущество перед вражеской. А уж если к ней присовокупить силу трех Черных Костей… Вряд ли новый противник глуп настолько, чтобы атаковать князя на Тропе.

Однако и самому Угриму, наверное, не стоит пока покидать свою Тропу.

«Куда мы, княже?» – на Темных Тропах царит вечная тишина и общаться здесь можно только так – мыслью, а не словом.

«Хочу увидеть сам, – раздалось в голове Тимофея. – Хочу понять. Все хочу понять, до конца».

* * *

Казалось, само Великое Синее Небо-Тэнгри разверзлось над его головой. Грохот, рев, шипение, вой и свист. Огненные молнии, вырвавшиеся из-за башенных зубцов и потянувшие за собой густые дымные шлейфы… Десятки искрящихся, пылающих и дико, словно ночные демоны-мангусы, завывающих огней влетали в черный воронкообразный зев Тропы и исчезали во мраке.

Это было так неожиданно, так громко и так жутко, что Бельгутай едва не выронил зажатый в зубах кинжал и чуть не выпустил веревки, по которым карабкался наверх. К счастью, не произошло ни того, ни другого.

А через несколько мгновений все закончилось. Только густой дым, словно облачный мост, клубился между башней и зияющей в воздухе Темной Тропой.

Что это было? Магия?

Бельгутай ощутил знакомый запах.

Или ханьский громовой порошок?

Или магия, смешанная с громовым порошком? А впрочем, неважно! Ему-то какая разница?! Главное для него сейчас – во что бы то ни стало забраться наверх. Оставалось-то уже совсем ничего.

Бельгутай быстро преодолел последний отрезок пути. Перемахнул через крепостные зубцы. Перехватил нож в руку.

Вся башенная площадка была застлана вонючим дымом. Ну точно, здесь не обошлось без громовой смеси.

Нога наткнулась на что-то мягкое. Труп! Невысокий воин с желтым лицом. Стрела в правой глазнице. Рука, вцепившаяся в веревку, один конец которой привязан к каменному зубцу, а другой – тянется к стальным когтям на панцире Бельгутая. Вот, значит, кто поймал его на крючок…

Немного левее лежит второй защитник башни. Этот тоже, судя по всему, успел метнуть в Бельгутая свою железную «кошку», но сам при этом попал под стрелу. Третий и четвертый распластались возле дымящегося короба в центре башни.

Двое были мертвы. Двое других умирали. Их раны – тяжелые, смертельные, и этих противников можно было не опасаться. Но сквозь дымную пелену Бельгутай уже разглядел пятого защитника башни. Ни его самого, ни обнаженную колдунью, лежавшую у его ног, стрелы даже не оцарапали.

Колдунья, похоже, колдовать не могла, а вот пленивший ее чародей… Запахнутый зеленый плащ, широкая коническая шляпа, надвинутая на желтое лицо… Он вновь стоял неподвижно, прикрыв глаза. Ничего вокруг себя не замечал и к чему-то прислушивался.

Но явно не к шагам Бельгутая.

Такое состояние бывает у шаманов, целиком и полностью поглощенных камланием. Но как долго оно продлится?

Не отрывая взгляда от неподвижного противника, Бельгутай расцепил стальные когти, впившиеся в доспехи, и осторожно положил их на плиты. Затем сделал шаг к человеку в зеленом плаще. И еще один шаг.

Он крался тихо, как кошка. Он почти подкрался.

Бельгутай поднял нож и уже приготовился к прыжку, когда кто-то вцепился ему в ногу. Быстрый взгляд вниз… Проклятье! Его держал смертельно раненный защитник башни. И откуда только силы взялись?!

Умирающий что-то прохрипел.

Пришлось наклониться и добить его ножом. Хрип оборвался.

Но человек в круглой шляпе и зеленом плаще уже открыл глаза. Улыбаясь, он смотрел на Бельгутая.

Бельгутай ринулся вперед.

* * *

– Учитель! Враг!

Его предупредили вовремя. Линь гуй даже на пороге смерти оставались верными своему учителю и господину.

Чжао-цзы удивился. Варвар-кочевник, которого его «демоны» поймали при помощи метательных когтей фэй-цзинь-лун-чжа, оказался крепок и проворен. После удара о стену он пришел в себя раньше, чем рассчитывал Чжао-цзы, и умудрился даже самостоятельно подняться наверх. Кроме того, при нем был нож. И кочевник, как выяснялось, умел им пользоваться.

Молниеносным ударом чужак пронзил шею раненого «демона», который пытался остановить чужака.

Что ж, никогда не стоит недооценивать вражеских воинов.

Тем более что этот кочевник явно был не из рядовых бойцов. Скорее всего, сотник, тысячник или, быть может, целый князь-ван. Летающие когти золотого дракона сдернули с седла всадника, скакавшего впереди и увлекавшего за собой остальных. Такой пленник может обладать ценными сведениями.

Хорошая добыча. Полезная. Чжао-цзы мысленно поблагодарил мертвых уже метателей когтей.

Легкое движение кисти. Варвара, кинувшегося было в атаку, отбросила назад волна сгустившегося воздуха. Чжао-цзы провел пальцем невидимую черту через кинжал в руке чужеземцы – и короткий чуть изогнутый клинок со звоном откололся от костяной рукояти.

А пока обезоруженный противник пребывает в растерянности – заключительный взмах рукой. Веревки фэй-цзинь-лун-чжа, лежавшие позади чужака, ожили, свились в силки и петли, вновь поймали свою жертву стальными когтями, туго натянулись…

Ну, вот и все! Не понадобилось даже тратить силы на парализующее заклятие. Легкая волшба обмотала веревки вокруг кочевника и двух башенных зубцов. Беспомощный пленник повис в проеме между ними, словно гигантская личинка шелкопряда.

Чжао-цзы подошел к чужеземцу.

Заглянул в глаза.

Задал первый вопрос…

«Кто твой господин?»

И – второй…

«Кто является союзником твоего господина?»

И – третий…

«Что умеет колдун, отправивший вас сюда?»

Для безмолвной речи не нужны слова и посредники-толмачи, она льется напрямую, из глаз в глаза, из разума в разум. Чжао-цзы знал, как сделать ее понятной. И как сделать так, чтобы получить честные ответы на все свои вопросы.

Чжао-цзы получал их, избегая лжи и недомолвок. Пленник отвечал, потому что попросту не мог иначе. Он не был магом, способным противостоять колдовству Чжао-цзы. Зато он, действительно, обладал кое-какой информацией.

Чжао-цзы выпытывал все, что чужак знал о Костях Силы. Особенно его интересовало тулово Яньвана. Допрос, впрочем, длился недолго. Договорить до конца им не дали.

Глава 3

Такой Темную Тропу Тимофей еще не видел. Угрим шел впереди, двигая перед собой незримый чародейский щит, а за щитом князя-волхва…

За щитом вповалку лежали изуродованные огненными стрелами мертвецы. Кони и люди. Текли кровавые ручьи, впитываемые колышущимися стенами и полом. Густой дым мешался с мраком Тропы. Снопы искрящегося пламени беззвучно били из застрявших в трупах стрел – пламени настолько яркого, что приходила мысль о сильной, очень сильной магии, способной поддерживать такое горение.

Маленькие разноцветные огоньки, указывавшие путь по колдовской дороге, уже напитались кровью. Огоньки кружились и метались, как безумные. Их дикая пульсация мешалась со всполохами пламени.

А из тьмы и плотной дымной пелены вылетали все новые и новые стрелы-копья с дымными хвостами. Но, наткнувшись на Угримову преграду, стрелы зависали в воздухе, бессильно брызжа огнем и дымом, вязли в колдовском щите. Взрывались.

Вот одна яркая бесшумная вспышка. Вторая. Третья…

Взрывы, впрочем, не причиняли вреда. Магический щит, подпитываемый силой Черных Костей, хорошо держал удары. За щит не пролетал ни единый осколочек, не проскальзывала ни одна искорка, не просачивалась и струйка дыма.

Зато по ту сторону щита дымные клубы становились все гуще. Но наступавший Угрим уверенно выдавливал с Тропы дым, огонь и чужую магию. Тимофей с колдовскими кристаллами шел позади князя. Хотя, может быть, это сама Тропа заставляла его идти, не отставая от Угрима?

Они шагали по телам павших воинов, для которых колдовской путь станет теперь братской могилой. Взбесившиеся разноцветные огоньки за их спинами успокаивались и прекращали мельтешение. Тропа узнавала и принимала своего хозяина. Тропа очищалась от чужих чар, восстанавливала свое первоначальное движение, несла вперед. Вперед…

Огненные стрелы-копья больше не били в щит Угрима. Тесный проход очистился от дыма и огня. Тропа закончилась. Как-то уж очень неожиданно. Тимофею показалось – неожиданно даже для Угрима.

Князь взмахнул руками. Их движение и движение Тропы прекратилось. Сила колдовского пути удержала Тимофея на полушаге. И вовремя.

Нет, это не выход! Темная Тропа выворачивалась наружу широким пульсирующим окаемом. Что-то тут было не то. Что-то было не так.

Тимофей выглянул из-за плеча Угрима…

Ветер постепенно рассеивал выдавленные с Тропы клубы дыма, и уже можно было кое-что разглядеть.

Тропа обрывалась в воздухе, на изрядной высоте. С такой грохнуться – переломаешь все кости.

Напротив возвышалась массивная квадратная башня. Судя по всему, Угрим протянул свой колдовской путь к ее верхней площадке. Но почему-то не дотянул.

Почему? Пока трудно сказать: верхние ярусы еще закрывал дым.

Зато под башней и под Тропой дыма не было. Внизу громоздились завалы из людей и коней. Рыцари Феодорлиха, воины Огадая… Впечатление такое, будто всадники рвались к башне, но не смогли ни добраться до нее, ни вовремя остановиться. Так и рухнули вниз, на головы друг другу.

С примыкавших к башне стен летели стрелы. Лучники добивали тех, кто еще копошился внизу.

Несколько стрел устремилось и на Тропу. Но вскинутая рука князя отбросила их в сторону.

Что это за крепость? Тимофей глянул по сторонам. И не поверил собственным глазам.

Это была не крепость. Это была сплошная стена, укрепленная приземистыми башнями. Стена тянулась от горизонта до горизонта. На просторных башенных площадках горели костры. На широких стенных пролетах между ними стояли воины в незнакомых доспехах и с диковинным оружием в руках.

Чьи это воины? Неужели все они служат…

Руки Угрима снова пришли в движение. Тимофей не слышал заклинаний, да и не смог услышать их на Тропе. Но и так было понятно, что князь опять творил волшбу.

Плотный сгусток дыма, закрывавший верхнюю часть башни, разошелся, словно рваная холстина.

Посреди башни дымилась странная, утыканная татарскими стрелами конструкция на широкой подставке. Она напомнила Тимофею осиное гнездо с пустыми пожженными сотами.

Возле дырявого короба скорчились два человека в чудных длинных одеждах. Еще двое лежали возле зубчатого заборала. Один – висел между башенных зубцов, опутанный веревками, словно жертва гигантского паука – паутиной.

«Бельгутай!» – узнал висевшего Тимофей.

Кажется, нойон был жив.

Рядом с Бельгутаем стоял еще один человек. И что-то, похожее на человека лишь отдаленно, лежало в стороне. Женщина? Да, это было обнаженное женское тело, стиснутое и измененное чудовищными магическими заклятиями. Гречанка-ворожея это была. Арина! А тот, кто стоит сейчас перед Бельгутаем…

Крысий потрох! Да ведь это же он! Тот самый! Желтолицый бесермен в зеленом плаще и круглой островерхой шляпе, похитивший Кощеевы Кости и бывшую ищерскую княгиню в придачу. Или бесермен, очень похожий на него. Да нет же, точно он: вон и кристаллы с Костьми – при нем, здесь же, на башне, весело поблескивают и искрятся в солнечных лучах. Колдовские самоцветы были то ли вмурованы, то ли вбиты в каменные плиты перекрытия.

Стрелы со стен все еще летели к Тропе. Но защита князя-волхва легко отклоняла обычные стрелы. А что, если полетят необычные?

Мгновение – не больше – бесермен и Угрим смотрели друг на друга. И оба нанесли удар почти одновременно.

Два мага вскинули руки.

Две ветвистые, добела раскаленные молнии полыхнули с башни и из Тропы. Молнии с шипением рассекли воздух над крепостными зубцами и наткнулись друг на дружку, будто вилы. Сплелись воедино.

Не погасли. Запылали ярче, наливаясь багровым, с просинью светом. Бешено извиваясь, словно клубок многоголовых змей, молнии давили и ломали одна другую.

Видимо, Угримова все же оказалась сильнее. Постепенно оттесняя вражеские чары, волшба князя тянулась к башне. Трепещущая молния бесермена, наоборот, теряла силу, истаивала и врастала обратно в руки своего создателя.

Еще немного – и ветвистое колдовство Угрима перевалит через защитные зубцы, хлынет на башенную площадку. Сожжет! Испепелит!

Ан нет, не хлынуло!

Едва достигнув зубчатого заборала и коснувшись кладки стены, сверкающая паутина чародейских молний брызнула в стороны.

Рассыпалась.

Погасла.

Угрим покачнулся так, что Тимофею пришлось подставить князю плечо.

В ослепительной вспышке полыхнули огнем и порвались наброшенные на Бельгутая путы. Кочевник не удержался наверху и упал с башни.

Угрим взмахнул руками…

Новая княжеская волшба удержала нойона у самой земли. Бельгутай не рухнул в груду мертвых коней и всадников под стеной. Нелепо перекувыркнувшись в воздухе, он летел уже не вниз, а вверх. И чуть наискось. Словно мир перевернулся, и теперь не земля, а Тропа притягивала упавшего с башни человека.

Притянула… Бельгутай ударился об упругий свод колдовского пути, рухнул на пружинящий пол.

Тимофей покосился на князя. Это не было похоже на Угрима. В последнее время тот редко кого спасал просто так, если не видел в этом пользы. Наверное, Бельгутай для чего-то нужен князю.

Нойон выдрал из доспехов крюки-когти («Знакомая конструкция!» – отметил про себя Тимофей) с тлеющими обрывками веревок и выбросил их с Тропы.

А заморский чародей на башне уже стряхивал с пальцев сияние ослабших чар и поднимал руки для нового удара.

«Держи кристаллы!» – услышал Тимофей безмолвный приказ князя.

Вообще-то он и так держал самоцветы крепко, прекрасно понимая, что именно из них Угрим сейчас черпает силу. Но теперь Тимофей и вовсе вцепился в Черные Кости мертвой хваткой.

Князь опередил противника на долю мгновения. Тот только-только начинал рубить руками воздух, когда Угрим резко выбросил перед собой ладони. Словно отталкивая от себя что-то. Или отталкиваясь сам. Тимофей почувствовал, как его повлекло назад, вглубь Тропы. Будто кто-то дернул за шиворот. Угрим тоже отпрянул от башни.

Что-то волокло вместе с ними и Бельгутая.

Тропа втянула в себя всех троих.

Что это было? Отступление? Позорное бегство?

Увы, не так-то просто оказалось сбежать. Даже по Темной Тропе.

Вот только что перед ними был стремительно удлиняющийся коридор, в конце которого едва виднелся проблеск удаляющегося солнечного света. И – р-р-раз – Тропа вздрогнула, всколыхнулась.

И коридора впереди не стало. Черные стены, своды и потолок рассыпались. Темнота навьих дорог растеклась и рассеялась в ярком солнечном свете. Поблекли и исчезли колдовские искорки.

Тимофей, Угрим и Бельгутай вновь оказались у края Тропы. Только теперь башню, на которой остался противник, и зияющую воронку с загнутыми краями разделяло расстояние в два-три полета стрелы.

Бесерменский маг нанес удар по Тропе! И каким-то образом умудрился срезать ее часть. Не отступи князь вовремя и не отбрось назад Тимофея с Бельгутаем, вражья волшба, наверное, смяла бы вместе с Тропой и их.

Что-то давало этому желтолицему власть над чужими Тропами. Вот почему пущенный по Тропе отряд не смог добраться до башни.

Еще один скачок назад. И еще часть черного коридора впереди исчезла, словно отгрызенная невидимыми зубами. Но на этот раз – лишь малая его часть. Стена сильно отдалилась. Ее уже почти не различить.

И еще скачок. И еще… Просвета в черном коридоре больше не было. Тропа продолжала уносить их назад. Колдовской путь больше не рассеивался. Проклятая бесерменская магия была сильна, но не всесильна. Разрушить всю Тропу Угрима она не могла.

* * *

Враг ушел. Успел уйти. Сумел отбить пленника и сам увернулся от удара…

Далеко-далеко за Стеной еще виднелась маленькая черная точка. Надрезанный колдовской путь смыкался. Вывернутая воронка Тропы Диюйя сжималась и втягивалась сама в себя. Сквозная рана в ткани мироздания зарастала.

И с этим Чжао-цзы ничего поделать не мог. Достать противника на таком расстоянии было уже невозможно.

Чжао-цзы вздохнул.

Он разрушил выход с Тропы Диюйя. Но дальше его власть над дорогой, проложенной чужими чарами, заканчивалась. Дальше Великая Стена не поможет. А силы двух магических кристаллов и его собственной силы будет недостаточно для того, чтобы крушить мертвые пути колдуна-иноземца.

Чжао-цзы задумчиво смотрел вдаль. Хорошо, конечно, что благодаря Стене, он способен обрубать Тропы Диюйя на таком расстоянии. Но плохо, что теперь врагу известно, насколько далеко действует защитная магия Великой Стены.

Хотя с другой стороны… Он ведь тоже узнал кое-что о силе и возможностях противника. Пробная стычка, в которой победа осталась за ним, показала, что на Стене можно отбиться от сильного врага, владеющего тремя Костьми Яньвана.

Можно даже обратить врага в бегство.

И все же это была только пробная стычка. Чжао-цзы вздохнул. Да, пока враг отступил. Но скоро он придет снова. И приведет за собой всю свою армию. Армию, которой нужно что-то противопоставить.

Чжао-цзы оглянулся назад. С его Тропы выходили новые отряды. Тысячи воинов строились под Стеной, тысячи – поднимались на Стену.

По башенной лестнице снова взбежал гонец.

– Учитель, прибыла конная гвардия генерала Дунь, – прозвучал доклад. – Три тысячи всадников.

– Пусть строятся у Башни Серебряной Луны, – распорядился Чжао-цзы.

Двумя взмахами руки он закрыл Тропу, перенесшую конницу Дуня, и открыл на ее месте новую.

К Великой Стене еще должны были подойти несколько отрядов из разных концов Поднебесной. Его Тропам Стена не мешала. Он был хозяином Стены, он управлял накопленной в ней силой. И все же…

Перед мысленным взором Чжао-цзы вновь возникла недавняя картина. На краю черной воронки стоит чужак-колдун из западных варварских земель. Его чары теснят и прижимают к Стене ветвистую молнию боевых заклинаний Чжао-цзы.

Он снова ощутил мощь чужой магии. Малейшая ошибка – и такая мощь раздавит человека, как букашку. Любого человека, даже его.

«Силен, – вынужден был признать Чжао-цзы. – Враг очень силен. Силен, как дьявол-гуйцзы. Чтобы одолеть такого противника, нужно использовать любое преимущество».

«Ну что, демон, ты по-прежнему считаешь, что сможешь выиграть эту войну без моей помощи?» – неожиданно сбило его с мысли чужое вмешательство.

Чжао-цзы усмехнулся. Пленная колдунья подала голос. Ведьма или подслушала его размышления, или – что вероятнее – почувствовала его сомнения.

Собственно, это был и не голос как таковой. Язык колдуньи прирос к гортани, и пленница не смогла бы произнести вслух ни слова. Это была безмолвная и понятная им обоим магическая речь. Чародеи разных народов, в отличие от простых смертных, умеют общаться без толмачей и без ненужного сотрясения воздуха.

«Нет, я так не считаю, – ответил Чжао-цзы, глядя на полонянку сверху вниз. – Без тебя я могу и не выиграть войну. Мне, действительно, нужна твоя помощь. И ты мне поможешь».

«Мы снова начинаем торг? – Пленница вывернула голову, стараясь поймать его взгляд. – И что же я получу, если выступлю на твоей стороне?»

Тело колдуньи, сковавшее само себя, нелепо, по-змеиному изогнулось и напряглось. Чжао-цзы скользнул насмешливым взглядом по рукам, вросшим в бока, по ногам, сросшимся одна с другой. Спросил:

«А разве я тебе что-то предлагаю?»

«А разве тебе не нужен союз со мной?»

«Мне нужны твои знания, твоя память и… – он помедлил, – и твоя сила».

Да, она тоже лишней не будет.

Пленница вымученно улыбнулась.

«Демон, мы ведь уже обсуждали это. Ты смог пленить меня, но тебе не удастся взять то, чего я не пожелаю отдавать. Я не откроюсь тебе, если не захочу».

«Откроешься», – Чжао-цзы склонился над пленницей и широко улыбнулся.

Белые зубы на желтом лице, глаза-щелочки. Такие улыбки не предвещают ничего хорошего. Такие улыбки пугают.

«Пусть не мне, но ты все равно отдашь то, что знаешь и что умеешь, колдунья. И случится это быстрее, чем ты думаешь».

* * *

– Все дело в Стене, – хмуро произнес Угрим.

И замолчал.

Огадай и Феодорлих озадаченно переглянулись. Тимофей недоуменно смотрел на князя.

Бельгутая с ними уже не было: нойона отослали к ханской свите. Едва выйдя с Тропы и закрыв за собой колдовской путь, Угрим первым делом тщательно осмотрел Бельгутая. Не обнаружив на нем следов опасного колдовства, князь долго говорил с татарином и внимательно всматривался в глаза нойона, стараясь понять, о чем успел расспросить того чужой маг, что хотел выведать и как намеревался использовать полученные сведения. Видимо, только ради этого Угрим и спас Бельгутаю жизнь. Князь вытянул из кочевника все, что мог, но не выглядел удовлетворенным. Разгадать планы противника ему не удалось.

Наверное, поэтому Угрим не спешил прокладывать новую Темную Тропу. Пока он объяснял ситуацию союзникам. И, возможно, осмысливал ее сам.

– В Стене все дело, – повторил князь. И умолк опять.

Пауза затягивалась.

– При чем тут стена, урус? – пробормотал Огадай.

– Это очень длинная стена, – отозвался Угрим.

– Мои нукеры брали штурмом разные стены, – пожал плечами хан. – И неважно было, какой они длины и какой высоты!

– Ее построили в восточных землях, – продолжал князь, не обращая внимания на слова Огадая. – И она не похожа на прочие стены. Она тянется от горизонта до горизонта.

Огадай прищурился:

– Погоди, коназ! Я знаю, о чем ты говоришь! Это Длинная Стена народа хань. Но я никогда не слышал о том, чтобы она была неприступной.

– Хань? – задумчиво пробормотал Угрим. – Значит, Стену обороняет ханьский колдун…

Хань? Ханьский? Тимофей мысленно попробовал на языке незнакомое слово. Раньше он о таком народе не слышал.

– Какая разница, кто ее обороняет? – раздраженно брызнул слюной Огадай. – Эту стену уже преодолевали наши тумены.

– Преодолевали потому, что ее не защищал по-настоящему сильный маг, – процедил Угрим. – Маг, у которого есть две Черных Кости. И который умеет использовать силу Стены по своему усмотрению.

– Не понимаю! – прорычал хан. – Какая у стены может быть сила? Как простая стена может помочь колдуну или шаману, коназ?

Угрим вздохнул:

– Не простая, хан, в том-то и дело, что не простая. Длинная Стена ханьцев стоит на костях.

Огадай тряхнул головой:

– На каких еще костях?

– На человеческих, – ответил Угрим. – В стену вмурованы мертвецы, над которыми проведены особые обряды. Древние ритуалы пропитали мертвой силой камни, глину, землю и воздух в Стене, под ней и вокруг нее. Эта сила хранит Длинную Стену и защищает ее. Она позволяет обрезать Темные Тропы, которые тянутся к Стене.

– Это всего лишь стена! – упрямо прохрипел хан.

– Но если на нее восходит опытный маг, владеющий к тому же двумя Костьми, Стена становится чертой, непреодолимой даже для колдовских дорог.

– Такую Стену невозможно построить быстро, – негромко заметил молчавший до сих пор Феодорлих.

– Ее и не строили быстро, – невесело усмехнулся Угрим. – Ее возводили веками. И за это время в нее вмуровали сотни тысяч людей.

– Сотни тысяч? – недоверчиво нахмурился Огадай. – Десятки туменов?

– Десятки десятков, – уточнил Угрим.

– Столько народу трудно даже собрать в одном месте! – воскликнул хан. – Не то что убить!

– Время и смерть собирают и не такие полчища, – пожал плечами Угрим. – Просто на нашей памяти никто еще не использовал скрытую в Стене силу. А сейчас ее пробудили. Сейчас у Стены появился хозяин.

Огадай и Феодорлих обменялись многозначительными взглядами и молча отступили в сторону. Зашептались между собой, едва не касаясь друг друга головами.

Император и хан совещаются? Ну-ну… Тимофей мысленно улыбнулся. Небось, воображают, что, понизив голос, смогут скрыть свои разговоры от волхва. Что ж, если им от этого будет легче…

Угрим с легкой усмешкой наблюдал за союзниками. Тимофей сохранял серьезное выражение лица. Толмачу не пристало скалиться над ханами и императорами. Но все же… Кто бы подумал, что эти двое недавно были заклятыми врагами. Да и остаются по большому счету таковыми сейчас. Просто выгодный союз иногда очень сближает. На время, конечно.

Тимофей воспользовался паузой в разговоре.

– Все настолько серьезно, княже? – чуть слышно спросил он. – Эта стена, действительно, неприступна?

Угрим вздохнул:

– Ничего неприступного в этом мире пока не создано. – Он особенно выделил слово «пока». Ну да, пока шесть Кощеевых Костей не собраны под единой рукой. – Скажу так, Тимофей…

Князь помолчал немного, затем продолжил:

– Раньше я не сталкивался с подобной волшбой и подобными заклинаниями.

Тимофей был озадачен. Прежде Угрим казался ему если не всемогущим волхвом, то уж по крайней мере всеведущим.

– Боюсь, в Стену вложена часть исконной Кощеевой магии, – продолжал князь. – Не удивлюсь, если ее начал возводить один из Шестерых. Тот, кто служил Кощею, и кто обманул своего господина. И кто кое-чему у него научился. Да, это вполне мог быть он или его ближайшие ученики.

Вот даже как! Тимофею сделалось не по себе. Ханьская Стена начинала его пугать.

* * *

«У тебя ничего не выйдет, демон!» – пленная колдунья скалилась ему в лицо. Кажется, она в самом деле не верила, что у него может получиться. Даже мысли такой не допускала. Ну что ж…

Чжао-цзы улыбнулся ей в ответ. Снова.

Она была по-своему забавна, эта молодая колдунья с нежной темной кожей, длинными иссиня-черными волосами и карими глазами, пылающими ненавистью. Ах, какие глаза! Женщины с такими глазами становятся страстными наложницами. Что ж, может быть, когда-нибудь он испытает пленницу и в этом качестве. Но пока она нужна для другого.

Чжао-цзы простер руки и произнес первые слова долгого сложного заклинания.

«Ты не сможешь открыть мои мысли, мою память и мою силу без моего согласия и без моей доброй воли! Ты не сможешь ни принудить меня, ни запугать. Ты изуродовал мое тело, но до того, что в нем скрыто, тебе не добраться. Моего последнего щита тебе не пробить».

Смешная… Какая все-таки она смешная! Она думает, что он колдует над ней.

«Я уже была в плену. Я знаю, что способна выдержать. Мне нечего бояться!»

Кого она убеждает? Себя или его? Нет, все-таки его. Сама она искренне верила в то, о чем говорила!

Чжао-цзы не прекращал волшбы.

«Глупая затея! Напрасный труд. – Надо же, она даже надсмехалась над ним! – Ты не первый. Меня уже пытались прочесть, как книгу, другие маги. По-разному пытались. Меня старались подчинить грубой силой и хитростью обвести вокруг пальца, меня окуривали сладким дурманящим дымом и хоронили в стране грез. Но я не книга. Ни у кого ничего не получилось. Почему же ты думаешь, что получится у тебя, демон?»

Так-так-так… Кажется, она преследовала еще одну цель: потоком безмолвной магической речи пленная колдунья надеялась сбить настрой и помешать его медитации. Только это ей не удастся. Вывести опытного мага из равновесия не менее сложно, чем проникнуть в самые сокровенные его тайны.

«Пока я сама того не пожелаю, я тебе не откроюсь, – снова звучали в его голове ее слова. – Пока жива, я не поддамся никому из смертных, живущих в этом мире».

Но вот уже и всё… Почти всё. Первая часть волшбы завершена. Заклинание было очень сложным, чародейство отняло много сил, и Чжао-цзы решил передохнуть.

«А кто тебе сказал, что тобой займусь я? – с ласковой улыбкой обратился он к пленнице. – Почему ты решила, что тебе вообще придется иметь дело с живыми? И отчего ты надеешься, что сама будешь жить?»

Ага… Кажется, она заподозрила неладное. Ведьма встревожилась, заволновалась.

«Что ты задумал, демон? Как ты хочешь получить от меня то, чего получить невозможно?»

«То, что мне нужно, получу не я, – ответил он. – Это получит Стена. А она послушна мне, и она передаст мне все, что возьмет у тебя».

«Стена?!» – колдунья еще не боялась по-настоящему. Пока она просто удивлялась. Потому что не понимала до конца, что ее ждет впереди. Что ж, можно просветить… Страх жертвы только облегчит предстоящую процедуру.

«Стена возьмет твою силу, Стена возьмет твои мысли, Стена возьмет твою память, Стена возьмет твою жизнь. Стена запечатает тебя в себе и постепенно высосет из тебя все, что ты пытаешься скрыть, – коротко и доступно объяснил Чжао-цзы. – Щит, которым ты ограждаешься, защищает от живых противников – таких как я. А Стена – мертва. И те, кто в ней – тоже мертвы. Давно».

«Кто в ней? – не поняла колдунья – КТО В НЕЙ?!»

А вот теперь смутное беспокойство переросло в страх. И со страхом Чжао-цзы уловил нарастающее отчаяние пленницы.

«В Стене и ты сама не будешь жива, а значит, не способна будешь защищаться, – продолжал он. – Но ты не будешь там и мертва. А значит, то, что нужно мне, не умрет вместе с тобой».

Он уже ощутил сухие холодные токи и кое-что еще, трудно передаваемое словами и образами, исходящее не от пленницы, а из каменной кладки под ней. Разбуженная древними заклинаниями великая сила Великой Стены тянулась к своей жертве.

Пленная колдунья тоже почувствовала. Испуганно дернулась всем телом. Вросшие в кладку Кристаллы Силы, между которых она лежала, засветились тусклым матовым светом.

«В Стене даже самые стойкие не выдержат долго, – спокойно закончил Чжао-цзы. – Стена сломает любого».

Он начал читать заключительную часть заклинания.

Заклинание долго начитывалось, но действовало быстро.

Женское тело с вросшими в бока руками и сросшимися ногами, тело, похожее на обрубок змеи или даже нет, скорее – на толстого червя с человеческой головой и высокой женской грудью отчаянно забилось на башенной площадке.

Но что оно могло сделать, это беспомощное тело? Что оно могло сделать сейчас?

Каменные плиты перекрытия под пленницей поплыли, прогнулись. Втянули колдунью в себя. Увлекли под башенные зубцы. Женщина-червь медленно-медленно погружалась в размякшую толстую кладку, словно увязала в болоте.

На лице колдуньи больше не было ярости. Лицо колдуньи теперь было перекошено от ужаса.

Чжао-цзы, расставив ноги, с улыбкой смотрел на тонущее в камне лицо.

«Ты не знала о такой магии, колдунья? – спросил он. – Неужели в книгах, которые ты читала, о ней не было сказано? Или ты не во всем верила своим книгам?»

«Вытащи меня! – раздался в голове Чжао-цзы беззвучный вопль. – Спаси! Помоги!»

«Или мудрецам, писавшим эти книги, не ведомы были тайны Великой Стены? – спокойно продолжал Чжао-цзы. – Или твои книги писались уже после того, как была забыта магия Стены?»

«Прошу! Не делай этого! – взмолилась она. – Я открою тебе все! Сама!»

Похоже, уже началось. Ведьма в полной мере ощутила силу Великой Стены.

«Всё? – с усмешкой переспросил Чжао-цзы. – Откроешь мне всё?»

«Всё, что захочешь! Умоляю…»

«Что захочу я? Или, может быть, только то, что захочешь открыть ты? Не лукавь, колдунья. Зачем мне твои полуоткровения, если скоро я буду знать о тебе и твоих тайнах больше, чем знаешь ты сама, и если вся твоя сила станет частью силы моей Стены?»

Исказившееся лицо скрылось в камне. Камень отсек безмолвные крики, снова застыл и обрел былую прочность.

Чжао-цзы поставил ногу на плиту, поглотившую пленницу.

Произнесено еще одно заклинание. Вычерчен в воздухе еще один магический знак… Через камень ему открылось, как Стена начинает потрошить колдунью. Утопленная в кладке пленница впадала в недомертвое-недоживое состояние. Перед ведьмой западных варваров наяву открывался кошмар Диюйя.

Великая Стена была сейчас, как великая Тропа мертвых. Только Тропа, лишенная спасительных искр, которые прокладывают путь живым и оберегают их от беспросветного мрака. Мертвая суть слуг и стражей Стены, сотни и тысячи лет назад вмурованных в кладку, вытягивала жизнь и силу колдуньи и пыталась отщипывать кусочки из ее памяти.

Чжао-цзы отчетливо ощутил боль и ужас женщины. И холодную тьму Диюйя, стискивавшую ведьму в каменных объятиях. И вялость в мыслях и членах живой лишь наполовину пленницы. Он видел множество черных рук, тянущихся к ее голове и к ее плоти. Проникающих внутрь, копошащихся там, отдергивающихся и тянущихся снова, снова, снова… Ищущих. Находящих…

Магический щит колдуньи еще действовал, отгораживая ее от посягательств извне. Но такая защита хороша для живых и против живых. А когда тобой, беспомощным и полумертвым, занимается мертвая Стена, проку от него немного. Незримый щит уже начинал крошиться и разламываться.

Теперь оставалось только ждать. Чжао-цзы не знал точно, сколько сумеет продержаться в Стене колдунья, но был уверен, что не очень долго.

Конечно, потребуется некоторое время, чтобы окончательно сломить защиту упрямой полонянки. И за этим процессом отрадно было бы понаблюдать. Чжао-цзы не отказал бы себе в таком удовольствии, но сейчас у него имелись другие дела.

* * *

Феодорлих и Огадай, наконец, закончили совещаться. Тимофей, стоя возле Угрима, напряженно наблюдал за этой парочкой.

Вперед выступил латинянский император.

– Скажите, князь, ведь расстояния для Темных Троп не имеют значения, так?

– Так, – не стал спорить Угрим.

– Значит, двигаясь по Тропе, мы можем обогнуть ханьскую Стену, сколь бы длинной она ни была, а затем…

– А зачем? – невежливо перебил его Угрим.

– Что? – не понял император. – Что «зачем»?

– Зачем нам ее огибать?

В разговор вмешался Огадай.

– Урус, ты же не можешь быть глупым настолько! – не выдержал хан. – Обойдя Длинную Стену, мы ударим по ханьцам с тыла. Или с двух сторон сразу.

Угрим покачал головой.

– Ничего не получится. Сила Стены пробуждена, и Стену охраняет колдун с двумя Черными Костьми.

Феодорлих и Огадай молча ждали продолжения. Тимофей ждал тоже.

– Стена сильна сама по себе, – вновь заговорил Угрим. – Сильна сама по себе и каждая Кощеева Кость в отдельности. А мощь Стены и двух Костей, слившись воедино по воле опытного чародея, преумножаются многократно.

– И что с того? – осторожно спросил Феодорлих. – Объясни, князь, почему мы не можем просто обойти Длинную Стену?

– Да потому что так просто чужому колдовству извне за Стену теперь не попасть.

– Отчего же, урус? – нахмурил брови хан. – В чем секрет этой Стены?

Угрим вздохнул.

– Это не обычная линия укреплений. Стена поставлена только на одной границе, но ее незримая тень падает на все царства, лежащие за ней.

– Не понимаю! – тряхнул головой Огадай. – Я никак не могу понять, что ты хочешь сказать, коназ!

А вот Феодорлих притих и нахмурил лоб. Тимофею тоже казалось, будто он начинает понимать…

– Стена не только преграждает подступы к западным и северным рубежам ханьских земель, – принялся объяснять хану Угрим. – Ее силы хватает теперь, чтобы защитить все эти земли, чтобы отбросить от них чужие колдовские пути и повернуть вражеские армии. Ханьские царства отныне – закрытый мир, в который есть только один путь: через Стену. С какой бы стороны ни были протянуты Темные Тропы, они все равно откроются перед Длинной Стеной. Откуда бы ни пришел враг, ему придется штурмовать Стену.

– Как сложно… – пробормотал Огадай. Хан заметно сник.

– Ничего сложного, – возразил князь. – Одолеть хозяина Стены можно, лишь взойдя на Стену.

– И что нам остается? – взглянул на Угрима Феодорлих.

– То же, что мы и намеревались делать раньше, – пожал плечами Угрим. – Открывать Темную Тропу и перебрасывать воинов к Стене. Но только выводить их в отдалении от нее. На безопасном расстоянии собирать войска. Разбивать осадный лагерь. А потом – идти на штурм обычным путем.

– Хорошо, коназ, – Огадай задумчиво свел брови. – Ханьская Стена длинная. Чтобы оборонять ее всю, противнику нужно рассредоточить силы. Мы же ударим единым кулаком. Ударим туда, где не будет вражеского колдуна и где будет немного воинов. Вряд ли малочисленный гарнизон удержит Стену, пусть даже и укрепленную магией.

Угрим усмехнулся и покачал головой:

– По Стене расставлены дозоры. Да и сама она даст знать своему хозяину о нападении. Если ханьский колдун способен управлять силой Стены, значит, он сможет и слушать ее.

– Ну и что с того? – фыркнул Огадай. – Все равно быстро собрать всех своих воинов в нужном месте он не успеет.

– Успеет, – возразил Угрим. – Во-первых, хозяин Стены, в отличие от меня, сможет протягивать свои Тропы куда и когда угодно. Стена ему в этом не помеха. А во-вторых…

Князь вздохнул.

– Сама по себе Длинная Стена тоже является колдовским путем. Тот, кто пробудил и подчинил себе ее силу, сумеет перебрасывать любое количество воинов на любой ее участок.

– Как по Тропе? – не поверил хан.

– Как по Тропе, – кивнул Угрим. – И даже быстрее. Я видел Стену. По ней проедут, не мешая друг другу, две повозки или шесть-семь тяжеловооруженных всадников. Или пройдут десять пехотинцев, поставленных в ряд.

Все верно. Тимофей хорошо помнил, как выглядит ханьская Стена. Она как минимум вдвое шире Тропы. А значит, по ней, действительно, можно перемещать воинов быстрее и в большем количестве.

– Куда бы мы ни ударили, нас всюду встретит сильный гарнизон и ханьский маг, – сказал князь.

И после недолгой паузы добавил:

– Легко не будет. Ханец силен. Воинов у него много. И наверняка, пока мы разговариваем, к нему по Темным Тропам прибывает подкрепление.

Две или три секунды царило напряженное молчание.

Наконец, Феодорлих осторожно спросил:

– Мы сможем взять эту Стену, князь? После того, как положили столько народа под назаритской цитаделью…

Угрим вздохнул.

– Когда мы штурмовали крепость ассасинов, я объяснял, что в магической войне, как и в любой другой, обороняться проще, чем нападать. Старца Горы мы атаковали, используя силу двух кристаллов. У него имелся только один. Но победа нам досталась дорого.

Тимофей огляделся. Да уж, дорого – не то слово. Подступы к бесерменской крепости были усеяны трупами. Горами трупов. Бесермены, латиняне, татары лежали вперемежку. Вряд ли всех мертвецов успеют похоронить. Вряд ли вообще это будут делать.

– Теперь придется иметь дело с еще более сильным противником, – продолжал Угрим. – У нас три кристалла, у него – два. Само по себе это уже хуже, чем два против одного. К тому же на его стороне сила Стены. И…

Угрим вздохнул.

– И не следует забывать, что Арина тоже сейчас на его стороне. Хотя пока и в качестве пленницы. Захочет ли она ему помогать, я не знаю. Михелю Шотте Арина помогала. А здесь…

Князь потер ладонью лоб.

– Я никак не могу понять, чего ханец на самом деле хочет от гречанки, и не в моих силах предвидеть, на что согласится она.

– Урус, не говори нам о том, как будет трудно, – насупился Огадай. – Тебя спросили о другом, Тебя спросили: сможем ли мы взять Длинную Стену штурмом? Ответь честно, как есть.

– Если я отвечу, что мы непременно победим, ты мне поверишь, хан?

Огадай смотрел на него угрюмо и зло.

– Сможем, коназ? Сможем или нет?

– Может быть, да, может быть, нет, – пожал плечами Угрим. – Я скажу другое: не штурмовать Стену мы уже не можем. Если хотим собрать все шесть Костей воедино. И если не хотим потерять свои магические кристаллы.

– Потерять? – удивился Феодорлих. – Даже так?

– Да, именно потерять. Если мы отступим сейчас, если оставим все, как есть, ханьский чародей рано или поздно попытается взять то, что ему не принадлежит.

– Полагаю, это будет непросто, – не очень уверенно пробормотал император.

– Но и не невозможно. Помнится, однажды воин, пришедший с востока, уже похитил Черную Кость из вашего замка. И это при том, что замок был хорошо укреплен и защищен. Защищен магическими заклинаниями Михеля Шотте в том числе.

Феодорлих поморщился, но промолчал.

– А если ханьский колдун завладеет хотя бы одной из этих Костей, – князь кивком указал на магические кристаллы, – и тем более двумя Костьми…

Угрим выдержал эффектную паузу.

– Тогда уже нам с вами придется думать об обороне, а не о нападении. Так что, ваше величество, выбора нет. Сейчас я снова открою Тропу, а вы прикажите своим воинам вступить на нее. И будет лучше, если на этот раз вы вдохновите их собственным примером.

– То есть? – нахмурился император.

– То есть пойдете впереди своих рыцарей. Хан! – Угрим повернулся к Огадаю. – Это же касается и тебя.

– Надеюсь, и ты, коназ, идешь с нами? – недружелюбно зыркнул из-под редких бровей кочевник.

– Разумеется, – кивнул князь. – Я иду. Без меня вам под ханьской Стеной делать нечего.

– Как и тебе без нас, не так ли, урус?

Угрим криво усмехнулся. Отвечать на вопрос Огадая он не стал.

– Пусть воины возьмут лестницы и осадные щиты, – распорядился князь. – Они пригодятся при штурме.

Угрим шепнул заклинание. Хорошо знакомым уже Тимофею движением рубанул воздух перед собой ладонью. Крест-накрест…

Пространство впереди разорвалось. Новая Тропа, поблескивая из густого мрака разноцветными огоньками, манила и пугала одновременно.

– Тимофей, понесешь Кости, – приказал князь. – Не отставай.

Ну да, обычная работа для княжеского костеносца…

Они с князем первыми шагнули в искрящуюся тьму.

Глава 4

На этот раз Тропа вывела их не к самой Стене. Полоска бесерменских укреплений едва-едва угадывалась на горизонте. Длинная Стена тянулась по сухой песчаной равнине, уходила в холмистые предгорья и терялась где-то среди горных хребтов. Терялась, но не обрывалась.

С такого расстояния грандиозное сооружение казалось еще более впечатляющим. Тимофей в очередной раз поразился этому творению человеческих рук. Хотя только ли рук? Угрим намекнул, что в строительстве Стены могла быть использована сильная магия.

Местность была незнакомой. Не та, которую Тимофей уже видел с рассеченной Тропы. Но очень похожа на ту. Участок Стены, к которому Угрим протянул свой новый колдовской путь, тоже мало отличался от укреплений, под которыми приняли смерть воины авангарда.

Князь, еще на Тропе начавший творить боевую волшбу, опустил руки. Тимофей тоже расслабился. Врага поблизости не было. Враг не решался далеко отходить от своей Стены, и заготовленные заранее смертоносные заклинания сейчас казались излишней предосторожностью.

Хотя… Наверное, в таких войнах ничего не бывает лишним.

За Угримом и Тимофеем с Тропы вышли Феодорлих и Огадай в окружении пеших телохранителей. Император встал справа от князя, Огадай – слева. Сразу за ними из черной бреши в пространстве хлынула тяжеловооруженная конница. Рыцари и нукеры выезжали смешанным потоком, однако беспорядка не было.

Едва выдвинувшись с Тропы, латиняне разворачивались вправо. Кочевники строились слева от Тропы.

Две армии быстро учились действовать слаженно. Во всяком случае, они уже умели не мешать друг другу.

Разношерстый и разноязыкий кавалерийский строй быстро разрастался по флангам. Латинянско-татарское воинство хоть и было изрядно потрепано в предыдущих боях, все же выглядело достаточно грозно.

На копейных банерах и рыцарских щитах пестрели цвета германских, британских, французских, бургундских, испанских, итальянских, датских, шведских, моравских, польских и угорских гербов. Колыхались на ветру помеченные черными, белыми и красными крестами плащи и штандарты тевтонов, ливонцев, госпитальеров и тамплиеров. Развевались разноцветные бунчуки и хвостатые знамена татарских сотников, тысячников и темников.

Светские рыцари, воины-монахи крестоносных орденов, конные оруженосцы, кнехты и арбалетчики выстраивали сплошную стену живых частоколов и клиньев с одной стороны Тропы. С другой становились изогнутой дугой закованные в пластинчатые латы нукеры и легкие стрелки на низкорослых степных лошадках.

Оружие было обнажено. В арбалетных ложах и на кибитях луков лежали стрелы. Латиняне и татары были готовы к бою. И те, и другие ждали нападения. Но далекая Стена безмолвствовала. Пока безмолвствовала.

От неизвестности и тягостного ожидания Тимофею было не по себе. Судя по всему, похожие ощущения испытывали и остальные.

– Они нас что, не видят? – Феодорлих, прищурив единственный глаз, напряженно вглядывался вдаль.

– Видят, – заверил его Угрим. – Со Стены далеко видно.

– Тогда почему не нападают? – проворчал Огадай, нервно озираясь вокруг. – Я бы непременно напал. Глупо не нападать на врага, который сам готовится к нападению.

– Мы слишком далеко от Стены, – ответил Угрим. – Здесь я не ощущаю ее силы. А выходить из-под защиты Стены и в открытую атаковать противника, у которого имеется три Черных Кости и немалая армия за спиной – безрассудство.

– Значит, мы можем собирать здесь войска? – Феодорлих вздохнул с явным облегчением.

– Этим мы сейчас и занимаемся, ваше величество, – усмехнулся Угрим.

– А что делают там, на Стене? – ткнул подбородком вперед Огадай.

– Тоже стягивают войска, – пожал плечами Угрим.

– Как думаешь, коназ, ханьский колдун уже здесь?

– Скорее всего, – кивнул Угрим.

Дальше разговор не клеился. Угрим, Феодорлих, Огадай и Тимофей молча смотрели на Длинную Стену. Стена смотрела на них. Время шло. И оставалось только ждать.

Ждали долго…

Вслед за конницей с Тропы выдвинулась пехота. Выходили и строились ровными рядами фряжские арбалетчики, щитоносцы и латники, английские лучники, швейцарские алебардщики и фламандские пикинеры. Бестолковой толпой валили кнехты, многочисленная прислуга и работный люд. Позади конных нукеров и стрелков Огадая становились татарские воины, потерявшие в боях коней и безлошадные бедняки-карачу.

Солнце садилось. Длинная Стена сливалась с линией горизонта.

С Тропы выезжал обоз. На повозки были уложены осадные щиты и лестницы, которые так и не пригодились при штурме низаритской крепости.

Тимофей скептически осмотрел лестницы. Небольшие, легкие, укороченные. С такими, конечно, проще управляться в тесных горных проходах и такие, пожалуй, достанут до зубчатого гребня ханьской Стены. Но что если…

– Княже, – негромко окликнул Угрима Тимофей. – Сможет ли бесерменский колдун поднять свою Стену так же высоко, как ты поднимал стены Острожца?

Если это возможно, проку от коротких лестниц не будет.

– Не поднимет, – уверенно ответил Угрим. – Даже если он знает, как это делается.

После недолгой паузы князь уточнил:

– Здесь, во всяком случае, этого точно не произойдет.

Почему? – Тимофей не успел задать вопрос. Князь поддел носком сапога песок под ногами. Легкое облачко мелкой пыли развеялось как дым.

– В этих недрах нет скал, которые можно вытянуть из земли. Скалы расположены дальше на север – в горах, а под нами только пыль и песок. Это ненадежный материал. Он не удержит Стену.

Ну что ж, теперь было понятно, почему Угрим открыл Тропу на песчаной равнине. Тимофей почувствовал некоторое облегчение. Однако князь поспешил его разочаровать.

– Стену выше, чем она есть, ханец не поднимет. Но думаю, для нас уже готовят другие сюрпризы, – сообщил Угрим, вглядываясь в далекую преграду.

* * *

О том, что противник уже появился под Стеной и начал подготовку к штурму, Чжао-цзы узнал раньше, чем на дальних северных башнях у линии горизонта зажглась цепочка сигнальных огней, и к небу потянулись столбы густого дыма.

Знал он и то, в каком именно месте вышел враг и по какому участку намеревается ударить. Обо всем этом Чжао-цзы сообщила Великая Стена.

Стена была самым надежным дозорным. С пробуждением древней силы каждый ее кирпичик, каждый цунь[44] кладки стал зорким глазом и чутким ухом. Стена видела и слышала далеко. Дальше даже, чем распространялось действие ее защитной магии. И при этом Великая Стена, пронизанная магическими токами и связанная вмурованной в глину и камни смертью, была единым существом, каждая часть которого чувствовала, что творится на любой отдельно взятой башне, на стенном пролете между башнями, на ближних и дальних подступах к ним.

Тревожный сигнал Стены Чжао-цзы ощутил ногами, сквозь подошву сапог. Каменная плита, на которой он стоял, известила о появлении врага, как только в сотнях ли[45] севернее открылась чужая Тропа Диюйя, и с Тропы вышел колдун западных варваров.

Но Чжао-цзы хотел все увидеть и услышать сам. Распластавшись на башенной площадке, он приник ухом к кладке и закрыл глаза, полностью доверившись слуху и зрению Стены.

Чжао-цзы заставил себя отвлечься от мук колдуньи, погребенной прямо под ним (защита проклятой варварки пока еще держалась), и рассредоточил внимание по Стене. Мысленно слился с камнем и глиной, с незримыми, но сильными токами, пронизывающими и объединяющими их. И даже больше, чем просто мысленно…

Ага, вот оно!

Чжао-цзы услышал стук копыт и топот ног. Увидел черную брешь в пространстве и изливающихся из нее воинов. Чужаки, выходившие из мрака Диюйя, сразу строились в боевые порядки, готовые с ходу вступить в битву. Но на этот раз противник держался на безопасном расстоянии. Близко к Стене не подходил. Пока…

Ну что ж, теперь стало ясно, откуда ждать атаки и куда отправлять войска.

Чжао-цзы снова поднялся на ноги. С его Тропы под Стеной как раз вышел очередной отряд. Взмахом руки Чжао-цзы закрыл Тропу. В следующий раз он откроет ее уже в другом месте.

– Воины! – грянул с башни его голос. Когда того требовали обстоятельства, Чжао-цзы умел говорить громко. – Приготовьтесь к переходу по Великой Стене, дабы самим обрести величие славы! Сейчас вы отправитесь туда, где ждет своей смерти враг! Так помогите ему умереть!

Чжао-цзы умел также быть кратким и красноречивым одновременно. Это полезное умение: тот, кто не способен вдохновлять людей перед боем, не сможет ими управлять и не одержит победы.

Людское море внизу зашевелилось и всколыхнулось. Верные «лесные демоны» линь гуй, сновавшие между рядами и шеренгами, уже должны были сообщить воинам, что им следует делать и как. Но нужно, чтобы все происходило организованно, без суматохи, толчеи и давки, которые неизбежно возникают при больших скоплениях народа и бестолковом управлении.

– Первой линии гарнизона подняться на боевые площадки! – быстро и деловито отдавал приказы Чжао-цзы. – Второй – строиться у Стены! Прикоснуться к кладке! Снаряжение и метательные машины подтащить к Стене вплотную! Третьей линии – подогнать коней.

– Подняться!.. Строиться!.. Прикоснуться!.. Подтащить!.. Подогнать!.. – подхватили приказы тысячники и сотники.

Прислонив ладони к башенным зубцам, Чжао-цзы начал читать заклинание.

Взбежавшие наверх воины исчезли первыми. Вот только что лучники и копейщики толпились у бойниц, а уже в следующий миг никого не стало.

Еще через пару мгновений пусто было и у основания Стены – там, где вдоль кладки выстроился длинный ряд латников и щитоносцев. Вместе с людьми исчезли прислоненные к Стене метательные машины, аккуратно сложенные пучки огненных стрел-хоцзян, оружие, камни и огненные снаряды-пао. Растворились без следа кони и всадники. Только медленно оседало пыльное облачко, поднятое сотнями ног и копыт.

Задние ряды на миг замерли как завороженные.

– Следующие! – рявкнул Чжао-цзы. – Не ждать!

– Подняться!.. Строиться!.. Прикоснуться!.. Подтащить!.. Подогнать!.. – снова надрывались верные линь гуй, выбившиеся в военачальники.

Больше заминок не возникало. Одни воины, ведомые «лесными демонами», поднимались на Стену, другие к Стене прислонялись, третьи подтаскивали обозное снаряжение и подводили коней.

Стена втягивала в себя всё и всех. Жадно и без разбора. Стена переносила армию Чжао-цзы с одного участка на другой. Воины исчезали сотня за сотней, тысяча за тысячей. Чтобы появиться там, где они сейчас нужнее. Опустевшие пространство занимали новые бойцы, а Стена, повинуясь воле Чжао-цзы, переносила и их тоже.

Первые сигнальные костры задымили в отдалении, когда большая часть войска уже была переправлена. Еще некоторое время спустя на башнях оставался лишь сторожевой гарнизон.

Чжао-цзы удовлетворенно улыбнулся. Теперь можно было забирать Кости Яньвана и отправляться самому. Впрочем, следовало прихватить с собой не только Кости.

Кое-что еще… Кое-кого, вернее.

Не убирая рук с каменных зубцов, Чжао-цзы опустил глаза.

Пленная колдунья. Она тоже может ему понадобиться. Она сама и ее сила. А Стене все равно, где доламывать и дожевывать свою жертву.

Произнесено еще одно заклинание.

Чжао-цзы резко оторвал руки от башенных зубцов. Присев на корточки, опустил ладони к каменной плите под ногами.

И еще одно…

Из плиты торчат магические кристаллы, под плитой лежит колдунья.

И еще – последнее…

Темнота. Тишина. Потом – яркие пятна в глазах. Гул и приглушенный свист в ушах…

Все произошло так, как и должно было произойти. Мгновение назад он стоял на одной башне. А теперь – стоит на другой. На той, на какой он должен сейчас стоять.

Кости Яньвана в прозрачной яйцевидной оболочке – тоже здесь. Вот они, выступают из каменных плит. И погребенная в камне пленница снова под ним. Чжао-цзы по-прежнему чувствует ногами ее страдания и боль. Еще немного – и колдунья сломается окончательно. Откроется. Отдаст Стене свою память, свои знания, свои мысли и свою силу. А после он возьмет у Стены то, что сочтет нужным. Но это потом, а пока…

Чжао-цзы глянул по сторонам. На Стене толпились воины, заполнившие боевые площадки, башни и переходные галереи. Внизу пехотинцы и всадники, отступившие от кладки, выравнивали смешавшиеся ряды. Люди были ошарашены мгновенным перемещением. И неудивительно: большая часть бойцов впервые столкнулись со столь сильной магией. Ничего, пусть привыкают.

Военачальники-«демоны» быстро наводили порядок в строю. Небольшая группа линь гуй, спустившись на веревках, ставила в песке с наружной стороны Стены заостренные колья. Даже такая хлипкая преграда лишней не будет. Сейчас не следовало пренебрегать ничем.

А далеко на западе виднелся разверстый зев чужой Тропы и разливающееся по равнине вражеское войско. Что ж, пока враг накапливает свою силу, нужно укреплять свою.

Чжао-цзы снова открыл Тропу Диюйя. Ему еще было кого звать и кого вести по этой темной дороге.

* * *

На следующее утро все было готово к штурму. Войска выстроились в несколько рядов. Конница, пехота, снова конница, и опять пехота… Легкая, тяжелая, щитоносцы, стрелки, копейщики… Латиняне, татары. Татары, латиняне…

Разноязыкая рать была похожа на слоистый пирог. Отряды, отделенные друг от друга небольшими промежутками, располагались таким образом, чтобы любой из них мог при необходимости выдвинуться вперед или, наоборот, отойти вглубь построения.

Первую линию союзных войск Угрим поставил на изрядном удалении от Длинной Стены. Видимо, на такой дистанции сила Стены и ханьского чародея не представляла большой опасности, и князь-волхв легко мог совладать с чужими чарами. Но что будет дальше?

Вернее, что будет ближе к Стене?

Угрим раскинул руки и, прикрыв глаза, бормотал какое-то заклинание. Тимофей наблюдал за ним, не смея ни о чем спрашивать. Чуть позади молча ждали Феодорлих и Огадай. Вокруг толпилась свита императора и хана.

Князь медленно провел ладонями над кристаллами с Костьми и вдруг резко вскинул руки к небу. Земля под ногами вздыбилась. Ступни ушли в потекший рыхлый песок.

Угрим, Тимофей, Феодорлих и Огадай, императорские и ханские дружинники в один миг поднялись над войском. Кто-то из императорских трабантов вскрикнул от удивления. Кто-то из нукеров хана не устоял на ногах и упал, звякнув доспехом.

Тимофей огляделся. Крысий потрох! Князь-волхв возвел песчаный холм. Сыпучий, правда: с крутых склонов струился песок и скатывались воины, не попавшие на верхнюю площадку. И не так, чтобы очень высокий. Верно говорил Угрим: песок – не скала. Его высоко не поднять и крепко держать он не будет. Но все же курган, сотворенный княжеской волшбой, оказался весьма полезен.

С его вершины нельзя было заглянуть за крепостные зубцы, однако подступы к Стене просматривались отсюда великолепно. Лучшего места для наблюдения и руководства войсками поблизости точно не найти.

Тимофей всматривался в равнину, раскинувшуюся между песчаным холмом и Длинной Стеной. Ни рва, ни вала перед ханьскими укреплениями не было. Оно и понятно: рыть рвы и делать защитные насыпи там, где ветер гоняет податливый песок, бессмысленно. Зато у самого подножия Стены уже торчали в несколько рядов заостренные колья, которых раньше не было. Неприятная мелочь…

Ворот нигде не видно. Вероятно, караванные пути проходили через другие участки Стены. Это было и хорошо, и плохо: ворота, сколь бы ни были они крепки, проломить все же легче, чем толстую кладку. Однако при наличии ворот и враг может в любой момент совершить неожиданную вылазку.

Угрим продолжал колдовать. Князь сложил три колдовских кристалла вместе и забормотал новое заклинание. Тимофей следил за волшбой князя. Из-за прозрачной корки граненых самоцветов просачивалась чернота вмурованных в кристаллы Костей. Песок под древними артефактами темнел и твердел. Будто спекался в невидимом пламени, которое не давало жара.

Сыпучий холм обретал прочность. В воздухе тоже возникло темное марево, накрывшее вершину холма колышущимся туманным куполом.

Чернота из Кощеевых Костей лилась и истекала до самого подножия холма. А достигнув его – останавливалась и застывала, как будто обозначая границу. Но границу чего?

Угрим закончил волшбу. Пелена над холмом рассеялась, песок под ногами из черного стал темно-серым. Одинокая дюна, поднятая магией среди волнистых песков, выделялась на фоне светло-желтой равнины, словно подкрашенная.

– Что ты сделал, коназ? – хмуро спросил Огадай.

– Закрылся от Темных Троп, – усмехнулся Угрим. – У меня нет Длинной Стены, оберегающей целые царства, но в трех Костях достаточно силы, чтобы оградить от чужой магии небольшой холмик. Ханец не сможет протянуть сюда свою Тропу. Так я буду чувствовать себя спокойнее.

Что ж, весьма разумно и предусмотрительно. Тимофей помнил, как латинянский маг Михель Шотте, открыв свою Тропу под татарским шаманом, втянул в нее и самого шамана и принадлежавший ему колдовской кристалл. Для шамана тогда все закончилось печально.

– Теперь это место хорошо защищено, – продолжал князь. – Здесь будет моя и ваша ставки. Здесь будут храниться Кости. И отсюда, от этого холма войска пойдут на штурм.

– Эту бы кучу, да к Стене привалить, – притопнув ногой по затвердевшему песку, сказал Феодорлих. – По такому намету воины легко поднялись бы наверх.

Угрим ему не ответил.

– Помнится, под Острожцем вы, князь, погубили немало моих бойцов, двинув на них от крепости земляной вал, – вновь заговорил император. На этот раз – громче и настойчивее.

Единственный глаз Феодорлиха сверлил волхва.

– То было под Острожцем, – отозвался, наконец, Угрим. – А к ханьской Стене невозможно подвести ни насыпь, ни подкоп. Уж если она срезает Темные Тропы, то и намет из песка разметает в пыль.

Помолчав, князь добавил:

– На эту Стену можно гнать только людей.

– Не забывай, коназ, это наши люди, – сквозь зубы напомнил Огадай.

– Других у меня нет, – пожал плечами Угрим.

Угрим, Феодорлих и Огадай совещались недолго. По большому счету они и не совещались вовсе. Ищерский князь просто высказывал свои соображения по поводу штурма и – больше для порядка – спрашивал мнения союзников. Император и хан, споря, кривясь и артачась, в итоге все же соглашались со всеми предложениями князя-волхва. Не могли не согласиться. Ни тот, ни другой не были сведущи в войнах магов, а потому вынуждены были уступать главенство ищерскому волхву.

Угрим решительно брал в руки бразды правления чужими войсками. Его просьбы, обращенные к Феодорлиху и Огадаю, по сути, являлись завуалированными приказами. Формально император и хан оставались полководцами своих армий, но Угрим ненавязчиво начинал командовать ими самими.

Широкая плоская равнина перед Стеной идеально подходила для конного наскока, и Угрим решил первой бросить в бой легкую кавалерию.

Ряды пехоты и всадников, закованных в латы, расступились. Вперед выдвинулись татарские лучники.

Разумеется, взять изгоном Стену, в которой не было даже ворот, князь не надеялся. Первая атака нужна была ему для того лишь, чтобы прощупать оборону противника и вынудить ханьского чародея показать, на что он способен. О том, сколько при этом погибнет народу, Угрим не задумывался. Что, впрочем, Тимофея уже не удивляло. Таков был князь…

И такова была цена победы.

Феодорлих, и особенно Огадай, чьи воины погибнут первыми, хмурились, однако держали свое недовольство при себе. У них тоже было время усвоить, что победы не даются легко.

Громыхнул большой барабан ханских сигнальщиков. Сразу два человека ударили по натянутой коже тяжелыми деревянными колотушками, похожими на палицы. Гулкий звук разнесся над равниной. Сигнал подхватили боевые барабаны темников и тысячников. Взревели рога и трубы.

Кавалерийский вал хлынул к безмолвной Длинной Стене.

– Гхурах! Гхурах! Гху-у-ура-а-ах! – грянул боевой клич кочевников.

Татарские всадники мчались на Стену с криками, воем и визгом, однако весь этот шум должен был не столько устрашить врага, сколько рассеять их собственный страх. Приказ был такой: добраться до Стены, промчаться вдоль нее, не въезжая в частокол рогаток и кольев, засыпать защитников стрелами и повернуть обратно.

Увы, все вышло иначе.

* * *

Неприятельский лагерь раскинулся посреди плоской как дно чайной чашки равнины. Лишь одинокий темный холм высился у переднего края вражеского стана.

На вершине холма были видны маленькие фигурки людей, большие шатры ставки, длинная коновязь и яркие костры.

Холм прикрывала многочисленная стража. Но вовсе не она являлась его главной защитой. Насыпь из потемневшего песка была возведена сильным колдовством, и колдовство же ее оберегало.

На этот курган уже не протянуть Тропы Диюйя.

От этого кургана шли потоки чужой магии.

И от него же враг начинал штурм.

Первыми западные варвары бросили на Стену легкую кавалерию.

Степные кочевники – давние соседи и извечные враги Поднебесной империи, скакали плотно, выбрав для удара небольшой участок: три башни и два пролета Стены между ними.

Чжао-цзы угрюмо смотрел перед собой.

Все было готово к битве. Тропа под Стеной закрыта, армия собрана. Облаченные в чешуйчатые доспехи воины разных царств стоят в одном строю. Над крепостными зубцами поблескивают щиты и шлемы. Густо топорщится лес копий с развевающимися бунчуками. В арбалетных ложах лежат стрелы. Пальцы лучников пробуют упругость натянутой тетивы.

Внизу ждут своей очереди воины, готовые в любой момент прийти на помощь тем, кто защищает Стену. В метательных машинах – уже собранных, снаряженных, расставленных на башнях, боевых площадках и под Стеной – вложены снаряды. Вьются дымки костров. Колышутся знамена…

Чжао-цзы наблюдал за штурмом с крайней левой из атакованных башен.

Конная лава приближалась. Тысячи копыт поднимали тучи пыли, сотни глоток выкрикивали боевые кличи и, казалось, на Стену надвигалась ревущая песчаная буря. Вряд ли всадники первой волны надеялись взять укрепления с ходу. Но зато у каждого имелся тугой лук с двойным изгибом, клеенный из кости и дерева. И колчан, набитый оперенной смертью. И каждый был умелым стрелком.

Степные кочевники обучены пускать стрелы быстро и метко. Они прекрасно стреляют с седла, на полном скаку. И если подпустить врага на расстояние выстрела, то немало защитников Стены простится с жизнью. Но зачем подпускать, если можно этого не делать?

Чжао-цзы знал, чем встретить накатывающийся конный вал. В его распоряжении имелось кое-что получше обычных стрел. Кое-что, что однажды уже остановило вражеских воинов на Тропе Диюйя. И что остановит их сейчас.

– Хоцзян к бою! – приказал Чжао-цзы.

– Хоцзян! Хоцзян! Хоцзян! – эхом разнеслись над Стеной приказы сотников и десятников.

На боевых и стрелковых площадках раздвинулись щитоносцы и копейщики. Лучники и арбалетчики отступили назад. Посторонились команды метательных машин.

Из-за крепостных зубцов к широким проемам воины выдвигали массивные многозарядные короба и выносили легкие корзины с огненными стрелами. И вот уже в руках стрелков дымятся факелы, а пучки хоцзян направлены на приближающихся всадников.

Те пока не стреляют. Кочевники не добрались еще достаточно близко.

Однако огненные стрелы летят дальше обычных и разят сильнее. Правда, бьют не так точно. Но если их толкает вперед не только сила сгорающего ингредиента огня хуо-яо, но и сила магии, хоцзян становятся страшным оружием…

Чжао-цзы решил использовать чары сразу. Да, нанеся удар первым, он приоткроет возможности своей боевой магии и потратит часть своей силы. Но зато сомнет первый натиск и уничтожит немало вражеских воинов. Это будет достойный обмен. В конце концов, израсходованную магическую силу можно восстановить с помощью Стены и Костей Яньвана. А вот где взять новых людей и как восполнить поредевшие ряды?

Чжао-цзы не стал зажигать волшбой тысячи фитилей. Для этого необходимо видеть все стрелометные установки сразу. Иначе можно ошибиться. А малейшая ошибка в таких делах обходится слишком дорого. Взрывы на боевых площадках ему не нужны.

Пусть хоцзян выпустят его воины, а он сделает все остальное.

Чжао-цзы раскинул руки в стороны.

– Залп! – приказал Чжао-цзы.

И выплюнул первое заклинание.

– Залп! Залп! Залп! – разнеслась по Стене команда, подхваченная десятками глоток. Командиры повторили приказ Чжао-цзы. Склонились факелы в руках факельщиков. Огонь коснулся фитилей.

Второе заклинание…

Шумные всполохи пламени. Сотни стрел, устремившиеся навстречу вражеской коннице. от Стены за огненными стрелами потянулись длинные дымные хвосты.

Чжао-цзы чувствовал сейчас каждый след каждой стрелы.

Третье заклинание…

Он скручивал растрепанные дымные волокна в тугие канаты, не давая им рассеиваться. Он управлял дымом, а через дым – стрелами-хоцзян.

* * *

Бельгутай скакал в первой сотне и видел всё.

Татарские лучники еще не успели натянуть тетивы тугих луков-номо, когда между крепостными зубцами полыхнули яркие огоньки. Густой белый дым окутал верхние ярусы стен и башен.

Тучи ханьских стрел, подгоняемых гудящим дымным пламенем и, видимо, не только им, преодолели расстояние, недоступное стреле, пущенной из обычного лука. Огненный рой обрушился на атакующих.

Стрелы ханьцев с шипением, свистом и воем заметались между всадниками, сбивая из седел людей и валя с ног лошадей.

Противник использовал то же оружие, которым обстрелял колдовскую Тропу урусского коназа-шамана. Только на этот раз огненных стрел было больше. Много больше.

Начали рваться заряды, привязанные к древкам. Всполохи пламени и снопы искр обжигали и слепили. Перепуганные кони шарахались в стороны, скидывая и затаптывая седоков. Несколько десятков всадников повернули назад. Однако вырваться из разверзшегося ада удалось не всем.

Огненные стрелы, связанные с Длинной Стеной четким следом, все кружились и кружились, плетя замысловатые дымные петли и зигзаги, которые не спешили рассеиваться.

А потом…

«Колдовство!» – понял Бельгутай. Вот это – точно колдовство!

Сотканные из дыма и зависшие над землей силки, как выяснилось, держали оплетенную добычу крепче стальной проволоки. Дымные кольца начинали затягиваться.

Брошенную к Стене конницу словно опутывали тысячи ремней. Опутывали, давили. Раздирали.

Бельгутай видел, как стягивающиеся дымные полосы проходят сквозь людей и коней и как дым половинит их. Против таких чар не помогали ни щиты, ни латы. Переплетения дыма, скрученного в темные упругие жгуты, рвали на части всадников и обезумевших лошадей. Одна петля захватила его самого вместе с десятком других конных стрелков. Петля становилась уже. Крики вокруг – громче. Люди и лошади в панике сбивались в кучу.

Кто-то, взмахнув плетью, звонко стеганул по конскому крупу и попытался выскочить из ловушки. Не смог: дымный шлейф отсек жеребцу передние ноги. Конь рухнул наземь. Упавшему всаднику отрезало голову и обе руки.

Кто-то скатившись с седла, попытался пролезть под колышущейся петлей. Тоже не вышло: изогнувшаяся книзу дымная полоса срезала бедолаге шлем и полчерепа.

Бельгутай вырвал из ножен саблю, рубанул по дымному узлу. Какое там! Крепкий дамасский клинок переломился надвое.

Глава 5

– Коназ! – яростно прорычал Огадай. – Мои воины! Они же там… сейчас…

«Погибнут!» – мысленно закончил за хана Тимофей. Да, было похоже на то. Очень похоже было. Тимофей покосился на князя.

Угрим не слышал и не видел никого. Губы князя шевелились. Руки медленно-медленно поднимались. А после – резко, с силой ударили по воздуху, словно разрывая невидимую паутину.

Нет – видимую! Тимофей увидел, как княжеская волшба рвет дымные следы, протянувшиеся от Стены к конным лучникам. Ханьские стрелы, мечущиеся между всадниками, враз потеряли силу. Огненные стрелы разлетелись в стороны, взмыли в небо, воткнулись в землю. Губительная дымная сеть, сплетенная вражескими чарами, поплыла, смешалась и рассеялась под порывами ветра безобидными клубами.

– Пусть отходят, – спокойно приказал Угрим.

Огадай прокричал команду сигнальщикам. Снова ударили барабаны и взвыли трубы.

Потрепанная татарская конница отхлынула назад, так и не приблизившись к Стене и не выпустив ни одной стрелы. Однако Угрим вовсе не выглядел расстроенным. Скорее, наоборот. Видимо, князь узнал о своем противнике нечто новое, что стоило потерянных жизней. С точки зрения князя – стоило…

После неудачного конного наскока Угрим послал к Стене латинянскую пехоту. Не всю, конечно, лишь малую ее часть. И все же зрелище впечатляло.

На Стену, сложенную из камня и утрамбованной глины, двинулась стена осадных щитов. Ровный строй щитоносцев, копейщиков, арбалетчиков и латников наступал медленно, но неумолимо. Следом шли спешившиеся рыцари. Кнехты и челядь несли лестницы.

Угрим что-то пробормотал и простер руки над выдвигающимися отрядами – то ли творя над ними магическую защиту, то ли вдохновляя воинов. Скорее, все же второе. Вряд ли чем-то иным можно было объяснить решимость и хладнокровие пехотинцев уже видевших, что случилось с конным авангардом.

На этот раз Угрим знал, как следует поступить, когда ханьцы вновь попытались нанести удар огненными стрелами. Едва на Стене задымились факелы и сверкнули первые вспышки, князь выплюнул краткое заклинание и сотворил магический знак. Быстро и резко, словно вырубая в воздухе незамысловатую фигуру, Угрим взмахнул руками.

Видимо, княжеская волшба поставила мощный колдовской щит перед сорвавшимся огненным роем. Часть ханьских «пчелок», вырвавшихся из сот, наткнулась на невидимую преграду и разлетелась вдоль Стены, часть была отброшена назад, на Стену и за нее.

На башнях и стенных пролетах заплясали, разбрызгивая искры и пламя, огненные птахи. Загремели взрывы. С боевых площадок посыпались дымящиеся обломки и изувеченные человеческие тела. По переходным галереям заметались люди.

Верхние ярусы окутал дым.

Вот так! Громовой порошок – коварное оружие. Он может причинять вред не только врагу. Тимофей заметил улыбку, скользнувшую по губам Угрима. Князь был доволен.

До пехотных рядов латинян долетело лишь пара десятков огненных стрел. И это не шло ни в какое сравнение с тем огненным дождем, который в прошлый раз обрушился на татарскую конницу.

Вражеские стрелы раскололи несколько павез и, пробив бреши в плотном строю пехоты, закружились было искрящимися смертоносными смерчами. Но Угрим перерубил дымные хвосты и вбил ханьские стрелы в землю прежде, чем те успели нанести серьезный урон.

Да и вражескому магу, похоже, было уже не до стрел.

Пока защитники во главе со своим колдуном тушили огонь на Стене, латинянская пехота беспрепятственно прошла половину пути. Пехота продвинулась даже дальше, чем это смогла сделать конница.

Потом начались проблемы…

* * *

На этот раз противник все-таки сумел его переиграть! Сила вражеского заклинания, время и место его действия были тщательно просчитаны. Незримый щит, которым обычно маги прикрываются сами, неожиданно был поставлен перед самой Стеной в самый нужный момент. То есть в самый неподходящий, с точки зрения Чжао-цзы.

В момент залпа.

Это произошло уже после того, как огненные стрелы были выпущены, но еще до того, как Чжао-цзы обрел над ними полную власть.

Вражеская магия остановила и отшвырнула почти все стрелы назад к Стене. Горящие хоцзян превратили в ад две башни и два стенных пролета. Сам Чжао-цзы спасся от огненного града, лишь возведя защитный барьер над своей башней. Другим защитникам, попавшим под собственные стрелы, повезло меньше.

Огонь добрался до связок неиспользованных хоцзян и снарядов с громовым порошком хуо-яо. Прогремевшие взрывы разбросали воинов, разбили стрелометные установки и повредили несколько камнеметов. Начался пожар.

К счастью, противник не успевал воспользоваться возникшим хаосом, и Чжао-цзы принялся наводить порядок на Стене.

Вычерченные в воздухе колдовские знаки пригнули и сбили пламя. Краткое, грубое, но действенное заклинание незримой метлой прошлось по пострадавшему участку, сметая все на своем пути. Простенькая, но эффективная волшба очистила боевые площадки и переходные галереи от огня, трупов и дымящихся обломков.

Еще одно заклинание – заклинание перемещения – стянуло с соседних пролетов на освободившееся пространство людей и неповрежденные метательные машины.

На хоцзян Чжао-цзы больше не полагался. Теперь он сделал ставку на обычные стрелометы и камнеметы. За их снарядами проще уследить и полетом этих снарядов легче управлять.

Не прошло и пары минут, а прислуга уже натягивала тугие, толстые и снабженные широкими кожаными карманами тетивы «ковшовых» самострелов дау-цзы-ну – грозных «устрашителей границ» и «усмирителей варваров», что выпускают за один раз по десятку и более длинных, как копья, стрел.

Изгибались дугой метательные пращевые шесты цзе-чу. Скрипели на прочных опорных столбах «вихревые камнеметы» сюань-фэн-пао и «ураганы» хшуань-фэнг, натяжные канаты которых тянули десятки рук. Суетилась люди вокруг «орудий-лягушек» таньцзы-пао и «орудий-тигров» ху-дунь-пао. Внизу под Стеной поднимались противовесы гигантских машин Западного края сьюи-пао.

Команды метательщиков готовили каменные и глиняные снаряды, керамические горшки с зажигательной смесью, «огненных ястребов» с бамбуковыми хвостами и железными клювами и «черных драконов», оставляющих в небе густой дымный след.

На башни и боевые площадки прислуга поднимала железные огненные снаряды тэ-хо-пао в плетеных корзинах. По два-три человека подкатывали к пращам самых больших и мощных орудий неподъемные «шары потрясающего небеса грома» чжэн-тань-лэй. С особой осторожностью возле камнеметов складывали щетинившиеся шипами огненные колючки хо-ци-ли и снаряды с ядовитым дымом ду-яо-янь-цю.

Воины подносили к большим крепостным арбалетам связки тяжелых «ковшовых стрел» дай-цзы-цзян и легких «летящих, подобно галкам» ханья-цзян.

Вместо погибших и искалеченных стрелков Чжао-цзы поставил возле бойниц новых лучников и арбалетчиков, вооруженных тяжелыми самострелами шэн-би-гун и легкими скорострельными арбалетами чи-ко-ну.

Приготовления были закончены вовремя: вражеская пехота уже подошла довольно близко. Достать ее теперь не составит большого труда.

– Камнеметы! Залп! – приказал Чжао-цзы, выписывая над головой колдовские пассы. – Стрелки! Приготовиться!

– Залп! Залп! Залп! – подхватили начальники прислуги при метательных машинах.

– Гто-о-о-овсь! – протянули командиры лучников и арбалетчиков.

* * *

Противник больше не использовал огненные стрелы. Но легче от этого не стало. Ханьцы ударили по латинянской пехоте из крепостных пороков. Огромные самострелы и катапульты метали пудовые камни и целые пучки длинных стрел. Еще более мощные машины, которых даже не было видно с вершины песчаного холма, пускали снаряды через Стену. Эти били вслепую, но, видимо, их ядра направлял в цель ханьский колдун.

Угрим сумел остановить не все снаряды. Каменные ядра проламывали в глубоком построении пехоты целые просеки. Тяжелые стрелы разбивали в щепки осадные щиты и пронзали по несколько человек, укрывавшихся за ними.

Хуже того: в воздухе закувыркались дымящиеся шары, горшки и свертки. Чем они были начинены?! Этого, наверное, лучше не знать.

Магия князя-волхва защитила воинов Феодорлиха от большей части огненных снарядов. В воздухе загремели взрывы и полыхнули дымные вспышки. Снаряды раскалывались на куски в полете, осколки сыпались на песок и торчащие перед Стеной колья.

Три или четыре дымящихся шара взорвались над самым гребнем Стены. Раскрошили защитные зубцы, засыпали защитников огнем и осколками, накрыли боевые площадки густой дымной пеленой.

Но несколько ядер все же обрушилось на головы пехотинцев.

Взрывы разметали людей, как сухую солому. В столбах дыма и пыли изувеченные тела подбросило выше знамен и копейных наконечников. Разлетелись в стороны обломки разбитых лестниц и павез. Вспыхнуло пламя, сжигая заживо десятки людей. Белый едкий дым, напитанный ядами и сухой известковой взвесью, слепил и душил воинов.

Плотный строй латинян разомкнулся. По разломам тут же ударили ханьские стрелки. Не надеясь на огненные стрелы, они выпустили обычные. Но как выпустили! И в каком количестве! Луки и арбалеты били залпами со Стены и из-за Стены.

Тысячи стрел взвились в воздух и устремились к распавшемуся строю. Судя по всему, эти стрелы тоже направлял бесерменский колдун. А бесерменская магия придала им дополнительную силу.

Творя волшбу, Угрим яростно размахивал руками. Князь сбивал и отклонял вражеские стрелы и арбалетные болты от латинянской пехоты. Сотни стрел натыкались на размазанную по воздуху защитную магию, ломались и отлетали в сторону. Но десятки все же достигали цели.

Оперенный гнус был упрям и настойчив. Враг не жалел стрел. Залп следовал за залпом. Ханьские лучники действовали слаженно и проворно. Маленькие диковинные самострелы в руках желтолицых арбалетчиков на Стене били почти так же быстро, как луки. И десятки стрел, прорвавшихся-таки сквозь магическую защиту Угрима, становились сотнями, тысячами…

Расстояние уже позволяло вести ответную стрельбу. По Стене ударили генуэзские стрелки и английские лучники. Заработали тяжелые немецкие и легкие швейцарские арбалеты. Угрим, как мог, помогал латинянским стрелкам. Но большая часть выпущенных ими стрел либо вязла в колдовском щите желтолицего мага, либо отскакивала от кладки Стены. Лишь немногие валили защитников, появлявшихся между зубцами заборала.

Увы, в скорострельности с ханьцами могли состязаться разве что татары. Но татарских лучников среди штурмующих не было, и в затягивающейся перестрелке обороняющиеся явно превосходили атакующих.

Утыканные ханьскими стрелами павезы становились все тяжелее, передвигать их было все труднее. Воины, не успевающие укрыться за осадными щитами, падали, пронзенные несколькими стрелами сразу.

Наверное, пехота могла бы добраться до Стены. Если бы двигалась чуть быстрее. И если бы не несла таких потерь. А так…

Тимофей видел, как нервничает Феодорлих. Было ясно: латинянская пехота гибнет без толку.

– Возвращайте своих людей, ваше величество, – наконец, заговорил Угрим. – Пусть оставят лестницы там, куда смогли донести, а сами отходят.

Феодорлих дал знак трубачам. Вой боевых рогов разнесся над равниной. Поломанный и поредевший строй латинян попятился назад, оставляя на песке брошенные лестницы, разбитые повезы и сотни трупов.

Однако штурм на этом не закончился.

– Хан? – князь повернулся к Огадаю. – Готова ли вторая волна?

Огадай молча кивнул.

– Тогда самое время. Пусть выступает.

Хан взмахнул рукой, отдавая безмолвный приказ. Опять громыхнул большой барабан в ханской ставке. Дернулись сигнальные бунчуки.

Огибая с флангов пехотный строй, к Длинной Стене снова устремилась конница Огадая. Понятно… Тимофей покосился на князя. Угрим избрал тактику непрерывного штурма, которую татары часто использовали при взятии крепостей. Очень действенная, кстати, тактика. Вовремя выводя из боя уставшие и обескровленные отряды и бросая на штурм свежие силы, можно было истощить и сломить даже самого стойкого противника.

Если, конечно, хватит людей…

Угрим людей не жалел. Не жалел, впрочем, князь и собственных сил. Он колдовал над Черными Костьми без передыху. Княжеская магия вдохновляла и защищала атакующие отряды.

– Гху-у-ура-а-ах!!!

Завывающая словно тысяча демонов татарская конница неслась по равнине уже не сплошным валом, а редким рассыпанным строем. Всадники, скакавшие в задних рядах, тянули на арканах штурмовые лестницы. Умно! Так доставить лестницы к Стене будет быстрее и проще.

Обороняющиеся по-прежнему не решались использовать огненные стрелы. Горький опыт – хороший учитель. Хотя, может быть, у них попросту не осталось уцелевших стрелометов.

Пороки не причинили большого вреда рассеянным по равнине всадникам. А навстречу туче стрел, которыми встретила их Стена, кочевники выпустили свою тучу.

На этот раз татарской коннице удалось прорваться почти к самой Стене. Но только почти.

* * *

Вражеская кавалерия подступила слишком близко. На Стену сыпался град длинных оперенных стрел. Чжао-цзы отклонял большую их часть, но остальные, подстегнутые чужим колдовством, все же проходили сквозь защитные чары. На боевых площадках появились десятки раненых и убитых.

Пришло время более действенной магии.

Его самого от стрел берегла колдовская защита: на этот счет можно было не волноваться. Перегнувшись через проем между башенными зубцами, Чжао-цзы простер руки вниз.

Незримый поток, хлынувший с кончиков его пальцев, ударил в песок и, не подняв ни пылинки, прочертил ровную борозду. Неглубокую, почти незаметную глазу.

Сразу же за первой бороздкой появилась вторая.

За второй – третья.

После – четвертая.

Всего девять неприметных царапин. И…

Чжао-цзы согнул мизинец на правой руке.

…и еще одна, соединившая их вместе.

Всего десять линий – по количеству пальцев.

Пальцы Чжао-цзы шевельнулись. Прямые линии на песке начали извиваться подобно волнам. Одна волна пересекала девять других, придавая им еще больший изгиб.

Черные Кости Яньвана и сила Великой Стены пробуждали песок у подножия кладки. Стекавшие сверху чары разжижали и размывали его, словно проточные воды.

Чжао-цзы снова пошевелил пальцами, бормоча заклинания и мешая песок с магией. Как дети мешают грязь. Как строители замешивают глину.

От начертанных линией пошло слабое волнение…

Шевельнулись, проседая, колья защитных рогаток под Стеной.

А пару мгновений спустя первые вражеские всадники достигли неприметной границы расширяющегося рва.

И песок под ними разошелся.

* * *

Крысий потрох! Тимофей в ужасе смотрел на происходящее.

Твердь под копытами татарских лошадей обратилась в зыбучие пески. Даже нет – в текучие. Первые ряды всадников на полном скаку угодили в ловушку.

Кони, подняв фонтаны сухих брызг, сразу ухнули по брюхо, еще миг спустя из вязкого песка торчали только конские морды, а еще через мгновение несчастные животные вовсе скрылись из виду. Люди барахтались чуть дольше, но и они тоже тонули в песке, как в воде.

Песчаная топь стремительно разрасталась, заглатывая все новые и новые жертвы. Из-под Стены доносились отчаянные крики хоронимых заживо людей и дикое лошадиное ржание. Всадники из задних рядов обрезали арканы, бросали привязанные к седлам лестницы и поворачивали коней.

– Коназ! – Тимофей чуть не оглох от крика Огадая. – Сделай что-нибудь!

Угрим даже не повернулся к хану. Угрим уже делал, что мог. Шептал заклинание и круговым движением рук приглаживал и трамбовал на расстоянии предательские пески. Но князь опаздывал.

Прежде чем он успел обезвредить ханьскую магию и вновь укрепил сыпучую твердь, несколько сотен всадников были погребены под Стеной. Еще две или три сотни татар, беспомощно барахтающихся в песчаных барханах, добивали вражеские лучники. А бесерменский чародей тем временем ломал колдовством брошенные лестницы.

Вслед за конницей князь послал вторую линию имперской пехоты. В этот раз латиняне смогли даже добраться до заостренных кольев и рогаток у подножия Стены. Усмиренная Угримом песчаная топь больше не затягивал воинов. Но здесь латинян ждал другой сюрприз.

Земля под Стеной взорвалась. Песок взвился до крепостных зубцов. Неведомая сила вырвала и швырнула в наступающих первый ряд рогаток. Длинные, толстые заостренные колья ударили в осадные щиты, словно гигантские копья. Несколько павез развалились, и колья пробили строй насквозь, проложив в плотной людской массе частые кровавые дорожки.

Пехота остановилась, затягивая бреши.

Угрим коснулся поочередно всех трех кристаллов, лежавших рядом, и резко выбросил ладони вперед.

Вылетавшие из земли колья обратились в щепу. Затем княжеская волшба искрошила остававшиеся под Стеной рогатки.

Под градом стрел и камней латиняне подтаскивали к Стене лестницы.

Глава 6

Угрим гнал на штурм все новые и новые отряды. Конницу и пехоту, татар и латинян… Под Стеной мешались живые и мертвые, лошади и люди, осадные щиты и штурмовые лестницы.

Однако и ханьский колдун не собирался сдаваться. Тимофей увидел, как над зубчатым краем башни – там, где стоял один только бесерменский чародей – показался огромный, с хорошего бычка размером, валун. Поднять такую глыбину руками вряд ли возможно, но если здесь использована магия…

А магия явно была использована. Перевалившись через крепостной гребень, камень на миг завис в воздухе. Несколько татарских стрел отскочило от его округлых боков.

Потом валун обрушился вниз.

Отскочив от подножия башни, глыба покатилась дальше. Бесерменский колдун гнал ее на врага, подталкивая и направляя, как всадник управляет послушной лошадью.

Первыми жертвами камня стали кнехты, подтаскивавшие к Стене лестницу. Кнехтов раздавило. Лестницу поломало. Затем разбросало щитоносцев, не успевших отойти в сторону. Разметало стрелков, стоявших за ними. Валун метнулся из стороны в сторону, передавив немало татар и латинян из передних рядов. Потом, подскакивая и подпрыгивая, словно надутый кожаный бурдюк, понесся дальше. Все быстрее и…

И не только быстрее.

Тимофей в изумлении наблюдал, как, увеличивая скорость, камень наращивает и массу. Проклятая глыба не просто катилась – она разрасталась буквально на глазах. Подобно снежному кому, вбирала в себя песок. Давила людей и коней, разгоняла целые отряды, наматывала на себя окровавленные останки и смятое железо.

«Да с такой магией не нужны никакие камнеметы!» – промелькнула в голове Тимофея тревожная мысль.

Угрим попытался остановить чудовищный снаряд. Князь взмахнул руками, посылая в него незримую стрелу, и…

И опоздал.

Или не смог поспеть за магией противника.

Столб песка и пыли взметнулся позади валуна. Камень вломился в плотный строй следующей линии штурмующих.

Полетели в стороны щиты и люди.

Катящийся снаряд смертоносным зигзагом промчался по латинянскому строю, разметал татарских нукеров. Ком, гонимый бесерменским чародеем, был уже размером с избу и продолжал обрастать толстым слоем песка.

Угрим нанес еще один удар. И снова не попал. Пыльное облако поднялось чуть левее от снаряда. Валун в плотной песчаной оболочке врезался в очередное построение рыцарей и нукеров. Крики, звон… Разлетающиеся фигурки людей, широкий кровавый след. Огромная, но юркая и подвижная глыба, безнаказанно давила атакующих.

Угрим бил не прекращая. Разнося в пыль сухую потрескавшуюся корку безжизненной равнины, кромсая и разбрасывая в стороны людей, попадавших под удары. Однако каждый раз верткий, как ртутный шарик, ком отскакивал прежде, чем его настигал магический удар князя-волхва.

Наконец князь задел край катившегося снаряда. Отсек с левой стороны изрядный кус. Снаряд подался вправо. Описал широкий неровный круг. А уже через несколько мгновений нарастил на разбитом боку новую песчаную плоть.

Взмахом обеих рук Угрим вспорол землю на пути движущегося шара. Однако широкий ров его не остановил. Массивный ком перескочил через препятствие, легко перелетев по воздуху несколько саженей. И обрушился на новых жертв. Разметал еще один отряд. Устремился дальше…

«К нам! – вдруг осознал Тимофей. – Он ведь катится на нас!»

И действительно, судя по всему, главной целью снаряда был холм, с которого Угрим наблюдал за битвой.

Песчаный ком перестал вилять из стороны в стороны, размазывая по песку людей Огадая и Феодорлиха. Подталкиваемый со Стены бесерменским колдовством, он катится прямо. Уже, пожалуй, больше по инерции, чем под воздействием ханьских чар.

Округлый, чуть приплюснутый песочный шар почти достигал размеров крепостной башни и…

Попал! Угрим наконец-то в него попал! И, похоже, на этот раз попал по-настоящему.

Возле холма со ставкой князя обросшая песком глыба не смогла увернуться от удара волхва. Расстояние было небольшим, цель – велика, а действие бесерменской магии, видимо, ослабело. И на этот раз Угрим не промахнулся.

Песочный шар с каменным ядром внутри раскололся без звука. Точно посередке.

Во все стороны брызнули фонтаны песка, крупные осколки и мелкая щебенка. Этот град, наверное, засыпал бы Угрима и Тимофея, не прикрой князь себя и всех, кто стоял рядом, невидимым щитом из затвердевшего воздуха.

Пыль от разваленной песочной глыбы еще не осела, а Угрим уже бросил на штурм новые силы. На этот раз к Длинной Стене отправилась почти вся латинянская пехота, к которой присоединились несколько десятков сошедших с коней имперских рыцарей и изрядная часть спешившихся лучников и нукеров Огадая.

Впереди смыкали строй и заполняли широкие бреши отряды, по которым прокатился песочный ком. Сзади кнехты и простолюдины-карачу из татарской рати подтаскивали лестницы. За наблюдательный холм выдвигались конные отряды, готовые оказать поддержку пехоте.

Нет, это уже не было похоже на осторожное прощупывание обороны и изматывание противника. Это было кое-что посерьезнее. Тимофей покосился на Угрима.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, князь, – сдерживая волнение, пробормотал Феодорлих.

Угрим кивнул:

– Ханьский колдун показал, на что способен и уже достаточно открыл нам возможности своей магии. Думаю, хватит топтаться под Стеной. Пора попытаться взойти на нее.

– Давно пора, – буркнул Огадай.

Авангард вновь приблизился к укреплениям. Тимофей видел, как первая лестница привалилась к крепостным зубцам. В месте соприкосновения лестницы с кладкой брызнули искры. Лестница задымилась, а несколько мгновений спустя вспыхнула ярким пламенем. Вся сразу – от верхней перекладины до нижней. Сунувшиеся было на нее воины с воплями спрыгивали вниз.

Стена хранила сама себя. И все же полностью защитить себя она не могла.

Угрим произнес над кристаллами с Кощеевыми Костьми сложное заклинание, вычертил перед собой новый пасс…

Лестницы, подтаскиваемые к ханьским укреплениям, блеснули в солнечных лучах холодным стальным отсветом. Словно кто-то покрыл их тонкой светящейся коркой. Потом колдовское мерцание рассеялось. Но защитное покрытие, по всей видимости, осталось. Защита, наложенная князем-волхвом, теперь берегла лестницы от вражеской магии. Прислоненные к Стене, они больше не горели.

* * *

Лицо Чжао-цзы оставалось холодным и бесстрастным. Он умел сохранять внешнее спокойствие, даже когда внутри все кипело от злости. А причина злиться имелась! О, еще какая причина! Столько сил было потрачено на Ком Смерти. А он не смог не только достать вражеского колдуна, но даже отогнать от Стены его воинов.

Западные варвары быстро перестраивались, смыкали ряды и наступали снова. От темного холма на помощь штурмующим спешила подмога.

Судя по всему, это была решающая атака.

На Стене щелкнули тетивы луков и самострелов. В воздухе снова засвистели стрелы. Но теперь дело не ограничится перестрелкой.

Скоро противник навалится всеми силами, и неизвестно, сдержат ли его натиск защитные чары? Нет, чары сейчас нужно поберечь для другого.

Вражеский колдун на темном холме творил новую волшбу, и Чжао-цзы ощущал ее растущую мощь. Колдун-чужак владел тремя Костьми Яньвана, его магия была сильна. С таким противником нужно быть начеку. Чжао-цзы решил: магия потребуется, чтобы противодействовать магии. Для всего остального ее может уже и не хватить…

А когда нельзя положиться на силу магии, остается уповать на мечи и копья.

Чжао-цзы отошел от внешних защитных зубцов и бросил взгляд назад – за внутренние ограждения.

Под Стеной ждали приказа воины, готовые к вылазке. Чжао-цзы поставил их здесь давно, но в бой пока не выводил. Что ж, время для вылазки настало. На этом участке Великой Стены нет ворот? Не беда. Чжао-цзы знал, как обойтись без них. И его воины тоже знали, что им надлежит делать.

Это были лучшие, отборные воины, вымуштрованные годами тренировок, уважающие дисциплину и привыкшие сражаться в пешем строю. А главное – с потрохами преданные своим военачальникам. Которые, в свою очередь, были верными псами Чжао-цзы.

Впереди сплошной стеной стояли щитоносцы с большими прямоугольными щитами, украшенными иероглифами и головами драконов. За драконьими щитами – плотные ряды закованных в чешуйчатые латы панцирников. У этих в руках небольшие круглые щиты и копья… Целый лес копий-цян и пик-шу.

Воины первых рядов были вооружены короткими, но легкими и удобными в рукопашном бою бу-ся-цян – «копьями розового шага». За ними стояли копейщики с более длинными хуа-цян – «цветочными копьями». Следом выстроились шеренги копьеносцев с чжин-пин-цян – «средними копьями, смотрящими по горизонту». Самые рослые и сильные воины из задних рядов держали на плечах впередистоящих «длинные копья» – да-цзян, «большие крюкастые жерди» – да-гань-цзы, огромные копья-трезубцы тан, пики шу и мао с длинными волнистыми наконечниками, способными наносить противнику глубокие рваные раны[46].

Благодаря такому построению, копья, украшенные конскими хвостами, шелковыми кисточками и бахромой, образовывали сплошную преграду, прорваться через которую не будет просто ни коннице, ни пехоте.

Впрочем, плотный строй латников щетинился не только копьями и пиками. Среди копейщиков были также расставлены воины, вооруженные длинными боевыми крюками-серпами гэ и да-дао – большими саблями на копейных древках. Таким оружием удобно рубить ноги вражеским лошадям и головы всадникам. У многих бойцов имелись также массивные топоры-фу и длинные «мечи, носимые на поясе» яо-дао. С клинков, наконечников, крюков и лезвий были сняты ножны и защитные накладки из кожи и дерева. Солнечные лучи весело поблескивали на обнаженной стали.

За щитоносцами и латниками выстроились стрелки. В основном они были вооружены луками гунн с двойным изгибом и легкими скорострельными арбалетами чи-ко-ну, особенно удобными в ближнем бою. В самом тылу стояла небольшая группа воинов с «копьями яростного огня», снаряженными громовым порошком хуо-яо и с переносными корзинами, набитыми легкими огненными стрелами – хоцзян.

В стороне ждала своего часа немногочисленная конница. Ханьские армии никогда не были сильны кавалерией. Но всадники, вооруженные копьями цян, крюкастыми гэ, изогнутыми мечами дао и секирами кван-до на крепких длинных рукоятях, тоже примут участие в вылазке. Только не сразу. Позже. Когда в этом возникнет необходимость. Ну а пока…

Под градом стрел противник уже придвинулся к Стене вплотную и начал подтаскивать лестницы. Первая вспыхнула, едва коснувшись кладки. Но на остальные вражеский маг наложил защитные заклятия, и вот…

Одна лестница коснулась зубчатого гребня. Привалилась к кладке вторая. Между каменных зубцов показалась третья…

А от темного холма идет вязкая и густая как мед волна чужой магии. Похоже, вражеский колдун избрал новую тактику. Он теперь не помогает своим воинам и не защищает их. Вместо этого он пытается сковать силу Чжоа-цзы. Чтобы ничто не могло помешать штурму.

Он тоже делает ставку на мечи и копья.

Что ж, да будет так! Пора начинать вылазку. Прямо сейчас. Пока не поздно.

Чжао-цзы произнес заклинание. Колдовским пассом раздвинул мрак Диюйя, пропитывавший Великую Стену изнутри. И дал знак воинам внизу.

Первая шеренга шагнула к Стене.

* * *

Какой-то немец все же опередил его. Германец первым вскочил на приставленную к Стене лестницу и, забросив щит на спину, быстро полез вверх.

Бельгутай тоже поставил ногу на перекладину, рванул из ножен саблю. На новом дамасском клинке, ничем не уступающем тому, что был сломан во время прошлой атаки, блеснуло солнце. Но…

Но не только на нем. Впереди, перед глазами, прямо в каменной кладке тоже холодно сверкнула заточенная сталь.

Что это?! Откуда?!

Бельгутай в изумлении замер на месте.

Листовидный копейный наконечник. Бахрома из плетеных разноцветных шнуров, качнувшаяся под заточенной сталью. И еще одно копье, украшенное пышным шелковым бунчуком. И еще одно. И железный клюв, насаженный на деревянное древко. И еще пара таких же. И длинное изогнутое лезвие на толстой рукояти…

Целый пучок копий, широких тесаков и плоских, острых, похожих на загнутые кинжалы крючьев вырос из Стены и с сухим стуком ударил в лестницу.

Лестница вздрогнула.

Два копья сбили немецкого рыцаря, опередившего Бельгутая и уже успевшего подняться на высоту человеческого роста. Крюк на длинном древке, заточенный с внутренней стороны подобно серпу, зацепил за шею и срезал голову кнехту, поддерживавшему лестницу для своего господина.

Тяжелое лезвие саблевидной алебарды разрубило перекладину под ногой Бельгутая.

Он соскочил на землю. Вовремя: по наплечнику скользнул копейный наконечник. Острый загнутый клюв едва не сорвал шлем.

Все произошло слишком неожиданно. И происходящее было непонятным и необъяснимым. Нижний ярус Стены, в котором нет ни единой бойницы, ни дырочки, ни трещинки, вдруг ощетинился частоколом копий, пик, крюкастых боевых молотов и алебард. Они появились справа, слева. Отовсюду… Они отталкивали приставленные к Стене лестницы, кололи, рубили и срезали толпившихся у лестниц людей.

Пригнувшись, Бельгутай скользнул под древками. Привалился к кладке. Чтобы удержаться на ногах, схватился за подвернувшийся под руку выступ.

Выступ шевельнулся, подался вперед. Обратился в…

Щит!

Большой – почти в человеческий рост – прямоугольный щит выдвинулся из Стены. И не один! Вслед за частоколом из копий и алебард показался целый ряд таких же.

За щитом, в верхний край которого вцепилась его рука, Бельгутай увидел чешуйчатый шлем ханьского воина. И желтое лицо, перекошенное в крике.

Еще не осознавая до конца, что происходит, Бельгутай, скорее, инстинктивно, чем по велению разума рубанул через щит. Сабля ударила под шлем. Лезвие наискось рассекло выступившее из кладки лицо. Брызнула кровь.

«А ведь в стенах кровь не течет», – мелькнула нелепая мысль.

Сраженный ханец повалился обратно в кладку, из которой только что вышел.

Его место тут же занял другой воин. Из-за плеч щитоносцев снова ударили копья и алебарды. Бельгутай срубил саблей один крюкастый наконечник. Отклонил щитом другой. Увернулся от одного копья…

От второго не успел.

Удар. Сильный толчок в грудь… От верной смерти его спасли панцирные пластины и нагрудное зерцало. Но вражеское копье все же сбило Бельгутая с ног.

Он перекатился через спину назад. Снова вскочил на ноги. Отбиваясь саблей и прикрываясь щитом, попятился от Стены.

Выстоять под таким натиском было невозможно. Отступали все.

* * *

– Что это, князь? – ошарашенно пробормотал Феодорлих.

– Вылазка, – хмуро бросил Угрим.

Тимофей удивленно воззрился на князя.

– Какая вылазка, урус?! – воскликнул Огадай. – Как?! В Стене нет ворот!

Угрим вздохнул:

– Видимо, тому, кто обрел власть над этой Стеной, ворота не нужны.

Наверное, так и было. Тимофей видел, как боевые порядки ханьских воинов попросту проходили сквозь глухой стенной пролет и сразу вступали в бой. Желтолицые бесермене просачивались через толстую кладку подобно бестелесным духам.

Однако призраками они не были.

Натиск врага казался неудержимым. Повалив лестницы, ханьцы уверенно теснили утративших строй латинян и татар. Защитники Стены шли ровными шеренгами. Разившие из-за больших щитов копья с лохматыми бунчуками, диковинные клевцы на крепких ратовищах, длинные двуручные секиры без обуха, но с широкими лезвиями не знали жалости.

А из Стены выходили все новые и новые ряды.

Под дождем из стрел завязалась вязкая рукопашная схватка. Угрим вскинул руки, творя волшбу. Но и ханьский чародей не бездействовал. Он тоже колдовал.

Темный холм и башню, на которой находился вражеский маг, соединила алая пульсирующая дуга. Два мага сейчас сдерживали друг друга, предоставив своим воинам самим драться за Длинную Стену.

– Князь, нужно слать подмогу! – Феодорлих повернулся к Угриму. – Конница изменит ход битвы. Мои рыцари готовы к бою. Они разметают этих желтолицых дьяволов, как ворох старого тряпья!

– Не думаю, что это будет так просто, ваше величество, – сквозь зубы отозвался Угрим. Князь не отводил глаз от поля боя и не прекращал выводить руками магические пассы.

– Если мои нукеры ударят с фланга… – вступил в разговор Огадай.

– Ударят, – невежливо оборвал его князь. – Непременно ударят, хан. Но только тогда, когда придет время.

– Почему ты медлишь, урус?! – вскипел Огадай. – Почему позволяешь напрасно гибнуть нашим людям?

– Их смерть не напрасна, – возразил Угрим, но, как показалось Тимофею, не был услышан.

– Почему не бросаешь в бой новые отряды? – заводился Огадай. – У нас еще полно сил! И сейчас самый подходящий момент для того, чтобы…

– Не самый, – холодно отрезал Угрим. – Чем больше народу выйдет из-за Стены, тем меньше вернется обратно. Это нам только на руку. И прежде чем вводить в бой резервы, я хочу знать, что предпримет враг. Подождем еще… Под Стеной пока достаточно воинов, чтобы измотать ханьцев.

Тимофей молча наблюдал за происходящим. Очень хотелось бы верить в правоту князя.

Жестокая сеча продолжалась. Выдвинувшийся вперед и растянувшийся в две линии строй генуэзских щитоносцев и фламандских копейщиков попытался остановить противника. Но смог лишь ненадолго задержать его. Живая преграда оказалась хлипкой и ненадежной.

Крюкастые клевцы обрушились сверху, через щиты, проламывая латинянские шлемы. Ударили под щиты, словно серпы жнецов. Прошлись понизу, цепляя щитоносцев за ноги заточенной внутренней стороной крюков. Подрезая сухожилия. Опрокидывая неповоротливых латников на спину…

Стена латинянских щитов распалась. В образовавшиеся бреши вонзились копья и пики. Ханьские алебарды, напоминавшие широкие палаши на толстых ратовищах, поднимались и опускались. И рубили, рубили… Копья, руки, головы…

Защитники Стены вскоре смяли сопротивление генуэзцев и фламандцев. Продвинулись дальше. Однако время было потеряно. Первый натиск ханьцев ослаб. Первый шок прошел. Из задних рядов подтягивались швейцарцы, на ходу выстраивая плотный квадратный строй. «Как же он у них называется? Ах да – баталия!» – вспомнил Тимофей.

Отступившие и перегруппировавшиеся ханские нукеры прикрыли союзников по флангам. К швейцарско-татарскому ядру подтягивались и другие отряды штурмующих.

Ряды ханьцев прогнулись, замедлили движение…

* * *

По ясному небу протянулась горбатым мостом широкая полоса цвета крови. Потоки магической энергии волнами перекатывались над головами сражающихся, не касаясь их, не помогая и не препятствуя. Пока два колдуна мерялись силами, воины под Длинной Стеной занимались своим грязным делом.

Бельгутай бился в авангарде – впереди и чуть правее от высоких жилистых горцев с Запада. Выстроенные живым квадратом, ощетинившиеся пиками и алебардами на длинных рукоятях, привычные к пешему строю, они под ритмичный стук небольших походных барабанов, слаженно выдвигались навстречу ханьцам.

И весьма кстати, между прочим. Прорубиться с саблей сквозь лес вражеских пик, крючьев и алебард оказалось сложно. Короткие татарские копья-жада тоже мало в этом помогали. Да и от стрел проку почти не было. Лучники могли достать противника только через передние ряды, уже бившиеся в рукопашной, что делало стрельбу малоэффективной. К тому же ханьцы умело укрывались за большими щитами, на которых скалились намалеванные драконьи головы, а стрелки на Стене всячески поддерживали свою пехоту. Спешившиеся кочевники и плотный строй западных горцев были сейчас для них хорошей мишенью. Летевшие сверху стрелы наносили не меньший урон, чем ханьские копья и алебарды. И с этим нужно было что-то делать.

Бельгутай вышел из боя, отступил, оценивая обстановку.

– Лучники! – крикнул он стрелкам. – Стена!

Сабля Бельгутая указывала вверх, и стрелки поняли приказ правильно. Татарские стрелы засыпали боевые площадки и переходные галереи Длинной Стены. А на вражеский строй под Стеной навалились союзники.

Барабанщики подали сигнал, и прежде, чем сойтись с врагом вплотную, западные горцы неожиданно раздвинули свои ряды. Арбалетчики, выступившие из плотных шеренг, дали залп. Практически в упор! Быстро, почти не целясь. И, разрядив самострелы, тут же скользнули обратно вглубь строя. Ряды вновь сомкнулись, словно захлопнувшиеся ворота.

Бельгутай с удовлетворением отметил, что среди горцев тоже оказалось немало метких стрелков. Короткие арбалетные болты нашли уязвимые места в стене ханьских щитоносцев и тяжелой чешуйчатой броне вражеских латников.

Упали оброненные и пробитые щиты с драконьими головами, повалились воины из передних рядов. Но, увы, стрел оказалось слишком мало, чтобы нанести противнику серьезный ущерб. Место павших заняли другие ханьцы. Утыканные арбалетными болтами щиты поднялись снова.

Опять бухнули барабаны. На этот раз – в ханьском строю. Вражеские щитоносцы разом опустились на колени, уперли щиты в землю и чуть наклонили их, навалив на себя.

Частокол копий, алебард и крюков-серпов раздвинулся. Над щитоносцами появились ханьские арбалетчики.

Ах, вот оно что! Стиснув зубы, Бельгутой поднял щит.

Ответный залп был более ощутимым. Собственно, это и не залп был даже. Стрелы посыпались градом.

Ханьцы использовали легкие многозарядные арбалеты. С узким деревянным коробом, куда заранее вкладывается по несколько стрел, которые сами ложатся под тетиву, как только на ложе освобождается место. С хитроумным рычагом, позволяющим быстро – в одно движение руки перезаряжать оружие. Такие ручные метательные машины немногим уступали по скорострельности луку. И хотя их убойной силы недостаточно, чтобы пробить хорошие латы, но против бездоспешного или защищенного легкой броней противника они оказались весьма эффективны. Особенно на таком расстоянии.

Бельгутай вовремя прикрылся щитом. Две стрелы вонзились в кожаную обшивку. Третья чиркнула по шлему. Еще две отскочили от поножа и набедренных пластин панциря-куяка. Воины, у которых защитное снаряжение было поплоше, падали десятками. Западных горцев, многие из которых шли в бой вовсе без доспехов, ханьские арбалетчики выкашивали целыми рядами. Лес пик и алебард все-таки плохая защита от стрел. А щитов союзники не использовали вовсе.

Непрекращающееся щелканье арбалетов отчетливо слышалось сквозь крики раненых и стоны умирающих. Словно какая-то тварь быстро-быстро клацает зубами. Стрелы все летели и летели. И казалось, от них не будет спасения. Хотелось отступить, сбежать. Но отступление сейчас – смерти подобно. Как, впрочем, и бестолковое топтание на месте.

Был только один способ заткнуть арбалетчиков. Атаковать, и немедленно!

– Вперед! – Бельгутай ринулся на вражеский строй, втиснулся в проем между копьями, из которого били ханьские арбалетчики.

Поймал на щит еще пару стрел. Яростно заработал саблей, отбивая и обрубая качнувшиеся к нему древка. Пробился к стене щитов.

Взмах – и ханьский арбалет, упертый в верхний край высокого щита с мордой дракона, разлетается в щепки, а сам стрелок с воплем падает на спину, прижав к груди рассеченную руку. Еще взмах – слетает голова не успевшего вовремя пригнуться щитоносца. Удар ногой – залитый кровью щит и обезглавленный щитоносец валятся под ноги копейщикам.

В пробитую брешь тут же вламываются орущие нукеры.

Пример Бельгутая и последовавших за ним воинов вдохновил растерявшихся было горцев. Вновь за спиной ударили барабаны. Союзники перешагнули через своих убитых и раненых, с воплем бросились на скорострельные арбалеты.

Несколько утыканных стрелами тел повисли на вражеских копьях. Но горцы все же дотянулись до противника. Стрельба прекратилась. Опять началась рукопашная.

Ханьские копья, крюки и палаши-секиры на длинных древках скрестились со швейцарскими пиками и алебардами. Сухой стук дерева о дерево, лязг железа и крики людей наполнили воздух.

Тяжелые топоры союзников крушили драконьи щиты и скрежетали, сцепившись с крючьями вражеских боевых молотов. Пики кололи щитоносцев, отступающих арбалетчиков и копейщиков, спешивших занять место стрелков. Живой квадрат западных горцев вгрызался в ряды ханьских воинов. Вгрызался и увязал.

Пикинеры и алебардщики из первых рядов уже дрались короткими мечами и узкими обоюдоострыми кинжалами, более пригодными для тесной свалки.

Ханьцы тоже взялись за ножи и сабли. Но пока впереди шла жестокая резня и рубка, задние ряды по-прежнему действовали древковым оружием. Дисциплинированные горцы даже в таких условиях умудрялись удерживать строй. Как ни старались ханьцы поломать шеренги противника, им это не удалось.

* * *

Внешне Чжао-цзы был спокоен. Внутри клокотала ярость. Пока он сдерживал магические атаки вражеского колдуна, проклятые западные варвары сумели остановить его пехоту! Отхлынув от Стены в первые минуты боя, они опомнились довольно быстро и прекратили отступление. Сомкнули ряды. Даже попытались перейти в контратаку…

Небольшой, но хорошо организованный отряд бледнокожих бородатых чужеземцев, вооруженных пиками и тяжелыми топорами на длинных рукоятях, и примкнувшие к ним пешие кочевники дали отпор воинам Чжао-цзы.

Выстроенные живым квадратом рослые копейщики сражались без щитов, но сквозь их пики невозможно было прорваться. Вражеские алебарды легко проламывали шлемы, раскалывали щиты и пробивали доспехи тяжеловооруженных латников. А плотное глубокое построение и слаженные действия варваров позволяли им успешно противостоять даже превосходящим силам. Юркие же и подвижные кочевники, отчаянно рубившиеся на флангах, не давали совершить обходной маневр и взять копейщиков в кольцо.

Продвижение монолитного ханьского строя замедлилось, а вскоре застопорилось вовсе. Строй прогнулся, встал… Это было плохо, очень плохо. В любой момент к вражеским отрядам, дерущимся под Стеной, могла подойти подмога. Тогда вылазка утратит всякий смысл.

Однако и отводить войска обратно за Стену рано. Еще есть возможность оттеснить врага и уничтожить подтащенные к Стене лестницы. И еще не использованы все средства…

Чжао-цзы оглянулся назад. Его тяжелая кавалерия ждала знака. Люди, закованные в чешуйчатую броню, сидели в седлах неподвижными истуканами. Кони в стальных налобниках с опущенными шорами, в защитных нагрудниках и в попонах, обшитых металлическими пластинами, нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

Ну что ж, пора…

Конница все равно не предназначена для обороны крепостей. Ее следует грамотно использовать в поле. И вот он, самый подходящий момент для кавалерийской атаки.

Чжао-цзы поднял руку.

Сигнальщики ударили в барабаны.

– К Стене! – проревели с седел командиры конных отрядов. – В Стену!

Сотники призывно взмахнули секирами кван-до – оружием, требующим искусного обращения, но в умелых руках страшного и неотразимого, способного наносить рубящие, колющие, режущие и вспарывающие раны.

Блеснули на солнце вырванные из ножен изогнутые сабли-дао. Колыхнулись шелковые бунчуки на копьях. Качнулись крюкастые гэ.

Всадники ударили пятками в конские бока. Лошади, всхрапнув, сорвались с места. Глухие шоры не позволяли животным видеть, куда они скачут, а значит, каменная кладка на пути не устрашит их и не остановит. Лошади сейчас полностью доверились жестким поводьям и воле наездников.

Первый ряд, взяв с места в карьер, влетел в Стену неподалеку от башни, с которой наблюдал за сражением Чжао-цзы.

Впрочем, неважно, где конница войдет в Стену. Выйдет она все равно там, где сочтет нужным Чжао-цзы.

Он решил выпустить конницу с левого фланга.

* * *

Откуда-то из-за Стены донеслась дробь ханьских барабанов. И ситуация на поле боя резко изменилась.

Вражеская конница появилась внезапно. Вырвавшись в галопе из Стены, откуда-то справа, она обогнула свои и чужие пехотные порядки, а затем ударила во фланг и тыл штурмующим. Опрокинула разрозненные группки латинян. Спешенные татары, попавшие под неожиданный натиск, тоже не смогли противостоять тяжелой кавалерии ханьцев. Правый фланг штурмующих был смят в считанные минуты.

Бельгутай увел из-под удара немногих уцелевших нукеров и лучников. Кочевники прижались к плотному квадрату западных горцев и, просочившись между их пик и алебард, заняли оборону по краю союзнического строя. Ханьские всадники, вооруженные копьями, саблями и длинными двуручными секирами, навалились следом. Обошли, окружили…

Бельгутай приготовился умирать. Конница, атакующая пехоту с фланга и тыла, сметает ее всегда. А отважные горцы уже никак не успевали развернуть весь свой строй. Но…

Но, как оказалось, весь и не требовалось.

В глубине живого квадрата громыхнули сигнальные барабаны, прогудели боевые рога, прозвучали короткие отрывистые команды. Воины, стоявшие на флангах и в задних рядах, повернулись лицом к противнику. Преобразившийся строй теперь щетинился пиками и алебардами во все стороны. Пикинеры из внешних шеренг пригнулись и уперли древка в землю. Над их плечами опустился к врагу второй ряд пик, за ними – третий. Поднялись алебарды…

У квадратного построения больше не было ни уязвимого тыла, ни неповоротливых флангов. Теперь повсюду был фронт.

Только вражеские всадники поняли это слишком поздно. Ханьская конница с разгону налетела на густой частокол.

Крик, ржание, треск… Ханьцы из первых рядов, чьи кони были остановлены на полном скаку, кувыркнулись в воздухе и рухнули вглубь пешего строя, где их зарубили и закололи, не дав подняться.

Вторая волна тоже не смогла прорваться. Выбитые из седел наездники падали под копыта обезумевших животных с зашоренными глазами. Вставали на дыбы и валились наземь пронзенные пиками кони. Замелькали алебарды, добивая раненых и оглушенных ханьцев. Бельгутай заплясал среди копошащихся тел и бьющихся в агонии лошадиных туш, заработал саблей…

Р-р-раз! Надвое развалился чешуйчатый назатыльник ханьского шлема и изогнутое лезвие разрубило шейные позвонки.

Дв-в-ва! Отлетела в сторону рука, сжимавшая длинное древко двуручной секиры.

Тр-р-ри! Сабля рассекла наплечник поднимающегося с земли ханьца. Вражеский воин упал, чтобы больше уже не встать.

Конница отпрянула. Всадники заметались вокруг неприступного строя, как лисица мечется вокруг ежа, растопырившего иглы. На помощь кавалерии снова двинулась ханьская пехота.

Живой квадрат зажимали со всех сторон.

Глава 7

Тимофей покосился на князя. Тот все выписывал в воздухе колдовские знаки и бормотал заклинания: единоборство с вражеским магом продолжалось. Но ведь не может же Угрим не видеть, что творится под Стеной! Не может он не понимать, что еще немного – и отряды, окруженные пехотой и конницей ханьцев, будут смяты окончательно. Неужели он и сейчас не пошлет подмогу?

– Коназ! – раздался хриплый возглас.

Первым не выдержал Огадай. Хан больше не мог смотреть, как гибнут его воины.

Тишина. Пауза. Долгая-долгая, почти бесконечная.

– Пора, – наконец, кивнул Угрим, всматриваясь вдаль. – Вот теперь, действительно, пора…

Князь перестал бормотать заклинания, однако не прекратил чертить сложные пассы. Голос Угрима звучал негромко, но уверенно. Князь обращался к Огадаю:

– Из Стены больше никто не выходит, а значит, пришло время твоих нукеров, хан. Пусть ударят с правого фланга. Конница ханьцев твоя.

– А мои рыцари? – вскинул голову Феодорлих. – Они тоже ждут сигнала. Что делать им?

– Пусть зайдут слева и отсекут пехоту от Стены. Ханьцы должны пожалеть о том, что вообще высунулись из-за нее. Приступайте…

Угрим снова ушел в волшбу и забормотал заклинания.

Что ж, наверное, ханьцы пожалели…

Тимофей во все глаза смотрел на происходящее под Стеной. Прежде таких битв видеть ему не доводилось.

Ханьские всадники вовремя заметили атакующую татарскую конницу. Они даже успели отступить от поредевшей швейцарской баталии, успели даже развернуться и взять разгон. Но это им мало помогло.

По окрестностям прокатилось оглушительное «Гхурах!». Казалось, одним этим грозным кличем можно было смести противника.

Отборные нукеры Огадая врезались в кавалерию ханьцев, как волки в овечью отару. Все-таки желтолицые защитники Стены оказались неважными наездниками. Сильные в пехотном строю, в конной рубке они уступали татарам.

Смяв и опрокинув вражеских всадников, нукеры атаковали пехоту, но быстро увязли в плотном строе. Лес ханьских копий оказался такой же труднопреодолимой преградой для низкорослых татарских лошадок, какой были для чужой конницы пики швейцарцев. Кривые сабли и короткие копья татар не могли дотянуться до противника.

Перед лошадиными мордами замелькали алебарды с широкими саблевидными навершиями. Ударившие понизу длиннодревковые клевцы с внутренней заточкой рассекали коням сухожилия и подрубали ноги. Впрочем, в умелых руках те же клевцы прекрасно годились и для стаскивания всадников с седел.

Атака справа была остановлена, но с левого фланга к Стене уже неслась тяжелая кавалерия Феодорлиха. Впереди нестройными рядами мчались светские рыцари, изукрашенные пестрыми гербами. Чуть позади, выстроившись единым клином, набирали разгон крестоносцы, принадлежавшие разным монашеским орденам и уцелевшие в предыдущих битвах.

Рыцарская конница поднимала тучи пыли, под копытами рослых коней дрожала земля. Ханьская пехота на левом фланге спешно перестраивалась. Разворачивались щитоносцы и копейщики. Внутри строя тоже наметилось суетливое движение.

Судорожно стреляли лучники и арбалетчики, но большая часть ханьских стрел отскакивала от рыцарских лат, либо застревала в больших треугольных щитах тяжеловооруженных всадников.

Казалось, уже ничего не остановит натиск железной волны, и опущенные для таранной сшибки длинные лэнсы вот-вот достанут ханьцев даже сквозь частокол копий и алебард.

Но вражеский строй неожиданно раздался в стороны. Из-за раздвинувшихся щитов выбежали несколько человек в легких доспехах, вооруженные…

Тимофей пригляделся. Не может быть!

В руках бесермены держали только плетенные из прутьев конусообразные вытянутые корзины, обращенные к коннице широкими раструбами. И никакого оружия! Или…

Или корзины и были тем самым оружием?

Над корзинами вились дымки, а это настораживало.

Ага, вот оно!

Опять!

Странные корзины одна за другой пыхнули огнем. Навстречу всадникам устремились десятки дымящихся стрел. Закружились огненными змеями, разбрасывая жгучие искры, выбивая рыцарей, пугая и слепя коней. Под копытами загремели частые взрывы. Латинянские кони, еще не привыкшие к бесерменскому громовому оружию, шарахнулись в стороны, сбрасывая наездников. Лишь небольшая часть всадников смогла совладать с лошадьми и прорвалась сквозь завесу из огня и дыма. Но метатели огненных стрел, побросав дымящиеся корзины, уже отступили вглубь строя.

А прорвавшихся рыцарей ждал новый сюрприз.

Над плечами ханьских щитоносцев склонились тяжелые копья с дымящимися трубками, привязанными к древкам. За пару мгновений до того, как ударили рыцарские лэнсы, из-под широких листовидных наконечников вырвались тугие струи пламени и искр. Огонь пыхнул в лошадиные морды, щиты и шлемы всадников. Видимо, в копейные трубки был забит не только громовой порошок и горючая смесь. Что-то еще: камни или куски рубленого железа. Вспышки пламени не только жгли и пугали. На расстоянии в несколько шагов они валили всадников вместе с лошадьми.

После залпа бесерменских огненных копий ряды рыцарей развалились окончательно, так и не причинив ущерба врагу. Однако ханьцам удалось рассеять лишь первую волну латинянской конницы. В клубящееся дымное облако ворвалась «свинья» крестоносцев.

Воины-монахи, собранные по разным орденам и поставленные в единый строй, не устрашились огненного оружия бесермен и не повернули коней. А у ханцев, по всей видимости, не было времени перезаряжать свои громовые копья и корзины. Частокол сверкающих наконечников, лезвий и крюков на этот раз не удержал всадников.

Длинные рыцарские копья ударили в ханьские щиты, нагрудники и шлемы. Копейные древка с треском переломились. Но и щиты разлетелись в щепки. Чешуйчатые латы и шлемы тоже не спасали от мощного таранного удара.

Крупные, тяжелые, обвешанные железом рыцарские кони разметали передние ряды низкорослых ханьцев и, топчась по их телам, устремились дальше. Рыцари бросили сломанные копья и взялись за мечи. Длинные клинки, которыми так удобно было рубить с седла, замелькали над вражескими головами.

Бронированное острие клина проломило первую линию пехоты, смяло вторую, как нож сквозь масло прошло сквозь третью и четвертую. Фланги «свиньи», раздвигая брешь, втискивались вслед за головным отрядом. Конный клин по инерции врубался все глубже и глубже.

Рассеянные огненными залпами светские рыцари вновь поворачивали коней на врага и двигались за крестоносцами, усиливая их натиск.

В тесной мясорубке уже не помогали ни копья, ни загнутые клевцы на длинных рукоятях, ни тяжелые алебарды. Ряды ханьцев на правом фланге разваливались один за другим. Вклинивающиеся в пехотную массу рыцари отрезали вражеское войско от Стены. Вдохновленные швейцарцы, на помощь которым спешили свежие отряды латинянской пехоты, с новой силой напирали в центре. Левый фланг ханьских пехотинцев тоже начинал прогибаться под натиском татарской конницы.

Загремели барабаны, пронзительно взвыли трубы ханьцев. Желтолицые воины пятились назад и входили обратно в Стену. Но битва продолжалась.

Угрим сосредоточенно колдовал. Темно-красный свет, связавший ханьскую башню и холм князя, был похож на реку крови, разлившуюся в небе над сражающимися войсками.

Огадай и Феодорлих, переглянувшись, отошли в сторону от князя. То ли сторонясь сильной волшбы, то ли обсуждая ход битвы. Тимофей краем глаза заметил это, но не придал значения.

* * *

Багровая колдовская радуга в небесах. Грохот взрывов где-то на левом фланге. Шум яростной рубки, доносящейся с правого. Кровавое месиво в центре. И не понять, что происходит под Стеной.

Враг то ли отходил, то ли перестраивался для новой атаки. Нет, пожалуй, все же…

Точно! Так и есть! Призываемые барабанами и трубами ханьцы отхлынули назад.

Бельгутай выскочил из щетинившегося пиками строя западных горцев. Мимо проносился перепуганный конь без седока. Очень кстати! Бросив саблю в ножны, Бельгутай прыгнул к коню. Степной жеребец, низкорослый и мохнатый, с густой растрепанной гривой и залитым кровью седлом, шарахнулся было в сторону, но Бельгутай оказался проворнее.

Схватиться за гриву и луку седла. Пробежаться рядом. Прыжок. Еще. Толчок…

Он взлетел в седло, даже не коснувшись ногой болтающегося стремени. Перехватил повод, рванул саблю из ножен. И лишь после этого вставил ноги в стремена. Чуть приподнялся. Огляделся. Вот так-то лучше! Так – привычнее!

На коне кочевник всегда чувствует себя увереннее, чем в пешем строю. Да и обзор с седла лучше.

Теперь все было ясно. Тяжелая конница Огадая, рассеяв кавалерию противника, увязла на правом фланге в пехотных рядах. Зато левый фланг ханьцев был разгромлен полностью, а вклинивающиеся во вражеский строй всадники германского императора грозили отрезать от Стены вышедшие наружу отряды. Вот почему противник отступал. Впрочем, отходили за стену ханьцы организованно, не ломая боевых порядков.

Что ж, значит, нужно поднапрячься и взломать их! Бельгутай послал коня вперед.

– Гхурах!

Отбить саблей вражеское копье. Подставить щит под алебарду. Срубить крюк боевого молота, тянущийся к шее.

Вслед за Бельгутаем в атаку бросились западные горцы и пешие кочевники – те немногие, кто уцелел.

Длинные пики прикрыли всадника, тяжелые швейцарские алебарды ударили справа и слева. Замелькали татарские сабли, топоры и булавы. Подмога подоспела весьма кстати.

Бельгутай вздернул коня на дыбы. Копыта обрушились на прямоугольный ханьский щит с оскаленной драконьей мордой. Сабля достала щитоносца. И копейщика. И еще одного…

Откуда-то спереди и справа вынырнул ханьский воин с дымящейся бамбуковой трубкой на копейном древке. Ханец направил свое оружие на Бельгутая, но сабля всадника и в этот раз оказалась проворнее. Привстав на стременах, Бельгутай дотянулся до копьеносца с громовым зарядом. С маху срубил древко. Наконечник копья и прикрепленная под ним трубка с горящим фитилем отлетели в сторону. Обрубок упал под ноги ханьцев.

Прогремел взрыв. Сильное искрящееся пламя завертело огненную трубку. Громовой заряд свалил несколько вражеских воинов в ближайшем ряду.

Бельгутай едва удержал шарахнувшегося в сторону жеребца. Направил коня на очистившееся пространство. Продвинулся еще немного вперед. Потом еще.

И еще. И еще…

Они наступали. Ханьцы, теснимые с трех сторон, искали спасения в Стене. Враги уходили в нее, как вода уходит в песок.

То ли уходили сами, то ли их втягивала Стена.

А если отправиться за ними? Если прорваться за Стену на плечах отступающего противника? И уже там, на той стороне, продолжить бой…

Там ведь врагу спасаться будет негде.

– Вперед! – крикнул Бельгутай.

Махнул рукой союзникам, надеясь, что они поймут его замысел.

Сам поднял саблю, саданул по бокам взмыленного и израненного жеребца. Бросил коня на ханьского воина, пятившегося в Стену.

Ханец сделал шаг назад. Скрылся за шершавой поверхностью.

Конь под Бельгутаем истошно заржал, встал свечой, не желая ломиться в кладку, которая казалась неприступной и непроходимой. Упрямая скотина! Подавшись вперед всем телом, Бельгутай нанес рубящий удар через голову коня.

Сабля легко вошла в Стену. Даже вроде бы кого-то там, в Стене, задела: Бельгутай явственно ощутил сопротивление под клинком. И…

И всё.

Кладка, беспрепятственно пропустившая ханьских воинов, затвердела в одно мгновение.

Сабельная рукоять вырвалась из ладони. Изогнутый клинок так и остался торчать в сплошной монолитной кладке, словно вмурованный в нее с начала веков.

Конские копыта скребанули по Стене. Ударившись грудью в непреодолимую преграду, жеребец едва удержался на ногах.

Несколько пик и копий оцарапали кладку. Пробить ее они уже не могли.

А сверху на головы штурмующих полетели стрелы и камни.

В тылу рога протрубили отступление. Позвали назад боевые барабаны.

Выругавшись, Бельгутай повернул коня.

Отряды штурмующих отхлынули от Длинной Стены.

Под Стеной остались лежать трупы и тяжелораненые. Ханьцы, татары, латиняне – все вперемежку. Вражеская вылазка была отбита.

Штурм тоже не удался.

Кровь павших впитывалась в песок. Начинало темнеть.

* * *

Выгнутая алая полоса, связывавшая ханьскую Стену и княжеский холм, разорвалась и растворилась в воздухе. Угрим шумно выдохнул. Стряхнул с пальцев мерцающие сияние остаточной волшбы, утер пот со лба.

Похоже, противостояние магов закончилось с первыми сигналами барабанов и труб.

А барабаны все били. Особенно сильно громыхал большой барабан ханской ставки. Боевые рога пронзительно трубили, отзывая войска от Стены.

Угрим шагнул к стоявшим в отдалении Феодорлиху и Огадаю. Надвинулся на них мрачный, как туча. Тимофей, подхватив Кости, поспешил следом. Про себя Тимофей отметил, что свиты вокруг хана и императора сейчас было больше, чем обычно. Интересно, с чего бы?

Впрочем, он уже догадывался о причине.

– Кто из вас отдал приказ к отступлению? – в голосе князя зазвенела сталь. – Почему войска отходят? Почему к Стене не подносят новые лестницы?

Угрим задавал вопросы таким тоном, будто уже знал ответы. И вполне возможно, что так и было.

– Войска отходят, потому что сейчас под Стеной им делать нечего, – сухо отозвался Огадай – А приказ об отступлении своим людям отдал я.

– И я – своим, – добавил Феодорлих.

– Нужно продолжать атаку, – холодно процедил Угрим. – Нужно додавить врага.

Тимофей покосился на князя. Он что, всерьез? Хочет штурмовать в темноте, без передыху? Там, под Стеной уже громоздятся горы трупов, а Угриму этого мало?

– Хан. Император, – князь сверлил союзников взглядом. – Вводите в бой свежие силы. Немедленно.

– Свежих сил не осталось, урус, – хмуро сказал Огадай. – Сегодня кровью умылись все. Людям и лошадям нужно отдохнуть.

Угрим смерил хана пристальным взглядом. По губам князя скользнула кривая усмешка, не предвещающая ничего хорошего. Нукеры-телохранители почувствовали опасность. Обнажив сабли, придвинулись поближе к своему повелителю. Лучники потянули стрелы из колчанов.

– Князь, – бесцветным голосом заговорил Феодорлих. – Воины устали. Наступает ночь…

– Устали не только наши воины, но и ханьские, – не поворачиваясь к нему, ответил Угрим. – А ночь ничем не хуже дня. Ночью тоже можно сражаться и можно убивать.

– И терять понапрасну воинов, – вставил император.

А вот теперь князь к нему повернулся. Что-то похожее на нездоровый интерес читалось в его глазах.

Теперь рыцари-трабанты сплотились вокруг Феодорлиха. У этих тоже были обнажены мечи. Тимофей обратил внимание и на то, что в стороне, у костров стоят арбалетчики с заряженными самострелами. Вот, значит, как…

Он опустил Кости на землю и положил ладонь на рукоять меча. Вряд ли дело дойдет до открытой стычки. А если даже и дойдет… Тимофей отчего-то был уверен, что ни стрелки, ни обвешанная доспехами стража не помогут императору и хану. Княжеская волшба все равно окажется быстрее и сильнее. Тимофей помнил, на что она способна. Самое интересное, что Феодорлих и Огадай тоже не могли об этом забыть. И тем не менее… И все же…

– Не требуйте от воинов слишком многого, князь, – мягко, словно уговаривая капризного ребенка, заговорил Феодорлих. – Они бьются не за свое бессмертие. И они смертны.

Помедлив пару мгновений, император многозначительно добавил:

– А от мертвых смертных не будет прока.

Угрим молча перевел взгляд с Феодорлиха на Огадая.

– Да и неизвестно еще, когда мы сами обретем бессмертие, – сказал хан. – И непонятно, обретем ли его вообще. А пока мы смертны, не хочется лишиться всех верных воинов.

«А ведь они поумнели, – подумал Тимофей о союзниках, – сильно поумнели».

– Не вижу поводов для опасения, – с тихой угрозой произнес Угрим.

– Ты многого не видишь, коназ, – ответил хан. – Ты ослеп. Твои глаза сейчас не видят ничего, кроме Черных Костей. Слепцом быть хорошо, когда впереди ждет победа. Но так можно не заметить поражения.

Обстановка накалялась. Тимофею сделалось не по себе. Да, пожалуй, если будет драка, холм останется за Угримом. Но ведь лагерь вокруг холма не принадлежит ему. Ни латиняне, ни татары пока не подчиняются ищерскому князю. А что, если придется противостоять собственному войску? Что если придется усмирять озлобленные отряды, возвращающиеся из кровавой бани? Да на виду у защитников Стены!

– Это заговор? – Угрим усмехнулся.

Ему не ответили.

– Очень интересно. Будь мы ближе к Стене и не будь этот холм защищен от чужой магии, я бы решил, что ваши мысли замутнены ханьской ворожбой. А так… Так получается, что пока я колдовал, вы сами приняли решение.

– Это правда, – кивнул Огадай. – Я могу жертвовать своими туменами, но только если вижу в этом смысл. Продолжать штурм ночью я смысла не вижу. Я не хочу за одну ночь остаться без войска.

– Я согласен с ханом, – поддержал его Феодорлих. – Ночью мы даже не увидим, как ханьский колдун истребляет под своей Стеной наших воинов.

– Я увижу, – хмуро проговорил Угрим. – Я могу следить за битвой в темноте.

– Но мы-то не можем, – веско вставил Огадай.

– Утром мы обсудим наши дальнейшие действия и повторим атаку, – примирительно сказал Феодорлих.

Угрим вздохнул.

– Я могу уничтожить вас обоих прежде, чем ваши телохранители успеют понять, что происходит, – задумчиво, будто разговаривая сам с собой, произнес он. – Я могу смять вашу волю и сделать из вас послушных безмозглых кукол. Я могу подчинить всех ваших людей до последнего конюха и удерживать их в своей власти столько, сколько мне потребуется…

Князь сделал паузу. Огадай и Феодорлих молча ждали. Их стража заметно нервничала.

– Но расходовать силу на улаживание внутренних усобиц глупо, – закончил свою мысль Угрим. – Мне… нам всем противостоит слишком опасный противник. И в этом противоборстве важна каждая частица силы.

– Честно говоря, на это мы и рассчитывали, князь, – со слабой улыбкой выдохнул Феодорлих.

– Сегодня наши люди на штурм больше не пойдут, – жестко отрезал Огадай.

– Хорошо, – процедил Угрим. – Будем ждать до утра. В конце концов, одной ночью больше, одной меньше… Какое это имеет значение, если победителя впереди ждет вечность.

Кажется, никто кроме Тимофея, не обратил внимания на то, что речь шла о «победителе», а не о «победителях».

Угрим отвернулся от союзников.

«Стычки не будет», – понял Тимофей. Но скрытая вражда и затаенное недоверие останутся. И как долго это продлится, пока неизвестно.

Тимофею было ясно одно: после случившегося император и хан вместо и без того ненадежного союзника обрели в лице Угрима лютого врага. Конечно, князь до поры до времени ничем не выдаст своих чувств, но, сказать по правде, Тимофей уже сейчас не завидовал Феодорлиху и Огадаю.

* * *

Солнце скрылось. Закатилось за темный холм в центре вражеского лагеря. День уходил в земли, из которых пришли западные варвары. Черные крылья ночи накрывали мир.

Чжао-цзы, положив руки на каменные зубцы и прикрыв глаза, стоял на башенной площадке. Сейчас его не интересовал отступивший враг. Он всматривался в Стену у себя под ногами.

Стена уже довершала свое дело. Защита пленной колдуньи была взломана, и хотя еще ощущалось слабое сопротивление жертвы, мрак Диюйя, смешанный с древней кладкой, жадно высасывал память, секреты и силу полумертвой пленницы.

Память и секреты Чжао-цзы брал себе. Силу – оставлял Стене, делая ее еще сильнее.

Этой ночью он заберет у колдуньи все, что ему нужно. И, быть может, уже к утру расстановка сил переменится.

Чжао-цзы открыл глаза. Повернулся.

За его спиной неподвижно застыли две фигуры.

Два «лесных демона», лучшие из линь гуй… Из тех, что остались. Старый мастер единоборств Байши – Белый Камень, и мало в чем уступавшая ему молодая, гибкая, стремительная в бою Чуньси – Весенняя Радость. Даром что девушка, она могла справиться с полудюжиной крепких воинов.

Оба, как всегда, явились на зов быстро и теперь терпеливо ожидали приказа. Оба были преданными слугами и опытными бойцами.

Поверх пояса Чуньси поблескивала цепочка «молота-метеора» люсинчуй, обмотанная вокруг тонкой талии. Если быть точнее, это была та его разновидность, которую знатоки именуют ляньинь-ляньцзы-чуй – «сверкающий серебром молот на цепи». За спиной Байши торчали небольшие крючья гоу, вернее, шуаншоу-гоу – крюки для двух рук.

Молот-чуй и крюки-гоу – не простое оружие. Оно требует длительной подготовки, зато умелый воин способен творить с ним чудеса. Байши и Чуньси были умелыми воинами. Они уже неоднократно выполняли непростые задания, которые давал им Чжао-цзы. Выполнят и это. Задание опасное и дерзкое…

– Вы двое возьмете с собой своих лучших учеников, – не стоило терять времени понапрасну, и Чжао-цзы сразу перешел к сути. Он старался говорить коротко и по делу. – Проникните в лагерь западных варваров. Доберетесь до темного холма. Подниметесь на его вершину…

Чжао-цзы замолчал, в очередной раз обдумывая свой план. Повисла недолгая пауза, дозволявшая говорить ученикам.

– Слушаемся, учитель, – одновременно склонились в поклоне две головы.

Чжао-цзы размышлял еще некоторое время. Оправдан ли риск задуманного? Удастся ли перехитрить врага? Сумеет ли он собрать все Кости Силы? Станет ли Правителем Вселенной? Доживет ли до того времени, когда его будут именовать не учитель Чжао, а повелитель Чжао. Чжао-ди все же звучит лучше, чем Чжао-цзы.

Пауза затягивалась. Согнутые спины Байши и Чуньси не разгибались.

– Потом вы в точности выполните то, что я вам скажу, – произнес, наконец, Чжао-цзы. И вновь замолчал.

Первой не выдержала Чуньси. Юная и горячая, она не всегда отличалась должной сдержанностью.

– Нам следует что-то добыть на этом холме, учитель? – осторожно спросила девушка-воин.

Взгляд ее черных раскосых глаз скользнул по магическим кристаллам у ног Чжао-цзы.

– Нет, – отрезал он.

Если бы все было так просто! Если бы можно было вырвать заветные Кости Яньвана у вражеского колдуна, он давно бы отправил на штурм холма всю свою армию.

– Нам следует кого-то убить там? – более мудрый Байши смотрел не на магические самоцветы, вросшие в каменные плиты, а на далекий холм.

Темные склоны одинокого кургана были едва различимы в сгущающихся сумерках, но на вершине холма, возле трех больших шатров, уже горели костры.

– Нет, – Чжао-цзы снова качнул головой.

Сейчас он мог мечтать только о смерти одного человека. Все остальные жизни не имели значения и не решали исхода этого противостояния. Но мага с Запада, владеющего тремя Костьми, вряд ли одолеют воины, которым не подвластно колдовство. Пусть даже это будут лучшие из лучших «лесных демонов» Поднебесной.

Байши и Чуньси почтительно замолчали. Оба линь гуй склонили головы еще ниже. «Демоны» ждали.

– Для начала наденьте вот это, – Чжао-цзы протянул каждому узкий налобный ремешок с небольшой металлической пластиной, выкованной в виде глаза. С обратной стороны обе пластины были испещрены мелкими иероглифами. Тайный язык, недоступный непосвященным…

– Не так, – подсказал Чжао-цзы Чуньси, приложившей пластину ко лбу. – Надо – глазом наружу. Это позволит мне увидеть все, что будете видеть вы. По крайней мере, до тех пор, пока вы не подойдете к холму.

Там наверняка стоит магическая защита, отсекающая всю стороннюю магию.

Воины завязали ремешки на затылках. На лбу каждого теперь тускло поблескивало стальное око. Сильная магия, наложенная на амулеты, действует на небольших расстояниях, зато действует она отменно.

– А теперь слушайте внимательно… – вновь заговорил Чжао-цзы.

Глава 8

– Тре-во-га! Тре-во-га!

Тимофея, прикорнувшего на пороге княжеского шатра, разбудили громкие крики. Снаружи кричали татары и латиняне. На разных языках, но одно и то же.

– Тре-во-га!

В чем дело? В шатре – темно. За входным пологом мечутся отблески факелов. Судя по всему, до рассвета еще далеко.

Правая рука Тимофея метнулась к мечу. Левая – схватила щит.

Князь?

Жив. Угрим, вскочив на ноги, набрасывает на плечи алое корзно.

Черные Кости?

Целы, на месте. Самоцветы с темнеющей внутри сердцевиной лежат, где лежали – возле княжеского ложа. Все три. Свет углей в походном очаге отражается на граненых боках. Значит, все в порядке. Пока в порядке.

С обнаженным клинком, в одной руке, со щитом в другой, без брони и шлема, Тимофей бросился к выходу.

– Куда?! – рявкнул вдогонку князь. – Следи за Костьми! Их береги!

Ну да, конечно! Тимофей остановился. Он же теперь носитель Черных Костей. В этом теперь заключается его главная служба. Но как исполнять ее, если не знаешь, что творится за пределами шатра?

Впрочем, как выяснилось, это можно было узнать, не выходя наружу.

Угрим, во всяком случае, не тратил время на подобные пустяки. Князь-волхв рубанул ладонью воздух перед собой.

Половину шатра срезало незримым колдовским мечом. Упали жерди. На ковры посыпались войлок и шкуры.

И сразу открылся вид с холма.

Так… Часовые вовремя заметили опасность. Впрочем, ее невозможно было не заметить.

Темная Тропа разверзлась перед песчаным холмом, практически в самом центре лагеря. Среди шатров, палаток и костров зияло знакомое ничто. Из мрака, чуть подсвеченного слабыми разноцветными искорками, выступали ровные ряды ханьской панцирной пехоты. Желтолицые воины пытались прорваться к холму.

Угрим был прав. Длинная Стена не мешала своему хозяину прокладывать Тропы. Однако протянуть колдовской путь на защищенный княжескими чарами курган бесерменскому магу оказалась не под силу, и штурмовать возвышенность ханьцам пришлось обычным порядком. Но видимо, очень уж им хотелось завладеть Костьми Кощея.

Или хотя бы попытаться их отбить.

Выставленная вокруг холма стража первой приняла бой. Во всех концах лагеря уже трубили сигнальные рога и били тревогу боевые барабаны. Рядом – из-за татарских шатров – ударил большой барабан ханской ставки.

В стане царил переполох, однако паники не было. Отовсюду подтягивались вооруженные отряды. В руках бегущих воинов горели факелы. К Тропе скакали всадники, успевшие оседлать коней.

Ударили ханьские стрелки. Темнота вокруг наполнилась свистом. Упали несколько человек, сбегавших вниз по склону. Залп вражеских громовых трубок, прикрепленных к древкам пик, выкосил первые ряды ратников, охранявших подступы к холму.

Выплюнули пламя и дым бесерменские стрелометные корзины. К шатрам на вершине кургана устремились пучки огненных стрел, но движение княжеской длани остановило их полет. Ночь над холмом расцветили яркие вспышки.

Ханьцы напирали. Своим слепым упорством они напомнили Тимофею ассасинов, одурманенных Старцем Горы. Наверное, и этих тоже ведет сейчас в бой не только отвага и смелость, но и волшба хозяина Стены.

Желтолицые воины в чешуйчатых латах и шлемах шли на смерть сами и убивали любого, кто стоял на их пути. А если не могли убить – просто валили с ног или оттесняли в сторону. Копья с бунчуками, двуручные палаши-алебарды и крюки-клевцы на длинных древках пробили первый заслон и прижали к подножию холма вторую линию обороны.

К развалившемуся княжескому шатру побежали Феодорлих и Огадай в окружении телохранителей. Тимофей отметил про себя, что мало кто из рыцарей и нукеров успели полностью облачиться в доспехи. И император, и хан выглядели встревоженными. Еще бы! Оба уже послали большую часть личной стражи в бой, но извергаемые Тропой ханьцы упрямо, словно саранча, надвигались на курган.

К счастью, из лагеря уже подтянулась подмога. Конница ударила во фланги противника. Тяжелая пехота преградила путь наверх. И все же ханьцы продолжали яростно пробиваться вперед. Каждый шаг давался бесерменам все большей и большей кровью, но враг еще на что-то наделся.

– Глупцы! – скривился Угрим. – Им ведь все равно не прорваться. Тропа им больше не поможет.

По тонким губам князя скользнула улыбка.

– Зато она может помочь нам! – неожиданно добавил Угрим.

Князь повернулся к Феодорлиху и Огадаю.

– Подготовьте ударные отряды, – распорядился он. – Пусть атакуют, как только я расчищу путь к Тропе. Может быть, удастся взойти на Стену по ней.

В воздухе снова засвистели стрелы. Совсем рядом! Тимофей машинально поднял щит, прикрывая себя и князя. Щит дернулся. Раз, другой. Справа упал рыцарь из императорской свиты. Слева повалились на камни два раненые ханских нукера. Телохранители заслонили собой своих повелителей.

Огадай и Феодорлих отошли из-под обстрела за шатры, на ходу отдавая приказы. Несколько воинов бросились к коновязи. С полдесятка человек побежали вниз. Первые гонцы…

За ними – уже на конях понеслись другие.

Ударил большой сигнальный барабан на вершине холма.

А Тропа извергала все новых и новых ханьцев. Противник сумел-таки продавить оборону. Тяжелые, обшитые железными пластинами сапоги ханьцев уже топтали темный песок холма.

Воины из свиты Огадая и Феодорлиха выстроили у вершины защитную линию и изготовилась к битве. Но видимо, князь не очень рассчитывал на этот хлипкий заслон.

– Тимофей! Бери Кости! – приказал Угрим.

Покинув разваленный шатер и бесцеремонно растолкав чужих воинов, он сам выступил вперед. Тимофей вынес за князем колдовские кристаллы и сложил их к ногам Угрима.

Ханьцы уже почти достигли вершины холма. С воплями бросились в последнюю атаку.

Князь взмахнул руками, проводя перед собой черту. Широкая огненная полоса разметала пару дюжин орущих желтолицых безумцев и преградила путь остальным. Бурое колдовское пламя встало сплошной стеной. С полдесятка человек, успевших проскочить сквозь него, пали под татарскими стрелами.

Однако ханьцы, напиравшие сзади, не остановились. Вражеские воины с разбегу бросались в колдовской огонь и шли дальше. Карабкались вверх, сгорая на ходу, шатаясь, крича и корчась от боли. Но – шли, но – карабкались. Теперь не оставалось никаких сомнений: этих людей, действительно, вела в бой чужая воля и чужая магия.

Один такой живой факел бросился прямо из пламени на Тимофея. На ханьце горело все: одежда, доспехи, плоть, щит. Пылала поднятая над головой сабля.

Тимофей взмахнул мечом. Ударил горящего противника. Под огнем звякнуло, хрустнуло, чавкнуло. Брызнул сноп искр и кровавый фонтан… И чего больше – огня или крови – не понять! Человек-факел упал и умолк. Дернулся пару раз. Затих, обугливаясь буквально на глазах. Этот факел живым больше не был.

А вот второй противник! Тоже весь в огне. Заходит справа, наугад, вслепую тычет пылающим копьем.

Взмах мечом. Истонченное, изгрызенное огнем древко легко ломается под клинком. Еще взмах… Горящая голова слетает с горящих плеч.

Справа и слева рыцари и нукеры быстро расправляются с другими ханьцами, выходящими из огня. Добивать их – обезумевших, ослепших, уже почти не способных драться – было не трудно.

Жар, искры, горящая кровь, запах паленой плоти, железной окалины и спекшегося в комья песка… Это была не битва – резня. Князь широкими огненными росчерками сжигал новые ряды ханьцев, выступавших с Тропы. Татары и латиняне сноровисто рубили и кололи сгорающих заживо противников.

Когда все закончилось, Угрим легким движением руки погасил пламя. Весь склон холма, обращенный к Тропе, был завален дымящимися трупами. Багровые отблески углей освещали пространство между песчаным курганом и колдовским путем. Впечатление было такое, будто впереди тлело торфяное болото. Впрочем, темный песок быстро остывал.

Угрим протянул руки к Тропе, не давая ей закрыться.

Она и не закрылась. Это могло быть ловушкой, а могло быть легкой дорогой на ханьскую Стену.

* * *

Байши и Чуньси стали глазами Чжао-цзы. Из искрящегося мрака колдовской Тропы он наблюдал не столько за битвой под холмом, сколько за небольшой группкой «лесных демонов», заходивших в лагерь варваров с другой стороны.

Незаметно спустившись на веревках со Стены, линь гуй благополучно добрались до вражеского стана. Они уже вырезали часовых дальних постов и теперь, зарывшись в песок, ждали подходящего момента для нападения на усиленные внутренние дозоры, которые охраняли очерченную кострами границу лагеря.

Путь «демонам» преграждали хорошо вооруженные воины в белых и серых плащах, украшенных черными крестами, и стрелки с тяжелыми арбалетами. Охраны было много, и стражу варвары несли бдительно. Огни и факелы горели ярко. Проникнуть за линию костров, не подняв тревоги, было непросто. Но когда посреди вражеского стана разверзлась Тропа Диюйя и сотни тяжеловооруженных панцирников, вдохновленных магией Чжао-цзы, атаковали ставку на темном холме, в лагере противника поднялась нешуточная суматоха.

Большая часть внешней стражи сразу отошла к месту битвы – на помощь воинам, защищавшим подступы к холму. Да и оставшиеся дозорные смотрели уже не столько за линию костров, сколько на отсветы магического пламени, бушующего между Темной Тропой и темных холмом.

Пока колдун варваров выжигал отряды, выходившие с Тропы, линь гуй напали на дозорных. Стычка была скоротечной. Байши и Чуньси двигались стремительно. Чжао-цзы, связанный невидимыми магическими нитями с глазами-амулетами на их головах, видел лишь бешеный калейдоскоп размазанных картинок.

В воздухе мелькнули отравленные дротики-бяо, миниатюрные ручные стрелки-цзян и метательные иглы. И хотя вражеские воины были одеты в кольчужные рубахи и пластинчатые панцири, смертоносные снаряды все же находили уязвимые места в броне и открытые участки кожи.

Вот смазанные ядом металлические шипы с шелковыми хвостами-стабилизаторами, обоюдоострые штыри и стрелы с узкими наконечниками пронзают кольчужную сетку вражеских доспехов.

Вот летающая вилка-фэйча входит точно в смотровую щель тяжелого варварского шлема.

Вот целая горсть отравленных метательных колючек-цыжень бьет в лицо воина в открытом шишаке.

А вот заточенная пластина бяо-дао в виде полумесяца с зазубриной на вогнутой стороне рассекает горло трубачу, поднесшему к губам боевой рог.

Трубач хрипит. Окровавленный рог выпадает из ослабевших пальцев.

Вражеские арбалетчики запоздало выпускают несколько стрел, но проворные линь гуй умело уклоняются от них. Лишь один «демон» падает на песок. Вспыхивает рукопашная…

Вперед вырывается Чуньси. Блеснувшая в отсветах костра цепь молота-чуя опутывает ноги воина, метнувшегося было к сигнальному рогу. Вражеский воин падает лицом в песок возле мертвого трубача.

Резким движением Чуньси сдергивает цепь с ног жертвы. Короткий взмах – и увесистый граненый наконечник чуя вонзается в спину упавшего. Пробивает белый плащ с черным крестом и доспех под плащом, крушит хребет.

А уже пару мгновений спустя молот «демоницы» выписывает в воздухе широкую дугу, захлестывает и вырывает из рук чью-то секиру. Бьет обезоруженного противника под шлем, похожий на таз с широкими полями. Сбивает шлем-таз с головы, проламывает череп…

Рядом сражается Байши. Он тоже стремителен и беспощаден. Железные крючья-гоу мелькают словно когти взбешенного тигра. Раз – скрещенные крюки подобно ножницам намертво захватывают длинный прямой меч. Два – ломают клинок. Три – ловят шею ошарашенного мечника и – четыре – так же легко переламывают ему позвонки.

Со следующим противником Байши расправляется еще быстрее. Гоу цепляются за наплечную пластину и глухой шлем неповоротливого вражеского воина в тяжелых доспехах. Варвар пытается отмахнуться короткой палицей, но палица не успевает за «демоном». Железные крючья дергают латника вбок, валят на землю. Байши всаживает край острого серпа на рукояти гоу в смотровую прорезь шлема.

Другие линь гуй не отстают от своих предводителей. Их движения быстры, точны и смертоносны.

Рассекает воздух девятисекционный боевой хлыст цзю-цзе-бянь. Падает на землю копье, угодившее под железные звенья хлыста. А за копьем – и копейщик, которого тут же добивают мощным ударом сверху.

Двойные дубинки эрцзегун с шипами на боевой части достают через щит противника в кольчужном капюшоне и легком шлеме, ломают варвару лицевые кости.

Слаженно бьют кинжалы би-шу, также предназначенные для двуручного боя: один клинок отводит в сторону короткий меч вражеского арбалетчика. Другой – пронзает кожаный доспех с металлическими вставками.

Мелькают лезвия, наконечники, цепи, крюки, гирьки… Оружие «лесных демонов» рубит, колет, режет и крушит врага.

Дозорных перебили быстро и почти без шума. В общей суматохе, вызванной нападением на вражескую ставку, эту атаку на дальнем конце лагеря никто не заметил.

Потом все было просто. Забросать трупы и кровь песком. Накинуть на себя украшенные крестами плащи западных варваров. Прикрыть лица глухими, похожими на ведра, шлемами. В таком виде «лесные демоны» легко затеряются среди мечущихся по лагерю пеших и конных воинов.

Темный холм они обошли с тыла. Дальше наблюдать за ними возможности не было. Воины, которых Чжао-цзы вывел с Тропы Диюйя и бросил на отвлекающий штурм, были уже мертвы. Вражеская магия всех их превратила в пепел, уголья и железную окалину.

А значит, теперь подступы к Тропе придется защищать самому. И этому надо уделить все внимание.

Чжао-цзы оборвал нить, связывавшую его с группкой линь гуй. Ему нужно было выиграть еще немного времени и удержать колдовской путь любой ценой.

* * *

Тимофей наблюдал, как по спекшемуся песку, по обугленным телам, по редким огонькам и густому, стелющемуся над землей дыму скакали всадники и бежали пехотинцы. К чужой Тропе спешили ударные отряды, подготовленные Огадаем и Феодорлихом.

А с Тропы им навстречу выходил…

Одинокая фигура – невысокая, худощавая. Зеленый плащ. Круглая островерхая шляпа. Две сумы по бокам. Никакого оружия в руках. Зато из сумок торчат колдовские кристаллы.

Ханьский колдун выходил. Сам! Вслед за своими павшими ратниками!

Чародей остановился на границе ночи и навьего мрака.

Этот маг толкал своих воинов в колдовское пламя. Но чего он добился? И чего добивается сейчас? Ханец уже положил напрасно столько народа. А теперь он рискует магическими кристаллами и собственной жизнью.

Неужели безумец в зеленом плаще всерьез рассчитывает, что в чужом лагере, вдали от Стены, он сможет победить со своими двумя кристаллами. Сколь бы ни был силен этот маг, но ведь два – меньше, чем три.

А у ног Угрима лежат три колдовских самоцвета.

– Глупо! – услышал Тимофей шепот Угрим. – Очень глупо.

Видимо, князя тоже озадачило столь явное безрассудство противника.

Угрим пробормотал заклинание и протянул к одинокой фигуре полосу бушующего пламени. Но ханец, выставив перед собой руки, остановил огонь. Бесерменский колдун, в отличие от своих воинов, умел противостоять испепеляющей магии.

– Что ж, ладно! – Угрим поднял ладони…

Сверху посыпалось густое снежное крошево. Тимофей чуть не околел под порывом студеного ветра, ударившим в незащищенное шлемом темя.

Воздух над головой Угрима затрещал, обратился в бешено вращающуюся шипастую ледяную звезду размером с тележное колесо. Звезда была похожа на навершие огромной заиндевелой палицы, утыканной гвоздями.

Резким движением ладоней князь-волхв швырнул вертящийся снаряд в противника. Ледяная юла устремилась к ханьцу, грозя изморозить и изорвать в клочья любое препятствие на своем пути. В особенности – препятствие живое.

Но…

Бесермен отступил в навий мрак.

Шипастый снаряд разлетелся вдребезги, едва коснувшись колдовского пути.

Темная Тропа помогала своему создателю и оберегала его.

Ханец снова вышел из мрака, творя волшбу. На этот раз кристаллы с Кощеевыми Костьми были вынуты из сумок.

Татарские стрелы и короткие болты латинянских арбалетов ушли в сторону от Тропы. А бросившиеся в атаку всадники…

Магические самоцветы в руках бесермена полыхнули неярким мутноватым светом. Перед латинянскими рыцарями и нукерами из ниоткуда, буквально из ничего, возникло веретено пронзительно завывающего темного вихря.

Нет, не из ничего! Через кристаллы и руки мага тянулась едва различимая нить, которая связывала зарождающийся смерч с Темной Тропой. Смерч рос и силился, наматывая на себя песок и испуская такой свист и визг, от которого даже здесь, на холме, звенело в ушах. Смерч метался перед Тропой, повторяя каждое движение породивших его рук и колдовских кристаллов в этих руках.

Словно гиря на боевом цепе, темный вихрь мелькал перед лошадиными мордами и лицами людей, оглушая и не давая приблизиться к колдовскому пути. Там где вихрь царапал землю, лопалась сухая сплавленная корка, взметались вверх пыль, пепел, обгоревшие останки и спекшиеся комья песка. Плотное крошево с немыслимой скоростью кружилось в магических завихрениях…

Угрим снова принялся выписывать ладонями сложные пассы. Волшба князя пригибала колдовской смерч к земле и норовила порвать протянувшуюся от него нить. Но всякий раз юркая темная воронка выскальзывала из невидимой хватки. Когда же Угрим пытался нанести удар по ханьцу или его Тропе, вихрь отклонял княжеские чары в сторону.

Тонкий пронзительный звук нарастал.

– Проклятье! – Тимофей едва разобрал раздраженный голос Угрима.

– Это серьезно, княже? – спросил он, наблюдая за вихрем.

– Такое колдовство неприятно, но оно не причинит много вреда. И прикрываться им ханец долго не сможет. Но чтобы справиться с этой волшбой, нужно время.

«Время, – усмехнулся про себя Тимофей. – Всего лишь?»

– А еще нужно подойти ближе, – закончил князь.

Ближе? Угрим что-то прорычал. Та часть холма, на которой они стояли, вдруг резко подалась вперед и вниз. Стремительный оползень соскользнул к подножию песочной горы – к самой ее границе. Под встречным воздушным потоком взметнулись и опали полы алого княжеского корзно. Тимофей, Угрим и Черные Кости, лежавшие у ног князя, действительно, оказались теперь гораздо ближе…

Впереди истошно завывала вихревая воронка. От шума закладывало уши. Плохо, что нет шлема. Тимофей поморщился, тряхнул непокрытой головой. Он уже ничего не слышал, кроме пронзительного свиста и визга. Так ведь и оглохнуть недолго.

Бесермен направил вихрь на латинянского рыцаря, подъехавшего к Тропе ближе других. Смерч ринулся на жертву, словно голодный пес. Захлестнул, захватил, втянул в себя всадника вместе с конем.

Сквозь свист и вой послышался частый стук мелких камешков, песочного шлака и крошева обгоревших перемолотых человеческих останков о железную броню. Тимофей едва различил краткий вскрик несчастного и конское ржание. Коня и человека подняло над землей. А еще мгновение спустя – размазало, словно в мельничных жерновах.

Вихрь из темно-серого сделался темно-красным, в пыли замелькали рваные кольчужные звенья, обломки металлических пластин, ошметки плоти – лошадиной и человеческой вперемешку. Рука, нога, копыто, грива… Часть руки, часть ноги, кусок копыта, клок жесткого конского волоса. Смерч продолжал кромсать добычу, не выпуская из себя ни кусочка железа, ни капли крови.

Тимофею подумалось, что никакая броня не способна защитить от такого.

Пожрав одного человека, вихрь набросился на другого. На этот раз его жертвой стал татарский воин. Кочевника вырвало из седла. Перепуганный конек вовремя отскочил в сторону. Наездник же, на миг зависнув в воздухе, успел лишь судорожно, наугад рубануть саблей, но ничего, конечно же, этим не добился.

Вихревой поток затянул его в себя. Дикий, душераздирающий вопль едва-едва прорвался сквозь завывания смерча. Татарин перекувыркнулся и как был – вверх ногами – сгинул в красноватой мгле. На миг мелькнуло искаженное болью лицо. Потом где-то в глубине кружащегося столба опять взорвалось красное. Тело несчастного разнесло в клочья. Темно-багровых оттенков стало больше.

Кто-то их всадников попытался проткнуть темный сгусток колдовской энергии копьем. В нарастающем гудении хруста не было слышно. Переломившееся древко просто искрошило в труху. Кто-то ударил секирой. Секира рассыпалась, словно кусок глины. Еще один воин оказался на пути колдовского смерча. И еще одного воина не стало.

Тугие кольца вихря становились все краснее. Шум – громче.

Угрим взмахнул руками. Завывающую воронку отбросило в сторону и пригнуло к земле. Бесерменского мага на Тропе тоже заметно качнуло. Но лишь пригнуло. И только качнуло. Колдовской смерч захватил следующую жертву.

– Не понимаю! – прокричал Угрим. – Почему он не уходит и не закрывает Тропу?! На что надеется?! Чего хочет и чего ждет?! Здесь он все равно долго не продержится!

– Может быть, ему и не надо долго, княже, – предположил Тимофей. – Может быть, ему надо хоть сколько-нибудь…

Но вряд ли князь обратил внимание на его слова. Вряд ли он их вообще услышал.

Глава 9

Бельгутай прикрывал Огадая с фланга. Как и многие другие нукеры, в эту ночь он не успел облачиться в доспехи: слишком внезапной оказалась вражеская атака. Из защиты на Бельгутае был только толстый войлочный поддоспешник. Зато правая рука сжимала саблю, а левую оттягивал щит. И это уже неплохо.

Обнажив клинок, Бельгутай смотрел по сторонам: мало ли что…

Вражеская пехота была сожжена и перебита. Но битва под холмом еще не закончилась. Волшба ханьского мага разрывала воинов, рвущихся к Тропе, а урусский коназ-шаман никак не мог справиться ни с ханьцем, ни с его магическим смерчем.

Огадай отдавал кому-то какие-то приказы. Рядом что-то лаял на своем ужасном песьем наречии император германцев Хейдорх. Но расслышать что-либо было непросто. Вихрь ханьского мага заглушал слова.

Все взгляды были сейчас устремлены на мечущуюся темно-красную воронку, на колдовской путь и на вражеского чародея, который то выходил с Тропы, то укрывался в ее мраке от заклинаний Угрим-коназа. Только Бельгутай заметил небольшую группку воинов, поднимавшихся с противоположного склона холма.

Ничего худого ждать от них вроде бы не приходилось. Эти ведь шли не с Тропы. Да и одеты они были не по-ханьски. Длинные белые плащи в черных крестах. На головах – глухие шлемы. Союзники… Но что они делают здесь, когда основная битва разворачивается внизу, под холмом? Кто их сюда звал? Какую весть они несут?

Воины с крестами подошли слишком близко. Причем не только к своему императору, но и к хану Огадаю. Странно все-таки. Не поздновато ли для подмоги?

Бельгутай предупреждающе вскрикнул. Махнул саблей. Видимо, чужие воины все поняли. Положили на землю копья и мечи и уже безоружными двинулись дальше. Вот теперь их заметила и стража Хейдорха. Союзники озадаченно зашевелились. Похоже, тоже не ожидали гостей в ставке.

Кто-то что-то прокричал приближающимся воинам. Те не остановились. Только зачем-то разделились. Несколько человек явно направлялись к Огадаю. И вот это уже совсем непонятно.

Бельгутай ощутил смутную тревогу. Теперь ему было уже не до битвы магов.

Он шагнул навстречу незнакомцам. Поднял саблю. Потребовал:

– Стойте там! Ни шагу дальше, иначе останетесь без голов!

И плевать, понимают ли они его речь или нет, слышат его слова или оглохли от колдовского вихря. Незваных гостей к хану он не подпустит.

Незнакомцы остановились в нескольких шагах. К Бельгутаю подтягивались встревоженные нукеры и нойоны из ханской свиты.

– Снимите шлемы! – приказал Бельгутай. И жестом показал, что требуется сделать.

Открывать своих лиц, однако, они не спешили. То ли не поняли Бельгутая. То ли…

Стоявший впереди воин склонился в поклоне. Низком-низком. Еще одна странность. Насколько знал Бельгутай, гордые западные рыцари-нукеры не станут так низко кланяться даже своему господину. Даже императору Хейдорху – не станут. Скорее уж, так гнуть спину привыкли раболепные ханьцы.

И, кстати… Что это, интересно, топорщится под белым плащом с черным крестом? Что прячет склонившийся воин у себя на спине?

Чужак сделал неожиданное движение. Резкий кивок… Словно на что-то надавил подбородком.

Бельгутай, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, поднял щит. Едва-едва успел.

Негромкий сухой щелчок и тихий звон тетивы. В белом плаще появились дырки. С согбенной спины вылетел целый сноп маленьких – в полпальца стрелок – или, уж скорее, оперенных игл. Иглы веером ударили по телохранителям Огадая.

Бельгутай почти не ощутил слабого тычка по щиту: миниатюрные стрелы не обладали достаточной убойной силой. Но прикрыться от них смогли не все. А если учесть, что этой ночью мало кто успел облачиться в доспехи…

Под залпом потаенного заспинного самострела[47] упало с полдюжины человек. Утыканные иглами люди, хрипя и брызжа пеной, забились в агонии: стрелы-иглы несли на себе сильнодействующий яд.

Воины в белых плащах с черными крестами бросились в атаку. И на свиту Огадая. И на охрану Хейдорха.

– Ханьцы! – во весь голос крикнул Бельгутай.

Размышлять о том, откуда они взялись и почему пришли не с Тропы, времени не было. Быстрый взгляд назад. Нет, Огадай от вражеских стрел-игл не пострадал. Хорошо… Бельгутай кинулся на врага.

Нападавшие на ходу сбрасывали тяжелые, мешавшие обзору шлемы и скидывали длинные плащи, сковывающие движения. Под рыцарским облачение прятались желтолицые воины в коротких куртках и в широких, подвязанных до колен штанах. Доспехов на них не было. Атаковавшие делали ставку на скорость, ловкость и подвижность.

Что ж, они были и ловки, и стремительны.

Двух или трех ханьцев сбили стрелы. Справиться с остальными стрелки не успели.

Блеснули в воздухе метательные ножи, короткие дротики и плоские изогнутые пластины. Лучники, арбалетчики и сигнальщики стали первой мишенью нападавших. За ними на землю повалились несколько рыцарей Хейдорха и нукеров Огадая. Еще не ввязавшись в рукопашную схватку, ханьцы умудрились вывести из строя треть телохранителей хана и императора.

А потом началась рукопашная.

Ханьцы действовали быстро и напористо, демонстрируя непривычную манеру боя. Дрались не строем, а в одиночку. Но как дрались! Прыжки, подскоки, короткие выкрики-выдохи и разящие удары. Руками, ногами… В воздухе мелькало странное оружие, и на оружие-то мало похожее. Некоторые из нападавших подхватывали клинки и копья убитых противников и ловко орудовали трофеями. Судя по всему, это были лучшие ханьские богатуры, специально отобранные, обученные и засланные во вражеский стан.

Вот только зачем засланные?

В считанные мгновения они отсекли от лошадей хана и императора. Оттеснили за шатры. Перебили немногочисленных воинов, дежуривших у коновязи. Схлестнулись с остальными.

Хану угрожала серьезная опасность. И если не подоспеет подмога… А впрочем, откуда ей взяться?! Все сигнальщики убиты, поднимать тревогу некому. Да и кто услышит сейчас сигнал тревоги?

Завывание колдовского вихря, как назло, усилилось. И что самое скверное – снизу никто не увидит, что происходит на вершине холма за шатрами ставки.

Мельком бросив взгляд на телохранителей Хейдорха, Бельгутай понял: у них тоже дела плохи. Ханьцы, яростные и неумолимые, словно демоны ночи, прорывались к императору. Воины Хейдорха падали один за другим. И хотя ханьцы тоже несли потери, было ясно: на помощь союзников можно не рассчитывать. Огадая придется спасать своими силами.

* * *

Пока все шло по плану. Главное, чтобы вражеский колдун не заподозрил подвоха раньше времени.

Чжао-цзы гонял перед Тропой губительную воронку смерча, накачивая ее силой кристаллов и той силой, которую удавалось черпать через темный путь из Великой Стены. Он сознательно выбрал такую тактику. Колдовской вихрь – подвижный, неуловимый и смертоносный, подобно молоту-метеору – был одновременно и его щитом, и его мечом.

Вихрь оглушал варваров, не давал им приблизиться к Тропе Диюйя, сбивал на лету их стрелы и отклонял вражескую магию. Да и сама Тропа, связанная со Стеной, служила для Чжао-цзы не только источником силы, но и дополнительной защитой. Он в любой момент мог отступить под прикрытие искрящегося мрака, в котором увязали даже самые сильные чары неприятеля.

Эта Тропа была создана Чжао-цзы и только ему служила. Магический вихрь тоже выполнял лишь его волю.

Опять кто-то из неразумных варваров сунулся вперед в надежде проскочить мимо гудящей воронки. Смерч метнулся наперерез, настиг смельчака, захватил потоком воздуха и втянул в себя. Разорвал на куски, а куски растер в мельчайшие частицы и кровавую взвесь.

Под вихрь попал еще один чужеземец. Человек лопнул, как бурдюк, наполненный кровью, превратился в разбрызганную кашу.

И еще один. Этот тоже взорвался, обратившись в брызги и рассеянный прах.

Кровь, плоть, кость, железо мешались с песком и пеплом… Магический смерч обращал в однородную темно-красную массу любого, кто оказывался в его жерновах.

Враги гибли один за другим. Но – не в таких количествах, как хотелось бы.

Колдовской вихрь не мог удаляться далеко и надолго от своего создателя и не способен был быстро нанести врагу большого ущерба, как, к примеру, огненные заклинания, которые вражеский маг использовал против воинов Чжао-цзы.

Однако и быстро подавить вихревые чары тоже было невозможно. Особенно издали. На этом, собственно, и строился расчет Чжао-цзы. Магу-чужаку уже пришлось спуститься к подножию темного холма, и еще придется изрядно повозиться. А значит…

Чжао-цзы увел гудящую воронку из-под очередного магического удара врага. Невидимый молот, обрушившийся сверху, поднял столб пыли.

Значит…

Пыльное облако, не успев рассеяться, изогнулось спиралью и намоталось на вращающееся веретено.

Значит, он продержится. Осталось-то совсем немного.

Вой и свист, свист и вой. За таким шумом не слышно команд и призывов о помощи. И это хорошо, очень хорошо!

Его план был близок к завершению. Противник, стоявший спиной к темному холму, пока ничего не замечал, зато Чжао-цзы видел, как линь гуй уже взошли на вершину и оттеснили за шатры две небольшие группки вражеских воинов. Его «демоны» не использовали магии, они не были колдунами, и заклятья, наложенные на холм, не способны были защитить от них. Но иногда боевое искусство, которым человек владеет в совершенстве, не менее опасно, чем сложные заклинания.

* * *

Бельгутай схлестнулся с вражеским арбалетчиком. Ханьский воин уже сбросил с себя плащ, и теперь ничего не скрывало небольшой диковинный самострел, прикрепленный ремнями к его телу. Впрочем, у противника имелось и другое оружие.

Ханец сорвал с пояса и раскрутил над головой странного вида хлыст. Рукоять, семь коротких металлических трубок и увесистая свинцовая гирька на конце. Всего – девять подвижных частей, скрепленных цепными звеньями.

Ханьский железный бич, с устрашающим гудением рассекая воздух, выписывал кольца и петли. Чтобы остановить это смертоносное вращение, Бельгутай подставил под удар щит.

Бу-у-ум! Удар был сильным. По щиту пошла трещина. Бельгутай пошатнулся, но на ногах устоял. Гирька отскочила от кожаной обивки. Гудящее кольцо разорвалось.

Бельгутай шагнул вперед, рубанул саблей сверху вниз, чуть наискось. Однако проворный ханец вовремя перехватил свое оружие двумя руками, и подставил под лезвие железные звенья. Металл скрежетнул о металл. Ханец бросил конец бича в лицо Бельгутаю.

На этот раз щит не помог. Свинцовая гирька ударила через край щита, мелькнула перед самыми глазами. Бельгутай едва успел пригнуться.

Другой конец бича со звоном захлестнул саблю. Рывок…

Он едва не остался без оружия. Провернув клинок, Бельгутай чудом высвободил саблю из звенящих пут.

Отступил для размаха. Но ханец опередил. Прыгнул вперед и вверх, словно леопард. Юлой крутанулся в воздухе. Нанес неожиданный и сильный удар ногой.

Противник все же действовал недостаточно проворно: арбалет на спине несколько сковывал его движения. Бельгутай снова успел прикрыться щитом.

Нога ударила в верхний край щита. Ненамного слабее свинцовой гирьки ударила, между прочим. Однако на этот раз Бельгутай не только выстоял. Он сам нанес сильный секущий удар, стараясь достать изворотливого ханьца.

И – достал!

Приземлившийся противник попытался откатиться в сторону. Но кривое сабельное лезвие разрубило наспинный самострел, плечо, спину… Брызнула кровь.

– Хан! – раздался чей-то истошный крик. – Защищайте хана!

Крик оборвался.

Бельгутай обернулся.

К Огадаю пробивался вражеский воин. Невысокий, юркий, с длинными волосами, сплетенными в тугую косу, удерживаемую шелковой повязкой. В каждой руке – по маленькому складному цепу. Откуда взял их желтолицый? Видимо, выхватил из широких рукавов. Прочные палки, усеянные шипами и связанные короткими цепочками, бешено крутились в воздухе.

Бельгутай бросился на помощь хану, не зная еще, успеет ли.

Своим незамысловатым в общем-то оружием ханец владел мастерски. Мелькающие спаренные дубинки отбивали копья и клинки и ломали кости. Вот нападавший повалил одного нукера. Вот сбил с ног еще одного. С третьим – не вышло… Третий оказался достаточно ловким и сильным противником, чтобы задержать врага.

Сначала на сабельное лезвие неудачно наткнулся цеп в правой руке ханьца. Крепкая дамасская сталь перерубила вращающуюся палку у основания. Отсекла шипастое било. Потом сабля располовинила оружие в левой руке нападавшего. Рубящий удар пришелся по цепным звеньям, и еще одна усеянная шипами палка, кувыркаясь, отлетела в сторону. Но как оказалось, у ханьца имелось в запасе кое-что, помимо сдвоенных дубинок. Сорвав с волос повязку, противник крутнулся на месте, мотнул головой…

На конце высвобожденной косицы тускло блеснул металл. В длинные черные волосы была вплетена небольшая круглая пластина с дыркой посредине и с заточенными краями.

Раскрутившаяся коса, словно миниатюрный кистенек, привязанный к голове, хлестнула в лицо нукеру. Нукер отшатнулся. Закричал. Выронив саблю, схватился за лицо. Споткнулся, упал… Кажется, бедняга лишился глаза.

Бельгутай атаковал ханьца. Тот попытался расправиться при помощи своего волосяного кистеня и с ним. Но, как говорят урусы, нашла коса на камень… В этом случае – на саблю.

Клинок Бельгутая срубил опасную косицу ханьского богатура. А когда тот попытался достать ногой его голову, Бельгутай тоже среагировал вовремя и подставил под удар изогнутое лезвие.

Схватившись за разрубленную голень, противник откатился в сторону – к большому сигнальному барабану. Бельгутай добил раненого без малейшего сожаления.

И на миг отключился от горячки боя. Барабан! Вот на чем сконцентрировались все мысли. Главный барабан ханской ставки… Такой в походе везут на двух лошадях. В такой бьют два человека. И гулкий голос такого барабана может пробиться даже сквозь завывание колдовского вихря.

Правда, оба барабанщика были мертвы. И их колотушек-палиц нигде не видно. А ведь должны быть где-то здесь, поблизости. Впрочем, на поиски нет времени.

Бельгутай саданул по натянутой коже сабельной рукоятью.

Бум! Звук вышел отрывистый и негромкий.

Еще раз. И еще…

Бум! Бум!

Ничуть не похожий на сигнал тревоги звук.

Бельгутай ударил снова.

Бум!

Не то! Все равно – слишком тихо. Звук терялся в вое магического смерча.

Ладно… А если так? Бельгутай перевернул тяжелый барабан на бок. Выкатил из-за шатров. Покатил к склону холма.

На пути оказался ханец с двумя короткими кинжалами. Бельгутай толкнул барабан на него. Сбил противника с ног. Саблей рассек упавшему ханьцу горло. Подтолкнул барабан дальше.

Готово! Барабан покатился вниз, как огромное широкое колесо.

«Бу-ум-ум-ум-ум-ум-ум!» – загрохотало на склоне.

Барабан скакал на кочках и прыгал через трупы.

«Бу-ум-ум-ум-ум-ум-ум!» – гулко гудело его чрево.

Такой шум должны услышать.

Люди внизу, действительно, начали оглядываться на холм. Кто-то что-то кричал. Кто-то размахивал руками. Хорошо! Теперь-то подмога подойдет.

Видимо, противник тоже это понял. Враг навалился с новой силой, и Бельгутаю вновь пришлось поспешить на помощь хану.

Какой-то ханец с бритой головой и окровавленным лицом яростно атаковал телохранителей Огадая справа. Швырнув с обеих рук пучок коротких метательных ножей и свалив пару нукеров, он подхватил с земли копье с пышным бунчуком.

Копьем бритоголовый действовал умело. Видимо, немало тренировался с подобным оружием. Бунчук из конского хвоста выписывал в воздухе отвлекающие круги и петли. Листовидное острие разило метко и часто.

Упали еще два нукера.

Ханец наседал. Стремительные отбивы, уколы, прыжки, вращение, удары с двух концов копья.

И еще один…

Копье расчищало врагу дорогу к хану.

Огадай обнажил саблю. Но Бельгутай успел раньше! Преградил копейщику дорогу. Взмахнул своим клинком.

Противник отбил саблю влево. И – сразу – тычок… Длинный, резкий, словно бросок змеи. Наконечник мелькнула у самого горла. Бунчук хлестнул по лицу. Бельгутай едва увернулся от заточенного острия.

Рубанул снова. И опять копейное древко отбросило саблю. На этот раз – влево.

Еще укол, от которого вновь удалось уйти лишь в последний момент.

Третья попытка. Клинок, захлестнутый бунчуком, чуть не выскользнул из руки.

Нет, так дело не пойдет! Бельгутай подался всем телом влево, ложным маневром обманул противника, сам прыгнул вправо. И вперед. Резко сократил дистанцию. С силой рубанул не по древку даже – его стремительные движения трудно было уловить глазом – по обозначенной вращающимся бунчуком круговой петле. Под наконечник. Древко переломилось. Острие и бунчук отлетели в сторону.

В руках противника остался обрубок без стального навершия.

Вот так-то лучше! Бельгутай с облегчением вздохнул и… пропустил удар. Даже простая палка в руках ханьца оказалась опасным оружием. Желтолицый воин действовал древком без наконечника как боевым шестом.

Неожиданный тычок пробил защиту Бельгутая. Тупой конец копейного обрубка прошел между саблей и щитом, ударил под дых. Доспехов на Бельгутае не было. А поддоспешник не смог смягчить удар.

Ох-х! Желудок рванулся к горлу. Парализующая боль взорвалась где-то в районе солнечного сплетения. Стало нечем дышать. Бельгутай непроизвольно согнулся.

И тут же последовала целая серия стремительных, болезненных ударов с обоих концов копейного древка. Ударов настолько быстрых, что казалось не один человек, а сразу трое бьют одновременно.

По правому запястью. Сабля вывалилась из руки Бельгутая.

Под колено. Нога подломилась.

По спине. Боль затмила сознание.

По шее. Все тело словно сжали незримые оковы.

И еще – пока Бельгутай медленно, как в трясине, заваливался на темный песок – по затылку. Из глаз брызнули искры. Земля окончательно ушла из-под ног.

К счастью, ханец не стал тратить время на добивание Бельгутая. Или просто не успел его добить. Сабля Огадая расколола бритую голову. Хан, уже почти лишившийся охраны, сам вступил в бой.

Бельгутай попытался нащупать выбитую саблю и подняться на ноги. Какое там! Парализованное тело не слушалось. В чем причина? Магия? Нет, вряд ли. Просто проклятый ханец знал, куда следует бить, чтобы надолго обездвижить человека.

Бельгутай мог сейчас только лежать и смотреть. И он видел… Всё.

К Огадаю подскочил новый противник. Видимо, этот ждал подходящего момента. И – дождался! Ханец вертел в руках пару небольших железных крючьев с рукоятями-кастетами в виде вогнутых лезвий-полумесяцев. На лбу нападавшего поблескивала металлическая пластина на тонком ремешке. По форме пластина напоминала глаз.

Последний нукер-копейщик из ханской свиты попытался заслонить хана. Нападавший зацепил копье крюком и отвел его в сторону, сам скользнул вперед. Второй крюк ударил в шею телохранителя. Словно коготь вырвал кадык, разорвал артерии. Бросил хрипящего копейщика на землю. Хан оказался с противником один на один.

Огадай рубанул ханьца. Но тот явно ждал этого. Подставил под удар скрещенные крючья. Поймал клинок. Дернул крючья в стороны, беря саблю на излом. Крепкий клинок не сломался, но сабельная рукоять выскользнула из вывернутой ладони Огадая.

Рука хана метнулась к засапожному ножу-хутугу. Не успела. Один железный крюк клюнул Огадая куда-то в правое плечо. Хан вскрикнул. Рука, уже почти коснувшаяся ножа, повисла безжизненной плетью.

Второй крюк подцепил Огадая за ноги. Рывок… Хан упал. Противник набросился сверху. Сорвал шлем. Отшвырнув один из своих крючьев, нанес короткий и быстрый удар. Двумя пальцами. Куда-то в область шеи.

И Великий хан умер. Так, во всяком случае, показалось Бельгутаю в первый момент. Потом он увидел искаженное судорогой лицо Огадая. оскаленный рот, глаза, полные боли и ненависти. Нет, Огадай не мертв. Он тоже обездвижен.

А Хейдорх? Что стало с ним?

Бельгутай не мог повернуть головы, но, скосив глаза, все же увидел, что происходило у союзников. Тоже ничего хорошего.

К императору почти пробился миниатюрный ханец, вооруженный длинной цепью с тяжелым граненым наконечником на конце. Хотя нет, не ханец. Это был не воин-мужчина. Девчонка! Гибкая, юркая и стремительная, как дикая кошка. Тоже с налобной повязкой, на которой поблескивает металлический глаз.

Ловко вращая на цепи свой снаряд, она свалила двух телохранителей Хейдорха, схлестнулся с остальными.

Девчонка-воительница крутилась и вертелась, как безумный дервиш из хорезмийских земель. Она то подставляла под цепь руку, тем самым увеличивая скорость и резко меняя направление удара, то подсекала противников, то выбрасывала увесистое острие далеко вперед и, нанеся удар, тут же отдергивал груз к себе, не давая цепи запутаться во вражеских телах.

Проклятая девка раскручивала свое оружие в вертикальной и горизонтальной плоскости, не позволяя дотянуться до себя и сбивая с ног любого, кто оказывался на ее пути. Гремели щиты, звенел металл, хрустели кости…

В конце концов, девчонка расчистил дорогу к императору. Хейдорх, обнажив меч, попытался обороняться, но гудящая цепь захлестнула и вырвала клинок из его руки. А затем, словно змея, опутала и повалила на землю его самого.

Что нападавшие сделали с Хейдорхом, Бельгутай не разглядел. Но вскоре и германский император тоже лежал без движения на темном песке. Ханьские богатуры подогнали от коновязи двух лошадей. Пара мгновений – и поперек седел переброшены тела Огадая и Хейдорха. Двое из нападавших – тот, кто орудовал крюками, и девчонка, вооруженная цепью с грузилом, вскочили на коней.

Проклятье! Стиснув зубы, Бельгутай снова попытался встать. И снова не смог.

На вершину холма уже поднимались конные и пешие воины. Не зря, выходит, он скатил вниз барабан. Но все же подмога немного запаздывала.

Уцелевшие в стычке ханьцы ринулись в бой, прикрывая отступление двух всадников с ценной добычей. Их заслон, правда, смяли массой, но драгоценное время было потеряно.

Парализованный Бельгутай уже не мог видеть, как похитители галопом слетели с холма, огибая по широкой дуге урусского коназа-шамана.

Глава 10

Сквозь пронзительный вой колдовского смерча прорвался знакомый низкий звук. Кажется, где-то за спиной прогромыхал большой барабан Огадай-хана. Странно прогромыхал – громко, но бестолково. Это не похоже на сигнал. Но тогда в чем дело?

Тимофей оглянулся. А ведь точно барабан! Он скатился с вершины холма и повалился в темный песок где-то на середине склона. Уронили его там наверху, что ли? Свиты Огадая и Феодорлиха видно не было. И ничего не слышно из-за проклятого смерча. Судя по всему, хан и император отступили за шатры ставки. Или вовсе ушли за холм. Предпочитают не рисковать? Или просто берегут уши?

– Княже?!

Тимофей покосился на Угрима. Князь тоже должен был услышать барабан. Но никаких признаков беспокойства по этому поводу он пока не проявлял. Угрим даже не обернулся. То ли не мог. То ли не хотел. Князь был всецело поглощен битвой за Тропу и явно не желал отвлекаться. Но Тимофей время от времени поглядывал на холм. На всякий случай.

Оказалось, не зря.

Некоторое время спустя сзади появились два ханьских всадника. Он так и не понял, как они проникли в лагерь. Одно Тимофей знал наверняка: эти двое точно пришли не с Тропы. И это было уже посерьезнее оброненного барабана.

– Княже! – позвал Тимофей.

Угрим снова не счел нужным оборачиваться. Князя по-прежнему интересовал только магический поединок. Ну да, наверное, это было важнее.

А ханьцы между тем гнали коней на смешанные ряды татарских и латинянских воинов. Неужели надеются прорваться к Тропе? И что интересно, у них там переброшено поперек седел? Тюки какие-то, что ли? Тимофей присмотрелся. Нет, полоняне! И притом какие!

Когда всадники приблизились, Тимофей узнал в пленниках Феодорлиха и Огадая. Ну, крысий потрох, и дела творятся у них в тылу!

С холма за похитителями скакали еще несколько всадников. Татары, латиняне. Погоня.

– Княже! – в который раз уже позвал Тимофей.

И опять – никакого ответа от Угрима.

Зато ханьский колдун отреагировал незамедлительно. Бесермен протянул к беглецам руки. Завывающий вихрь устремился навстречу похитителям.

До сих пор смерч рвал в клочья лишь тех, кто пытался приблизиться к Тропе. Теперь же он атаковал сам. Смерч прошелся сквозь плотные ряды рыцарей и нукеров. Разметал конных и пеших воинов. Втянул в себя ханьских всадников. Поднял обоих в воздух. Однако не растерзал их, а оградил защитной стеной из пыли, песка, пепла, крови, плоти, перетертого железа и магии. Увлек за собой и коней, и наездников, и лежавшую поперек седел добычу.

Вихревые потоки отшвырнули в стороны пущенные вдогонку стрелы. Темная воронка была уже почти у самой Тропы, когда кто-то из воинов Огадая, гнавшихся за похитителями, выскочил ей наперерез. Кочевник крутнул над головой аркан.

Неужели безумец рассчитывает…

Точно! Смелый, но безрассудный поступок.

Бросок…

Петля аркана влетела в колдовской вихрь. Но ни захлестнуть, ни остановить никого она, конечно же, не смогла. Что может сделать аркан там, куда не проникают даже стрелы?

Прочная веревка из конского волоса намоталась на вращающееся воздушное веретено.

Рывок…

Татарского всадника сдернуло с коня вместе с седлом, к которому был привязан аркан. Нога степняка запуталась в стремени, и бедолагу поволокло по спекшемуся песку за гудящей воронкой.

Угрим вскинул руки. Но волшба почему-то не сорвалась с его пальцев.

Князь замер. Тимофей сжал кулаки.

Ну, бей же, княже! Бе-е-ей!

Странная заминка… Уходят драгоценные мгновения. Уходит враг. И утаскивает за собой пленников.

Все! Ушли. Ушел.

Утащил.

Ханьский колдун отступил на Тропу. Туда же втянулся и смерч. И всадники внутри него. И добыча всадников. И смельчак, заарканивший магический вихрь.

Пронзительный вой оборвался. Внезапно наступившая тишина оглушила и зазвенела в ушах.

Тропа закрылась.

А князь наконец-то нанес свой удар.

Поздно! Слишком поздно, княже!

Запоздалое Угримово заклинание подняло столб песка и пыли там, где еще пару мгновений зияла брешь в пространстве. Только от волшбы этой уже не было проку.

* * *

Чжао-цзы с холодной усмешкой смотрел на пленников.

Их было трое.

Один – степной кочевник, весь в крови, в изорванной одежде и исцарапанных доспехах, крепко связанный обрывками своего же аркана – лежал в стороне, у края башенной площадки. Честно говоря, он мало интересовал Чжао-цзы. Он попал сюда случайно благодаря своей глупости. Что может быть глупее, чем бросать веревку в колдовской вихрь?

А вот двое других…

Обездвиженные и парализованные, они лежали у его ног, подобно трупам. Однако трупами не были. Чуньси и Байши, доставившие пленников и стоявшие сейчас возле них, знают, в какие точки и с какой силой следует бить, чтобы человек остался жив, но не причинял хлопот. С опытными чародеями этот номер, конечно, не прошел бы. Их воля и концентрация способны противостоять любой боли.

Но эти двое не были ни колдунами, ни магами. Хотя, следует признать, оба держались достойно. Скованные болезненным параличом пленники тем не менее не выказывали страха. По крайней мере, Чжао-цзы не чувствовал испуга, а уж он-то знал толк в таких вещах. Чужой страх он всегда улавливал безошибочно.

Тот, что справа – приземистый и плотный, с покривленными от долгой верховой езды ногами – был, как и глупец с арканом, уроженцем северо-западных степей, откуда к Великой Стене неоднократно подходили бесчисленные орды кочевников. Другой, лежавший слева – бледнокожий, светловолосый, длинный и худощавый варвар, какие редко добираются до этих мест. Ну разве что в караванах рабов. У этого с лица сползла черная повязка, и вместо левого глаза зияла пустая глазница. Старая рана…

Ханьских наречий, конечно, не знали ни тот, ни другой. Чжао-цзы тоже не понимал их языка. Но это неважно. Когда непонятна речь, все скажут глаза. Если знать, как задавать вопросы и как выслушивать ответы. И как смотреть в глаза собеседника, чтобы у того и мысли не возникло обмануть или скрыть правду. И чтобы не оставалось потаенных мыслей.

Чжао-цзы склонился над пленниками, приподнял за волосы головы каждого, заглянул в глаза чужаков. Отсутствие одного глаза у бледнокожего пленника не мешало волшбе. Ведь другой глаз был на месте.

Чжао-цзы без особого труда открыл чужие мысли и некоторое время копался в чужой памяти. То, что он там нашел, его устроило вполне. А кое-что даже позабавило. Например, то, как легко эти двое поверили, что колдун-союзник поделится с ними бессмертием. Наивные! Люди любят обманываться сами не меньше, чем обманывать других.

Пальцы мага коснулись распростертых тел. Паралич отпустил пленников.

Два шумных выдоха. Тихие стоны сквозь стиснутые зубы. Оба сразу попытались встать. Однако подняться самостоятельно не получилось ни у кого. Руки и ноги варваров еще были сведены судорогой. Тела слушались плохо.

Пленники в ярости скрежетали зубами и извивались на каменных плитах, словно выброшенные на берег морские гады. Ладно, если им так хочется встать, можно помочь.

– Поднимите их, – кивнул Чжао-цзы своим «демонам».

Чуньси и Байши вздернули пленников на ноги.

Чжао-цзы снова смотрел в глаза чужаков.

«Я знаю, кто вы, – обратился он к пленникам на безмолвной колдовской речи, понятной всем троим. Чжао-цзы сделал так, чтобы она стала понятной… – Я теперь знаю о вас, хан и император, больше, чем знаете вы сами. Вы тоже кое-что знаете обо мне. Но вы знаете обо мне еще очень мало. И считайте, что вам сильно повезет, если вы не узнаете меня ближе».

Пленники быстро приходили в себя.

Бледнокожий одноглазый варвар, видимо, забыл, что он обезоружен. Непроизвольно, по старой привычке, потянулся к пустым ножнам. Но дернувшаяся было за мечом правая рука, не нащупав оружия, безвольно опустилась. Одноглазый разочарованно вздохнул.

Кочевник поступил по-другому. Быстро присел и попытался схватить рукоять ножа, торчавшую из-за правого голенища. Конечно, стоявший сзади Байши оказался проворней. Рука «лесного демона» молниеносно выдернула нож и отбросила его в сторону.

Металл отчетливо звякнул о камень.

«Можете считать себя моими гостями», – добродушно улыбнулся Чжао-цзы.

Кочевник, брызжа слюной, что-то злобно прокричал.

«Если хочешь убить нас, лучше сделай это сразу, проклятый колдун! – Чжао-цзы разобрал не его слова, но его мысли. – Иначе сдохнешь сам!»

Да, в душах этих двоих, действительно нет страха. И сердца этих двоих пылают ненавистью.

Чжао-цзы был холоден и спокоен.

«Пока я не собираюсь вас убивать, – мысленно ответил он. – И уж тем более я не намерен в ближайшее время умирать сам».

Чжао-цзы усмехнулся. Если… Нет, не если – когда ему удастся завладеть шестью Костьми Яньвана, это ближайшее время растянется на века и тысячелетия. Оно будет тянуться бес-ко-неч-но.

«Мои люди… – начал было одноглазый пленник, но сбился. Глянул на кочевника. Затем продолжил: – Наши люди рано или поздно возьмут эту Стену».

Мысли одноглазого не скакали, как дикие кобылицы в варварских степях, а чувства не бурлили, как гейзеры в горных долинах. Его беззвучная речь была спокойнее и сдержаннее.

«Ваши люди? – с искренним интересом переспросил Чжао-цзы. – Они верны вам настолько же, насколько мои – мне? Они пойдут ради вас на смерть? Вы уверены в этом?»

Степняцкий хан покосился на своего воина, связанного арканом. Что ж, вполне исчерпывающий ответ.

Одноглазый император был более многословным.

«Пойдут! – с вызовом бросил он. – Их поведут вассальная клятва, честь и долг…»

В долгих и путаных объяснениях сейчас не было нужды. Причины верности Чжао-цзы были не интересны. Его интересовала лишь степень верности.

«А что еще способны сделать ваши люди ради вас?» – спросил он.

«Всё!» – емко и коротко ответил кочевник.

«Все, что угодно!» – добавил бледнокожий.

Чжао-цзы удовлетворенно кивнул. В глазах пленников он не видел лжи.

«Это хорошо».

«Что хорошо?» – удивился его реакции кто-то из двоих. Чжао-цзы даже не стал разбирать, кто именно.

«Хорошо иметь таких верных людей, – довольно потер он руки. – Очень хорошо, если преданность, о которой вы оба говорите, действительно, переполняет сердца ваших слуг. Это будет хорошо и для меня и для вас».

«Что ты задумал, колдун?!» – а это, вне всякого сомнения, был хан кочевников.

«Узнаете, – ответил Чжао-цзы. – Скоро все всё узнают».

* * *

За тем, как Угрим врачевал Бельгутая, Тимофей наблюдал со стороны. Интересно, для чего князь хочет использовать татарского нойона на этот раз? Что хочет от него выведать? То, чему Бельгутай был свидетелем? Или у Угрима имеются на него другие планы?

Врачевание длилось недолго. Не понадобилась даже сила Черных Костей. Краткий заговор, долгий взгляд глаза в глаза, несколько прикосновений – и готово…

Вряд ли князь знал боевые секреты ханьских воинов, умевших точными ударами превращать человека в неподвижное бревно, но его магия была способна на многое. В ищерских землях и во всех окрестных княжествах не найдется целителя искуснее Угрима.

Нойон вскочил на ноги, как только обрел способность двигаться и говорить.

– Хан и император похищены! – выпалил Бельгутай по-татарски.

– С ним все в порядке, – Угрим поднялся, не обращая внимания на волнение степняка. – Будет жить.

– Тумфи! – возмутился Бельгутай, переводя взгляд с Угрима на Тимофея. – Я же говорю: их похитили. Объясни это своему коназу!

Магия, связывавшая Угрима, Феодорлиха, Огадая и Тимофея и позволяющая разноязыким собеседникам общаться без прямого участия толмача, сейчас не действовала: Бельгутай не входил в эту четверку. Тимофей на всякий случай перевел слова нойона.

Угрим повернулся к Бельгутаю.

– Я знаю, – сухо ответил князь, глядя на кочевника. – Знаю, что твой хан и германский император похищены. Мне все сказали твои глаза. Да и мои тоже кое-что видели. Криками своему хану ты уже не поможешь. Но обещаю, у тебя и у других верных слуг Огадая будет возможность за него отомстить. Можешь передать мои слова всем, кому сочтешь нужным.

Тимофей перевел речь князя на татарский.

Бельгутай кивнул в знак согласия. Полоснул ненавидящим взглядом по ханьской Стене.

Угрим отошел в сторону – к склону темного холма. Тимофей заметил слабую улыбку, скользнувшую по губам князя.

– Княже, – тихонько позвал он. – Ты ведь специально позволил ханьцам увезти Огадая и Феодорлиха, да?

– С чего ты взял? – А улыбка все не сходит с уст Угрима.

С чего он взял? Что ж… Он стоял рядом и наблюдал за князем в тот момент, когда колдовской вихрь втягивал свою добычу на Темную Тропу. И он заметил… По крайней мере, ему так почудилось…

– Мне показалось, ты промедлил с последним ударом.

– Показалось? – вполголоса переспросил князь. – Ты настолько силен в боевой волшбе, чтобы верить своим глазам и ощущениям?

Ни упрека, ни недовольства в его тоне слышно не было. Но это могло быть обманчивое впечатление.

Тимофей прикусил губу. Нет, он, конечно, не настолько силен в магии, чтобы, полагаясь только на свои чувства, судить о подобных вещах. Зато он уже достаточно времени провел возле сильного мага.

Несколько мгновений они молчали. Потом Угрим заговорил снова.

– Там были Огадай и Феодорлих, – тихо произнес князь. – Моя волшба могла их убить.

– Думаешь, они сейчас живы, княже?

– Не знаю, – пожал плечами князь. – Но я не хочу, чтобы меня считали виновным в их смерти.

Угрим огляделся вокруг.

– Мне не нужно, чтобы татары и латиняне меня возненавидели. Будет лучше, если воины хана и императора обратят свой гнев против моего врага. Так мы скорее возьмем Стену.

Тимофей промолчал. Вот ведь крысий потрох, а! Угрим во всем умеет находить выгоду. Порой это начинало пугать.

– К тому же, – снова улыбнулся князь, – я больше не нуждаюсь ни в Огадае, ни в Феодорлихе. От них сейчас больше помех, чем пользы. Ханьский колдун, сам того не ведая, оказал мне услугу, избавив меня от этих чванливых глупцов. У любого тулова должна быть одна голова, у любой рати должен быть один военачальник. Когда придет время решающей битвы, это будет особенно важно.

«Да, наверное», – вынужден был признать Тимофей. Он вспомнил недавние разногласия по поводу ночного штурма. Командовать войсками напрямую, без посредников, которым не было и не будет веры, в самом деле, удобнее и разумнее. Вот только одного Тимофей никак не мог понять.

– Зачем бесерменскому чародею понадобились Огадай и Феодорлих? – спросил он.

– Видать, зачем-то понадобились… – Угрим перестал улыбаться. Похоже, князь тоже не понимал до конца своего противника, и это беспокоило Угрима. – Причем понадобились настолько, что ханец протянул сюда Темную Тропу, напал на лагерь и пожертвовал сотнями своих воинов.

Тимофей нахмурился:

– Пожертвовал? Я полагал, вылазка нужна была бесерменам, чтобы завладеть Костьми.

– Я тоже так полагал. Вначале. Но ханьский колдун оказался не настолько глуп, чтобы с двумя магическими кристаллами всерьез пытаться захватить в открытом бою три. Он привел своих панцирников по Тропе для того лишь, чтобы отвлечь внимание от другого отряда, обошедшего наш лагерь с тыла.

Ага, обошедшего… И перебившего стражу. И растворившегося среди воинов переполошенного стана. И проникшего к ставке хана, императора и князя. И атаковавшего сзади. И пробившегося сквозь охрану из опытных латинянских рыцарей и татарских нукеров. И вырвавшего Огадая и Феодорлиха у верных телохранителей. Судя по всему, в этом отряде были лучшие воины ханьцев. А лучших воинов не посылают выполнять пустяковые задания. Хан и император – вот, что было главной целью ночной вылазки. Ну а Тропа…

– Темная Тропа позволила похитителям Огадая и Феодорлиха отступить к Стене, – продолжал князь, словно читая мысли Тимофея. – Для этого она и была нужна. Поэтому бесерменский маг так долго и упорно ее удерживал.

Угрим вздохнул.

– Уж не знаю, зачем ему потребовались хан и император, и что бесермен надеется от них выведать. Они знают мало и не принесут особой пользы. По крайней мере, от Арины ханьский колдун получит больше ценных сведений, чем от Огадая и Феодорлиха, вместе взятых.

– Если Арина захочет отвечать на его вопросы, – рассудил Тимофей.

– Да, – задумчиво кивнул Угрим. – Если захочет. Видимо, пока она не хочет. Но это, – князь снова улыбнулся. – Это для нас, скорее, хорошая новость, чем плохая.

– Коназ! – вдруг раздался сзади знакомый голос.

Угрим и Тимофей обернулись.

Неподалеку стояли татарские нойоны, темники хана, знатные имперские рыцари, князья, герцоги… Все вперемежку. Военачальники, советники и ближайшие помощники Огадая и Феодорлиха смотрели на Угрима хмуро, но без вражды.

Впереди – Бельгутай. Похоже, он являлся сейчас представителем делегации. Бельгутай говорил за всех.

– Коназ, мы ждем твоего приказа. Веди нас на Стену.

Пауза. Недолгая, впрочем.

Снова пришлось переводить. Хотя, как показалось Тимофею, князь и без того уже знал, чего от него хотят. Скорее, это нужно было тем, кто пришел к князю. Кого привел Бельгутай.

«Интересно, а как они сами-то умудрились договориться между собой?» – подумал Тимофей. Видимо, среди татар и латинян нашлись другие толмачи. А может, дело в другом: когда людям очень нужно понять друг друга и когда появляется общая цель, затмевающая все остальное, даже бывшие враги способны прийти к соглашению без помощи переводчиков и без посредства колдовских чар.

– Великий хан и германский император должны быть или освобождены, или отомщены этой ночью, – закончил Бельгутай свою краткую речь.

Тимофей перевел и эти слова.

– Видишь, Тимофей, – негромко обратился к нему Угрим, – они уже готовы выполнять мои приказы. Более того, я стану их злейшим врагом, если откажусь от командования. Мне даже не потребовалось использовать магию, чтобы подчинить себе чужих воинов.

Угрим улыбнулся.

– Забавно, правда? Огадай и Феодорлих не хотели штурмовать ханьскую Стену ночью, но кто сейчас помнит об их воле? Что ж, будем ковать железо, пока оно не остыло.

Угрим шагнул к Бельгутаю и стоявшим за его спиной военачальникам.

– Готовьте свои отряды к штурму. Сегодня в атаку пойдут все, – переводил слова князя Тимофей. И на татарский, и на немецкий.

Снова ударили барабаны, снова взвыли трубы…

– Этой ночью они будут драться особенно хорошо, – усмехнулся Угрим, глядя сверху на выстраивающиеся под темным холмом войска. – Слепая верность чужих слуг бывает очень полезна, Тимофей. Ее всегда можно использовать для достижения своих целей. Особенно, если никто этому уже не мешает.

Теперь Тимофей понимал, для чего Угрим возился с парализованным Бельгутаем. Князь разглядел пользу в татарском нойоне, не сумевшем защитить своего хана.

* * *

Из лагеря осаждающих донесся грохот барабанов и вой труб.

– Учитель! – Байши бросил тревожный взгляд за башенные зубцы. – Варвары опять готовятся к штурму.

В самом деле, под темным холмом начиналось движение.

– Пусть готовятся, – ответил Чжао-цзы. – Это неважно. Уже неважно.

«Это идет твоя смерть, колдун», – осклабился хан кочевников.

Чжао-цзы улыбнулся ему в ответ:

«Смерть подождет, – в его безмолвной речи не было волнения. – Я уж как-нибудь со смертью договорюсь. Да и мои воины сумеют ее остановить».

«Вы не сможете победить в этой битве, – император варваров смерил Чжао-цзы пренебрежительным взглядом. – У вас недостаточно сил, чтобы долго держать оборону. И если ваша проклятая Стена падет…»

«Мы все равно победим, – заверил его Чжао-цзы. – Мы – хань, мудрый, просвещенный, цивилизованный и избранный богами народ Срединной империи. А вы – презренные фань, – Чжао-цзы скривил губы, – варвары-чужеземцы, тупые дикари с окраин мира. Так за кем же будет победа?»

Император отвернулся, стиснув зубы и едва сдерживая гнев. Хан, яростно сверкнув глазами, прорычал что-то неразборчивое. Похоже, ни один из пленников не согласен был признавать себя диким варваром. Что ж, их заблуждение – это их проблема.

«Будем считать нашу беседу законченной, – объявил Чжао-цзы. – Мне еще нужно встретиться кое с кем из ваших слуг».

Настороженные взгляды. Непонимание.

«С самыми верными из них, – подсказал Чжао-цзы. – С теми, которых вы не привели сюда…»

Ага, кажется, вспыльчивый хан начал, наконец, кое-что понимать.

«Которых оставили в другом месте».

Да и одноглазый император бледнокожих варваров тоже, вон, притих и призадумался.

– Уведите их со Стены, – Чжао-цзы кивнул «демонам» на варварских вождей. – И стерегите каждого так, как стерегли бы мою жизнь.

– А что делать с этим, учитель? – Чуньси указала взглядом на пленника, связанного арканом. – Прикажешь его убить?

Надо же, он и забыл о третьем варваре!

– Нет, его убивать не нужно, Чуньси, – качнул головой Чжао-цзы. – Пока не нужно.

Раз уж судьба подарила еще одного пленника, зачем идти против мудрого провидения? К чему торопиться?

– Он нам еще пригодится.

Третьего чужеземца тоже можно было использовать. И Чжао-цзы даже знал как.

Глава 11

На этот раз западных варваров не остановили ни стрелы, ни снаряды камнеметов, ни боевая магия.

Вражеский колдун прикрывал свои войска невидимым щитом и пытался – безуспешно пока, впрочем, дотянуться до Чжао-цзы. Чжао-цзы тоже защищался и нападал. От противодействующих друг другу заклинаний и сталкивающихся магических волн над Стеной и перед ней пылал воздух.

Колдовской огонь и пламя зажигательных смесей, перебрасываемых за Стену, освещали передовые вражеские отряды. Из задних рядов штурмующие снова подтаскивали лестницы. Неприятельские стрелы сыпались нескончаемым дождем, и Чжао-цзы не успевал останавливать и отклонять их все.

Противник наступал, не ломая строя, ощетинившись копьями и прикрывшись щитами. Видимо, наученные горьким опытом варвары ожидали очередной вылазки из Стены и были готовы с ходу вдавить ее защитников обратно в кладку.

Однако все это – напрасные предосторожности. Для полноценной вылазки у Чжао-цзы уже не хватало людей. Враг оказался слишком силен, чтобы снова вступать с ним в открытое противостояние. Вести своих воинов через Стену Чжао-цзы не собирался. Насчет Великой Стены у него были другие планы.

Положив руки на каменные зубцы, Чжао-цзы некоторое время вслушивался и вглядывался в Стену. Полуживая колдунья, погребенная в камне под его ногами, была уже выжата почти полностью. Ее душа почти слилась с мраком Диюйя. Конечно, почти – это еще не совсем, но…

Но, во всяком случае, то, что ему было нужно, Чжао-цзы уже получил от пленницы. А Стена получила дополнительную силу. И получит еще. Немного, но получит. Потом. Чуть позже. Когда старая, главная, исконная сила ее будет выплеснута наружу.

А выплеснуть придется…

Тьма и призраки Диюйя, выпущенные из Стены, должны будут заслонить от взора вражеского колдуна Тропу, которую Чжао-цзы намеревался открыть для себя. Заслонить, отвлечь и подольше задержать противника – вот их задача. По расчетам Чжао-цзы, времени должно хватить.

Он бросил быстрый взгляд назад. Удовлетворенно улыбнулся. Отрадно все-таки, когда твои распоряжения выполняются так быстро и четко.

Небольшой отряд всадников уже ждет его под башней. Линь гуй, готовые идти за своим учителем куда угодно и притом идти до конца, смотрят наверх, как верные псы.

Поперек седел Байши и Чуньси лежат со связанными за спиной руками и с мешками на головах бледнокожий одноглазый император западных варваров и хан кочевников. Еще один «лесной демон» повезет третьего пленника.

Четыре вьючные лошади нагружены плетеными корзинами с железными снарядами тэ-хо-пао. Шары небесного грома, до отказа набитые огненным порошком хуо-яо, тоже необходимы для осуществления задуманного…

Один конь в отряде оседлан, но без седока. На нем отправится в путь сам Чжао-цзы. Что ж, тут все в порядке. А там, снаружи?

Враг уже вплотную придвинулся к Стене. К зубчатому гребню поднимались лестницы. Иноземные воины были полны отваги и решимости.

Но варвары еще не знали, с кем и с чем им скоро придется иметь дело.

Чжао-цзы раскинул руки в стороны и выкрикнул заклинание. Он стягивал к подвергшемуся атаке участку всю скрытую мощь Стены. Стягивал, стягивал, стягивал…

Стянул. Выпустил.

Отпустил.

На этот раз – целиком. Полностью. В прямом смысле отпустил. В самом прямом.

Его волшба теперь не использовала мертвую силу, вмурованную в Стену и слившуюся с ней, она высвобождала ее.

Для этого не требовалось много времени и больших затрат магической энергии. Нужно было просто открыть путь тому, что само давно рвалось наружу. Очень давно – века и тысячелетия назад.

Нужно было лишь дать выход тьме и призракам Диюйя и направить их в нужную сторону. Дальше все пойдет само собой.

Нет, уже шло. И это уже не остановить. Стена выплескивала наружу то, что было в ней скрыто.

Воины, толпившиеся на боевых площадках, в ужасе смотрели вниз.

Несколько мгновений чудовищной тишины, опустившейся на поле битвы, а после…

Снизу закричали. Дико. Страшно.

Вот теперь можно было…

Чжао-цзы отступил от внешних зубцов башни к внутренним ограждениям. Взмахнул руками, открывая свою Тропу…

Да, теперь можно было уходить.

Тропа Диюйя разверзлась в песке, подобно бездонному провалу. Залитая мраком и слабо подсвеченная мерцающими разноцветными искрами яма с неровными краями была похожа сверху на бурлящее смоляное озерцо. Ее внезапное появление напугало коней, но ожидавшие Чжао-цзы «лесные демоны» сумели удержать скакунов на месте.

Еще одно слово, еще один знак – и он вырвал из каменной плиты магические кристаллы с Костьми Яньвана. Больше Великой Стене их сила не понадобится. Чжао-цзы оставлял Стене другой источник силы – пленную колдунью, погребенную в кладке. Слабенькая, конечно, подпитка, но и она на некоторое время задержит врага.

Притопнув ногой по плитам, Чжао-цзы отдал Стене последний приказ. Он велел ей взять из колдуньи все, что еще можно было взять, пока призраки Диюйя сдерживают штурмующих. И распорядился о том, как использовать взятое.

Чжао-цзы вложил магические кристаллы в приготовленные заранее мешки из толстой кожи. Затянул покрепче завязки. Вот так…

Тратить время на спуск по лестнице он не стал. Схватив покрепче кожаные торбы, Чжао-цзы бросился с башни вниз.

Хлопнули на ветру полы зеленого плаща.

– За мно-о-о-о… – разнесся призыв мага.

Бездонная брешь в песке поглотила его. Тропа Диюйя оборвала крик.

Но приказ был услышан и понят.

Всадники-«демоны», ждавшие под башней, тоже направили своих коней в черное искрящееся ничто. Потянули за собой упирающихся вьючных лошадей с тяжелой поклажей и оседланного жеребца без седока.

Первыми в черную бездну провалились Байши и Чуньси с увязанными, подобно тюкам, пленниками. А когда во мраке исчезла последняя конная фигура, Тропа закрылась.

Ханьские воины, оставшиеся на Стене и под Стеной, не были посвящены в планы Чжао-цзы. У них был приказ защищать Стену так долго, насколько это возможно.

Чжао-цзы обещал своим воинам скоро вернуться. Обещал, не собираясь выполнять обещанного. Но это было уже не важно. В конце концов, все смертные умрут. И враги, и друзья. И подлые предатели, и верные слуги. Выживет лишь тот, кто сумеет обрести бессмертие.

А вот кто его обретет? Только это было по-настоящему важно. Только это сейчас волновало Чжао-цзы.

* * *

Бельгутай увидел, как на верхнем ярусе Стены в пыльной серой кладке возникло темное пятно. Пятно быстро расплылось, расширилось, обратилось в черную – чернее ночи – кляксу с ломаными краями.

Оно было похоже на брешь, пробитую тараном или ядром тяжелой метательной машины. Вот только прочные толстые стены не ломаются без шума. Да и не было у штурмующих ни таранов, ни камнеметов.

И такого непроглядного мрака за ханьской Длинной Стеной не было тоже. А вот в Стене… А вот внутри нее…

Рядом с первым проломом открылся второй.

И третий, и четвертый…

Бреши возникали одна за другой, наслаивались одна на другую, сливались одна с другой, изъязвляли Стену, подобно пчелиным сотам. А впрочем…

Бельгутай присмотрелся внимательнее. Да нет же, никакие это не бреши. На самом деле целостность Стены не была нарушена. Просто множество черных пятен покрывали ее поверхность. Чернота их была полной, абсолютной, беспросветной, как на Темной Тропе. Только в этой тьме не сияли путеуказующие огоньки.

Чернота разливалась по всему участку Стены, к которому подошли отряды штурмующих. Она растекалась от зубчатого гребня до подножия кладки. А потом…

Потом из сплошной черноты появились ОНИ. Такие же черные.

Первая колышущаяся фигура выдвинулась из мрака высоко над землей – под самыми зубцами. Словно выдавленная Стеной, странная фигура на миг зависла в воздухе, удерживаемая темной нитью. Потом нить лопнула. Но черный силуэт не упал, против ожидания Бельгутая, а плавно опустился вниз.

К тому времени, как ноги существа коснулись земли, почерневшая внешняя поверхность Стены уже вся была похожа на копошащийся муравейник. Сотни, тысячи неторопливых и молчаливых фигур покидали Стену. Беззвучно лопались пуповины, связывавшие их с кладкой. Бесшумно отрывались от нее все новые и новые черные призраки.

Кто-то медленно скользил по воздуху сверху вниз, кто-то сразу ступал на землю. Кто-то поднимался из-под присыпанного песком основания Стены.

«Демоны! – ужаснулся Бельгутай. – Ханьские демоны!»

Как-то забылось о том, что Огадай, захваченный врагом, должен был отбит или отомщен. Обо всем на свете забылось в эту минуту.

Вокруг стало неестественно тихо. Из рядов штурмующих не доносилось ни звука. Замолчали и вражеские воины на Стены. А то, что валило из почерневшей кладки, и вовсе не производило шума.

Сверху перестали сыпаться стрелы. Защитники Стены наблюдали за происходящим с таким же ужасом, что и подступившие к ней отряды.

Длинная Стена стала подобна ненадежной прохудившейся запруде, из которой сочатся ручейки. Множество маленьких ручейков, которые сливаются в единый поток.

И вот уже – плотина прорвана!

С черной Стены на головы штурмующих низвергся сплошной призрачный водопад переплетенных друг с другом темных фигур. Зловещий поток этот нес с собой ужас и непостижимую тишину мертвых Темных Троп.

У нелюдей (людьми ТАКОЕ быть никак не может!), порожденных Стеной, не было оружия. Они наступали медленно и неторопливо, их строй был неровен. Собственно, у них вообще не было строя. Они двигались, как вода в половодье, вышедшая из берегов.

Черная волна захлестнула первые ряды штурмующих.

И тишины не стало. Крики, визг и вой разорвали воздух.

Кричали не ТЕ, из Стены. Кричали люди, на свою беду подошедшие к проклятой Стене слишком близко.

Волна темных демонов надвигалась, погребая под собой воинов Феодорлиха и Огадая. Кто не успевал отступить, падал замертво.

А между тем темные фигуры ничего не делали. Они просто шли. Вернее, скользили над землей. Молча, бесшумно, словно несомые ветром. И убивали тем лишь, что проплывали мимо.

Бельгутай почувствовал их гиблое дыхание за несколько шагов от себя. Сначала – легкое прохладное веяние. Потом – резко нахлынувшую стылость. Сердце сдавили невыносимая тоска и щемящая боль.

А ОНИ шли и шли. Черные-пречерные, словно вымазанные в копоти, нагие, невысокие, с едва угадывающимися щелочками глаз на безволосых и бесстрастных лицах. Сама Смерть, казалось, заглядывала в душу через эти прорези.

Да это и была Смерть, ибо те, кто вышел из Нее, Ее же и несли с собой.

Бельгутай не побежал сразу, как делали многие, кто мог бежать, у кого в возникшей давке было место, куда бежать, и кому еще повиновались ноги. Пересилив себя, он вступил в бой.

Впрочем, боем это назвать было трудно.

Бельгутай пятился, стараясь избежать прикосновений к демонам Стены и внимательно следя за тем, чтобы темная волна не обогнула его ни справа, ни слева. Чтобы, не приведи Тэнгри, не захлестнула, как уже случилось с теми, кто стоял впереди.

Он рубил тварей, во всю длину выбрасывая руку с саблей, но кривой заточенный клинок проходил сквозь темные фигуры, не причиняя им вреда. Оружие ковалось, чтобы нести смерть существам из плоти и крови, а эти… И плоть, и кровь, и кость их давно истлели и стали частью Стены, из которой они исходили. А то, что осталось, слишком долго служило властителю царства мертвых Эрлик-хану, чтобы быть убитым обычным железом.

Такого противника невозможно было одолеть без колдовства. А Бельгутай колдуном не был. Единственное, что ему оставалось – это отступать вместе со всеми.

Отмахиваясь саблей и борясь с усиливающимся холодом, постепенно сковывающим грудь и члены, он пятился спиной назад.

Но двигаться становилось все труднее.

Под натиском нелюдей с душераздирающими криками падали живые люди. И переставали жить. Бельгутай шатался, сам готовый вот-вот упасть. Ноги не держали. Тело деревенело от холода.

«Где же урусский шаман?!» – беззвучно взывал стынущий разум. – Где его хваленое колдовство?! Где сила проклятых Черных Костей, ради обладания которыми нужно столько смертей?! И – таких смертей!»

* * *

Это не было похоже на вылазку ханьцев.

ЭТИ не проходили сквозь Стену, не шли с той стороны на эту. ЭТИ выходили ИЗ Длинной Стены. Вынося с собой часть навьего мрака, что веками крепил кладку.

– Княже… – побледневшими губами прошептал Тимофей. – Это же…

– Да, – отрезал князь. – Умертвия, вмурованные в Стену. Ханьский колдун призвал их сюда всех. И…

Угрим хмурился. Тимофей ждал.

– И он выпустил всех их против нас! – выдохнул, наконец, Угрим.

Тимофей смотрел на князя с изумлением. В глазах и словах могущественного, уверенного в себе ищерского волхва промелькнуло что-то похожее на… Нет, вряд ли это был страх. Но растерянность, но непонимание, но смятение. Да, это все было.

Угрим вскинул руки над Черными Костьми. Быстро сотворил заклинание. Выставил ладони перед собой.

Плотный ком синего пламени взбух там, где волна темных призраков давила смешавшийся строй татар и латинян. Синяя вспышка разрослась и лопнула, словно пузырь, не задев живых, но ударив по мертвым.

Пробила брешь в сплошном вале черных фигур. Рассеяла без следа часть их. Увы, слишком малую часть. И тут же сама без остатка растворилась в копошащейся темной массе.

Тимофей хорошо знал, на что способно колдовство Угрима. Но сейчас… Даже боевая волшба ищерского князя-волхва, даже его волшба, подкрепленная силой трех Костей, не могла остановить такого врага.

Угрим ударил еще раз.

Еще одна вспышка. Еще одна брешь…

Но слишком узкая. Но ненадолго.

Освободившееся место заполнила новая волна тварей, вышедших из Стены. И – словно ничего не произошло.

Навий мрак, воплощенный в тысячах темных фигур, не спеша растекался от Стены. Все дальше, дальше. Тысячи призраков становились десятками тысяч, может быть – сотнями. А может быть, их было еще больше. Трудно даже приблизительно оценить количество врагов, сливающихся друг с другом и двигающихся сплошным монолитным валом.

Неровными рядами бесшумно и неторопливо шли те, кто века назад был вмурован в кладку, чей прах был раздавлен камнями и утрамбованной глиной, чья плоть и чьи кости смешались с пылью, но чья суть, слитая со смертью и сплавленная с древней магией, обрела вторую жизнь.

Навья рать наползала, сминая и умерщвляя любого, кто не успевал убраться с ее пути. И казалось, нет спасения. Казалось, безмолвное мертвое воинство рано или поздно погребет под собой всех живых. Достигнет лагеря осаждающих, перевалит через одинокий холм Угрима и растечется, подобно заразе, по миру.

Так казалось. Но вышло иначе.

Чем дальше отдалялись от Стены темные призраки, тем более зыбкими и размытыми становились их очертания. Непроглядно черные вначале, они постепенно серели, бледнели, становились полупрозрачными.

Прозрачными…

Они словно утрачивали свою силу.

Зато удары Угрима несли все большее опустошение. Пробитые княжеской волшбой бреши становились шире. Синий огонь сотнями выжигал темных фигур и угасал далеко не сразу. Пламя цвета ясного полуденного неба яростно бушевало в ночи и растекалось по навьему воинству.

Натиск тварей ослабевал. Рваные раны в их плотной массе не успевали затягиваться. Да и сами призраки Стены двигались совсем уж медленно и вяло.

А потом и вовсе остановились. Словно уставшие и измученные долгой дорогой. Словно не имея сил сделать еще хотя бы шаг.

Они стояли, тихонько покачиваясь под порывами ветра. Многие призраки, отошедшие от Стены особенно далеко, исчезали сами собой, без какого бы то ни было участия Угрима. Постепенно начинали растворяться и другие, кто остановился поближе к Стене. Темные силуэты таяли, словно грязный снег под весенним солнцем. Призраки обращались в пустоту прежде, чем до них добиралось синее колдовское пламя.

Это было совсем уж странно. Тимофей недоуменно оглянулся на князя. И едва не отшатнулся – настолько страшным показалось ему в тот момент лицо Угрима.

– На штурм! – неожиданно взревел князь.

Редко, очень редко Угрим кричал ТАК.

– Все на штурм! Все!

Он, действительно, бросил в бой все силы. Разом. Не оставляя резервов.

Охваченные синим пламенем, рассеянные, разбросанные, исчезающие буквально на глазах темные фигуры теперь вряд ли могли помешать штурму. И если подождать еще немного, пока подступы к ханским укрепления очистятся окончательно…

Угрим ждать не хотел.

Татарские и латинянские отряды, выстроившись клиньями и колоннами, целя в бреши между темными группками истаивающих призраков, вновь двинулись к ханьской Стене.

Князь приказал подвести коней для себя и Тимофея. Вернее, для себя, Тимофея и Черных Костей. Это могло означать только одно: Угрим намеревался лично принять участие в штурме.

Значит, происходило что-то важное, чего Тимофей пока не мог понять.

– Зачем? – шепот князя, выцеженный сквозь зубы, был едва различим.

Тимофей удивленно взглянул на Угрима.

– Зачем он выпустил силу Стены?

Тимофей смотрел на Угрима и молчал. Самое разумное было сейчас просто молчать.

Князь говорил, не обращаясь ни к кому конкретно. Он просто не в силах был справиться с чувствами. Что с ищерским волхвом случалось крайне редко. Чего с ним почти не случалось.

– Сила Стены – в Стене, – доносилось до ушей Тимофея тихое бормотание князя. – Вне Стены сила слабеет и рассеивается без следа, как песок, уходящий сквозь пальцы.

Угрим шумно вздохнул:

– Тогда за-чем?!

Хм, а действительно, зачем? Тимофей, прислушивавшийся к словам князя, наконец, осознал их в полной мере.

Сила Стены – в Стене. Сила Длинной Стены крылась в темных фигурах, которые были брошены на штурмующих. Но чего добивался ханец, выплескивая ее наружу? Что это? Жест отчаяния или хитрость. Бесермен выпустил мертвых стражей Стены, чтобы…

Чтобы… Чтобы…

Нет, ни одолеть, ни остановить врага желтолицый колдун так не мог. И наверняка ведь он знал об этом. Значит, ханец хотел другого. Просто задержать. Выиграть время просто. А вот зачем? Для чего?

* * *

Чжао-цзы вел отряд по чужому лесу. Лес был густой, непроходимый, но широкие тропы, а кое-где – и целые просеки, проложенные многотысячной армией, не так давно побывавшей в этих глухих местах, облегчали движение.

Чжао-цзы покосился на бледнокожего императора западных варваров, увязанного поперек седла Чуньси. Именно императорские войска пробили дорогу в непролазных зарослях. За что им большое спасибо.

По протоптанному пути отряд ехал довольно споро. Припасов линь гуй с собой не брали и везли лишь легкое оружие. Снаряжения – минимум. Из груза – только три пленника, два кристалла с Костьми Яньвана, несколько факелов, да шары тэ-хо-пао, покачивающиеся в плетеных сетках вьючных лошадей.

Конечно, магия могла бы значительно ускорить их продвижение, но сейчас Чжао-цзы избегал даже слабого колдовства. Даже самого слабого. Магические кристаллы – и те были наглухо увязаны в толстых кожаных сумках, чтобы случайно не коснуться их и не пробудить ненароком скрытую в Костях силу.

Тропа Диюйя перенесла их от Великой Стены до той незримой границы, за которой любое магическое действо непременно привлекло бы внимание противника и открыло ему тайный замысел Чжао-цзы. Дальше они должны были пробираться сами, полагаясь лишь на силу, скорость и выносливость коней.

Что ж, для этого перехода Чжао-цзы приказал отобрать самых быстрых и выносливых животных.

Через некоторое время лес закончился. Они выехали на открытое пространство.

Это была ровная пустошь, напрочь лишенная деревьев и кустарников. Равнину рассекала надвое неторопливая извилистая река. Над рекой возвышался широкий каменный мост на неровных толстых опорах. И на пустоши, и на реке, и на мосту лежали явные следы магического воздействия, а земля вокруг была пропитана смертью.

Смерть ощущалась везде, как бывает на местах великих битв и массовых захоронений. Природа никак не могла сотворить такого. Такое под силу только людям и колдовству.

Впрочем, было здесь кое-что еще.

Кое-что более впечатляющее, что сразу притягивало взор.

* * *

Яркие синие вспышки больно резали по глазам, но ничего желаннее этого слепящего света для Бельгутая сейчас не было. Колдовское пламя урусского шамана гнало прочь холод смерти и возвращало телу живительное тепло. Боевая магия расчищала пространство, заполненное черной нечистью. Магия давала время и возможность отступить.

Некоторое время темные фигуры, пожираемые синим огнем, еще упрямо лезли вперед. Но вскоре демоны Стены начали обессиливать. Их и без того неторопливые движения стали вовсе медленными и неуклюжими, их губительное дыхание, от которого сердце смерзалось в холодный комок, оборвалось. И, в конце концов, сами призраки замерли на одном месте и сделались неподвижными, как Стена, из которой они вышли.

Пламя Угрима прожигало в плотных рядах широкие проходы, и проходы эти уже не заполнялись новыми демонами. Но не только и даже не столько волшба уруса убивала их. Расколотая темная орда рассеивалась сама собою. Темные фигуры испарялись, как вода, пролитая на раскаленные камни очага. Плотные группки неподвижных призраков, правда, еще преграждали путь к ханьской Стене, но обойти их уже не составляло труда.

Под рев труб и грохот барабанов к Длинной Стене двинулась вся армия осаждающих.

Пешие и конные отряды огибали темные островки нечисти.

Бельгутай обратил внимание на двух всадников, мчавшихся по широкому проходу между воинами Феодорлиха и нукерами Огадая. Оба неслись так, как не может скакать даже самая быстроногая лошадь. Земля будто толкала коней в копыта, придавая им дополнительную скорость. Каждый скачок был вдвое-втрое длиннее обычного конского скока. Конечно, без колдовства здесь не обошлось.

Первым всадником был урусский коназ-шаман в развевающемся красном плаще. Вторым – толмач Тумфи, придерживавший седельные суммы, из которых тускло поблескивали кристаллы с Черными Костьми.

Странно, очень странно… До сих пор Угрим-коназ не покидал своего холма. И вот, пожалуйста: несется к Стене, расшвыривая волшбой тех, кто не успевает сам убраться с его пути.

Ханьцы засуетились. Сверху полетели стрелы. Вражеские лучники и арбалетчики пускали их почти не целясь, лишь бы больше, лишь бы быстрее.

С башен и из-за Стены ударили метательные машины.

Штурмующие ответили. На боевые площадки и переходные галереи густо посыпались стрелы. Стрел было много. Тучи! Впрочем, отнюдь не состязание стрелков должно решить исход этой битвы. Другое…

Бельгутай почему-то не замечал вражеского мага. Зато он хорошо видел, как Угрим вырвался вперед и осадил коня у самой Стены. Жеребец застыл под колдуном, подобно камню. Конь стал столь же неподвижен, как недотаявшие еще темные призрачные фигуры.

Рядом с Угримом остановился конь Тумфи. Дернулись крепко увязанные седельные суммы. Магические кристаллы чуть не полетели на песок. Да и сам всадник едва усидел в седле.

Из-за крепостных зубцов в урусов полетели стрелы. Впрочем, все они скользили в стороны, не причинив вреда ни колдуну, ни его помощнику. Угрим поднял руки, взмахнул ладонями, развел их в стороны.

Магический удар пришелся по каменным зубцам. Вернее, по пространству за ними. Страшный удар.

Урусский коназ-шаман разлил по Стене волну колдовского пламени. На этот раз пламя было не цвета неба, а цвета крови.

Испятнав ночь жгучими брызгами и искрами, ревущий огонь прошелся по Стене вправо и влево – от той самой башни, на которой прежде творил волшбу ханьский чародей.

Горящих и вопящих защитников, как пылинки, смело сразу с двух стенных пролетов. Изломало и сбросило вниз две или три метательных машины…

А Угрим, похоже, не собирался останавливаться.

Еще один взмах руками – и пламя, извиваясь широкими багровыми лентами, выплеснулось куда-то за Стену. По ту ее сторону. Теперь крики боли и ужаса доносились оттуда. Что там творилось, видно не было. Только огненные языки поднимались выше зубчатого гребня Стены.

Ответного удара почему-то не было. Ханьский чародей бездействовал. Даже не показывался на глаза. То ли пережидал, то ли собирался с силами, то ли прятался.

Колдовское пламя на Стене погасло так же быстро, как и возникло. Ушло, схлынуло в глину и камни без следа, без копоти и без дыма. С соседних пролетов на расчищенный участок тут же потянулись ханьцы. Отважные воины, не устрашенные участью соратников, спешили занять опустевшие места у бойниц. Однако противник не успел восстановить оборону.

Глава 12

Тимофей ничего не понимал. Ну, то есть совершенно, ровным счетом ничего! Угрим заливал Стену огненной волшбой, а ханьцы отвечали только стрелами. Нигде не было видно знакомого зеленого плаща, и, похоже, княжеской магии не противостояли ханьские чары. Угрим колдовал беспрепятственно и безнаказанно.

Князь легко отклонял вражеские стрелы, в то время как против стрел штурмующих никто не ставил колдовских щитов.

Дальше – больше. Князь взмахнул руками, разрубая воздух. Перед лошадиными мордами разверзлась темная брешь. Угрим открыл Темную Тропу легко и быстро, без видимого напряжения. Словно и, в самом деле, не было больше никакого противодействия со Стены.

А может, и правда – не было. Никакого. Больше…

Но ведь тогда… Тимофей не успел додумать свою мысль.

– На Стену! – прокричал Угрим. Князь призывно взмахнул рукой.

На Стену, значит? Так вот куда ведет Тропа. Наверное, это был самый короткий колдовской путь из всех, которые когда-либо открывали!

– На Стену! – Тимофей прокричал призыв по-татарски.

– На Стену! – и по-латинянски тоже.

И никаких лестниц не нужно!

Застывшие под седлом кони ожили вновь. Угрим и Тимофей первыми ворвались в искрящийся мрак Тропы. За ними к Тропе уже скакали вперемежку конные татарские нукеры и имперские рыцари. Медлительная пехота малость подотстала.

Брать крепостные стены конницей – это, конечно, непривычно. Но если есть Темная Тропа, способная забросить всадников наверх, а ширина боевых площадок и переходов – поболее, чем улочки в ином городе, то почему бы и нет?

Тропа забросила их на стенной пролет между двумя башнями. На одной раньше сражался ханьский маг. Но теперь его здесь не было. Уверенность в этом росла с каждым мгновением.

Тимофей оглянулся.

За его спиной, прямо в каменном заборале, зияла темная, подсвеченная колдовскими искорками брешь. Копыта коня, до того увязавшие в песке, звонко зацокали по каменным плитам. Ох, и чудно же было разъезжать по ханьской Стене верхом и смотреть с седла вниз. Чудно и страшновато. Высота все ж таки не маленькая. А внутренняя ограда не предназначена для всадников. Да и поломана-пожжена она во многих местах. Зато с коня сражаться против пеших защитников Стены было куда как сподручнее.

Откуда-то ударили вражеские стрелки. Два коротких арбалетных болта Тимофей принял на щит. Еще два просвистели мимо.

Неприятель подступал с обеих сторон.

Тимофей бросил коня на тех, что справа. Рослый жеребец свалил шипастым нагрудником пару невысоких и щуплых ханьских воинов. Прошелся копытами по поверженным противникам. Тимофей отвел щитом в сторону копейный наконечник с лохматым бунчуком, отбил мечом крюк-серп на длинном ратовище. Рубанул по чьей-то руке. И по чьему-то шлему.

Тех, что слева сметал боевой магией Угрим. Заклинание князя раскололо щиты, переломало копья, подняло ханьцев над каменными зубцами. Сбросило вниз…

Тимофей почувствовал, что под ним падает конь. То ли жеребец напоролся на вражеское копью, то ли ему подрубили ноги алебардой или заточенным крюком. А может быть – и то, и другие сразу.

Тимофей скатился с седла под заборало. Конь грохнулся рядом, отчаянно заржал, заколотил копытами по воздуху, не подпуская врагов.

Над головой мелькнула колдовская молния Угрима. Княжеская волшба прекратила мучения животного, испепелила с полдюжины ханьцев из первых рядов и отбросила назад остальных.

Первые мгновения они с князем продержались сами. Потом, когда с Тропы хлынула конница, стало легче.

Тяжеловооруженные воины Огадая и Феодорлиха растекались по Стене неудержимым потоком. Штурмующие мстили за хана и императора, сметая все на своем пути.

Под натиском кавалерии ханьцы сыпались вниз целыми гроздьями. Некоторые нукеры и рыцари, не удержавшись наверху, тоже падали вместе с лошадьми. Но всадники, следовавшие за ними, продвигались дальше уверенно и быстро.

Ханьская Стена была широка, ее боевые площадки и переходные галереи – просторны. Конный воин, пригнувшись, мог въехать даже в арки башен. Всадники въезжали, проезжали башни насквозь, ломились по бесконечной прямой Стене-дороге вперед и вперед…

Атака заброшенной на Стену конницы оказалась столь внезапной, стремительной и сокрушительной, что ханьцы не успели перекрыть проходы между пролетами. Через несколько минут изрядный участок Стены и с полдесятка башен были захвачены штурмующими.

За конницей по колдовскому пути повалила пехота. Оборона врага была прорвана, дальнейшее сопротивление не имело смысла. Хотя ханьцы дрались свирепо и не желали сдаваться, исход сражения был предрешен.

И все же под конец случилась одна неожиданность. Крайне неприятная.

Дернулась твердь под ногами. Верхний ярус Стены вдруг ожил, колыхнулся змеей вправо-влево… вверх-вниз. Волнение шло от башни, на которой прежде сражался ханьский колдун, и распространялось по всему захваченному участку. Со Стены горохом посыпались люди и кони. Прочная кладка начала расползаться.

Да, странно повела себя Стена. Очень-очень странно…

Тимофей едва удержался у осыпающегося заборала.

– Кости! – донесся до него крик Угрима. – Кости береги!

Ясно было, что князь сейчас беспокоился вовсе не о его, Тимофеевых, костях. Князя волновали Черные Кости Кощея.

Тимофей вцепился в седельные сумы с колдовскими самоцветами. Главное – не дать выскользнуть кристаллам.

Стена аж ходила ходуном. Конская туша под Тимофеем сползала к краю боевой площадки.

Угрим ловко соскочил с седла. Княжеский конь шарахнулся в сторону и с отчаянным ржанием исчез за развалившимся внутреним заграждением.

Князь приложил руки к треснувшему каменному зубцу. Прикрыл глаза.

Короткое заклинание, повторенное несколько раз…

Сотрясающаяся Стена постепенно начала успокаиваться.

Еще пара-тройка заклинаний.

Княжеская волшба возымела действие! Все закончилось. Накренившаяся, перекошенная, полуобвалившаяся с покосившимися и осыпавшимися башнями, некогда неприступная ханьская Длинная Стена теперь походила на старые руины.

Латиняне, татары и ханьцы, удержавшиеся наверху, недоуменно осматривались вокруг и осторожно ступали по расшатанным камням.

Битва стихла сама собой.

В белых пыльных облачках вились тонкие темные струйки, поднимавшиеся из глубоких трещин. Остатки навьего мрака выходили из камней и глины и рассеивались быстрее, чем оседала пыль. Из усмиренной Стены вытекали последние силы.

Однако князь не спешил отрывать ладони от кладки. Он будто бы к чему-то прислушивался. Лицо Угрима было настороженным и напряженным.

– В чем дело, княже? – спросил Тимофей.

«Что это было?»

Угрим открыл глаза. В них читалась тревога.

– Возьми Кости! – коротко бросил князь.

Больше Тимофей вопросов задавать не стал. Когда Угрим в таком состоянии, ему лучше не перечить и не докучать расспросами. Да, ханьская Стена пала, но, видимо, стряслось нечто, что мешало князю радоваться победе.

Тимофей срезал седельные суммы с обугленной конской туши. Перекинул через плечо торбы с Черными Костьми.

– За мной! – велел Угрим. – Туда!

Князь кивнул на башню ханьского колдуна.

Интересно все-таки, где же он сам, ханец этот? Куда подевался треклятый вражий чародей?

Пробраться к башне оказалось непросто. Впереди было полно конных и пеших воинов: с Тропы все еще продолжал валить народ.

Угрим пробормотал заклинание. Взмах руки – и Тропа закрыта.

Еще заклинание, еще один взмах. Княжеская волшба раздвинула толпу, прокладывая дорогу к башне. У заборала появился пустой проход. Два или три человека, оттесненных к краю Стены, не удержавшись, рухнули вниз. Но их участь князя сейчас волновала меньше всего.

Вскоре Угрим стоял возле башни. Тимофей остановился за его спиной.

– Кости – на камень, – не оборачиваясь, приказал Угрим.

Тимофей растерянно огляделся. Какой именно камень имеет в виду князь? Весь стенной пролет был выложен каменными плитами. Да и сама башня тоже облицована камнями.

Не найдя ничего лучшего, Тимофей осторожно опустил седельные суммы с Костьми под ноги князю. Отошел.

Сумки опрокинулись. Магические кристаллы звякнули о камень. Самоцветы коснулись Стены. Видимо, этого было достаточно.

Тронув кончиками пальцев каждый из них, Угрим положил руки на простенок башни, повел ладонями вправо-влево, словно прощупывая что-то на каменной поверхности. Или под ней.

Затем приложил к кладке ухо.

– Что ты ищешь, княже? – не выдержал Тимофей. – Что чуешь? Что слышишь?

– Не знаю, – качнул головой Угрим. – Пока не знаю.

Слова падали редко, как монеты из рук скупого ростовщика.

Тимофей молчал. Ждал.

– Стена почти пуста, – после недолгих размышлений продолжил Угрим. – В ней уже почти нет силы. Вся ее сила была выплеснута наружу. И…

Опять томительная пауза. Опять Угрим, прикрыв глаза, к чему-то прислушивается. К чему-то в башне. Внутри нее.

«И что, княже? – донимало Тимофея любопытство – Что “и”-то?»

– И только здесь еще кроется источник силы, – наконец, открыл глаза Угрим. – Он либо очень слаб, чтобы снова напитать Стену, либо хочет казаться таковым. Но он еще дает силу Стене. Или она сама берет из него силу.

– И что это может быть? – понизив голос, спросил Тимофей.

Что за таинственный источник такой?

Ему ответили не сразу.

– Ханьский колдун творил свою волшбу здесь. Он что-то прячет в башне, или… – в голосе Угрима послышалось скрытое торжество, – или прячется в ней сам.

– И что ты намерен делать, княже?

Гадать-то можно до бесконечности.

– Посмотреть, – сухо отрезал Угрим.

Князь оторвал ладони от кладки. Огладил бока кристаллов. Что-то быстро-быстро прошептал.

И с маху шлепнул ладонями о шершавую поверхность.

Башня пошла трещинами. Посыпался камень. Верхняя площадка провалилась вниз. Толстенная – сажени в полторы – внешняя стена раскололась надвое.

Но не до конца. Лишь до уровня княжеских ладоней.

Тимофей выхватил меч из ножен. Мало ли…

Поднял клинок.

И опустил.

В центре осыпающегося раскола лежал… лежала… лежало тело.

– Арина! – ахнул Тимофей.

Расколотая башня выпихнула гречанку к рукам Угрима.

* * *

Чжао-цзы с уважением смотрел на неприступную скалу, поднятую из земли не временем, но магией.

Высокая – выше деревьев – монолитная, почти отвесная каменная стена окружала пространство, на котором можно было расположить небольшой город, крупное селение или крепость средних размеров. Поверху скальную породу венчали стены и башни, сложенные из бревен, но утратившие характерный для дерева цвет. Сейчас их цвет тоже был под цвет скалы – серовато-каменистый. Причина? Она проста и очевидна. Дерево обратилось в камень…

Впрочем, не только скала и окаменевшие стены на ней защищали крепость. Чжао-цзы отчетливо ощущал веяние чужой магии, идущее от цитадели. Над крепостью был поставлен мощный щит, а подступы к ней оберегали искусно сплетенные охранные заклятия, от которых приходилось всячески утаивать свои магические возможности.

Именно по этой причине Чжао-цзы открыл Тропу Диюйя на безопасном расстоянии от цитадели. На колдовской путь колдовская же защита среагировала бы мгновенно. Вернее, на проложившие его чары.

Завернутые в толстую кожу магические кристаллы сами по себе тоже никак не потревожат эту защиту. А вот любая попытка использовать их…

Возможно, опытный маг, оказавшийся поблизости, почуял бы скрытую силу кристаллов и так, но безмозглый и бездушный щит, на подобное, конечно же, способен не был. Магический щит защищал только от магического воздействия.

К счастью, Чжао-цзы достаточно много времени уделял медитативным практикам. Концентрация и самоконтроль, прежде помогавшие ему творить колдовство, теперь, наоборот, позволяли избегать неосознанной, на грани рефлексов, волшбы. А ведь многие маги, привыкшие к своему чародейству, как к чему-то само собой разумеющемуся, не смогли бы долго сдерживать рвущуюся наружу энергию и силу. А значит, были бы обнаружены охранными заклятиями.

Чжао-цзы контролировал себя прекрасно. И себя самого, и свою силу.

– Вперед! Быстрее! – поторопил он и без того быстро продвигавшийся отряд.

«Лесные демоны» помчались к крепости на скале.

Время еще было, но его оставалось не так много. Чжао-цзы понимал: вряд ли Великая Стена, утратившая силу Диюйя, продержится долго. Но если задуманное удастся, потеря Стены – ничто по сравнению с тем, что он обретет здесь.

* * *

Размурованная гречанка была голой и синей. Темно… багрово-синей. Как бывает с людьми, долгое время пролежавшими под многопудовой тяжестью. А еще… Еще она была такой же изуродованной, как и прежде. Нога приросла к ноге. Руки утонули в боках…

Арина неподвижно лежала в каменных тисках. Высокая грудь, присыпанная белой пылью, не шевелилась. Соски вдавлены внутрь. В черных волосах – длинных, грязных, спутанных – каменная крошка. Глаза – закрыты. Губы – бледные. Рот раззявлен, словно в беззвучном крике или в тщетной попытке вдохнуть. Впечатление такое, словно гречанка перенесла нечеловеческие муки. Или испытывает их по сию пору. Языка в открытом рту видно не было: язык врос в гортань. Между зубов торчал крупный осколок камня. В уголках губ, под носом, у глаз и возле ушей – сухая корка запекшейся крови вперемешку с пылью.

– Она мертва, княже? – тихо спросил Тимофей.

– Почти, – хмуро ответил Угрим.

– Значит… Значит, она еще жива?

– Не совсем.

Тимофей недоуменно смотрел на князя.

– Тогда что с ней стало?

– Ханец взял ее жизнь, но не дал умереть. Он превратил ее тело в еще один камень, вложенный в общую кладку. Арину сделали частью Стены. И Стена высасывает из нее последние остатки сил.

– Разве такое возможно? – удивился Тимофей. – Она же… Она сильная чародейка.

– Была сильной, – кивнул Угрим. – Но вот насколько она сильна сейчас, я не знаю. Сам видишь, Арина не способна ни произнести заклинания, ни сотворить волшбы руками.

– Все равно… – не очень уверенно пробормотал Тимофей.

Конечно, он не волхв. Он плохо разбирается в магии. Да что там – он по большому счету ничего в ней не смыслит. Но все же, пообщавшись с Угримом немалое время, Тимофей мог делать кое-какие предположения.

– Она ведь должна была защищаться, княже, правда? Хотя бы мысленно. Должна была поставить щит. Закрыть в себе то, что еще можно было закрыть.

– Все не так просто, – князь-волхв качнул седой головой. – Ее магический щит действенен против живых противников. И защитить он способен только помыслы, память и силу живой чародейки. Арине же пришлось иметь дело с мертвой Стеной. Именно посредством Стены ханец ломал ее защиту и забирал все, что считал нужным. Да и сама Арина хоть и не мертва еще бесповоротно, но уже и не жива в полном смысле этого слова. Я не знаю точно, как это вышло. Мне не понятна до конца ханьская магия, связавшая Арину со Стеной. Но я полагаю, что защиту гречанки раздавила Длинная Стена, а не бесерменский маг.

– А почему ханец просто не убил Арину? – спросил Тимофей. – Ну… в смысле не убил совсем?

– Когда чародей умирает полностью, гибнет и все, что живет в нем. Если, конечно, умерший чародей – не Кощей, имя которому Бессмертный, – задумчиво отозвался Угрим. – Судя по всему, ханьскому колдуну нужна была сила Арины. Он надеялся, что ее сила, переданная Стене, хотя бы ненадолго задержит нас… Меня главным образом. Видимо, поэтому бесермен и оставил Арину в кладке между жизнью и смертью. Если бы штурм продлился немного дольше, Стена высосала бы из Арины всю силу без остатка. И колдовскую, и жизненную. Стена убила бы ее сама, без участия ханьца.

Угрим пристально смотрел на гречанку.

– И знаешь, Тимофей, быть может, нам повезло, что Стена не успела взять все, и мы поднялись на нее раньше, чем рассчитывал ханец.

Тимофей вспомнил, как под ногами рассыпалась кладка. Да, возможно, им очень повезло. Будь у Длинной Стены побольше времени, и не будь ханьская Стена столь широка и прочна, возможно, она разрушила бы себя быстрее, чем Угрим сотворил бы останавливающее заклинание. А смерть под развалинами – не самая лучшая смерть.

Тимофей снова перевел взгляд на Арину.

– Что ты намереваешься теперь делать с гречанкой, княже?

– Брать, – отрезал Угрим.

Тимофей удивленно поднял глаза на князя. Брать? В каком смысле?

– Ханец взял из нее свое, Стена пыталась взять свое, и я тоже возьму кое-что, что мне необходимо, – пояснил Угрим.

Не совсем, впрочем, понятно.

– Я хочу знать, куда подевался ханьский колдун и куда он унес Кощеевы Кости.

Ага, вот теперь понятно. Но ведь гречанка во время штурма лежала в бессознательном состоянии, и к тому же была замурована в кладку…

– Думаешь, Арине это известно? – с сомнением сказал Тимофей.

– Ей – вряд ли. Но об этом может знать Стена, с которой Арина до сих пор связана. Я не владею ханьской магией, и я не умею приказывать этой Стене. Зато я могу вызнать все, что видела и что знает Стена, от Арины.

Ну да… Если магический щит полумертвой гречанки, действительно, раздавлен, и она больше не способна закрываться от воздействия извне…

Пальцами правой руки Угрим поочередно коснулся самоцветов, лежавших у его ног. Затем положил левую ладонь на лоб гречанки. Уставился тяжелым взглядом в ее лицо.

Тимофею показалось, будто лицевые мышцы Арины дрогнули. Или это колдовское марево окутало ее голову?

Князь всматривался в лицо своей бывшей супруги несколько долгих мгновений. Нет, определенно, ресницы и губы Арины чуть дрогнули…

Угрим убрал руку со лба Арины. Вздохнул.

Тимофей смотрел на князя. Так и подмывало спросить, что ему удалось узнать, но задавать вопросы Тимофей не решался. Очень уж смурной был у Угрима вид.

Князь заговорил сам.

– Ханький колдун забрал Черные Кости и ушел с небольшим конным отрядом, – произнес он глухим голосом. – Из-под этой самой башни ушел. Темной Тропой…

Ушел Темной Тропой? Тимофей не отводил от Угрима напряженного взгляда. И ты даже не почувствовал этого, княже? Если так – то странно, очень странно. Угрим был сильным чародеем, а Тропа открылась рядом – за Длинной Стеной. Как такого можно было не заметить?

И снова свои вопросы Тимофей оставил при себе. Но, наверное, скрыть удивления ему не удалось.

Князь криво усмехнулся:

– Ханец открыл Стену и выпустил из нее навью силу.

Ну, было такое. И что? Тимофей не понимал.

– Это все равно, что разом открыть тысячи Троп. За таким заслоном трудно почуять еще одну навью тропку.

«Да, наверное, трудно», – вынужден был признать Тимофей. Выходит, в случившемся нет ничего странного. И вот для чего, выходит, желтолицый бесерменский колдун погнал в бой целые тумены темных призраков, лишая силы Длинную Стену.

– А где Феодорлих, княже? – спохватился Тимофей. – Где Огадай?

– Их тоже увели по Тропе, – хмуро отозвался Угрим.

– Но куда? Зачем?

Князь вздохнул, как застонал.

– Куда и зачем ханьский колдун протянул свою Тропу – этого не скажет даже Стена. Но…

«Но»? Тимофей весь обратился в слух.

– Есть одно место, куда я бы на месте ханьца очень хотел бы попасть, – негромко, словно разговаривая сам с собою, произнес Угрим.

Тимофей терпеливо слушал дальше.

– Острожец! – выцедил сквозь зубы Угрим. Лицо его стало жестким. Глаза пылали холодным блеском.

– Разве Острожец не защищен от чужой магии? – удивился Тимофей. – И если бы даже бесерменский чародей взломал колдовскую защиту крепости, разве ты бы об этом не знал?

– Ханьский колдун может попасть в Острожец и без помощи магии.

– Как?! – опешил Тимофей. – Через такие стены! Мимо стражи! И без магии…

– Крепость охраняют воины Феодорлиха и Огадая. И…

Угрим сжал кулаки.

– И теперь я понимаю, для чего проклятому бесермену понадобились император и хан!

Тимофей прикусил губу. Крысий потрох! Кажется, он тоже начинал это понимать. Но…

– Княже, ханец все равно не сможет пробиться к нижним подземельям Острожца. Даже Феодорлих и Огадай ему в этом не помощники.

Угрим прищурился:

– Если он, действительно, отправился туда, значит, на что-то рассчитывает.

Князь решительно тряхнул головой.

– Тимофей, оставь пока Кости здесь. Сам собирай всех, кого сможешь собрать быстро. Мы идем к Острожцу.

Как идем – об этом Тимофей спрашивать не стал. От ханьской Стены до городка на берегу Ищерки проще всего было добраться по Темной Тропе.

* * *

Дозорные заметили их еще издали. В крепости на скале уже оттрубили рога и несколько раз гулко ударил барабан. На стенах и башнях стало людно, на боевых площадках задымились костры под большими котлами.

Чжао-цзы остановил коня на расстоянии выстрела из мощного лука или самострела. Не стоило рисковать. Пока не стоило…

Остановились «лесные демоны», скакавшие за ним. Быстро подтягивались отставшие линь гуй.

Отсюда можно было разглядеть цитадель варваров во всех деталях.

Никаких ходов, лазов, расщелин или ступенек в монолитной отвесной скале заметно не было. Да и окаменевшие ворота наверху вряд ли теперь способны открываться. Зато над вросшими в арку массивными створками на цепях покачивалась широкая платформа с высокой дощатой оградкой и узкой калиткой. В подобных клетушках-подъемниках иногда спускают в шахты рудокопов и извлекают из недр отколотую породу. Здесь же платформа, вынесенная на толстых крепких балках далеко за зубцы надвратной башни, предназначалась для другого. На такой удобно поднимать в крепость припасы, людей и даже коней. Что ж, защитники цитадели неплохо устроились.

Со стен также свисали несколько канатов и веревочных лестниц, но стража спешно втягивала их наверх. Издали было похоже, будто по скале и стенам ползут извивающиеся гады.

Подъемник, веревки и лестницы, похоже, являлись единственной связью крепости с внешним миром.

Сверху на Чжао-цзы и его невеликий отрядец смотрели воины в сверкающих на солнце стальных шлемах и мохнатых меховых шапках, обшитых железными пластинами. Воинов было много. В крепости стоял сильный гарнизон.

И это хорошо. Многочисленный гарнизон не устрашится нескольких всадников. Значит, защитники цитадели не станут стрелять сразу. Наверняка они сначала пожелают узнать, кто прибыл к крепости и с какой целью.

Так и есть. Кто-то что-то прокричал с крепости. Однако пока вступать в переговоры было рано.

Взмах руки…

Повинуясь безмолвному (слов сейчас не требовалось: все было оговорено заранее) приказу Чжао-цзы, к скальным стенам направились три всадника. У каждого поперек седла – пленник со связанными за спиной руками и мешком на голове.

Еще двое «демонов» подняли самострелы-ну, удерживая пленников на прицеле. Двух из трех. Третий – не столь важен.

Вообще-то особой необходимости в этом не было, но все же следовало показать варварам, что самые важные пленники находятся под надежным присмотром. И что смерть уже дышит им в затылок.

Защитники крепости недоуменно наблюдали за происходящим. Стояла ясная солнечная погода. В такую все видно хорошо.

Под скалистой стеной всадники без лишних церемоний сбросили пленников на землю и спешились сами. Поставили полонян на ноги. Хана и императора – по краям, третьего пленника – посередине. Сдернули мешки с голов.

Воины на стенах заволновались и загалдели. Узнали, значит. Хорошо, очень хорошо… Теперь стрелы сверху точно не полетят.

Линь гуй отцепили от седел фэй-цюань-дао – летающие кольца-сабли, обручи смерти с выдвижными лезвиями на внутренней стороне и с прочными веревками, приводящими в движение заточенные ножи. По большому счету ничего сложного. Принцип тот же, что у затягивающейся петли аркана. Только кольцо-цюань не душит жертву, а срезает ей голову. Или под угрозой обезглавливания делает пленника покорным во всем.

Именно при помощи такого оружия, кстати, была поймана колдунья западных варваров. Но сейчас на кольцах смерти нет магии. Да и набрасывать их на жертву с расстояния не нужно. «Демоны» просто надели фэй-цюань-дао на шеи пленников. Отошли в стороны, натянули намотанные на запястье веревки.

Вот так. Теперь одно движение – и…

Чжао-цзы улыбнулся. Возможно, западные варвары, охраняющие крепость, незнакомы с кольцами-саблями. Ничего, сейчас познакомятся… Демонстрация будет эффектной. Она не должна внушать сомнений в серьезности намерений Чжао-цзы.

Шум на стенах становился все сильнее. Вряд ли защитников крепости сильно беспокоила судьба того пленника, кто стоит посредине. Зато двое других…

Собственно, ведь этим двоим и подчиняются воины гарнизона. Воины и верные слуги. Да, они должны быть верными. Еще на Великой Стене Чжао-цзы прочел в памяти пленников, как тщательно император и хан отбирали тех, кого оставляли здесь. Кому доверяли охранять крепость и скрытую в крепости Кость Силы.

Ну а тот третий, что стоит посредине… Он нужен сейчас для того лишь, чтобы показать, какая участь уготована этим двоим.

Чжао-цзы снова взмахнул рукой.

«Демон», стоявший позади третьего… не нужного полонянина, дернул веревку.

Звякнул металл. Обруч смерти сомкнул заточенные зубья-ножи на шее обреченного.

Голова отделилась от плеч. Кровавый фонтан залил двух других пленников. Еще миг – и обезглавленное тело рухнуло наземь.

Голова откатилась в сторону.

Ни хан, ни император не ожидали ничего подобного. Оба непроизвольно отступили от растекающейся крови. Вообще-то это необдуманное движение могло бы стоить жизни им самим: даже слабый рывок за веревочный хвост фэй-цюань-дао способен вспороть горло и отделить друг от друга шейные позвонки. Но Чжао-цзы не зря поручил стеречь ценных пленников опытным Байши и Чуньси. Внимательные стражи, стоявшие за спинами хана и императора, вовремя ослабили натянутые веревки. Линь гуй беззвучными тенями шагнули вслед за отшатнувшимися полонянами.

Предводители варваров с запозданием осознали опасность, которой подвергли сами себя. Оба замерли на месте, скосив глаза на опасные ошейники. Оба заметно побледнели.

Воины на крепостных стенах притихли. Поняли? Тоже? Все? Видимо, да.

Вот теперь можно было выдвигать свои требования.

Чжао-цзы соскочил с коня. Забросил за спину сумки с Костьми Яньвана (это сокровище он не доверял никому!) и выступил вперед. «Демон», срезавший пленнику голову и теперь стиравший кровь с железного обруча, почтительно отступил с дороги.

Чжао-цзы пнул голову казненного. Голова откатилась к основанию скалы, ударилась о камень, отскочила… Чжао-цзы указал на головы пленников и на фэй-цюань-дао, надетые на их шеи. На себя. На своих воинов. На стены крепости, венчавшие отвесные скальные выступы. Изобразил руками плавный жест, будто поднимал своих воинов наверх. Понятливому человеку этого должно было хватить.

Видимо, среди защитников нашлись понятливые. Однако и непонятливые там, как выяснилось, были тоже.

Наверху опять загомонили. Кажется, вспыхнул спор. Кажется, кто-то не желал выполнять требование Чжао-цзы и убеждал остальных не впускать чужаков в крепость. Впрочем, спорили варвары недолго. Крики наверху стали громче, послышался звон оружия.

Несогласных оказалось немного. И они оказались слабее. Несогласным быстро заткнули глотки.

Сверху спустили веревочную лестницу.

Вот, значит, как… Чжао-цзы неодобрительно покачал головой. Западные варвары считают его настолько глупым? Варвары надеются, что он воспользуется этим опасным путем? Что ж, в таком случае они ошиблись. Поднимать по веревочной лестнице пленников с обручами смерти на шеях будет весьма и весьма затруднительно. Значит, фэй-цюань-дао с них придется снять. А если враг попытается отбить заложников во время подъема?

Чжао-цзы дал знак одному из своих конных «демонов». Всадник пришпорил коня, пронесся мимо скалы, взмахнул саблей…

Изогнутое лезвие дао перерубило веревки. Отсеченный конец лестницы упал на землю. Всадник вернулся назад.

Чжао-цзы указал на подъемную платформу. Показал жестами, что хочет, чтобы она опустилась.

Наверху снова началось совещание. Ладно, он даст защитникам крепости немного времени. Но совсем немного.

Чжао-цзы покосился на пленников. Следовало признать, император и хан хоть и были бледны, как снег, но держались с достоинством. О пощаде не молили. Воинов на крепости не торопили. Не сотрясали воздух бессмысленными угрозами. Оба просто молча стояли. Ждали, что будет дальше.

За спинами полонян неподвижными истуканами застыли Байши и Чуньси. Веревки фэй-цюань-дао были натянуты, как тетивы луков.

Ожидание длилось недолго. Наверху заскрипели вороты и звякнули цепи. Подъемная платформа медленно поползла вниз.

Глава 13

Коней они оставили внизу. Кони им больше не нужды.

На платформу погрузили плетеные сетки с тэ-хо-пао, загнали пленников, зашли сами. Поместились все.

Чжао-цзы закрыл хлипкую калитку. Где-то над головой прозвучали команды на чужом языке. Лязгнули подъемные блоки.

Платформа дернулась. Земля начала удаляться.

Напряженную тишину нарушал только равномерный скрип воротов и скрежет натянутых цепей.

Чжао-цзы мысленно торопил варваров. Сейчас, в покачивающейся подъемной клети, он и его люди были слишком уязвимы.

Байши и Чуньси, намотав на кулаки веревки от обручей смерти, стояли вплотную к пленникам. Одно движение, один знак Чжао-цзы – и император с ханом останутся без голов. Варвары наверху должны были это понимать.

Понимали. Пока не происходило ничего, что внушало бы опасения.

Подъемник качнулся на уровне крепостных зубцов, и Чжао-цзы смог заглянуть на башенную площадку. Платформу поднимали несколько обнаженных по пояс здоровяков, поставленных у огромных воротов. Конструкция подъемного механизма оказалась ужасно примитивной. Чжао-цзы скривился. Варвары-фань, западные дикари, что тут скажешь… Вороты проворачивались медленно, с натужным скрипом. Тела людей блестели от пота.

Но вот, наконец, подъем закончен. Защитники крепости зафиксировали вороты крепкими клиньями, вставленными в специальные пазы.

Чжао-цзы открыл калитку. С башни на платформу перебросили узкие мостки на длинных веревках.

Первые «демоны» перешли в крепость и молча оттеснили в сторону защитников башни. Затем на шаткие доски ступил Чжао-цзы. С платформы перетащили тэ-хо-пао и связку факелов. И лишь после этого перевели пленников.

Толпившиеся на башне варвары терпеливо ждали. Но едва платформу покинул последний линь гуй, мостки поднялись, отрезая путь назад.

К Чжао-цзы подошли двое. Оба обвешены железом с ног до головы. Один – бледнокожий варвар с обнаженным обоюдоострым клинком, похожим на большой меч чан-цзянь, только помассивнее, потолще, длиннее на полдесятка цуней и с плоским перекрестием на рукояти вместо округлой защитной гарды. Судя по всему, бледнокожий являлся подданным одноглазого императора. Вторым был кочевник с изогнутой степняцкой саблей-дао. Этот явно служит хану.

Варвары что-то громко и быстро говорили, грозно сверкая глазами и указывая оружием то на заложников, то на Чжао-цзы, то на его «демонов», то на крепость, то на поднятые мостки и покачивающуюся в воздухе подъемную платформу. Чжао-цзы не понимал из их речи ни слова и не мог пустить в ход колдовство, чтобы разобраться в их мыслях: магический щит, закрывавший крепость, никуда не делся. Однако жесты и глаза чужаков были достаточно красноречивыми. Да и вообще, без всякой магии и без переводчиков было ясно, о чем могут говорить люди в подобной ситуации.

Скорее всего, варвары объясняли ему, что ни он сам, ни его воины не выйдут из цитадели, пока не отпустят заложников. Что ж, иной реакции от верных слуг императора и хана Чжао-цзы не ждал. Да и покидать крепость он пока не собирался.

Не придавая значения пустым угрозам, Чжао-цзы с любопытством осмотрелся вокруг. От его цепкого взгляда не укрылись кровавые лужицы на башенной площадке и красные пятна с обратной стороны крепостных зубцов. Здесь, действительно, была схватка. Ага, а вон и жертвы…

Чуть поодаль лежали несколько трупов. У этих доспехи попроще, их латы не похожи на броню императорских и ханских воинов. Видимо, люди, не желавшие пускать Чжао-цзы в крепость, служат колдуну, который сейчас штурмует Великую Стену. Служили, вернее.

К счастью, их на надвратной башне оказалось совсем немного. Да и те были покалечены и изранены во время штурма цитадели. Справиться с ними сейчас, наверное, не составило труда.

Чжао-цзы окинул взглядом чужую крепость. Невеликую, надо сказать, крепостишку.

Он вспомнил все, что прочел в памяти пленной колдуньи. Попасть сейчас нужно во-о-он туда, во дворец хозяина цитадели. Да уж дворец… Чжао-цзы усмехнулся. Вряд ли неказистое деревянное строеньице, обнесенное деревянной же стеной, вообще может претендовать на столь громкое название.

Ладно, это не важно. Проникнув туда, следует спуститься в подземелья крепости. Ну а дальше…

– Взять! – кивнул Чжао-цзы на железные шары тэ-хо-пао.

Его «демоны» подхватили тяжелые сетки.

Посреди башенной площадки располагался открытый квадратный люк. К нему и шагнул Чжао-цзы. Но просто так пройти не удалось. Варвары впереди сомкнулись, преграждая дорогу и недвусмысленно бряцая оружием.

Плохо. Пробиваться вниз с боем сейчас было бы крайне нежелательно. Врагов слишком много. И слишком тяжела ноша в сетчатых мешках. Но если не останется другого выбора…

Линь гуй на всякий случай приготовились к драке. Байши и Чуньси натянули веревки фэй-цюань-дао так, что выдвинувшиеся лезвия надрезали кожу на шеях заложников. Ни император, ни хан не проронили ни звука, но защитники крепости, конечно же, увидели, как из-под колец смерти потекла кровь.

Чжао-цзы указал на пленников. Затем провел большим пальцем по горлу. Этот жест должен быть понятен без слов.

Его поняли…

Варвары расступились. Проход к люку и башенной лестнице был свободен.

Чжао-цзы двигался первым. Сразу за ним Байши и Чуньси вели пленников с фэй-цюань-дао на шеях. Императора и хана сопровождали еще несколько «демонов». Последними шли линь гуй с тэ-хо-пао.

Защитники крепости пока не предпринимали попыток отбить заложников. Варвары просто шли следом, наблюдая за незваными гостями. Судя по всему, враг ждал удобного момента для нападения.

Только вряд ли он чего-нибудь дождется. Раз уж варвары не напали сразу, они уже не будут помехой.

* * *

За то время, которое дал ему князь, Тимофей сумел собрать на Стене и увлечь за собой лишь несколько десятков воинов. В основном это были стрелки Бельгутая: нойон и бывший посол Огадай-хана понял Тимофея с полуслова и помог быстро организовать бойцов. На призыв откликнулись также с пару дюжин латинянских рыцарей и кнехтов, оказавшихся поблизости.

Вот, собственно, и все.

«Живее, Тимофей! – раздался в голове нетерпеливый голос князя. – Веди людей ко мне! Больше ждать нельзя!»

Что ж, если Угрим торопит и если торопит так, значит, времени действительно в обрез.

Оглянувшись, Тимофей увидел, как князь вынимает из разлома в башне полумертвую Арину. Зачем ему, интересно, понадобилась гречанка? Особенно сейчас.

– Все к князю! – громко крикнул Тимофей по-татарски.

Повторил на германском.

Сам подбежал к Угриму, когда тот уже взваливал Арину на плечо.

Князь окинул его быстрым взглядом. Кивнул на кристаллы у себя под ногами. Распорядился:

– Берешь Кости. Несешь за мной. На Темной Тропе вперед не высовываешься. И не отстаешь ни на шаг. Те, кого собрал – идут следом. Все ясно?

– Нет, – признался Тимофей. – Арина…

Он кивнул на гречанку, безвольно свисавшую с плеча Угрима.

– Ее тоже возьмем с собой, – отрезал князь. – В Арине еще осталось немного силы. Она может отвлечь ханьца.

Отвлечь? Тимофей не понимал, как полутруп, не способный не то что колдовать – двигаться, может отвлечь в бою сильного мага? А если даже Угрим и снимет с Арины ханьские чары, захочет ли бывшая княгиня биться на стороне своего супруга? Не предаст ли его в решающий момент?

Впрочем, не похоже было, чтобы Угрим собирался творить над гречанкой волшбу и приводить ее в чувство.

* * *

Они благополучно спустились. Сначала – с окаменевших крепостных стен. Потом – со скального основания под стенами. По ступеням, вырубленным в скале не зубилами каменотесов, а, скорее, выложенным магией, сошли в лабиринт тесных улочек, застроенных приземистыми бревенчатыми домиками.

Вражеских воинов за спиной становилось все больше, но защитники крепости их пока не тревожили. Варвары просто двигались позади «лесных демонов» плотной молчаливой толпой. Чжао-цзы указывал своим людям дорогу, целиком полагаясь на память пленной колдуньи.

Они вышли ко дворцу здешнего князя-вана. Здесь их беспрепятственно пропустили на небольшой и неухоженный двор за невысокой деревянной стеной. А вскоре Чжао-цзы и его «демоны» стояли перед подвальной дверью.

Вход в подземелья охранялся. Стражу здесь несли сразу два усиленных дозора. При других обстоятельствах вооруженные до зубов воины хана и императора могли бы доставить немало хлопот. Но именно плененные хан и император были сейчас теми ключиками, которые открывали в этой крепости любые запоры.

Низкая, прочная, массивная, обитая железом дверь отворилась с надсадным скрипом.

Негромкий приказ Чжао-цзы – и «лесные демоны», перестраиваясь на ходу, быстро, один за другим, скользнули в тесный проход. Втолкнули заложников. Внесли тэ-хо-пао и связку факелов. Замыкающая четверка задержалась.

Лучник…

Звон тетивы тугого лука-гунн. Свист стрелы. Вскрик.

…и метатели дротиков.

Стремительные взмахи рук. Блеск металла. Шелест оперенья и шелковых лент-стабилизаторов. И снова – крики боли и ярости.

Вслед за стрелой, пущенной из лука, навстречу варварам устремилась стайка треххвостых «ласточек» яньцзы-бяо, с полдесятка ручных метательных стрелок шуйшоу-цзян, два серповидных летающих ножа фэй-бяо-дао и плоская круглая пластина с бритвенно-острыми краями – «золотая монета» цзинь-цянь-бяо.

Расстояние было небольшим – всего несколько шагов. Пять варваров повалились на землю. Упали под ответными ударами копий и стрел трое из четырех «демонов», прикрывавших отход. Вовремя отступить смог только лучник.

Внезапное нападение вызвало в рядах противника замешательство. А восемь трупов, появившиеся перед входом в подземелье, на несколько мгновений задержали преследователей.

Этого хватило.

Прежде чем кто-то из варваров успел вломиться в подземелье вслед за его отрядом, Чжао-цзы захлопнул дверь и задвинул внутренний засов. Защитники крепости осталась снаружи. Так-то лучше!

Варвары что-то яростно кричали с той стороны. Кто-то принялся стучать в дверь и пинать ее ногами. Потом раздался сильный гулкий удар: по двери бухнула то ли секира, то ли булава.

Ничего, это не страшно. Доски – толстые, дубовые. Железные полосы на них – широкие и крепкие. С такой преградой врагу теперь придется долго повозиться.

Чжао-цзы приказал демонам распаковать и подпалить заранее приготовленные факелы. Стукнули кресала. Сверкнули искры. Заплясали огоньки.

Пламя чадило, плевалось жгучими брызгами и билось на сквозняке, отбрасывая багровые блики. Вне всякого сомнения, даже слабенький колдовской огонь освещал бы дорогу лучше, и идти с ним по подземным галереям было бы намного удобнее, чем с факелами. Но использовать в открытую свои чары сейчас, под чужим магическим щитом – верх безрассудства.

После недолгих блужданий по подвалам Чжао-цзы вывел, наконец, отряд к Той Самой стене. Осторожно тронул ее рукой…

Кладка под ладонью была шершавой и неожиданно сухой. На вид – старая, недвижимая, ничем не тревожимая. И ничем совершенно не примечательная. Стена как стена. Чжао-цзы пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не поддаться искушению и не прощупать ее колдовством.

Если память ведьмы-варварки его не обманывает, именно в этом месте открывается проход на нижние ярусы подземелий. Правда, прежде хозяин крепости открывал и закрывал тайный проход магическими заклинаниями. Теперь же…

Теперь, увы, магию использовать нельзя. Но ведь сквозь стены можно проходить не только при помощи колдовства. Чары скрепляют камни лучше любого раствора, однако сами по себе камни, пусть даже заколдованные – это всего лишь камни. Их разбить трудно, но не невозможно.

Железные шары тэ-хо-пао, наполненные огненным порошком, проломят любую кладку.

Чжао-цзы посветил факелом над головой, изучая своды. Трещин наверху не было. Арочный потолок выглядел надежно. Поддерживавшие его стены тоже казались достаточно крепкими. Выдержат…

К тому же эти подземелья наверняка укреплены магией, а значит, обрушиться не должны. Чжао-цзы нужно было пробить дыру в одном месте, а не заваливать всю галерею.

– Два пао сюда, – распорядился он, указывая факелом под стену.

Может быть, хватило бы и одного. Но два – надежнее. А уж тройной взрыв и вовсе не оставит в кладке камня на камне. Но три пао, взорванные одновременно, все же могут повредить своды. Так что два сейчас будет в самый раз.

Главное – не ошибиться с местом закладывания мин. Главное – уложить их у той части стены, которая, действительно, скрывает проход.

Воины, охранявшие заложников, посторонились. Байши и Чуньси прижались к стене сами и как щенят притянули за тяжелые металлические ошейники императора и хана. Линь гуй, тащившие тэ-хо-пао, вынули из плетеных сеток два снаряда, осторожно подкатили их вплотную к кладке. Уложили туда, куда указал Чжао-цзы.

На темных округлых боках железных шаров белели, словно раздавленные змеи, толстые длинные фитили. Когда тэ-хо-пао используются вот так, в качестве мин, лучше не рисковать и оставлять фитили подлиннее.

Чжао-цзы поднес к пао чадящий факел. Поморщился от едкого дыма. Как все становится сложно, когда нельзя пользоваться магией! Сколько неудобств, сколько лишних движений и ненужной суеты…

– Назад, – скомандовал он.

Воины-«демоны» скрылись за дальним изгибом подземного коридора.

Чжао-цзы тронул концы фитилей факельным пламенем. Зашипели, заискрились, побежали по промасленному труту два маленьких огонька.

Чжао-цзы тоже отступил в укрытие.

Ждать пришлось не очень долго. Грохнуло так, что покосились стены и содрогнулся пол под ногами. Два взрыва слились в один. Взвизгнули осколки. Ударила волна горячего воздуха. Со сводов посыпались земля и щебенка. Загудело в голове.

Проход впереди заволокло дымом и пылью.

Дождавшись, пока сквозняки немного рассеют плотную завесу, и гул в голове утихнет, Чжао-цзы подвел отряд к месту подрыва.

Все-таки взрыв был очень силен. Под ногами валялись груды колотого камня. На стенах и потолке появились глубокие трещины, из которых все еще стекали земляные струйки. Зато там, где лежали два тэ-хо-пао, теперь зияла дымящаяся дыра в половину человеческого роста. За брешью чернела пустота, в которой терялся свет факела.

Чжао-цзы вздохнул с облегчением. Он не ошибся. Воспоминания колдуньи его не подвели. За развороченной кладкой начинался тайный проход. И теперь проход этот был открыт.

– За мной! – приказал Чжао-цзы.

Освещая путь факелом, он на четвереньках вполз в пролом.

Здесь кладка была древнее, и камни в стенах – массивнее.

Они миновали широкую извилистую галерею. Прошли мимо боковых ходов-ответвлений. Ага, а вот и просторная зала, в которой колдунья-варварка сражалась со своим супругом-магом и где она потерпела поражение. Земляной или просто присыпанный толстым слоем земли пол. В стенах на ржавых подставках торчат черные огрызки факелов. Чуть в стороне высится неровная каменная колонна с большим шишкообразным выступом. А вон там… да, точно, в том самом месте…

И снова участок кладки, к которому подошел Чжао-цзы, внешне ничем не отличался от стен вокруг. Но именно здесь, если верить памяти ведьмы, скрыт еще один проход. Тот, который ведет к тулову Яньвана.

Чжао-цзы ее воспоминаниям верил. Впрочем, у него были и другие воспоминания. Похищенные в свое время колдуньей, а через нее доставшиеся ему, Чжао-цзы, воспоминания воина со странным именем Ти-мо-фи. Слуга западного мага Ти-мо-фи тоже бывал здесь. И он видел здесь даже больше самой колдуньи.

По распоряжению Чжао-цзы еще два пао легли под кладку.

«Лесные демоны» отступили в галерею. Задымились фитили. Чжао-цзы покинул залу.

И снова – грохот взрыва, волна горячего воздуха, вой осколков, дым, пыль…

Зала почти не пострадала. Только россыпи выбитого из стены щебня слегка поскрипывали под ногами.

Кладка, преграждавшая путь к Кости Яньвана, оказалась прочнее той, что отделяла нижние ярусы подземелий от подвалов крепости. Два пао смогли пробить в толстых глыбах лишь небольшое отверстие, через которое невозможно было протиснуться человеку. Но все же они его пробили! Колдун, крепивший стену заклинаниями, явно не рассчитывал, что ее будут ломать при помощи тэ-хо-пао.

Чжао-цзы посветил в пролом. Все было, как в воспоминаниях ведьмы и слуги колдуна. За стеной – темная ниша. В нише – массивная плита. Каменная крышка люка. Последняя преграда.

Плита выглядела внушительно. Пожалуй, здесь двумя пао не обойдешься. Чтобы расколоть такую плиту, потребуется заряд помощнее. Что ж, пусть он заодно дорушит и кладку, закрывающую нишу.

– Три пао, – Чжао-цзы указал факелом на пролом. – Быстро!

Линь гуй вкатили в брешь три железных шара. Три фитиля легли на край пролома.

На этот раз взрыв вышиб всю перегородку между залой и нишей и расколол плиту-люк. Обломки плиты и порушенного свода осыпались в открывшийся черный проем.

Чжао-цзы снова посетил факелом.

Горящие смоляные искры капали во мрак. Вниз вела узкая, высеченная в скале лестница с потрескавшимися разбитыми ступенями. Спускаясь по ней, Чжао-цзы ощутил себя мертвецом, сходящим во мрак Диюйя. Факельные огни были слишком слабы, чтобы разогнать темноту необъятного пространства.

Они спускались довольно долго, а когда, наконец, разбрелись по просторной нижней зале, во тьме неожиданно полыхнул свет. Это был свет их же факелов, отраженный крупными самоцветами.

В центре залы возвышался трон, сложенный из алмазов. Огромный, чуть покосившийся, вросший в пол и слившийся со скальной породной трон князя мертвых Яньвана. На троне восседало усохшее костлявое тулово. Черное, будто облитое смолью. Без рук, без ног, без головы.

Эти останки, как и прочие Кости Силы, покоились в яйцевидном кристалле с широкими гранями, покрытыми матовой сетью тайных знаков и иероглифов. Кристалл был намертво вплавлен в алмазный трон.

Чжао-цзы улыбнулся. Больше не было нужды скрывать свою магию.

Колдовской щит, поставленный над крепостью, брал свою силу отсюда, из тронной залы Яньвана. Но несколько слов древнего заклинания дадут ему, Чжао-цзы власть над источником этой силы. Но сначала…

Чжао-цзы развязал кожаные мешки и вынул из них пронесенные в крепость артефакты. Самоцветы с мумифицированными ногами Яньвана легли у подножия трона. Две Кости помогут подчинить третью.

Он положил ладонь на холодные грани вросшего в трон кристалла. Громко и четко произнес нужные слова, вгоняя их в прозрачное яйцо-саркофаг, как вбивают гвозди в доску.

Вот так… Теперь Чжао-цзы мог управлять третьим кристаллом.

Нет, он не стал убирать чужую защиту, поставленную над крепостью. Это могло оказаться слишком опасным. Он просто уменьшил границы защищаемого пространства.

Тонкая работа, очень сложная и кропотливая. Защита никуда не делась. Стянувшись со всей крепости, она сжалась до размеров трона. Как тугая стальная спираль в пружинном самостреле.

* * *

Собранные Тимофеем воины выстраивались на полуразрушенном стенном пролете для перехода по Темной Тропе. Сам он с магическими кристаллами в руках стоял возле Угрима. Как и положено княжескому кристаллоносцу. Над головой высилась башня бесерменского колдуна. Но Тимофей смотрел не на башню, не на князя и не на кристаллы.

Тимофей смотрел на обнаженную женщину, которая однажды вскружила ему голову, а теперь… Теперь и на человека-то походила мало.

Тело без рук. Со сросшимися ногами. Бывшая супруга Угрима, словно тюк, лежала на широком княжеском плече. Так не носят своих жен, пусть даже и бывших. Так охотники носят добычу.

– Ты оставишь Арину в таком виде, княже? – осторожно спросил Тимофей. – Такой ее оставишь?

– Во-первых, у меня сейчас нет ни времени, ни желания распутывать наложенные на нее заклинания, – пробурчал Угрим. – А во-вторых…

Князь вдруг широко – во весь рот – улыбнулся.

– Знаешь, в таком виде Арина мне нравится больше. В таком виде она не опасна и вполне меня устраивает. А что? Молчит, не перечит, не дергается. Сдается мне, после ханьской Стены Арина стала идеальной супругой.

Шутит он или говорит всерьез? Тимофей этого понять не успел.

– Ладно, хватит болтать, – окинув взглядом ратников, выстроившихся за его спиной, Угрим оборвал разговор. – Идем!

Князь шагнул к треснувшей башенной стене. Придерживая правой рукой Арину, взмахнул левой. Выплюнул короткую магическую формулу.

В кладке перед Угримом открылась Тропа.

Голова Арины болталась, словно заплечная котомка. Длинные, присыпанные пылью волосы ворожеи волочились за князем, подобно метелке. Когда Тимофей последовал за Угримом, он думал лишь о том, как бы случайно не наступить на волосы гречанки.

Сзади что-то прокричал Бельгутай. Татарские нукеры и примкнувшие к ним латиняне неровным строем двинулись по покосившейся Стене.

Угрим с Ариной на плече исчезли в темной бреши. Тимофей с кристаллами вступил на колдовской путь сразу за князем.

Все звуки исчезли.

Как всегда бывает на навьей Тропе

* * *

Теперь Чжао-цзы мог безбоязненно использовать все три Кости Силы.

Отбросив факел, он легким движением пальцев заставил воздух подземелья светиться.

Над головами «лесных демонов» вспыхнули тысячи незримых лампадок. Мрак отступил.

Линь гуй почтительно стояли за спиной Чжао-цзы. «Демоны» завороженно смотрели на переливы колдовских огней, отражавшихся в алмазах трона.

Оставалась самая малость. Извлечь из трона кристалл с туловом Яньвана. Магия, правда, тут не поможет. Даже магия трех Костей. Над троном стоят слишком сильные защитные заклинания. Вернее, они заключены в самом троне. Сильные и древние, спрятанные в каждом кристаллике-самоцвете.

Они были вложены туда еще при жизни Яньвана.

Для его смерти.

В незапамятные времена Шестеро великих магов наполнили алмазы своими чарами. Эти камни были выбраны ими не случайно. Только алмазы способны надежно укрыть губительную волшбу от того, против кого она творилось. Сквозь холодный алмазный блеск ее нельзя ни разглядеть, ни распутать, ни обезвредить.

Даже Яньван не почуял подвоха, когда садился на трон. Так гласят древние легенды.

Те же алмазы надежно отражают и любое магическое воздействие извне. Именно поэтому заколдованный трон нельзя разбить при помощи магии. И по той же причине он прочно стоит на своем месте до сих пор. Поврежденный, перекошенный, но стоит…

Что ж, сегодня все изменится. Прищурившись, Чжао-цзы смотрел на сверкающие каменья. Разрушить трон ему помогут громовые шары, которые уже проложили дорогу в нижнюю подземную залу. Запертый в железных снарядах чжэн-тань-лэй – сотрясающий небо гром – уже разнес стены, укрепленные магией, и он же вызволит магический кристалл из алмазного плена.

Даже если взрыв отколет от трона хотя бы один самоцвет, древняя магия вырвется наружу и сама довершит остальное.

Чжао-цзы очень на это рассчитывал. Да, он не может унести по Тропе Дийюя трон, вросший в основание залы, но, взорвав трон, он сможет взять ту его часть, которая ему нужна.

За сохранность древнего артефакта Чжао-цзы не опасался: ничто в этом мире не способно повредить оболочку, покрывавшую останки Яньвана. И вряд ли взрыв тэ-хо-пао нанесет им ущерб. А впрочем…

Если даже прозрачный кокон-саркофаг треснет или расколется, ничего страшного не произойдет. Разве что до спрятанной в нем силы добраться будет проще.

Чжао-цзы распорядился вкатить под трон все оставшиеся снаряды-пао.

Готово… Еще немного – и он станет обладателем не двух, а трех Костей. Для обретения полного могущества и власти над самой смертью останется добыть еще три.

Момент был торжественный и волнующий. В необъятной зале горели колдовские огни, их свет многократно отражался алмазными гранями. Все взоры были обращены к трону и к Костям Яньвана.

Тропу Диюйя, открывшуюся сзади, не заметил никто из «лесных демонов». Чжао-цзы тоже не мог ее ни увидеть, ни тем более – услышать.

Он почуял чужую Тропу спиной.

– К бою! – приказал Чжао-цзы.

Разворачиваясь на месте, вскидывая руки и уже творя боевую волшбу.

«Демоны» расступились, чтобы не попасть под магический удар учителя.

Лучник, уцелевший во время стычки у входа в подвал и теперь прикрывавший узкую лестницу, натянул тетиву. Острие стрелы было направлено на Тропу.

Тропа зияла в стене напротив. Рваная прореха, залитая чернотой, сквозь которую едва пробивались разноцветные проблески… Из ее глубин приближался враг.

Чжао-цзы отчетливо ощутил это. Враг, правда, прятал свою силу. Враг до последнего момента старался оставаться незаметным. Враг казался слабым и беспомощным. Но это, конечно же, всего лишь уловка, хитрость, рассчитанная на то, чтобы подобраться поближе и не дать себя обнаружить.

Чжао-цзы ударил ровно в тот момент, когда враг покидал Тропу. Силой всех трех Костей, имевшихся в его распоряжении и всей своей силой.

Сейчас первый удар значил многое – пусть даже удар не смертельный. Пусть – ошеломляющий и оглушающий. Главное – сбить боевые заклинания противника и разрушить его щит. Главное – смять то, что он заготовил и с чем идет в атаку. А уж потом не составит большого труда добить его самого.

В воздухе перед ладонями Чжао-цзы возникло и завертелось веретено размытого бирюзового пламени. Краткое слово. Взмах руками…

Тугой моток холодных огненных языков цвета морской волны, намотанных на невидимую ось, сорвался с его пальцев. Устремился к Тропе.

Это не простая магия. Это магия с сюрпризом, к помощи которой Чжао-цзы не прибегал даже в битве за Великую Стену. Он специально приберег ее напоследок. Хитрая, коварная магия… Ее удар будет тем сильнее, чем большую силу несет в себе враг. И неважно, использует он эту силу в открытую или утаивает ее до поры до времени.

Закрученное веретено колдовского пламени вонзилось в вываливающегося из мрака…

Стоп! В вываливающуюся из мрака! В…

В ведьму! Это была она! Голая варварка с вросшими в бока руками, сросшимися ногами и прилипшим к нёбу языком. Проклятая ведьма была еще жива, и в ней еще теплилась колдовская сила, которую не успела пожрать Стена. И которую почуял Чжао-цзы.

Но силы в ней оставалось немного. Совсем чуть-чуть.

Вращающееся веретено подхватило жертву, крутнуло в воздухе, и, не обнаружив в ней ничего угрожающего, небрежно отбросило с Тропы. А само рассеялось с негромким хлопком.

Такой удар – и впустую! Чжао-цзы едва не утратил привычную сдержанность и чуть не взвыл от разочарования.

Но где же колдун?! Где проклятый маг западного края?! Где он, если Тропа Диюйя первой выплюнула ведьму?

Маг вышел вторым. Сразу за колдуньей.

Он попросту использовал ее как щит.

Глава 14

Прежде чем покинуть Темную Тропу самому, Угрим сбросил с плеча Арину и словно тряпичную куклу швырнул гречанку перед собой.

Тропа тут же подхватила безжизненное тело, понесла его вперед. Быстрее, быстрее…

Вышвырнула наружу.

Какая-то сила – внешняя уже, не сила Тропы – рванула Арину из искрящегося мрака, отбросила куда-то вправо.

Тимофей увидел тусклую вспышку на выходе. Похоже на боевую магию…

Часть рассеивающейся уже чужой силы беззвучно ударила по Тропе. Навий мрак смягчил удар, но не погасил его полностью.

Колыхнулись пол и своды. Угрима бросило на прогнувшуюся упругую стену черного коридора. Тимофей тоже едва устоял на ногах. Шатнуло тех, кто шел по Тропе сзади.

Но основной удар, конечно, пришелся по Арине.

«Угрим ждал нападения, – понял Тимофей. – Князь прикрылся бывшей супругой».

А в следующий миг Угрим сам вышел с колдовского пути.

Ханьская стрела, промелькнувшая перед его головой, вильнула в сторону. Одной стрелой сильного чародея не достать…

Князь выписывал руками магические знаки. Мерцали Черные Кости, которые нес Тимофей. Один кристалл пульсировал и наливался багрово-красным цветом, второй окрашивался в бледно-синий, третий переливался темно-зеленым. Кости делились с князем скрытой в них силой.

И князь наносил ответный удар.

Тимофей выскочил с Тропы сразу же вслед за Угримом. И успел увидеть…

Так много всего успел увидеть, что даже закралось подозрение: а не обошлось ли тут без штучек со временем? Князь такое умеет. Хотя это могли быть и проделки ханьца, стремившегося выгадать лишние мгновения, чтобы оценить обстановку и выбрать наиболее подходящую волшбу для магического противоборства.

Темная Тропа вывела их в тронную залу Кощея.

Огромное помещение освещали яркие всполохи растворенных в воздухе колдовских огней. Под стеной справа неподвижно лежала Арина. На стене – красные пятна. Да и сама Арина в крови. Видать, хорошенько ее приложило.

По обе стороны от высившегося в центре залы адамантового трона стояли желтолицые бесермены. Двое держали Феодорлиха и Огадая. Пока еще живых. Но…

Руки императора и хана – связаны. На плечах пленников поблескивали тяжелые железные ошейники с веревочными хвостами.

Тимофей видел уже такое ожерелье и знал, для чего оно предназначено. Выдвижные ножи-зубья, спрятанные в плоских металлических кольцах, срежут человеку голову так же легко, как срубает травинку хорошо отточенный клинок.

На покосившемся троне, как и прежде, восседало черное ссохшееся тулово без рук, без ног и без головы. Тулово навьей твари, заключенное в прозрачное граненое яйцо-саркофаг. Возле трона лежали еще две вмурованные в самоцветы Кости, некогда бывшие ногами Кощея. Под троном Тимофей разглядел ханьские громовые шары. Для чего они там, интересно?

Ханьский чародей стоял спиной к трону и лицом к Угриму. Бесермен судорожно выписывал магические пассы. Но, видимо, ханец запаздывал с повторным ударом. Кости, из которых он брал силу, только-только начинали мерцать.

А ладони Угрима уже вытянули красный, синий и зеленый потоки, идущие от самоцветов в руках Тимофея, обратили их в тугие извивающиеся жгуты и сплели единую косицу. Взмах…

Скрученный трехцветный хлыст, выросший из дланей Угрима, выстрелил словно хвост степного полоза. Ударил извилистой волной, непредсказуемо меняя направление.

Князь, конечно, целил в ханьского колдуна, но попутно перерубал всех, кто оказывался на пути колдовской плети. Плеть не щадила никого. И Тимофей не переставал удивляться, как его взгляд поспевает за событиями.

Вот, исходя дымом, развалился надвое один желтолицый воин. Вот распался на две половины второй бесермен, попытавшийся прикрыть своего господина.

А вот кончик плетеной косицы чиркнул дымной чертой по груди Феодорлиха и глубоко – до позвоночника – рассек тело императора. А после – снес полчерепа Ога-даю.

Державшие пленников бесермены отшатнулись назад. Дернулись веревки, привязанные к железным ошейникам и намотанные на запястья стражей. Слетела с плеч императорская голова. Кувыркнулись, разбрызгивая мозги, остатки ханского черепа.

Однако до вражеского колдуна трехцветная коса достать не смогла. Желтолицый чародей успел прикрыться. Ханец поставил защиту в нужный момент. Как раз там, где следовало. И именно ту защиту, какую следовало.

В воздухе возник мерцающий жезл, соединенный паутиной пульсирующих нитей с Кощеевыми Костьми за спиной бесермена и украшенный спиралями все тех же цветов: красный, синий, зеленый. Косо висящий жезл прикрыл голову чародея, к которой устремился конец магического хлыста.

Чмок! С влажным смачным звуком, но под россыпь искр и в струях дыма хвост трехцветной плети обмотался вокруг жезла.

Перерубить его он не смог.

Одинаковые цвета вошли друг в друга. Хлыст слился с жезлом.

Князь и ханец замерли. Оба то ли старались разорвать возникшую связь, то ли, наоборот, используя ее, пытались одолеть противника. Увы, в этом противостоянии никто не смог взять вверх. Вероятно, силы были равны. Три Кости против трех Костей. Ханьская магия против волшбы Угрима…

Но дело сейчас решали не только Кости и не одна лишь магия.

Бесерменские воины без лишнего шума и криков атаковали князя. С Тропы им навстречу высыпали татарские стрелки и имперские рыцари. Кочевники и имперцы с яростными воплями бросились на врага.

Ага, вовсе не случайно, выходит, в числе первых жертв князя оказались Огадай и Феодорлих. И совсем, получается, неспроста князь умертвил ставших ненужными союзников сразу, пока ни татары, ни латиняне не могли этого видеть.

Зато теперь они видели императора и хана мертвыми. И кому теперь в голову придет мысль о том, что Феодорлиха и Огадая убили не ханьцы?

* * *

Магические удары обрушивались один за другим, почти без перерыва. Чжао-цзы бил и защищался, защищался и бил. От схлестывающихся чар стонал воздух и гудели стены древней залы. Людей, случайно попадавших под боевые заклятья, разносило в клочья.

Но главная цель – колдун и предводитель варваров – была недосягаема. И Чжао-цзы снова бил, бил, бил. И защищался, защищался, защищался…

В скоротечной изматывающей схватке трудно было выкроить время и силы для чего-то другого. А нужно было… очень нужно.

Западные варвары сыпались с Тропы Диюйя, как бобы из стручка. Варвары что-то вопили и размахивали оружием. В воздухе свистели стрелы.

Единственный лучник Чжао-цзы уже лежал под лестницей, пронзенный двумя стрелами.

Не сумели увернуться от вражеских стрел еще три «демона».

– Байши, Чуньси, останетесь при мне, – распорядился Чжао-цзы. – Прикроете с флангов.

«Демон» с крюками-гоу и «демоница» с молотом-чуем встали в боевых стойках по обе стороны от него. Остальных линь гуй Чжао-цзы бросил в бой. Всех.

Мелькнули в воздухе дротики и отравленные метательные шипы. Упало несколько варваров. Но чужая Тропа выносила все новых и новых воинов. Живые занимали место павших.

Завязалась рукопашная. Огибая своего колдуна с двух сторон, варвары напирали на «демонов» Чжао-цзы. Линь гуй дрались яростно. Каждый отбивался уже от трех-четырех противников сразу. Но появлялся пятый, шестой… И, как оказалось, варварские воины тоже хорошо знали свое дело.

«Демонов» было слишком мало. Врагов – слишком много.

Нужно было хоть как-то уравнять шансы. Нужно было любой ценой отрезать путь вражеской подмоге. Иначе исход боя решат не мастерство магов и даже не воинское искусство, а количество мечей.

Но для того, чтобы взломать чужую Тропу, потребуется много времени и немалые силы, которые сейчас нужны для другого.

Легче было не трогать сам темный путь Диюйя, а просто закрыть выход с него. В тронной зале Яньвана, насквозь пропитанной магией, это было возможно. Уж на это-то у Чжао-цзы найдется и время, и силы.

* * *

Ханец резко вскинул руки.

Крысий потрох! Тимофей напрягся всем телом в ожидании удара.

Угрим быстрым движением ладоней поставил колдовской щит. Прикрыл магической защитой и себя, и Тимофея, оберегавшего Кощеевы Кости.

Однако эта вражеская волшба была направлена не на них. Противник целил куда-то за их спины. Тимофей оглянулся.

Перед Темной Тропой полыхнула яркая вспышка. Из пола поднялся толстый пласт камня, смешанного с землей. Закрыл навий путь. Запечатал, словно пробка. Отрезал воинов, уже успевших выйти вслед за князем, от остального отряда.

Замуровал оставшихся в искрящемся мраке.

Из-за стены, завалившей выход с Темной Тропы, послышались приглушенные крики. Сквозь щели между камнями начала сочиться кровь.

Тимофей содрогнулся. Он боялся даже представить себе, что происходит с людьми, которых навий путь несет сейчас на эту непреодолимую преграду.

Остановить движение Темной Тропы или направить его обратно было некому: Угрим находился по эту сторону завала, и князь к тому же был поглощен поединком. Так что Тропа влекла тех, кто вступил на нее, только вперед – прямо в стену, поднятую ханьской магией. А сила у колдовской Тропы немалая. И она все влекла, влекла…

Бр-р-р! Быть вот так раздавленным заживо, в темноте и мертвой тишине – жуткая смерть.

Со стороны ханьца это был неожиданный ход. Но, по-видимому, в тронной зале Кощея опытный маг способен вытворять и не такое.

Угрим все же попытался разрушить каменный торос, вздыбившийся за его спиной. Но при этом князь чуть не пропустил удар и вынужден был на полуслове оборвать незаконченную волшбу.

Новых попыток очистить дорогу для застрявших в навьем мраке воинов не предпринималось.

Да и крики за завалом уже стихали. От запечатанной Тропы теперь не было проку, а открыть новый темный путь ханец точно не позволил бы. Больше Угрим от боя не отвлекался.

* * *

Колдовской путь был перекрыт, подмога – отрезана. Но Тропой уже воспользовалось немало бойцов. Ханские нукеры и имперские рыцари уверенно теснили воинов вражеского мага.

Те скакали, как зайцы, и крутились волчками. Ханьцы дрались отчаянно, нанося смертоносные удары с нечеловеческой ловкостью и быстротой. Но численный перевес был не на их стороне. И защищать своего колдуна им становилось все сложнее.

Бельгутай пробился вперед. Рядом, гулко ухая из-под шлема, размахивал длинным мечом закованный в железо латник Хейдорха. Несмотря на кажущуюся неуклюжесть, он орудовал своим тяжелым клинком на удивление споро и рубил с такой силой, с которой способен ударить не всякий степной богатур. С прямого клинка стекала ханьская кровь. Надежный доспех защищал имперца от легкого оружия противника.

Дзинь! От рыцарских лат отскочил, так и не найдя уязвимого места, небольшой дротик. От второго метательного снаряда пришлось уворачиваться уже самому Бельгутаю. Ничего – увернулся.

Они почти добрались до вражеского колдуна. Путь к магу преграждали лишь два телохранителя. Старые знакомые, между прочим. Бельгутай узнал обоих.

Один… вернее одна – дева-воительница, вооруженная длинной цепью с тяжелым граненым наконечником. Намотанный на тонкую изящную руку кистень с гудением раскручивается в воздухе. Ханьская девка выбирает, куда бы метнуть груз. Именно она пленила императора Хейдорха.

В руках второго ханьца мелькают железные крюки с заточенными серпами-кастетами на рукоятях. Этот – похитил Огадая.

Бельгутаю хотелось бы посчитаться в первую очередь с ним, но дело пришлось иметь с ханьской девкой: она напала на него сама. Воин, вооруженный крюками, атаковал латника-имперца.

Ладно, пусть так. Пока…

Плохо было то, что цепь – длиннее сабли и позволяет наносить удары издали. Зато после стычки на темном холме Бельгутай знал, чего ждать от коварного оружия ханьцев и чего следует опасаться.

Взмах, бросок – и заостренная гирька полетела в ноги. Его хотели стреножить и повалить, как необъезженного жеребца.

Не выйдет! Бельгутай подпрыгнул. Цепь звякнула об пол. Ханьская девка резко, словно подсекая попавшую на крючок рыбу, дернула свое оружие назад. Не поймала, не зацепила.

Отступила на пару шажков…

Бельгутай приблизился на шаг.

Она перехватила цепь свободной рукой. Крутнула над головой снова.

Где-то рядом звякнули о меч ханьские крючья. Послышался противный скрежет металла о металл. И снова – звон.

Бельгутай не успел повернуться и посмотреть, как обстоят дела у союзника-имперца: девка опять хлестнула кистенем. На этот раз поверху и наискось.

Подставлять под такие удары саблю глупо. А уж тем более – подставлять руку или голову.

Бельгутай пригнулся. Но, видимо, действовал недостаточно расторопно. Увесистый грузик на конце цепи ощутимо ударил по наплечной пластине куяка. К счастью, ханьское оружие задело его вскользь.

Бельгутай перекатился через спину, следя за тем, чтобы не запутаться в длинной цепи. Вскочил на ноги. Оказался еще ближе к ханьской девке и к ханьскому магу.

И снова – удар. На этот раз пришлось отскочить назад. Но для того лишь, чтобы…

Тяжелый граненый наконечник мелькнув перед глазами, врезался в пол и поднял облачко пыли.

Бельгутай опередил врага на долю мгновения. Наскочил на цепь. Удержался, когда ее попытались вырвать из-под ноги. Прижал второй ногой, заставляя ханьскую девку пригнуться и напрячься всем телом…

И – еще один прыжок.

В тот самый момент, когда она повторно рванула свое оружие. С еще большей силой.

Цепь взвилась в воздух. Девка, потеряв равновесие, подалась назад и едва не упала на спину. Перехватить кистень и ударить снова она в этот раз не успела. Расстояние резко сократилось. Сабля Бельгутая дотянулась-таки до длинной красивой шеи.

Рубить или не рубить женщину – такого вопроса перед ним не стояло. Если перед тобой опасный враг, выбор невелик: или убивать, или быть убитым самому. И совершенно не важно, есть ли у врага женские прелести или их нет.

Она пыталась драться даже с рассеченным горлом, даже захлебываясь собственной кровью. Впрочем, двигалась ханьская девка уже не так проворно. И совсем недолго.

Рядом все еще сражался богатур Хейдорха. Маленький шустрый ханец, бившийся без доспехов, наверное, смог бы одолеть его, если бы обладал свободой маневра. Но ханец в первую очередь старался не пропустить врага к своему господину. И это обстоятельство сковывало его движения.

Вот и сейчас, вместо того чтобы уклониться от сокрушительного удара, как Бельгутай уворачивался от железной гирьки на цепи, он остался стоять на месте. Только прикрылся своими железными крюками.

Но обрушившийся сверху меч был слишком тяжел, а удар имперского воина – слишком силен. Крючья, захватив клинок, не смогли ни остановить его, ни отвести в сторону, ни вырвать, ни переломить. Острие меча рассекло ханьцу левую руку от плеча до локтя.

Один крюк упал на пол. Зато вторым раненый ханец умудрился подцепить противника за ногу.

Рывок… Закованный в железо латник с грохотом рухнул навзничь.

Впрочем, больше ничего ханец сделать не смог: к нему уже подскочил Бельгутай. А раненых врагов он добивал столь же хладнокровно, как и женщин с оружием. Особенно если раненые все еще оставались опасными противниками.

Ханьский крюк попытался поймать юркую саблю. Но одного крюка для этого было недостаточно.

Секущий удар. Кровавый фонтан…

Все! Теперь путь к ханьскому чародею – свободен. До огромного, сияющего алмазным блеском трона и стоящей возле него фигуры в зеленом плаще и островерхой круглой шляпе оставалось всего ничего.

* * *

Угрим нанес свой удар как раз в тот момент, когда противник отвлекся на Бельгутая. Тимофей видел, как ханец простер руку к нойону, но так и не успел завершить волшбу.

Целый сноп огненных копий, словно сброшенная сверху воротная решетка, накрыл ханьского чародея. Копья царапнули пол, оставив перед Кощеевым троном косые дымящиеся росчерки.

Пол сморщился, как кожа старухи. В нескольких местах в каменных плитах появились глубокие рваные борозды, похожие на следы от когтистой лапы. Причем в канавах, процарапанных колдовскими когтями, запросто смог бы укрыться человек.

Труп ханьской девы-воительницы, которую с таким трудом одолел Бельгутай, размазало в кровавую кашу. По всей зале разлетелись звенья порванной цепи от ее кистеня. В бесформенное месиво железа и плоти превратило тяжеловооруженного латинянского рыцаря и свалившего его ханьца, также попавшего под саблю Бельгутая. Татарский нойон, на свое счастье, успел вовремя отскочить в сторону.

Отшвырнуло оба лежавшие под троном магических кристалла. Один самоцвет, сверкнув гранеными боками, закатился в глубокую канавку.

Далеко – к лестнице – отбросило и желтолицего чародея. Отбросило, но не убило. И даже, кажется, не поранило всерьез.

Вражеский маг сразу вскочил на ноги. Правда, теперь он был без шляпы, а его длинный зеленый плащ зиял прорехами и дымился.

Бормоча неразборчивую скороговорку, чародей крутнулся на месте. Взмахнул руками. Широкие рукава и длинные полы плаща описали круг.

Волна рассеянной боевой магии ударила по всей зале.

Противник бил неприцельно, не выбирая жертв, не отделяя немногих еще оставшихся в живых своих воинов от чужих.

Зато он бил сильно и быстро.

* * *

Проклятие! Трижды проклятие! Девятижды!

Лишь нечеловеческим усилием воли Чжао-цзы не позволил себе утратить самоконтроль.

Он только что чуть не погиб! Лишь сотворенное в последний миг защитное заклинание позволило ему уцелеть между разодравших пространство копий-когтей.

Защита вовремя выпихнула его из опасного места, и он очутился у ведущей наверх лестницы. Правда, при этом Чжао-цзы на время утратил связь с кристаллами Силы и лишился их бесценной подпитки.

А к нему уже бежали вражеские воины, смявшие «лесных демонов». Ну, или почти смявшие. Ближе всех снова оказался упрямый кочевник, сразивший Чуньси и Байши.

Выбора не оставалось. Чжао-цзы сделал то, что было еще в его силах и на что не требовалось много времени и магической энергии.

Варваров было много, «демонов» – мало. Так что можно было не жалеть никого.

Чжао-цзы не стал использовать сложные смертоносные заклятия направленного действия. Он даже не стал никого убивать.

Он ограничился тем, что попроще и побыстрее. Круговым парализующим и останавливающим ударом, наносимым вслепую. Такое заклятье заденет любого человека, который находится в сознании. Любого обычного человека. Опытному магу оно, конечно, не навредит. Да и не очень опытному – тоже. Но среди варваров был сейчас только один человек, разбирающийся в магии.

И надо было сделать так, чтобы остальные больше не вмешивались в их поединок.

* * *

Бельгутай воздал хвалу Великому Тэнгри. Повезло: ему чудом удалось выскользнуть из-под мощного магического удара Угрима. Окажись он чуть ближе к ханьскому чародею, урусская волшба превратила бы его в фарш, как девку с кистенем, как вражеского воина с боевыми крюками, и как латника Хейдорха.

Но он уцелел.

Ханьский маг, впрочем, тоже. Значит, битва еще не закончена.

Бельгутай снова атаковал противника. Он подбежал к вражескому колдуну первым. Он уже почти добрался до него.

Еще пара прыжков.

И – еще один.

Взмах саблей и…

Маг резко крутнулся на месте. Зеленый плащ – весь в дымящихся прорехах – мелькнул перед лицом Бельгутая.

В нос ударил запах горького дыма. Воздух вдруг сгустился, уплотнился…

Под доспех кольнули десятки невидимых стрел, безошибочно отыскавших на теле Бельгутая самые чувствительные точки. Нет, колдовские стрелы не навредили, не искалечили и не поранили его. Они лишь причиняли боль и держали его лучше любых пут и оков.

Невыносимая боль остановила и сковала Бельгутая.

Потом боль ушла. И он вовсе перестал что-либо чувствовать. Он больше не ощущал своего собственного тела.

Пальцы судорожно вцепились в сабельную рукоять, но занесенный над головой ханьца клинок уже не мог опуститься.

И сам Бельгутай был не в состоянии двигаться. Вообще. Никак.

Невидимые колдовские стрелы, пронзившие его насквозь, не позволяли даже упасть. Непонятным образом они удерживали тело пригвожденным к воздуху. Бельгутай как бежал – так и застыл на месте.

Голова при этом оставалась ясной. Все происходящее вокруг воспринималось с непривычной четкостью. Вот только сделать Бельгутай уже ничего не мог.

* * *

Люди, находившиеся в зале, словно поприлипали каждый к своему месту. Застыли все – и последние остававшиеся в живых ханьцы, и татарские воины, и латиняне.

От воздействия вражеской волшбы убереглись разве что мертвецы, да Угрим с Тимофеем, заслоненные колдовским щитом.

Угрим нанес свой удар. Противник не столько прикрылся, сколько уклонился от сверкнувшей в воздухе ветвистой молнии. За спиной ханьца задымились пол, лестница и стена. Бесермена ударила сзади откатившаяся волна остаточной волшбы. Чародея заметно шатнуло. Видимо, защита у него в этот раз была совсем плохонькой.

Ответный выпад врага тоже не шибко впечатлил: Угрим легко отвел в сторону небольшой шипящий огненный шар, устремившийся к князю по предсказуемой прямой траектории.

Интересно, почему вдруг так ослабла вражеская магия? Тимофей огляделся. Ага, вот в чем дело…

Через всю залу протянулись две серебристые нити. Отчетливо мерцая в насыщенном магическими токами воздухе, они соединяли тугой пульсацией руки желтолицего колдуна с двумя колдовскими кристаллами. С тем, который откатился от трона, но остался на виду. И с тем, что был впечатан в алмазный трон. Именно из них враг черпал сейчас силу. Но только лишь из них.

Еще одна нить, также тянувшаяся из ладоней колдуна, слепо шарила по полу. «Нащупывает третий самоцвет», – догадался Тимофей. Тот, который закатился в канаву возле трона. Эта тонкая вьющаяся веревочка со свободным концом пока была едва-едва различимой.

Целиком сосредоточиться на поиске чародей не мог: ему приходилось защищаться от магических атак Угрима. Однако и вовсе отказаться от потерянного кристалла он тоже не хотел. Третья нить, извиваясь змеей, подползала все ближе и ближе к канавке с Черной Костью.

Тимофей колебался недолго. Чародеи дрались один на один, и кристаллы Угрима охранять вроде бы уже не от кого. Зато он мог помочь князю иначе. Эх, была – не была!

Со всей прытью, на которую он только был способен, Тимофей рванулся из-под колдовского щита.

«Куда?!» – раздался в голове беззвучный окрик.

Отвечать князю он не стал. Даже для мысленного ответа пришлось бы потратить время. А времени-то сейчас как раз – в обрез.

Тимофей упал в канавку прежде, чем до нее дотянулось серебристое щупальце. И раньше, чем сумел уделить ему внимание желтолицый ханец.

Навалился на Кость. Вжался в пол, пропуская над собой волну гудящего пламени. Глубокий узкий овражек, выцарапанный в толстом земляном слое и каменных плитах, уберег его от запоздалого удара бесерменского мага. Колдовской огонь лишь опалил железные пластины и кольчужную сетку на спине. Толстый поддоспешник ослабил жар…

– Княже! Держи! – высунувшись из укрытия, Тимофей швырнул Угриму магический кристалл.

Тонкая блестящая нить ханьца взметнулась к самоцвету, стремясь перехватить его в полете. Но взмах невидимого клинка, выросшего из руки Угрима, перерубил серебристую змейку. Еще не связанная с кристаллом и не налитая его силой, она не смогла противостоять удару. Отсеченный обрубок вспыхнул и осыпался на пол мелким пепельным крошевом.

Кристалл подкатился к ногам князя. Угрим быстро огладил ладонью граненый бок, обретая власть над еще одним артефактом. Обретая еще большую силу.

И окончательно переламывая ход поединка.

Пока князь бормотал новое боевое заклинание, над его головой полыхнула пара ослепительных вспышек. Яркий свет соединился в пылающий росчерк. Еще миг – и сверху, из раздвинувшегося сияющего разреза, на Угрима хлынул поток гудящего пламени.

Для любого другого это была бы верная смерть, однако княжеский колдовской щит поглотил огненную лаву без остатка. На глазах Тимофея бушующее пламя попросту растворилось в воздухе.

То ли ханец поторопился с огненным заклятьем, то ли магическая защита Угрима, усиленная уже не тремя, а четырьмя кристаллами, позволяла князю ни о чем не беспокоиться. Так или иначе, но бесермен ничего не добился своей эффектной волшбой.

Угрим же…

Заключительный слог непростого заклинания князя-волхва, наконец, был произнесен. Обеими руками выписан сложный пасс и…

Лютая, невыносимая стужа – такая, что заныли зубы и кости – вот, что ощутил Тимофей, лежа в канаве. Мороз, навалившийся ледяной глыбой, пронизывал насквозь. Причем кое-кого, как оказалось, пронизывал в буквальном смысле.

Крысий потрох! Тимофей увидел растущую из спины и груди ханьца иглу-сосульку. Неестественно тонкую, длинную. Прямую, как древко стрелы. Нет, уже больше – с копейное ратовище!

По мере того как ледяная игла удлинялась, движения бесерменского чародея становились все медленнее. И вот…

Руки ханьца, пытавшегося вычертить защитный магический знак, замерли. Губы, читавшие заклинание, так и не договорили колдовского слова и остались полуоткрытыми. Застыли, колыхнувшись в последний раз, промороженные полы плаща.

Стужа разливалась от того места, где стоял бесермен, по всей тронной зале. Морозная волна дошла до стен, ударила в них, взметнулась к сводам и откатилась обратно. Воздух сделался настолько холодным, что стало трудно дышать.

Тимофей вдруг понял, почему все происходящее видится ему будто сквозь туманную дымку. Да потому что изо рта клубится густой пар!

Пушистый иней и тонкий прозрачный ледок покрыли пол, стены и потолок залы. Холод осел прихотливым узором на трупах и неподвижных человеческих фигурах, все еще стоявших на ногах. Слабое дыхание живых еще, но заколдованных воинов тоже было обозначено теперь струйками пара в морозном воздухе.

* * *

Он проиграл.

И этот бой проиграл. И эту войну. И свою жизнь. И власть. И могущество. И вечность.

И – все.

Все-все-все на свете проиграл.

Чжао-цзы понял это, как только маг западного края получил силу четвертого кристалла. Все остальное больше не имело значения.

Дальше Чжао-цзы дрался потому лишь, что ничего другого не оставалось. Он был слишком умен, чтобы надеяться на милосердие чужака.

Он дрался яростно, прощаясь с так и не обретенным бессмертием, и готовясь встретить смерть. Мечтая лишь об одном: утащить во мрак Диюйя еще одного врага. Если не колдуна западных варваров, то хотя бы его помощника, укравшего Кость Яньвана. Ту Кость, которая перевесила чашу весов в этой битве.

Посмертное проклятие – вот что он мог еще сделать.

Но сделать этого ему, увы, не дали.

Смерть оказалась проворнее его «лесных демонов». Смерть пришла слишком быстро. И полностью подготовиться Чжао-цзы к ней так и не успел.

Впрочем, к такому мало кто бывает готов полностью.

Он еще был жив и творил последнее заклинание-проклятие, когда увидел перед глазами тонкую длинную ледяную иглу. Игла росла из его груди. И холодила сзади, под левой лопаткой.

Игла появлялась оттуда, где сердце.

Сначала короткая, как арбалетный болт, она быстро выросла до размеров боевого шеста.

Грудь, плечи, спина и руки занемели от холода. Отказались слушаться губы и язык.

А потом разлившийся по жилам мороз залил все тело.

Холод был невыносим. Такой холод сковывал сильнее парализующего заклятия. Холод небытия… Шедший и изнутри и снаружи одновременно.

Даже утратив подвижность, Чжао-цзы еще сопротивлялся неминуемой смерти. Пытался сопротивляться. Отогреваясь мыслью и волей. Без всякой надежды спастись, скорее, просто по привычке жить.

Это привычка, от которой труднее всего отказаться. Даже на краю могилы. Да-да, особенно там.

Чжао-цзы сопротивлялся долго. Гораздо дольше, чем смог бы продержаться на его месте обычный смертный и обычный маг. Но и он, в конце концов, не выдержал.

Ноющее сердце, с двух сторон пронзенное острой гладкой льдинкой, не вынесло стужи. Сердце затвердело, потрескалось и лопнуло. А когда такое происходит, не способен выжить даже самый сильный маг. Даже маг, почти овладевший бессмертием.

Но не овладевший им до конца.

Умирая, Чжао-цзы не чувствовал ни боли, ни страха, ни ненависти. Он чувствовал только нарастающий холод.

Холод, холод, один лишь холод. Все больший и больший. Хотя холоднее, казалось, быть уже невозможно.

Холод и тьма Диюйя принимали его в себя.

* * *

Тимофей осторожно, не вкладывая клинка в ножны, приблизился к вражескому магу.

Желтое лицо стало заметно бледнее. Открытые глаза походили на крупные стеклянные бусины, вставленные в глазницы. Слой шершавой наледи покрывал все тело ханьца. Ноги были намертво вморожены в пол. Слой земли и каменные плиты под человеком-истуканом смерзлись в несокрушимый постамент. Затвердевший зеленый плащ казался прочнее стали. Тонкая, неестественно длинная сосулька, пронзившая чародея, выглядела хрупкой, однако она не обламывалась под собственным весом и даже не думала таять.

От мороза, исходившего из застывшего истукана, даже на расстоянии стыли пальцы.

– Не трогай, – предупредил Угрим. – Даже мечом к нему не прикасайся. Приморозишься сам.

Вот как?

– Это лед? – спросил Тимофей, оглядывая сосульку и заиндевелое тело.

– Лед, – кивнул Угрим. – Только не простой лед. Не обычный.

«Ясное дело, – усмехнулся про себя Тимофей. – От волшбы простого льда и не получится».

– Лед, который холоднее смерти и крепче камня, – пояснил князь. – Только таким льдом можно было его остановить.

Угрим скользнул взглядом по магу, обращенному в ледяную статую. В глазах и словах князя Тимофею почудилось что-то похожее на уважение.

– Он был очень силен, – негромко произнес Угрим. – И он начинал творить посмертное заклятие. Это опасно.

Тимофей кивнул. Он верил. Он знал, что опасно.

– Ты заточил бесермена в ледяной саркофаг, княже? Как Шестеро заточили Кощеевы останки в расплавленные адаманты?

– Нет, Тимофей, – ответил князь. – Я просто его убил. Бесермен мертв.

Да, похоже, так и есть: ханец не дышал. В стылом воздухе не было видно пара из его рта.

– И теперь, надеюсь, мне уже ничего не помешает, – закончил Угрим с улыбкой.

– Княже, а как же они… – Тимофей растерянно посмотрел на Бельгутая, стоявшего рядом с бесерменским чародеем, обвел взглядом другие неподвижные фигуры. В основном это были татары. Несколько латинян. Ну и пара-тройка ханьцев…

Они-то все дышали. Пока. Очень слабо, едва заметно, но – дышали. А колдовство бесерменского чародея не спешило рассеиваться после его смерти. По крайней мере, здесь, в тронной зале Кощея, напитанной силой шести Черных Костей.

– Они подождут, – отмахнулся Угрим. – Разве ты не слышал: я не хочу, чтобы мне сейчас мешали.

– Но…

– Я сказал – подождут, – князь повысил голос. – С ними ничего не случится. Они живы, но я не очень силен в ханьских заклятиях. А когда целое воссоединится, снять чары будет проще.

Тимофей пожал плечами. Ну, раз так…

– Помоги мне собрать Кости, Тимофей, – распорядился Угрим. – Сложи их у трона. И отойди в сторону.

Подготовка не заняла много времени. Но вот подготовка к чему?

Глава 15

Некоторое время они молча стояли перед адамантовым троном. Угрим – впереди. Наслаждается торжественностью момента? Что ж, очень может быть. Тимофей держался позади князя и чуть в стороне.

Под троном виднелись громовые шары с длинными фитилями. Зачем все-таки их закатили туда ханьцы? Тимофей понятия не имел. Возле трона аккуратно разложены пять магических кристаллов с Черными Костьми. Шестой – на троне. Ну и что дальше?

– Нужен особый ритуал? – спросил Тимофей. – Заклинание?

Князь покачал головой.

– Если бы это было нужно, я бы об этом знал.

Пальцы Угрима огладили матовые письмена на боку вплавленного в трон яйцевидного кристалла. В голосе князя появилась хрипотца. Пальцы чуть подрагивали. Угрим сильно, очень сильно волновался.

– Здесь сказано о единении частей целого, – кивнул Угрим на древние знаки. – Больше здесь не сказано ни о чем. Значит, надо просто сложить разделенное вместе.

Князь был прав. Наверное, был. Тимофей вспомнил надпись, которую Угрим ему однажды открыл. Дословно вспомнил. Надпись была проста и недвусмысленна. Забытые письмена, которые княжеская волшба на время обратила в знакомые буквицы, гласили: «В твоих руках – шестая часть Силы. Знай: единение частей целого есть начало вечной жизни и вечной власти».

Вот что начертано на магических самоцветах. Только это, и не буквицей больше.

– Нужно воссоединить Кости. И это все, что нужно.

Угрим отступил от трона. Поднял с пола кристалл, в котором темнела согнутая в локте мумифицированная рука. Правая…

Вновь шагнул к трону.

Чуть склонился над иссохшим Кощеевым туловом, запертом в прозрачном граненом коконе. Осторожно приложил к нему кристалл с десницей навьей твари. Туда, где под толстой оболочкой виднелся ровный срез на правом плече.

Грани кристаллов соприкоснулись. И…

Князь убрал руки.

Колдовской самоцвет с Кощеевой десницей остался на месте. Не упал, не скатился с трона. Один саркофаг слился с другим, притянутый неведомой силой. Два кристалла стали неотъемлемой частью друг друга.

– Получилось! – по губам князя скользнула улыбка. Глаза Угрима загорелись нездоровым блеском.

Вторая рука Кощея… Левая – к левому плечу. И вот уже три магических кристалла срослись воедино.

Потом – еще два – с ногами. Кристаллы плотно прилегали один к другому и складывались друг с другом легко и надежно, как избяные бревна с вырубленными опытным плотником пазами.

Последней была голова. Ее Угрим водрузил на Кощеевы останки с особой аккуратностью. Отступил на шаг…

Замер.

Вот и все! Тимофей тоже затаил дыхание. Свершилось. Останки Кощея собраны вместе. Все шесть самоцветов дополняли друг друга, как соты в улье. И, судя по всему, держались крепко: захочешь теперь – не оторвешь.

Но вообще-то жутковатая картина получилась. На огромном адамантовом троне восседал маленький расчлененный трупик. Четвертованный и обезглавленный. Усохший. Потемневший. Почерневший. Смешной, жалкий и страшный одновременно.

Отсеченные части отделяли от тулова большие – кулак поместился бы, а то и два сразу – просветы. Сухое тельце будто было небрежно собрано после палаческого эшафота и вморожено в ледяной трон.

Ну и что?

А ничего! Ну, то есть совершенно ничего не происходило.

Тимофей до боли в глазах всматривался в сверкающий алмазный трон. И ничего не видел. Хотя мог ли сейчас что-либо увидеть человек, не сведущий в магии?

Тимофей отвел глаза от трона. Вопросительно глянул на Угрима.

Князь был хмур и бледен. Бледен настолько, что…

– Княже? – Тимофей встревожился.

Князь-волхв медленно, с натугой покачал головой.

– Что? – Тревога росла. Тимофей смотрел то на Угрима, то на трон.

– Пустышка! – наконец, хрипло выдавил князь. – Обман! Ложь!

Тимофей понял. Князь тоже ничего не замечал, не ощущал и не чувствовал. Не исходило из сложенных воедино кристаллов никакой великой силы. Не чувствовал Угрим колдовских токов, способных дать обещанное могущество и вечную жизнь. Не было этого. Вообще ничего не было.

Мгновение, два или три – тишина. А потом…

Шуршание. Слабый хруст.

Или…

Снова – хруст. Погромче.

Или все же было?

Да! Было!

Х-х-хруст!

Теперь звук был отчетливый, громкий и протяжный, будто раскалывается лед над ворочающимися речными водами. Звук исходил от трона.

Лед? Трон? Хруст? И…

Звон-н-н…

Ох, какой это был звон! Звенело все вокруг, звенело в ушах, звенело в голове.

По граненой поверхности магических самоцветов пошли трещины. Кристаллы, невесть столько веков и тысячелетий хранившие в себе Кощееву плоть, лопались один за другим. Кристаллы взрывались, как татарские громовые шары. Только разве что без вспышек и дыма.

Крупные осколки разлетались вверх и в стороны. Тимофей подался вперед, прикрывая щитом себя и князя. В щит глухо стукнуло, сильный толчок едва не сшиб его с ног. Что-то вскользь чиркнуло о шлем. Но прозрачные осколки оказались не самым страшным.

Между князем и троном возникла темная колдовская дуга. Крысий потрох! Тимофей не верил своим глазам. Ведь Угрим не творил волшбы. Значит, эта волшба шла не от него.

От трона!

Странная дуга скрутилась узлом, взбухла, помутнела, налилась черным, раздалась в размерах, сгустилась над Кощеевыми останками, будто грозовая туча. Последнее, что смог разглядеть Тимофей – как Кости, высвобожденные из многовекового плена, сливаются друг с другом. Руки и ноги, прирастающие к крохотному тельцу. Маленькая голова, занимающая свое место на тонкой шее, над узкими плечами…

Голова чуть качнулась. Согнутые руки и ноги распрямились.

Сплошная чернильная пелена окончательно закрыла алмазный трон. Однако выступавшая из черноты жирная, извивающаяся, как червь, пуповина все еще связывала его с…

Угрим закричал. Никогда еще он не кричал ТАК. На памяти Тимофея точно – никогда.

…с князем!

Вскрик был пронзительным, громким, но коротким.

Потом…

«Тимо!..» – пронеслось в голове и оборвалось. Его попытались позвать без слов. А уже в следующее мгновение князь корчился на полу. Слабый-слабый, едва различимый хрип – вот и все, на что он был сейчас способен.

– Княже?!

Угрим дернулся. Отчаянно и судорожно. Стараясь вырваться.

Не смог.

Черная дуга присосалась к нему гигантской пиявкой.

Князь царапал землю у подножия трона и грыз край собственного корзно, случайно попавший на лицо.

– Княже! – ужаснулся Тимофей.

Нет ответа. И не могло быть.

Князь умирал, причем умирал в жутких, нечеловеческих муках. Нет, хуже, чем просто умирал. С князем творилось что-то по-настоящему неладное. Хотя с князем ли?!

Облик Угрима разительно менялся.

Князь усыхал с каждым мгновением.

Впадали щеки, выпадали волосы. Истончались пальцы, руки и ноги. Плоть исчезала буквально на глазах. Кожа сохла и прилипала к костям. Кости росли наоборот – сами в себя, уменьшались, съеживались. Одежда – не боевые доспехи даже (их на Угриме сейчас не было), а обычная княжеская одежда – становилась слишком тяжела и велика для извивающегося в агонии человека. Человек… то, что оставалось от человека, уже попросту терялось в ней.

Тимофей попытался разорвать черную пульсирующую нить. Руки поочередно обдало жаром и холодом. Вроде несильным, вроде терпимым. Но с ладоней прахом осыпались боевые перчатки.

Он рубанул по колдовской пуповине мечом. Меч изогнуло спиралью. Сталь размякла, как глина. Клинок обвис на рукояти.

Тимофей цепенел, глядя на бьющееся в беззвучной трясучке тело. Как помочь? Чем помочь? И есть ли уже смысл помогать?

Что делать и с кем драться?

Еще мгновение, еще одно… Вместо крепкого кряжистого князя перед Тимофеем лежит сухое, сморщившееся и нескладное тело старика-отрока. И еще пара мгновений… Старика-ребенка. И еще… Старика-младенца, запеленатого в алое корзно.

Все! Угрим высох окончательно. Под тяжелой плотной тканью в последний раз дернулась тонкая цыплячья нога. Выпросталась из путаных складок рука-хворостина. Повернулся к Тимофею череп, обтянутый черной пергаментной кожей. Скалящий мелкие, как у хорька, зубки. Глядящий пустыми провалами иссохших глазниц.

Больше Угрим не шевелился. И больше Угримом, прежним Угримом Ищерским он не был. То, что видел перед собой Тимофей, походило, скорее, на…

На Кощеевы останки это походило, вот на что! На Черные Кости, еще не растащенные на части походило.

Тимофей медленно-медленно повернул голову к трону. Колдовство рассеивалось. Темная мутная пелена опадала и растекалась по полу.

Выложенный из адамантов трон был занят. И вовсе не безжизненными останками. Черные мощи обрели жизнь. Нет, не так. Кощеевы Кости через колдовскую дугу-пиявку попросту высосали ее из Угрима, обратив самого князя в свое подобие.

Произошедший обмен был явно не в пользу волхва.

* * *

На троне сидел высокий худощавый человек. Хотя какой там человек! Тимофей знал, что это не так. Такая худоба не свойственна людям.

Однако, по сравнению с тем, что было раньше, Кощей теперь казался румяным упитанным молодцем. Да, по сравнению с тем, что было…

Мумифицированные останки напитались чужой силой и жизнью, раздались до нормальных размеров, обросли кое-какой плотью. Ребра, ключицы и лопатки уже не выпирали наружу, как прежде. Разогнувшиеся руки и ноги не казались сухими ломкими ветками, а когтистые пальцы – длинными острыми сучками. Не топорщились суставы. Живот не лип к позвоночнику. Срам не укрывался в провале тазовых костей.

На голове (да, сейчас это была именно голова, а не едва прикрытый тонкой кожей череп) отросли волосы – черные, жесткие, довольно длинные, путаные и клочковатые. Кто бы мог подумать, что волосы способны отрастать так быстро?! Впрочем, поводов удивляться и без того было предостаточно.

Там, где прежде скалилась безгубая пасть, теперь на тонких бледных губах застыла, словно приклеена, кривая усмешка. Из треугольного провала и сморщенного комочка плоти появился нос с отчетливой горбинкой. В глубоких впадинах глазниц поблескивали холодные, но вполне живые глаза, похожие на осколки адамантов. Кожа больше не была абсолютно черной и не казалась сухой и хрупкой. Она, правда, осталась довольно темной, но обрела упругость и прочность, а кое-где даже слегка залоснилась.

– Крысий потрох! – прошептал Тимофей непослушными губами.

Кощей повернулся к нему. Больно кольнул стылый взгляд чужих и чуждых глаз. Словно пробили лоб ледяным копьем.

В голове возникло неприятное ощущение. Будто кто-то бесцеремонно влез туда и теперь копошится, перебирая, как старый хлам, мысли и воспоминания Тимофея.

Нечто подобное он испытывал, когда попал под чары Арины Никейской. Очень, очень, очень паршивое было ощущение. Впрочем, все продолжалось недолго. Началось – и сразу прошло. Только осталось едва уловимое ощущение чужого присутствия. Кто-то или что-то засело внутри Тимофея и получило возможность по желанию Кощея контролировать его помыслы. Кощеево око и Кощеево ухо в его собственной голове – вот, что это было.

От такого соглядатая, наверное, трудно будет избавиться. Если вообще возможно.

– Ну, здравствуй… – улыбка навьей твари стала шире. Тимофей рассмотрел зубы – крупные, крепкие, не чета тем зубчикам, что торчали из Кощеевой пасти раньше. – Здравствуй… Слуга!

Негромкий голос казался Тимофею странно знакомым. Точно! Тварь получила не только жизнь Угрима. Она взяла также его язык и его манеру разговаривать.

– Я тебе не слуга! – сглотнул Тимофей.

– Ош-ш-шибаеш-ш-шься… – прошипел Кощей.

Тимофей обратил внимание на то, что изо рта навьей твари не идет пар. А ведь в тронной зале все промерзло насквозь. Либо дыхание Кощея было холоднее, чем воздух вокруг, либо он не дышал вообще. У самого Тимофея пар валил клубами, а тело бил озноб. Впрочем, знобить его сейчас могло не только от холода. И даже, пожалуй, не столько от него.

– Ты – слуга… Мой слуга… Мой новый старый слуга… В этом мире… В этом мире сейчас… В этом мире теперь… Каждому господину нужен… Верный слуга нужен… Ты верен… Я знаю…

Кощей говорил не очень понятно, медленно, с долгими паузами, словно приноравливаясь к только что обретенной чужой речи и незнакомому языку. Но осваивался он быстро. С каждой фразой паузы становились короче, слова – более связными, речь – четкой. И вот…

– Ты будешь служить мне, ибо отныне я твой князь, – твердо и без запинки произнес Кощей.

Тимофей слушал и не верил собственным ушам. Точно: закрой он сейчас глаза – не отличил бы голос Кощей от голоса Угрима. Один и тот же голос! Но только голос. Все остальное – другое. Не Угрим Ищерский разговаривает сейчас с ним, а тварь иного мира.

– Ты давал клятву служить, – продолжал Кощей голосом князя-волхва. – Ты трижды сказал «да».

Тимофей яростно тряхнул головой.

– Я дал клятву Угриму!

– Ему? В самом деле?

Насмешливая улыбка Кощея или, быть может, магия навьей твари пробудили воспоминания. В голове прояснилось. Тимофей отчетливо вспомнил тот разговор с Угримом. Те вопросы и те ответы. Князь спрашивал тогда, готов ли он. Готов ли служить…

«– …Готов ли служить мне и только мне, Тимофей? – спрашивал его князь. – Что скажет твое сердце?

– Да, готов, – отвечал он. – Я был верен тебе раньше, и буду верно служить впредь.

– Служить МНЕ? Служить всегда и во всем? Служить, невзирая ни на что? Служить, не препятствуя и не причиняя мне вреда? Подумай, прежде чем дать ответ. Сказанное сейчас свяжет тебя сильнее, чем все прежние клятвы. Сейчас ты либо переступишь порог сокрытого Знания, либо останешься в счастливом неведении.

– Да, служить тебе. Всегда. Во всем. Ни на что не взирая. Не препятствуя и не причиняя тебе вреда. Даю слово.

– Ты уверен?

– Да…»

Он сказал «да». Трижды сказал. Все верно, все так и было! Но именно так, как он помнил, и никак иначе!

– Я дал клятву Угриму, – вновь упрямо пробормотал Тимофей.

Кощей покачал головой:

– Тебе кажется так, но это не значит, что так было.

– Было так!

Голова навьей твари снова качнулась из стороны в сторону. С губ Кощея не сходила глумливая ухмылка.

– Ты считал, что говоришь со своим князем, но откуда тебе было знать, кто в тот момент разговаривал с тобой его устами?

– Не путай меня! – Тимофей тряхнул головой. – Я говорил с Угримом, и Угрим говорил со мной! У князя в тот момент была своя голова на плечах!

– На плечах – да. Но моя голова была под его плечами. В нем. На его спине. В его горбу. К тому времени она уже владела им полностью. Мои мысли были в его голове, и мои слова – в его словах.

Разве такое возможно? А, собственно, почему нет? Тимофей сам ведь попадал под чары Арины. Так с чего он взял, что чего-то похожего не могло случиться с Угримом. На всякого хитреца найдется своя хитрость. На всякого чародея – свое чародейство.

– Я говорил его речами. Я управлял его деяниями и его поступками. Но это стало возможным еще и потому, что с самого начала мы с ним были во многом похожи.

«С самого начала? – билось в голове Тимофея. – С самого? С начала?»

– Твой князь больше, чем кто-либо другой подходил для моих замыслов. Поэтому я и выбрал его. Еще там, в северных землях, на дне провала. Когда твой князь был отроком. Когда он не прошел испытание Шамана-Хранителя своего племени.

Вот оно что. Вот оно как…

– Потом мы с ним долго были едины. Это еще больше усиливало нашу схожесть. Вернее, это делало его похожим на меня. Я помогал Угриму, я вел его к цели. К нашей общей цели. Чтобы позже он помог мне. Поэтому именно он стал ищерским князем. Именно он отыскал мою тронную залу. И именно он собрал воедино части меня. Но теперь князь сослужил свою службу. И мне нужны новые слуги. А ты – хороший, преданный, проверенный слуга. Поэтому убивать тебя я не буду. Полезным людям я позволяю жить. Во всяком случае, до тех пор, пока они не становятся бесполезными.

Тимофей молчал, осмысливая услышанное. А ведь Угрим, действительно, искал Черные Кости с той же одержимостью, с какой делал бы это сам Кощей. И в итоге князь оказался успешнее прочих искателей.

Кощеевы глаза смотрели на него не моргая.

– Ну? Теперь ты понимаешь, что у тебя нет выбора? Что ты обречен служить тому, кому дал слово служить?

Тимофей отступил на шаг.

– Даже если это так, я беру свое слово обратно.

– Э-э-э, нет, – качнул головой Кощей. – Сказанного слова не запихнуть назад в глотку. Особенно, если это слово верности. Особенно, если это слово дано мне. Нужно быть осмотрительнее в своих словах и клятвах. Никогда, слышишь, никогда нельзя клясться кому-либо или чему-либо служить во всем. Со временем многое может открыться. И многое может изменяться. Со временем служба может оказаться совсем не той, на какую ты рассчитывал. Так что лучше вообще никому не обещать никакой службы. Впрочем, тебя этот совет уже не касается. Ты уже сказал свое слово. И что-то менять для тебя слишком поздно.

– А вот это мы сейчас увидим! – процедил Тимофей.

Клятва? Плевать на клятву! Слово? Плевать на слово! Трижды сказанное «да»? Да хоть тридцать раз по трижды! Все равно! Пле-вать!

Его скрученный спиралью меч был сейчас бесполезен. Но вокруг полно другого оружия. Тимофей бросился к валявшемуся неподалеку длинному латинянскому мечу.

Говорят, Кощей бессмертен и его невозможно убить. Но Тимофею сейчас было плевать и на то, что говорят.

Это казалось безумием. Никчемной глупостью и полнейшим безрассудством. Любой чародей средней руки наверняка опередил бы его и легко остановил боевым заклинанием, а Кощей был явно не из середнячков. И все же он не сотворил даже простенькой защитной волшбы.

Кощей неподвижно сидел на троне и улыбался в лицо Тимофею.

Тимофей поднял меч, шагнул вперед.

«Сдохни, тварь! Или убей меня!»

А Кощей все улыбался. Не колдовал.

Однако проверить, так ли уж неуязвима для боевой стали навья плоть, Тимофею не удалось. Жгучая боль, хлынувшая откуда-то изнутри, пронзила правую руку и разлилась по телу.

Ладонь, сжимающая рукоять меча, разжалась. Онемевшие пальцы распрямились. Меч выпал. Сознание помутилось.

* * *

Тимофей обнаружил себя лежащим на полу. Эхо его вопля еще металось по тронной зале. Левая рука обхватила правую.

Боль уходила медленно, тугими нервными толчками. А когда, наконец, она ушла, осталось странное оцепенение в мышцах и пустота в голове. Тимофей не мог шевельнуть даже пальцем. И уже было ясно: ЭТО будет проходить дольше. Гораздо дольше, чем первая волна боли.

– Это не моя магия, – вновь раздался голос Кощея, так похожий на голос Угрима. – Это твое слово верности. Ты не сможешь поднять на меня руку. И ты будешь служить мне во всем. Как обещал.

Это был не вопрос. Это было утверждение.

Тимофей застонал сквозь стиснутые зубы. Неужели правда? Неужели все, что рассказывает ему тварь, правда? Но как?! Но почему?! В голове ТАКОЕ не укладывалось!

Быть может, его мысли были услышаны. Быть может – нет.

Но ответ был получен.

– Кровь твоего князя-колдуна, живая, сильная кровь, согревала меня даже через это… – Кощей поднял осколок лопнувшего кристалла, застрявший между адамантов трона. Задумчиво повертел его в руках.

Прозрачный обломок разрушенного саркофага заиграл разноцветными бликами в надколотых гранях. Сейчас даже не верилось, что останки Кощея когда-то помещались внутри этих самоцветов.

– Конечно, даже такая кровь не могла пробудить меня сразу и полностью, – продолжал Кощей, – но мои помыслы и мои чаяния постепенно мешались с ней. А времени у нас с Угримом было много. А достичь единения в стремлении к общей цели не так уж и сложно. В конце концов, настал момент, когда в крови князя запульсировали мои токи, моя воля и моя сила.

«А вот это ложь! – подумал Тимофей, – Если бы сила Кости высвободилась, посвященные чародеи рано или поздно узнали бы, что кроется в горбу Угрима. И первой из узнавших это была бы его супруга-ворожея!»

Прозвучал ответ и на эту невысказанную вслух мысль.

– Князь не черпал мою силу и не пользовался моей магией так грубо, как делают это чародеи твоего мира. Моя магия просачивалась в него сама, понемногу, из года в год, из века в век. Собственно, иначе и быть не могло: меня держали слишком крепкие оковы.

Тимофей слушал, не зная, верить услышанному или нет. А впрочем, какой смысл Кощею его обманывать. Сейчас – какой?

– Та малость, которая едва-едва пробивалась сквозь кристалл в горбу Угрима, – слишком тонкая материя для человеческого восприятия. Вашим магам это трудно распознать. Даже твой князь не почувствовал, что начал следовать не своей, а чужой воле. Даже чародейка, делившая с ним ложе, ничего не заподозрила.

«Тебе здорово повезло, тварь!» – с тоской подумал Тимофей.

– Дело не в везении, – ничуть не смутился Кощей. Да, он определенно читал его мысли. Причем без видимых усилий. Наверняка навья тварь могла бы и мысленно отвечать Тимофею. Но после вынужденного длительного молчания ей, похоже, просто нравилось говорить вслух. – Случившееся, должно было произойти рано или поздно.

Кощей бросил осколок прозрачного саркофага к ногам Тимофея. Это был крупный граненый кусок, похожий на обломок разбитой чаши. На гладкой поверхности проступали прихотливый матовый росчерк и завиток. Каждый кристалл-саркофаг был помечен такими вот колдовскими знаками – древними письменами, которые прочел, которым поверил и которым доверился Угрим.

«Должно было произойти? – Тимофей не отводил глаз от фрагмента расколотой надписи. – Значит, эти кристаллы не способны были дать собравшему их человеку ни бессмертия, ни могущества. И все, что было написано на них – обман?»

– Никакого обмана, – усмехнулся ему Кощей. – Вспомни, что было написано…

Что ж, Тимофей хорошо помнил это. Все, до последней буквицы. Он зажмурил глаза. Магическая надпись, открытая ему князем, вновь полыхала перед мысленным взором.

«В твоих руках – шестая часть Силы. Знай: единение частей целого есть начало вечной жизни и вечной власти». Вот как читалась та лживая надпись! Вот что показал ему князь.

– Твой князь ошибался, – скрипуче хохотнул Кощей. – И тебя тоже ввел в заблуждение. Изначально предупреждение на кристаллах читалась иначе.

Тимофей открыл глаза.

«Предупреждение? – не понял он. – Какое еще предупреждение? О чем? Ничего такого не было!»

– Было, – отрезал Кощей. – Сначала – было. Но в том послании, которое тебе показали, недостает первого и последнего слова.

Тимофей был сбит с толку.

«Но что же тогда… что было тогда написано в самом начале?!» – мысленно спросил он.

– Закрой глаза, – велел Кощей. – Смотри. Читай.

Тимофей снова прикрыл глаза. И почти сразу же увидел. Ту же надпись. И – немного другую. Дополненную. Всего лишь двумя словами.

«БОЙСЯ! В твоих руках – шестая часть Силы. Знай: единение частей целого есть начало вечной жизни и вечной власти НЕУПОКОЕННОГО».

Ах, вот оно, значит, как! Тимофей открыл глаза. Чего теперь-то жмуриться?

Кощей продолжал:

– Мне оказалось не под силу изменить начертанное, но стереть два слова я все же смог. Только два. Но – на каждом из шести кристаллов.

«На каждом? Но как?!»

– Части целого никогда не разъединяются полностью. Между ними всегда остается связь. Ты не знаешь многих законов мироздания и магических законов. Тебе этого не понять.

Невероятно! Тимофей подозревал, конечно, о том, что Черные Кости как-то связаны друг с другом. Да что там подозревал – он знал это. Но чтобы Кости были связаны настолько… Чтобы отделенная от тела голова Кощея стирала магические символы с поверхности всех шести кристаллов? Кто бы мог подумать!

– Ненужные слова исчезли со всех саркофагов, потому что их наносили одними и теми же заклинаниями, а я пробивал в заклинаниях одни и те же прорехи. Протирал, вернее…

Кощей издал звук, похожий на человеческий вздох. Впрочем, полностью Тимофей в этом уверен не был.

– Чтобы начертать предостережение, была использована сильная магия. Очень сильная. Для этого была смешана моя и чужая сила. Так что сам я, в одиночку, никогда не смог бы уничтожить или изменить надпись. Но, к счастью… к моему счастью, предупреждение не остановило тех, кто жаждал большего, чем им дано. Такие среди вас были и будут всегда. Неразумные маги надеялись, что, взяв немногое из запретного источника, они не навлекут большой беды. А, может быть, они полагали, что если большая беда и придет, то это будет не скоро, и беда обрушится не на их головы. И они брали. Понемногу. Но часто. А потом, пообвыкшись и ощутив безнаказанность – больше. И еще чаще.

Люди пользовались моим могуществом, иссушая мою плоть. Они воровали мою магию и растрачивали ее на свои смешные нужды. Но всякий раз, когда кто-либо извлекал из саркофагов часть моей силы, я успевал стереть часть написанного. Незаметную, малую часть, и лишь в тех местах, в которых считал нужными. Я убирал то, что могло насторожить осторожных. Уходившая из меня сила уносила кусочек запретной надписи. Это была долгая и кропотливая работа. Я стирал медленно. По точке, по черточке. На каждый знак уходило по веку, и не по одному. Но долго – это ведь не значит вечно.

Кощей усмехнулся:

– За тысячи лет я смог убрать лишь два слова. Но большего и не потребовалось. Как видишь.

Тимофей вздохнул. Он видел.

– Людская память – недолговечна, – продолжал Кощей. – Со временем первоначальный смысл надписей, сделанных на кристаллах, забылся. Появился другой – домысленный людьми. Именно его ваши мудрецы вносили в свои магические книги и открывали ученикам. Желаемое выдавалось за действительное. Это для вас – обычное дело.

Снова в тишине тронной залы раздался неприятный смешок твари.

– Вместилище дармовой силы – магической и не только – коварная и опасная вещь. У вас, людей, слишком слабая воля и неутолимая алчность. Вы всегда были и будете падки на дармовщинку. Потому даже ваши маги легко доверяются таким артефактам, – Кощей кивнул на блестящие черепки от кристаллов-саркофагов, – и попадают под их влияние. Чародей, получающий в свое полное распоряжение один из них, непременно поддается соблазну отправиться на поиски другого. А лучше – двух, а еще лучше – трех… И совсем хорошо, думает он, если удастся собрать все. Кажется, все так просто: чем больше источников силы сумеешь отыскать, тем большее могущество обретешь. И не только могущество. Как думаешь, чего не хватает могущественному чародею?

Кощей Неупокоенный ответил на свой вопрос сам.

– Бессмертия – вот чего. А тут такое… Глупые людишки и в обыденной-то жизни видят лишь то, что хотят увидеть. А уж в древних пророчествах, посланиях и предостережениях они тем более читают не то, что было написано, а то, что желают прочесть. Человеческие страсти делают слепыми и легковерными даже мудрейших из вас.

«Значит, Шестеро предостерегали нас…» – Тимофей уже привык к этому странному диалогу, когда он задает вопросы молча, а ему отвечают вслух. После стольких веков молчания, Кощей никак не мог наговориться.

– Да, шесть чародеев, открывших мне пусть в этот мир, а после сумевших меня перехитрить, предупреждали своих потомков об опасности. Но вы не вняли их предупреждению.

«Но разве каждый из Шестерых не стремился сам собрать Черные Кости воедино!»

– Ты этому веришь?

«Так… так сказал Угрим».

Хотя Угрим ли? Или тот, кто говорил за него?

– Не все из того, о чем рассказывал твой князь, происходило на самом деле.

«Тогда что же было на самом деле?

– Хочешь узнать? – Кощей улыбнулся. – Хочешь узнать, что те Шестеро сделали со мной и как поступили после этого? Что ж, знай. Верному слуге бывает полезно знать настоящую правду.

Руки Кощея чуть шевельнулись. Холодная воздушная волна ударила Тимофея в лицо. Или это был не воздух, а порыв незнакомой навьей магии…

Глава 16

Адамантовый трон высился в центре просторной залы. Знакомый трон и знакомая зала… Только трон стоял прямо и был цел – с подлокотниками, передними ножками и изголовьем на спинке. Только зала была чиста и светла.

Кощеева тронная зала в те времена еще не опустилась под землю. Узкая лестница, поднимавшаяся к сводам, вела не к подземельям, а куда-то на крышу. Или на открытую верхнюю площадку.

Яркий солнечный свет, лившийся из высоких стрельчатых окон, играл в крупных алмазах трона, отражался и рассыпался ослепительными брызгами по всей зале. Сияние каменьев, тщательно подобранных один к одному, завораживало и притягивало взор.

Тот, чью память на время обрел Тимофей, шел к сверкающему трону от распахнутых ворот – массивных, роскошных, украшенных причудливыми золотыми узорами.

Возле трона и вокруг него стояли шесть фигур в длинных серых мантиях с капюшонами. Шестеро приветствовали вошедшего низкими поклонами.

– Трон владыки мира ждет! Трон владыки мира ждет! – тихий шепот растекался по зале.

«Трон-владыки-мира-ждет-трон-владыки-мира-ждет», – монотонно пульсировала одна и та же мысль в склоненных головах. Больше ничего не пробивалось сквозь эту пульсацию.

Тот, чьими глазами видел и чьими ушами слышал Тимофей, был доволен подарком.

– Алмазный трон незыблем, как этот мир и власть владыки мира! Да будет так! Да будет вечно! Да будет вечно!

«Трон… незыблем… мир… власть… владыки… так… вечно… вечно…»

Тот, кем был сейчас Тимофей, уже почти не прислушивался к чужим мыслям. Он любовался троном, сложенным из сияющих самоцветов. Таким прекрасным и незыблемым. Вечным.

Он подошел к трону. Он взошел на него.

Он повернулся к трону спиной.

– Да будет вечно!

«…будет… вечно…»

Торжественная обстановка его расслабила. Блеск каменьев – ослепил. Раболепие и благоговение слуг, умело прикрывшихся нарочитым уничижением и пустым хвалословием, обмануло.

Да и чего ему было опасаться теперь, когда мир живых покорен, когда все обиталище жалких людишек распростерто у ног нового владыки, поднявшегося из чертогов смерти. Разве кто-то посмеет сейчас? Разве кто-то осмелится? Разве кому-то придет в голову?..

Пойти против?

Против него?!

Он сел на трон.

Чувство опасности пришло слишком поздно. Враждебную магию, упрятанную за холодным алмазным блеском, он ощутил уже после того, как…

Его вдруг цапнуло, сдавило. Всего его. Сразу. Сильно. Крепко.

Скрытые в подлокотниках мощные адамантовые захваты поймали запястья, локти и предплечья. Передние ножки трона впились гранеными зубьями в колени, голени и ступни. Алмазные когти, выдвинувшиеся из широкой спинки, вцепились в бока, грудь, плечи и живот. Череп с хрустом сжало захлопнувшееся, словно мышеловка, изголовье.

Его схватило. Растянуло…

Тулово, голову, руки, ноги…

Все произошло столь стремительно, что он не успел… Ничего не успел. Ни предпринять, ни даже помыслить. Только…

«Да будет вечно!»

Только чужие мысли бились в голове губительным заклинанием.

Сияющий самоцветами трон превратился в алмазные клещи, в адамантовую дыбу…

Прочные лезвия заговоренных ножей-кристаллов разом выскользнули из потаенных пазов и ударили быстрее, чем бьет молния. Отсекли конечности и голову.

…в плаху, выложенную из драгоценных каменьев.

Алмазные колодки рванулись в стороны, раздирая его.

От магии, скрытой под непроницаемой адамантовой коркой и в краткий миг выплеснувшейся из трона, вспыхнули и обратились в пепел одежды. Обычную плоть, наверное, испепелило бы тоже. Только плоть, попавшая в алмазные капканы, обычной не была. Плоть была бессмертной.

Бессмертной и…

И, увы, уже растерзанной на куски.

Перед глазами мелькнул высокий потолок залы, узкое окно, плиты пола…

Срезанная голова в адамантовом венце-захвате катится к одной из шести серых фигур. Фигура сводит раскинутые руки, словно зачерпывая воду, затем опускает ладонями вниз…

Глаза отсеченной головы еще видят тело, с плеч которого она только что скатилась. Тулово, прикованное к трону алмазными когтями-оковами. Лишенное не только головы, но и рук, и ног тоже. Из ран на сияющие каменья хлещет темная кровь.

Перед троном стоит еще одна фигура в длинных серых одеждах. Тоже колдует.

Над стиснутыми адамантовыми клещами и отброшенными в разные стороны руками и ногами творят волшбу остальные четыре фигуры. И разделенным частям уже не дотянуться друг до друга, не слиться воедино.

– Да будет вечно разделено целое… – шелестело в зале. – Да не соединится само собою…

Тот, чья память и чьи чувства были открыты сейчас перед Тимофеем, ощущал, как произносимые вслух заклятия тянут из него силу. Как начинают сохнуть, отдавая ее, его кровь, кость и плоть.

Как его сила мешается с другой, с чужой.

Как из разных сил плетется сложная магическая паутина.

Как материализуется колдовство.

Как обволакивает, стискивает, заключает в себя.

Тимофей наблюдал чужими глазами, как обращается в однородную бурлящую массу вязкая корка из магии, крови и растекающихся, подобно тающему льду, адамантов. Как проникают друг в друга несоединимые субстанции. Как невидимые руки удерживают кипящую жижу. Как прозрачная и чистая, словно слеза горного хрусталя, оболочка выплавленного саркофага-самоцвета затвердевает, стынет, крепнет, обрастая под чудовищным магическим давлением широкими ровными гранями. Как обретает яйцевидную форму и прочность большую, чем даже прочность обычного алмаза.

– Да будет вечно держаться печать! – шесть чародеев говорили в унисон, говорили как пели, говорили все громче, громче…

Тот, кем являлся сейчас Тимофей, не умирал, поскольку не был способен на это. Но и ни на что иное он сейчас тоже не был способен. Он просто беспомощно смотрел, как куски его тела заточают в прозрачные узилища. Смотрел и слушал. Но видел и слышал уже не глазами и ушами даже, а гранями и ребрами колдовских саркофагов, в которые был вмурован.

– Да не доберется до сокрытого настойчивый! – нарастающий хор шести голосов бился в идеально гладкую граненую поверхность. – Да будет предупрежден любопытствующий! Да образумится глупец!

Потом были другие слова и другие заклинания.

На прозрачной оболочке возникла маленькая матовая точка. Точка обратилась в пятнышко, пятно растянулось в росчерк, росчерк изогнулся дугой.

Шестеро чародеев накладывали на кристаллы-саркофаги магические письмена.

«Бойся…» – впечатывалось в кристалл начальное слово Предостережения. Слово, которое пытливый ум и знающее сердце способны прочесть на любом языке. Слово, которое должно исчезнуть первым – так решил тот, чьими мыслями думал сейчас Тимофей.

Когда все закончилось, заговорил один из шести. Чародей, что стоял у трона.

– Настало время искупления, – зазвучал в зале его глухой сильный голос. – Неупокоенный попрал этот мир по нашей вине и по нашему неразумению. Мы все были свидетелями тому, чему стали причиной. И мы скорбим. Ибо на каждом из нас слишком много крови.

– Были, – подтвердили пятеро из шести, – Все были. И все скорбим. И крови много. Слишком…

– И хотя не в нашей власти навеки упокоить Неупокоенного, свои ошибки все же надлежит исправлять.

– Надлежит, – согласно закивали пятеро из шести. – Ошибки надлежит исправлять.

– У нас достало хитрости и сил разорвать тварь на части, – продолжал шестой. – Но этого мало. Теперь нужно сделать так, чтобы части эти оставались разделенными столь долго, сколь это возможно. Чем дальше они окажутся друг от друга, тем сложнее будет Неупокоенному вернуть Темную власть над миром.

– Темная власть не должна вернуться! – провозгласили пятеро из шести.

– Я останусь при троне и, пока смогу, буду оберегать эту залу. Вы разделитесь и унесете с собой руки, ноги и голову Неупокоенного так далеко, как только сумеете.

– Да будет так! – склонили головы пятеро из шести.

– И главное, – голос шестого зазвучал громче и настойчивее. – Никогда, слышите, ни при каких обстоятельствах не прибегайте к силе Неупокоенного. Как бы ни было трудно, сколь бы ни был велик соблазн, не пользуйтесь даже малой толикой его могущества. Верьте предостережению, которое сами же наложили на эти кристаллы. Помните: всякий раз пробуждая силу Неупокоенного, вы будите и его тоже. Это опасно.

Говоривший умолк.

– Мы помним! – ответили пятеро из шести. – Мы не забудем.

Они подняли кристаллы-саркофаги с пола. Взвалили на плечи. Кристаллы тогда были велики и тяжелы. Вмурованные в них куски плоти еще не усохли.

Каждый со своей ношей двинулся к дверям тронной залы. Пять серых фигур уходили. Одна осталась стоять у трона.

На троне в блестящем алмазном плену неподвижно сидело обезглавленное и четвертованное тело.

* * *

– А ведь я брал с них клятву, – видение рассеялось с первыми словами Кощея.

Тимофей перестал быть навьей тварью. И – хорошая новость! – паралич постепенно его отпускал. Правда, очень-очень медленно. Тимофей мог теперь вертеть головой. И чуть-чуть шевелить руками. И немного – ногами. Но все же этого мало, очень мало. Он по-прежнему был беспомощен, как выброшенная на берег рыба.

– Шесть чародеев обещали мне помочь покорить этот мир, – продолжал Кощей, – Они обещали возвести меня на трон владыки мира. И они выполнили свое обещание. Вот только о том, каков будет мой трон, в той клятве речи не шло.

Тимофей думал о другом.

«Шестеро вовсе не желали воссоединения Костей. Они хотели их разделить. Вот как было».

– Да, все было именно так, – кивнул ему Кощей.

Снова между ними шла странная беседа. Тимофей не успевал задать вопрос вслух, как уже слышал ответ на свои невысказанные мысли.

– Все было так, – повторила навья тварь. – Но, как я уже говорил, люди жадны до власти и могущества. А жадность затмевает человеческий разум. Люди прознали о силе, кроющейся в кристаллах, и им оказалось проще поверить в то, что мои слуги-чародеи перегрызлись из-за моих останков. Люди, как это часто бывает, судили о других по себе. Им не дано было понять, что кто-то, владея одним источником силы, способен отказаться от борьбы за другие. Кроме того, люди никогда не верят полностью в чужое раскаяние. Особенно в раскаяние тех, по чьей вине погибают миры. Вы, люди, в большинстве своем очень предсказуемы.

«Значит, до нас дошла только ложь? Значит, кривда заменила правду даже в магических книгах?»

– Свою правду люди создают себе сами. Удобную и понятную им. Все остальное – осыпается, забывается и истлевает без следа. Хотя…

Навья тварь раздвинула губы в улыбке:

– Хотя знаешь… Смутный намек на правду сохранили ваши сказки о Кощее.

«Сказки? – Тимофей тоже усмехнулся бы, если бы мог. Если бы слушались губы. – О Кощеевой смерти, хранящейся в яйце? Я слышал эти сказки».

– Ты слышал сказки, сильно переиначенные временем и поколениями сказителей. А потому неверно понял их смысл. Изначальные сказки говорили, что яйцо само по себе есть смерть Бессмертного, заточившая в себе его жизнь. Яичная скорлупа – его погибель. Но внутри яйца-смерти всегда теплится жизнь. Разбив скорлупу – выпустишь ее. Все так и случилось.

Кощей провел рукой, смахивая с трона мелкие осколки яйцевидных кристаллов.

– Люди часто обманывают себя. Еще чаще – других. Но у всех это получается по-разному. Самые великие обманщики те, кто обладает магической силой. Я уже испытал это на себе. И впредь я зарекся брать в слуги чародеев. Чародеи хитры и изворотливы. Чародеи умеют скрывать свои истинные чаяния за колдовской защитой из множества слоев, они путают мысли и прячут сокровенное в хитросплетении пустых словес. За помыслами обычных людей следить легче. Ими проще управлять. Особенно если человек открыт с рождения, если открыт по-настоящему, если не обучен и не любит скрытничать, если не умеет лгать без чужой помощи. Таких людей на самом деле немного. Ты – из их числа.

«Я?!»

– Ты. Поэтому тебя выбрал в помощники твой князь. Поэтому тебя выбираю я. Мне, как и твоему князю, понадобится хороший воевода, которого видно насквозь.

Скверно! Крысий потрох, до чего же скверно, когда выбор делают за тебя!

Кощей поднялся с трона. Шагнул к маленькому съежившемуся трупику, запутавшемуся в княжеских одеждах. К тому, что осталось от Угрима.

– В конце концов, чем твой князь лучше меня? По его воле тоже гибли тысячи и десятки тысяч. Так какая тебе разница, кому из нас служить?

Нога Кощея опустилось на усохшее сморщенное тельце. В тишине подземной залы раздался отчетливый хруст. Останки Угрима рассыпались в прах. Из-под складок княжеского корзно выкалился череп с пустыми глазницами.

– Прежнего князя больше нет. – Кощей снова поднял и опустил ногу на хрупкую кость. Притоптал несколько раз. Маленький череп стал кучкой пыли. – Есть новый. Если тебе будет проще – считай, что твой князь добился, наконец, бессмертия и отдает приказы моими устами. Не думаю, что его приказы сильно отличались бы от моих.

«Приказы? Какие приказы?»

Кощей повернулся к Тимофей. От пронзительного взгляда ледяных глаз делалось не по себе.

– Приказы простые. Будешь помогать мне убивать. Отныне в этом заключается твоя новая служба. Она, кстати, тоже мало чем отличается от той службы, которую ты исполнял при своем князе в качестве воеводы.

«Помогать? Убивать?..» Тимофей еще не понимал всего до конца. Кого убивать? И зачем?

– Будешь гнать на убой одно человеческое стадо, чтобы оно умерщвляло другое. Чтобы с обеих сторон было как можно больше мертвецов. В этом и только в этом теперь будет для тебя смысл любого сражения.

Кривая усмешка. Блеснувшие в оскале зубы…

Воеводская служба, которая прежде, в общем-то, была Тимофею по вкусу, как-то сразу ему разонравилось. Если так ставится вопрос…

– Знаешь, в чем кроется главный секрет бессмертия?

Тимофей не знал. И отвечать не спешил. Впрочем, его с ответом и не торопили.

* * *

В наступившей тишине Кощей не спеша вернулся к перекошенному трону без подлокотников и передних ножек. Сел. Откинулся на высокую спинку, поблескивающую зеркальцами адамантовых граней. Протянул руку…

Вывернув шею, Тимофей смог увидеть, куда.

К ближайшей группе воинов – тех, кто был еще жив, но застыл в неподвижности.

Распростертый на полу, все еще полупарализованный Тимофей, наблюдал за навьей тварью и за скованными ханьской магией бойцами.

Кощей прикрыл глаза. Чуть шевельнул длинными, тонкими пальцами, словно перебирая невидимые струны. С явным наслаждением вдохнул…

Вдох твари был неглубоким и коротким, но от этого вдоха повалились на пол с десяток освобожденных от чар человек. Татары, трое латинянских рыцарей, один ханец. Их напряженные, сведенные колдовским заклятием мышцы расслабились. А слабость неспособна держать. Слабые падают.

Люди попадали, словно срезанные ударом невидимого клинка. Раздался стук доспехов о каменные плиты. Никто не вскрикнул, не застонал. Глаза упавших стекленели, лица обретали то безошибочно узнаваемое выражение, которое отличает мертвого человека от живого.

«Убил! – понял Тимофей – Кощей убил их всех! Вдохнул в себя. Отправил в навь…»

С тонких губ навьей твари слетела первая слабая и едва различимая струйка пара. Такова, выходит, цена этих человеческих жизней?

На пару мгновений, пока Кощей дышал чужой жизнью, Тимофей ощутил освобождение от чужого взгляда в своей голове.

Впрочем, время это было слишком кратким, чтобы им воспользоваться. Да и как воспользоваться, если все еще не владеешь собственным телом?

– Главный секрет бессмертия заключается в том, чтобы нести смерть. – Кощей сам же отвечал на свой вопрос, заданный ранее. – В этом мире, как и во всех других, все взаимосвязано. Смерть убивает жизнь, жизнь взрастает из смерти. И не важно, кто творит смерть и ради чего. Мне нужно убивать, чтобы жить. Или, если быть точнее, чтобы чувствовать себя живым в мире живых. Твой же князь убивал в первую очередь ради обретения власти над миром. Даже бессмертие нужно было ему, чтобы властвовать вечно. Но ведь большой разницы нет. Жизнь – это жизнь, а смерть – это смерть. Ты согласен?

Наверное… Если Тимофей и не был согласен с Кощеем полностью, то уж, во всяком случае, не мог и оспорить утверждение навьей твари.

Существо на троне вновь протянуло руку к застывшим воинам. К другим уже, стоящим в стороне от тех, первых. Кощей опять шевельнул пальцами. Прикрыв глаза, коротко вдохнул.

Еще полторы дюжины живых воинов, выйдя из колдовского оцепенения, рухнули замертво. Еще одна слабая струйка пара вышла из Кощеевых уст. Еще три-четыре мгновения свободных, неподконтрольных навьей твари размышлений было подарено Тимофею. Но что он мог с ними сделать?

Тварь улыбнулась. Открыла глаза.

– Знаешь, когда начинаешь дышать в вашем мире его жизнью, очень трудно остановиться. Это так… Увлекает так… Особенно после долгого заточения.

Еще один вдох. И еще несколько человек лежат на полу.

И – еще. И – снова.

Вскоре из живых в зале остались только Тимофей и Бельгутай, неподвижно стоявший возле замороженного ханьского мага.

Хотя нет, не только… Кажется, Арина тоже еще жива. Точно! Из угла, где лежала гречанка, донесся слабый хриплый стон. Чуть шевельнулось изуродованное окровавленное тело ворожеи. Крепко приложенная о стену в самом начале схватки, она постепенно приходила в себя.

Кощей вскинул было руку к ней. Но отчего-то промедлил со смертоносной волшбой. Задумался о чем-то…

– Кстати, плотская любовь тоже способна давать и продлевать жизнь, – улыбнулся он, то ли обращаясь к Тимофею, то ли разговаривая сам с собой, но не отводя при этом глаз от Арины.

Плавное движение узкой Кощеевой ладони – и с гречанки спало ханьское заклятье. Вросшие в бока руки с отвратительным хлюпающим звуком вышли из тела. Расцепились и засучили пятками по полу голые ноги.

Избавление от чар оказалось болезненным. Арина выгнулась всем телом, словно бесноватая. По тронной зале заметался долгий надрывный крик.

И еще одно движение Кощеевой длани. Раны на теле Арины затянулись. Ворожея затихла. Некоторое время она неподвижно лежала на полу, тяжело и шумно дыша. Упругая грудь ходила ходуном.

– Встань! – приказал Кощей колдунье.

Она зашевелилась. Медленно поднялась на ноги. Пошатнулась. Чуть не упала.

Гречанка благоразумно не предпринимала попыток колдовать. То ли еще была слишком слаба для этого, то ли понимала, что в магическом поединке против Кощея ей все равно не устоять.

– Подойди, – прозвучал новый приказ.

Опустив голову и безвольно свесив руки, Арина послушно выполнила его.

– Ближе, – велел Кощей.

Гречанка встала перед самым троном. Тимофей отметил про себя, что былая красота ворожеи, в общем-то, никуда не делась.

Темная гладкая кожа, высокая грудь, округлая линия бедра, плоский живот, стройные ноги, треугольный пушок черных волос, прикрывающих лоно, упругие ягодицы… Все при ней, все как и прежде. Ханьская магия, уродовавшая тело гречанки, ушла без следа. На боках, руках и ногах не осталось ни шрамика. Не видно даже ссадин и царапин от удара об стену. Кощей, оказывается, умеет не только умерщвлять, но и исцелять. Причем не хуже Угрима.

Правда, сейчас Арина была перемазана грязью, а ее спутанные, слипшиеся волосы казались седыми от пыли. Но даже в таком неприглядном виде гречанка пробуждала желание. А может, неспроста это? Может, все колдовские способности, еще оставшиеся при ней, Арина тайком направила именно на это? Может, ворожея просто очень хочет понравиться Кощею?

Интересно, а тварь, пришедшая из мертвой нави, вообще способна оценить живую женскую красоту?

Видимо, способна. Видимо, Арина твари понравилась.

В паху Кощея что-то шевельнулось, набухая. Тимофей отвел глаза. Настолько это «что-то» выглядело отвратительным. У людей все не так, у людей – иначе. Бедная-бедная Арина…

Кощей улыбнулся гречанке.

– Хочешь жить, ведьма, или предпочитаешь лежать с ними? – Он кивнул на мертвые тела, из которых только что выдышал жизнь.

– Хочу, – из-под густых волос, закрывавших лицо Арины, раздался тихий голос, полный мольбы. – Хочу жить…

Язык гречанки тоже был освобожден от ханьской волшбы. Она теперь могла говорить.

– А будешь ли ты любить меня на ложе, как верная раба любит своего господина? – с насмешкой спросил Кощей. – Отдашь ли мне свою любовь всю и без остатка? Порадуешь ли своими ласками? Станешь ли первой наложницей в моем гареме?

– Буду, – снова донесся из-под грязных волос слабый голос. – Буду любить. Отдам. Порадую. Стану…

Она была готова на всё.

Кощей удовлетворенно кивнул. Молча указал Арине на место у трона. Обнаженная гречанка опустилась к ногам нового господина. Туда, куда было указано.

– Тебе стоило бы поучиться у нее покорности, – обратился Кощей к Тимофею.

В самом деле, сильная колдунья, жаждавшая любой ценой остаться в живых, принимала свою незавидную участь с большим смирением и с большей готовностью, чем Тимофей – свою.

И все же странно. Кощей и Арина… Неужели никейская ворожея, действительно, так необходима навьей твари для любовных утех?

Кощей глумливо подмигнул Тимофею:

– Слуги-чародеи мне не нужны, но наложницы-чародейки очень страстны и любвеобильны. Они способны на время согреть даже мое холодное ложе. Да-да-да, кто-то из живых должен делать и это. Знаешь, я так соскучился по женщинам этого мира.

«Ну конечно, после стольких-то веков воздержания!» – подумал Тимофей.

– Одна ночь страстной любви порой дает ощущение жизни больше, чем десятки смертей, – Кощей перестал улыбаться. – Но это, конечно же, ни в коей мере не отменяет твоей службы. Так что теперь поднимайся ты, слуга.

Еще одно легкое движение длинных тонких пальцев.

Оцепенение, все еще сковывавшее тело Тимофея, отпустило. На этот раз – окончательно.

Он поднялся на ноги. Машинально взял лежавший рядом меч. Вот только зачем?

Тимофей тупо уставился на бесполезное оружие. Зарубить Кощея он не сможет. Клятва верности, данная вроде бы Угриму, на самом деле не позволяла ему поднимать руку на навью тварь. Это Тимофей уже прочувствовал на собственной шкуре. Просто уйти тоже не получится. Куда идти-то теперь? Да и не отпустит Кощей слугу, который ему так приглянулся.

И что тогда? Он обречен теперь служить навьей твари? Как Арина. Только на ином поприще.

– Не упрямься, не противься и не огорчайся, – с усмешкой посоветовал Кощей. – Я легко мог бы сделать из тебя покорную куклу, но мне это не надо.

«Почему?» – пронеслось в голове у Тимофея. Возможно, стать сейчас безмозглой куклой не так уж и плохо. Кукла не страдает, не переживает и ни в чем не сомневается. Она просто выполняет, что приказано.

– Видишь ли, когда накладываешь на человека чары, он утрачивает волю, смекалку и живость ума, – лениво объяснил Кощей. – Заколдованный слуга подобен послушному, но глупому и вялому ребенку, не умеющему и шагу ступить без опеки. Таким слугой приходится управлять, за него приходится думать, приходится всякий раз указывать ему, что следует делать и как должно поступать.

Кощей поморщился.

– Мне нужны другие слуги. Те, которые будут служить верно и ревностно, но при этом не утратят способности самостоятельно искать наилучшие пути к исполнению моих приказов. Те, которые не станут отвлекать меня по пустякам. Те, которые будут подчиняться по доброй воле и собственному разумению, а не по магическому принуждению. Те, которые во имя мое и во благо мое быстро и без пощады убьют многих, по своему усмотрению выбирая самые действенные способы для убийства. В конце концов, меня интересует лишь смерть живых, а не то, как именно они погибнут. Их смерть дает мне ощущение жизни – вот, что главное. И совершенно не важно, несу ли я смерть живым сам, или по моей воле одни живые умерщвляют других. Я с одинаковым удовольствием вдохну любую жизнь. Ты понимаешь, о чем я говорю, слуга?

«Слуга?» Так теперь к нему будут обращаться? Тимофей не ответил. Вслух не ответил, но Кощей удовлетворенно кивнул:

– Вижу, что понимаешь. И мы теперь сделаем вот что…

Кощей протянул руку к Бельгутаю. Едва уловимым движением пальцев снял с татарского нойона ханьские чары. Однако вдыхать его жизнь, как жизни других воинов, навья тварь не стала.

Едва выйдя из оцепенения, кочевник схватился за саблю, тряхнул головой, как закусанный докучливыми оводами жеребец. Тимофей растерянно смотрел то на хозяина тронной залы, то на татарина.

Кощей кивнул на Бельгутая.

– Убей его, – проскрипел в тишине неприятный голос со знакомой интонацией Угрима.

– Убить? – переспросил Тимофей.

– Ты же не глухой, слуга! Ты прекрасно слышишь меня. Да, я велел убить этого человека. Это мой первый приказ на твоей новой службе. А для тебя не должно быть ничего более важного, чем исполнять мои приказы. Способ убийства можешь выбрать сам. Позволяю использовать любой.

Крысий потрох! Тимофей все понял. Кощей вовсе не случайно выбрал именно Бельгутая. Проклятая тварь, рывшаяся в его, Тимофеевой, голове, наверняка знает уже, что когда-то они с татарским нойоном были… не то чтобы очень дружны, но, во всяком случае, неплохо ладили. А случалось – и прикрывали друг другу спины. И еще Кощею должно быть известно, что Бельгутай – хороший воин. Прекрасная кандидатура, в общем, чтобы испытать верность и боевое мастерство нового слуги.

Это была проверка живого человека, принятого на службу к владыке мертвой нави.

– Ну же! – повысил голос Кощей. – Не заставляй меня ждать!

Ишь, торопит. Пугает…

Навья тварь взмахнула рукой. Меч в руке Тимофея дернулся как живой, повернулся острием к Бельгутаю.

– Убей его, – повторил Кощей. – Не огорчай меня, слуга.

Блеск Кощеевых глаз отразился в отполированной стали клинка.

Арина, потупив глаза, тихо сидела у подножия трона.

* * *

Конечно, Бельгутай видел все, что происходило перед алмазным троном. Ханьское колдовство обездвижило его, но не сделало слепым. Бельгутай видел, как уруский коназ-шаман одолел ханьского чародея. И как собрал воедино шесть магических камней с древними Костьми. И как поплатился за это.

Он видел, что за существо вылупилось из расколовшихся колдовских яиц-кристаллов, и во что оно превратилось, когда усохшие Кости соединились друг с другом, обросли плотью и обрели жизнь.

Бельгутай видел, как убивало людей одно лишь дыхание пробужденного демона мертвого царства. Как пленница ханьского чародея, освобожденная от чар, с покорностью рабыни опустилась у ног нового хозяина.

Он даже слышал обрывки разговора Тумфи и демона. Бельгутай, правда, не разобрал ни слова. Однако кое о чем догадаться было не трудно.

Приказной тон демона. Меч уруса, повернувшийся в сторону Бельгутая… Чего ж тут непонятного?

– Будешь биться за нового господина, Тумфи? – обратился Бельгутай к бывшему союзнику. – Выслуживаться будешь?

И не надо притворяться, что ничего не понимаешь, толмач!

Поигрывая саблей, Бельгутай шагнул вперед. Ему уже все равно. Нойон готов был драться хоть с самим демоном, хоть со слугой демона.

Вокруг было так холодно. А славная драка хотя бы разогреет кровь напоследок.

Однако намечавшаяся стычка прервалась, так и не начавшись. Сверху послышался топот чьих-то ног. Бельгутай, Тимофей, демон, сидевший на алмазном троне, и колдунья, расположившаяся у трона, подняли головы.

Шум доносился с лестницы. На верхних ступенях под проломленным люком в сводах тронной залы появились вооруженные люди. Нукеры Огадая. Рыцари Хейдорха. С клинками наголо. С факелами в руках.

Факельные огни в зале, освещенной колдовским сиянием, смотрелись нелепо. Воины, уже ступившие на лестницу, растерянно озирались вокруг. Сзади напирали другие бойцы.

Откуда они здесь взялись? Темной Тропы наверху вроде бы никто не открывал. Видимо, вслед за ханьским колдуном и его приспешниками в подземелья вошла гарнизонная стража, – решил Бельгутай.

Вот только появилась она с большим запозданием. Наверное, пришлось пробиваться через какую-то преграду. Через завал. Или через запертую дверь.

Судя по всему, воины, охранявшие крепость и пропустившие врага на нижние ярусы подземелья, сами прежде не спускались так глубоко. И вот – спустились. Добрались до тронной залы. Увидели следы недавней битвы. И алмазный трон. И демона на троне. Остановились в изумлении.

Их замешательство, впрочем, длилось недолго. Рыцари и нукеры в первых рядах заметили обезглавленные тела императора и хана. Несколько человек уже спускались по узким ступеням. Лестница за их спинами быстро заполнялась новыми воинами.

Тварь на троне довольно улыбалась…

Бельгутай не сразу понял – чему.

Глава 17

Тимофей больше не чувствовал прежнего пригляда. Мысли текли свободно. Их никто не контролировал. Чужое око в его голове на время закрылось. Кощей отвлекся.

Навья тварь не следила ни за ним, ни за Бельгутаем. Сейчас Кощея интересовало другое. Люди, спускавшиеся с лестницы. Живые люди, чья смерть принесет ему ощущение жизни. И вот…

Руки твари протянуты к лестнице. Длинные тонкие пальцы шевелятся, ощупывая невидимые нити. Или попросту обрывая их.

Кощей дышит. Вдыхает чужие жизни. Изо рта твари вновь идет пар, глаза – блаженно прикрыты. Спускающиеся вниз люди падают на ступени, роняют оружие и факелы, сыплются с тесной лестницы на заиндевелый пол тронной залы.

Теперь Кощей дышал глубоко, полной грудью. Людей на лестнице было много. Там было много жизни, которой можно дышать. Наверху, на лестнице. И за разбитым люком-плитой, наверное, за лестницей – тоже.

Еще один вдох. Клубы пара – из холодных уст твари. И еще вдох. И еще. Кощей никак не мог остановиться. Никак не мог надышаться. Наверное, это, действительно, непросто, когда после долгого перерыва снова ощущаешь вкус жизни.

Вот только что странно: живых на лестнице уже не осталось. И новые воины больше не спускались вниз. А Кощей все дышал, дышал, дышал… Чем? Кем? Этого Тимофей понять не мог. Пар, валивший изо рта твари, густел. Тварь с наслаждением жмурилась.

Впрочем, не это было сейчас главное. Главное, что за его мыслями никто пока не следит. Как долго продлится эта свобода, Тимофей не знал. Но чувствовал: это его единственный шанс. И возможно, последний.

Краткой свободой следовало воспользоваться без промедления.

Но как? Тимофея захлестнул вихрь мыслей.

Да, он не может убить Кощея. Да, ему не позволено поднимать руку на навью тварь: однажды поднятая рука ноет до сих пор.

Но Кощей приказал убить Бельгутая. Более того, тварь сама сказала, что исполнение ее приказов должно быть самым важным для Тимофея. А еще…

Тимофей улыбнулся. Еще Кощей разрешил ему использовать ЛЮБЫЕ способы для убийства нойона.

Что ж, Тимофей знал один способ. Очень действенный.

Его взгляд остановился на ханьских громовых шарах, лежавших под троном Кощея. Если их взорвать…

О, такой взрыв убьет Бельгутая наверняка! Приказ навьей твари будет выполнен.

Правда, при этом погибнут все, кто находится в тронной зале. Или почти все?

Он сам и Арина умрут тоже. Но возможно… Или это невозможно?

Тимофей вел мысленный спор сам с собой. Нет? Да?

Нет, Кощея нельзя убить…

Да, тем оружием, которым его убивали раньше – нельзя.

Но пробовал ли кто-нибудь использовать против навьей твари разрушительную силу заморского огненного зелья – силу, которая выносит крепостные ворота и крушит каменные стены?

Если Кощею не вредит обычная сталь, возможно, его вместе с алмазным троном разорвут на куски громовые сосуды ханьцев. Кто знает, может быть, в них кроется смерть бессмертного?

А главное – сам Тимофей не поднимет руки на нового господина. Он просто подожжет фитили. И сделает это для того, чтобы исполнить приказ Кощея. Который, важнее всего. Приказ убить Бельгутая. Убить любым способом.

Он выбрал такой способ.

Бельгутая убить – не Кощея…

Его цель – татарин. Как приказано. Как велено.

Ты уж прости, нойон. Тебя придется убить. Убить тебя, чтобы…

Нет, об этом думать больше нельзя. Сейчас думать надо только о том, чтобы убить Бельгутая.

Но где-то на краю сознания возникла еще одна неприятная мыслишка. Мыслишка о том, что он теперь не так уж и сильно отличается от Угрима или от того же Кощея. Он ведь тоже научился жертвовать чужими жизнями. Что ж, с кем поведешься…

«Убить-Бельгутая-убить-Бельгутая-убить-Бельгутая…» – словно заклинание раз за разом мысленно повторял он.

Тимофей поднял факел, с которым в подземелье спустился ханьский колдун и который был брошен за ненадобностью. Благо факел лежал неподалеку от трона.

Пропитанная маслом и намотанная на конец длинной палки ветошь еще тлела. С поднятого факела слетело несколько искр. Искры закружились в воздухе веселыми светлячками. В дымящейся растрепанной обмотке, почувствовавшей приток воздуха, вспыхнул слабенький огонек.

Бельгутай остановился, в недоумении глядя на противника.

«Убить-Бельгутая-убить-Бельгутая-убить-Бельгутая…» – упрямо твердил про себя Тимофей. И ни о чем другом не думать. И – действовать. Бездумно и быстро.

Чтобы совсем уж бездумно – не получалось. Мысли просто текли двумя параллельными потоками. Одни «убить-Бельгутая-убить-Бель…» кое-как прикрывали другие. Опытный чародей, конечно, защитил бы свой разум надежнее. Те Шестеро, что усадили Кощея на алмазный трон-ловушку, смогли подобным образом обмануть тварь. И Тимофей действовал сейчас по их примеру. Да, он не был чародеем. Но пелена, которой он пытался прикрыться, все же лучше, чем ничего. Тимофей старался себя в этом убедить. И он очень хотел верить, что…

«Убить-Бельгутая-убить-Бельгутая-убить-Бельгутая…» – что беззвучный монотонный речитатив кое-как, с грехом пополам, но все же замаскирует его истинные намерения. Хотя бы на время. Хотя бы на короткое время. На тот случай, если контроль за его разумом и мыслями вернется вновь.

Тимофей осторожно шагнул к трону, стараясь не смотреть в лицо Кощея. Боясь до дрожи в ногах, что прикрытые глаза твари откроются. Чутко прислушиваясь к ее смертоносному дыханию. Пока тварь с наслаждением вдыхает чужие жизни – можно действовать. Когда тварь перестанет дышать, тогда – конец.

«Убить-Бельгутая-убить-Бельгутая-убить-Бельгутая…» – снова и снова повторял он. До одурения, до осатанения. Надеясь выиграть хотя бы пару мгновений, если тварь вдруг перестанет дышать и откроет глаза.

Удастся ли незаметно для Кощея засунуть факел под трон? Сумеет ли он, не потревожив блаженствующую тварь, поджечь фитили ханьских громовых шаров? Фитили, словно спящие змеи, свернулись возле голых нечеловеческих стоп – костлявых, вытянутых и в то же время приплюснутых, как лягушачьи лапки. На больших растопыренных узловатых пальцах чернели загнутые ногти, напоминавшие, скорее, когти хищного зверя.

Фитили – длинные. Гореть будут долго. Видимо, ханьцы закладывали свои адские сосуды с таким расчетом, чтобы успеть до взрыва покинуть залу.

«Убить-Бельгутая-убить-Бельгутая-убить-Бельгутая…»

Взгляд Тимофея наткнулся на большие карие глаза, смотревшие из-под грязных волос. Арина! Ворожея больше не прятала лица в густых космах и не держала очи долу. Сидевшая у ног Кощея гречанка внимательно наблюдала за Тимофеем.

Выдаст? Предупредит своего нового господина об опасности?

Нет. Она чуть улыбнулась ему, ободряюще кивнула…

И не ограничилась только кивком.

* * *

Нырнувшая под трон рука Арины осторожно, как ядовитых гадов, вытаскивает связку фитилей из-под Кощеевых ног. Самые кончики фитилей – чтобы не привлечь ненароком внимание твари.

Вытащила… Арина протягивает фитили Тимофею. Из ее кулачка торчат распушенные концы шнуров, пропитанных маслом и обмазанных огненным порошком.

А Кощей дышит. Все так же ровно и глубоко. И Тимофею уже не важно, чьи жизни он вдыхает сейчас. Другое важно.

Он подносит тлеющую ветошь на конце факела к фитильным концам.

Фитили вспыхивают. Арина быстрым, но аккуратным, точно рассчитанным движением забрасывает их подальше под трон. Сама отползает назад. Медленно, стараясь не шуметь. Маленькие яркие огоньки бегут по фитилям. Бесшумные, почти бездымные… Их слабые отблески тускло отражаются на темных округлых боках ханьских шаров. Переливаются в алмазах на уцелевших ножках трона.

Тимофей тоже начинает пятиться. Вряд ли удастся спастись от такого взрыва, едва ли он сможет избежать смерти, но и оставаться возле трона, под который положены громовые шары – выше его сил. Ноги сами тянут его назад. Хотя и кажется, что ваты сейчас в них больше, чем костей.

А Кощей все дышит. Улыбается. Жмурится, как пригревшийся у печки кот. Изо рта твари валит густой пар. Мысли Тимофея по-прежнему свободны. Еще бы немного так. Пока не догорят фитили.

Бельгутай стоит возле лестницы. Рядом с замороженным ханьским магом. Нойон опустил саблю. Тоже уже все понял?

А может плюнуть на все и рвануть туда – на лестницу? И по ней – наверх. Нет, нельзя. Резкое движение нарушит тишину, привлечет внимание и тогда…

Очередной глубокий вдох Кощея обрывается. Струйки пара, поднимающиеся изо рта – словно срезанные невидимым ножом. Кощей больше не дышит.

Распахиваются глаза. Кощей смотрит на него, на Тимофея. Смотрит на Арину. Под ноги и под трон он пока не смотрит. Глаза его мутны и полны удовольствия.

Но взгляд постепенно проясняется. Теперь в мертвых холодных глазах читается сожаление о закончившемся наслаждении. Взор твари становится все более осмысленным.

Тимофей чувствует нарастающую панику. Страх – противный, липкий, всеобъемлющий парализует волю и мысли. В голове – пусто. Наверное, только это и спасает Тимофея от неминуемого разоблачения. Видимо, Кощей чувствует страх. Но пока – только его. Кощей принимает страх слуги как должное и не стремится копнуть глубже.

Медленно-медленно тянутся мгновения.

Наконец Кощей заговорил. Голосом Угрима. Только очень тихим, с хрипотцой.

– В этой крепости слишком мало людей, – произнесено это было с такой печалью и с таким сожалением, что Тимофею на миг показалось, будто Кощей вот-вот расплачется. Глупо, конечно. Вряд ли такое чудовище вообще способно плакать.

Потом мысли Тимофея потекли в направлении, заданном словами твари.

В этой крепости? Мало? Людей? Ах, вот, значит, как! Через разбитый люк и открытые проходы подземелья тварь успела выдышать весь Острожецкий гарнизон!

Тимофей ужаснулся. И обрадовался: хорошо, очень хорошо, что сейчас думалось об этом: в голове вновь ощущалось чужое присутствие.

Наверное, Кощей почуял радость, пробившуюся сквозь страх. Тварь заволновалась.

– Почему ты с факелом, слуга? Почему человек, которого я приказал убить, еще жив?

«Я убиваю его… Убиваю… Убиваю… Уже… Скоро… Он умрет… Сейчас…» – мысленно затараторил Тимофей. Не очень связно, но очень-очень быстро.

Кощей нахмурился, почуяв неладное. Однако вставать с трона не счел необходимым. Навья тварь была слишком уверена в своем могуществе и неуязвимости, чтобы всерьез опасаться чьих-то козней. Но тварь была удивлена, раздражена и обозлена.

Ей не нравилось происходящее.

– Колдунья, а ты куда? – Кощей отвлекся от Тимофея. – Разве я тебя отпускал?

Тимофей очень надеялся, что гречанка умеет укрывать свои мысли лучше, чем он.

Арина забилась в одну из канав, выцарапанных в полу колдовством Угрима. Распласталась, уткнувшись лицом в искрошенную плиту.

«Крысий потрох! А ведь хорошее укрытие! – промелькнуло в голове Тимофея. Хорошее и уже, между прочем, испытанное».

– Укрытие? – незамедлительно отреагировал Кощей. – Какое укрытие? Укрытие от чего?

Смех Кощея, разнесшейся по тронной зале, был громким и неожиданным.

Почему он смеется? Тимофей был удивлен и озадачен. Но удивление, затмившее мысли и чувства, позволило выиграть еще несколько мгновений. Он тоже бросился к спасительному углублению. Прыгнул в глубокую борозду. Всем телом прижался к земле и разбитому камню.

– Падаете ниц? – хохотнул Кощей. – Или пытаетесь спрятаться? Что ж, первое – похвально. Второе – глупо. Тот, кого я хочу убить, умирает всегда.

Понятно… Навья тварь решила, что и Тимофей, и Арина укрываются от ее гнева и от ее магии.

Стоять остались только Бельгутай да ханьский маг, замороженный Угримовой волшбой. Но ханец был мертв. А находившийся рядом с ним нойон оказался слишком далеко от спасительных канав-борозд. Он был обречен.

Кощей, впрочем, даже не взглянул на кочевника. Татарин пока его не интересовал. Он обращался к Тимофею и Арине.

– Вы, люди, всё такие же жалкие, как и тысячи лет назад, – хмыкнул Кощей. – Вы всю свою короткую жизнь стараетесь казаться значимыми, вы постоянно пытаетесь что-то доказывать себе и другим. Но на самом деле вы – ничто, потому что за каждым из вас приходит смерть, которая в ничто же вас и обращает. Зная об этом, вы тем не менее гоните мысли о неминуемой кончине прочь. Однако на краю могилы дыхание смерти сдувает с вас спесь.

Тимофей стиснул зубы. Правда… Неприятная, колючая, отвратительная, но ведь правда же – не кривда – звучала сейчас в устах Кощея.

– Без вечной жизни вам не обрести подлинного величия, – продолжал он. – Без избавления от страха перед смертью вы никогда не станете по-настоящему свободными. И это у вас в крови. И это для вас навсегда. Это рок, от которого вам не спастись.

Тварь знала, о чем говорила. Тварь не скрывала превосходства бессмертного и кичилась им.

– В ваших жалких смертных душонках ничего не меняется. В вашем жалком смертном мирке не появляется ничего нового. Разве что магии становится меньше. И маги становятся мельче. И человеческая жизнь короче. И даже то, что прежде было достойно уважения, со временем стирается в порошок.

Тимофей вдруг почувствовал, как страх и растерянность уходят, и его накрывает злость. Привычная, веселая, боевая. Мешающая порой думать, но не мешающая действовать.

«Ах, ничего не меняется?! И ничего не появляется нового?! И в порошок обращается лишь былое величие?!»

Он поднял голову. Глянул под трон. Ага, фитили почти догорели. Огоньки на огрызках промасленных шнуров уже дымятся возле затравочных отверстий ханьских железных шаров.

«А как тебе громовой порошок, а, тварь?! Как тебе понравится огненное зелье?!»

Глаза Кощея сузились. На лице отразилась тревога.

– Порошок? Громовой? Зелье? Огненное? Что…

Он не успел ни договорить, ни подняться с трона, ни сотворить защитную волшбу. Кощей так и не осознал до конца, в чем таится опасность и против чего ему нужно колдовать. Поймав взгляд Тимофея, он опустил глаза вниз. Но вряд ли что-то заметил под троном, на котором сидел. Для этого нужно было сойти с трона, наклониться, заглянуть вниз.

В голове заломило. Словно изнутри выдавливали мозг. Чужое присутствие переполнило разум. «Убить-Бельгутая…» – это не сработало. Кощей легко пробился сквозь слабый заслон. Все понял. Быть может…

Только понимание, если оно и было, пришло к навьей твари слишком поздно.

Огоньки добрались до конца фитилей.

Тимофей уронил ноющую голову на пол.

Вспышки под адамантовым троном он не видел. Ни вспышки, ни ударившего в потолок дымного столба.

Зато он едва не оглох от взрыва, сотрясшего всю тронную залу.

* * *

Демон на алмазном троне дышал и никак не мог надышаться. На лестнице уже не осталось ни одного живого человека, а проклятый демон все дышал и дышал.

И, похоже, не замечал ничего вокруг.

Чем и воспользовался Тумфи.

Урус, поднявший с пола дымящийся факел, поначалу озадачил Бельгутая. Зачем Тумфи понадобился факел в хорошо освещенной зале?

Но когда ведьма, сидевшая у ног демона, осторожно извлекла из-под трона и подала урусу фитили ханьских громовых шаров, все стало ясно. Бельгутай разгадал план Тумфи.

Смелый и отчаянный план.

Он оглянулся, скользнул взглядом по лестнице у себя за спиной. Наверное, можно было бы попытаться взбежать по ней наверх и укрыться там. Но ни Тумфи, ни ведьма этого делать не стали. И он тоже не будет.

Суета могла привлечь внимание твари. Резкие и быстрые движения могли ее насторожить.

Демон очнулся, когда длинные фитили уже горели. Демон даже не смотрел на Бельгутая, он что-то говорил Тумфи и ведьме, которые надеялись укрыться в глубоких бороздах на полу.

Но от того места, где стоял Бельгутай, до спасительных канавок было слишком далеко. Единственное, что он мог позволить себе…

За мгновение до взрыва Бельгутай бесшумно скользнул чуть в сторону. Спрятался за неподвижную фигуру ханьского мага, замороженного урусским колдовством.

Хоть какое-то укрытие…

Впрочем, в его надежность Бельгутай не особенно-то и верил.

Прикрыв глаза, он приготовился умирать.

* * *

Адамант – крепкий камень. Но трон был сложен не из алмазного монолита, а из множества отдельных самоцветов. А огненного зелья в громовых шарах было набито под завязку. К тому же взрыв ханьских адовых сосудов, по всей видимости, высвободил еще и магию, накачанную в кристаллы.

И сила взрыва была такой!..

Трон развалился на куски. Куски разлетелись в стороны. Алмазные осколки брызнули по всей зале. Крупные самоцветы – цельные, граненые, спаянные друг с другом по несколько штук в фрагменты блестящей мозаики, и одиночные – сверкающие, словно кусочки колотого льда.

Выщербив своды и стены, адамантовый град посыпался вниз.

Один камень звякнул о шлем Тимофея. Еще два самоцвета ощутимо ударили по спине. К счастью, кольчуга и толстый поддоспешник защитили от осколков.

Тимофей вдруг обнаружил, что больше не чувствует в голове чужого присутствия.

Неужели получилось?! Сработало?!

Он вскочил на ноги. С кольчуги и шлема в канавку-укрытие осыпались колотая щебенка и пыль. Неподалеку крутился дымящийся обломок железного шара, похожий на черепок толстостенной керамической плошки.

Рядом, заходясь в кашле, поднималась из пыльных клубов Арина. На голой гречанке не было никакой защиты. Магический щит она, по-видимому, не поставила тоже. То ли была еще недостаточно сильна, то ли не хотела настораживать Кощея раньше времени и сдерживала волшбу до последнего. На спине Арины, в районе правой лопатки кровоточила содранная кожа. На левой ноге тоже виднелась отметина. Сочилась кровь из-под слипшихся грязных волос.

Впрочем, им еще повезло. От верной смерти их уберегли канавки-окопчики, пробитые в плитах пола. На них осколки сыпались сверху – уже на излете. А вот если бы не было никакого укрытия…

Дым постепенно рассеивался, пыль оседала. Магический свет освещал залу все так же ярко и холодно.

Трупы, лежавшие на открытом месте, выглядели ужасно. Некоторые были разорваны на куски. Некоторые сметены к стенам и изломаны о камни. Некоторые буквально изрешечены острыми адамантами. В черепах и телах покойниках зияли крупные дыры. Топорщились вывернутые под неестественными углами полуоторванные конечности. Блестели вывернутые внутренности.

От осколков ханьских шаров и града острых кристаллов мертвецов не защитили ни кольчуги, ни пластинчатые латы. В глубоких ранах сверкали застрявшие в телах и перемазанные кровью алмазы. Пол залы был усеян блестящими адамантовыми россыпями.

Куда-то смело Бельгутая. К лестнице отбросило расколотый надвое труп замороженного ханьского колдуна. Прах Угрима и вовсе рассеялся без следа.

На месте Кощеева трона дымилась воронка в полторы сажени глубиной. Самой твари нигде видно не было. Все? Конец?

Самой – нет.

Зато куски твари…

Тимофей обратил внимание на странное шевеление и трепыхание разорванной плоти среди неподвижных мертвецов. Кощей Бессмертный, Кощей Неупокоиваемый, Кощей Неуязвимый, Кощей Несокрушимый – даже расчлененный на части, он все еще продолжал жить.

И кровь твари…

Пространство перед троном было заляпано черными пятнами, мало похожими на обычную человеческую кровь. Кощеева кровь густела, однако не запекалась. Темные ручейки и нити сукровицы – вязкие и липкие – тянулись друг к другу через разбросанные взрывом самоцветы, через грязь и пыль, через неподвижные изуродованные трупы, не мешаясь ни с чем, но постепенно связывая натекшие лужицы в единую сеть. Даже разметавшийся по зале мелкий крап соединялся тонкой едва заметной подрагивающей паутинкой. Воссоединиться стремилось все, до последней капельки. Не терялось ничего…

«Единение частей целого, – вспомнилось Тимофею. – Начало вечной жизни и вечной власти НЕУПОКОЕННОГО». Он вдруг с тоскливой отчетливостью осознал: нет, это еще не конец. Далеко не конец. Если конец этому вообще есть. Если вообще можно прикончить ТАКУЮ тварь!

Жуткое тошнотворное действо шло уже вовсю. Крупные куски, мелкие частицы, потеки и капли крови буквально на глазах начинали сползаться, стягиваться, находить друг друга, собираться гроздьями. Слипаться, сливаться. И чем дальше – тем быстрее… быстрее… быстрее…

Бесформенные окровавленные ошметки тулова подобно большим и маленьким слизням стекались в лужах крови навстречу друг другу. Рваные хрящи и жилы извивались, словно хвосты и щупальца. Сплетались, стягивались, скручивались и увязывались жирные склизкие змеи разбросанных по зале кишок. Соединялись, вновь обрастая плотью, кости цвета жженной древесины. Оторванные руки скребли длинными тонкими пальцами пол и волочили за собой вырванные куски плеч, ключицы и ребра. Ноги сгибались в коленях и, отталкиваясь от пола пятками, как гигантские членистые гусеницы подползали к развороченному тазу. Пальцы на ступнях шевелились и помогали движению ног.

Катилась, переваливаясь с уха на ухо, голова с выпученными глазами и оскаленным ртом. Мелькали поочередно лицо и затылок, затылок и лицо… Волосы, обмотанные вокруг лица, были похожи на налипшую траву и на рваную пряжу. С каждым кувырком влажно хлопал об пол пучок жил и вен, торчавший из разорванного горла. Сухо стукались о каменные плиты темные костяшки шейных позвонков, что волочились за головой.

Юркие как ртуть кровяные шарики, подтягиваемые друг к другу паутинками и нитями, увеличивались в размерах и превращались в подвижную черную слизь.

Сползающиеся куски не оставляли за собой кровавых следов. Наоборот, они по пути собирали и втягивали в себя всю Кощееву кровь.

Тимофей тряхнул головой. Нужно было не ужасаться происходящему, а что-то предпринимать. И притом немедленно. Надо было как-то помешать этому движению, пока разбросанная по зале плоть навьей твари не собрала самое себя.

Он шагнул вперед. Подавляя тошноту, встал между двумя крупными частями Кощеева тулова.

Куски ползли прямо на него. Бр-р-р! Склизкая кровяная лужа облегчала скольжение. Влажно поблескивающие потроха и жилы цеплялись за любую опору, подтягивали плоть и отталкивались от пола.

Экая мерзость!

Нагнувшись, Тимофей выставил перед собой меч – над самым полом. Подставил клинок под ближайший кусок. Живой кусок мертвой плоти. Острием вперед подставил…

Раньше это было…

Ткнул.

Ну да, животом навьей твари было.

Наколол.

Однако податливая плоть не остановилась. Она даже не замедлила движения. Кощеева плоть прошла через меч, обволакивая его, разрезая себя о сталь и тут же срастаясь вновь.

Проклятье! Крысий-крысий потрох!

И потрох Кощеев в довершение ко всему!

Это было невозможно, немыслимо! Тимофей не успел поднять меча, как откуда-то справа клинок захлестнула длинная змеящаяся колбаска путаной кишки. Прежде чем Тимофей отдернул меч, проклятая требуха обвила оружие и использовала его в качестве опоры, подтянулась к куску тулова, который только что прошел через клинок.

Подтянулась. Заползла. Скользнула внутрь, свернувшись тугим плотным кольцом. Рваный конец извивающейся трубки шумно как через соломинку втянул в себя кровавую лужицу на полу. Будто языком слизнул.

Просто смотреть на это не было сил. А уж препятствовать этому…

Как?!

Тимофей пинком отшвырнул один кусок в сторону, ударил плашмя мечом по другому. Отбросил и его. Расстояние, разделявшее два фрагмента Кощеевой плоти, увеличилось. Но вокруг сливались и срастались десятки других кусков и кусочков. Да и к тем, отброшенным, тоже с разных сторон уже тянулись частички плоти, кровавые шарики и подвижные лужицы черной вязкой слизи.

И что делать? Раскидывать все ЭТО? Невозможно. Не успеть.

Отшвыривать, что можно успеть отшвырнуть?

Тимофей застонал, в полной мере осознавая собственное бессилие. Как бы он сейчас не пинался, как бы не размахивал клинком, орудуя мечом как лопатой, он лишь отсрочит неизбежное. Да и то – вряд ли надолго.

Куски Кощея сползаются все упрямее и настырнее. А он скоро начнет уставать. Станет пропускать их один за другим. Вечно мешать Кощеевой плоти он, конечно же, не сможет. У него нет в запасе вечности. У бессмертной навьей твари есть!

Не в человеческих силах остановить этот процесс. Сильная магия, возможно, и помогла бы. Но ведь он, Тимофей – не маг.

Стоп! Он – нет. А Арина?

В ней же осталось хоть что-то? Хоть какая-то колдовская сила?

Тимофей оглянулся.

* * *

Арина была рядом. Даже, пожалуй, слишком рядом. Обнаженная, перепачканная грязью и кровью, она шла к нему, топчась по копошащимся ошметкам Кощеева тела. И не просто шла.

Правая рука ворожеи была опущена. Поводя ладонью над полом, она словно черпала воду из невидимых потоков.

Наверное, в самом деле черпала. А почему бы и нет? Раньше, когда Кощеевы останки были заключены в магические кристаллы-саркофаги, Угрим так же брал из них силу Черных Костей.

Гречанка протянула левую руку к Тимофею. Губы и пальцы Арины чуть шевелились. Ворожея колдовала. И ее пальцы все ближе, ближе…

Еще немного, еще пара шагов, еще пара мгновений – и рука гречанки коснется Тимофея. А вместе с ней его коснется и колдовство Арины.

На миг Тимофей позабыл обо всем, даже о Кощее. Отшатнулся. Шагнул от ворожеи назад и в сторону. Ему было чего опасаться. В последний раз, когда к нему прикасалась Арина, гречанка подмяла его волю и подчинила его разум.

Тимофей поднял меч, направив острие между грудей женщины. Арина – не навья тварь, она ведь не попрет на рожон, рассекая сама себя.

– Остановись! – приказал он.

Такое уже было однажды. Они стояли вот так же у опочивальни ищерской княгини, и он пытался остановить гречанку, уперев ей в грудь меч. Тогда – не вышло. Да и сейчас выйдет вряд ли. Сейчас ему нужна эта колдунья. И она нужна живой. Без нее не помешать Кощею.

Разделенные куски навьей твари и лужицы черной крови с омерзительным чавкающим звуком сливались друг с другом и входили друг в друга. Бесформенные фрагменты срастались, разорванное тело обретало прежние очертания.

Времени оставалось мало.

Арина не прекращала своей непонятной волшбы. Гречанка шептала заклинания, собирала магические токи, подпитывалась навьей силой, восстанавливая то, что было отдано ханьской Стене. И тянулась, тянулась к Тимофею, напирая на меч…

Крысий потрох! Тимофей отступил на шаг, на два, стараясь держать никейскую ворожею на расстоянии вытянутой руки и клинка в руке.

И еще на шаг. Нанизать Арину на меч он не мог. Остаться сейчас с навьей тварью наедине означало проиграть. А подпустить гречанку к себе… Намного ли это будет лучше? И будет ли лучше вообще?

– Ты что задумала, колдунья? – процедил Тимофей.

Его будто не слышали.

– Отойди от меня, – потребовал он. – Не прикасайся ко мне. Лучше займись тварью, пока она не занялась тобой.

Арина, наконец, остановилась, взглянула в глаза Тимофею. Перестала бормотать.

– Для того, чтобы заняться ею, мне нужно узнать заклинания, которые однажды уже обратили ее в Черные Мощи, – услышал Тимофей тихий усталый голос ворожеи. – Во мне уже достаточно сил, чтобы бороться, но без этих заклинаний тварь из мира мертвых не победить. Хотя… – она невесело усмехнулась, – Бессмертного вообще победить невозможно. Его можно только остановить. Навсегда или на время. На короткое время или надолго. Его можно пленить и запереть в кристаллы. Как было раньше. Но…

Она вздохнула:

– Но мне нужны заклинания.

– Ты же читала волховские книги, – вспомнил Тимофей. – Ты знаешь их наизусть. Там должны быть…

– Нет, – Арина, не дослушав его, покачала головой. – Таких заклинаний там не было. Манускрипты библиа матогика писались слишком поздно. Многое к тому времени забылось. Книги содержали лишь часть информации о Костях-Реликвиях, но не всю.

– И чего ты хочешь от меня?

– Возможно, у тебя есть то, что мне нужно. То, что нужно нам.

– У меня? – опешил Тимофей. – Я-то тут при чем?

– Эта тварь, – Арину брезгливо пнула проползавшую мимо руку с плечом и фрагментом грудины, – Она ведь открыла тебе, как шесть чародеев разорвали ее плоть на шесть частей и заточили эти части в шесть кристаллов?

Тимофей молча кивнул. Кощей, действительно, показал ему, что и как сотворили с ним Шестеро. И Арина наверняка слышала Кощеевы слова, предварявшие это.

– И ты… – гречанка облизнула сухие губы. – Ты ведь узнал заклинания, которые были тогда произнесены над тварью?

Ах, вот оно что! Тимофей снова кивнул. Да, он слышал эти заклинания. Правда, не запомнил ни слова, даже не пытался запомнить, но ведь слышал же, когда, благодаря Кощеевой волшбе, стал свидетелем ритуала Шестерых.

– Так убери меч и позволь мне прикоснуться к тебе. Прикосновение ускорит познание.

Они смотрели друг другу глаза в глаза.

– Откройся мне, пусти в свою память. Тогда я тоже узнаю заклинания. И тогда я смогу их повторить.

Пару мгновений Тимофей колебался. Открыться? Пустить? Стоит ли? Можно ли доверять колдунье? А есть ли у него сейчас выбор? И есть ли Арине смысл обманывать его?

Что ж, ладно… В прошлый раз Арина подчинила его волю, приложив к его губам свою кровь и запечатав ее поцелуем. Теперь он будет умнее. Он проследит за тем, чтобы не было ни крови, ни запечатывающего поцелуя. Только прикосновение – и все.

Тимофей убрал меч. Позволил Арине сделать последний шаг. Успел подумать о том, какая все же сила и какой соблазн кроется в этом женском теле.

Пальцы гречанки коснулись его лица, тронули между глаз.

Тимофей вновь ощутил в себе чужое присутствие. Не столь явное, но от того не менее неприятное.

Сколько все это длилось? Сколько времени они потеряли, стоя между копошащимися частями Кощеева тела? Мгновение? Два? Десять? Больше? Тимофей не знал.

Арина убрала руку. С уст ворожеи сорвались первые звуки древнего заклинания, считанного из его памяти.

Глава 18

Пять! Всего лишь пять частей навьей твари еще оставались разделенными. Срастутся они – и Кощей вновь станет полновластным хозяином тронной залы и всего этого мира.

Пять… Пять крупных кусков, втянувшие в себя мелкие ошметки, впитавшие кровавые лужицы и капли, трепыхались и дергались на полу. Сползались друг к другу.

Правая половина тулова, соединившаяся с правой рукой. Нижняя часть, к которой приросли ноги. Нашедшие друг друга голова, шея, левое плечо и левая рука. Часть грудины, царапающая ребрами пол. Позвонки с кусками костей и плоти, нанизавшиеся на хребетную нить, как крупные бусины и извивающиеся на каменных плитах подобно уродливому костлявому змею.

Крысий потрох! Пять – это уже очень мало. Это даже меньше, чем шесть, как было раньше. А может стать еще меньше. Если дать живым ошметкам соприкоснуться.

Нельзя! Ни в коем случае нельзя такого допускать!

Тимофей ворвался между ними, расшвырял куски разорванного тела, никак не желавшего умирать. Арина, не прекращая бормотать заклинания, подхватила с пола горсть самоцветов и подошла к той части твари, которую венчала голова. Алмазы посыпались на череп, плечо и руку, ворочающиеся посреди черной кровавой лужи.

Волшба гречанки делала свое дело. Сверкающие кристаллы, касаясь влажных ран и сукровицы, плавились, словно лед на огне. Тонкая-тонкая пленка – прозрачная и блестящая начинала покрывать волосы и лицо твари.

Голова Кощея хрипела и вертелась. Перекошенный рот открывался и закрывался, пытаясь произнести защитное заклинание, но звуки терялись и мешались в разорванной глотке. Во вспоротом горле застрял сгусток крови. На губах Кощея лопались черные пузыри. Разделенные несколькими саженями руки твари нелепо дергались, пытаясь вычертить колдовские знаки. Но пока Кощею не удавалось колдовать. Пока…

Левая рука попыталась смахнуть алмазную пенку, растекавшуюся по лицу твари.

– Помоги! – крикнула гречанка Тимофею. – Помоги мне!

Но чем он мог ей сейчас помочь?

Тимофей то вертелся на месте, то прыгал из стороны в сторону, отшвыривая руками, ногами и мечом сползавшиеся куски Кощеева тела.

Как он мог помочь?

– Алмазы! Нужны алмазы! Больше! Много!

Тимофей кинулся к Арине, на ходу подбирая сверкающие камни.

Ворожея, стоя с распростертыми руками над Кощеевой головой, все колдовала, колдовала…

К голове твари дотянулась правая часть тулова. Коснулась пальцами – пока только ими. И вот уже не одна, а две Кощеевы руки сдирают с искаженного лица потеки расплавленных адамантов.

Тимофей все же успел. Не дал сблизившимся частям срастись. Пинком отшвырнул правую половину тулова. Бросил собранные самоцветы на левое плечо и левую руку твари.

Рука Кощея начала увязать в растекающихся алмазах. Арина уже не читала – выкрикивала заклинания. То ли от страха, то ли от отчаяния. Прозрачная, тягучая как мед, масса обволакивала Кощееву руку, сгибала ее, прижимала к плечу, шее и затылку.

Но рука еще дергалась, стирая с лица адамантовую жижу. Рот твари еще оставался открытым. И тварь все еще силилась что-то выговорить.

Тимофей подхватил с пола еще один адамант. Размахнулся…

Получи, гад ползучий!

Ударил. Всадил…

Раздался хруст и смачное чавканье. Изо рта Кощея брызнула скопившаяся в горле кровь. Блестящие гладкие грани скрежетнули о зубы твари. Крупный кристалл впечатался глубоко в пасть. Почти скрылся за перемазанными черной слизью губами.

Этот адамант растаял практически сразу. Кощееву глотку залепил вязкий кляп.

Краем глаза Тимофей заметил, как еще две части разорванного тулова дотянулись-таки друг до друга. Кусок грудины навьей твари соединился с извивающимся хребтом. Ладно так сел – будто топор на хорошо подогнанное топорище. Прилип. Прирос.

Эх, не уследил, не успел помешать, не смог отбросить! Из пяти кусков получилось четыре.

Но отвлекаться нельзя. Сейчас кровь из носу нужно запереть в алмазный саркофаг хотя бы одну часть твари.

Под звуки неумолкающей волшбы Тимофей собрал с пола и подбросил еще кристаллов.

Потом – еще, еще…

Он обсыпа́л адамантами голову, шею, плечо и руку навьей твари. Сыпал старательно, со всех сторон. Алмазы уже не могли коснуться чернеющих ран. Все раны были покрыты прозрачной пузырящейся массой. Но новые кристаллы липли к ней, словно мухи к меду, и в ней же растворялись один за другим.

Бурлящая пленка закрывала и обволакивала отчлененную часть Кощея. Затем пленка утолщилась, уплотнилась, обратилась в корку. Корка начала твердеть. Всякое движение под ней замедлялось. А вот – и остановилось вовсе. Рука навьей твари больше не шевелилась. На лице Кощея застыло неподвижное выражение. Замороженная ярость, залитая в форму ненависть, вырубленная в камне злость.

Арина не переставала читать заклинания. Гречанка, брызжа слюной, выплевывала их, как бесноватая. Раз за разом. Снова и снова. Без передыху.

Прозрачный сгусток округлился и чуть вытянулся. Подрагивающая еще, недозастывшая сверху желеобразная субстанция принимала форму кокона. Или яйца. Под тяжестью заклинаний покрывалась гранями. Чудовищное давление магии мешало и спрессовывало Кощееву плоть, кровь и кость с затвердевающей алмазной жижей.

На глазах Тимофея рождался новый кристалл. Большой. Прозрачный. С гладкими широкими гранями и темной сердцевиной. Не было только матовых знаков предостерегающей надписи.

Кристалл оформился окончательно. Готово! Но…

Крысий потрох!

Тимофей бросился к сползающимся ошметкам Кощея. Опоздал! Снова. Совсем немного. К хребту и грудной клетке приросла правая половина тулова с правой рукой.

Теперь тело навьей твари было разделено лишь на три части. Нижняя, средняя и уже заключенная в прозрачный саркофаг верхняя.

Верхняя лежала неподвижно. Две другие норовили то подобраться одна к другой, то прильнуть к яйцевидному кристаллу.

Что так, что эдак – хорошего мало. Если срастутся останки, не утратившие еще способности двигаться, Кощей будет разделен только на две части. Если же какая-нибудь из них коснется саркофага… Тимофей уже видел, как при единении частей целого раскалываются оболочки крепких магических самоцветов.

– Не дай им соединиться! – прокричала Арина.

Он кивнул. Он все понял. Он постарается. Он не даст. Пусть ворожея колдует спокойно. А уж за двумя подвижными кусками он как-нибудь уследит.

Тимофей отпихивал и отбрасывал сползающиеся части друг от друга, успевая при этом собирать адаманты и осыпать бессмертную плоть сверкающим дождем.

Дело шло. Гречанка творила волшбу над средней частью Кощеева тела. Соприкасаясь с кровавыми ранами и черной сукровицей, алмазы плавились и растекались по темной коже. Вскоре этот кусок тулова с прижатой к груди правой рукой тоже был заперт в прозрачном яйцевидном саркофаге.

Затем древняя магия спрессовала и упрятала под толстой граненой коркой нижнюю часть Кощея. Согнутые в коленях ноги касались пятками ягодиц. В разорванном чреве кольцами свились вдавленные внутрь и плотно утрамбованные потроха.

Тимофей толкнул третий кристалл ногой. Откатил подальше от двух других. Так, на всякий случай…

Всё было кончено. Да, кажется, теперь – точно всё.

Арина присела на только что сотворенный кристалл-саркофаг, отбросила с лица взмокшие волосы. По обнаженному телу гречанки стрекали грязные струйки пота.

Руки женщины повисли безвольными плетьми, ладони легли на сверкающие грани. Пальцы оглаживали самоцвет, словно нащупывали что-то. Прикрыв глаза, Арина дышала тяжело и хрипло. Должно быть, ворожее дорого стоила запирающая волшба.

Тимофей тоже вдруг почувствовал, насколько сильно он вымотан. Руки дрожат, ноги как ватные. И меч кажется таким тяжелым. Даже вид голой гречанки, которая не так давно вскружила ему голову, нисколько не возбуждал. Все-таки сказывалось пережитое напряжение.

Ничего, он отдохнет… Теперь-то на отдых время есть.

Тимофей бросил меч.

Арина вскинулась было, открыв глаза на звяканье стали, но быстро успокоилась. Задумавшись о чем-то, посмотрела невидящим взглядом сквозь Тимофея.

Тишина. Молчание.

Он еще раз оглядел три кристалла-саркофага. Улыбнулся. Пробуждение навьей твари оказалось недолгим. От широких гладких граней – несокрушимых, прозрачных и девственно чистых – отражались освещавшие залу колдовские огни.

– Здесь нет предупреждающей надписи. – Тимофей кивком указал на кристаллы. – Ты сможешь ее нанести?

– Зачем? – гречанка подняла на него уставшие карие глаза.

– То есть как зачем? – опешил Тимофей.

Ворожея пожала плечами:

– Предостережения больше не нужны.

Тимофей нахмурился:

– Почему?

– Я и без них знаю, чем грозит единение целого, – вяло усмехнулась она.

Нехорошо… Тимофей нутром почувствовал: что-то здесь неладно. Не так что-то. Не так, как должно быть.

– Да, теперь ты знаешь это, – осторожно начал он, – но другие…

– А что другие, Тимоша? – ласково перебила она.

Тимоша? Когда колдунья называла его так в прошлый раз, дела обстояли очень скверно. Смутная тревога нарастала.

– Арина, но ведь не только ты…

– Только я! – тихий голос гречанки вдруг зазвенел с неожиданной силой.

Она поднялась с кристалла. Нет – вскочила. Резко и быстро, будто под голым седалищем колдуньи распрямилась тугая пружина. Колыхнулись высокие груди, слипшиеся волосы мотнулись из стороны в сторону, словно бунчук на татарском копье. Лицо Арины исказилось.

– Только я теперь буду хозяйкой этих кристаллов! Я стану владеть их силой! Я и никто другой!

Крысий потрох! Ну почему так паршиво выходит? Казалось, все закончилось, а тут…

– Скорее, они будут владеть тобой, – процедил Тимофей. – Если еще не завладели.

– Мною овладеть не так просто, Тимоша, уж поверь. Если я сама того не захочу.

– А если захочешь?

Закинув голову, Арина заливисто рассмеялась. Ворожея смеялась долго и громко. Ее смех злил и раздражал Тимофея. Так смеются, когда не хотят никого слушать и ничего слышать.

– Нужно разделить и спрятать Кощеевы останки, – хмуро сказал он. – Спрятать в надежные места, подальше друг от друга.

– Нужно? Спрятать? – истерично хохотнула она. – Кому это нужно, Тимоша? Мне – нет.

Тимофей сокрушенно покачал головой. Магический кристалл, на котором колдунья просидела-то всего ничего, дал ей силу, но похоже, забрал разум.

А что будет дальше?

– Арина, – начал он, стараясь говорить с гречанкой, как с капризным ребенком, которого нужно успокоить, не прибегая к насилию, – разве случившееся здесь ничему тебя не научило?

– А чему случившееся здесь могло меня научить? – улыбнулась она. – Тому, что сила и хитрость правят миром? И что хитрость может оказаться сильнее самой сильной силы? Ну, так эту науку я давно освоила сама.

– Крысий потрох! – взорвался Тимофей. – Как ты можешь такое говорить?! Ты же видела все своими глазами! Ты же знаешь всё!

Еще одна нездоровая полубезумная улыбка в ответ. Быстрый кивок.

– Знаю-знаю, Тимоша. И в этом заключается мое преимущество перед теми, кто всего не знал. Кто полагал, что знает, и жестоко ошибся. Перед твоим князем. Перед желтолицым магом с ханьской Стены. Перед прочими чародеями, владевшими Черными Костьми.

– Не забывай, все, кто владел ими – погибли не своей смертью, – напомнил Тимофей.

– Потому что все они жаждали бессмертия. Я же теперь на бессмертие не рассчитываю. И не буду его добиваться. И не стану единить целое. Но скажи, Тимоша, что помешает мне брать силу из каждого кристалла по отдельности. Пользуясь ею, я проживу долгую счастливую жизнь могущественной чародейки.

– Долгую? – хмыкнул Тимофей. – Счастливую? Долгую и счастливую жизнь с останками Кощея под боком? Ты всерьез на это рассчитываешь?

– Я буду с ними осторожна.

Он покачал головой.

– Как ты не понимаешь?! С навьей тварью, пусть даже разорванной на части и заточенной в магические кристаллы, нельзя быть осторожным. С ней вообще нельзя быть. Никак! Тварь хитра. Рано или поздно она перехитрит тебя. А не тебя – так тех, кто завладеет ее останками после тебя.

Гречанка улыбалась ему молча и загадочно. Похоже, она его не слышала.

– Хочешь снова впустить тварь в этот мир? Она ведь выберется, Арина.

– Возможно, – кивнула ворожея. – Даже скорее всего. Но это долгий процесс. Полагаю, она сможет вырваться из заточения, когда меня уже не будет. Я же сказала, что не рассчитываю на бессмертие. А что произойдет с этим миром после моей смерти… Какая мне разница, Тимоша? Какое мне до этого дело?

Тимофей вздохнул. Кощей был прав, опасаясь привлекать на службу чародеев. Чародеи слишком непредсказуемы, алчны и себялюбивы, а значит опасны. Таких ворожей, как Арина, нельзя брать даже в наложницы. Пожалеешь. Дороже выйдет…

Ну что ж, если нельзя решить дело миром…

Тимофей схватил с пола брошенный клинок. В конце концов, Арина не Кощей. Ей никаких клятв Тимофей не давал. И его воля пока ничем не скована. И поднять на нее меч ему ничто не помешает.

Прыжок, взмах. Клинок с гудением рассекает воздух и…

Ничто? Не помешает?

И, наткнувшись на невидимое препятствие, выпадает из руки. Кувыркаясь, летит в сторону. Звякает об пол.

– Глупец! – Арина опять смеялась ему в лицо злым и неприятным смехом. – Ты в самом деле думал, что я позволю себя убить? Здесь, возле кристаллов, полных магической силы? То, что я не собираюсь жить вечно, вовсе не означает, что я согласна умереть быстро. А вот ты… Ты, похоже, желаешь смерти. Что ж, Тимоша, я буду скучать по тебе. Правда…

Губы Арины снова шевелились. Гречанка подняла руки. По пальцам колдунье заструилось голубоватое мерцание. Какую смерть она ему уготовила?

А впрочем, разве это имеет значение?

Еще один миг жизни – и последует смертельный удар. И – конец. Полный, безвозвратный. Он, Тимофей, в отличие от Кощея, не бессмертен.

* * *

Пронзенная тонкой длинной сосулькой, намертво примороженная к полу и покрытая ледком статуя ханьского мага оказалась намного крепче, чем думал Бельгутай. Видимо, все дело в том, что ханьца сковывал не простой, а колдовской лед.

Когда под алмазным троном прогремел взрыв, неподвижный истукан принял сверкающие осколки на себя и на распахнутые полы своего затвердевшего плаща. Ханьца не превратило в груду мороженного мяса. Однако и устоять под градом кристаллов он не смог.

Мага снесло, словно вышибленные тараном ворота. На прежнем месте остались только вмороженные в пол и отколовшиеся от голеней ступни. Обледеневшее тело колдуна раскололось пополам. Обломки швырнуло на Бельгутая.

Его ударило крепко. Не помогли ни шлем, ни латы. Ощущение было такое, будто он попал под ханьский камнеметный снаряд.

На некоторое время Бельгутай потерял сознание.

Очнулся он у выщербленной стены, под треснувшими ступенями лестницы, что вела из подземной залы наверх. Рядом валялись обломки ледяной статуи. Удивительно, но тонкая сосулька, торчавшая из груди и спины замороженного колдуна, не сломалась. Должно быть, этот лед был прочнее стали.

Здесь же, под лестницей лежал труп ханьского лучника, в трех или четырех местах пробитый алмазными осколками. Оружие стрелка уцелело. До лука можно было дотянуться не вставая. Из расколотого колчана высыпалось несколько стрел. Штук пять – с переломанными древками. Остальные – целые. Одна стрела лежала у самого лица Бельгутая. Смотрела острием в правый глаз. Повезло: могла бы и выколоть.

На месте трона дымилась воронка. В стороне поблескивали огромные яйцевидные кристаллы. Увеличенные копии тех, в которых раньше хранились Черные Кости. Впрочем, и в этих тоже теперь были вмурованы останки. Только больших размеров, не успевшие еще усохнуть.

Демона разорвало на три части. И все три – упрятаны под толстой прозрачной оболочкой.

Хорошая работа. И, в общем-то, ясно, кто ее сделал. На одном из кристаллов сидела бывшая пленница ханьского мага. Голая ведьма, вновь обретшая способность колдовать и говорить. Руки колдуньи поглаживали широкие грани. Так женщины гладят тела любовников. Взгляд то и дело соскальзывал на два других сверкающих самоцвета.

Колдунья о чем-то беседовала с Тумфи. Толмач тоже уцелел. Он сейчас стоял напротив ведьмы.

Бельгутай почти не слышал и не понимал слов чужого языка. Зато он прекрасно понимал то, для чего не нужно слов.

Эта беседа ведьмы и урусского толмача не была такой уж мирной. Какое-то напряжение сквозило в тоне этих двоих и отражалось в их жестах.

Точно!

Вот колдунья вскочила с кристалла как ошпаренная.

Вот Тумфи то ли успокаивает ее, то ли в чем-то убеждает… Оба косятся на кристаллы с демоновой плотью.

А ведь, похоже, спор идет именно о них, об этих самых самоцветах, ставших новым вместилищем для старой магической силы. И притом спор нешуточный.

«Не пора ли вмешаться?» – подумал Бельгутай.

Вот ведьма смеется в лицо Тумфи – громко, зло, неприятно…

Стараясь не шуметь, Бельгутай потянулся к ханьскому луку и стреле. На всякий случай. Еще не решив окончательно, чью сторону принять. Еще не зная, будет ли он вообще стрелять, а если будет – станет ли бить насмерть или просто попытается разнять этих двоих, чтобы прояснить ситуацию.

…А вот Тумфи хватает с пола меч и бросается на колдунью. Та легко – коротким и быстрым магическим пассом – выбивает оружие из его рук.

Бельгутай натянул тетиву. Ханьский лук – не привычный номо, конечно, но тоже вполне сносное оружие. К тому же расстояние – небольшое. Хороший стрелок на такой дистанции не промажет. Бельгутай был хорошим стрелком.

Ведьма теперь стояла к нему спиной и творила боевую волшбу, не замечая лучника. Колдовала она не спеша, с какой-то уверенной ленцой. Ну да, колдунья наверняка успела уже вытянуть силу из новых магических кристаллов. Потому и не сомневается в своем превосходстве.

На кончиках ее длинных изящных пальцев вспыхнули голубоватые огоньки.

Времени на раздумья больше не оставалось, и Бельгутай сделал выбор. За миг до того, как Тумфи должен был умереть, с тетивы сорвалась стрела.

* * *

Заклинание оборвалось на полуслове. Сильный толчок сзади бросил гречанку в объятия Тимофея. Левую грудь ворожеи вспороло широкое острие. Листовидный наконечник с частыми зазубринами вынырнул под соском. Вышел из тела колдуньи на добрую ладонь. Скрежетнул по зерцалу Тимофея. За спиной Арины затрепетало оперение стрелы.

Машинально подставив руки, он удержал гречанку. Пальцы ворожеи, с которых спало сияние недовершенной магии, словно крючья вцепились в кольчугу. Колдунья навалилась на Тимофея всем телом, повисла на нем так, будто он и только он мог сейчас спасти ее от подступающей смерти.

Ворожея оказалась неожиданно тяжела.

Глаза Арины, полные боли, ужаса и удивления, пару мгновений смотрели в его глаза. Потом мутнеющий взгляд скользнул вниз. Гречанка тупо уставилась на острие стрелы, что торчало из ее левой груди.

Кто?! Кто стрелял?! Так метко. И главное, вовремя так…

Бросив быстрый взгляд за плечо Арины, Тимофей увидел, как в конце залы, под лестницей, поднимается одинокая фигура. Неужели уцелел ханьский колдун? Нет. На человеке не было длинного зеленого плаща. Человек был в доспехах. В знакомых доспехах…

Бельгутай?! Живой?! Да, точно он. В руках нойон держал ханьский лук. Поднявшись с пола, татарин шагнул к Тимофею. Шел Бельгутай прихрамывая и пошатываясь.

Тимофей вновь перевел взгляд на гречанку. Что ж, вот и свершилось то, о чем когда-то так мечталось. Вот и держит он ее в своих объятиях…

В ране на груди ворожеи пузырилась кровь. Еще одна красная струйка с гроздьями мелких пузырьков стекала из уголка рта. Видимо, пробито легкое. Но не только оно. Сердце, судя по всему, тоже.

Обычный человек умер бы сразу. Арина, накачанная силой магических кристаллов, еще держится. Впрочем, и ей осталось недолго. Гречанка балансировала на тонкой грани между навью и явью. И мостик этот стремительно истончался.

Из горла женщины вырвался неразборчивый хрип. Кровь запузырилась сильнее, хлынула горячим пульсирующим потоком. Судорожно сжались цепляющиеся за кольчугу пальцы. Захлебываясь и жадно хватая ртом воздух, гречанка пыталась что-то сказать.

Тимофей прислушался. Он даже сумел кое-что разобрать сквозь хрип и бульканье.

– Кристалл… Саркофаг… Спаси… Поднеси… Меня… К нему… Он поможет… Может…

Голос Арины быстро слабел, но Тимофей уже понял, о чем его просили. Гречанка надеется, что, прикоснувшись к источнику навьей силы, она сможет вернуться в явь. Или хотя бы задержаться в ней. Глупая надежда. Тимофей в такое не верил. Но даже если бы это и было возможно…

Он хорошо помнил все, что было сказано ворожеей. Он знал, к чему она стремится и о чем мечтает.

Тимофей отвел глаза.

– Извини, Арина, – качнул головой.

Во рту было сухо. На душе было горько.

– Я тоже буду по тебе скучать. Правда…

Он не дал соединиться разорванному телу Кощея. И никейской ворожее тоже теперь не позволит дотронуться до магических самоцветов.

Колдунья издала полустон-полурычание. Такими в свой смертный час проклинают злейшего врага. Что ж, пусть… Последнего посмертного проклятья Арины Тимофей не страшился. Арина уже была практически по ту сторону навьей черты.

Он разжал руки.

Слабеющие пальцы не удержали гречанку. Обламывая ногти о кольчужные звенья, царапая нежную грудь о металл боевой брони, пронзенная стрелой колдунья медленно осела на пол.

Никакая магия не способна была снова заставить биться сердце, нанизанное на древко стрелы.

Арина пару раз дернулась у ног Тимофея. Замерла. Глаза ворожеи закатились. Кровь во рту и возле раны перестала пузыриться. Гречанка не дышала.

Тимофей молча смотрел на неподвижное тело. Ворожея, мечтавшая овладеть навьей силой, сама отошла в навь. Что ж, Арине будет, что обсудить там с другими магами и колдунами, боровшимися за Кощеевы Кости и нашедшими в этой борьбе свою смерть.

Подошел и встал рядом Бельгутай. Окинул взглядом мертвую колдунью.

– Я не слышал, о чем вы с ней говорили, Тумфи, – произнес нойон, – но я видел, как она гладила кристалл, на котором сидела, и какими глазами смотрела на другие колдовские камни. Она хотела оставить их себе, да?

– Да, – кивнул Тимофей. – Она хотела.

Бельгутай вздохнул.

– Значит, я правильно выбрал цель для своей стрелы.

Тимофей не ответил. Подумал отстраненно, что у Бельгутая могла быть и другая цель. Он сам.

– Колдунам, магам и шаманам нельзя доверять хранение таких опасных вещей, – вновь заговорил Бельгутай, глядя уже не на Арину, а на самоцветы с кусками Кощеевой плоти. – Такими вещами должен распоряжаться тот, кто не сможет воспользоваться их силой, а значит, сумеет противостоять соблазну.

– И кто знает, какую угрозу они несут, – добавил Тимофей.

– И кто унесет тайну кристаллов с собой в могилу, – закончил Бельгутай.

Они переглянулись.

– Нас только двое, – заметил Тимофей.

– Но двое – это ведь лучше, чем один.

Да, это лучше. Гораздо. С этим не поспоришь.

– Раньше было шесть кристаллов, теперь – три, – задумчиво пробормотал Тимофей. – Собрать их воедино будет легче.

– Значит, нужно их лучше спрятать, – пожал плечами Бельгутай.

И опять – кто бы спорил. Вот только…

– Если их снова начнут искать чародеи…

Если еще не все маги, посвященные в тайну Черных Костей, перебили друг друга. Очень хотелось верить, что это не так, но кто мог поручиться? Кто мог сказать наверняка?

– Их не должны найти, – сказал Бельгутай.

– Не должны, – согласился Тимофей. – Никто. Никогда.

Они с нойоном подняли прозрачные саркофаги наверх. Все три кристалла. Оставлять хотя бы один из артефактов во вскрытой тронной зале было бы глупо. Теперь его тут не спрячешь. Теперь это слишком приметное место для любого колдуна. Слишком долго магические токи напитывали стены и своды подземелья. И слишком много волшбы было сотворено в самом Острожце и под его стенами.

…Город был мертв. Трупы татар и латинян лежали в нижних галереях детинца, в тесных верхних проходах и снаружи, за разбитой подвальной дверью.

Мертвецы в доспехах и при оружии усеяли все княжеское подворье. Неподвижные тела валялись в хоромах и в избах, на улицах и на окаменевших крепостных стенах.

Кощей выдышал всех. Весь гарнизон до последнего человека.

Над Острожцем разносился тоскливый собачий вой. Животных смертоносное дыхание навьей твари пощадило. Кощея интересовали только жизни людей. И нужны ему были только людские смерти.

* * *

Снаружи, под городскими стенами и отвесной скальной кручей, паслись оседланные ханьские кони. Что ж, они будут весьма кстати. Оставалось только спустить вниз кристаллы и спуститься самим.

Тимофей и Бельгутай уже знали, что делать. Все было обговорено и решено. В глухих ищерских землях хватает топких болот, и какая-нибудь бездонная трясина вполне может стать тайником и могилой для одного из трех кристаллов. Ну а два других…

– Я со своим поеду на восток, – Бельгутай задумчиво смотрел на предрассветные зарницы, окрашивавшие небо.

Тимофей кивнул:

– Тогда свой я повезу на запад.

Разницы в том, кто куда отправится, нет никакой. Но чем дальше они смогут удалиться друг от друга, тем будет лучше. И совсем хорошо будет, если один никогда не узнает о том, где спрячет свой кристалл другой.

А они и не узнают. Люди, расходящиеся в противоположные стороны, вряд ли когда-нибудь встретятся снова.

Тимофей улыбнулся. Мир велик и укромных мест в нем много. Пустыни, степи, горы, леса, реки, озера, морские глубины… Надежно спрятать опасные магические артефакты в этом мире можно и без помощи магии. Пожалуй, даже лучше, что они обойдутся без нее: так будет меньше следов. В любом случае, если кто-нибудь когда-нибудь задумает снова воссоединить части целого, сделать это будет непросто. Пусть явь и не удастся уберечь от возвращения навьей твари навсегда и наверняка, но мир все же получит долгую передышку.

Уж они с Бельгутаем постараются. После того, что произошло и чему им довелось стать свидетелями, они будут очень стараться.

Конец

Примечания

1

Ипат – воевода.

2

Сложносоставной лук, использовавшийся татаро-монголами.

3

Междуречье Орхона и Керулена – тот самый «котел», в котором начинало формироваться разноплеменное татаро-монгольское государство.

4

Небесные горы – Алтайские горы.

5

Идзин – буквально «другой человек». В Японии – одно из старых названий иностранцев, употреблявшееся наряду с икокудзин («человек другой страны»), иходзин («человек с другой родины»). Широко распространенная ныне словоформа гайдзин, происходящая от гайкокудзин («человек из иной страны») вошла в употребление лишь в XIX веке.

6

Команда к окончанию медитации.

7

Японское имя Итиро переводится как «первый сын».

8

Генин – низшая ступень в иерархии ниндзя. Именно генины являлись непосредственными исполнителями тайных поручений.

9

Имеются в виду два разных прочтения одних и тех же иероглифов.

10

Короткий – около пятидесяти сантиметров – японский лук, используемый обычно для метания на небольшие расстояния отравленных стрел и часто применявшийся ниндзя.

11

Большой – до двухсотпятидесяти сантиметров – асимметричный японский лук, использовавшийся самураями и аристократами.

12

Разновидность японских доспехов, большей частью пластинчатого типа.

13

Кабуто – самурайский шлем.

14

Жада – боевое татаро-монгольское копье. Лэнс – европейское кавалерийское копье, часто использовавшееся на турнирах.

15

Борец сумо.

16

Возвышение, использовавшееся в прошлом для борьбы сумо.

17

Устаревшее название сумо.

18

В данном случае – живот, центр туловища.

19

Искусство стрельбы из лука.

20

Искусство боя на мечах.

21

Мастер фехтования.

22

Искусство связывания.

23

Буси – воин.

24

Дзенин – глава клана ниндзя.

25

Ямабуси – «спящие в горах» – изолированная секта, члены которой имели тесные контакты с кланами ниндзя и активно практиковали магию.

26

Нагината – японская алебарда.

27

Путь обретения могущества.

28

В иерархии ассасинов-низаритов даи – начальник, командир, особа, приближенная к имаму.

29

В средневековой Японии, действительно, практиковался подобный способ испытания клинков. В некоторых случаях мечи испытывались и на живых людях.

30

В данном случае – командир, условный эквивалент капитанского звания.

31

Буквально «большое имя» – крупный феодал в средневековой Японии.

32

Буквально «легконогие» – легковооруженная пехота, не являвшаяся частью самурайского сословия.

33

Гербовая одежда.

34

Вакидзаси – малый самурайский меч, кодзуко – вспомогательный нож, крепившийся к ножнам вакидзази, кусунгобу – ритуальный кинжал, предназначавшийся исключительно для осуществления харакири, танто – распространенный не только среди самураев небольшой кинжал, обычно носимый под одеждой.

35

В данном случае – младший командир, «лейтенант».

36

Согласно некоторым источникам, в средневековой Японии практиковалась особая форма медитации «перерождения». Действо проходило в тесном помещении с узким лазом, символизирующим материнское лоно. Отголоски этого обычая проявились в обустройстве домиков-соан для чайной церемонии, которые тоже имеют очень маленький вход.

37

Согласно некоторым источникам подобные приспособления (мизугумо), действительно, применялась ниндзя для быстрого форсирования водных преград.

38

Вид шлема.

39

Самоназвание китайцев.

40

В древнем Китае было известно как минимум две разновидности описываемого оружия: чжа и чжуа.

41

О подобных экзотических приспособлениях, предназначенных для обезглавливания на расстоянии и названных впоследствии «летающими гильотинами», упоминают китайские легенды и письменные источники. Набрасываемое на голову врага кольцо могло быть снабжено не только внутренними, но и внешними лезвиями. Кроме того, к некоторым «гильотинам» крепился тряпичный мешок, в который попадала срезанная голова.

42

По некоторым данным, за время строительства сложного комплекса укреплений, возводимых в разные времена разными правителями и ограждавших Китай от набегов кочевников, погибло и было вмуровано в кладку до двух

43

миллионов человек. Возможно, в реальности число погибших было еще больше. Впрочем, Стену, о которой идет речь в романе, не следует напрямую отождествлять с Великой Китайской Стеной.

44

Китайская мера длины. 1 цунь равен 3,2 см.

45

Китайская мера длины. 1 ли равен 576 м.

46

Длина так называемых «копий розового шага» не превышала 1,8 метра. Длина «цветочных копий» составляла 2,3 метра, «средних копий» – 2,7 метра, «длинных копий» – 4 метра. Самые длинные китайские копья и пики достигали 5,5-6 метров.

47

О носимом под одеждой заспинном «арбалете склоненной головы» ди-то-ну упоминается в некоторых древнекитайских источниках.

Content

Руслан Мельников
Князь-волхв. Тропа колдунов. Алмазный трон: сборник

Князь-волхв

От автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Тропа колдунов

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Алмазный трон

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания