Сергей Михеенков

Пуля калибра 7,92

© Михеенков С.Е., 2015

© ООО «Издательство „Вече“», 2015

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2015

Сайт издательства www.veche.ru

Пуля калибра 7,92

Памяти дочери Ксении

Весной мёртвые почувствуют, что земля оживает.

Эрнест Хемингуэй

Русские богатыри Великой Отечественной войны не всегда отличались особой статью и удалью, но сила духа, храбрость и стойкость у них была такой же, как и у былинных богатырей. Потому и Победа, которую они добыли, вошла в наш национальный эпос как Великая Победа…

* * *

Пуля калибра 7,92, выпущенная несколько секунд назад из ручного пулемёта МГ-34, установленного на бруствере только что отрытого окопа, совершала свою траекторию, заданную техническими параметрами лучшего лёгкого пехотного пулемёта Второй мировой войны и общими законами физики. Пулемётчик, невысокого роста унтер-фельдфебель[1] с потрёпанными нашивками на такой же повидавшей виды шинели, свидетельствующими о его принадлежности к фузилёрному полку одной из пехотных дивизий 4-й полевой армии вермахта, проводил трассер хмурым усталым взглядом и зачем-то подумал о том, что…

Унтер-фельдфебель воевал в 4-й армии давно. В 1939 году он дрался в Данцигском коридоре и успешно громил поляков, в 1940-м – под Дюнкерком поливал огнём из своего Schpandeu бегущих англичан и французов, упорно пытавшихся там закрепиться. Трассер, выпущенный из МГ-34 – зрелище, от которого густеет кровь. Ведь что такое трассер? Это не просто сияющий путь летящих в никуда пуль.

Трассер – это стая диких зверей. Несущихся в ночи голодных волков, готовых растерзать всякого, кто встретится на пути. Да, пули – это свирепые твари.

Иногда они возвращаются. Им плевать, кто перед ними. Чья каска поднимется над бруствером. Тем более что окопы почти везде одинаковы. А иногда противоборствующие стороны в ходе боёв ими меняются. То на несколько часов, то на сутки-двое, то вообще на месяцы. Поди разберись, где кто. Так что незачем разбираться. Война. Мёртвым не больно, а живые во всех окопах дрожат одинаково. «Да, да, чёрт побери, живые все мёрзнут, когда холодно!»

Возможно, сам того не замечая, он подумал вслух о том, что давно угнетало его. В последнее время это с ним стало случаться довольно часто. Ну да, конечно, что-то такое брякнул вслух. Потому что его тут же окликнул второй номер, фузилёр[2] Бальк.

Этот парень пришёл в их роту с недавним пополнением. Но не из тыла, откуда теперь, особенно после Сталинграда, присылали чёрт знает кого, выгребая последних, а из госпиталей – после ранения – «фронтопригодными» выписывают недолечившихся. Кажется, толковый пулемётчик, способный в любую минуту заменить его возле Schpandeu. Главное, парень никогда не унывает, даже в самые мрачные дни, когда даже у него, Генриха Штарфе, ветерана полка, настроение паршивое.

Вот и сейчас этот недоученный студент переспросил его, наверняка не без умысла втайне надеясь повеселиться над ним, своим непосредственным командиром. Хотя, конечно же, всё прекрасно слышал. Но Штарфе, правду сказать, и сам был не прочь поболтать с Бальком, хотя бы и об этом. Не станешь же с этим сосунком разговаривать на любимую окопную тему – о женщинах. Нюхал ли он когда-нибудь в своей жизни такое существо, как женщина? Да он наверняка боится их! Чёрт бы побрал эти вонючие окопы! Ни в Польше, ни во Франции такого не было. И женщину там всегда можно было найти. Там были очень хорошенькие. А не только разговоры о них. Одни пустые разговоры. Потому что когда такие разговоры затягиваются, невольно перестаёшь думать даже о женщинах, в мыслях совершенно другое – как бы тебе в следующую минуту иваны не снесли голову. Восточный фронт… Не зря старик[3] сказал им: «Забудьте обо всём, что можно было позволить себе до перехода советской границы! Мы – в России!» Не все тогда усвоили последнюю его фразу. Теперь Штарфе вспоминает её всё чаще. А многих, кто сегодня, в этом окопе, мог бы составить ему компанию и тоже вспомнить ту роковую фразу старика, уже нет в живых. Да, старик оказался трижды прав – тут не до женщин. Россия. Будь она трижды проклята!

– Я говорю о них, сынок. – И Штарфе кивнул в густую фиолетово-бурую темень, подсвеченную со стороны соседней левофланговой роты догорающим сараем, который эти идиоты из Шестнадцатой гренадерской, запалили час тому назад. Хлестнули по соломенной крыше трассирующей очередью, и вот тебе – догорает. И зачем было жечь сарай? Как будто на этой войне он принадлежал не бедным крестьянам, а по меньшей мере Сталину.

– Там ничего нет. – И Бальк, продолжая свою детскую игру, выглянул через бруствер, покрутил головой, словно этот жест должен был подтвердить верность его слов.

Нашёл ровесника, незло подумал Штарфе.

– Вон они, ещё летят. Сейчас исчезнут. Туда им и дорога. Да убери ты свою недоучившуюся голову! – И Штарфе стукнул увесистым кулаком по каске Балька, которая всё время крутилась под рукой, мешая унтер-фельдфебелю свернуть самокрутку. Делать кустарным способом сигарету из самых примитивных материалов – кусочка газеты и щепотки табака – научили его русские военнопленные. Что и говорить, а иваны научили его полезному делу.

И когда уже спалил свою увесистую «торпеду» до половины, сказал спокойно:

– Я же тебе сказал, что они возвращаются. – И подумал, что с фузилёром Бальком он зря поступает так грубо. Как будто с зелёным новичком. Как будто с каким-нибудь водителем трамвая или разносчиком хлеба из провинциального городка на западе Германии, где и говорят-то не по-немецки, а на каком-то чудовищном диалекте, что и понять ничего нельзя. Бальк был, конечно, лет на семь-восемь моложе его, и ни в Польше, ни во Франции он пороху не нюхал. Как не нюхал и тамошних женщин. Сидел в своём университете на Рейне и зубрил всякую чушь. Правда, уже весной сорок второго он вовсю месил глину в окопах под Великими Луками. Так что, если даже подходить со всей строгостью, Бальк – солдат бывалый. Хоть на вид и мальчишка. Иметь такого вторым номером, если сказать честно, настоящая удача. И для унтер-фельдфебеля Штарфе, и для всей роты. Но не говорить же об этом парню, ещё загордится, станет драть нос и хуже выполнять приказы.

Очередь, выпущенная Штарфе, была обычной дежурной очередью, которые расчёт скорострельного МГ посылал через предполье в сторону русских окопов каждые двадцать минут. Металлическую ленту, вставленную в приёмник, шютце Бальк зарядил трассирующими пулями. Но не так, как эти кретины из соседней роты, которые своей стрельбой спалили сенной сарай. Если уж они такие вояки, то хотя должны были подумать о том, что сено могло пригодиться в окопах. Не спать же на голой земле, пропитанной мочой, как старая одежда, которую никогда не меняют для стирки, пахнет телом своего хозяина. Иногда, в особенно тоскливые дни, унтер-фельдфебелю Штарфе кажется, что, даже если случится чудо и они живыми выберутся из этого русского ада, земля под его ногами, где бы он ни оказался, всегда будет пахнуть тем же, чем пахнет теперь. Земля под ним и его вторым номером фузилёром Бальком пропахла мочой и человеческими нечистотами навсегда. И это никакая не паранойя. Это – реальность. И они: и он, Штарфе, и Бальк, – часть этой реальности. И другой она быть уже не может, если она уже есть.

– Сынок, – наставлял своего второго номера Штарфе, – возьми ленту с обычными пулями и через каждый четвёртый патрон замени на трассирующий. Три обычных, один трассирующий… Понял? Выполняй.

Зарядив ленту таким образом, всегда видишь, куда летят твои пули. Даже в самую непроглядную темень. А здесь, в России, ночи тёмные. При такой стрельбе противник не сразу сможет обнаружить твой окоп. А эти недоумки из Шестнадцатой гренадерской будто факелом размахивают из своей траншеи. Посмотрим, чем эта их забава кончится…

В поле к русским полетели три трассирующих, что означало, что Штарфе отправил туда примерно двенадцать-тринадцать пуль. Довольно длинную очередь. И вот они, проделав свой путь, одна за другой стали исчезать в глубине русской ночи. Одна, другая… Но третья, вопреки всем законам механики и ломая все законы вообще, неожиданно взмыла вверх. Штарфе вначале показалось, что она просто отрекошетила от какой-нибудь преграды. Мало ли что там русские набросали возле своих траншей. Может, попала в камень. Может, в дерево. Там их порядком нарубило во время бомбёжки, когда «штуки» обрабатывали их передний край. Может, от каски какого-нибудь недоучившегося студента вроде его второго номера. Пуля дурака найдёт, равнодушно вздохнул Штарфе и на всякий случай оглянулся в тёмный угол просторного окопа, где копошился Бальк. Тот устраивался на ночлег, возился под двумя шинелями, что-то шептал, видимо, уже во сне. А может, молитву. Ну ладно, подумал он, хоть не будет маячить своей башкой над бруствером. Штарфе, хоть и ворчал на фузилёра Балька, но всё же знал: если что, тот его не подведёт и не бросит, как это иногда случается с теми, кто ещё не привык ко всему, к чему необходимо привыкнуть здесь, на Восточном фронте. На войне самое главное для солдата – верный товарищ, который всегда рядом. Завтра, после утреннего кофе, они начнут дальнейшее обустройство своей позиции. Отроют широкую нишу с узким входом, углубят её и перекроют какими-нибудь досками или жердями. Что найдут. Сверху закидают землёй и хорошенько замаскируют. Какое-никакое, а всё же укрытие. В том числе и от комаров. Ночью от них спасу нет. Оборудовать позицию – дело привычное. Вот только Шестнадцатая сожгла сено. Теперь, несколько суток подряд, они будут нюхать в своих окопах не сухую траву, что могло навеять куда более приятные мысли и воспоминания, а сырую землю и запах собственной мочи, которая по прошествии нескольких суток начнёт вонять, как чужая.

А трассирующая пуля тем временем отделилась от фосфоресцирующей стаи, описала крутую траекторию в чёрном, как смола, небе, опрокинула свой полёт, снизилась и, едва не припадая к земле и сбивая набрякшие росой колосья луговой овсяницы, не меняя при этом своей траектории, известной только ей одной, понеслась назад…

Глава первая

Младший лейтенант Воронцов в эту ночь не спал. Общая атака назначена на утро. А ночью предстояла ещё одна операция – помочь разведгруппе перебраться через нейтральную полосу. Разведчики возвращались с той стороны.

Рота заняла исходные вечером, когда стемнело. Порядком потрёпанный стрелковый батальон быстро снялся и по ходам сообщения несколькими потоками исчез в тылу в душной июльской темени. Те, кого сменяют, всегда исчезают быстро, как фантомы. Будто это и не люди вовсе, не солдаты, навьюченные оружием и снаряжением, а бесплотные привидения. Оно и понятно – во второй эшелон, на отдых. Что тут мешкать?

Воронцов распорядился, чтобы от каждого отделения выставили часовых. Остальным – отдыхать. Попытался уснуть и сам. В землянке стояла духота. За день она нагревалась так, что до утра, даже при распахнутой настежь двери, зной и духота плавали под низким бревенчатым потолком, пахло прелью, и запах казармы, который казался терпимым весной и осенью, а зимой родным и желанным, теперь стал невыносим. Воронцов прихватил шинель, прилёг на ящиках в пулемётном окопе, подсунул под голову вещмешок, набитый сухой травой, и закрыл глаза. Но сон не шёл. Какой там сон? Перед глазами стояли то глаза Зинаиды, то дворы родной деревни, то какая-то пыльная дорога, и вроде как знакомая, но и незнакомая одновременно. Что это была за дорога? Должно быть, уже в полусне привиделась ему та пыльная дорога. И куда она пылила, куда звала, на что намекала? Сон до конца он не досмотрел. Сон – не кино, где всё связано, все причины и следствия, а потому понятно.

Воронцов достал из полевой сумки пачку треугольников, перевязанных шпагатом. Нащупал тугой узелок, размял его пальцем и развязал. Развернул дорогое письмо – он знал, что оно лежит вторым сверху, – и включил трофейный фонарик.

Здравствуй, Саша!

Пишут тебе твои Улита, Прокопий, Фёдор, Николай и Зинаида из деревни Прудки Андреенковского сельсовета.

Радость, которую мы тебе сообщаем, сейчас переживает вся наша деревня. В конце марта освободили нашу местность. А вскоре почтальон принёс от тебя весточку. Как же мы были рады твоему письму, дорогой Сашенька! Ты и представить себе не можешь, что творилось в моей душе. Улита тоже как будто всё понимает. Она трогала твоё письмо и улыбалась. Я ей говорю: «Улюшка, это ж папка твой прислал тебе весточку». После этого она долго носила с собой твоё письмо. Даже читать нам не давала. Я всё боялась, что потеряет.

Прокоша, Федя и Колюшка прыгали от радости и теперь просят прочитать твоё письмо ещё и ещё. Рады, что ты нас не забыл.

У нас всё хорошо. Живём мы теперь в новом доме. Тятя с мужиками отстроил пятистенок на прежнем фундаменте. Правда, полы ещё не настелили. Не до того. Но ничего, поживём и так. Тятю возили в райцентр несколько раз. Но разобрались и теперь не трогают. Зла он никому не сделал. А партизанам помогал. Тятю опять избрали председателем колхоза. Вот сойдёт последний снег, и тогда начнём сеять. Мама сейчас тоже поправилась. Переживала за тятю, когда его забрали, и слегла. Но сейчас ничего, уже встаёт и хлопочет по дому.

Вернулись дядя Митя Степаненков и Федя Ивашкин. Оба инвалиды. А больше пока никто. Некоторые прислали письма. Пишут, что живы, здоровы и воюют. Отыскались и некоторые, кто был в отряде. Дядя Карп, Иван Небогаткин. Они тоже воюют.

Пришло письмо от Иванка. Он воюет где-то рядом с тобой. Тётка Степанида зимой, ещё до освобождения, получила от Шуры из Германии письмо. Так Иванок попросил её адрес и написал, что обязательно дойдёт до того города и вернёт сестру домой. Из нашей деревни угнали в Германию двенадцать человек. Все – молодёжь. И меня бы угнали, если бы вовремя в лес не ушла.

Улюшка растёт. Крепенькая, весёлая. Лицом вроде в тебя, а нрав весёлый, материн. Ты всё же другой, серьёзный и молчаливый.

Бей врага, чтобы поскорее очистить от поганых нашу родную землю. Возвращайся здоровым и невредимым, наш родной, дорогой Сашенька! Хранишь ли мой подарок? Храни его. Это полотенце бабушка расшивала, и с ним тятя на войну ходил, ещё на ту, германскую. Тятя живой вернулся. Оно и тебя охранит.

В Прудки к нам недавно из военкомата приезжал на лошади незнакомый человек. Расспрашивал людей о тебе и об Иванке, о других, кто был в партизанском отряде. Погибших тоже всех записал. Даже ходил смотреть их могилы. Кого той зимой похоронили в лесу, всех перевезли на наше кладбище. Только с хутора никого переносить не стали. Заходил тот офицер и к нам, с отцом долго разговаривал. Расспрашивал про тебя.

Теперь я знаю твою полевую почту и, если ты мне разрешишь, буду писать почаще.

Шлют тебе привет Иван Степанович, тётка Васса, Тоня, Настюша, Анна Витальевна и все наши озерковские соседи. Все тебя поминают с добром. Благодарны тебе и твоим товарищам и вспоминают, как ты спасал нашу деревню от полицаев и жандармов.

С поклоном Зинаида Петровна Бороницына.

Воронцов выключил фонарик. Сердце его колотилось. Зинаида писала письмо, конечно же, не одна. Пётр Фёдорович подсказывал, что написать, а о чём и умолчать. Понял Воронцов и об «озерковских соседях». Значит, цел хутор и там покой и тишина. Достал второе письмо.

Дорогой наш братик Сашенька!

Пишут тебе твои сёстры Варя и Клаша. Письмо тебе от нас ушло два дня назад. Писала его мама. А мы решили написать тебе отдельно. Потому что мама написала тебе не всю правду. На отца и Ваню мы получили извещения, что они без вести пропавшие. А недавно в Подлесное приезжал с фронта Петька Клестов. В октябре 1941 года он с нашим папкой и Иваном был вместе, в одной части. Он сказал, что многих тогда немцы захватили в плен. И вот мы теперь думаем: может, Ваня с папкой в плену где?

Клестов теперь офицер. На коне приезжал, при полной форме. Его часть стояла рядом с деревней.

Живём мы хорошо. Работаем в колхозе всё лето до самой осени. Нам тоже записывают трудодни. Осенью пойдём в школу.

Скоро начнём косить. Трава нынче хорошая. Дедушка Евсей уже всем нам косы наладил. Живём, не голодаем. Корова кормит. Два раза немцы уводили нашу Лысеню. И оба раза мама приводила её назад. Сказала, что детей нечем кормить, они и отдали. Офицер приказал.

И ещё сообщаем тебе о том, о чём мама умолчала. Мама очень не хотела, чтобы ты расстраивался. Любу, невесту твою, немцы казнили. Она в партизанском отряде была. Ходила по деревням, сведения собирала. Полицаи её поймали. Её и ещё двоих окруженцев из отряда повесили посреди Подлесного рядом с церковью.

Клаша и папку нашего, и Ваню во сне живыми видела. От тебя тоже два года вестей не было. А Клаша тебя во сне живым несколько раз видела. Вот и нашёлся ты, братик наш Сашенька…

Сестрина письма Воронцов не дочитал, аккуратно свернул его и положил в общую стопку. То, о чём Варя сообщала дальше, он уже знал наизусть. Значит, отец с Иваном пропали без вести. Без вести… Воронцов знал, кого относили к этой категории выбывших из списочного состава. Он и сам мог числиться среди пропавших без вести. И на него могли прислать матери в Подлесное такое же извещение, как на отца и на Ивана… А Любка погибла. Нет больше Любы. Нет той девочки из его деревенской юности, пахнущей речкой, пересушенным знойным сеном и сумерками шалаша. Война постепенно отнимала у него то дорогое, без чего потом, если он уцелеет в этом аду, жить будет очень тяжело…

В полночь на участке его взвода выходит разведгруппа. Ушла она прошлой ночью, когда здесь стоял стрелковый батальон. И вот теперь её ждали назад. Встречать полковую разведку пришли два офицера из штаба полка: ПНШ по разведке старший лейтенант Белых и какой-то капитан. Помощника начальника штаба по разведке Воронцов знал. Белых часто бывал в роте. Несколько раз штрафники организовывали прикрытие уходивших за линию фронта и выходивших назад групп. Сидели на нейтралке под миномётным огнём, имитировали атаку, а тем временем на соседнем участке сапёры резали проволоку и пропускали вперёд разведчиков. Появление старшего лейтенанта в их траншее, как правило, ничего доброго не предвещало. Но теперь группа возвращалась. И возвращалась тихо. Капитан же, судя по красному канту на погонах и артиллерийским эмблемам, был из пушкарей. Правда, ни в своём дивизионе, ни в артполку, приданном дивизии, Воронцов его ни разу не видел.

Разведчик и артиллерист сидели в блиндаже и играли в карты. Ждали нужного часа. В полночь разведка должна возвращаться. Воронцову приказано поднять взвод по тревоге. Не дай бог, разведчики на выходе завяжут бой. Тогда, согласно приказу, придётся атаковать. Сапёры уже сделали несколько проходов в минных полях и вернулись, оставив возле проволочных заграждений двух человек – встречающих. Их прикрывал расчёт дежурного пулемёта. Барышев устроил свой «максим» под днищем сгоревшего немецкого танка. Танк стоял метрах в пятнадцати позади траншеи, на взгорочке, словно не осилил этот незначительный подъём. Сожгли его здесь давно, судя по рыжему налёту ржавчины, обметавшей искорёженные катки и пробитую в нескольких местах башню, недели две назад, ещё до дождей. Работа артиллеристов. Провалы входных отверстий от болванок калибра семидесяти шести, не меньше. Рванула боеукладка и горючее. Бронелисты, защищавшие гусеницы, раздуло. Башню вывернуло, она съехала с погонов, завалившись набок, но вниз не упала, упёрлась длинным стволом в землю. Это была уже новая конструкция T-IV: длинный ствол семидесятипятимиллиметровой пушки, которая легко пробивала лобовую броню до ста миллиметров, и нашу «тридцатьчетвёрку» в поединке с ним, как рассказывали танкисты, спасало только то, что броня на ней лежала наклонно. Даже гусеницы на новом немецком танке, как показалось Воронцову, были пошире. Нигде раньше он такие танки ещё не встречал. Защитные экраны, исклёванные пулями бронебоек, деформировались от высокой температуры и торчали теперь в стороны нелепыми и ненужными крыльями. В некоторых местах пятимиллиметровые листы были прошиты насквозь. Бронебойщики сразу сообразили, что по каткам через экраны бить бесполезно. Лобовая броня тоже усиленная, так что в лоб новый Т-IV, тем более с дальней дистанции, брали не все пушки. Этот танк уже мог на равных тягаться с нашим Т-34.

Вот под этой зверюгой и отрыл свой окоп пулемётный расчёт. И теперь Барышев, его второй номер Грачевский и подносчик Усов спали по очереди. На пулемётчиков в стрелковом взводе всегда особая надежда. Положение их в обороне роты, а значит, и в окопах, тоже особое. Во всяком случае, в караул их не назначали.

Воронцов перебрал все письма, которые он получил за последние полгода, снова перетянул их льняным шпагатом и сунул в полевую сумку. Среди писем было и письмо от матери Степана. Его он никогда не перечитывал…

Немцы бросали осветительные ракеты. Угловатые тени скользили по брустверу траншеи, заползали в ячейки, озаряли бледные лица бойцов, оружие, сброшенные каски, ряды гранат и котелков в аккуратно вырезанных нишах. Бойцы в последнее время спали на открытом воздухе. Ночи стояли тёплые. Земля нагрелась так, что хранила тепло до утра. Душных и сырых землянок избегали ещё и потому, что в роте началась малярия. Весной насиделись в воде, намоклись в болотах, а потом, когда выбили немцев с высот и выбрались наконец на сухое, зарядили дожди.

Немецкий пулемёт давал длинную очередь через каждые двадцать минут. Секунда в секунду. Иногда мог задержаться. Но ненадолго, не больше девяти секунд – пока горит ракета. Ракета гасла, над минными полями, обрамлёнными двумя траншеями, зависала густая темень июльской ночи, и тут Schpandeu начинал выводить свою торопливую, заученную трель. Пулемётчик, явно бывалый солдат, отстреливал примерно одинаковое количество патронов. Но не всегда, отстрелявшись, выпускал из рук приклад и рукоятку МГ, иногда, выждав несколько секунд, он делал две-три повторные очереди. Пули уходили точно туда же, где несколько секунд назад исчезла основная очередь.

Воронцов впервые встречал такое. Не пулемётчик, а злой философ. Немец, сидевший на той стороне, словно чувствовал что-то неладное. На войне такое бывает. Над окопами, на той и другой стороне, словно невидимая копоть, поднимается и проникает в самую душу психоз – своеобразное предчувствие ужаса. И начиналась хаотичная пальба с двух сторон. Потом всё так же резко прекращалось. Даже дежурные пулемёты какое-то время воздерживались от пальбы.

Вышли из землянки и Белых с артиллеристом.

– Какая сволочь, – сказал тихо Белых, – даёт повторную очередь. К такому не приноровишься.

– Да, – ответил ему капитан-артиллерист, – будто нарочно… Именно в эту ночь и именно здесь… Может, миномётчиков попросить – по парочке мин на ствол?..

– Не надо. Нашумим. Они там сразу все на бруствера высыпят. «Фонари» повесят. Пусть стреляет, гад. Ребята в группе опытные. Васинцев в этот раз сам повёл. – Белых прислушался. – Дело хреновое. Будто чувствует.

– Или просто такой осторожный.

Воронцов продолжал лежать на ящиках, слушал ночь, храп своих бойцов, разговор старшего лейтенанта Белых и артиллериста, крик коростеля в низинке и думал вот о чём. На этом участке фронта, куда их две недели назад подвели, потом несколько раз перебрасывали с места на место, но в бой так и не вводили, явно что-то затевалось. Что-то большое, быть может, такое, что решит ход всех событий, на всех фронтах. И то, что не сегодня завтра произойдёт, решительно изменит и их судьбы, и тысяч, десятков и сотен тысяч других солдат и офицеров, занявших свои позиции в окопах первой, второй и других линий, сосредоточенных в лесах, оврагах и деревушках ближнего тыла. Изменится и судьба Саньки Воронцова, младшего лейтенанта и командира первого взвода отдельной штрафной роты.

Ракета истаяла над арматурой колючей проволоки. Никого и ничего она там не разглядела, ни единого нового предмета, ни движения. И тут же прогрохотала очередь.

Воронцов знал пулемёт этой конструкции, его технические параметры и боевые качества. Недавно у немцев появилась новая его модификация. МГ-42. Из него он тоже стрелял. Полегче и попроще своего предшественника МГ-34.

Очередь снова не слишком длинная, но и не короткая. Двенадцать-тринадцать патронов. Трассирующие заряжены по схеме: одна через три-четыре. Так заряжал для ночной стрельбы и расчёт Барышева. Всегда можешь понять, куда уходит твоя очередь, чтобы, если есть необходимость, тут же скорректировать или перенести огонь на другую цель.

И в это время офицеров, сидевших в соседнем окопчике и наблюдавших за передовой, будто взрывной волной смахнуло с бруствера.

– Тебя что, задело? – послышался испуганный голос Белых.

– Да нет, землёй секануло…

– Как же не задело? Смотри, кровь…

– Где? На щеке? Вот гад.

– Давай санинструктора разбужу. Перевяжет.

– Брось. Чепуха. Сейчас перестанет.

Офицеры сдержанно засмеялись.

– Ещё бы пару сантиметров и – ку-ку…

– Давай, зови их взводного. Пора. Пусть поднимает людей.

Воронцов не стал ждать, когда за ним придут или окликнут. Встал, скрипнув ящиками, застегнул пуговицы гимнастёрки и, на ходу затягивая потуже ремень, пошёл к офицерам.

– Поднимай своих гвардейцев, младший лейтенант, – сказал ему Белых, и в том, как старший лейтенант произнёс «своих гвардейцев», Воронцову послышалась едва скрытая ирония.

Штрафников на передовой звали «гвардия наоборот». Именно это и почувствовал Воронцов в тоне, каким ПНШ по разведке отдал свой приказ.

Воронцов окликнул часового. Тот подошёл.

– Голиков, поднимай второе и третье отделения. И Сороковетова – ко мне живо.

– Есть.

Через минуту тридцать шесть бойцов стояли перед взводным в траншее и ждали его приказа.

– Товарищи бойцы, – начал Воронцов. – Слушай боевой приказ. С той стороны на нашем участке возвращается наша разведка. С минуты на минуту она будет здесь. Если противник её обнаружит и завяжется бой, мы должны, имитируя атаку, подняться и дойти до рубежа немецкой линии проволочных заграждений. Назад поворачиваем по сигналу «зелёная ракета». Раненых подбираем на обратном пути. В бой пойдём ограниченными силами. Второе отделение – ориентир водонапорная башня. Третье – ориентир угол леса.

– На пулемёт?

– Да, Лыков, на пулемёт. Вместе пойдём.

Обычно Лыков или кто-нибудь из ватаги блатняков затевал пререкания, и унять их стоило немалых трудов. Но на этот раз прямой ответ Воронцова, похоже, отбил охоту Лыкова поговорить на тему предстоящей операции. Дальше вопроса о пулемёте дело не пошло.

По шеренге пробежал ропот и стих. Лыков, задавший вопрос, был из блатных. Пришёл во взвод с недавним пополнением. Ночная пробежка на пулемёт за несколько часов до общей атаки… Блатняков это обстоятельство удручало. Похоже, такой поворот событий нарушал их планы. Какие? Вот уж везло Воронцову на это племя! Но как раз именно опыт общения с ними и помогал.

– Сороковетов! Емельянов! Тарченко! Ко мне!

Сороковетов получил три месяца штрафной роты за то, что ударил перед строем командира миномётной роты, капитана. Невысокого роста, жилистый, как можжевёловый сучок, взгляд с прищуром, он, казалось, смотрел на окружающий мир с некой опаской. С недоверием он отнёсся и к тому, что взводный предложил ему быть миномётчиком. Но потом привык и должность свою исполнял исправно.

Месяц назад, когда стояли ещё под Жиздрой, рота атаковала одну деревушку, примыкавшую к железнодорожной станции. Первый взвод, обойдя с тыла окопавшихся среди домов немецких пехотинцев, неожиданно наскочил на миномётную батарею, замаскированную в перелеске. Штрафники с ходу сбили боевое охранение, забросали миномётчиков гранатами, оставшихся в живых добили штыками и сапёрными лопатками. Когда разбирали трофеи, обнаружили несколько совершенно исправных миномётов и большой запас мин. После боя все миномёты сдали на склад трофеев. Но один оставили. Из него они буквально через полчаса обстреливали немецкие окопы в окружённой со всех сторон деревне. Три пулемёта не давали штрафникам зацепиться за крайние дворы и риги. Бойцы залегли. Раненые отползали к лесу. Мёртвые в помощи уже не нуждались. Капитан Солодовников метался по опушке леса, мотал над головой своим «ТТ», угрожая залёгшим штрафникам последним. Но поднять их невозможно было никакой силой.

И тогда Сороковетов, прищурившись в сторону деревни, сказал Воронцову:

– Я уделаю их, товарищ младший лейтенант. Мне надо три десятка мин и двоих хлопцев в подмогу. Остальное – дело техники.

Пулемёт – оружие хорошее. Бывали случаи, когда один пулемётный расчёт, занимаемый выгодную позицию, держал роту. Чуть поднялись – хорошая очередь, и снова пять-шесть убитых, а остальные – носом в землю. Но у пулемёта есть на войне страшный враг – миномёт.

Немцы закрепились в той деревне основательно. Пулемётные расчёты укрывались за стенками, выложенными из мешков, наполненных песком. С внешней стороны, для прочности и маскировки, стенки были обложены дёрном. Настильным огнём, а значит, ни пулей, ни снарядом такую крепость не возьмёшь.

Миномёт торопливо установили на опушке. Сороковетов сделал пару пристрелочных и тут же заполучил в ответ длинную прицельную очередь. Одного из подносчиков сразу наповал.

Опустили миномёт в лощину. На дне лощины, заросшей ивняком, пули не страшны. Пролетают себе высоко над головой, шлёпают в берёзовую кору, рубят ветви, словно до людей им и дела нет. С новой позиции Сороковетов сделал ещё пару пристрелочных. Капитан Солодовников рядом стоит, торопит миномётчика. Тот выскочил на край лощины, прищурился в сторону деревни и говорит:

– Товарищ капитан, мне корректировщик нужен. Лучше из тех, кто в миномётном деле понимает.

Передали по цепи:

– Кто воевал миномётчиком, к командиру роты!

Пришли трое. Сороковетов с ними переговорил, двоих назначил подносчиками. Третьего послал наверх. Воронцов отдал тому свой бинокль. И вот хлопнул заряд, мина со свистом улетела в деревню. Корректировщик сделал поправку.

– Вилка! – кричит после второго выстрела. – Сыпани три беглым!

Ротный приподнялся, посмотрел в бинокль:

– Попал! – кричит. – А ну, давай теперь того, который слева!

Снова кинули три пристрелочных.

– Вилка! – подал голос корректировщик. – Полный залп!

Ротный радостно матерится, кричит Сороковетову:

– Ах ты, сукин ты сын! А молчал! Да твой капитан, выходит, и вправду дурак! Такого спеца из роты отпустил!

Третий пулемётный расчёт, видя, что ему угрожает, стал отползать, менять позицию. Но штрафники уже поднялись, захватили несколько домов и начали продвигаться к середине деревни.

Сороковетов посмотрел на своего корректировщика и спросил его:

– Кем был?

– Сержантом гвардейской миномётной роты Емельяновым, – представился новоприбывший штрафник. – Командиром расчёта, наводчиком.

– А почему команды не по уставу подаёшь?

– Да так получилось. Устав-то я похуже миномёта знаю, – усмехнулся Емельянов.

Емельянов под трибунал попал за дезертирство и драку с представителем гражданской власти. Его личное дело Воронцов помнил. Оно его насторожило. Потом, однажды ночью, в окопе, когда Емельянов стоял на дежурстве, Воронцов разговорился с ним. В апрельских боях Емельянов получил средней тяжести ранение в область бедра. Его отправили в Тулу, в тыловой госпиталь. Подлечился и получил направление в запасной полк. Перед отправкой в полк из дома пришло письмо. Жена писала о своём житье-бытье. Деревню, где жила семья Емельянова, недавно освободили. Всё разбито. Слава богу, изба осталась цела. Но хозяйство разграблено. Скот немцы порезали. Чудом сохранили корову. Двое малых детей. С утра до ночи в поле. А тут председатель колхоза начал придираться к ней по каждой мелочи. А вскоре прямо заявил, что, если она ему не уступит, житья ей не будет. И вот Емельянов, получив такое письмо от жены, решил наведаться на родину. Дорога в запасной полк лежала хоть и не прямая, но крюк до деревни Емельяновки оказался невеликим. Пришёл домой, переночевал в родном доме. А наутро навестил председателя колхоза.

– И что обидно, товарищ младший лейтенант! – рассказывал ему Емельянов. – Председатель-то – дядя мой родной! Вот сволочь! Ну и отвалял я его прямо там, в поле, перед бригадой. По-родственному. Если бы чужой был, может, душа так сильно и не запьянела бы… А тут – все ворота с петель. – И Емельянов покачал увесистым кулаком. – А вечером приехали участковый и капитан из военкомата…

– Что жена пишет?

– Отстал он от неё. Вдов теперь обхаживает. Это – пускай. Дело житейское.

– Значит, Емельянов, не зря ты из госпиталя до родной деревни кругаля дал?

– Выходит, что не зря.

И они рассмеялись. Хоть и горек был тот смех, а всё же поговорили по душам.

Разных людей сбивала война в штрафные роты. Иногда, с очередным пополнением приходили откровенные негодяи, которые и здесь пытались урвать своё, в том числе и ценой чужой жизни. Но такие здесь, на переднем крае, как правило, жили недолго. Лагерный закон: умри ты сегодня, а я завтра, здесь не действовал. От смерти на войне солдата мог уберечь только верный товарищ, вовремя оказавшийся рядом, исправное оружие и толковый командир. Основу же штрафных подразделений составляли всё же не уголовники, которым по стечению обстоятельств тюрьму и лагеря заменили на две-три атаки с винтовкой в руках, а обыкновенные люди, простые солдаты. И преступления их можно было считать таковыми зачастую условно.

– Если что, тут же сообщи мне. Я на имя военкома письмо напишу, а батя подпишет.

– Спасибо, товарищ младший лейтенант.

Поговорил в ту ночь Воронцов с бойцом, а сам потом долго не мог уснуть. Как там дома, в Подлесном? Как Зинаида с детьми? Голодают, небось. А тут как раз офицеры в полку начали посылать домой свои продовольственные аттестаты. Кто жене, кто матери, а кто невесте. Решил выслать своё довольствие и он. Но кому? В Подлесное? Матери, сёстрам и деду Евсею? Или в Прудки? Зинаиде с Улюшкой и ребятами? Долго думал. Пошёл во второй взвод, посоветоваться с Кондратием Герасимовичем. Тот выслушал его и сказал:

– А и у меня ж, Сашок, такая же загвоздка. Правда, мои Нелюбичи ещё под немцем… Но рассуди так. Твои-то, в деревне, в своей хате живут? Не сожгли их. Корова есть. Огород есть. Проживут. А там – дочь. Родная кровинушка. И – сироты. Так что никакая мать не попрекнёт тебя, если ты о родной дочери позаботишься. Ты же не девке на ветер свой аттестат шлёшь. Вон, взводный Медведев, когда на станции ночевали, познакомился там с одной. И что ты думаешь? Вчера признался, что ей свой аттестат выслал. Ну не дурак? А она, говорят, и с немцами тут гуляла… – И вдруг Нелюбин спросил его: – Ты, Сашка, скажи мне следующее… Как товарищ товарищу. Совесть за патрон, и даже за обойму, как известно, не выменяешь. Ты к ней, к Зинаиде, ворочаться собираешься?

– Да, собираюсь. Я ей слово дал, – простодушно, как перед отцом, признался Воронцов.

– А какое слово? За дочкой приехать? Или что?..

– Разговор был такой, что я за всеми ими приеду. Как же я, Кондратий Герасимович, Пелагеиных детей брошу? – Он опустил голову, повёл взглядом в сторону, будто ища опору. – Она ж мне роднее родной была.

– Вот и молодец! Вот и правильно!

– Если только отец их не отыщется.

– Ну, отыщется, тогда другое дело. Тогда решите между собой, как быть.

– А что решать, дети-то – его. А Зинаиду с Улюшкой, жив буду, заберу. Это я тебе как фронтовому товарищу обещаю.

– Значит, ты ей обещал, Зинаиде Петровне. Или нет? Ты что-то о ней молчишь.

– Как же не обещал. Обещал.

– Ну а чувство ты к ней имеешь? – допытывался Нелюбин. – Сердечное влечение? А? С такой женщиной, как Зинаида Петровна, истуканом по соседству не проживёшь. Имей в виду. Тут, брат, взаимное чувство надо иметь. Если не имеешь, смотри… Такую яблоньку тебе запустить не дадут. Какой бы орёл ты ни был.

– Да что ж ты, Кондратий Герасимович, как свёкор допытываешься? Говорю же – обещал.

Нелюбин посмотрел на Воронцова и сказал:

– Мне-то ты не обещай. Ты себе обещай. Да зарок дай. Так-то. Я-то тебе, может, недолгий свидетель. Ненадёжный.

И вот Сороковетов со своим расчётом стоял перед Воронцовым. Миномётчики ждали, что скажет взводный.

– Видите, пулемёт на той стороне?

– Вас понял, товарищ младший лейтенант, – тут же прищурился Сороковетов. – Емеля, сколько до него?

– Днём я его не видел, – отозвался Емельянов. – Днём бы его увидеть… А так – метров двести пятьдесят. Первую мину кинем, репер пристреляем, а там и увидим, где мы.

– Ну что, товарищ младший лейтенант? Будем стрелять? – прищурился в темень Сороковетов.

– Стрелять пока погодите. Может, разведка тихо пройдёт. Готовьте миномёт. И имейте в виду, что взвод двумя отделениями пойдёт левее. Не заденьте своих. А то будет нам тогда – бессрочная служба в нашей гвардейской штрафной…

Штрафники тут же кинулись в землянку, загремели пустыми коробками из-под мин, которыми маскировали нештатный миномёт на случай проверки. Применять трофейное оружие во время боя им дозволялось. Многие имели немецкие пистолеты и даже автоматы. В ближнем бою они были удобнее и эффективнее длинных мосинских винтовок. И на это ротный смотрел сквозь пальцы. Но миномёт во взводе – это было уже слишком. Тем более что миномётный взвод, приданный ОШР ещё в самом начале её формирования, под Зайцевой горой, постоянно кочевал с ней с участка на участок и хорошо поддерживал в бою. Правда, миномётчики всегда действовали позади боевых порядков роты. И только в составе своего взвода. Так предписывал устав: миномётный взвод является неделимой огневой единицей. В расчленённых строях действовал только тогда, когда сменял позицию.

– Тише вы гремите своими железяками! – пристрожил миномётчиков командир второго отделения сержант Численко.

С зимних боёв за высоты в окрестностях Варшавского шоссе и Шатина болота состав взвода поменялся несколько раз. Ключевую Зайцеву гору полк так и не взял. Штрафники положили на скатах и в болоте несколько сотен человек убитыми. Столько же увезли в тыл ранеными и умирающими. В марте немцы начали спрямлять линию фронта. В штабах поговаривали, что это неспроста. Немцы что-то готовили. Решающий удар. Что-то снова происходило на юге, под Харьковом и Белгородом. И вот полк перебросили на несколько десятков километров южнее, на Жиздру. Небольшая река. Берега, изрытые окопами и воронками авиабомб, исхлёстанные траншеями и ходами сообщения. Недалеко одноимённый город, почти полностью разбитый и сожжённый. Городок, окрестности и ближайшую железнодорожную станцию под названием Зикеево занимали немцы.

Разведгруппу вёл лейтенант Васинцев. Значит, там, за нейтралкой, сейчас и Иванок. Вот почему к предстоящей операции Воронцов готовил своих людей с особой тщательностью. Кто поможет солдату на войне в трудную минуту, кроме верного товарища?

Ракеты взлетали над кольями, опутанными колючкой, в прежнем ритме. Полувзвод штрафников, пулемётный и миномётный расчёты ждали сигнала к открытию огня. Миномётчики Сороковетова быстро установили трофейный восьмидесятимиллиметровый миномёт, расширили сапёрными лопатами пространство вокруг плиты, подрезали угол траншеи. Подносчики принесли мины. Астахов и Тарченко протирали их тряпками и бережно укладывали в гранатный ящик. Сороковетов возился с прицелом и бормотал:

– Днём бы – другое дело… Хотя бы парочку кинуть… Дело техники… А ночью… Попробуй, сделай тут точную пристрелку. Тут никакая техника не поможет.

Остальные молчали. Они тоже не были уверены в том, что Сороковетов попадёт. Все знали, что больше четырёх-пяти мин немцы им выпустить не дадут. Тут же, по вспышкам, засекут позицию и откроют огонь из орудий, смешают их позицию с землёй, так что и соседям не поздоровится. Поэтому протёрли всего пять мин, сложили их рядком и над бруствером на длинных кольях принялись натягивать плащ-палатку, чтобы немцы не смогли засечь их позицию по первым же дульным вспышкам.

МГ простучал, как всегда, через мгновение после того, как истаял на границе леса и поймы хвост ракеты. Ему ответил несколькими короткими Барышев. И тут с той стороны в чёрное небо взлетело сразу несколько ракет. Они взлетали одна за другой и, зависая над углом будто наклонившегося над поймой леса, рывками начали раздвигать пространство ночи.

Сороковетов сделал небольшую поправку, быстрым, экономным движением принял из рук Астахова продолговатое холодное тельце мины и замер. Миномётчик держал мину бережно, как держат наполненный сосуд. То мгновение, когда нужно будет разжать пальцы, чтобы мина ровно и беспрепятственно скользнула в миномётную трубу, не наступило, но оно вот-вот наступит.

Пуля облетела опушку леса, где исчезал ход сообщения, уводящий в тыл. По нему двигались двое – молоденький боец с винтовкой за плечом и термосом, в котором что-то булькало, и средних лет старшина в расстёгнутой гимнастёрке. Старшина волок на плече мешок, в котором приятно похрустывало и от которого исходил такой же приятный запах тыла, регулярного довольствия и тишины. Эти двое разговаривали вот о чём:

– Товарищ старшина, а правда, что у немцев есть такие таблетки, от которых ни жрать, ни спать неохота?

– Таблетки? Да леший их маму знает. Может, и есть. На наших только вот это действует. – И старшина встряхнул канистрой, которую нёс в другой руке.

– Товарищ старшина, а правда, что…

Пуля калибра 7,92 скользнула над обрезом невысокого бруствера и сорвала потную засаленную пилотку со стриженой головы бойца, спрашивавшего своего товарища о немецких таблетках. Она легко, как скорлупу куриного яйца пробила его висок и вышла с другой стороны чуть ниже уха.

– Латышев, ты что? Латышев, ты ранен? Латышев…

Старшина дрожащими руками трогал голову бойца, машинально вытирал их о гимнастёрку и снова трогал, ещё не веря в то, что произошло.

– Как же это? Как же это, сынок?..

А пуля удалялась вдоль хода сообщения, скользнула над поперечным бруствером и, сияя маленькой кометой, помчалась через пойму в сторону проволочных заграждений. На бруствере, навалившись на сырой, отволгнувший от росы песок, прикрытый пучками сухой травы и ветками ив, лежали два офицера и пристально смотрели в бинокли. Но они не заинтересовали её. Там, в пойме, затевалось что-то более интересное. И вскоре она оказалась в пространстве, озарённом десятком осветительных ракет и вспышками выстрелов. Здесь уже шла стрельба, рвались гранаты, кричали на разных языках люди. Здесь было где разгуляться…

Глава вторая

Иванок полз впереди. Он подождал, когда погаснет ракета, и стволом винтовки поднял нижний ряд колючей проволоки. Колючка, на их удачу, оказалась натянутой слабо, и под неё тут же нырнул старшина Казанкин. Стали подтягиваться остальные.

Немецкий дежурный пулемёт они обошли стороной. Пришлось идти через позицию противотанкового орудия, замаскированного в двадцати метрах от траншеи, в глубине оврага. Оно стояло на прямой наводке и контролировало танкоопасный участок поймы и переезд. Часового убрал ножом сержант Евланцев. Тихо подкрался и так же тихо положил на станину орудия дремавшего возле бруствера немца, «даже карабин не брякнул». Это была поговорка сержанта Евланцева. Убитого часового тут же обыскали, забрали всё, что оказалось в карманах. Прихватили даже противогаз и карабин. Дальше двинулись по ходу сообщения. Подождали, когда отстучит свою положенную очередь дежурный пулемёт, выбрались за бруствер. Ползли осторожно. Впереди – старшина Казанкин, опытный сапёр. За ним, гуськом, интервал один шаг, остальная группа. Пулемётчик Юлдашев – замыкающий. На этот раз состав разведгруппы подобрался смешенный. Уже перед самым выходом в неё включили двух лейтенантов – артиллериста и танкиста. Обе части, и артиллерийская и танковая, стояли где-то во втором эшелоне. И, как вскоре поняли разведчики, ради них-то и обшаривали они двое суток и передний край немцев, и ближний тыл: где что сосредоточено, куда ведут просёлки, где замаскированы танки и сколько среди них тяжёлых «тигров» и «пантер», где расположены позиции артиллерии и какого калибра, где склады боеприпасов, горючего и прочего. Всё это лейтенанты наносили на свои карты, подсчёты тщательно записывали в блокноты. Делал своё дело и лейтенант Васинцев. Он тоже вёл записи, помечал на карте всё, что могло помешать пехоте продвигаться по этому району и что наверняка заинтересует батю. Видимо, именно присутствие в группе лейтенантов, которых предстояло провести по передовой и по ближним тылам в глубину до десяти километров, а затем благополучно переправить назад, и избавило разведчиков от необходимости захвата «языка». Последнее обстоятельство позволяло им выходить налегке. Хотя Васинцев знал: немцы наверняка готовят крупную операцию, а потому, стараясь сократить до минимума утечку информации, особенно болезненно реагируют на любые действия разведки противника в ближнем тылу. Патрули на дорогах и на опушках. Часовые в деревнях даже днём. На просёлках одиночные дежурные мотоциклы с пулемётами. Жители прифронтовых деревень выселены в районы дальнего тыла. И другое: склады боеприпасов формируются прямо в лесу, маскируются под примитивными навесами, что не характерно для основательных и бережливых немцев. Значит, недолго лежать здесь этим ящикам и контейнерам. Не сегодня завтра всё это пойдёт в дело.

То ли немцы обнаружили убитого часового, то ли что-то заметил соседний наблюдатель, но в тот момент, когда под проволоку пролезли оба лейтенанта и на той стороне остались только пулемётчик Юлдашев, Васинцев и Иванок, со стороны леса начали торопливо взлетать одна за другой ракеты. Дурной знак. Пулемётная очередь, не соблюдая интервала, тут же хлестнула по кольям, зазвенела, будто запутавшись в проволоке. Мгновенно всполошилась вся траншея. Послышались свистки и крики команд. Беспорядочно, ослепительными гроздьями по нескольку штук, полетели в небо осветительные ракеты.

– Юлдашев, прикрой! – И Васинцев толкнул под проволоку Иванка, а сам, откатившись в сторону, начал стрелять из автомата короткими, экономными очередями в сторону немецкой траншеи – по вспышкам одиночных выстрелов, по угловатым теням, которые мелькали над бруствером, на звуки и голоса.

Иванок твёрдо усвоил кодекс разведчика, который гласил, что нельзя, ни при каких обстоятельствах, бросать раненого или попавшего в беду товарища, что, по возможности, необходимо вытаскивать даже тело убитого, не оставлять противнику ничего. Оказавшись в насквозь простреливаемом коридоре между двумя рядами колючки, немецким и своим, он огляделся и вдруг понял, что за проволокой остались двое – командир и Юлдашев. В нескольких шагах левее он увидел воронку, быстро, одним броском, заполз в неё и приготовил винтовку. Сердце бухало, расширялось в груди, так что казалось, вот-вот нечем станет дышать. Но уже через мгновение он почувствовал, что нервное напряжение спало, руки перестали дрожать, и настало время, когда он может стрелять, и стрелять как всегда – хладнокровно и точно.

Юлдашев уже вовсю палил в сторону траншеи, где слышался топот сапог и крики немцев. Ему помогал короткими прицельными очередями из ППШ лейтенант Васинцев. Стало понятно: долго продержаться они не смогут, слишком коротким было расстояние между ними и немецкими окопами.

– Уходим! Саид, уходим! – кричал Васинцев. – Иванок, прикрой!

Краем глаза Иванок заметил, как лейтенант и Юлдашев почти одновременно полезли под проволоку. Но всё его внимание было сосредоточено на вспышках правее. Там работал пулемёт. Его трассы, вначале слепые, хаотичные, теперь сосредоточились в секторе их коридора. Они-то и не давали его товарищам одним броском миновать заграждения. Вскрикнул Юлдашев, захрипел, что-то забормотал по-узбекски, зло, как будто вдруг увидел прямо перед собой лицо врага. И Иванок, понимая, что теперь никто, кроме него, не поможет ни пулемётчику, который только что, видимо, получил ранение, ни командиру, взял в прицел неподвижную тень чуть выше пламегасителя, и нажал на спуск – плавно, как учил Воронцов.

После ранения и госпиталя Иванок во взвод Воронцова не вернулся. Но в полку прижился. И теперь во взводе конной разведки после боёв в районе Варшавского шоссе он считался старожилом. Саид Юлдашев уже дважды побывал в госпитале. Полтора месяцы отвалялся в Калуге и лейтенант Васинцев. Не стало дяди Андрея Поливанова, Поликарпа Матвеевича, сержанта Гришина и ефрейтора Окладникова. Не вернулась, пропав где-то за Шатиным болотом, группа младшего лейтенанта Добрицкого: сам Добрицкий, старшина Епишин, Володька Сказочкин, радист Костя Звягин, подрывник Иван Иванович Тележкин. А ещё сержант Певунов, Лёша Забельский, Федька Кругов, Мамедхан Габбасов, умевший с пятнадцати шагов метнуть точно в цель свой нож, который никогда никому не давал в руки, Вадим Харитонов, стрелявший не хуже его, Иванка, Славик Горелов, Дима Астахов, двое Ивановых – Илья и Гриша, двое Смирновых – Владимир Иванович и Семён. Кого-то принесли в плащ-палатке, кто-то помер в госпитале. А кто-то пропал без вести. Неужели наступил и его черёд? Кто потащит его тело в плащ-палатке к своей траншее? Васинцев? Лейтенант человек надёжный, он и убитого вынесет, не бросит на нейтралке. Юлдашев? Саид ранен. Он не дотащит. На него надежда плохая. Вернётся кто-нибудь из ребят? Неужели это конец, и он, Иван Иванович Ермаченков, уже не дойдёт до Германии? А кто же вызволит из неволи сестрёнку? Кто спасёт Шуру? Мать получит на него похоронку, и что ей тогда делать? Как жить? Отца нет. Шуру в Германию угнали. А он здесь, на нейтралке, в воронке умрёт? Он потрогал гимнастёрку на груди – под тонкой хлопчатобумажной материей, в нагрудном кармане, хрустнуло письмо от матери. В нём был адрес того покуда ещё далёкого городка где-то на юго-западе Германии, до которого он обязательно должен добраться. Дойти. За Шурой. За всеми прудковскими. Нет, надо отсюда как-то выбираться.

Одно время действовал приказ: не посылать через линию фронта, в разведку, тех, у кого семьи находятся на оккупированной территории. Иванок под этот параграф не подпадал. Но некоторые по месяцу парились в землянке разведвзвода, выполняя разные хозяйственные, не связанные с основной специальностью и унизительные для разведчика поручения. Других даже отчислили из взвода и направили обратно в роты. Правда, прошло немного времени, и почти всех их вернули назад. Немного желающих находилось на вольные хлеба разведчика. В окопах знали, что взвод конной разведки воюет даже тогда, когда полк находится в глухой обороне, когда неделями молчит артиллерия, когда не появляются самолёты и в окопах царит покой и лень. Пахнет махоркой и жареной картошкой. А разведке покоя нет. Смотришь, ночью или на рассвете – пошли по нейтралке на ту сторону. Вернутся ли назад? А если бой, если батальоны пошли, то и разведка бежит в атаку вместе со всеми. Нет, у разведчиков, размышляли бывалые окопники, война куда тяжелее.

Иванок успел окончить полковые курсы снайперов. И с первых чисел июня, вот уже почти месяц, ходил вдоль передовой и постреливал из своей трофейной винтовки. Снайперскую ему не дали. Сказали так: в разведке винтовка с хрупким и дорогостоящим оптическим прицелом ни к чему. А на сто шагов фрица и без оптики завалить можно. Что можно, то можно, Иванок и сам вскоре убедился в правильности слов начальника курсов. Но оптический прицел ему бы не помешал. Маузер с цейссовской «трубой» был у Воронцова. Но он свою винтовку из рук не выпускал. Относился к ней так же, как Мамедхан к своему ножу.

Младшему лейтенанту Воронцову Иванок был благодарен уже за одно то, что тот помнил дружбу и время от времени брал его с собой на вольную охоту. Прицела у Иванка не было. И с этим он смирился. Не так-то просто раздобыть оптику. Вот начнётся наступление, тогда, может, и повезёт. Зато у него имелся хороший трофейный бинокль, тоже, между прочим, цейссовский.

Иванок выстрелил в строну рокочущего пулемёта ещё раз и увидел, что шагах в пятидесяти, как раз напротив его цели, рванула мина. Стрелял батальонный миномёт. И не похоже, чтобы немецкий. Хотя, судя по обстоятельствам, самое время немцам закидать разведчиков минами. Так погибла не одна группа – на выходе, под миномётным огнём. Но на этот раз пристреливались явно не по ним. Если начали пристрелку наши, то мина упала с порядочным недолётом. Быстро зарядил винтовку новой обоймой, толкнул затвор вперёд. Прицелился, теперь на каску ниже. Сделал он очередной свой выстрел или нет, Иванок так и не понял. Рядом шаркнула по проволоке и отпружинила назад штоковая граната. Вторая проскочила между плотными рядами колючки и шлёпнулась шагах в пяти дальше. Взрывы подняли пыль. Иванку они никакого вреда не причинили. Когда пыль осела, он высунулся из-за гребня отвала и осмотрелся. Лейтенант возился под проволокой, тащил за ремень Юлдашева. А от траншеи к ним, что-то крича, уже бежали немцы. Иванок мгновенно понял, что ему надо делать. Он привстал на колено, на всякий случай передёрнул затвор. Гильза опустошённым тельцем шаркнула по комьям сухой земли. Значит, он успел выстрелить, прежде чем разорвались гранаты. И то, что пулемёт теперь молчит…

От траншеи к ним бежали трое немцев. Один прямо на них. Двое других охватывали лейтенанта Васинцева и Юлдашева с флангов. Лейтенант, похоже, тоже был ранен. Автомат его валялся в примятой траве без диска. Васинцев никак не мог справиться с проволокой и просунуть под неё раненого пулемётчика. Юлдашев пытался помочь, скрипел зубами, ругался по-узбекски и впустую загребал ногами.

– Стоять, Иван! Хальт! – кричали немцы.

Иванок взял в прицел бежавшего слева. Самый рослый, он и бежал быстрее других. На ходу перекидывая через голову ремень карабина, немец свободной рукой потянулся к кинжальному штыку, висевшему на ремне. «Фонари», повешенные над проволокой немецкими наблюдателями, настолько хорошо осветили пойму, что Иванок не хуже, чем днём, видел перед собой движущуюся цель. Выстрелил в середину корпуса. Он знал точно, что попал, хотя немец какое-то время продолжал бежать. Перезарядил и тут же выстрелил в бегущего справа. Тот, выронив винтовку с примкнутым штыком, сразу опрокинулся в траву обмякшим телом, опрокинулся со всего размаху, как будто из него в одно мгновение выдернули позвоночник. Остался один. Но тот, видя, как быстро изменились обстоятельства, остановился и, пятясь и приседая на колено, начал стрелять из карабина. Иванок прицелился ему в ногу и выстрелил. Немец выругался и осел в траву. Убивать его было нельзя. Иначе немцы откроют по ним огонь из всего, чем располагают. И тогда им точно конец. А так они даже гранату не бросят, остерегутся. Чтобы не убить своего.

Воспользовавшись короткой заминкой, Иванок выскочил из воронки, подполз к проволоке и вытащил за край одежды Юлдашева, ухватил его за капюшон камуфляжного комбинезона и с силой рванул на себя.

– Давай, Иванок, давай! – хрипел Васинцев.

– Ты что, командир, ранен?

– Не знаю. В ногу ударило. Кость, видимо, цела. Только слабость. Надо скорей. Нога немеет.

Они перехватили Юлдашева за ремень и волоком потащили вперёд. Бежали по узкому коридору, отмеченному белыми флажками. Спасибо сапёрам.

Пробежали шагов двадцать. Справа, в неглубокой воронке, лежал старшина Казанкин и стрелял из автомата короткими прицельными очередями. Старшина прикрывал их отход.

– Быстрее, ребята! Быстрее! – кричал он.

Здесь, во второй линии, проход в проволочных заграждениях был готов. Сапёры всё сделали заранее.

Снова в стороне немецких окопов заработал пулемёт. И тотчас несколько мин накрыли его, утопив позицию в пыли и копоти. А левее на нейтральную полосу вышла цепь стрелков, числом до взвода. Они шли в сторону немецкой траншеи, стреляя из винтовок и автоматов.

– Штрафники пошли, – сказал старшина Казанкин. Он отстранил Иванка и лейтенанта Васинцева от Юлдашева, перекинул пулемётчика через плечо и, пружинисто приседая под тяжестью ноши, побежал к траншее.

Стрельба с той стороны заметно ослабела. Немцы переключились на участок, где наступали штрафники. Неожиданно возникшая угроза заставила их мгновенно перегруппироваться на правый фланг своей обороны. Именно туда обрушился весь ураган огня, который способна создать пехотная рота, усиленная миномётами и ПТО.

Командир штрафной роты капитан Солодовников метался по опустевшей траншее и материл и Воронцова, и разведку, которая, как он и предполагал, оказалась не способной даже на то, чтобы вернуться назад без стрельбы и лишних потерь, и сапёров, которые, как оказалось, не проделали «дырку» в немецкой колючке, и старшину роты, который, раззява, попал под обстрел, потерял человека и разлил с перепугу половину сутодачи спирта, чем поставил под угрозу успех предстоящей операции. В конце концов он подбежал к старшему лейтенанту и закричал:

– Белых! Чёрт бы вас побрал! С кем я теперь в бой пойду? Давай скорей ракету на отбой! Пусть возвращаются! Пока всех не перебили!

– Подожди, капитан, – стиснул зубы ПНШ полка по разведке. – Видишь, мои ещё там. Я сам знаю, когда отбой давать!

Немецкие «фонари» теперь гирляндой висели над атакующим полувзводом штрафников. А немного правее выползала к траншее группа разведчиков. Передвигались они медленно, тащили раненых.

– Белых, прошу тебя! Они ж сейчас на проволоку полезут! – Капитан Солодовников не отрывал взгляда от цепи штрафников, которые приближались к первой линии проволочных заграждений. Он вдруг увидел среди них, во второй цепи, высокую фигуру младшего лейтенанта Воронцова и крикнул первому попавшемуся ему на глаза человеку:

– Кто разрешал?! Кто разрешал Воронцову идти вместе со взводом?! Что смотришь, Сороковетов? Давай огня! Почему не подавлен пулемёт? Огонь по пулемёту!

– Товарищ старший лейтенант приказал прекратить огонь. Чтобы, говорят, своих не задеть, – виновато забормотал миномётчик. – Да и немцы сейчас…

– Сороковетов! Огонь! Какие ещё приказы?! Кто тут приказывает?!

– Капитан, прекратите истерику и отмените огонь! – закричал, соскочив с бруствера, старший лейтенант Белых. – Вы что, не понимаете, что на карту поставлена судьба дивизии? А может быть, даже корпуса!

– А я, Белых, в карты не играю! – уже хрипел капитан Солодовников. – Тем более на своих солдат! И хочу тебе напомнить, что здесь – траншея отдельной штрафной роты, а не землянка штаба полка! И здесь приказы отдаю я! А по чужим головам – как по камешкам через ручей… Это, знаешь!..

– Сейчас не атака, капитан, – пытаясь сохранить спокойный тон, ответил разведчик. – Это во время атаки ты тут царь и бог. С полномочиями комполка и прочим.

– Не атака? – Губы у Солодовникова тряслись. – А это – что? Это что, я тебя спрашиваю? – И капитан Солодовников указал обеими руками в сторону атакующих штрафников. – Дай сюда ракетницу! – И он двинулся на ПНШ по разведке.

Но его тут же перехватили сзади чьи-то крепкие руки, сжали железным обручем, поволокли в глубину траншеи.

– Тихо, Андрей Ильич, – услышал он в затылок голос лейтенанта Гридякина. – Остынь.

– Чёрт с тобой, Солодовников, – сказал старший лейтенант Белых и поднял вверх ракетницу. – О твоей дурости докладывать не буду. Так и быть. Но впредь советую не путать офицеров оперативного отдела штаба полка со своим старшиной, который расплескал по траншее ротную водку, а теперь ты готов по этому поводу небо на землю обрушить.

Зелёная ракета ушла в небо.

– Всё, Николай Иваныч, отпусти руки, больше драться не полезу. – Капитан Солодовников расправил плечи, взглянул исподлобья на ПНШ по разведке и незнакомого офицера-артиллериста, повернулся и пошёл на левый фланг взвода, откуда несколько минут назад поднимались в атаку штрафники.

Уговор со старшим лейтенантом Белых у капитана Солодовникова был вот какой: встретить разведгруппу, помочь разведчикам на выходе, если возникнут трудности, вытащить их, если понадобится, даже из-под огня. Но атаковать на соседнем участке… Это уже самодеятельное сочинение Белых, как говорят, по ходу пьесы. На такое использование личного состава роты Солодовников никогда бы своего согласия не дал. А теперь выясняется, что вместе со штрафниками ушёл и взводный. Хорошо, что не весь взвод поднял. Хоть у этого голова на плечах осталась. Осталась… Где ж осталась? Полез, мальчишка, на проволоку. Не мог сержанта послать. Послал бы сержанта. А после боя подготовили бы на отличившихся реляцию на перевод их в стрелковую роту. Любой бы из младших командиров рад был. Но вот же, сам полез… А через несколько часов – атака. Взвод вести. Если даже ранят, взвод без взводного…

Полувзвод залёг возле самой проволоки. И теперь, дождавшись сигнальной ракеты, начал отход.

Из траншеи часто лупил нештатный миномёт. Сороковетов, молодец, не ослушался, добросовестно выполняет его приказ. И Солодовников подумал, что давно пора бы подать на него положительную реляцию, чтобы снять с парня судимость. Пусть идёт в полк, в любую роту. Или назад, к миномётчикам. Если его там примут. А чего такого умельца не принять? Драться он больше не посмеет. Но подумал и о том, что тяжеловато придётся роте в бою без такой огневой поддержки. Так его Емельянов вполне заменит! Заменить-то Емельянов заменит, стрелять и он сможет, да только где взять такого наводчика?

Нелегко было командовать штрафной ротой. Переменный состав всегда таял, как воск на свечах. Иногда численность его «шуры», как бойцы в шутку именовали штрафную роту, доходила до четырёхсот человек: четыре взвода по четыре отделения, где в отделениях по пятнадцать человек да плюс к ним отделение бронебойщиков и пулемётные расчёты, пулемётный взвод станковых пулемётов «максим» и крупнокалиберных ДШК, хозяйственный взвод, писаря, подносчики, транспортно-гужевое отделение. Батальон! И Солодовников, весной получивший капитанские погоны, с замиранием сердца смотрел, как его воинство – лейтенанты впереди взводных колонн – шло к фронту, как следом тянулся обоз, до десятка повозок, в которых колыхались цинки с патронами, ящики с гранатами, свои и трофейные пулемёты, нештатный миномёт с запасом мин, как дымили трубами две походные кухни – одна своя, а другая опять же трофейная, захваченная ротой под Жиздрой, в той деревушке, где впервые отличились миномётчики. Но вечером или, самое дальнее, следующим утром на рассвете их бросали в бой штурмовать какую-нибудь очередную деревню, или высотку, или узел дорог, или железнодорожную станцию, и, когда, спустя несколько часов после начала атаки, их сменяла стрелковая часть, во взводах оставалось по двадцать-тридцать человек. Их, живых и невредимых, чудом обойдённых пулей и осколком, отводили во второй эшелон. Мёртвых хоронили трофейщики и специальные похоронные команды. Через неделю роту снова пополняли. Приходил новый приказ, и ОШР снова перебрасывали по фронту армии туда, где создавалась безнадёжная ситуация и её нужно было срочно разрешить любыми средствами. Штрафная рота капитана Солодовникова в масштабах армии была универсальным средством для разгребания самых тяжёлых завалов. Солодовников чувствовал свою востребованность и власть, и это, вдобавок к двойному денежному довольствию, доппайку и выслуге один к шести, прибавляло куражу, которого не хватало ему, с его постоянной жаждой действовать, лезть напролом, в обычной стрелковой роте. Весной, когда немцы, спрямляя линию фронта, отошли на линию Спас-Деменск – Людиново – Болхов и притихли, устраиваясь на новых позициях, их «шуру» перебросили с Варшавского шоссе под Жиздру. Вот тут-то Солодовников и получил и очередное воинское звание капитан, и второй орден Красной Звезды, и письмо от сестры, в котором та по простоте душевной сообщала, что посёлок их недавно освободили, что дом цел, что отец и мать живы, что младших братьев сразу после освобождения призвали на фронт и что жена его, Алевтина, ушла с немцами, и где она теперь, и что с ней, неизвестно. Вот тебе и весточка с родины…

Родина Солодовникова – небольшой леспромхозовский посёлок на границе Смоленской и Калининской областей. Немцев оттуда выбили весной, где-то в марте. Тогда же он и послал домой два письма: одно родителям, братьям и сестре, а другое Алевтине. Ответ пришёл только один. Прочитал, и сердце чуть не лопнуло. Ну и сука же! Какая ж сука оказалась его Алевтина! Она и раньше, при нём, подгуливала. Жили вроде неплохо, в доме довольство, красивые вещи из военторга. Всю зарплату – на неё. Детей бог не дал. Когда полк выезжал в летние лагеря и гарнизон пустел, в военном городке начиналась женская скука и томление одинокой и скучающей плоти. От этой самой скуки всё и началось. А теперь вот докатилась и до звания немецкой подстилки… Солодовников знал эти истории, и не одну. Часто, отбивая у немцев деревни и заполучая их на сутки-двое в полное владение и распоряжение, он вынужден был разбираться в разных житейских дрязгах, совершенно не связанных с военными действиями. Люди шли к командиру Красной Армии, видя в нём законного представителя вернувшейся советской власти. Кто жаловался на местного старосту, кто, наоборот, приходил хлопотать за него, мол, человек он хороший, зла никакого не сотворил, а был избран на эту должность всем деревенским миром, чтобы спасти их. Кто просил вернуть корову, которую забрали полицейские и продали за четверть самогона в соседнюю деревню. Кто – чтобы соседка вернула швейную машинку, которую у хозяйки полицейские забрали при обыске да и презентовали за какие-то услуги соседке… За два года оккупации накапливалось много чего, в том числе и такого, что людям хотелось бы поскорее забыть и больше не вспоминать. Выплывали и любовные истории. Ну ладно – девки где-то сходили на танцы, поели немецкого шоколада… Но бабы? У которых мужья на фронте! Нет, этого сердце Андрея Ильича Солодовникова понять и простить не могло.

После спохватился: что ж это сестра так его подвела, в первом же письме, открытым текстом, да про такое… Если он стоит в Особом отделе на ПК[4], то ему, считай, крышка, он уже пропал. Однако хладнокровие, никогда не покидавшее Солодовникова на передовой, и тут спасло его. В тот же день он отписал сестре, что рад, что все они живы и здоровы, что у него тоже всё хорошо, бьёт врага, командует ударной ротой, имеет боевые награды, а про Мальву пусть ему больше не пишет, пропала, мол, и пропала, живой буду, после войны другую заведу… Так и написал. Неделю ждал, что будет. Дня через четыре зашёл в землянку лейтенант Гридякин. Посидел, в охотку чайку попил. Поговорили о том, о сём. И, как бы между прочим, «особняк» его и спрашивает: «Что, Андрей Ильич, из дома пишут?» «Да вот, – отвечает он, – пишут, что все живы-здоровы. Пограбили их немцы, но ничего, главное, все живы. Жалко только одного…» – И сделал паузу. Опытный офицер, командир роты, которая всегда на передке и почти не выходит из боя, он-то, как никто знал цену паузы, которая иногда возникает во время драки: быстро осмотреться, сообразить, что у тебя на флангах и в центре, будет ли поддержка миномётов и артиллерии, если надо, перегруппироваться на угрожаемый участок и обрушиться на противника с новой силой… «Чего же такого тебе жалко, Андрей Ильич? Случилось что? Вижу, вроде вялый ты такой-то последнее время». – «Да нет, всё нормально. Немцы, говорю, ограбили всё. Было у меня до войны ружьецо хорошее, Тульского ружейного завода. Так они, когда пришли, приказали всё огнестрельное оружие немедленно сдать. Отец испугался и сдал мою „тулку“. А когда уходили фрицы, собаку с собой забрали. Была у меня, Гридякин, хорошая сучка. Натасканная по крупному зверю. Породистая, ладная. Поджарая такая, чистоплотная. Если, к примеру, лося или кабана взяла, то не отпустит. Ну что тебе, Гридякин, бумажная твоя душа, рассказывать, ты ведь не охотник! Я её по всем гарнизонам с собою таскал. Кому-то приглянулась…» Гридякин внимательно слушал ротного, покуривал «Герцеговину Флор». А тот сразу понял, что письмо его, которое он недавно отправил домой, внимательно прочитано. «Как её звали? – спросил Гридякин. – Ну, кличка какая была, у сучки твоей?» «Мальва», – не моргнув глазом ответил капитан Солодовников. «Да, – кивнул Гридякин, тоже не подавая виду, – и кличка красивая. Видать, любил ты её, свою чистопородную? А, Андрей Ильич?» «Любил… – нахмурился Солодовников. – Не то слово».

Он действительно звал её Мальвой. В ней, что и говорить, было много от этого цветка – стройность фигуры, грациозность движений… Потом молил бога, чтобы сестра в очередном своём письме чего-нибудь не ляпнула про Алевтину. Но следующие письма писал отец. Уж он-то сразу сообразил, получивши его ответ…

А Воронцов всё же молодец, хоть и дурак. Солодовников внимательно следил за тем, как взводный отводил назад остатки группы. Задание выполнено. Разведчики в траншее. Теперь надо выползти самим. Раненых тащили на шинелях и в плащ-палатках. Сзади двигалась группа прикрытия, постоянно ведя ружейно-пулемётный огонь. Вот только беда – на минное поле заскочили. То ли сапёры не отметили коридор, то ли сами впопыхах не заметили линию флажков.

– А пожалуй, выведет… – И кивнул в сторону проволочных заграждений. – Смотри, что делает!

Рота вся до последнего писаря высыпала в траншею и наблюдала за маневром второго и третьего отделений первого взвода.

– Лейтенант у нас человек бывалый, выведет, – сказал помкомвзвода сержант Численко.

– А ты, Численко, откуда знаешь, что Воронцову лейтенанта присвоили? – спросил сержанта капитан Солодовников. – Связисты, что ль, сболтнули?

– Да нет, товарищ капитан, это я так, для краткости. Я его в бою всегда так называю, а то пока выговоришь…

Полувзвод возвращался. Живые волокли раненых. Раненые стонали и кричали. Некоторые, не скрывая своей радости, матерились. Для них этот бой стал последним боем в отдельной штрафной роте капитана Солодовникова. Сегодня же их отправят в тыл, в ближайший санбат или госпиталь, смотря по тяжести ранения. А завтра по инстанции из ротной канцелярии уйдёт бумага о том, что боец такой-то в бою в районе такого-то населённого пункта проявил храбрость, смело атаковал в составе своего отделения, обеспечивая выход разведгруппы полка, получил ранение и заслуживает снятия судимости… Но, чтобы дожить и до госпиталя, и до положительной реляции, нужно ещё доползти до своей траншеи…

Пуля облетела фронт сражающихся сторон. При этом отметила, что заваруха началась хоть и яростная, но масштабы её всё же невелики. Что, пожалуй, через полчаса всё закончится так же неожиданно, как и началось. Вначале она нырнула через линию заграждений, задев за столб, так что туго натянутая проволока загудела, задребезжала гирляндами колючек, как вконец расстроенные струны музыкального инструмента. Послышался щелчок, похожий на звук, который происходит во время короткого замыкания электропроводки. Пуля немного изменила траекторию, снизилась, прошла вдоль самой земли, изредка задевая головки трав и корзинки соцветий, наполненных поздней росой, скользнула над гребнем бруствера. Одного короткого мгновения ей хватило на то, чтобы оценить обстановку. Возле пулемёта, установленного на треноге, стоял на коленях коренастый, с крепкими руками и свирепым лицом унтер-фельдфебель. Он прижимал к плечу короткий приклад МГ-34, и левая щека его тряслась вместе с каской, немного сползшей набок, а может, нарочно сдвинутой унтер-фельдфебелем для того, чтобы она ему не мешала вести огонь. Рядом с пулемётчиком, тоже стоя на коленях и втянув голову в плечи, видимо, порядком оглохнув от стрельбы, находился его второй номер. Он двумя руками старательно придерживал металлическую ленту, которая ритмичными рывками поднималась из плоской коробки, стоявшей внизу.

Унтер-фельдфебель Штарфе ещё несколько минут назад, до начала заварухи, слышал какой-то странный звук. Похоже, загремела ловушка. Нервы в последнее время стали совсем ни к чёрту. Роту со дня на день обещали отвести на отдых. Но дни шли, ночные дежурства выматывали ничуть не меньше, чем бой. А они продолжали сидеть в окопах передней линии и нюхать переполненный сортир, как назло, устроенный в отводной ячейке неподалёку от позиции их Schpandeu. Испражнениями, особенно ночью, когда замирал ветер и прекращалось всякое движение воздуха, воняло ничуть не приятнее, чем трупами.

Вечером перед заступлением в наряд до утра, он приказал фузилёру Бальку натянуть все три ловушки, которые они устроили во всех трёх концах траншеи и в ходах сообщения, по которым можно было подобраться к пулемётному окопу. После того как иваны утащили нескольких часовых и весь пулемётный расчёт из соседней шестнадцатой, они придумали такую штуку: привязывали на уровне колен проволоку, на неё вешали, плотно, чтобы они загремели при малейшем прикосновении, пустые консервные банки. Утром свою «сигнализацию» убирали. Пока никто, кроме начальника штаба фузилёрного батальона гауптмана Нейбаха, однажды ночью проверявшего посты, в их ловушку не попал. Гауптману Нейбаху их придумка понравилась, и на следующее же утро он приказал изготовить нечто подобное в окопах всего батальона и даже в тылах.

Разведка иванов стала особенно донимать по ночам. Почти каждую ночь в полку случалось ЧП: то часового украли, то в ближнем тылу на лесной дороге снесли голову мотоциклисту натянутой между деревьями проволокой, то кто-нибудь из бдительных фузилёров, услышав шум, открывал огонь и оставлял возле проволоки несколько трупов иванов. Их притаскивали в траншею. Во-первых, чтобы не завоняли. Во-вторых, чтобы осмотреть. В карманах у них, как правило, ничего, кроме кисетов с табаком, не находили. Оно и понятно – разведка. Разведка обычно активизируется перед наступлением. Но наступать готовились и они. Новое грандиозное летнее наступление начнётся вот-вот. Цель его – смести наконец русских, сокрушить их оборону и двинуться дальше к Москве и Волге. Так что к наступлению готовились все.

Фузилёр Бальк уже вовсю, как говорят иваны, давил ухо. Скоро ему вставать. Самое опасное время – час до рассвета – Штарфе решил бодрствовать у пулемёта сам. Иногда, когда гасла очередная ракета, после длинной очереди, он делал пару коротких, простреливая пространство между двумя рядами проволочных заграждений. Сон ходил вокруг него, но не приближался и на шаг. Штарфе знал, как держать его на расстоянии. Если хочешь выжить, не спи. И когда сразу несколько ракет зависли над проволочными заграждениями и Штарфе отчётливо увидел двигающиеся под самой колючкой тени, он тут же бросился к своему верному Schpandeu, развернул его немного правее, рявкнул своему второму номеру: «К оружию, Бальк! Иваны!» – и, не дожидаясь, когда тот продерёт глаза, начал вести огонь. И, похоже, одного из иванов сразу подстрелил, потому что увидел, как трассер прошёл вдоль нижнего ряда колючей проволоки и крайняя тень, будто ужаленная, отпрянула в сторону. Когда стреляешь с близкого расстояния, всегда можно почувствовать: попал в цель или твои пули прошли мимо.

Тем временем из блиндажей начали выскакивать фузилёры. Их серый в свете ракет поток стремительно заполнил свободные ячейки. Послышался голос старика. Он находился где-то рядом, поторапливал тех, кто замешкался. Командир фузилёрной роты гауптман Фитц, старый вояка, всегда находился рядом с ними. И награды, и оплеухи он раздавал собственноручно. Услышав его рычание, вскочил шютце Бальк, продрал глаза и кинулся к пулемёту, занял своё место. Теперь Штарфе не боялся, что ленту захлестнёт и деформированный при этом патрон уткнётся в патронник с перекосом, так что его придётся вытаскивать кинжальным штыком. Такая заминка всегда опасна. Особенно в ситуации, когда иваны совсем рядом. Когда они могут забросать расчёт гранатами или, хуже того, броситься врукопашную…

Пуля на долю мгновения зависла над бруствером, будто выбирая, кого избавить от работы, которая неожиданно выпала на долю этих двоих в угловатых стальных шлемах вермахта с серебристым орлом на боку. Она выбрала и скользнула впритирку с козырьком одного из стальных шлемов.

Унтер-фельдфебель Штарфе не почувствовал ни боли, ни сожаления по поводу того, что его война на Восточном фронте закончилась так неожиданно. Фузилёр Бальк всё время внимательно следил за тем, чтобы лента шла ровно. Патроны скользили с его ладони в приёмник, и стремительная, почти непрерывная трасса уходила в сторону нейтральной полосы, где в панике копошились застигнутые врасплох русские. Судя по камуфляжным накидкам и капюшонам иванов, Штарфе прихватил их разведку. Гильзы, словно ненужная полова, со звоном вылетали вправо. Всё шло как надо. Schpandeu работал за целую роту. Балька это восхищало. И он не заметил, что произошло с его первым номером. Тот, словно ослепнув, вдруг начал задирать трассу вверх, а потом уткнулся стальным шлемом в дырчатый кожух пулемёта и затих. Замолчал и Schpandeu. Шлем унтер-фельдфебеля Штарфе на затылке зиял пробоиной, куда можно было просунуть палец. Отверстие на выходе было огромным, как от крупнокалиберной пули. А по шее убитого вниз выползала бурая масса, совсем не похожая на кровь.

– Штарфе? Что с ним? Убит? – Голос командира роты гауптмана Фитца привёл фузилёра Балька в себя.

Старик стоял рядом и внимательно разглядывал затылок Штарфе.

– Убит, герр гауптман.

– Умеешь стрелять? – Гауптман Фитц указал на пулемёт.

– Так точно, герр гауптман.

– Быстро! В сторону! Бери его за ноги!

Они оттащили в угол окопа тело унтер-фельдфебеля Штарфе. Странно выглядел мёртвый первый номер. Унтер-фельдфебель Штарфе сам всегда помогал всем. Даже там, где могли обойтись без него. Такой он был человек. Вернее, солдат. На таких и держался вермахт и все приказы фюрера и генералов. Подгонял ленивых. А теперь, в одно мгновение, он превратился в рыхлое тело, которое даже у пулемёта стало вдруг ненужной обузой.

– К пулемёту! – скомандовал ротный и кинулся к патронным коробкам. – Я у тебя буду вторым номером! Огонь, шютце Бальк! Огонь! Море огня, сынок!

…Пуля, легко проломившись сквозь каску унтер-фельдфебеля Штарфе, вырвалась на простор, описала дугу, порыскала вдоль опушки, освещённой немецкими «фонарями», увидела, как один из стрелков вылез на бруствер и слишком высоко задрал голову, пытаясь получше рассмотреть, что же там происходит у соседей. Она ударила его в грудь и вышла под лопаткой, перебила кольцо портупеи и полетела дальше. Ей вдруг тоже захотелось посмотреть, что же происходит там, куда пристально смотрела вся рота и куда стрелял второй взвод. Пуля снова прижалась к земле и помчалась к проволочным заграждениям. Пронеслась над воронкой, из которой стрелял молодой солдат в камуфляже разведчика. Она даже не оглянулась на него. Туда, где больше людей! Она пробила плечо бегущего со стороны русской траншеи, тут же вонзилась в переносицу другого. Развернулась, ударила ещё одного. Скользнула над пилоткой младшего лейтенанта. Где-то она его уже видела. Где-нибудь в поле. Обычное русское лицо. Таких много в рядах наступающих с востока. Пуля пронзила тела ещё нескольких русских солдат и снова вернулась к траншее на противоположной стороне. Там увидела бегущих к проволочным заграждениям солдат в серо-зелёных френчах…

Глава третья

Утром, на рассвете, когда рота, поделив остатки спирта, изготовилась к тому, чтобы по команде капитана Солодовникова и взводных выскочить на бруствер и попытать счастья на нейтральной полосе, а потом, если повезёт, и в немецких окопах, поступил приказ об отмене атаки.

В первый взвод пришёл посыльной, разыскал Воронцова и передал приказ ротного срочно прибыть к нему на НП. Воронцов и сам собирался идти к Солодовникову, чтобы получить разрешение на похороны убитых ночью.

Убитых было семеро. Два казаха, танкист, бывший повар из полковой роты связи и трое уголовников, прибывших из московской пересыльной тюрьмы с отсрочкой приговора. Все из последнего пополнения. Воронцов даже не успел запомнить ни их лиц, ни фамилий.

На фронте нельзя привыкать ни к чему. Даже к оружию. Сегодня оно у тебя одно, завтра другое. А уж к людям лучше не привыкать, тем более к подчинённым, за кого несёшь ответственность.

На НП собрались все командиры взводов. Ротный окинул их взглядом, поставил задачу: день стоим в обороне, вечером, как только стемнеет, придёт смена; отходить в тыл четырьмя потоками, там, в лесу, построиться повзводно и – до пункта назначения, о котором будет сообщено на марше дополнительно. Потом вдруг сказал:

– Младший лейтенант Воронцов, у тебя фляжка с собой?

– Так точно, – ответил Воронцов.

– А что в ней? Вода или что-нибудь неуставное?

– Вода, товарищ капитан. Свежая. Ночью бойцы из родника принесли.

– Так, о роднике. – Ротный снова нахмурился. – Всем зарубить себе на носу: категорически запрещаю ходить туда днём и в любое светлое время суток. Там работает снайпер. Нелюбин, это твой участок?

– Так точно, мой. За два дня – двое убитых, трое раненых.

– Слышали? Так он нам половину роты выбьет. Без боя. – И без всякого перехода: – А тебе, Воронцов, выражаю благодарность за ночной бой и поздравляю с присвоением очередного воинского звания – лейтенант! За что и выпить положено. А у тебя во фляжке – вода. Ухвати тебя за душу!

В землянке на мгновение воцарилась тишина. И только ротный, довольный тем, какой эффект произвела его короткая и внезапная речь, поскрипывал новенькими сапогами и выжидающе смотрел на лейтенантов.

– Да ради такого случая и покрепче что-нибудь найдётся! – тут же зашумели лейтенанты.

Нелюбин, получивший вторую звёздочку на погоны ещё в мае, первым обнял Воронцова. Капитан Солодовников подождал, когда наполнят стаканы, опустил в один из них зелёные лейтенантские звёздочки полевых погон, достал бумаги, прочитал одну из них – выписку из приказа о присвоении очередного воинского звания. Потом прочитал ещё две – о награждении младшего лейтенанта Воронцова сразу двумя боевыми наградами. Воронцов слушал слова ротного и в голове у него всё начало путаться. Ему вдруг показалось, что его разыгрывают, что сейчас все рассмеются и начнут хлопать по плечу, как распоследнего ваньку… Видимо, ротному просто захотелось найти повод выпить со своими лейтенантами, пока позволяют обстоятельства. Приказ о присвоении звания лейтенанта, может, и правда, а всё остальное… Хотя Воронцов знал, что наградной лист на него в штаб дивизии ушёл давно. Но все уже получили свои медали, кто «За отвагу», кто «За боевые заслуги», а его документы где-то застряли. Ротный написал представление после первого же боя, когда его третий взвод, сформированный из бывших власовцев, отличился во время атаки на Зайцеву гору, когда они сожгли танк и отбили три контратаки.

Капитан Солодовников вытащил из стола две коробочки. В одной лежала новенькая медаль «За отвагу», в другой такой же опрятный, отсвечивающий глянцем рубиновой эмали орден Красной Звезды. Взял обе награды, опустил их в наполненный стакан и протянул Воронцову. И только когда Воронцов выпил водку и обступившие его товарищи схватили его за плечи, за голову и начали вытряхивать в рот всё, что ещё оставалось в стакане, вот тогда он понял, что наконец наступил тот день, когда он, Санька Воронцов, стал не просто офицером Красной Армии, а получил очередное воинское звание, что родина его не забыла и что настоящими боевыми наградами, имеющими соответствующие номерные знаки и удостоверения со всеми печатями и подписями, отмечены не только его личная храбрость, но и умение управлять вверенным ему подразделением в условиях боя. Нет, не забыла Родина его солдатскую работу.

– Ну что, мои верные окопники! – Ротный обвёл сияющим взглядом всех своих лейтенантов. – Выпьемте ж и мы! Ухвати вас!..

Выпили. Потянулись к банкам с рыбными консервами и американской тушёнкой, тут же неизвестно откуда появившейся на столе. Заговорили, засмеялись, наперебой поздравляя Воронцова.

– Прокалывай дырку, Воронцов! Боевые награды носить надо!

– Давай, давай, Сашка, вешай свои медали, – толкнул его Нелюбин. – Я свою уже почти износил. – И он указал на потёртую, с погнутыми уголками узкой, старого, довоенного образца, колодки «За отвагу», полученную им давно, ещё за московские бои.

Воронцов привинтил орден, потом, над другим карманом гимнастёрки, приколол медаль и почувствовал, что слёзы заполняют глаза и душат, тугой внезапной волной перехватывая горло. Нет-нет, только не это. Кто-то подал ему стакан. Он тут же выпил, чтобы подавить в себе слабость.

– Ешь, Сашок, ешь, а то свалишься, – слышал он рядом заботливый голос Нелюбина.

…Днём Воронцов отобрал десятерых бойцов и приказал им выносить тела убитых во время ночной вылазки. Бойцы сколотили из жердей трое носилок, взяли у артиллеристов большие сапёрные лопаты и принялись копать яму.

Воронцов сам выбрал место. На берёзовой опушке, на краю небольшого лесного поля, уходящего в тыл. На просторной луговине, где гуляет ветер и гнёт до земли волны лугового ковыля и овсяницы. До того, как они принесли сюда первых убитых, здесь пахло мёдом, как пахнет всегда июльское разнотравье.

– Вот тут пусть и лежат. Хорошее место, – сказал Воронцов. Он посмотрел на своего помкомвзвода Численко, взял у него из рук лопату и разметил прямоугольник. – Давайте, ребята. Вот для них – последняя трассировка. Времени у нас один час. Надо успеть.

Тела убитых складывали на земле возле берёзы, в теньке. Их уже начинало разносить. И тяжёлый смрад потянуло ветерком в поле.

– Быстрее надо, товарищ лейтенант. – Численко разделся до пояса, выкидывал рыхлый песчаный грунт на край ямы. – Вон, мухота уже в ноздри полезла.

Вместе с последними носилками пришли четверо человек. Воронцов знал их – полковая похоронная команда. Вёл их пожилой сержант. Увидев лейтенанта, сержант козырнул и сказал равнодушным тоном:

– Мы бы и сами справились, товарищ лейтенант.

– Ничего, сержант. Это наши товарищи. Мы всё сделает сами. Можете быть свободны. Схему географического расположения могилы тоже составлю и передам по команде. – Воронцов махнул ему рукой и снова принялся за лопату.

Сержант равнодушно посмотрел по сторонам, но уходить не собирался. Трое бойцов тоже выжидающе стояли поодаль, курили, опершись на лопаты.

– Мне надо бумагу составить. По форме два-БП и другую, по форме девять-БП. – Сержант продолжал смотреть в поле скучающим взглядом.

– Я же сказал, список безвозвратных потерь уже составлен. А привязку сделаю, как положено. Начальству своему можешь доложиться, что взвод своих хоронит сам.

Но сержант как вкопанный продолжал стоять перед Воронцовым.

– Приказано одежду с убитых снять. Для повторного использования. Обувь тоже… – Сержант кивнул на тела, сложенные под берёзой.

– Кем приказано? Где приказ? У вас есть приказ на то, чтобы раздевать убитых?

Воронцов понимал, что приказ о том, чтобы с убитых снимать одежду и обувь, которую ещё можно использовать для экипировки тех же штрафников, мог существовать. Его запросто мог отдать устно этому себе на уме сержанту начальник команды погребения полка. Или кто-нибудь из интендантов высокого ранга. Но письменного приказа у сержанта наверняка нет. Это ж кем надо быть, чтобы перенести такое на бумагу?.. Какими словами писать тот приказ и как его озаглавить?

– У меня – приказ, – упорствовал сержант.

– А чего ж ты его вовремя не выполнил? Ночью надо было убитых таскать. А вы сейчас, на готовое… – Сержант Численко вылез из ямы, стряхнул от земли гимнастёрку и натянул её на потное тело.

– Я с лейтенантом разговариваю, – с тем же равнодушием произнёс сержант, не глядя на Численко. Держался он уверенно. Но его уверенность воспринималась уже как наглость.

– Ты, сержант, иди-ка отсюда. Подобру-поздорову. – Воронцов поправил под ремнём гимнастёрку. – Иди, иди. Забирай своих орлов. Личные вещи мы тоже сами вышлем родным. А сейчас мы должны товарищей своих похоронить. Обирать их, мёртвых, погибших за родину, я не позволю. – И Воронцов передвинул тяжёлую потёртую кобуру «ТТ» вперёд.

Сержант усмехнулся и, прежде чем уйти, сказал на прощанье:

– Ты, лейтенант, в бою, может, и царь и бог, но каждый бой, видишь, чем кончается… – И кивнул под берёзу.

И тут чуть не вспыхнула драка. Штрафники обступили похоронную команду. Оскалились, ожидая последней команды, которая бы сорвала последние тормоза. А там пусть хоть под расстрел. Но лейтенант сказал:

– Отставить. Давайте не будем портить поминный час. Он и так короток.

И похоронную команду отпустили.

Убитых сложили в один ряд, плотно подсунули друг к другу. И начали закапывать. Только когда насыпали холмик, заговорили и впервые посмотрели друг другу в глаза. На могиле поставили заготовленную заранее пирамидку, вытесанную из доски. Прибили звездочку, вырезанную из консервной банки. Стали кружком. Достали фляжки, кружки.

– Товарищ лейтенант, скажите что-нибудь, – попросил сержант Численко.

Воронцов поднял свою кружку:

– Мы хороним наших товарищей. Пусть земля им будет пухом. Они исполнили приказ. Не дрогнули. И если на ком что и было, то честно смыли это своей кровью. – И он обвёл всех взглядом. – Если нам суждено погибнуть в бою, то пусть нас похоронят наши товарищи.

– Вот молодец, лейтенант, и мёртвых помянул добрым словом, и живых уважил.

– Да, последнее утешение. Оно тоже должно быть. Что похоронят свои, а не будешь валяться где-нибудь…

– Ну да, и не эти вот… обдирать тебя будут перед тем, как в ямку свалить.

Когда шли назад в роту, помкомвзвода сказал ему:

– Лейтенант, я давно тебе хотел сказать…

Воронцов оглянулся на старшего сержанта. Тот шёл следом, очищал палочкой лопату от налипшей земли.

– Зачем ты с нами в цепи ходишь? Ни к чему это. Ребята тебя уважают. Но всем не угодишь… С последним пополнением уголовников прислали. Что это за народ, ты сам знаешь. Я их предупредил. Веня Долото ими заправляет. Но за всеми не усмотришь. Да и по уставу ты должен двигаться позади взвода.

– Устав я не хуже тебя знаю. Знаю и вас. Что касается «синих», то ты, Иван, присмотри за ними. Главное, чтобы они к немцам не ушли. Смерть их дружков плохо подействовала на остальных. Унылые ходят. Задумчивые.

– Когда ребята убитых носили, от Вени человек прибежал, шестёрка его. Знаешь, зачем? Ботинки со своих хотели снять. Чтобы толкнуть за пачку трофейных сигарет или за карман сухарей. Я этих мазуриков знаю. До войны на стройке работал. Знаю. Они по нашим законам жить не будут. У них свои законы. Нам их уставы не переписать. И в бой этих подонков придётся штыками гнать. Вот тогда-то перед ними лучше не маячить.

– С такими глазами, как у Долотёнкова, за родину не воюют.

Когда они разговаривали с глазу на глаз, Численко обращался к Воронцову на «ты». Так было легче и тому и другому.

Воронцов никогда не расспрашивал вновь прибывших во взвод, за что они угодили в «шуру». Да и сами штрафники в беседах между собой никогда не заговаривали на тему, которая так ломанула их судьбы. Но Воронцову надо было знать, с кем он пойдёт в бой, кому может доверять, а кому нет, кого назначить на должности младших командиров, а кого пока приберечь в резерве, чтобы в бою не остаться без командиров отделений. Поэтому когда случались спокойные дни, он листал личные дела осуждённых к искуплению вины перед родиной кровью. Кровью или различными сроками в штрафной роте, от одного месяца да трёх. Когда в бою под Жиздрой убило сержанта Гаранина и срочно потребовалось назначить человека на его место, Воронцов перелистал дела только что прибывшего пополнения и вызвал к себе в землянку для беседы штрафника Численко.

Старший сержант Численко угодил под трибунал за оставление позиции без приказа, формально – за трусость. Оставшись после ранения командира взвода, лейтенанта, исполняющим обязанности командира стрелкового взвода, старший сержант Численко самовольно покинул позицию, отвёл личный состав во вторую линию траншей и тем самым открыл противнику фланги соседних взводов и способствовал тому, что вскоре они были почти полностью уничтожены и пленены.

Численко был старше Воронцова года на четыре. Спокойный, уравновешенный, он чем-то напоминал ему помкомвзвода первого состава штрафной роты сержанта Чинко. Такой же основательный, умеющий ладить с людьми.

На Чинко Воронцов написал представление о снятии судимости после первого же боя, когда сержант отличился при атаке на Зайцеву гору: подкрался к немецкому пулемёту и забросал гранатами его расчёт в тот момент, когда взвод миновал зыбкое болото и бросился на юго-восточный склон высоты.

Воронцов замечал, что во взводе Численко уважают даже блатные. Правда, на свой манер. Но всё же. Об их делах помкомвзвода, видимо, что-то знал. Поэтому и завёл этот разговор. Но Воронцова волновало другое.

– Иван, ты поговори с Голиковым. Крутится возле этой кодлы. Перед Веней заискивает. И языком уже вихлять начал.

– Подражает блатнякам, щенок. Морду бы ему набить.

– Думаешь, поможет?

– Может, и поможет. А может, и нет. Ладно, попробую. Ты, лейтенант, пока не вмешивайся. Таких, как Голиков, жизнь должна поучить. Мордой по шершавой стежке протащить.

– То, что случилось ночью, и потом, ему, конечно, не наука.

– Видимо, не наука.

Когда два отделения вышли из боя, замполит роты старший лейтенант Кац приказал Воронцову вытащить с нейтральной полосы тела погибших. Во время боя вынести удалось не всех. Блатняки забежали на минное поле и все трое, разбросанные взрывами, остались там. Возле немецкой колючки убило танкиста Фоминых. Остальных вынесли когда возвращались.

– Как же вы их бросили, товарищ лейтенант, – донимал Воронцова Кац. – А если среди них есть раненые? Или, хуже того, решившие таким способом перебежать к немцам? Затаились во время боя, имитировали гибель, а теперь, быть может, уже в немецком блиндаже кофе с переводчиком попивают и подробнейшим образом повествуют о нашей обороне! А? Каково?! Товарищ лейтенант! – В последнюю фразу замполит вложит столько иронии, что она буквально зазвенела в ушах Воронцова, как битое стекло давней контузии.

Капитан Солодовников попытался было унять своего заместителя по политической части. Но сделал это слишком прямолинейно и грубо, после чего тот ещё упорнее стал настаивать на немедленной эвакуации тел погибших с нейтральной полосы, нажимая и на устав, и на политику одновременно.

– У тебя, Семён Моисеич, болезненная фантазия. Убитых, конечно, вынесем. Но к чему такая спешка? Люди только что вышли из боя. А вы гоните их снова туда, под пули.

– Приказ уже отдан. – Кац потрогал ремешок на кобуре револьвера. – Или вы, Андрей Ильич, хотите его отменить и разделить с лейтенантом Воронцовым ответственность за возможные последствия ночного инцидента?

– За все последствия, которые происходят в роте, в том числе и первом взводе, возможные и невозможные, в любом случае отвечаю я. Как командир роты. И вы, Семён Моисеич, как мой заместитель по политчасти. И лейтенант Воронцов. Вместе с нами. А ночью был не инцидент, а боевая операция ограниченными силами, в которой, кстати, взвод лейтенанта Воронцова отличился.

– Наша вина. Сразу не смогли. Слишком плотный огонь. Вы же сами видели. Взвод выполнит свой долг. – И Воронцов приложил ладонь к пилотке. Рука его слегка дрожала. В крови ещё гуляла лихорадка боя. Ему не хотелось скандала.

Когда ротный и замполит ушли, Воронцов приказал сержантам построить взвод.

– Нужно вынести наших погибших товарищей. Кто пойдёт? Добровольцы есть?

Добровольцев не оказалось. Тогда Воронцов напомнил взводу, из каких отделений убитые и что среди них трое – из компании Вени Долото.

– Долотёнков, ты что ж корешей своих воронам на прокорм оставляешь?

– Им, начальник, уже только черви теперь помогут. А свои головы под пули понапрасну подставлять кому охота? Прикажешь, пойдём исполнять. А добровольцев на такое дохлое дело нет.

Всё верно, вспомнил Воронцов житейкую мудрость блатных: умри ты сегодня, а я завтра…

Вскоре с той стороны послышались приглушённые голоса. Немцы вышли подбирать своих убитых. Даже дежурные пулемёты затихли на время. Немцев было двое. Они перекладывали на носилки очередное тело и уносили в свою траншею. Через несколько минут возвращались, и всё снова повторялось. То же самое делали и бойцы первого взвода отдельной штрафной роты.

– Ну что, ребята, никто не уполз к немцам? – встретил бойцов Воронцов, когда они возвратились с последней ношей.

– Затвердели уже, товарищ лейтенант. Такие не ползают.

– Утром похороним.

– До утра запахнут. Может, сразу?

– Утром. Отроем в тылу могилку, и придадим земле. Как положено.

Вот тогда-то и появился человек от Вени Долото. Осмотрел своих и заявил права на ботинки. Воронцов Венину «шестёрку» прогнал и приказал выставить возле убитых часового.

И теперь, возвращаясь с похорон убитых во время ночного боя, который и боем-то назвать трудно, Воронцов думал странную думу. Бойцов ОШР обмундировывают в одежду последнего срока. Потому что носить её штрафнику не дольше трёх месяцев. И редко кто из них дотягивает до трёхмесячного срока. Обычно большинство искупает в первом же бою. Кто убит, кто ранен. Но сколько сразу находится претендентов на вещи убитых!

Степана он похоронил полгода назад под Зайцевой горой в воронке, немного расширив её сапёрной лопаткой, чтобы тело лежало ровно, во всю длину. Завернул в плащ-палатку, закрыл лицо с почерневшим шрамом от виска до подбородка и так же быстро, без прощаний, закопал. Теперь пытался вспомнить, выпил ли он тогда на могиле друга, или нечем ему было помянуть его? Всё, что было во фляжках, выпили на высоте, когда сидели там, отбивая атаки, а потом уходили с неё, утаскивая раненых и тела убитых. Всё как во сне, так что теперь он не мог даже вспомнить события той ночи и того утра во всей их последовательности.

Редко им выпадал случай похоронить своих убитых. Когда начали наступать, следом за ними шли трофейная и похоронная команды. Собирали брошенное оружие, вытаскивали из нагрудных карманов гимнастёрок красноармейские книжки и офицерские удостоверения личности, отвинчивали ордена, откалывали медали, собирали в вещмешки другие личные вещи. Сколько раз Воронцов видел, как ветер гонял почтовые треугольники и фотокарточки среди посиневших раздувшихся от жары трупов. Какие там личные вещи?.. Кто их пошлёт?.. Это был уже отработанный материал войны, выгоревший шлак, о котором старались не думать ни в больших, ни в малых штабах, ни в траншеях. Правда, в траншеях иногда не думать об убитых не могли. Потому что трупы через несколько часов начинали разлагаться и издавали жуткий запах, от которого некоторые бойцы теряли чувство самообладания, и у них начиналась либо истерика, либо депрессия. Некоторые впадали в полуобморочное состояние. Некоторые не могли принимать пищу, и через несколько дней от истощения организма у них начинались голодные обмороки…

Из хода сообщения они свернули в траншею. Здесь пошли уже осторожнее.

Возле землянки, надев каски, сидели на корточках несколько бойцов из первого отделения.

– Что случилось? – спросил Численко, шедший впереди.

– Да вон… Сам посмотри. – И боец, стоявший на коленях возле боковой ячейки, кивнул на тело, лежавшее там ничком и прикрытое сверху шинелью. Мухи уже звенели над ним, садились на шинель, заползали под полу.

– Кто? – спросил Воронцов.

– Векшин, – ответил всё тот же боец. – Только высунулся, тут ему и…

– Раздолбаи! – повернувшись к сидевшим в траншее, закричал Численко. – Я вам утром что приказывал?! Чтобы ни один из траншеи головы не высовывал!

Воронцов приподнял край шинели. Тяжёлые мухи, облеплявшие разбитую разрывной пулей голову Векшина, со звоном вылетели из ячейки, и ветром их унесло за бруствер.

– Точно под обрез каски, – сказал уже спокойным голосом Численко. – Мастер, ничего не скажешь.

– Снайпер.

– Похоже, что не просто снайпер. Словно нарочно демонстрирует, на что способен. – Воронцов присел на корточки, опустил полу шинели. – Теперь за наш взвод принялся.

Он распорядился унести тело Векшина в тыл. И тут услышал голос Быличкина, которого он держал при себе для связи:

– Товарищ лейтенант, тут к вам пришли из полковой разведки.

– Кто?

– Да ефрейтор какой-то. В блиндаже дожидается.

Воронцов зашёл в землянку и увидел Иванка.

– Ты уже лейтенант? – присвистнул Иванок. – И грудь в орденах! А мне даже прицел для винтовки не дали…

– Ничего, будет у тебя прицел. А пока наблюдателем у меня походишь.

Воронцов выпил кружку воды из ведра, прикрытого дощечкой. Вода была тёплой и пахла старым ведром. Что ж, он сам приказал не ходить днём на родник. Вот и пей теперь ржавую воду из ближайшего болота.

– Снайпер у вас тут совсем обнаглел.

– Что, Векшина моего видел?

– Видел.

– Не страшно? Снайпер опытный. Такому на рога переть…

– У них рогов нет, – усмехнулся Иванок. – Я своих тоже видел.

– Ну и что?

– Та же картина. – И вдруг сказал: – У тебя во взводе совсем дисциплины нет. Ходят по траншее… Вот он и не выдержал, стрельнул.

– Векшин в ячейке сидел. Боец он был осторожный. – Воронцов поправил ремень портупеи, на которую с завистью поглядывал Иванок. – Странно он цели выбирает. Словно ищет кого-то.

– Так оно, может, и есть. Ровню ищет.

– Ровню? На поединок, что ль, выманивает?

– Ну да. Вот и развлекается. Шлёпает наших ребят по одному.

– Ну, с таким тягаться… Мы с тобой, оба-два, на одного такого, как этот, не потянем.

– Как сказать. – В глазах Иванка было столько уверенности, что Воронцов только покачал головой.

– Если выследим, стрелять буду я. Понял? Ты сиди тихо.

Иванок хмыкнул.

Воронцов быстро переоделся в камуфляжный комбинезон. Вытащил из-под топчана снайперскую винтовку, положил её на стол. Из старой немецкой плащ-палатки вырезал ножом несколько лент в два пальца шириной и начал ими туго, словно изоляционной лентой, обматывать винтовку. Обмотал всю, от дульного среза до затыльника приклада. Затем точно так же задрапировал трубу прицела.

Через полчаса они вышли в траншею.

– Я думаю, он сидит вон там, на водонапорной башне, – указал Иванок на полуразрушенную прямым попаданием круглое здание без крыши, до войны выложенное из красного кирпича, а теперь похожее на небольшую средневековую крепость.

– Вряд ли. А вот наблюдатель, возможно, сидит там.

– Наблюдатель нам ни к чему.

– Если мы возьмём сегодня наблюдателя, то снайпер уйдёт.

– Ты хочешь отогнать его от своего взвода?

– Хотя бы и так.

– Ладно, пойдём. – Иванок шёл впереди. Погодя он остановился и спросил: – А в прицел мне дашь посмотреть?

– Дам. Иди.

– А стрельнуть?

– Стреляет не наблюдатель. И ты это знаешь.

– У тебя пули разрывные есть?

– Нет, простые.

– У меня есть. Я тебе дам несколько штук.

– Не подлизывайся, стрелять всё равно будешь из своей.

Иванок в ответ засмеялся, щурясь на солнце и показывая отломанный зуб.

Днём пуля неприкаянно носилась в поле, рыскала вдоль нейтральной полосы, залетала то на одну сторону, то на другую. Она видела, что противостоящие войска готовятся к чему-то основательному. И, наблюдая за тщательными приготовлениями, она предвкушала пир, какого не знала давно. От реки Жиздры на северном участке фронта до реки Ворсклы на юге войска противоборствующих сторон подводили технику, завозили боеприпасы и продовольствие, оборудовали позиции для новых и новых дивизий, корпусов и армий. И эти армии и корпуса, дивизии и полки стягивались к линии Киров – Орёл – Белгород – Харьков. Зарывались в землю. Заполняли леса. Маскировались в несжатых полях ржи.

С запада по железной дороге подходили всё новые и новые эшелоны, которые на специальных платформах доставляли танки и самоходки новейшей конструкции, каких ещё не видел Восточный фронт. Тяжёлые «тигры» со стомиллиметровой лобовой бронёй, средние «пантеры» с длинными хоботами противотанковых пушек. Мощные самоходные орудия «фердинанд» – истребитель танков. Улучшенный Т-IV, вполне способный, по замыслу конструкторов, тягаться с русской маневренной «тридцатьчетвёркой». Такой же поток шёл и с востока. Модернизированные Т-34, вооружённые восьмидесятипятимиллиметровыми пушками. Тяжёлые САУ. Улучшенные противотанковые пушки, гаубицы, реактивные пусковые установки. В первых, вторых, третьих и последующих линиях русской обороны отрывали окопы роты, в которых теперь были автоматные взводы, батальоны, первые роты которых тоже были автоматными. Вкапывались в землю ПТО, пристреливали перед собой секторы для ведения огня подразделения противотанковых ружей.

Пуля совершила облёт участка фронта, представлявшего собой гигантскую дугу, и вернулась на северный её фас. Здесь против 9-й полевой армии, 4-й полевой и 2-й танковой сосредоточились несколько русских армий: 50-я, 11-я гвардейская, 61, 63, 48, 13, 2-я танковые, 70-я и 65-я армии, а также авиационные, кавалерийские, танковые и другие соединения.

Именно здесь пуля вылетела из горячего ствола Schpandeu и начала свою одиссею. Здесь была её родина. А родина есть родина. Родина, она всегда влечёт, куда бы ни заносила судьба…

Глава четвёртая

Капитан Солодовников окинул недовольным взглядом Воронцова и Иванка и сказал:

– Чёрт бы его побрал… И откуда он на нашу голову появился? А главное, зачем? Вы говорите, что из водонапорной башни стреляет? Всю роту в страхе держит. Третий убитый за сутки… А может, ухвати его, шарахнуть из миномёта? Днём Сороковетов не промахнётся.

– Мы не уверены, что он засел именно в башне.

– Ладно, Воронцов, иди. Отпускаю тебя до двадцати одного тридцати.

– До двадцати двух. На закате самая охота. – И Воронцов усмехнулся. – Вы, как охотник, должны это знать.

– Идите, – снова нахмурился ротный и махнул рукой. – И помните, на той стороне тоже охотник не хуже.

Воронцов и Иванок прошли по траншее на правый фланг. Здесь, напротив окопов второго взвода, начинался лес. С немецкой стороны часть сосен и берёз срублена то ли самими немцами, когда они здесь устраивались, то ли нашим артогнём. Торчали высокие измочаленные пни. Сами деревья немцы давно уже растащили на блиндажи и перекрытия траншей.

Руины водокачки оставались теперь в стороне. Когда продвигались по траншее, Иванок время от времени высовывался из-за бруствера и наблюдал за объектом. Ничего подозрительного он не заметил. Никакого движения.

Когда пришли во второй взвод, весть о том, что в траншее появились снайперы, тут же облетела все землянки и ячейки. Вышел лейтенант Нелюбин.

– Здорово, сосед! – При своём невеликом росте Кондратий Герасимович стоял в траншее, лишь слегка втянув в плечи голову, и то, должно быть, по солдатской окопной привычке – хоть и тихо с обеих сторон, а со стороны противника всё же добра не жди. – Слыхал я, ты ночью с полувзводом к проволоке бегал?

– Бегал. Семерых там оставил.

– Ну а мы тут вот Иванка встречали с той стороны. Лейтенанта ихнего вытаскивали. Кровью изошёл. Так что не спали и мы.

– Рассказывай, Кондратий Герасимович, где твоих орлов снайпер положил?

– Двоих возле ручья. Колодчик там есть. Родник. Славяне, кто тут до нас стоял, камнем его обложили. Говорят, святой источник когда-то был. Люди к нему со всей округи приходили. Вот возле него ребят моих и положил. И где он прячется? У меня тут тоже один стрелок есть. Из сибиряков. Так я ему приказ давал – покараулить. Ничего не заметил… А третьего прямо тут, вон в той ячейке. И бьёт, гад, до того точно! Ну прямо на верстаке строгает! Главное, маскируется так, что вроде нигде его и нет. Мы из пулемётов уже все кусты простригли. Где там!

Воронцов передвинул на колено планшет, достал блокнот и карандаш.

– Нарисуй-ка, Кондратий Герасимович, как лежали двое возле родника и куда попал он третьему, в ячейке.

По схеме получалось так, что все три пули прилетели со стороны водокачки.

– В соседней роте, слева, тоже есть убитые. Тоже трое. – Воронцов убрал под маскировочную накидку планшет. – Огонь ведёт по флангам. Грамотно. И – нежадно. В нём есть очень ценное качество, даже для опытного снайпера, – чувство меры.

– Но твоего тоже не пожалел. – Нелюбин достал кисет, начал свёртывать самокрутку. Обминал бумажку, сыпал табак, завёртывал, а сам всё посматривал насмешливым взглядом на Иванка.

Тот не выдержал и сказал:

– Дядя Кондрат, дай-ка дёрнуть?

– А ты что, Иванок, закурил? Ты ж разведчик!

– Ну и что? – пожал плечами Иванок.

– А то. Во-первых, разведчики не курят. Чтобы не кашлять. Во-вторых, если курят, то не свои.

– А чьи ж?

– Немецкие. В-третьих, тебе сейчас нельзя. Ты сейчас на нейтралку поползёшь. Накуришься, от тебя пахнуть за версту будет, и немец тебя сразу унюхает. Махорка-то у меня – лихая. Понюхает он – русским духом пахнет, и конец тебе, Иван Иваныч!

– Да ну тебя, дядя Кондрат…

Посмеялись. Иванок уже привык к тому, что старшие дядьки над ним всегда подшучивали. Одни видели в нём сына, другие младшего брата, недоброй судьбой занесённого на войну. Тут уж ничего не поделаешь. Оставалось только привыкнуть да самому посмеиваться. Тогда поскорее отстанут.

– Письма-то от матери получаешь? – поинтересовался Нелюбин.

– Получаю.

– Как они там, после пожара-то, отстроились? Или всё в землянках живут?

– Ещё не все. Но помаленьку отстраиваются.

– Ну да, – покачал головой Нелюбин, – у них там теперь и строителей-то не осталось…

– Из госпиталей стали приходить. Мужики там теперь есть.

– На излечение, что ли, приезжают?

– Кто на излечение. На поправку. А кто уже подчистую списан. По ранению. Калеченые да увечные.

Нелюбин закурил, задымил в траншее. И, разгоняя рукой колечки и разводы горького сизого дыма, сказал:

– А твоего, Сашка, он стрельнул дуриком. Может, уходить уже собрался и соблазнился напоследок. А стало быть, его там теперь нет. Или вовсе не он стрелял. – И Нелюбин покосился на Иванка. – Немцы, снайперы, тоже ведь парами охотятся. Вот, может, напарник и стрелял. Наблюдатель. А? Волчонок жадный…

– Утром, на рассвете, твои часовые никого там не видели?

– Никто ничего не доложил. Значит, не видели. Может, мне каску высунуть? Подразнить его?

– Думаешь, он такой дурак. Тропа к роднику где?

– Вон она, рядом, правее чуть.

– Значит, стрелять нас на бруствере не будет. Подождёт, когда мы к ручью спустимся. Пулемётчиков боится. Вдруг по вспышке засекут. Ты скажи лучше своим пулемётчикам, чтобы чучело сделали. Пусть гимнастёрку травой набьют, пилотку наденут. Пару очередей откуда-нибудь с запасной, и ваньку-встаньку – на бруствер. Иначе покоя не даст. Так и будет постреливать.

– А своих ты предупредил, чтобы стерегли?

– Мои стерегут. Стрелять будут на вспышку. Все три пулемёта.

– Ну да… Если он их до этого не уделает.

– Не уделает. У меня Барышев, один, наблюдает. Он под танком сидит, снайпер его не видит. Остальные головы не высовывают. Если что, Барышев трассирующими даст. Направление укажет. Своих ты тоже предупреди.

На двадцать-тридцать шагов перед ячейками второго взвода не осталось ни кустика, ни ветки. Торчали кое-где обглоданные пулями и уже пожелтевшие от солнца и заветренные пеньки берёзок. Дальше начинались сосны. Снизу – можжевеловые заросли и какой-то кустарник. Но дотуда надо было ещё добраться. Так что первые десятки метров предстояло проползти на пузе, распластавшись по земле, как ящерица.

Иванок всё это выслушал, перехватил винтовку за ремень, бинокль переложил в карман, чтобы не мешал ползти с прижатой к земле головой, и напоследок присел на земляной приступке.

– Пойдёшь через три минуты после меня. Ползи след в след, не отклоняйся. Там всё в минах. Кондратий Герасимович, а ты давай обойди своих пулемётчиков и наблюдателей, предупреди. И пусть прикроют, если что. Возвращаться мы будем по тому же маршруту.

– Всё понял, Сашка. С богом! За Иванком приглядывай. Разыгрывает он из себя бывалого, а от самого воробьём ещё пахнет.

Воронцов медленно высунулся из ячейки и такими же медленными движениями пополз вниз, к соснам.

А Нелюбин присел на корточки рядом с Иванком. Тот поднял голову, и Нелюбин увидел спокойный взгляд серых глаз.

– Хладнокровный ты парень, Иванок. На, курни. – И Нелюбин протянул ему «сорок». – Сашку слухайся. Понял?

– Я всегда его слушался. – И лицо Иванка озарила снисходительная улыбка.

Вблизи траншеи обползать приходилось не только мины. Когда начал работать снайпер, бойцы старались меньше ходить по траншее. Нужник же был устроен в отводной ячейке. Но стоявшие здесь до штрафников стрелки поленились отрыть ход сообщения поглубже, и, чтобы пробраться к отхожей яме, метров пять надо было ползти на четвереньках. Вот и оправлялись некоторые прямо в ячейках, а потом своё добро на лопату и – за бруствер, в сторону немцев.

Воронцов отполз уже шагов на пятнадцать, когда, оглянувшись, увидел, что через бруствер перелез Иванок. Если даже они нас заметили, скорее всего решат, что мы ползём к роднику. А хорошо бы сейчас попить холодной водицы, подумал Воронцов. Прополоскать фляжку и набрать свежей. Вода, конечно, при такой жаре через полчаса станет тёплой, но полчаса ей всё можно будет наслаждаться.

Тихо вокруг. Молчит и немецкая сторона, и наша. Только кузнечики стрекочут в выжженной солнцем траве, тарабанят своими молоточками, азартно выпрыгивают из-под рук и локтей, облепляют камуфляж. Стоп! Мина? Так и есть, взрыватель на треть торчит из-под порыжевшего дёрна. Дёрн уже превратился в ком сухой земли. Вырезан аккуратно. Видимо, сапёрной лопатой. Судя по всему, недели две назад. Воронцов оглянулся: Иванок, не поднимая головы, шустро, как уж, полз следом. Даже не шуршал. В разведвзводе его научили многому. И Воронцов невольно подумал о том, что наука войны Иванку даётся удивительно легко. Вспомнил себя в октябре сорок первого. Нет, тогда всё же была другая война. Но ведь и он был другим…

Иванок ткнулся в сапог. Медленно поднял голову. Не сказал, а просто шевельнул губами: «Что?»

– Мина, – предупредил Воронцов шёпотом. – Бери правее.

– Понял.

Да, эту науку парень осваивает быстро.

Вскоре добрались до сосен. Пот заливал глаза, щипал кожу на содранных запястьях, как будто проползли по зарослям матёрой крапивы. Подползли к соснам, углубились в подлесок, легли под кустом крушины, отдышались. В тени оказалось не прохладней. Но воздух здесь двигался, перемещался. Откуда-то из глубины сосняка тянуло влажной прохладой. Видимо, из лощины, от ручья. Близость ручья они чуяли как звери.

– Тропа правее, – заметил Иванок.

И снова Воронцов про себя отметил профессиональные навыки Иванка – наблюдательность, умение мгновенно анализировать. Ничего не скажешь, полгода, проведённые среди разведчиков, не прошли даром.

Поползли дальше. Спустились в неглубокую ложбинку, едва укрывавшую их со стороны ручья. Но здесь они себя чувствовали всё же свободнее. Сидели под сосной, спина к спине, смотрели по сторонам, держа наготове винтовки.

– Сань, – сказал Иванок, – смотри, а тут уже и немецкие стоят. Лягушки. – И Иванок указал на зелёный корпус мины, видневшийся во мху. Мина стояла прямо сверху, нисколько не замаскированная, словно её тут второпях просто обронили.

– Ночью, видать, ставили. Спешили. Видишь, даже мхом не прикрыли. Ты бы так поставил?

– Я бы поставил там, на стёжке.

– Вот поэтому мы и не идём по стёжке.

– Давай её снимем, а у них где-нибудь на такой же стёжке поставим. Пусть, сволочи, в свой же капкан и залезут.

– Снайпер должен заниматься своим делом. Мины расставлять – дело сапёров. Эх ты, разведка… – усмехнулся Воронцов. – Каждый солдат, заруби себе это на носу, должен носить свои погоны. Свои! Понял?

– Какая разница, как их убивать, по правилам или нет. И что такое на войне правила? Какие на войне могут быть правила? Главное, убить.

Воронцов посмотрел на Иванка, на его побледневшие губы и ничего не ответил.

Ходить с Иванком на нейтралку – дело рисковое. Один раз он уже послал Иванка на задание. Потом корил себя. Разведку тогда, под Юхновом, прихватили «бранденбуржцы» из спецподразделения, которое охотилось за генералом Ефремовым. Но Иванок чудом унырнул от преследования, спрятался где-то в ближней деревне. Выжил. Пуля и плен его миновали[5].

– Совсем рядом с нашим охранением швыряют, – снова кивнул Иванок на мину. – Разведки нашей боятся.

Двинулись в сторону ручья. Ползли между рядами сосен. Старые посадки, они уже созрели для топора и пилы. Из таких сосен можно рубить дома. Воронцов поднял голову: сосны стояли плотно, высокие, неба не видать. Сколько деревень сожжено! И та, что на той стороне ручья, на пригорке, тоже вся в развалинах и пепелищах. Оставшиеся постройки немцы разобрали на блиндажи и доты. Одни фундаменты остались. Да и те – в сплошных бойницах. Пулемётные гнёзда. От фундамента к фундаменту ходы сообщения. Такие же ходы ведут в тыл. В снайперский прицел Воронцов отсюда хорошо видел участок обороны противника перед штрафной ротой.

– Отсюда водокачка не видна. – Иванок подтянул за ремень винтовку.

А водокачка отсюда действительно не видна, мешают заросли ивняка.

– Сань, ты какими зарядил? Разрывными?

Иванок называл Воронцова так, как называл его когда-то Степан.

– В лесу разрывными не стреляют. У вас в разведке разве этому не учили?

– Нам тут и не придётся стрелять. Дядя Кондрат сказал, что их боевое охранение метрах в ста отсюда, правее. Сидят, не высовываются. Там луг, обзор отличный.

– Всё правильно. Вот поэтому они здесь снайпера и держат. Чтобы лес контролировал. А почему вы ночью лесом не пошли? Здесь же, смотри, легче выходить?

– Игнат сперва сюда и повёл. В лес. Думали тут перескочить. Куда там! Часовые в траншее через каждые десять шагов. И пулемёты. Ночью они тут всё простреливают. Как в поле. Там, за ручьём, у них несколько линий траншей. Все – заняты. – Иванок посмотрел на Воронцова и вдруг перешёл на шёпот: – Сань, их тоже каждый день подводят к передовой. Уплотняют. Похоже, рубка хорошая намечается. А?

Воронцов ничего не ответил. Только подумал про себя: конечно, намечается, иначе бы их отдельную штрафную сода не перебросили. А раз перебросили сюда, то именно здесь, видимо, и намечается место прорыва.

Сосны кругом на высоте человеческого роста были густо исклёваны пулями. Пахло свежей смолой. Прозрачная живица уже заполнила некоторые отверстия и отщепы. Воронцов вдыхал волнующий запах бора, разогретого полуденным солнцем, и этот запах, и лёгкий хруст сухой хвои и моха будили в нём воспоминания родины. Порой возникало такое ощущение, что не на нейтральную полосу полз он сейчас, стараясь остаться незамеченным, а домой, в родное Подлесное. Уже и запахи родные пошли, и кузнечики скачут по рукам, цепкими лапками вязнут в одежде, и птицы перелетают с ветки на ветку, попискивают совсем по-мирному. Вот выползут они сейчас на тот бугорок, что шагах в пятнадцати впереди, выглянут, а там родная околица, и дед Степанец коров по лугу распустил… Где она, война? Нет её здесь! Да и не может быть в такой тиши, пропахшей смолой и вялой душистой травой. Но вот простучал где-то там, в стороне деревни, немецкий пулемёт, и всё в одно мгновение расставил на свои места. Нет тут деда Степанца с подлесным стадом. Нет места даже мыслям о том, о чём он только что подумал, ослабив своё сердце.

Слишком много событий принёс ему сегодняшний день. И, конечно же, не время и не час ему сейчас ползти на нейтральную полосу. Да ещё и Иванка с собой тащить. Но назад уже не повернёшь.

Выходить им надо было рано утром, ещё затемно. Немецкий снайпер наверняка именно так и поступил. А теперь, когда он хорошо устроился, замаскировался, попробуй, найди его. Дождись, когда он шевельнётся, когда сделает ошибку. А может, он давно уже ждёт их. Замер, положил на спуск палец и спокойно ждёт, когда они появятся возле родника. На бруствере он наверняка их засёк. Винтовку с оптическим прицелом Воронцов всё время держал в левой руке, прикрывая её телом. Если немец засёк их на бруствере, то будет ждать возле родника. И если не дождётся, то тут же поднимет тревогу. Немцы вышлют разведку и попытаются выловить их возле ручья, захватить живыми. Вот так в вершу и залезают…

Они выползли на берег. Замерли. Стёжка обваливалась вниз и по песчаной косе тянулась к зелёной болотине, на краю которой виднелся обложенный известняком колодец. С той стороны ручья к колодцу были переброшены жерди, скреплённые короткими поперечинами.

– Наблюдай за деревней, – прошептал Воронцов Иванку.

Тот сразу же отполз в тень и вытащил бинокль.

Прошло не больше получаса, и на противоположном берегу в тени деревьев появилась фигура человека. Человек шёл свободно, что-то беспечно насвистывая. Это был немец. Пожилой, лет сорока, с лысиной. Пилотка засунута под погон. В руках две вязанки котелков. На всё отделение. Иванок встрепенулся, потянул к плечу винтовку. Воронцов покачал головой: нет.

Нет, не за этим пехотинцем они приползли сюда. Пусть набирает воду и уходит. Пусть подтвердит, что здесь опасности нет. Никаких русских снайперов. Никакой засады в отместку за вчерашнее. Никого. Пусть думают, что мы уступили им колодец, что они могут пользоваться им свободно.

Немец расстегнул ремень, быстро стянул с себя френч и исподнюю рубаху. С грохотом бросил фляжки возле колодца. Вернулся к ручью и начал умываться. Немец охал и крякал от удовольствия. Потом отряхнул руки и принялся отвинчивать и наполнять фляжки. Наполнив последнюю, нанизал их на проволоку, перекинул через плечо и пошёл по жердям на другой берег. Когда немец перешёл ручей и спрыгнул с конца кладей на берег, Воронцов услышал сдавленный щелчок затвора и оглянулся. Иванок, привстав на коленях, выцеливал уходившего немца. Воронцов бросился к нему, выбил из рук винтовку, придавил Иванка к земле.

Немец наверняка слышал их возню. Он оглянулся и быстро исчез в кустах.

После того, что произошло, надо было думать о том, как бы поскорее отсюда убраться. Желательно тихо и незаметно. Всё для них мгновенно изменилось.

– Всё. Уходим! Быстро вперёд. Я – замыкающий.

Иванок чуть не плакал. Он сверкнул глазами, сунул за пазуху бинокль, взял за ремень винтовку и пополз по своему следу назад. Когда выбрались на ту сторону сосняка, остановились отдышаться.

– Почему ты мне помешал? – Иванок не смотрел в его сторону. Воронцов видел его пунцовое ухо, перепачканную смолой щеку с налипшими хвоинками и бледные губы. Губы Иванка дрожали от негодования, а сквозь ухо просвечивало ярое послеполуденное солнце. – Я бы положил его. Они тут вчера двоих наших подстрелили. Прямо возле колодца!

– Знаешь, чем мы от них отличаемся?

– Мы добрые, да? Добрые! А ты помнишь, как они девчат в Прудках изнасильничали?! Вспомни, Сашка, что они с ними наделали!

– Если они такие звери, то это не значит, что и мы должны делать то же.

– Нет, товарищ лейтенант! Во-первых, я больше с тобой на нейтралку не пойду! Лучше – одному. Я бы его тут и положил. Его, а потом и ещё, других, кто за ним пришёл бы. Вчера они – наших. А сегодня я – их! Зуб за зуб! Понял? Вот это был бы результат! А с тобой ходить…

– Иванок, ты думаешь, я его пожалел?

– А кого? Меня, что ли? Ты что, испугался, что они обстреляли бы нас из пулемёта? Ты этого испугался? Да плевать я хотел на твои награды и на погоны, если ты врага пожалел! Кто так воюет? Разве так воюют?

– Можешь доложить. О том, что я не выстрелил во врага.

Иванок сразу успокоился. Губы его перестали дрожать.

– Твои сёстры дома. Ты спокоен за них. А я не знаю, что с Шурой, где она. Может, уже растерзали где. Звери. Ты что, не видел, какие они звери?

– Найдём мы твою сестру, Иванок. Найдём. Это я тебе обещаю как боевой товарищ.

– Если бы ты мне не помешал, я бы его застрелил. Если бы я его застрелил, у них там на одного фашиста стало бы меньше. И мы бы быстрей дошли до Берлина.

– И до Берлина дойдём, и сестру твою разыщем. И этот немец, которого мы сегодня отпустили, нам не помешает.

– Не могу я на них спокойно смотреть. Наблюдать, как они по нашей земле ходят. С фляжками. Воду нашу пьют. Как хозяева. Не могу, пока сестра там…

После ночного боя и отражения атаки русских фузилёрная рота собрала своих убитых. Раненых тут же начали перевязывать и переправлять в тыл.

Тела унтер-фельдфебеля Штарфе и ещё шестерых положили на носилки и унесли в берёзовую рощицу, где ютилось деревенское кладбище, и где, на песчаном пригорке, рота хоронила своих убитых.

Когда утих грохот перегревшегося Schpandeu, шютце Бальк выпустил из рук короткий приклад, от которого онемело плечо, и начал заваливаться набок.

– Что с тобой, сынок? – сказал командир роты и успел подхватить Балька.

– Простите, господин гауптман, – забормотал Бальк, теряя сознание и ещё не понимая, что ранен.

Очнулся он на широкой пароконной повозке. Рядом с ним сидел возница, пожилой солдат. Он весело смотрел по сторонам и насвистывал какую-то крестьянскую песенку. Заметив, что раненый очнулся и открыл глаза, пожилой солдат службы тыла покачал головой, снял пилотку, вытер ею лысину, засунул пилотку под погон и весело подмигнул:

– Ну что, парень, повезло тебе. – Ездовой кивнул на перевязанное плечо. – Выстрел на родину. Вот счастливчик!

«Значит, я ранен, – понял Бальк. – Ранен. Интересно, куда?» Он вспомнил, как у него во время боя начало вдруг затекать правое плечо. «Так вот оно что… Значит, в плечо. Но кость не задета. Иначе бы меня отбросило от пулемёта. И я не стану калекой». Нет, это хоть не лёгкое ранение, но после него он сможет вернуться в свой фузилёрный полк. Ездовой посвистывал и о чём-то думал, изредка усмехался своим мыслям и качал головой, соглашаясь с собой. Они ехали в тыл, подальше от этой чёртовой передовой, где всё время, каждый день и каждый час кого-нибудь подстреливают. Иногда насмерть. А этому здорово повезло.

– Да, что и говорить, повезло тебе, – снова вздохнул ездовой, уже, должно быть, о своём. – Дома побываешь. А тут… Тут через день-другой такое начнётся!.. Так что вовремя ты… Ну, сам понимаешь…

Бальку сильно хотелось пить.

– Я ведь не в живот ранен? – спросил Бальк и со стыдом услышал свой жалобный, тихий голос.

– Нет, парень. В плечо. Но, похоже, тебя хорошо разворотило. Разрывная пуля.

– Пить хочу. Дай мне воды.

– Пить? Сейчас дам. У меня целых две фляжки. Чистейшая. Русская. С нейтральной полосы. Святой источник. – И возница поднёс к губам Балька отпотевшую фляжку, из которой пахнуло такой свежестью и прохладой, что у того закружилась голова.

– Ты говоришь, разрывной? – напившись, переспросил он.

– Да. Видимо, снайпер. Но ты молодец. Держался. И даже вёл огонь. Старик тобой восхищён. Тебя, видимо, представят к Железному кресту. Но главное – другое.

– Что?

– Ты поедешь на родину. Боже, как мне надоела эта проклятая Россия! Поход на Восток… И сдался он нам!..

– Здесь хорошая вода. Вкусная. Из самой земли.

– Да, здесь много родников. – И ездовой тоже приложился к фляжке.

– И земля хорошая.

– Да, – не сразу отозвался ездовой. – Пшеница растёт тучная. Вон какая налилась! – И он указал кнутовищем куда-то в сторону, куда Бальк посмотреть не мог. Он лишь попытался приподнять голову, но боль ударом электричества пронзила всё тело.

Бальк мгновенно обессилел и закрыл глаза, ничуть не жалея о том, что так и не увидел пшеничного поля, на которое указывал ездовой. Достаточно было того, что он чувствовал запах его, слышал стрёкот кузнечиков и знал, что пуля не угодила в живот, иначе бы она там такое натворила, что лучше об этом не думать. Нет, думал он, превозмогая боль, Великая Германия ещё не потеряла своего верного солдата по имени Арним Бальк. А этот пожилой тыловик просто усталый человек, который заскучал по семье, своим детям и фрау…

– Земля здесь и вправду хорошая, – снова подал голос ездовой, и, словно вторя мыслям Балька, вздохнул: – Но и земля, так же, как и родники, не наша. Всё это не наше, сынок.

Крестьянин говорил так, словно ехал по чужому полю, где нужно быть осторожным, чтобы не помять чужие колосья.

Глава пятая

Ночью поступила команда на отход. Траншею быстро заняла гвардейская часть. Молодые, здоровые как на подбор ребята несли пулемёты и противотанковые ружья. Тут же деловито устраивались в ячейках. Раскладывали снаряжение. Заносили в блиндажи ящики с гранатами и патронами. И по коротким вопросам, и по тому, как они обживались в окопах, в одно мгновение будто срастаясь с землёй, её нарочитым рельефам, чувствовалось, что на передовой они не впервой.

Штрафники, покидая обжитые углы траншеи, за минувшие дни и ночи ставшей родней родной, с уважением и завистью посматривали на свою смену и поговаривали:

– Свежая часть.

– Эти продержатся.

– Автоматы-то, гляди вон, все новёхонькие! А винтовок и не видать.

– У них, должно, и харч другой.

– Что, белый хлеб едят?

– Ну, белый не белый, а приварок гвардейский получают и наркомовские каждый день.

– Неужто каждый? За что ж такая милость?

– Положено. Гвардия!

– Ну-ну, посмотрим, как они тут…

– Где командир взвода? – послышалось из глубины траншеи. – Взводный где, братцы?

– Здесь взводный.

– Тише там! А ну не орать!

К Воронцову подошёл лейтенант примерно его лет, подал руку и представился:

– Лейтенант Скворцов. Мне поручено принять у вас участок обороны.

– Принимай, лейтенант. – Воронцов закинул за спину свой ППШ. Сумку с запасными дисками и снайперскую винтовку бойцы уже унесли в обоз.

Они пошли по траншее. Воронцов вкратце рассказал о том, как ведёт себя противник, чего стоит опасаться, на что обратить внимание, где немецкие минные поля, где свои, где расположены пулемёты противника и куда, на какие запасные, их расчёты откочёвывают в случае опасности.

– У тебя, я вижу, станкач крупнокалиберный.

– ДШК. Сила! Только вчера получили. Со склада. Новенький. – За нейтральной полосой взлетела ракета, и глаза лейтенанта Скворцова блеснули.

– Я бы установил его под танком. Там мои ребята хороший окоп оборудовали. С боковой землянкой, как положено. «Максим» там у меня стоял.

– Ладно, подумаю, – снова деловито ответил гвардеец, что-то помечая в блокноте.

– И вот ещё что. С той стороны снайпер бьёт. Прячется, скорее всего, в развалинах водонапорной башни. Днём она хорошо видна. Расположена на нейтральной полосе, сразу за их колючкой. Пробирается он туда рано утром, ещё затемно. Стреляет по флангам. Огонь ведёт по всему, что движется. Разрывными пулями. Так что раненых нет. Но точно засечь мы его так и не смогли. У тебя пулемёт мощный. На рассвете дай пару очередей по водокачке. Смахнёшь его вместе с кирпичами.

– Ладно, подумаю.

Когда расставались, Воронцов протянул лейтенанту руку и спросил:

– Ты какое училище окончил? Не Подольское?

– Нет, Ташкентское пехотное, ускоренный выпуск. А ты подольский?

– Подольский. Выпуск сорок первого года.

– Так вас, говорят, всех… Там ещё, под Москвой…

– Не всех. Как видишь, не всех.

– Ты тоже там был?

– Был. Мёд-пиво пил… Ладно, Скворцов, желаю тебе и твоим гвардейцам удачи.

В это время из тыльного хода сообщения в сторону штабного блиндажа прошла группа офицеров. Два старших лейтенанта и капитан. Лицо одного из старших лейтенантов показалось Воронцову знакомым. Тот тоже оглянулся. На мгновение взгляды их встретились.

– Начальство? – кивнул им вслед Воронцов.

– Да. Ротный, комбат и начальник штаба батальона.

– Старший лейтенант, который впереди шёл, ваш ротный?

– Да, гвардии старший лейтенант Крупенников.

– Он раньше не в Тридцать третьей воевал?

– Не знаю. Я в роту недавно прибыл.

…Всю ночь рота шла ускоренным маршем. Кончался один просёлок, они поворачивали на другой и шли, шли, шли. На восток, в тыл. Ни курить, ни разговаривать не разрешалось. Только гул стоптанных ботинок последнего срока годности по выбитой до пыльной мучки дороге. Время от времени бойцы прикладывались к фляжкам, делали по нескольку экономных глотков и снова торопливо прятали фляжки, чтобы не попросил сосед. Марш, тем более в тыл, – не окоп перед боем, где солдат не пожалеет для товарища последнего, тут о себе заботься сам. Сколько ещё топать, неизвестно, а то, что ни у колодца, ни у реки их больше не остановят – это точно. Погонят до места.

Миновали поле, втянулись в лес. В лесу глаза, привыкшие к темноте, сразу ухватили длинные вереницы повозок, а в глубине на расчищенных полянах и глубоких просеках ряды танков со вздёрнутыми стволами орудий. Танкисты таскали срубленные берёзки, маскировали свои боевые машины. Стучали лопаты и ломы. Глубже в лесу ухали, с треском ломая сучья и подрост, падающие деревья. Что за части и что за подготовка, непонятно.

По лесу двигались около часа. Лес большой. Много войск в себя вобрал. Снова вышли на простор. Тут тоже везде шли земляные работы.

На опушке окапывался дивизион гвардейских миномётов. Трёхосные ЗИСы с зачехлёнными рамами пусковых установок один за другим заезжали по пологим аппарелям в глубокие копани и замирали там. Взрёвывали моторы, скрипели натужно тормоза, слышались команды и бестолковая брань, а то простое солдатское: «И-р-раз-два! Братцы, взяли!»

– Видал, сколько техники понагнали? – Нелюбин восхищённо оглядывался по сторонам. Взводный-2 догнал голову колонны, чтобы узнать у ротного, далеко ли ещё идти. Но ротный двигался где-то в середине порядков.

– Да, Кондратий Герасимович, скоро начнётся…

– Вот только зачем тогда нас отводят?

– Как думаешь, далеко нам ещё идти?

– Маневр.

– Не знаю. Солодовников, я думаю, тоже не знает. Скоро рассвет. Остановимся. Так что уже недолго.

– Только большое начальство будет знать, что да куда. А наше дело – двигай туда, куда приказано.

– Это да.

– Народу-то сколько! Эх, если ударит!..

– А ты что взвод бросил? Солодовников увидит, вспомнит тебе все твои грехи.

– Э, Сашок, мои грехи всегда при мне, – засмеялся Нелюбин. – Я что к тебе пришёл. Радостью поделиться. Думал, потерпеть до утра, а сил нет терпеть. Сказать кому-то надо. А кто у меня в роте первый друг и боевой товарищ? Да Сашка Воронцов! – По всему было видно, что Нелюбин сильно возбуждён, что его распирает какая-то радость.

– Тихо ты. Бойцы вон оглядываются.

– Авдей мой отыскался, – зашептал Кондратий Герасимович. – Авдей! Сын! Вчера вечером, когда вы с Иванком ушли, старшина письмо мне принёс. От Авдея письмо!

– Жив-здоров?

– Воюет! Гвардии старший лейтенант! Командир взвода танков «Клим Ворошилов». Я ж тебе говорил, что он у меня танкист! – Голос у Нелюбина дрожал от волнения.

– Как же он тебя разыскал?

– А так. Моя сестра, Сима, старшая, Авдеева тётка родная, в Москве живёт. На фабрике конфетной работает. Ещё девкой туда уехала. Справку из колхоза выхватила и – только юбка мотанулась! Комнату фабричную имеет. Замужем. Мужик её тоже на фронте. И вот я ей, в мае ещё, письмо отписал. А точно адреса не знал! Так, наобум-лазаря письмо пошло: фабрика имени товарища Бабаева, Санкиной Серафиме Гавриловне… И что ты думаешь? Дошло! Отыскала моя солдатская весточка Серафиму Гавриловну, сестрицу мою родимую. Началась у нас переписка. А тут и Авдей ей письмо прислал. Тоже, видать, затосковал по родне. Нелюбичи-то под немцем. Некому ему больше писать. Переправила ему Сима мою полевую почту, и вот – письмо пришло! И, чует моё сердце, Авдей где-то тут, рядом с нами. Может, там, в лесу его часть стоит.

– Там «тридцатьчетвёрки» стояли.

– Это видели мы только «тридцатьчетвёрки». Тут, сприходу, у дороги. А что там, в лесу? Там весь лес гудел. Деревья валили, думаешь, зачем?

Послышался топот подкованных копыт.

– Ротный скачет.

Нелюбин сразу втянул голову в плечи, посмотрел по сторонам, словно ища подходящего укрытия.

– Нелюбин! – окликнул его ротный вполголоса. – Почему вне взвода? Какой приказ был?

– Вас искал, товарищ капитан.

Навстречу вышла колонна. Артиллерийская часть. Не меньше полка. Потянулись попарно запряженные четвёрки лошадей с молчаливыми ездовыми на передках и зачехлёнными орудиями. По приземистой осанке орудий и длинным стволам было понятно, что за часть встретилась марширующей в тыл роте. Кони брели понуро, видать, издалека их гнали сюда, и усталые ездовые то и дело раздражённо, с матюжиной, пускали в ход кнуты. Противотанковые орудия тяжёлые, калибр не меньше ста. Такие любую броню возьмут с дистанции километр-полтора.

Капитан Солодовников тоже засмотрелся на проходивших. Рота приняла вправо. Шли по краю клеверного поля. Поле дымилось под низкими мохнатыми звёздами сизоватым туманом росы и вдали, казалось, поднималось и сливалось с небом, с такой же неподвижной пылью звёзд. Ничто не нарушало этого согласия неба и земли, внезапно открывшегося перед людьми, принуждёнными в этот заполуночный час сойтись здесь по прихоти войны на встречных путях. Они видели одно и то же, и шедшие на восток, и ехавшие на запад, – покрытое зрелой росой клеверное поле, сомкнувшееся с горизонтом, и усыпанное звёздами небо, сходившиеся на какой-то незримой черте в единое пространство, похожее на судьбу каждого идущего и едущего посреди этого пространства. Каждому вдруг вспомнилось, что он человек между небом и землёй, что он един и одинок, между жизнью и смертью, между пулей, которая вот-вот вылетит из нацеленного на него ствола, а быть может, уже летит, и семьёй, которая тоже где-то, за теми росами и звёздами, вдали.

– Господи, тихо-то как в мире! – вырвалось невольное из груди взводного-2 и он, освободив от автоматного ремня правую руку, забыв и о ротном, и о том, где он и кто он, украдкой перекрестился.

Артиллерийская колонна всё шла и шла, занимая дорогу и поднимая лёгкую пахучую пыль, которая тут же оседала, поглощалась росой и пространством.

Конь ротного шёл рядом.

– Товарищ капитан, – сказал Воронцов, – у Кондратия Герасимовича сын нашёлся. Командиром взвода тяжёлых танков воюет. Где-то рядом с нами. Может, поддерживать нас будет.

Ротный сразу ничего не ответил. Его тоже переполняли чувства. Но служба требовала от них одного – исполнения своего долга. От солдата – солдатского. От сержанта – сержантского. От лейтенанта – лейтенантского. От командира роты… Командир роты отвечал за всю роту.

Капитан Солодовников опёрся о луку седла, нагнулся поближе к шедшим рядом с его конём лейтенантам и сказал одному из них, а может, и двоим сразу:

– Эх, Воронцов, Воронцов… И что ты за человек такой? Вроде строевой офицер, училище окончил. А весь устав, всю его железную волю, в любой момент готов на прозу жизни перевести. Сейчас, ухвати тебя за душу, надо всю волю и все вольности в кулак сжать и одному подчинить. Мы всё же не простое войско. Рота прорыва! А значит, что? Это значит, что не последние мы у бога сукины сыны!

Капитан Солодовников любил своих взводных. А этих двоих, с кем воевал с самой Зайцевой горы, особенно.

– Товарищ капитан, долго ещё чапать? Ноги уже дороги не чуют! – спросил ротного пожилой штрафник, шедший впереди и немного отставший от своей шеренги.

– Это ты, Мальцев? – окликнул его Солодовников.

– Я, товарищ капитан.

– А вон, Мальцев, наш привал, уже виднеется. – И капитан Солодовников указал плетью на восток, где зарделась первой своей радостью ранняя июльская заря, отделяя узкой полосой границу неба и земли и разрушая ту мимолётную сказку, которую они минуту назад наблюдали и которую несли теперь в своих глазах и душах, надеясь сохранить её надолго. – Вот дойдём дотуда и – привал.

Все, слышавшие слова ротного, сдержанно засмеялись. Все поняли, что и он не знает, не ведает конечного пункта их следования, но что изнурительный, во всю ночь, марш всё же закончится на рассвете. И не потому, что они действительно к тому времени достигнут некоего намеченного рубежа, а потому, что на рассвете их марш может легко засечь воздушная разведка противника. Всё в их жизни сейчас подчинялось законам войны. И каждый шаг, каждое действие имело право быть тогда, когда оно вписывалось не только в уставные нормы, но и в жёсткие рамки обстоятельств и отвечало целесообразности планов верховного командования и выверенным расчётам нижестоящих штабов. Солдат же как последняя ступень в военной иерархии обязан молча и терпеливо утверждать эти планы и расчёты своими натруженными ногами, а также действиями в бою. Где-то там, наверху, все эти марши пеших, конных и механизированных колонн, которые здесь, на самих дорогах, казались хаотичными, сосредоточения техники в лесах, земляные работы по линии север – юг, конечно же, были понятны и представляли собой часть той сложной и многоступенчатой системы планирования любого наступления, любой операции вообще. Солдат же, взвод и даже рота зачастую имеют информацию лишь о ближайших задачах. Вначале: переместиться туда-то. Потом: занять такой-то рубеж фронтом туда-то и при появлении противника вести огонь, имея такие-то и такие-то ориентиры. Но и Солодовников, и взводные, и другие офицеры штрафной роты, и сами штрафники знали, что в любом случае задачей их особого подразделения будет не стояние в обороне, тем более, во втором эшелоне, что этот их внезапный ночной марш вовсе не означает отвод в ближайший тыл, а, возможно, если взглянуть на оперативные карты, всего лишь незначительное перемещение вдоль фронта. Нет, их судьба стоять на самом передке.

Ротный тронул коня и поскакал к дороге, к артиллеристам. Там тоже стояли трое верховых, видать, командиры. К ним и направился капитан Солодовников.

Когда взводные остались одни, Нелюбин спросил:

– Что это Иванок вчерась нахохленный такой вернулся?

– Немца я ему не дал стрельнуть. – Воронцов махнул рукой назад, поправил ремень автомата. – Там, возле родника. Мы только позицию заняли, начали наблюдение, а с той стороны – немец. С фляжками на весь свой колхоз. Иванок, понятное дело, сразу за винтовку…

– Беда с ним. Злой стал. Спичку не подноси…

– Отомстить ему хочется. И не просто отомстить, а – мстить, мстить и мстить. Всё в нём от этой мести свербит и чешется.

– Ну да, в газетах же пишут: убей немца… Вот он его всюду и ищет.

– Злой. Слов не понимает. Раньше слушался.

– Сам с воробья, а сердце с кошку. Сестра в неволе. По ней он убивается. Только сердцем копья не переломишь. – И, чтобы прикончить трудный разговор, Нелюбин крякнул: – Эх, ёктыть, как покурить охота! Ажно скулы стягивает. И скоро ж мы, правда что, придём?

Приказ остановиться поступил неожиданно, как почти и всё на фронте. Ещё и рассветать не начало и звёзды не потускнели, когда ротный показался из березняка, где тоже гремели ломы и шаркали по сухой плотной земле лопаты, поднял руку перед направляющим первым взводом, и негромко сказал, зная, что дальше его команду мгновенно передадут в хвост ротной колонны:

– Всё, ребята, пришли. Правее принять! Рассредоточиться на опушке. Командиры взводов – ко мне.

В редеющую темень, в глубину взводных колонн, растянувшихся вдоль дороги, тут же унеслось:

– Правее принять!

– Правее!..

– Взводных!..

Рядом с капитаном Солодовниковым стоял офицер из оперативного отдела штаба дивизии. Его Воронцов видел несколько раз в полку. Был он и в землянке, в тот памятный для Воронцова день, когда полковник Колчин зачитывал приказ о присвоении ему, Саньке Воронцову, первого офицерского звания.

– Приказ на ближайшие девять часов. Дальнейшие распоряжения получите после полудня. – Оператор рубил короткие, отчётливые фразы. Похоже было на то, что такой же приказ он отдавал в эту ночь уже не первому подразделению. – Ваша рота занимает рубеж обороны по обрезу поля. Позади вас дивизион ПТО. Дивизион расположен уступами. Пулемёты расположить соответственно. Окопаться и ждать. Время вам на всё про всё – два часа. Через час прибудут тыловики. Доставят сухой паёк. Но к сухпаю до особого распоряжения не притрагиваться. Кормить людей из полевых кухонь. После завтрака – два часа на отдых. Далее сразу же приступить к земляным работам. Траншею в полный профиль закончить к полудню. Плотность большая, успеете вполне. Команды отдавать вполголоса. Курить только в окопах. Пока ячейки не отрыты, никакого курения. Приступайте немедленно.

Трассировка будущей траншеи была уже сделана. Из примятой травы торчали берёзовые колышки с затёсами, на которых, если нагнуться, виднелись надписи химическим карандашом: «1 взв», «2 взв»…

Воронцов тут же развёл своих бойцов по отделениям. Отыскал колышки с трассировкой для отделения ПТР и пулемётчиков. Миномётному расчёту приказал окапываться прямо в линии траншеи, расширив свой окоп немного в тыл.

– В оборону ставят.

– Ну и дела, братва!

– Дела как сажа бела. Видать, тут такая оборона намечается, что похуже наступления…

– Нет, ребята, оборона есть оборона.

– Хуже атаки, что может быть? Только смерть.

– А ты в окружении бывал?

– Кто там побывал, тот об этом помалкивает.

– Неужто и правда – в оборону?

– Лейтенанта бы спросить…

– Лейтенант не больше нашего знает.

В голосах штрафников слышалась зыбкая надежда, в которую и хотелось бы поверить, да только не случалось пока такого на фронте, чтобы штрафную роту ставили в оборону. В оборону и маршевую можно поставить.

Протяжённость фронта, занятого взводом, не превышала ста метров. Такая плотность удивила бойцов и обрадовала – меньше копать! Чтобы не толкаться попусту, Воронцов одно отделение тут же отправил в лес. В лесу, позади роты, устраивались артиллеристы. Прибыли они, как видно, ещё вечером. Расчёты успели закопать свои «сорокапятки». Теперь сводили березняк, валили деревья, расчищали секторы. Воронцов обратил внимание на то, что все орудия в противотанковых расчётах были новые, улучшенной конструкции, с удлинёнными стволами, с приземистыми наклонными щитами.

Артиллеристы – народ ушлый. Тут же припрягли пехоту, увидев, что те появились с пилами и топорами, явно озабоченные, где бы найти подходящий материал для перекрытий и укрепления траншеи и ходов сообщения. Отвели им делянку, предупредив между прочим, что пеньки нужно оставлять покороче, чтобы издали нельзя было понять, что лес здесь сведён.

– Поживей, поживей, – торопил Воронцов бойцов. – А то сейчас набегут из других взводов, за жердями придётся за полкилометра ходить.

Воронцов расчехлил свою лопату и принялся отбрасывать землю. Рядом работал миномётный расчёт Сороковетова. Левее, в глубине, шагах в тридцати от траншеи, окапывался расчёт «максима». Барышев, Грачевский и Усов бегом таскали куски дёрна, вырезанные ровными прямоугольниками, тут же выкладывали ими бруствер. Получалось так, как он и приказывал: надёжно, ладно, а главное, такой бруствер хорошо маскировал окопы.

Штрафники работали молча. Азартно хакали, рубя берёзовые коренья, выгребали песчаную землю касками, прихлопывали отвалы, формируя бруствер. Отрыли ячейки и тут же начали соединять их сплошным ходом сообщения. Земляные работы не угнетали штрафников. Наоборот, привыкшие к тому, что воевать им приходилось в основном в поле и уповать лишь на случайную воронку или рытвину, они теперь охотно закапывались в землю. Ячейки обрезали по всем правилам и благодарили судьбу за то, что ближайший бой, видимо, примут здесь, в обороне. Хотя старики, пережившие уже не один переменный состав, мало в это верили. Но помалкивали, словно боялись спугнуть возможное: готовится что-то небывалое и непонятное, так что, может, и правда самое страшное время удастся пережить в окопах.

Когда рассвело, южнее, за полем и лесом, загремело, завыло. Спустя полчаса туда на большой высоте прошли несколько косяков бомбардировщиков. Их сопровождали истребители. Старшина уже доставил горячую кашу, и штрафники, поотделённо, взвод за взводом, наполнили свои котелки густой наваристой кашей, хорошенько заправленной американской тушёнкой. Чуть погодя самолёты потянули назад. Они возвращались тем же маршрутом, но летели теперь не так организованно. Некоторые отстали и, опасаясь истребителей, тянули низко над землёй.

– Сейчас, если налетят, трёпки им дадут…

– Тут уже наша территория.

– Небо фронтом не делится. Там, брат, везде передовая.

– Растянулись… Это – плохо.

– Вот, помню, в сорок первом под Барановичами…

Народ во взводе, как и во всей роте, подобрался разный. Некоторые ещё и пороху не нюхали и немцев видели только издали, да и то одни каски над бруствером. Другие уже успели повоевать и повидать всякого. Человек десять воевали с сорок первого. Самые опытные солдаты, расчётливые в любом деле, они и в обороне отличались своей основательностью и сноровкой. Ничего им не надо подсказывать. Если приказано закапываться в полный профиль, то ячейка будет отрыта ни мельче ни глубже, а до подбородка. Гранат не боялись. Ни своих, ни чужих. Неисправности оружия во время боя у них, как правило, не возникало. Винтовки всегда вычищены, смазаны. А если и случалась какая заминка, тут же, без лишней суеты и паники, быстро её устраняли и продолжали вести бой.

Численко, стоявший рядом, толкнул наводчика Емельянова:

– А ну-ка, передай по цепи: по окопам! Не хрен пялиться! Трофейные сигареты оттуда не посыплются!

Взвод тут же притих в траншее. Штрафники крутили головами, пытаясь понять, почему поступили такая команда. Некоторые торопливо проверяли оружие. Но бывалые солдаты уже поняли, что сейчас будет и чего следует опасаться.

Основной косяк бомбардировщиков уже скрылся за лесом. Летели они на большой высоте. Следом, выныривая из-за деревьев и ревя моторами, тянули отставшие. Это были бомбардировщики дальнего действия Ил-4. Они поблёскивали решётчатыми плексигласовыми носами, медленно проносили над позициями штрафников и артиллеристов свои мощные тела, только что освобождённые от тяжкого многотонного груза.

– Скоростёнка-то вроде слабая, – рассуждали бойцы.

– Не разогнался ишшо…

– Сколько ж ему для разгона надо?

– Ты, Филат, на своём комбайне быстрее, видать, ездил?

– Быстрее! – отозвался Филат.

И бойцы засмеялись.

– Зубоскалы. Подбитый он, вот и тянет кой-как.

– Не дымит. Значит, не горит.

– Мало что не дымит…

В небо посматривали с тревогой. И не напрасно.

– А вот и они.

– Летят, сволочи…

Четыре точки появились над полем. Летели они с запада, быстро сближаясь с вереницей растянувшихся бомбардировщиков. Немного правее появились ещё две. Все они держались одного маршрута и цель у них, по всему видать, была одна.

По ту сторону дороги, на опушке, стояла замаскированная зенитная установка. Там послышались отрывистые команды. Зенитчики тут же разбросали маскировку и развернули стволы в сторону приближающихся самолётов.

– Где ж наши?

– Что ж наших-то нет?

– Как всегда, без прикрытия…

– Да, это – как пехоте без артиллерийской поддержки с танками драться.

Бортовые пулемёты «илов» открыли огонь ещё издали, пытаясь держать истребителей на расстоянии, расстроить их атаку на исходных. Но четвёрка «мессершмиттов», сделав маневр, распалась на пары. Одна тут же кинулась на крайний Ил. Другая на зенитную установку. Истребители действовали уверенно и даже нагло, как на своей территории. Горючее, видать, заканчивалось. Добыча ускользала. Наступил час последней атаки.

– Филат! Стреляй! – заматерились в траншее, торопя бронебойщика Полозова.

Филат тем временем взгромоздил своё ружьё на жердину, перекинутую поперёк траншеи, и тщательно выцеливал один из самолётов пары, которая атаковала ближний Ил.

– Ванька! Ты что, сук-кин сын! А ещё второй номер! – зло закричал Филат, не отрывая щеки от ружейного приклада. – Стань сзади! Подопри! Намертво!

Щуплый боец тут же выскочил из ячейки и обхватил Филата сзади за пояс, упершись в днище траншеи. Выстрелы ПТРС[6] Полозова слились с длинной, неторопливой очередью зенитки. Пять гильз, обмётанных сизой пороховой гарью, со звоном вылетели на бруствер, закувыркались по дну траншеи. Очередь Филата оказалась такой интенсивной, а отдача настолько сильной, что оба бронебоя после пятого выстрела повалились в окоп.

– Я ж сказал тебе, чучело, – держи! – ругал своего второго номера Филат. – Сейчас бы взводный уже представление писал на реабилитацию. Где она теперь, наша реабилитация? Улетела! Эх ты…

– Да я ж держал! – прорвало наконец и терпеливого второго номера. – Стрелял бы лучше, тогда и не улетела бы наша справка об освобождении.

На опушке редко хлопала зенитка. Несколько мелких бомб, почти одновременно, с большим недолётом разорвались возле неё. Истребители сделали вираж и снова выстроились для атаки. Ни огонь зенитки, ни стрельба бронебойщиков не причинили им вреда. Похоже, «мессершмитты» решили дать здесь решительный бой, и для того, чтобы обезопасить себя от огня с земли, решили сразу разделаться с зениткой. Две другие пары тем временем атаковали Ил-4. Бомбардировщик огрызался длинными очередями. Летел он медленно. Видимо, действительно был повреждён. Экипаж тянул в поисках подходящей площадки для вынужденной посадки. А может, если повезет, дотянуть до родного аэродрома. «Мессершмитты» крутились вокруг него, как волки вокруг раненого и выбившегося из сил лося. То и дело от них в сторону бомбардировщика вытягивались трассы, хлестали по корпусу и плоскостям. Но вот четвёрка «мессершмиттов» отскочила от бомбардировщика и начала набирать высоту, на ходу перестраиваясь. К ним потянула и пара, выполнявшая противозенитный маневр.

Только теперь наблюдавшие с земли заметили ещё одну шестёрку истребителей. Шли они со стороны солнца и, пользуясь преимуществом высоты, мгновенно атаковали.

– Ванька, заряжай!

– Хватит, Филат, а то по своим попадём. – Второй номер стоял на коленях с тяжёлой обоймой в руках, держась за открытую коробку магазина. – По немцам ты промазал, а по своим врежешь точно. Тогда нам с тобой ещё по «трёхе» штрафной накинут. Или – на полную катушку.

– Заряжай, говорю!

– Отставить, Полозов, – сказал Воронцов.

Бомбардировщик, оставляя за собой тонкую ветвящуюся струйку дыма, ушёл за верхушки берёз, потянул дальше. Бойцы провожали его хмурыми взглядами: недалеко ему лететь, да и прыгать с парашютами с такой высоты дело безнадёжное. А вверху клубком крутились «мессершмитты» и «лавочкины».

Зенитка тоже замолчала. От неё в лес понесли то ли убитого, то ли раненого зенитчика.

Дорожка крупнокалиберных пуль пробежала в трёх метрах от свежего бруствера траншеи. Бойцы тут же сжались в своих ячейках. Некоторые торопливо надевали каски. Одни материли лётчиков, другие смеялись, третьи лихорадочно подкапывали боковые ниши, выбрасывая под ноги влажный песок. Но были и такие, кто курил, поглядывая в небо и наслаждаясь минутой отдыха от надоевшего рытья земли и нудных разговоров соседей, особенно тех, кто считал, что в штрафную попал ни за что, по ошибке.

Воронцов достал бинокль.

– Ну что там, лейтенант? – спросил сержант Численко. – Чья берёт?

Трассы вспыхивали и, не находя цели, уходили в сторону. Моторы надсадно взрёвывали, будто преодолевая гору, и в какое-то мгновение исчезали в гуле и грохоте боя.

Ещё три Ила тяжело протащили над полем и лесом свои тела и исчезли за берёзами. А истребители всё кувыркались под самым солнцем, швырялись огнём. Ещё несколько раз пули молотили сухую землю, и люди внизу прижимались к стенкам свежих ячеек. Они стискивали зубы и молили бога, чтобы очередь пронесло мимо, потому что окоп, это, казалось бы, надёжное, годное для укрытия ото всех напастей сооружение, от пуль, летящих с неба, не защищал.

Развязка наступила так же неожиданно и быстро, как и начался бой. Один из истребителей, не удерживая траекторию, вдруг вывалился из круга и начал терять высоту. Наконец он выбросил сизый шлейф, который быстро менял цвет, становясь бурым и густым.

– Ну, кто там? Лейтенант?

– Кресты! Немец! – закричали сразу несколько бойцов.

– Наши ганса завалили!

Зенитчики тоже махали руками.

В какой-то миг от падающего самолёта, который уже срывался в стремительный штопор, отделилась, сверкнула на солнце длинная белая паутина.

– Лейтенант! Смотри! Парашют!

– К нам сносит!

Подбежал ротный, указал рукой в ту сторону, куда смотрели все. На фоне ослепительной голубизны неба парашют виднелся отчётливо.

– Воронцов, бери отделение и дуй за ним. Лётчика надо найти.

Воронцов ещё раз взглянул в небо, где распадался рычащий моторами и пулемётами клубок. Самолёты разошлись, снова выстроились парами. Одни ушли на северо-запад, другие на северо-восток.

…Пуля ударилась в стальной шлем стрелка, сидевшего на уступе артиллерийского окопа, и взмыла вверх. На шлеме она оставила всего лишь отметину. Однако артиллерист кувырком полетел на дно окопа и некоторое время лежал там, раскинув руки и бессмысленным взглядом глядя в небо, будто стараясь вобрать в себя всю его синь, запомнить его вечный свет. А пуля, отрекошетив, уже неслась высоко над землёй. Сверху она видела, что все дороги на многие километры вокруг пусты. Русские хитры. С наступлением дня они прекращают всякое движение. Их колонны, сворачивая с большаков и просёлков, тут же растворяются в лесах. И там, под покровом деревьев, продолжают свою работу. Отрывают траншеи на заранее размеченных участках, закапывают орудия и реактивные установки. Маскируют танки и самоходки. И всё это на десятки километров в глубину от линии фронта. Такой глубокой и мощной обороны здесь, на Восточном фронте, ещё никогда не строили. Ни русские, ни немцы. Такие приготовления наводили на мысль о подготовке к сражению решающего характера.

Глава шестая

Воронцов бежал по густой траве, нагретой солнцем. Внизу, в тени, ещё поблёскивала роса, и сапоги его вскоре стали мокрыми. Автомат он держал на плече, диском кверху. Следом за ним бежали пять человек из первого отделения: весь миномётный расчёт и вестовой Быличкин.

Артиллеристы тоже отрядили группу поиска, и она ушла левее, охватывая лесок с восточной стороны. Ветер отнёс парашют на угол леса между полем и лугом, постепенно переходившим в болото. Самолёт взорвался на краю поля, возле дороги, метрах в трёхстах от их позиций. А лётчика снесло к ним.

– Вон он! Повис! – крикнул Быличкин, поднимая винтовку.

– Не стрелять. Будем брать живым.

– Да у него ж, может, пистолет есть?

– А как же, пистолет у него обязательно должен быть. Астахов, Тарченко, Емельянов, заходите слева, отсекайте его от артиллеристов и гоните на луг. Можете сделать несколько выстрелов поверх головы. Но не заденьте нас. Емельянов – старший.

Лётчик барахтался в стропах метрах в двух от земли. Парашют зацепился за верхушку берёзы. Лётчик пытался его сдёрнуть, но белое полотно купола, подгоняемое ветром, только сильнее охватывало ветви высокого дерева. Наконец он понял, что усилия его напрасны, и обрезал стропы ножом. Внизу быстро освободился от ремней, вытащил из кобуры пистолет, огляделся и побежал в лес. Но было поздно. Оттуда уже гремели винтовочные выстрелы. Лётчик тоже выстрелил несколько раз и побежал вдоль опушки.

– Эх, уйдёт к артиллеристам! – прошептал Быличкин.

– Тихо, замри, – ответил ему Воронцов.

Они лежали в высокой траве. Слева болото, позади перелесок. В болото немец не сунется. Если сразу руки не поднимет, то побежит к перелеску, а значит, прямо на них.

Вскоре выстрелы послышались и со стороны опушки. Значит, и артиллеристы его заметили. Лётчик, как и предполагал Воронцов, выскочил на луг, сделал ещё два выстрела. Отпрянул. Но тут же понял, что назад ему бежать некуда – там, среди берёз, мелькала цепь Емельянова. И лётчик бросился через луг, надеясь укрыться в перелеске возле болота.

– Тихо, ребята, – сказал Воронцов. – Не бойтесь, что он выстрелит… Встаём одновременно, по моей команде.

Воронцов вскочил на ноги, когда немец был уже совсем рядом, шагах в десяти. Дал короткую очередь под ноги. Тот шарахнулся в сторону и остановился как вкопанный, видимо окончательно поняв, что бежать ему больше некуда.

– Хенде хох! – И одновременно предупредил своих: – Не стрелять! Не стрелять!

Лётчик вскинул пистолет и прицелился. Воронцов увидел, как дрожит колечко дульного среза, медленно поднимаясь на уровень переносицы. Напряжёнными руками он держал прижатый к плечу ППШ. Достаточно давануть на скобу спуска, и очередь разорвёт лётчику грудь. Тогда – никакой опасности. Нажми на спуск – это и есть ещё один и очень верный шаг к Зинаиде и Улите. Тем более что тебе это ничего не стоит. Нажми, нажми, подталкивал его под руку тот, другой, кто просыпался в нём иногда в минуты особой опасности.

Со стороны леса бежали миномётчики, что-то крича. От опушки цепью шли артиллеристы.

Немец оглянулся. И Воронцов понял, что он не выстрелит. Пистолет в его руке отяжелел, и он опустил его. Стоял, тяжело дыша и затравленно глядя то на Воронцова, то на обступивших его штрафников. Быличкин, воспользовавшись его замешательством, подскочил и выломал из руки пистолет. Это был офицерский вальтер.

Подошли артиллеристы. Немца все рассматривали с любопытством.

– Кто ж он по званию? – поинтересовался один из артиллеристов, пожилой сержант. Одной рукой он торопливо утирал пилоткой пот со лба и шеи, а другой придерживал кисет.

– Важная, видать, птица, – заметил другой.

– Отлеталась, птица…

Бойцы засмеялись. Закурили, не спрашиваясь командиров. Все почувствовали, что дело сделано, можно и расслабиться. А как солдату можно расслабиться на передовой, хотя бы и во втором эшелоне? Первым делом закурить и подумать о том, что снова смерть пронеслась мимо, и ты остался живой.

Подошёл старший лейтенант, артиллерист. Он напряжённо посмотрел на Воронцова, нехотя и небрежно козырнул и представился. Из его длинного представления Воронцов понял, что он заместитель командира полка по разведке, что полк отдельный, истребительный противотанковый, и что он, старший лейтенант, имеет приказ некоего подполковника Звягина захваченного лётчика немедленно доставить в штаб.

– Это его оружие? – указал старший лейтенант на вальтер лётчика, торчавший за ремнём Воронцова. – Прошу также передать его мне. Дайте его сюда.

Воронцов вдруг представил, что сейчас может произойти, как посмотрят на него его бойцы, как потом встретит капитан Солодовников.

– Товарищ старший лейтенант, возможно, и ваш штаб нуждается в той информации, которую он может дать. – Воронцов кивнул на немца. – Но это наш пленный.

Сороковетов толкнул своего наводчика, и они тут же обступили лётчика. Зная характер своего взводного, они поняли, что пленного лейтенант не отдаст ни при каких обстоятельствах.

– Послушайте, лейтенант, – набычился командир разведки, – я не думаю, что штрафникам пленный лётчик нужнее, чем штабу отдельного истребительного противотанкового полка эргэка.

Артиллеристов было больше, человек двенадцать.

– У меня во взводе, товарищ старший лейтенант, два артиллериста и два миномётчика. Воюют все хорошо. Не сегодня завтра направим их в свои части.

– Ты, лейтенант, кем воюешь в своей гвардии наоборот? Замполитом?

Разведчик провоцировал на драку. А Воронцов знал, что артиллеристов в два раза больше.

– Я – командир первого взвода. В отдельной штрафной роте с декабря сорок второго. Понял? – тоже переходя на «ты», ответил Воронцов и, повернувшись, качнул стволом автомата бойцу-артиллеристу, чтобы тот отошёл в сторону, уступил им дорогу.

– Что?! – И старший лейтенант схватился за кобуру.

– Я вот что скажу, ребята. Прежде чем уйти. – Воронцов опустил автомат, поставил его на предохранитель и закинул за спину. – Если ваша не возьмёт, то всех вас завтра направят к нам. Прямым ходом в гвардию наоборот. А вас, товарищ старший лейтенант, в штрафной батальон. Уже завтра вы будете сидеть в полуразрушенном окопе где-нибудь там, впереди, под Жиздрой. В солдатской гимнастёрке последнего срока годности и с винтовкой. И вспоминать, какой хороший у вас был штатный тэтэшник.

Они протиснулись между артиллеристами, ведя под руки лётчика. Тот, видимо, понял напряжённый разговор двух офицеров по-своему: один из русских офицеров хотел его расстрелять, а другой расстрелу воспрепятствовал. Каждый раз перед вылетом им напоминали о том, что русские немецких лётчиков в плен не берут. Когда огненная трасса русского Ла-5 новой конструкции хлестнула по моторной части его Ме-109 и самолёт начал падать, он решил не покидать горящей машины, потому что внизу было полно русских. Потом решил рискнуть и выпрыгнул с парашютом. Когда его парашют повис на берёзе, а на опушке появилась цепь русских, он понял, что лучше пустить себе пулю в лоб. Но рука потянулась не к кобуре с вальтером, а к ножу-стропорезу. Потом появилась надежда укрыться на другой стороне луга, в перелеске возле болота. А потом из зарослей полыни встали несколько русских – офицер с автоматом и полевой сумкой на боку и солдаты с винтовками. Скорострельный ППШ вот-вот мог влепить ему очередь прямо в грудь, и он опустил свой пистолет, в котором ещё оставалось несколько патронов. На опушке его обыскали. Обшарили все карманы, похлопали по полам лётной куртки. Сняли планшет и сложили туда всё, что он всегда брал с собой в полёт: нож-стропорез, несколько плиток шоколада, пачку фотографий, часы. Он ожидал, что все его вещи русские тут же рассуют по своим карманам. Но офицер всё складывал в планшет. Серебряный медальон с фотографией мамы они вообще не тронули. Офицер открыл его, посмотрел, спросил:

– Wer ist das? Ist die Braut?[7]

Лётчик вздрогнул от неожиданности. Русский неплохо говорил по-немецки.

– Nain, Herr Offizier, das ist maine Mutter[8].

Русский офицер внимательно посмотрел на фотографию, вставленную в медальон, потом на него, молча кивнул и сунул медальон ему за пазуху. Одежду тоже не тронули, хотя сами одеты были плохо. Только вальтер по-прежнему торчал у офицера за ремнём. Что ж, это его трофей по праву.

– Товарищ лейтенант, а вы ловко шпрехаете по-ихнему, – сказал Сороковетов. – Что он сказал?

– Он сказал, что это фотография его матери.

– Матери? – удивился миномётчик. – У этого фашиста ещё и мать есть?

– А ты что, Сороковетов, думал, что его Гитлер родил? – хлопнул по плечу своего командира наводчик Емельянов.

Все засмеялись. Настроение у них было хорошее. Лётчика они, во-первых, захватили живым, во-вторых, никого при этом не потеряли, хотя немец яростно отстреливался, и одна из пуль пробила Сороковетову голенище сапога, в-третьих, они отбили его у артиллеристов и теперь вели на НП командира роты капитана Солодовникова. А могли бы сейчас плестись назад несолоно хлебавши. Нет, с таким лейтенантом они не пропадут.

– Не могу представить, что у этих сукиных сынов есть матери. – Сороковетов шёл впереди. Он то и дело останавливался и поглядывал на понуро идущего следом за ним лётчика. – И они их тоже любят. И в письмах пишут: дорогая мамочка… Или что-то в этом роде.

– Примерно то же самое они думают о нас, – сказал Воронцов.

– Это точно. Кто в плену был, такое рассказывают…

– Я в оккупации был, знаю. – Обычно неразговорчивый Астахов выплюнул изо рта травинку, поправил ремень винтовки. – Поедят и тут же в сад выходят, под яблонями присаживаются… А один всё время пристраивался прямо возле крыльца. Мы жили в бане, под горкой. Вся семья там ютилась, целый год. А бабка Груня ходила печку топить. Только ей они в дом ходить разрешали. Она их не боялась. Бабке девяносто три года. Ходила всегда с палочкой. И вот раз увидела этого ганса, который опять возле крыльца пристроился. Подошла да и толкнула его своим батогом. Немец равновесия не удержал и сел на свою кучку…

Никто не засмеялся. Молча смотрели на стриженый затылок лётчика, на его ухоженные руки, которые не знали ни сапёрной лопаты, ни ружейного масла.

– Товарищ лейтенант, вы хотите всё это сдать вместе с ним? – Сороковетов кивнул на планшет.

Воронцов достал шоколад. Две плитки протянул Сороковетову:

– Разделите на всех.

Начатую плитку протянул лётчику. Тот посмотрел на него с недоверием, но потом взял свой шоколад и сунул в карман. Воронцов подумал: не голодный. И вспомнил дорогу на Рославль, колонну военнопленных, пыль, пропахшую мочой… Той дорогой прошли уже тысячи. Однажды к их колонне присоединили новую группу. Человек сто, может, даже побольше. Но вначале их выстроили на обочине и трое немцев прошлись вдоль шеренги, выдёргивая из неё командиров, евреев и всех, кто им не нравился. Прежде чем поставить обречённых к воронке, жандармы их тщательно обыскали. Группа была захвачена накануне вечером во время неудачной атаки наших. Привезли их на грузовиках, на которых немцы возили к передовой боеприпасы и продовольствие. И поэтому в карманах пленных немцы находили, кроме всего прочего, и сухари. Они выворачивали карманы, забирали сухари и тут же их грызли. А через пять минут прикладами согнали к яме и всех прикончили выстрелами из пистолетов в затылок. Немцы стреляли из трофейных пистолетов, наших ТТ. Видимо, это доставляло им удовольствие. Они торопливо перезаряжали трофейные пистолеты новыми обоймами и деловито продолжали стрельбу. Это были не жандармы и не СС. Ни рун, ни блях Воронцов на них не видел. Простые солдаты – вермахт.

Никогда никому Воронцов об этом не рассказывал. Ни Зинаиде, ни Нелюбину. Зачем им это знать? Кондратий Герасимович и сам многое пережил. Зинаида… Зинаида привела его на хутор с дороги. Вымолила его жизнь у конвоиров.

Время прошло, состав роты поменялся несколько раз. Те, с кем Воронцов и Нелюбин пришли в ОШР, с кем прорывались через линию фронта, уже давно выбыли. Кто по списку безвозвратных потерь, кто в госпиталь, кто переведён в обычную стрелковую роту. И никто теперь, кроме ротного, замполита Каца, оперуполномоченного отдела контрразведки Смерш лейтенанта госбезопасности Гридякина и лейтенанта Нелюбина не знал, что год назад Воронцов, тогда ещё курсант Подольского пехотно-пулемётного училища, скрывался от жандармов и полицейских патрулей в лесах по ту сторону фронта. Никто ему о прошлом не напоминал. Лишь старший лейтенант Кац иногда пристально смотрел на Воронцова, будто решая, задать ему давно заготовленный вопрос или подождать ещё немного. С замполитом отношения у взводного-1 так и не сложились. Хотя и явной неприязни не было. Воронцов занимался взводом. Кац ему дорогу не заступал. Воронцов назначил агитатором командира отделения бронебойщиков сержанта Марченко, который читал бойцам передовицы, проводил политинформации и доводил до личного состава взвода всё, что рекомендовал замполит роты. Марченко к поручению относился со всем рвением. И Кац появлялся во взводе редко. Воронцов чувствовал, что общение с ним и со штрафниками его взвода не доставляло удовольствие и замполиту…

Сороковетов ломал шоколад и совал коричневые кусочки в протянутые руки бойцов.

– Товарищ лейтенант, – сказал он, – вот ваша доля.

Воронцов оглянулся. Кусочек шоколада, который протягивал ему миномётчик, был значительно больше того, который он оставил себе.

– Спасибо, Сороковетов. Возьми его себе, – сказал он.

Когда вышли к траншее, Сороковетов снова заволновался и сказал:

– Товарищ лейтенант, спрячьте пистолет. Ротный увидит, заберёт. Это ваш трофей.

– Трофей хороший. Когда-то у меня уже был немецкий пистолет, парабеллум. Я его потерял. – Воронцов вытащил вальтер и, разжав пальцы, некоторое время смотрел на пистолет. – Этот тоже ничего. Полегче.

– Спрячьте. Мы скажем, что у него не было оружия.

Воронцов засмеялся и снова сунул парабеллум за ремень.

Капитан Солодовников выслушал доклад Воронцова. Осмотрел содержимое планшета. Повертел в руках карту с нанесённым на неё маршрутом полётов. Задал лётчику несколько вопросов. Ротный чувствовал себя победителем. Радовало его и то, что у него, командира роты, оказался рядом такой хороший переводчик. Должно быть, не хуже, чем в штабе полка. Пленный оказался лейтенантом люфтваффе, имел два Железных креста I и II класса. Воронцов переводил вопросы и ответы. Зазвонил телефон. Звонили из штаба полка. Там уже знали о ценном трофее, сразу потребовали пленного лётчика к себе.

– Веди ганса к бате, – сказал ротный. – Кобуру с него сними. Там запасная обойма к твоему трофею. Не демонстрируй. Там этого не любят. – И указал на вальтер за поясом. На трофей он, конечно же, давно обратил внимание. Но забрать его у взводного, который рисковал жизнью…

К полудню рота окопалась, плотно приткнулась флангами к стрелковым батальонам. Капитан Солодовников, видимо, не надеясь на стойкость соседей, приказал усилить фланги пулемётами и отделениями бронебоек. Штрафники осёдлывали дорогу. Справа два взвода и слева два взвода. Взводные поторапливали бойцов:

– Быстрей, быстрей, ребята. Слышите, гремит? Уже близко.

Но день прошёл спокойно. Обе кухни – и своя, штатная, и трофейная – расположились в километре позади траншеи, в глубоком овраге. Кашевары во главе со старшиной прибывали два раза в день, привязывали на опушке леса своих лошадей, стучали разводными черпаками по откинутым крышкам котлов, и тотчас возле них образовывалась очередь. Все уже знали установленный старшиной порядок: из штатного котла кашу получали первый и второй взводы; из трофейной немецкой – третий и четвёртый; пулемётные расчёты и бронебойщики харчевались из котла того взвода, который они на тот момент поддерживали.

Утренняя кормёжка прошла тихо-спокойно. А вот когда началась вечерняя раздача, случился небольшой казус. Второй взвод имел четыре ручных пулемёта: два положенных по штату «дегтяря» и два трофейных чешской конструкции. Пока хватало патронов, взвод их не бросал. Нелюбинцы осёдлывали дорогу. Два отделения окопались слева от просёлка, два справа. И поэтому их усилили станковым пулемётом «максим», расчёт которого отрыл и основную, и запасные позиции позади траншеи. Одна из запасных была отрыта по фронту соседнего, третьего взвода. И эта позиция, как оказалось во время вечерней раздачи лапши, густо заправленной американской тушёнкой, относилась уже к фронту другого котла…

Первым номером «максима», прикрывавшего правый фланг взвода Нелюбина, был в недавнем прошлом сержант трофейной команды Поперечный. В штрафную роту он прибыл месяц назад. Осуждён, как и все трофейщики, за мародёрство. Как он попал в ту команду, неясно. Но пулемётчиком он оказался хорошим. Материальную часть знал не хуже опытного оружейника. «Максим» всегда ухожен, вычищен, смазан. Работал как часы. Ленты в коробках сложены аккуратными волнами. Пулемёт вне боя укрыт на дне окопа трофейной плащ-палаткой. Со всеми неисправностями оружия, будь то простая в обращении мосинская винтовка, автомат ППШ или какая-нибудь трофейная диковинка вроде чешских пулемётов магазинного типа, которые заряжались сверху, шли к Поперечному. Специально для этого он завёл инструментальный ящик – плоскую алюминиевую патронную коробку от немецкого МГ – и носил её повсюду с собой. То пристраивал где-нибудь на повозке в ротном обозе, то поручал кому-нибудь, кто повыносливей, из своего расчёта. За магарыч, за пару нового белья или портянок Поперечный мог изготовить красивый и удобный мундштук или наборную рукоятку для ножа. Взятую работу выполнял быстро. Однажды на спор, за одну ночь, из автомобильной рессоры выточил для сержанта из третьего взвода нож с эбонитовой рукояткой и прочным медным темляком. Не спал, даже не курил, чтобы успеть до утренней поверки. Успел. Благодаря своей мастеровитости Поперечный всегда имел в кармане горбушку хлеба, а во фляжке, спрятанной в вещмешке, плескался глоток самогона или трофейного шнапса. Отчасти по той же причине за ним во взводе закрепилось прозвище Свои Не Курю. Поперечный всегда всем был нужен, и каждый боец всегда развязывал перед ним свой кисет и бросал на согнутый лоточком клочок газетной бумаги пару щедрых щепотей махорки. И вот кухня подъехала, кашевары откинули крышки котлов. Расчёт Поперечного ближе всех оказался к дороге и потому сразу занял очередь к котлу первого и второго взводов. Быстро очистив свои котелки, пулемётчики тут же растворились в очереди к другому котлу, трофейному.

– Эй, Свои Не Курю! Ты ж со своей бригадой уже в первом взводе пайку получил! – И повар захлопнул крышку, обдав расчёт Поперечного густым духом лапши, заправленной «вторым фронтом».

Второй номер и подносчик пристыженно понурили головы.

– Облом, командир…

– Пойдём, Коля, лучше у Ривкина добавы попросим.

– Погодите, ребята, – шевельнул плечом Поперечный, глядя по сторонам и изучая местность. – Стойте, где стоите. Мы ещё свои законные не получили.

Кашевар Гребёнкин, круглый коротыш в засаленном переднике, возвышался над ним, стоя на площадке над котлом. Он курил трофейную сигарету и победно улыбался. Конечно, с одной стороны, Гребёнкин прав, и крышку котла перед расчётом Поперечного он захлопнул с полным основанием. Но, с другой стороны, к нему подошли пулемётчики, по которым в бою весь огонь и которые своим огнём многих спасают от смерти и зачастую решают исход дела. К тому же одна из их позиций, пусть запасная, но всё же находится за спиной левого фланга третьего взвода. И любой кашевар не пожалел бы пулемётчикам трёх черпаков с самого дна котла, где обычно собираются самые крупные куски мяса. Но не Гребёнкин.

Дело в том, что неделю назад кашевар намекнул Поперечному, что ему нужен хороший нож, наподобие того, какой тот сделал для сержанта из третьего взвода. Кусок рессоры у Поперечного был. Но не было желания даром работать на толстяка. Поперечный ясно намекнул ему на банку тушёнки в качестве задатка. Гребёнкин задаток зажал, видимо, полагая, что он не какой-то там сержант и что положение его повыше. Но Поперечный в рабах ходить не желал. Удивительное дело, попавшие в штрафную роту не испытывали подавленности, не лебезили перед командирами. Приговор несли, как крест. И вот теперь между пулемётчиком и кашеваром шло молчаливое противостояние.

Пулемётчик ещё раз окинул взглядом поле боя. Гребёнкин покачивался на площадке, поскрипывая толстыми подошвами своих добротных яловых сапог, распространял по округе запах трофейного табака, ухмылялся, торжествовал: вот, мол, тебе, не сделал мне нож, не удружил, ну и облизывайся… Бойцы, окружив кухню и усердно работая ложками, с любопытством наблюдали за развитием сюжета. Все знали нахальство Гребёнкина и изворотливый ум Поперечного.

– Послушай, Гребёнкин, – принял вызов Поперечный, – ты бы свой передник сменил. Или бережёшь его на случай, если мы в окружение попадём?

– При чём тут окружение? Ничего я про окружение не думаю. – И улыбка с лица кашевара мгновенно исчезла. Потому что со стороны НП командира роты, расположенного в глубине лесной опушки неподалёку от позиций артиллеристов, показался оперуполномоченный Смерша лейтенант Гридякин.

– Как не думаешь? Хочешь, докажу!

– Да что ты, дурак такой, наговариваешь на меня? – переходя на полушёпот, зашипел кашевар.

– Ничего не наговариваю. Что есть, то и говорю. – Поперечный говорил громко, чтобы слышали все собравшиеся возле котла. – Вот, к примеру, нас отрезали. Мы в колечке. Подвоза нет. На кухне Гребёнкина и Ривкина шаром покати. Они ж у нас ребята честные. Вся закладка – в котёл. Даже горсти муки нет, чтобы хоть жиденькую болтушку заварить для героического личного состава нашей доблестной «шуры». Так?

– Ну? – нехотя согласился кашевар, испуганно глядя на то, как к ним приближается лейтенант Гридякин.

– И вот тогда, чтобы спасти своих товарищей от голодной смерти боец Гребёнкин самоотверженно снимает с себя свой ветеранский передник, режет его на части, делает из него полную закладку, заливает водой и начинает варить! Навар, братцы, – ну прямо как от поросячьей ляжки! А запах! Изумительный!

Слова пулемётчика тонут в дружном хохоте третьего и четвёртого взводов.

– Гребёнкин! А ну накорми наших пулемётчиков!

– Не жмись, кухня!

– В бою тебя нет!

– А то к пулемёту положим!

– Узнаешь тогда, как пули жвыркают!

Бойцы кашеваров обычно уважают. Уважали в роте и Гребёнкина с Ривкиным. Повар есть повар. Но могли, под общее настроение, и потерзать.

Со всех сторон полетели в сторону кашевара насмешки. Гребёнкин понял, что Поперечный уложил его на лопатки и продолжать дёргаться под ним – это лишь смешить публику.

– Подходи, Свои Не Курю! – пересиливая себя, крикнул он. – Пулемётчикам положено сверх нормы. Это верно!

…Пуля сделала облёт передовых окопов противоборствующих сторон. Пошныряла между сосен, пробила гимнастёрку на плече зазевавшегося гвардейца, и тот кубарем полетел на дно траншеи. Его тут же подхватили товарищи, уложили на подстилку из сосновых лапок, разорвали гимнастёрку и начали бинтовать рану. Чтобы не быть несправедливой, пуля тут же метнулась назад и, обгоняя очередь крупнокалиберных пуль, выпущенных из-под сгоревшего Т-IV, пробила плечо немецкому наблюдателю. Вместе со своим товарищем, который сидел в эту минуту со снайперской винтовкой, готовой к стрельбе, наблюдатель пробрался в полуразрушенную артогнём водонапорную башню ещё затемно. Они сделали в это утро всего два выстрела и один теперь, когда солнце перевалило за полдень и напаривало в затылок уже с другой стороны. И сразу же после третьего выстрела из сосняка, с фланга, вспыхнул синий дымок. Пуля хлестнула по руке наблюдателя, переломила кость и ударила в грудь чуть ниже нашивки в виде белого орла с раскинутыми крыльями.

Русский снайпер медленным движением сполз в ложбинку, потянул за собой винтовку и замер. Некоторое время он не двигался. Прошло несколько минут, и он шевельнулся, поднял голову, осмотрелся, перезарядил винтовку. Это был немецкий маузер довоенной модели без оптики.

Глава седьмая

Ночь прошла спокойно. А утром, на рассвете, Воронцова разбудил часовой и доложил, что видел, как бойцы Долотёнков, Голиков и ещё двое, с шинелями и винтовками, прошли по ходу сообщения в сторону тыла:

– Я спросил Голикова, куда он? Ответил, что в уборную, что живот, говорит, прихватило. Из уборной они не вернулись. Пошёл посмотреть, а там – никого. И роса сбита в сторону леса. Тропинкой. След в след пошли, товарищ лейтенант.

Воронцов смотрел на часового, на его перепуганное лицо. Тот, конечно, всё уже понял. Воронцова это известие на какое-то мгновение придавило к стенке окопа.

– Ушли они, товарищ лейтенант, – будто сомневаясь, что взводный уже вполне проснулся и способен воспринимать всё так, как есть, торопливо повторил часовой. – К немцам. Или в лес. И Голиков с ними… Вот дурень!

Воронцов растолкал вестового:

– Быличкин, живо к Численко. Скажи: ушли блатные, четверо. Пусть возьмёт десять человек, самых надёжных, с автоматами, и – ко мне.

Пока Воронцов подматывал портянки и затягивал ремень, Численко и десять автоматчиков уже стояли в траншее. Сержант обходил их, дёргал за ремни, проверял снаряжение.

– Долотёнков ушёл. Увёл ещё троих. Часовой видел их. След от нужника ведёт к лесу. Туда, где мы лётчика ловили. Приведи их, Численко. Если окажут сопротивление, стреляйте на поражение. Голикова жалко. Не уберегли мы с тобой парня, Иван. Я – к ротному. Надо докладывать.

Численко вернулся через три с половиной часа. Впереди шли связанные одной верёвкой трое блатных и Голиков. Винтовки их несли бойцы Численко. Всех троих тут же повели в штаб полка. Спустя ещё два часа из штаба полка прибыла полуторка с расхлябанными бортами, побитыми осколками. Из кабины вылезли лейтенант Гридякин и незнакомый капитан. Охранники с синими кантами на погонах открыли задний борт и выбросили на дорогу всех четверых. Руки их были связаны за спиной.

Взводных через полчаса вызвали на НП командира роты. Туда же привели часового, стоявшего на посту в момент ухода группы Вени Долото в лес, и сержанта Численко. Лейтенант Гридякин по очереди вызывал их в землянку. Опрашивал, записывал.

– Что им будет? – спросил Воронцов, когда Гридякин отодвинул от себя исписанный лист и закурил «Герцеговину Флор».

– Что будет, что будет… А ты как думаешь? Вот сейчас подложу свои бумажки и всё. Приговор я на них уже привёз. Показательный расстрел перед строем. Вот что будет. – Гридякин прислушался к дальней канонаде. – Под Белгородом наступление началось. Слыхал?

– Кац довёл до сведения. Когда мы пойдём?

– Пойдём. Пойдём и мы. Представляешь, если бы они ушли с концами? К немцам.

– Мне бы был штрафбат.

– Не только тебе. – Гридякин жадно затягивался. Папироса таяла на глазах. – Но как с ними этот… – Гридякин заглянул в бумаги. – Голиков оказался?

– Приблатнился.

– Теперь точно – приблатнился. В одной яме лежать будут.

– Тут и моя вина. Я ведь замечал, что он возле этой кодлы вьётся.

– Ты на себя там, где не надо, не наговаривай. Помалкивай на эту тему. Лучше другое скажи: почему часовой не сразу тревогу поднял?

– Часовой подождал несколько минут и пошёл к нужнику, проверить. А потом сразу разбудил меня. Вот почему они не успели уйти далеко. Часовой правильно всё сделал.

– Ну, это мне решать. – И внимательно взглянул на Воронцова. – А твоё упущение тут действительно есть. Не ты их перевоспитываешь, а они твоих людей в свою веру обращают. Так получается. Правда, это уже не по моей части. Этим пусть Кац занимается.

Не задирайся, вспомнил Воронцов давний совет тогда ещё старшего лейтенанта Солодовникова и в ответ промолчал.

– Молчишь? Молчишь. Как школьник на уроке ботаники, когда ни в зуб ногой… – Гридякин придавил в пепельнице докуренную до мундштука папиросу и вытащил из стопки синюю папку. Полистал в ней бумаги, вытащил одну. – Мне тут один документ поступил… Ты ведь бывал в тех местах. Вязьма, Всходы, Дорогобуж, Издёшково. Смоленская область. В наши руки попали кое-какие документы. Тебе не вспоминается такое имя, как Радовский Георгий Алексеевич?

– Нет. Не слыхал. Кто он такой?

– Майор вермахта, бывший поручик Добровольческой армии Врангеля. Враг. Руководитель зондеркоманды-П.

– Что такое зондеркоманда-П?

– С сорок второго года абвер начал создавать спецподразделения для действий против партизан. Литера «П» означает – партизаны.

– Значит, это они нас гоняли по лесам как зайцев…

– Сейчас наши войска наступают. Немцы отходят на новые позиции. Освобождаются многие районы. Многие, кто сотрудничал с немцами, уходят с ними. Но не все. По сведениям контрразведки Смерш, майор Радовский остался на очищенной от противника территории…

– Когда построение?

– Думаю, не позже, чем через час.

– Я могу идти?

– Да, конечно. – И уже когда Воронцов отворил дверь, окликнул: – Ну так что? Не припоминаешь?

– Я в зондеркоманде не служил.

Гридякин внимательно посмотрел на него и усмехнулся.

Их выстроили в лесу на небольшой полянке. Лесная полянка всю роту не вместила, и поэтому взводные шеренги свели в полукаре. Первый взвод оказался рядом с ямой. Яму выкопали заранее. Квадратную, два на два, похожую на окоп для одиночного миномёта.

Всё остальное произошло очень быстро. Вывели четверых: Долотёнкова, Голикова, ещё двоих, фамилии которых Воронцов знал только по списку. Он смотрел на них и думал о том, что ещё вчера они были бойцами его взвода. И если бы он за ними получше присматривал…

Приговор зачитывал старший лейтенант Кац. Слова, как пули сквозь тени деревьев, обступивших поляну, пролетали, не проникая в сознание ни своим смыслом, ни интонацией. Воронцов ухватил сознанием только последнее, итог:

– …к расстрелу!

Блатные стояли твёрдо. Веня Долото что-то шептал. Неужели молитву? Голиков успел крикнуть:

– Братцы! Я не виноват!

– Пли! – крикнул сержант в погонах с синим кантом.

Эхо укатилось в лес. Всего мгновение потом длилась тишина. И голос ротного напомнил всем, что задача роты остаётся прежней:

– Командиры взводов! Ведите людей к окопам! Продолжить земляные работы! – Голос капитана Солодовникова отдавал злым металлом, как в бою.

Ночью по дороге шли самоходки и колонны грузовиков. Только на рассвете прекратился грохот гусениц и гул моторов. И тут же с юго-запада стало наползать вибрирующее глухое клокотание дальней канонады. Там, на горизонте, за лесом, вздрагивали тусклые дальние зарницы. Вскоре туда снова пролетели большим косяком бомбардировщики. На этот раз они возвращались более организованно, в сопровождении истребителей.

Воронцов накинул на плечи шинель и вышел на опустевшую дорогу. Пахло потревоженной пылью и росой. В поле, куда рота развернула свой фронт, упруго сотрясали тишину сразу несколько коростелей. Из дальнего болота, которое чернело слева узким чернолесьем, наползал утренний туман. То, что солнце вот-вот покажется над землёй, уже чувствовалось. Его близость Воронцов ощущал кожей лица. Неужели земле и всему окружающему миру, этому вечному миру всё равно, что происходит на земле, вдруг подумал он. Неужели и земле всё равно? Этому полю. Что его не сегодня завтра распашут снарядами и гусеницами самоходок и танков. Этому лесу. Что от него останутся одни измочаленные, уродливые пни. Этому прозрачному воздуху, будто пронизанному тончайшими розовыми нитями. Что в любой миг он будет сотрясён и задушен копотью и гарью боя. Этой тишине…

Он вытащил из полевой сумки пачку писем, наугад вытащил одно. Он узнал его по надписи полевой почты. Тщательно выведенные округлые цифры полевой почты, его фамилия, имя и отчество. Руку Зинаиды он узнал сразу, как только ротный почтальон, разбирая мешок с письмами, выкрикнул его фамилию и сунул в руки помятый треугольник.

– Что, Воронцов, перечитываешь старые письма?

Воронцов от неожиданности вздрогнул, оглянулся.

– Извини, что прервал. – Капитан Солодовников стоял в нескольких шагах, привалившись плечом к берёзе, и курил в рукав.

Здесь они были в тылу. Каждый из них понимал, что хоть и отрыли они траншею с ячейками в полный профиль, хоть и дежурят пулемётчики и часовые в ходах сообщения и возле землянок ночью и днём, но немца за полем нет, он дальше, километрах в двадцати отсюда. Можно и покурить, и перечитать дорогие письма.

– Я и сам старые письма перечитываю. По нескольку раз.

– От жены? – спросил Воронцов, и по тому, как дрогнули и ещё плотнее собрались губы капитана Солодовникова, понял – невпопад.

Ротный затянулся, кроша табак, вдавил окурок в порядком изношенную подошву сапога и сказал:

– Я, брат, теперь и не знаю, есть у меня жена или нет её. – Вздохнул полной грудью, поправил на плече накинутую на манер плащ-палатки шинель. – То ли угнали её, то ли сама ушла.

Солодовников снова закурил. Воронцов посмотрел на него и словно увидел в первый раз своего строгого ротного, хвата и матерщинника. Рядом с ним в накинутой на плечи шинели стоял человек лет двадцати шести, не больше. Коренастый и уже по-мужицки пошедший вширь, в кость, как говорили в Подлесном старики. Года ему прибавляли ранние морщины вокруг плотно сомкнутого рта, седой висок и характер. Больше, пожалуй, характер. Старший лейтенант Кац годами был явно старше Солодовникова, но так и не смог подчинить себе порывистую и своевольную натуру ротного. ОШР почти не выходила из боёв. Капитан Солодовников не всегда сидел на своём НП. Часто во время неудачной атаки, когда взводы, прижатые огнём противника к земле, начинали пятиться, он появлялся то там, то здесь, пинками поднимал штрафников и взводных, кричал благим матом. Тогда рота понимала, что последнее пошло, и поднималась, с криками и матом отдирала свои тела от земли и делала рывок вперёд. На НП у капитана Солодовникова всегда рядом с шинелью висели два автомата – ППШ с потёртым, видавшим виды прикладом, и немецкий МР-40. И висели они там не для того, чтобы поразить воображение гостей, которые в роте иногда появлялись. На том же гвозде висела солдатская короткополая телогрейка. Её-то и надевал Солодовников, чтобы немецкий снайпер не подстрелил его в первую же минуту боя, на подъёме, когда штрафники могут залечь и надо поднимать их.

О жене Воронцов спрашивать ничего не стал. Все они тут с прошлым. У каждого какая-нибудь забота или боль. У одних кто-то потерялся, у других погиб. У третьих… Третьи думали о том, о чём рассказывать нельзя.

– Мне сестра пишет. Иногда отец. Письмо из дома получить… сам знаешь… – Ротный затянулся, снова поправил шинель. В распахе виднелись ремни портупеи, полевой сумки и бинокля. – А тебе кто пишет?

– Сёстры. И девушка.

– Значит, невеста у тебя есть. Это хорошо. Хорошо, что не жена. Невеста – это романтическая связь. Можно сказать, любовь! При этом никаких обязательств. Была – не была… Если даже и не станет её, то и не сразу поймёшь, была ли она вообще. Погрустишь и забудешь. А жена – это уже другое. Жена – это уже часть тебя самого. Ампутация, сам знаешь, не всегда проходит удачно… Эх, ухвати её за душу! Болит! – И Солодовников постучал по груди кулаком, прижал, потёр.

– У меня была жена, – сказал Воронцов. Слишком долго он таил в себе ту тайну, тот мир, который с некоторых пор, когда не стало Пелагеи, принадлежал только ему одному. Слишком тяжёлой ношей оказалась эта тайна. Но с кем поделишься? Иногда, сойдясь с Кондратием Герасимовичем, он многое мог сказать, многое мог и услышать. Но всё-таки оставалось, на самом донышке души, то, о чём он не мог сказать даже Нелюбину. Ему казалось, что сердца Кондратия Герасимовича не хватит, чтобы до конца понять то, что чувствует он. О самом сокровенном он мог говорить только со Степаном Смирновым. Но Степан погиб в первой же атаке штрафной роты на Зайцеву гору. Письмо от его матери он теперь хранил в своей полевой сумке и, словно боясь узнать в нём страшную правду о себе самом, никогда не перечитывал.

– Ты что, женат был?

– Нет, не был.

– А как же так? Говоришь, жена…

– А вот так. Сошлись. Когда наше училище под Медынью и Малоярославцем разбили, я остался на задержке. Жил в деревне. У одной женщины.

– К вдовушке пристроился, что ль?

Взошло солнце. Воронцов щекой почувствовал его прикосновение, тёплое, невесомое, наполненное пахучей свежестью и обещанием того, что день будет прекрасным. Таким было прикосновение Пелагеиных губ по утрам. Она всегда просыпалась первой. У неё было больше забот. И так изо дня в день. Из утра в утро. Всегда. И всё она успевала делать. Дом, хозяйство – всё это жило и держалось её заботой, её хлопотами.

Воронцов понимал, что ротный задал ему вопрос без зла и без ехидства. Такой он был человек. Не стоит на это обращать внимания. Суть капитана Солодовникова не в этом его вопросе. Через минуту он уже будет сожалеть, что задал его.

– Её звали Пелагеей. Трое детей мал-мала меньше. Старуха-свекровь. Муж без вести пропал под Ельней в сорок первом.

– Без вести – это ещё не значит, что погиб. – В словах капитана Солодовникова и в интонации его голоса Воронцов чувствовал какую-то внутреннюю силу, которая протестовала против того, что он уже сказал, но которая всё же робела, отступала перед неизвестностью того, что он ещё скажет.

– Мы вместе пережили первую зиму. Летом она родила девочку.

– Почему ты о ней говоришь в прошедшем времени?

– Она погибла. Умерла. Её уже нет. На дом спикировал самолёт, дал очередь… Вот и всё. Она умерла на руках её сестры. Осталось трое детей. И моя дочь.

– Как назвал дочь?

– Имя ей дали без меня. Назвали Улитой.

– Редкое имя. С кем же она теперь?

– С Зинаидой. Пелагеиной сестрой.

– Да, нелегко ей сейчас. Четверо детей – это, брат ты мой… Ты аттестат ей выслал?

– Выслал.

– Вот это правильно. И мы что-нибудь ещё придумаем. Посылку как-нибудь перешлём. У меня в штабе дивизии ребята знакомые. Снабженцы. Деревня-то, как ты говоришь, недалеко от шоссе?

– Да рядом совсем, несколько километров. В сухую погоду дорога туда вполне проезжая.

У Воронцова сразу мелькнула надежда. Он знал, что ротный – человек слова. Если что пообещал, то теперь будет думать, как это исполнить.

– Спасибо, Андрей Ильич.

– Пока не за что.

– За доброе слово. За то, что душу мою поняли.

А потом, докурив очередную папиросу, ротный рассказал и свою историю.

Долго стояли молча.

– Да, Андрей Ильич, наделала война дел. Но вы же ещё молодой. Встретите ещё, полюбите. Война кончится, домой вернёмся… Всё снова начнём. Сначала.

Капитан Солодовников поморщился, посмотрел на Воронцова. Вздохнул.

– Ты вон Пелагею свою не можешь забыть. Мёртвую. А мне каково забыть её, живую? Так-то, брат…

Рота просыпалась. Перекликались часовые. Артиллеристы тоже что-то передвигали. Гоняли конные запряжки туда-сюда. Канонада на юго-западе, немного утихшая перед рассветом, снова начала сотрясать землю тяжкими дальними разрывами. Высоко в небе прошли самолёты. Солодовников и Воронцов провожали их, пока не заслезились глаза.

– Сестра-то её красивая? – спросил Солодовников.

– Очень.

– Понятно… – И вдруг сказал: – Ты, Воронцов, счастливый человек. Тебе есть куда и к кому возвращаться. И ты обязательно должен вернуться. Когда мы придём с войны, мы будем уже другими. Другими, Саша, другими… И ценить в женщинах мы будем другое. Учти это. Я постарше тебя. И кое-что в жизни знаю…

Рота простояла на занятых позициях ещё несколько томительных дней. Все понимали, что вот-вот должно что-то произойти, решиться. Не могут же штабы держать штрафников без дела, когда рядом уже четверо суток рокочет битва. Уже просачивалась некоторая информация через офицеров и замполитов. Кое-что рассказали артиллеристы. Смысл всех слухов и политбесед сводился к одному: южнее Орла, под Курском, Белгородом и Харьковом развернулась гигантская битва, там в противоборстве сошлись несколько фронтов и групп армий, и там сейчас решается судьба войны, а значит, и мира, что не сегодня завтра вперёд пойдут и они – на отсечение орловской группировки. Отсечение – это значит прорыв. А если прорыв… Прорыв будут делать они, штрафники. Прорыв – это их судьба.

Вечером 10 июля начали собирать всё хозяйство артиллеристы. Выполз из лесу и трактор зенитчиков. Когда стемнело, трактор, не включая фар, начал маневрировать перед установкой. Загремели серьгой сцепки.

И вот по траншее побежали связные:

– Взводных – к командиру роты!

Бойцы всё сразу поняли. Кто вздохнул с облегчением, а кто притих и начал вспоминать родных, кто пытался сложить фразу молитвы из забытых слов. Что будет через час, никто не знал.

Вслед за артиллеристами начали сниматься с позиций и батальоны.

Полк перебрасывали вперёд, в первый эшелон.

…Иногда пуля превращалась в паутину, струящуюся в ясном небе. Но сейчас не конец августа, когда в полях пахнет свежим хлебом и уставшей землёй, легко отдающей свои плоды. До паутин, по меньшей мере, ещё полтора месяца. Но сидевшие в окопах стрелки, с тоской и надеждой вглядываясь в голубое неровное окно неба, обрамлённое сухой травой и комьями суглинка, иногда там видели именно её, тугую нить осенней паутины, и вспоминали родину. Многие из них, и с той, и с другой стороны, были родом из деревни. Одни свои деревни называли Ольховкой, Нелюбичами, Подлесным, Прудками. Другие – Унтерхаузеном, Готтендорфом или Оберхоффом.

Иногда пуля исчезала вовсе. Она не оставляла никакого следа.

На восточной стороне фронта днём царило затишье. Ветер гонял на лугах вольные волны, поднимал с просёлков пыль. Фотоаппараты с мощной оптикой, установленные на немецких самолётах-разведчиках, фиксировали полное отсутствие войск за спинами частей, занимавших передовую линию. Но в штабах 9-й полевой и 2-й танковой армий, прикрывавших Орловский выступ, не особенно верили в те картинки, которые ежедневно поставляла авиаразведка. То же самое происходило на юге, в районе Белгорода. Самолёты фотографировали пустые дороги, но каждое утро система укреплений русских становилась всё более мощной и глубокой. И теперь их никак не могут сокрушить даже клинья тяжёлых танков, штурмовых орудий крупного калибра, армады бомбардировщиков.

Ночью полёт её был более явным. Ночью она сияла маленькой кометой, и за её движением можно было следить.

Пуля летела над ночной землёй. Земля не спала. По дорогам из районов ближнего тыла к передовой шли колонны техники и людей…

Глава восьмая

В ночь с 11 на 12 июля полк подошёл к передовой. В небольшом перелеске занял исходные.

Отдельную штрафную роту вывели в первый эшелон. Штрафники быстро начали заполнять пустые окопы, только что освобождённые гвардейской частью, которую отвели на левый фланг. Гвардейские батальоны уплотняли свои боевые порядки. Им предстояло подниматься вместе с ротой прорыва.

Утром началась артподготовка. Загудело, закачалось небо. Сотни стволов обрушили свой огонь по целям на той стороне проволочных заграждений.

Воронцов посмотрел в бинокль. Через всю нейтральную полосу тянулись дорожки белых флажков. Проволока с заграждений в некоторых местах была снята. Сапёры ночью не спали. Он побежал по траншее, разыскал сержантов. Каждому отделению определил маршрут движения, наметил примерные ориентиры.

– Вот лупят! И нам ничего не оставят! – услышал Воронцов возбужденный голос ротного.

И его самого вдруг захватила весёлая тревога предстоящей атаки.

Капитан Солодовников умостился на бруствере и, примяв коленями маскировку, пристально смотрел в бинокль на нейтральную полосу. Там, за предпольем, стояла, перемещаясь то вправо, то влево, то уходила в глубину, то снова возвращалась, стена огня, дыма и пыли. Некоторые снаряды падали с недолётом, подбрасывали колья, рвали проволоку, стряхивали, как дождевые капли, гирлянды навешенных немцами консервных банок. И это вызывало возгласы одобрения и у бойцов, и у ротного. Время от времени он посматривал на часы. Воронцов и сам следил за стрелками, чтобы не пропустить тот миг, когда надо будет крикнуть затаившимся в ожидании людям: «Взвод! Приготовиться к атаке!»

Артподготовка должна закончиться через полчаса. Двадцать пять минут уже прошли. Воронцов взглянул на ротного. Рядом с ним сидели на корточках связисты. Они торопливо докуривали свои самокрутки, отрешённо смотрели перед собой куда-то в пустоту.

– Володь, – будто очнувшись, сказал один из них и толкнул в плечо другого, – ты плоскогубцы не забыл?

– Взял, – похлопал по карману ватных штанов Володя. – Кто катушку понесёт?

– Я понесу, – сказал первый.

Бывалые бойцы, они знали, что им придётся ползать под огнём. А в тонкой гимнастёрке и хлопчатобумажных штанах много не наползаешь. Вот и экипировались по зимнему варианту.

И только теперь Воронцов увидел под рукой у ротного ППШ. Автомат лежал на бруствере. А на боку висела такая же, как у Воронцова, противогазная сумка, из которой выпирали кругляки запасных дисков. Вместо шинели его плечи обтягивала поношенная короткополая телогрейка без воротника. Значит, ротный пойдёт вместе с ними.

Задачей штрафной роты было атаковать на узком участке передовую линию немецких окопов, прорвать оборону, выйти к селу Бродок, занять его и удерживать до подхода второго эшелона.

Воронцов хорошо запомнил карту, которая лежала за пазухой: сразу за первой траншеей начинается поле, за полем в полукилометре – село. Слева железная дорога. Справа – река. Впереди тоже река, побольше. Скорее всего, немцы попытаются их отжать от железной дороги и не пустить в Бродок. По пойме наши танки не пройдут. А это означает, что в поле перед селом, даже если они сейчас благополучно займут первую траншею, их ждёт ещё одна линия окопов. И вряд ли артиллеристы её разрушили так же основательно, как первую…

Такой мощной артподготовки Воронцов ещё никогда не видел. Теперь он сидел на корточках в окопе, смотрел в рыжую песчаную стенку, аккуратно подрезанную сапёрной лопаткой, и ждал, когда же наконец истекут мгновения, отделяющие их, сгрудившихся перед бруствером, от начала атаки.

Через две минуты он поднимет свой взвод, чтобы влиться в кромешный ад великой и жестокой битвы, которая длилась уже неделю и которая к этому часу перемолола уже десятки тысяч людей, тысячи танков, самолётов, самоходных орудий и другой техники. Через две минуты… А в руках и под ногами уже всё ходило ходуном. То ли от ударов тяжёлых снарядов, рвущихся совсем рядом, за нейтральной полосой. То ли тело охватила обычная в таких случаях дрожь. Сколько к этому ни привыкай, а привыкнуть к тому, что сейчас, через минуту, тебя могут убить, невозможно. То же самое сейчас испытывали и другие. Все, кто ждал вместе с ним. За спиной слышались обрывки фраз:

– Колотит?

– Колотит. Как девочку перед первым разом…

– Ничего, сейчас пойдём… Махнём не глядя…

Сейчас пойдём. Скорее бы взлетала эта чёртова ракета. Сколько ж можно натягивать нервы?

Огненная дуга на фронте Белгород – Курск – Орёл в десятых числах июля достигла пределов своего напряжения. Немцы, прорвавшиеся с юга под Понырями и Ольховаткой, а с севера под Прохоровкой и продвинувшиеся вперёд местами до тридцати километров, в ходе непрерывных боёв, длившихся несколько суток, израсходовали свой наступательный ресурс, завязли в глубокой обороне советских армий и под ударами свежих сил начали медленный отход. Отсечь орловско-курский выступ им не удалось. Пробить цитадель в глубокоэшелонированной и тщательно подготовленной обороне русских не смогли даже новейшие танки и самоходки, на которые Гитлер возлагал все свои надежды, связанные с летним наступлением на Восточном фронте. Маятник сражения, да и всей войны, замер на мгновение и начал своё движение в противоположную сторону.

На реке Жиздре из-под Думиничей и Козельска начинали свою атаку 50-я генерала Болдина и 11-я гвардейская генерала Баграмяна армии. Первая имела задачей выйти к городу Жиздре. Вторая – на Хотынец.

На одном из участков прорыва в бой поднималась отдельная штрафная рота капитана Солодовникова.

Когда огненная стена пошла в глубь немецкой обороны, Воронцов в последний раз посмотрел на часы, опустился на дно окопа и, запрокинув голову, выкрикнул одним дыханием:

– Взво-о-од! Приготовиться к атаке!

Он кричал так, чтобы храбрые почувствовали за своей спиной крылья, а слабые укрепились. И сам себя взвинчивал криком: сейчас… вот уже сейчас… вот теперь пора подниматься и бежать в дымящуюся пустоту. Что кого ждёт там, в том кромешном пространстве, никто не знает. Кого-то, самых везучих – тяжёлая работа до конца, бросок через нейтральную полосу, необходимость на бегу вести слепой огонь по направлению движения, запах крови, своей или чужой, запах пороха, крики справа и слева – о чём? о ком? – снова бросок вперёд, ползком, на карачках, через тела искромсанных товарищей, с разорванным от беззвучного крика ртом. Кого-то – сама пустота. Через два шага. Через три. Через сто сорок три. Пуля сама сосчитает шаги. Это её работа. Солдату считать некогда. Вперёд, вперёд… У судьбы всё и все сосчитаны. Никто не будет обойдён…

Он очнулся уже перед немецкой проволокой. Добрых двести метров осталось позади. С одного бока трепалась полевая сумка, с другой клацала тяжёлыми дисками противогазная.

Немецкой траншеи разглядеть пока невозможно. Где она, проклятая? Где-то там, за проволокой, впереди, где ещё оседала пыль и дымятся брёвна вывернутых из земли блиндажей. Но проволока уже позади. Нет, только первый ряд. Только что перепрыгивали через свалявшиеся от взрывов, дрожащие, будто от ужаса, колючие клубки, из которых торчали, покачиваясь, оборванные концы.

Рядом бежали вестовой Быличкин и сержант Численко. Правее, стараясь не заступать за линию флажков, пригибаясь под тяжестью бронеплиты, двуноги, трубы и коробок с запасом мин, едва успевали миномётчики. В какое-то мгновение, когда передние цепи взводов уже перебрались через поваленные колья проволочных заграждений, им показалось, что в немецкой передовой линии никого нет. Либо всех перебило во время артналёта, либо немцы, как не раз это они делали раньше, ушли по вторую линию и теперь поджидают их где-то там, дальше, за завесой дыма и пыли. Но когда до первых воронок осталось не больше пятидесяти метров, на правом фланге, где наступал третий взвод, заработал пулемёт. Потом ещё один. Над бруствером, наполовину срытым снарядами, там и тут начали вспыхивать дымки одиночных выстрелов. Но туда уже полетели гранаты. Бойцами уже не надо было управлять. Сержанты гнали людей вперёд. Да и каждый из бегущих, кто хоть раз уже побывал в бою, знал, что залечь здесь, перед ожившей траншеей, на дистанции автоматного огня, означало верную гибель. Вперёд, вперёд…

– Сороковетов! Быстро! По пулемёту! – крикнул он миномётчикам.

– Сюда! Сюда! – И Сороковетов прыгнул в неглубокую воронку, затащил плиту и принялся прилаживать трубу миномёта. Миномётчики присели на корточки и начали быстро готовиться к стрельбе. Астахов откинул защёлки одного из металлических контейнеров, которые всё это время нёс с собой, и вытащил первую мину.

Воронцов побежал вперёд. И вскоре увидел, как пулемёт, плескавший отрывистым пламенем метрах в восьмидесяти правее, потонул в разрывах. Этого было достаточно. Потому что, когда фонтаны взрывов осели, туда бросились штрафники взвода Нелюбина. А впереди уже слышались крики и удары. Воронцов бросился к поваленной сосне, за которой мелькали зелёные угловатые каски, вскинул автомат, пытаясь на ходу поймать в колечко прицела смещающиеся куда-то влево, видимо к блиндажу, чужие каски. Но его опередили. Через сосновые сучья прыгнули сразу несколько человек. Воронцов увидел напряжённые спины бойцов. Один тут же запрокинул голову и упал, судорожно хватаясь сведёнными мгновенной судорогой пальцами за ненадёжное пространство. Другой, перекинувшись через ствол сосны, начал орудовать прикладом винтовки. Пилотка слетела с его головы. Воронцов прыгнул следом. Мельком взглянул на бойца, опередившего его, увидел край сержантского погона.

– Численко! Туда! – указал он помкомвзвода в глубину траншеи, где мелькали затылки зелёных касок и кожаные портупейные ремни с соединительными кольцами.

Сержант перешагнул через искромсанное тело в серо-зелёном мундире и начал судорожно сдёргивать с поясного ремня гранату. Воронцов следом за Численко бросил и свою «феньку». Обе гранаты разорвались почти одновременно. Траншею заполнило пылью и копотью. Численко и ещё двое бойцов, обгоняя Воронцова, со штыками наперевес и криками бросились туда и мгновенно исчезли. Воронцов бежал по брустверу, держа наготове автомат. Облако пыли и гари ветром стаскивало в сторону, и вскоре он увидел стоящего на коленях бойца из второго отделения. В горячке тот пытался вытащить из своего плеча глубоко засевший штык немецкой винтовки. Немец в проломленной каске лежал рядом. В углу траншеи лежали один на другом ещё два трупа. Воронцову показалось, что они ещё шевелятся. Их, видимо, убило взрывами гранат. Разорванные ремни, окровавленные головы, отлетевшие в сторону каски, куски сапог и ещё чего-то жуткого, на что лучше не смотреть.

Воронцов ухватил обеими руками бойца, прислонил его к стенке траншеи, взял винтовку и осторожно потянул на себя. Штык не подавался. Боец закричал от боли. Тогда Воронцов придавил его коленом и с силой дёрнул штык.

– Санитара сюда! – крикнул он.

Но никто не пришёл.

– Санитара! – закричал он ещё громче.

– Убит наш санитар, – сказал боец, зажимая рукой рану. – Там, возле блиндажа лежит. Так что, видать, помирать и мне.

В глазах бойца такая невыносимая мука, что Воронцов невольно отвернулся. Хороший, видимо, солдат, подумал о раненом Воронцов. Из недавнего пополнения. Смело бежал впереди, не жался к земле. Бросился в рукопашную и свалил-таки своего противника. И двое других, в углу траншеи, тоже, должно быть, его работа. А теперь, когда получил штык в плечо, сразу потерял и силу, и злость, запаниковал. Боится, что его бросят. Ротный перед атакой предупредил, чтобы раненых оставляли, что раненые не их дело, что ими займутся санитары. Санитары… Воронцов знал, что санитаров во взводе всего двое – на каждого по тридцать с лишним человек. Даже если треть взвода ляжет замертво, а треть не получит и царапины, то оставшуюся треть двое не выволокут вовремя и они неминуемо пополнят ряды первой трети. И команду ротного он продублировал по-своему: раненых перевязывать, быстро, по ходу движения, затаскивать в окопы и воронки и идти вперед. И предупредил, рассчитывая на впечатлительность личного состава: если кто увяжется сопровождать раненых в тыл, застрелю. Штрафники народ впечатлительный. Когда услышишь зачитанный трибуналом приговор, сразу обретаешь нечто, о чём прежде и не догадывался, и чутко потом, даже во время боя, слышишь над головой трепет крыл собственной судьбы.

– Где твой пакет? – И Воронцов быстро разрезал ножом гимнастёрку бойца, разорвал зубами непромокаемую упаковку и начал бинтовать. Но одного бинта оказалось мало.

– Лейтенант, спасибо, что не бросил. – Боец поймал его руку, сжал её. – Ладно. Ладно. И так хорошо.

Воронцов нагнулся над убитыми немцами, обшарил их карманы. Один медицинский пакет сунул в противогазную сумку, другой разорвал, связал его с предыдущим и забинтовал пробитое плечо бойца как следует.

– Лежи тут. Лежи, не двигайся, а то кровью изойдёшь. Скоро за тобой придут. Лежи и жди.

– Спас ты меня, лейтенант. Спас. Век за тебя богу молиться буду. Дочке своей скажу, чтобы имя твоё поминала. – И боец ухватил руку Воронцова. Пожатие его было слабым, пальцы дрожали. Но он не отпускал руку взводного. – Лейтенант, за нами придут? Ты правду говоришь?

– Придут.

Левее началась стрельба. Лопнула граната, за ней ещё две. Там атаковали гвардейцы. И в это время Воронцов увидел группу немцев, которые бежали с той стороны. Он вскинул автомат, затаился. Дал длинную очередь. Двое, бежавших впереди, упали. Или залегли. Сразу не поймёшь. Остальные тут же повернули назад. Но из-за деревьев им вслед полетели гранаты. Через мгновение там всё было кончено. Воронцов выскочил из траншеи, побежал догонять взвод.

Впереди рвались редкие мины, слышались крики, грохотали винтовки, стучали автоматы. Из-за опрокинутого грузовика выскочил вестовой Быличкин, присел на колено, ловко толкнул в магазин новую обойму.

– Где ротный?

– Там, впереди! – И Быличкин вскочил и побежал рядом с Воронцовым.

Капитан Солодовников ушёл с первой цепью, а он, взводный, выходит, отстал. Вот почему штрафники продвигались своим левым флангом так быстро. Их гнал ротный. Его рокочущий калёный бас слышался из облака дыма и пыли.

Впереди, видимо со стороны села – в дыму не разглядеть, – ударил длинными очередями пулемёт. Левее, напротив мелькавших за деревьями цепей гвардейцев, загрохотал ещё один. Пули зашлёпали по деревьям. Немцы били с флангов.

– Туда! – указал автоматом Воронцов.

Они пригнулись и побежали по направлению к широкому, видимо артиллерийскому, окопу, который издали им показался пустым. Ротный кричал, материл залёгших штрафников где-то левее. Взвод залёг. Пулемёты стригли мутное, прогорклое пространство над головами, придавливали к земле, кромсали всё живое, оказавшееся вне укрытия.

Воронцов знал, что штрафников на пулемёты поднять можно. Встанут и пойдут. Если сзади с автоматом будет идти он сам. Но до пулемётов ещё метров сто, а то и побольше, и сидят пулемётчики не в чистом поле, а за штабелями мешков с песком, и огонь ведут через узкие амбразуры.

– Быличкин! Живо ко мне Сороковетова! Пусть перебирается сюда, в окоп.

Быличкин исчез. Воронцов перевалился через край окопа и оказался в довольно просторной и глубокой копани, обращённой бруствером на восток. Видимо, отрыли её действительно артиллеристы. Следом за ним вместе с комьями земли вниз обрушились четверо штрафников. Среди них оказался и сержант Численко.

– Пулемёты, лейтенант, – зло сказал Численко, будто оправдываясь перед ним за то, что они залегли.

– Вижу! Миномётчиков надо сюда.

И в это время боец, сидевший на корточках рядом с сержантом, сказал:

– Глядите, немцы. – И указал в боковой отвод.

Отвод, видимо, копали под землянку, но не успели ни хорошенько углубить его, ни накрыть накатником. Воронцов привстал и увидел груду тел, лежавших в разных позах. В углу дымилась небольшая воронка от снаряда или мины. Видимо, этим взрывом и накрыло успевших прибежать сюда из первой линии. Пять или шесть трупов. А посреди на коленях стоял ещё живой. Без каски, в разорванном кителе, без сапог. Сапоги сорвало, видимо, во время взрыва, и теперь, без сапог, в одних носках, протёртых на пятках, он мало походил на солдата. Руки и лицо его, посечённые мелкими осколками, тряслись. Немец шептал что-то бессвязное и крестился, как если бы находился в храме, после службы, где уже никого, кроме него, нет. Губы его шевелились быстро, судорожно, но звуки из них выходили тихие, как дыхание. Так разговаривают во сне.

– Чтой-то он? Придуривается, что ль? – сказал боец, изумлённо глядя на немца.

– Молится. – И сержант Численко принялся перебирать в своей сумке гранаты, завинчивать запалы.

– А чего ж он неправильно крестится? Креститься надо не слева направо, а справа налево. – И боец перекрестился. – Вот так надо.

Воронцов посмотрел на немца и сказал:

– Католик. Католики так крестятся. А мы – православные. Мы – справа налево.

Пулемёты не умолкали. Крик ротного на левом фланге тоже затих.

– А ты, лейтенант, православный? – Численко, снарядив гранаты, сложил их обратно в сумку и посмотрел на Воронцова.

– Крещёный. В православной церкви. Значит, православный.

– Я тоже крещёный, – сказал боец, молча сидевший в углу окопа, занятый чисткой затвора от налипшей земли. – Меня бабка крестила. У нас церкви нет. Так она в город меня водила. Пешком пёхали. Двадцать вёрст!

– А у меня отец до сих пор пономарём в соборе служит, – признался Численко.

– Правда, что ль?

– Истинная правда. – И Численко перекрестился. Кивнул в сторону отвода, где покачивался на коленях немец, беззвучно шепча свою молитву. – Не надо его трогать. Пускай… Он уже с богом разговаривает.

– Где твой автомат, Иван? – спросил Воронцов сержанта, глядя на его винтовку. На прикладе виднелись следы крови, которую счищали клоком травы, но так и не счистили хорошенько, так что в засохших багровых разводах зеленели присохшие травинки и семена метёлок луговой овсяницы.

Тот махнул рукой.

И тут по рядам живых, копошившихся среди убитых, пронеслось:

– Взводных – к командиру роты!

– Где командир роты?

– На левом фланге!

– На левом!..

Воронцов посмотрел на Численко:

– Придут миномётчики, пусть накроют пулемёты. Я – к ротному.

Не успел он вылезти из окопа, как впереди, там, где в дымном мареве угадывался шпиль сельской церквушки, загудели моторы. И тотчас пронеслось:

– Танки!

– Братцы, танки!

– Командиры взводов! Приготовиться к отражению танковой атаки! – рявкнул, отменяя прежнюю команду, капитан Солодовников.

– Численко, давай к бронебоям! Один расчёт – срочно ко мне!

Приползли бронебойщики. Сержант Марченко и Полозов со своими вторыми номерами. Марченко окинул взглядом просторный окоп:

– Филат – туда. – И он указал другому расчёту их позицию.

Бронебойщики быстро установили свои мортиры, замерли.

– Что-то не видать их, лейтенант! – крикнул Полозов, не отрываясь от приклада своего ружья.

Воронцов привстал с биноклем.

– Что, Полозов, горюешь, что они мимо нас пройдут?

– Горевала бабушка, что постарел дедушка… – нервно засмеялся бронебойщик.

– Идут. Вон они. Метров двести пятьдесят до них.

– Филат, не стреляй! – крикнул Марченко. – Пусть поближе подойдут. Берём крайнего слева. Огонь – по моей команде.

И тут загудело в тылу.

– Танки!

– Окружили!

– Братва, в лес надо!

– Да это же свои! «Тридцатьчетвёрки»!

Стрельба сразу прекратилась. Даже пулемётные трассы, веером расходившиеся по всему полю, прервались разом. Бой перерастал в иную фазу, где судьбу схватки решали уже не винтовки и пулемёты.

К окопу подбежал лейтенант с красными кантами артиллериста.

– Кто тут командир?

– Я. – Встал ему навстречу Воронцов. – В чём дело?

– Видишь, лейтенант, танки пошли. Наша задача – поддержать их. Вашему взводу придано противотанковое орудие. Нужна помощь. Человек пять. Выкатить орудие на прямую наводку и потом прикрывать его.

Воронцов быстро собрал команду в помощь артиллеристам. Старшим назначил сержанта, командира второго отделения.

Танки, шесть «тридцатьчетвёрок» и четыре КВ, вышли в поле, разделились на два потока и ринулись на немецкие машины, двигавшиеся со стороны села. Только теперь Воронцов разглядел порядок, каким выстроили свою атаку немцы. Впереди шли два приземистых широких танка. Таких он ещё не видел. Видимо, это и были «тигры». По флангам двигались другие, поменьше, похожие на наши «тридцатьчетвёрки», – «пантеры». А во второй линии длинноствольные Т-IV и несколько лёгких, какие многим из старых бойцов помнились по сорок первому году и сорок второму. В третьем ряду шла огромная полосатая коробка с длинным стволом – самоходка «фердинанд».

…Пуля ошалело носилась по перелеску, выскакивала в поле, снова возвращалась и жалила всех подряд, не разбирая ни цвета мундира, ни его достоинства. В жестоком и диком азарте она пробивала стальные шлемы. Опрокидывала людей на землю и добивала их под деревьями, на отвалах воронок и в мелких, не защищавших человеческого тела складках рельефа местности. Для неё не существовало никаких правил и ограничений, кроме законов физики. Иногда в своём слепом озверелом полёте она натыкалась на преграду, которую не могла пробить. Это были либо корпус танка, либо орудийный щит. И тогда она с воем, вибрируя и кувыркаясь, взмывала вверх. В небе тоже шла схватка. Дрались самолёты. Штурмовики Ил-2 зашли со стороны леса и поливали РСами и всем, что несли на себе, боевые порядки немецких танков. А выше дрались, схватившись между собой, ЛаГГи и «мессершмитты». Пуля легко пронзала дрожащие от напряжения встречных воздушных потоков плоскости самолётов, щёлкала по бронестеклу. Но здесь, в небе, она не испытывала того, что в минуты боёв такого масштаба и ожесточения дарила ей земля. Там, внизу, происходили главные события. И она снова ныряла вниз, немного замедляла свой полёт, чтобы согласовать его с последним полётом горящего истребителя. Чей он был, немецкий или русский, не так уж и важно. Она заглянула в кабину. Лётчик с обгорелым лицом неподвижно осел в кресле, прижавшись окровавленным шлемофоном к толстому стеклу «фонаря». Она скользнула вперед, не дожидаясь, когда горящая машина врежется в землю. А может, в ползущий по полю танк. А может, в бронемашину, где сидят автоматчики. А может, в одиноко лежащего в мелком ровике человека, который лихорадочно передёргивает затвор своей винтовки и стреляет в поле, совершенно не обращая внимания на то, что смерть на него вот-вот рухнет с неба…

Глава девятая

Командир взвода тяжёлых танков гвардии старший лейтенант Авдей Нелюбин мчался на своей боевой машине навстречу немецким танкам. Он знал боевую мощь противника. В открытом бою им с «тиграми» и «пантерами» тягаться трудно. Тактико-технические характеристики новых немецких танков свидетельствовали о том, что 88-мм пушка Т-VI с расстояния полутора тысячи метров свободно пробивает лобовую броню и КВ и даже носовую литую балку «тридцатьчетвёрки» толщиной сто сорок миллиметров. Поэтому, выйди они сейчас перед ним в чисто поле, расщёлкают «кошки» их танковую роту ещё на дистанции, с которой им и стрелять-то по ним бесполезно.

Русские танки, выскочив из перелеска, долго скрывавшего их маневр, выстроились двумя косыми клиньями и уступами стремительно пошли на сближение. Преимущество КВ и Т-34 было ещё в том, что атаковали они под углом, угрожая левому флангу немецкого построения, где двигались более уязвимые «пантеры» с 75-мм пушками.

Как только противник обнаружил встречную атаку русских, танковый клин тут же начал производить спешный маневр. Оба «тигра» сделали резкий разворот и на всём ходу пошли навстречу КВ. «Пантеры» спрятались за них и теперь двигались так же, как и русские, уступом. Но «фердинанд», всё это время осторожно кравшийся позади, маскируясь в пыли, поднятой впереди идущими танками, остановился, сделал необходимый доворот и повёл длинным стволом 88-мм пушки.

Авдей Нелюбин не отрывался от командирской панорамы. Он хорошо видел, как вздрогнула вокруг полосатой самоходки пыль, как дёрнулся увесистый набалдашник её ствола. И тотчас справа судорожно завертелась «тридцатьчетвёрка», разматывая в траву стальную гусеницу. Гусеницу захлёстывало и рвало на части, словно её накрыло новой серией бронебойных болванок. Однако следующий снаряд «фердинанда» угодил выше, в корпус танка, и «тридцатьчетвёрка» сразу задымила. Они уже несли потери, а ещё не сделали ни единого выстрела.

– Фарид! – крикнул Авдей в переговорное устройство механику-водителю. – Не дай ему прицелиться!

Но механик уже сам понял, что многое сейчас зависело от него, и начал маневрировать, бросая танк то вправо, то влево.

Авдей включил радиостанцию. Гарнитура пискнула, зашипела ворвавшимся в неё эфиром.

– Двойка! Двойка! – вызывал он свою вторую машину. – Лосев, ответь!

– Первый! Слышу! – отозвался Лосев.

– Видишь лощину? Левее нас! Ты идёшь прямо на неё.

– Вижу, командир!

– Нырни туда. И выйди во фланг «полосатику»! Видишь его?

– Командир! Он сейчас нас всех!.. Одного за другим!

– Я спрашиваю, видишь его? – закричал Авдей.

– Так точно, вижу.

– Выполняй! – И старший лейтенант Нелюбин отключил гарнитуру. Повернул панораму и увидел, как вторая машина начала опускаться вниз, так что вскоре за её продвижением он мог следить по штоковой антенне, болтавшейся высоко над башней. «Только бы не залез там в болото», – подумал Авдей. И в это время страшный удар сотряс корпус их танка, так что ему показалось, то машина даже изменила направление. Нет, всё в порядке. Просто его отбросило к противоположной стенке командирской рубки и мелким отбоем посекло лицо и руки.

– Командир? Живой? – послышался в ТПУ[9] голос Фарида с лёгким татарским акцентом.

В панораму Авдей вдруг заметил, как заметались в поле немецкие пехотинцы, всё это время державшие ровную цепь и правильные интервалы. Вначале он подумал, что в танки, которые они сопровождали, полетели болванки артиллеристов. Когда танковая рота выходила на исходные, левее, где, как их предупредили, наступала отдельная штрафная рота, выкатывала на прямую наводку свои длинноствольные приземистые орудия батарея ПТО. Но в следующее мгновение над полем в панораме замелькали продолговатые горбатые тени, и Авдей вздохнул с облегчением: немцев отбомбили наши штурмовики. Он тотчас передал по радио другим экипажам сбавить ход, определить цели и остановиться для стрельбы.

«Горбатые» сделали второй заход и снова сыпанули по немецким танкам мелкими бомбами и РСами. А тем временем начали свой огонь КВ и Т-34.

Орудие командирского танка делало выстрел и тут же меняло позицию. Авдей следил за своими трассами. Болванки уходили в поле, искрами электросварки вспыхивали на лобовой броне «тигра» и, казалось, рассыпались, как снежки на заборе, не причиняя танку никакого вреда.

Ближе к селу, во второй линии атакующих, и правее, куда часто молотили, посылая снаряд за снарядом, «тридцатьчетвёрки», оснащённые более мощными 85-мм пушками, горели три танка. Один из них – «пантера». Зажгли ль её танкисты взвода средних танков или «горбатые», которые, пройдя в третий раз вдоль пехотных цепей и обработав их из бортовых пушек и пулемётов, улетели за новым грузом бомб и реактивных снарядов?[10]

Через несколько минут упорной дуэли немцы начали отходить. «Тигры» нехотя пятились, уже не так прицельно, торопливо огрызаясь редкими выстрелами, только чтобы отбиться и благополучно выйти из боя. Самоходка, неуклюже развернувшись боком, чадила. В неё впивались новые и новые трассы. Приходили они откуда-то сзади, с левого фланга. Видимо, всё же артиллеристы. Снаряд за снарядом всаживали они в её полосатый бок, словно пытаясь в азарте разжечь всё то, что хранится под её горбатым бронированным корпусом.

Авдей посмотрел вокруг: две «тридцатьчетвёрки» тоже горели, третья, которую подбили в самом начале атаки, стояла развернувшись к фронту кормой и вела огонь. Значит, экипаж жив. Впереди дымили четыре немецких танка и «фердинанд».

– Второй! Второй! Живой?

– Живой! Пожар потушили!

– Лосев, это ты уделал «полосатика»?

– Может, и мы. В него, командир, весь фронт стрелял. Такая живучая зверюга!

– Что перед тобой?

– Вижу церковь и крайние дворы. Пехота окапывается между домами и в огородах.

– Танки где?

– Уползли и рассредоточились среди построек. Шустро убрались.

– Не двигайся. Замри. Сейчас мы пойдём. Когда они откроют огонь, сразу ударишь. Поддержи нашу атаку.

– Понял, командир. Замер. Жду вашей атаки.

– Третий! Третий! – тут же начал вызывать он свою третью машину.

Третий молчал.

– Третий, ответь! Что у тебя, Быков?

И сквозь треск эфира в гарнитуре возник спокойный голос командира экипажа третьего танка:

– Да живой я, живой.

– Почему молчишь, не отвечаешь? Я же приказал: постоянно быть на связи.

– Ремонтируемся.

– Что у тебя? Ходовая?

– Нет. По кумполу дали… Башню заклинило. Болванка – под напуск… Засела, гадина, в погоне. Кувалдой выбиваем.

– Быстрей выбивайте! Сейчас в атаку пойдём. Трёхминутная готовность!

И Авдей переключился на частоту командиров взводов средних танков. Один из них не отвечал. Голос другого был тусклым. «Тридцатьчетвёрки» оказались выбитыми наполовину. Погиб командир взвода лейтенант Тарасенков.

– Нелюбин! – вдруг заговорил эфир голосом подполковника Лукашова. – Ну что там у тебя? Все танки сжёг? Докладывай.

– Никак нет, товарищ подполковник! Не все. Только четыре! И одну самоходку! Два тяжёлых и два средних отступили в населённый пункт Бродок!

– Да я тебя спрашиваю про свои! Сколько машин осталось в строю?

– В строю пять машин. Три КВ и две – Т-34. Две «тридцатьчетвёрки» сгорели. Одна повреждена – разорвана гусеница. Безвозвратные потери – четыре человека. Полностью экипаж лейтенанта Тарасенкова. Два других живы. Приступили к ремонту повреждённой машины.

– Кто? Тарасенков? Лейтенант Тарасенков погиб?

– Так точно, лейтенант Тарасенков.

– Как же так получилось?

– На самоходку наскочили, товарищ подполковник.

– Что собираешься делать? Бродок не взял? Не зацепился?

– Нет. Сейчас атакую.

– Вот что, Нелюбин. У тебя там пехота есть?

– Остатки штрафной роты.

– Штрафники? Это хорошо, что штрафники! Сажай их на броню и жди. Сейчас Бродок пробомбят штурмовики. Как только они улетят, атакуй. Подумай, как лучше. В лоб не лезь. Мне лейтенанты ещё нужны! Что ж вы там? Под огонь «фердинандов» на арапа не прите. Твоя задача – зацепиться за село. Зацепиться! А там поддержим. Зацепиться, Нелюбин! Как понял?

– Вас понял. Атакую с пехотой на броне сразу после бомбардировки «горбатых».

– Всё! Конец связи!

Старший лейтенант Горичкин заруливал к штабелям ящиков. Скорее со взлётной полосы. Полк ещё садился. «Илы» плюхались в пыльное облако и вскоре показывались неподалёку, выстраиваясь в ровный ряд. Авиатехники, заправщики и оружейники тут же кинулись к машинам. Начали осматривать плоскости и фюзеляжи. Пулевые пробоины не в счёт. Их латать некогда. Если не повреждены стойки и не перебиты тросы тяг, то и ничего. Мессеров в этот раз наши истребители отогнали далеко, а зениток и вовсе не было. Сейчас предстоял выдел на бомбардировку населённого пункта Бродок.

Перед наступлением в полку зачитали приказ: за каждый уничтоженный тяжёлый танк «тигр» командир экипажа будет представлен к ордену Красного Знамени; за каждую «пантеру» – в ордену Красной Звезды; летающий стрелок – к ордену Красной Звезды за сбитый самолёт противника; в паре с другим стрелком – к медали «За отвагу».

После того как Горичкин был сбит в районе Шатина болота, а потом отряд Воронцова вынес его, раненого, через линию фронта, судьба потаскала лейтенанта и по госпиталям, и по кабинетам и землянкам дознавателей из Смерша. Но в конце концов ему вернули звание и снова зачислили в полк. Правда, какое-то время пришлось помаяться без машины. А потом машины поступили. Прямо с завода. Новенькие, пахнущие клеем и краской, улучшенные Ил-2. В мае ему присвоили старшего лейтенанта и повысили в должности. Теперь он командовал звеном 2-й эскадрильи штурмового полка РГК.

Когда Горичкин в последний раз разговаривал с капитаном Смерша, тот сказал между прочим, что командир отряда, который его вынес с немецкой территории и доставил в медсанбат, воюет где-то рядом, что ему присвоено звание младшего лейтенанта и он командует взводом в штрафной роте. Но подробности о Воронцове он узнал чуть позже. Весной, когда полк проводил операцию подо Ржевом, из запасного полка привезли стрелков. Летающие стрелки Ил-2, как известно, гибнут чаще. И вот прибыло пополнение. Своей машины у Горичкина тогда ещё не было, но уже приказали подбирать бортового стрелка и техника, так как машины со дня на день должны были поступить. Каково же было изумление лейтенанта Горичкина, когда во время сверки списка новоприбывших он услышал фамилию Калюжного.

Горичкин вытянул шею, посмотрел на пополнение: в шеренге действительно стоял его бывший стрелок сержант Калюжный. И тут же услышал голос начальника штаба полка майора Симоняна:

– Горичкин! Ваш стрелок прибыл. Забирайте! Завтра машина прибывает. Так что у вас, лейтенант Горичкин, полный комплект!

Но то, что произошло в следующее мгновение, Горичкин теперь вспоминал со стыдом. Калюжный вышел из строя и заявил, что хотел бы летать с другим пилотом. Хорошо, что майор Симонян не стал вдаваться в подробности, приказал Калюжному стать в строй и записал его в экипаж «девятки». Это означало, что летать им предстоит снова вместе.

– Ты меня сдал в штрафную?! – закричал однажды на него стрелок, после того, как они уже неделю отлетали на штурмовку в район Оленина, что западнее Ржева.

В тот день их основательно потрепали мессеры. Прилетели домой с огромной дырой в правой плоскости и перебитым лонжероном. Спрыгнули на землю, отдышались и посмотрели друг другу в глаза. Впервые за неделю полётов. Оба думали об одном и том же: не вмешайся в схватку пара «Яков», которая буквально отбила их у мессеров, лежать бы им сейчас где-нибудь в болоте на немецкой территории. Если бы при падении остались живы, снова бродили бы по лесам. Но тогда, осенью сорок второго, им повезло. Их вытащил из упавшей машины курсант Воронцов и вывел через линию фронта. Правда, вывел – это слишком легко сказано. Прорываться пришлось с боем. Для Воронцова и его группы он, раненый лейтенант, представлял немалую обузу, но его не бросили. Тащили на себе. Первую операцию Горичкину делали там, за линией фронта. И оперировал его немец. По приказу курсанта Воронцова.

После прорыва лейтенанта Горичкина отправили в госпиталь, на излечение. Врачи, которые осматривали его, сказали, что операция сделана профессионально, что никаких патологий нет.

А сержант Калюжный загремел в штрафную роту…

Снова вылетали всем полком.

– Семёныч, створки радиатора проверил? – окликнул он техника, когда самолёт был уже заправлен, когда оружейники заменили ленты в пулемётах и пушках, подвесили реактивные снаряды и ПТАБы[11], а финишер побежал в сторону взлётной полосы, указывая флажками порядок взлёта и направление.

– А как же! – махнул рукой Семёныч. – Весь хворост выгреб. Полный порядок. Как вы там летаете… И комэск такой же. Володька сказал, что руку на створках приволок. По брустверам вы там, что ли, ползаете?

Иногда во время штурмовки позиций противника лётчики ходили буквально по головам. Вот и приносили в бронестворках радиатора разные «трофеи».

Володька – это техник командира эскадрильи капитана Тихомирова. Тихомиров начинал войну лейтенантом. Летал ещё на одноместном штурмовике с черенком лопаты вместо ШКАСа[12].

Горичкину везло. Он ни разу ещё не возвращался домой с убитым стрелком. И сбивали его всего один раз. Второй раз, снова эрликон, влепил ему сразу несколько снарядов. Одним разбил фонарь, другим разнёс радиатор, а третий, к счастью, не взорвался. Они принесли его на аэродром намертво засевшим в правом лонжероне. Тогда они кое-как дотянули. Сели, правда, мимо полосы. Горичкину забрызгало лицо и очки маслом. Ничего не видел. Но всё же самолёт не разбил. Посадил и даже зарулил под свой навес.

Всегда перед вылетом его начинало трясти. Как только раздавалась команда: «По машинам!» – он запрыгивал на плоскость, нырял в кабину и замирал. Команды запустить моторы ещё не поступало. И в эти мгновения, прислушиваясь к ударам крови в висках, он вдруг начинал чувствовать, как дрожат колени. Когда ему удавалось не сосредоточиваться на своём состоянии, дрожь в коленях постепенно исчезала. Но обычно пауза между двумя командами заполнялась тем, что он с ужасом и ненавистью смотрел на свои колени, которые только что не стучали одна о другую. Иногда вместо команды: «Запустить моторы!» слышалось: «Отбой!» Тогда, чувствуя облегчение и усталость, брели в столовую. Гвардейские сто граммов. Наваристые щи. Улыбки подавальщиц… Но чувствовали себя хуже, чем после возвращения из боевого полёта. Ведь полёт не отменён, он просто отложен на более поздний срок.

– Запустить моторы!

«Ну, слава тебе господи», – с облегчением подумал он и включил двигатель. Пропеллер сделал оборот и вскоре превратился в сияющий серебряный нимб.

«Восьмёрка», вздрагивая широкими, как у бабочки, крыльями вырулила на взлётную полосу. Вот уже самолёт побежал, поднимая клубы пыли, тяжело подпрыгнул, но, не осилив бомбогруза, снова пробежал несколько метров, уже легче, невесомо, и вот наконец оторвался от земли, начал набирать скорость и потихоньку задирать нос. Следом за «восьмёркой» и его «девятка» помчалась по пыльной дорожке взлётной полосы. Скорость увеличивается с каждым мгновением. Горичкин отсчитывал секунды, чтобы в нужный момент оторвать машину от земли. Его охватывал азарт полёта. И уже – никакой дрожи в коленях.

В конце взлётной полосы – поле. За полем – лес. Над лесом «Илы» делали левый вираж с набором высоты и занимали место в строю. Каждый своё.

Через несколько минут они были уже над целью.

Рассыпались парами и сразу же пошли в атаку.

Сержант Калюжный крутил головой, внимательно смотрел через солнцезащитные очки на гряду лёгких облаков на западе, на ведомого, который, опустив нос, стриг пропеллером следом и немного левее. Хорошо виднелись перепаханные утренним артналётом и их РСами брошенные позиции немцев, чёрные закопчённые коробки сгоревших танков. А на опушке приготовившиеся к атаке КВ и Т-34. На броню забирается пехота. В тыл бредут раненые. Артиллеристы выкатывают, толкают вперёд лёгкое противотанковое орудие. Навалились всей гурьбой и толкают, толкают. Подносчики следом тащат ящики с зарядами. Всё поле усеяно телами убитых. Лежат в самых невероятных позах. Даже на людей не похожи. Как много, слишком много убитых… Разбросаны по полю, как льняные снопы, которые ещё не успели сложить порядком.

Самолёт задрожал. Начал снижаться в пологом пике. С полным боекомплектом на большее он был не способен. Это не немецкий «лаптёжник», который может броситься на цель почти отвесно. Но у Ил-2 свои преимущества. Под плоскостями мелькнули горящие соломенные крыши, раскиданные жерди берёзовой изгороди, купы ракит и зигзаг траншеи, соединяющей строения. Шевельнулись элероны и опустились ещё круче. Избы внизу сразу приблизились, увеличились в размерах. Стали видны отпечатки человеческих следов на песчаной дороге. Самолёт толкнуло. Вниз ушли реактивные снаряды. Чёрная продолговатая коробка потонула в облаке взрывов. Похоже, что накрыли. Ещё один взрыв, будто запоздавший. Точно, накрыли.

– Ваня! Попал! – радостно крикнул Калюжный, провожая взглядом пылающий багровым пожаром двор. Как будто там взорвалась бочка с бензином.

– Будь внимателен! – тут же услышал он в наушниках. Голос командира был радостным. Он и сам почувствовал, что попал.

Вышли из атаки. Вираж. И вдруг голос командира полка в эфире:

– «Девятка»! «Девятка»! Слышишь меня?

– Слышу, «Десна»! Слышу!

– От деревни – два километра на юго-запад на дороге колонна танков и бронетехники! Слышишь меня?

– Слышу.

– Выходи из боя, выводи своего ведомого, разыщи колонну и атакуй. Как слышишь? Повтори задачу!

– Задачу понял! Выхожу на юго-запад на поиски танковой колонны. – И тут же связался с ведомым: – «Восьмёрка»! «Восьмёрка»! Делай как я!

– Понял, командир! – ответил ведомый.

Внизу блеснула голубой излучиной река. Песчаные берега её сияли. По западному берегу тянулась траншея с окопами для пулемётов и противотанковых орудий. Дорога – правее. Горичкин видит её, мелькающую белой накатанной колеёй за деревьями. Над ней идти нельзя. Во-первых, можно напороться на зенитный огонь. Во-вторых, немцев надо обмануть. Лес рядом, и они тут же могут свернуть с дороги и рассредоточиться, укрыться под деревьями. Тогда атака штурмовиков не будет такой эффективной.

И тут Калюжный увидел две приближающиеся точки. Они возникли над обрезом пологого облака на западе и с каждым мгновением увеличивались, не смещаясь ни вправо, ни влево.

– Ваня! Мессеры! Со стороны солнца! Два!

– Держи их на расстоянии! Колонна – внизу. «Восьмёрка»! Делай как я!

Они ушли от дороги, сделали вираж и тут же легли на обратный курс. Теперь они шли над дорогой. Мессеры кувыркнулись, блеснув на солнце плоскостями, и согласованно, как привязанные, нырнули вниз. Готовили атаку. Калюжный повернул пулемёт, сделал необходимое упреждение и дал две короткие пристрелочные очереди. Одновременно длинная трасса в сторону истребителей ушла от ведомого.

– «Восьмёрка»! Атакуй танки! Моя – зенитка! – скомандовал Горичкин.

Колонна была небольшая: три танка, три бронеавтомобиля и эрликон на грузовом шасси. Зенитная установка шла в голове колонны.

– Фёдор! Держи «мессеров» на расстоянии!

– Они приближаются! Они атакуют!

А внизу уже мелькали коробки танков. Захлопала зенитка, и белые, как толстые шерстяные нитки, трассы прошли рядом с кабиной. Горичкин вдруг почувствовал, что в следующее мгновение он наскочит на них. Он тут же бросил машину в сторону. Трассы пронеслись стороной. Но и пуск он сделать не успел. Пошли на разворот. И в это время, на вираже, их атаковали истребители. Пули ударили по плоскостям. Полетела обшивка.

– Ах вы сволочи! – закричал Калюжный и, мгновенно поймав в прицел поджарое тело «мессершмитта», выпустил в него длинную очередь.

Попал или не попал, пока не понять. Но истребители ушли выше и снова начали перестраиваться для атаки. А это означает, что они успеют произвести ещё одну штурмовку колонны. Теперь надо долбить по всей колонне. Пройтись основательно. Потому что другого случая, такого точного захода на цель мессеры им могут больше не позволить.

Ил-2 задрожал, нагнув нос к земле. Горичкин вёл машину точно над колонной. Нажал на красную кнопку. Пошёл сброс противотанковых кумулятивных бомб. Он засыпал ими и танки, и бронетранспортёры, заполненные плотными рядами касок, и зенитку, и всё, что мелькало и копошилось под ним на дороге. Самолёт, освободившись от груза, пошёл легче и послушнее. Но тут же Горичкин почувствовал сильный толчок, и голос Калюжного в наушниках:

– Горим!

Горим… Что ж, это ещё не конец. Не смерть его окликает. Нет, не она. Стрелок кричит. Его надёжный и опытный стрелок. Лучший в полку стрелок. И то, что Фёдор кричит, что Горичкин слышит его голос, свидетельствует ещё и о том, что они оба живы. Вот только высота… Не набрать им уже нужной высоты…

…Пуля пробила оконную раму, влетела в избу, ударила в грудь гауптману, стоявшему напротив широкой, недавно побеленной свежей извёсткой русской печи. Выйдя под лопаткой, она тут же нырнула назад и сделала облёт двора. Возле хлева, из которого пахло свинарником, сидел на корточках средних лет усталый человек в мундире шютце с нашивкой дивизии «Великая Германия». Пуля ударила ему в руку. Хрустнула перебитая кость. Человек охнул и опрокинулся на спину. Его тут же подхватили другие, сидевшие за стеной свинарника неподалёку. Может, на счастье усталого шютце рядом оказались санитары. А может, просто товарищи. Потом в деревне всё загрохотало. Вспыхнули хаты. В одном из дворов взорвался танк. Сдетонировала боеукладка, и огромный столб огня и чёрного нефтяного дыма ударил в небо. Пуля полетела в поле, по которому мчались к горящей деревне другие танки с десантом на броне.

Глава десятая

Горичкин с трудом удерживал машину. Мотор работал ровно. Но в правой плоскости зияла большая дыра. Оттуда выбрасывало струю дыма. Струя густела с каждым мгновением. Казалось, что именно эта дыра, нарушившая аэродинамику, тормозит самолёт, заносит фюзеляж, мешает удерживать машину ровно, так, как необходимо для точной штурмовки.

– «Девятка», заходи на вынужденную! Давай прямо на дорогу! Я прикрою! – кричал в наушники ведомый.

Горичкин оглянулся на него. «Восьмёрку» атаковали мессеры.

– «Восьмёрка»! Уходи домой! Это – приказ! Я захожу на атаку! Последний сброс!

Машина дрожала. Скорость штурмовика заметно упала. Стрелки приборов рыскали. Ещё одна очередь хлестнула по корпусу. На этот раз сорвало левый элерон. Но Горичкин всё же развернул самолёт, лёг на обратный курс. Теперь он атаковал голову колонны. И заходил очень опасно, спереди. Зенитка была жива. Она снова открыла огонь сразу, как только ведущий Ил-2 вынырнул из-за деревьев. Несколько снарядов ударили в бронированную обшивку летающего танка. Обшивка выдержала. И в который уж раз, попадая под огонь противника, он, уцелевший, добрым словом поминал и конструкторов, и тех, кто эту сверхживучую машину делал.

«Теперь всё равно», – подумал Горичкин и, стараясь держать машину ровно, чтобы не промахнуться, нажал на кнопку сброса. И почти одновременно открыл огонь из пушек и пулемётов. Внизу уже горело. Разбегалась по лесу пехота, стараясь укрыться от пуль и снарядов.

Горичкин оглянулся: «восьмёрка» шла за ним, потом резко обогнала. На плоскостях ведомого тоже зияли пробоины.

– Фёдор! Задание выполнено! Садимся!

Сержант Калюжный изо всех сил ухватился за кресло. Он видел, как самолёт начал проваливаться вниз, как в преисподнюю. Уже мелькали, казалось, над самой головой верхушки деревьев, а земли всё не было. Наконец внизу загрохотало. Самолёт подпрыгнул, зацепился левой плоскостью за дерево, при этом корпус резко развернуло и, пробороздив ещё с десяток метров, он замер.

Первое, что услышал лейтенант Горичкин – тишина. И в этой внезапной тишине – треск горящей обшивки. Он отодвинул защёлку и судорожными движениями начал толкать в сторону сдвижное окно фонаря. Оно открылось. Кабина уже заполнялась едким дымом. Крыло было охвачено пламенем. Мотор тоже начал дымиться. Увидел Калюжного. Тот высвобождал из турели пулемёт.

– Скорей! Сейчас рванёт!

Они прыгнули вниз, в облако тяжёлого, расползавшегося по земле дыма, кубарем покатились под деревья, вскочили, побежали наугад, перепрыгивая через кусты и валежины, лишь бы подальше от разгоравшейся машины. Взрывная волна догнала их уже в лесу. Они упали. Но не столько от удара горячего спрессованного воздуха, сколько от усталости и желания отдышаться и откашляться.

– Отлетали, командир, – кашляя и сплёвывая под ноги кровавую слюну, прохрипел сержант Калюжный.

– Уходим.

– А пулемёт-то я опять не успел снять.

Спустя минуту над дорогой в сторону колонны пронёсся ведомый. Заработали его пулемёты. Больше он не возвращался. Истребители тоже исчезли. И вскоре они поняли, почему. Выбежали на небольшую полянку, снова легли отдышаться. И увидели, что вверху шёл воздушный бой. Пара мессеров схватилась с «Яками».

– Вань, – позвал Калюжный командира. – А мы ведь опять хряпнулись на их территории.

– Не каркай. Наши наступают. Видал, сколько танков понагнали? Сейчас всей силой сюда ломанутся.

– Как мы падали! Ох, как мы падали, командир!

– Мы не падали. Мы садились. И – сели. Как видишь, почти благополучно. – Горичкин сел на корточки, прислушался. Бой слышался на востоке. А правее, в лесу, рвались боеприпасы, кричали раненые. – Моторов на дороге не слыхать. Уделали мы их всех. Вон сколько их машин разменяли на одну, нашу. Поднимайся, пошли. Опыт у нас с тобой уже есть. А он подсказывает что? Что выходить надо сразу, как только попали. Помнишь, как тот парень говорил, который в прошлый раз нас выводил? Пока им не до нас. – Горичкин говорил и говорил. Радовался, что всё же справился с управлением и даже в момент падения сумел сделать всё возможное, чтобы не врезаться в землю носом, что спас и себя, и стрелка.

– Да, опыт у нас большой, – усмехнулся Калюжный. – И Курсанта ты запомнил. А мне казалось, что ты его уже забыл.

Горичкин пропустил мимо ушей последние слова стрелка. Ничего он не забыл. Такое не забывается. Он вытащил из голенища сапога сложенную вчетверо карту.

– Вот видишь – наш маршрут. Вот деревня эта, Бродок. Там, судя по всему, сейчас уже наши. А вот дорога. Вот здесь мы штурмовали колонну. А мы сейчас вот здесь. До своих, как понимаешь, совсем ерунда.

– Если наши не отступят. А лес-то тут небольшой. Начнут прочёсывать…

– Им, говорю тебе, не до нас. Зато лес прочти примыкает к деревне.

– А здесь река. Вытебеть. Бродок на той стороне реки. А по этому берегу – сплошные окопы.

– Ты не обратил внимание, они были заняты? Или пустовали?

– Орудия стояли. Хорошо замаскированные. Людей не видел. Но орудия стояли на позициях.

– Значит, сейчас они уже заняты. – Горичкин рассматривал карту. – Надо ж было так упасть. И близко, а не переберёшься. И пулемёт ты не вытащил…

– Ну да, бросил! Бросил пулемёт! Мне особняк ваши показания зачитывал, – неожиданно перейдя на «вы» и не глядя в сторону лейтенанта Горичкина, сказал Калюжный. – Там особенно хорошо и понятно про брошенный пулемёт было написано. Вот за него, за пулемёт, мне и впаяли месяц «шуры».

– Твои штрафники сейчас где-нибудь здесь, – ткнул пальцем в карту Горичкин и посмотрел на своего стрелка, как будто он был связным командира той роты, на которую теперь вся надежда. – Вот и посмотрим, какие герои твои штрафники. Захватили они Бродок или топчутся в предполье, ждут очередного удара штурмовиков.

– Ты, командир, не думай, что всю войну авиация делает. Тем более штурмовики. – Сержант Калюжный снова перешёл на «ты». – Пока пехота не пройдёт…

– Пехота… Ты, Калюжный, должен гордиться, что воюешь в гвардейском штурмовом полку.

– Я и горжусь. Но после того как побывал в пехоте, как пришлось на пузе поползать под пулями и минами…

– Этот опыт, Калюжный, нам тоже пригодится. Надо будет, поползём и мы.

– Ползти тоже надо умеючи.

– Хромать не учатся. Так, кажется, говорил тот пожилой младший лейтенант? Помнишь старика? Того, который был с Курсантом?

– Помню. Что это ты сегодня все вспоминаешь?

– Так, к случаю.

– Хромать-то не учатся, но если километр ползти…

Пошли. На дороге снова загудело. Ещё одна колонна двигалась к Бродку. И минуту спустя Горичкин, всё это время напряжённо слушавший звуки близкого боя, вскрикнул:

– Летят! Слышишь, Федь? «Горбатые» летят! Видимо, наши. Всем полком!

С северо-западной стороны действительно послышался нарастающий рокот авиационных моторов.

– Батя, видать, сам ведёт. С немецкой стороны заходит. Ну, сейчас они им дадут!

Загремело на просёлке. Завыли с перегрузкой моторы штурмовиков. Заскрежетали, срываясь с пусковых, реактивные снаряды. Торопливо захлопали зенитки.

Затрещали кусты, и на полянке показались фигуры двух немцев. Они пробежали, держа в руках карабины, в трёх шагах от затаившихся в ельнике лётчиков. На дороге продолжали рваться бомбы. Там работали штурмовики. Снова и снова они пикировали на цели. Зенитки, во время первой атаки отвечавшие торопливыми автоматическими очередями, теперь молчали.

Горичкин и Калюжный побежали глубже в лес. Они держали направление на восток, туда, где, судя по карте, находилась деревня. Именно оттуда доносились звуки близкого стрелкового боя. Значит, штрафники продолжали атаковать, не отошли. А может, уже захватили Бродок и закрепляются там?

…Пуля нашла себе работу на лесной дороге и на поляне. Здесь было много людей. Буквально через несколько минут десятки растерзанных тел, перемешанных с комьями земли и обрубками металлических предметов, устилали пространство просеки шириной в двадцать метров и длиной в пятьдесят-семьдесят. Свой след она оставила везде.

Глава одиннадцатая

Остатки своего взвода Воронцов разместил на двух «тридцатьчетвёрках». Раненого капитана Солодовникова на самодельных носилках унесли в тыл. Замполита нигде отыскать не удалось. И командование ротой принял на себя, согласно уставу, командир первого взвода.

Из штаба полка на танкетке примчался делегат, передал приказ полковника Колчина, написанный от руки карандашом на бланке полевой книжки. Воронцов развернул листок, прочитал:

«Колчин.

Время отправления: 10.08 час. 12.07.43.

Урочище Утиная Сторожка.

Командиру роты прорыва капитану Солодовникову А.И.

Андрей Ильич, ваша задача – деревня Бродок. Сомкните левый фланг с гвардейцами. Правый мы обеспечим. Перед деревней десантируйтесь. Средства усиления вам приданы большие. Взводные надёжные. Следующее донесение от вас жду из нас. п. Бродок. Начало атаки сразу после штурмовки Ил-2».

Воронцов собрал командиров взводов и танковых экипажей, чтобы поставить задачу. И в это время из леса вышел замполит Кац в сопровождении ротного писаря.

– Где командир роты? – строго спросил он.

– Капитан Солдовников ранен и отправлен в тыл. Управление ротой вынужден временно принять на себя.

Замполит быстро оценил ситуацию и сказал:

– Ваше решение о принятии на себя управление ротой отменяю. Слушай мою команду. Противник занимает населённый пункт Бродок. Наша задача внезапным броском выбить его оттуда и закрепиться на занятой территории.

Танкисты, стоявшие особняком, зашевелились.

– А вы кто такой, товарищ старший лейтенант? – спросил Авдей Нелюбин.

Замполит смерил командира взвода КВ холодным взглядом и ничего не ответил. Но тот напирал:

– Мы не видели вас в бою, товарищ старший лейтенант.

– Что вы этим хотите сказать?

– Я хотел сказать, что мы не видели вас в бою, и только что это сказал. Могу повторить: мы-не-видели-вас-в-бою! Сейчас нам снова идти в бой. Задачи танковым и стрелковым взводам поставлена лейтенантом Воронцовым. Наши действия согласованы с артиллеристами. Офицер связи батареи противотанковых орудий выдвигается вперёд, вместе с нами, на одной из машин взвода «тридцатьчетвёрок». Группы разграждения сделали проходы, сняли мины. Произведена разведка. Вы хотите отменить и всё это?

И замполит понял, что он опоздал. Бой уже шёл. Слишком долго он просидел на опустевшем НП командира роты, откуда, узнав о ранении капитана Солодовникова, ушли даже телефонисты. Он посмотрел на своих взводных. Взгляд Воронцова был спокоен и, казалось, не выражал ничего. Старший лейтенант Нелюбин вообще не смотрел в его сторону. Лейтенант Медведев, как показалось Кацу, смотрел на него с насмешкой. Командир четвёртого взвода лейтенант Бельский, у которого этот бой в составе ОШР был первым, сосредоточенно смотрел через просеку в поле, куда через несколько минут предстояло наступать.

– Хорошо. Я согласен. Нельзя ломать атаку. Но смотри, Воронцов, за всё головой отвечаешь. Результат… Населённый пункт… Нам нужен населённый пункт!

– Нам тоже, – не поворачиваясь в сторону замполита, сказал лейтенант Бельский. Голос его прозвучал тихо, но напряжённо.

Капитан-артиллерист, всё это время молча стоявший рядом со своими связистами, выругался матерно, отвернулся и закурил.

– Да мы тут все головой отвечаем. – Старший лейтенант Авдей Нелюбин выдержал испепеляющий взгляд Каца и поднёс ладонь к кожаному командирскому шлему: – Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к лейтенанту Воронцову?

Замполит махнул рукой.

В это время на Бродок уже заходила первая волна «Илов».

Встреча отца и сына Нелюбиных произошла на опушке березового леса, куда танкисты отвели свои машины, уцелевшие в первой стычке с немецкими танками и «фердинандом». Авдей открыл защёлку, толкнул верхний люк, выбрался на башню. Глотнул из фляжки тёплой воды. Осмотрел вмятину на орудийной маске. Кругом бегали пехотинцы, стаскивали в артиллерийский окоп своих убитых. Перевязывали раненых. Делали носилки для тяжёлых. Взводные проводили перекличку. И вдруг он увидел, что от артиллерийского окопа, где складывали в ряды тела убитых, к «сорокапятке», стоявшей на прямой наводке, бежит его отец. Он столько о нём думал все эти дни! Перечитывал письмо. Представлял его внимательный добрый взгляд с насмешливым прищуром и пшеничные, с табачной рыжиной, усы. И когда увидел его, точно таким же, каким видел в последний раз два с половиной года назад, загорелым, с лучиками белых морщин на висках, всегда куда-то спешащим, то не поверил своим глазам. На отце была добротная диагоналевая гимнастёрка с лейтенантскими погонами. Помятая пилотка с малиновым кантом. Солдатские сапоги и широкие командирские галифе. За спиной ППШ с ободранным, видавшим виды прикладом.

– Отец! – закричал Авдей и спрыгнул с нагретой брони на затоптанную землю. – Отец! Это же я, Авдей!

Кондратий Герасимович, услыхав голос сына, оглянулся и увидел рослого танкиста. Танкист спрыгнул с высокой кормы КВ и побежал навстречу. Господи, да ведь это никак Авдей! Мечтая о встрече с сыном, рисуя эту встречу разными красками и загодя радуясь ей, Нелюбин, конечно же, не думал не гадал, что всё произойдёт в такой сумятице, когда ни поговорить, ни даже в глаза глянуть будет некогда.

– Сынок! Авдеюшка!

Они обнялись. И долго стояли так, сплетясь, будто корни берёз под землёй, родные, навеки нерасторжимые. Один в запылённых белых сапогах и потёртых от автоматного ремня погонах. Другой в пахнущем соляром, промасленном до блеска комбинезоне. Один пожилой, с загорелым крестьянским лицом, исхлёстанном глубокими морщинами. Другой молодой, с раздольным разводом плеч. Отец и сын.

– Вот что, Нелюбины, – ставил им боевую задачу Воронцов, – рота тремя взводами атакует направлением вон на те дворы. Вы в это время двумя КВ с десантом зайдёте справа и атакуете село с фланга. Когда ворвётесь, действуйте самостоятельно. Но не попадите под огонь своих противотанковых орудий. И нас не накройте, если мы там раньше вас окажемся.

Штурмовики, волна за волной, налетали на Бродок. Горели хаты и надворные постройки. Реактивные снаряды размётывали брёвна срубов, вкопанных в землю, распахивали соединительные траншеи и одиночные окопы. В деревне полыхал пожар. «Горбатые», с первого захода подавив зенитные установки, теперь методично разделывались с остальными целями. Не трогали только церковь.

Танкисты и штрафники, в ожидании атаки наблюдавшие за действиями штурмовиков, качали головами, щурились на солнце, переговаривались между собой и курили. Добивали последние цигарки. Те, кто воевал с сорок первого, говорили:

– Другая война пошла. Раньше у нас такой силы не было.

– Да. Помню, вот так же они нас… Под Минском… Распекали, как хотели…

– Вишь вон, техника… Копоти от неё…

Солнце с трудом проламывалось к земле сквозь глыбистые клубы чёрного дыма.

Когда штурмовики улетели, оставив догоравшее село, из перелеска выскочили танки и, лавируя между воронками, устремились в поле. До огородов, обнесённых остатками берёзовых прясел, оставалось метров триста, и в это время из села по наступавшим открыли огонь. Средний Т-IV и «тигр», маневрируя между горящими постройками, медленно отползали к реке, делали короткие остановки и посылали в поле снаряд за снарядом. Туда же, к чудом уцелевшему мосту, отбегала пехота, брели раненые и контуженые во время бомбёжки. Когда одна из болванок ударила в башню головного КВ и двое штрафников упали вниз, искромсанные прямым попаданием, Воронцов приказал взводам покинуть броню. Дальше бежали несколькими колоннами, укрываясь за танками. С огородов ударили пулемёты. И тут же «тридцатьчетвёрки» и головной КВ открыли по ним огонь осколочными снарядами. Но в рядах бегущих сразу появились прорехи. Смертельно раненые падали, живые перешагивали через них и бежали дальше.

Воронцов шёл в середине цепи, придерживая рукой противогазную сумку с дисками. Так и ввалились в село – толпами под прикрытием танков. Там рассыпались в цепь. Немцы отходили. Перебегали от укрытия к укрытию, стреляя с чердаков уцелевших построек, из окопов и воронок. Рота уже продвинулась к середине села, когда с правого фланга хлынула толпа отступающих немцев. Их гнали КВ и взвод Нелюбина, отсекая от моста и брода. Немцев было человек двенадцать. Как видно, остатки взвода. Держались они вместе. Один из них торопливо связывал ремнём несколько гранат и, наконец, закрепив связку, пошёл навстречу танку. Однако тут же был срезан очередью из курсового пулемёта. Двое других, бросив винтовки, подняли руки, но и они попали под огненную трассу. И тогда оставшиеся ринулись на прорыв, пытаясь пробиться к реке через цепь наступавшего с фланга и тыла второго взвода. Но были расстреляны с расстояния в пять-шесть шагов и заколоты штыками уже у самой реки.

Немецкие танки переправились через мост. Спустя минуту бревенчатый настил взлетел в воздух. И тут же ожили окопы на другом берегу реки.

– Рассредоточиться! Окопаться! – подал команду Воронцов.

Пулемётчики начали устраиваться в воронках позади линии окопов.

Пришли взводные. Кондратий Герасимович сиял. Когда ещё подходили к землянке, в которой разместили НП командира роты, Воронцов услышал его возбуждённый голос: взводный-2 рассказывал, как его Авдей разделал немецкие полугусеничные бронетранспортёры, не дав им уйти на другой берег реки.

Некоторое время наблюдали за противоположным берегом, за тем, как суетились там немцы, устраиваясь на новых позициях. Обменялись мнениями:

– Что-то подозрительно – не стреляют, – заметил лейтенант Медведев.

– У них там позиция основательная. Не стреляют потому, что ждут, что мы предпримем. Если у них есть сведения, что на соседних участках наши не прорвались, они в своих траншеях будут сидеть прочно.

Воронцов скользил биноклем по кромке берега, потом осмотрел фланги роты. Левее виднелись каски и спины гвардейцев. Справа слышались голоса первого батальона полка Колчина.

– Что, Сашка, похоже, не будет нам ни смены, ни горячей каши? – Нелюбин, опустившись на дно траншеи, не торопясь, скручивал «козью ножку». Слюнил край бумажки, бережно обдергивал его и прижимал дрожащим пальцем. – Хуже, если вперёд пошлют. Наспроть брода-то – мы. А у меня во взводе четырнадцать штыков осталось.

– Четырнадцать – это сила. Сколько пулемётов?

– Пулемёты все целые. С трохвейными – четыре. Для обороны, может, и сила. А если, ёктыть, вперёд пошлют?

– Пошлют вперёд, пойдём вперёд. У них там сейчас, на той стороне, тоже хвосты дрожат. – И Воронцов, спустившись с бруствера, кивнул биноклем в сторону реки. – Вот что, братцы. Слушай задачу. Первое, что надо сделать, – составить списки погибших и выбывших по ранению. Через полчаса списки должны быть у меня. Второе: расставьте пулемёты с таким расчётом, что, возможно, придётся отражать контратаку. Позиция у них хорошая. Наша им не нужна. Но попробовать наши силы могут. Третье: расчистить окопы и убрать трупы. Своих вынести за огороды и закопать там. Жара. Долго они так не пролежат. Старшина с кашей скоро прибудет. Какие есть вопросы?

– Вечно с этим старшиной проблема, – сказал лейтенант Медведев. – Давно пора его приструнить. Старший лейтенант Кац, как замполит, мог бы хотя бы тут порядок навести. Два часа уже прошло, как мы в селе, а кухонь всё нет. Разве это порядок?

– Каца, как видите, тоже нет.

– Такой же, как и старшина. Пожалуйся на них…

– Кац, должно быть, донесение в штаб полка пишет о том, как рота деревню брала, – усмехнулся Медведев.

Воронцов почувствовал, что взводные замерли, ждут, что скажет он. Что он мог сказать? Обсуждать поведение старшего по званию? Нет, он, офицер, такого себе не позволит. Он посмотрел на лейтенантов. Бельский, обычно молчаливый, заговорил торопливо, сбивчиво. Так выплёскивают наболевшее:

– Старший лейтенант Кац только и занят тем, что интригует и придирается по мелочам. Основную свою работу целиком переложил на агитаторов. А в бою я его вообще ни разу не видел. И не чувствовал, что он руководит боем. Не знаю, почему его терпел капитан Солодовников. Вы как хотите, а я считаю долгом чести доложить об этом по команде. Поведение замполита плохо действует на личный состав конкретно моего взвода. За всю роту отвечать не берусь. Но вопросы от бойцов вроде таких, где место старшего лейтенанта Каца в бою, я уже слышал. Рядовые бойцы смеются над офицером! Каково?!

– Сынок, воюй спокойно. Исполняй своё дело и не смотри туда, что тебя не касается. – Нелюбин затянулся так, что самокрутка засвистела и с кончика посыпались огненные крошки, похлопал Бельского по плечу. – У них одна война. У нас, окопников, другая. Вот пожалуешься ты, и что изменится? Кто тебя поймёт? Кто твой рапорт разбирать будет? Такой же замполит. Ворон ворону глаз не выклюет. А тебя могут не просто клюнуть, а заклевать. Ты подумай, кто мы на войне?

– Я – лейтенант, командир взвода! – возразил Бельский. В голосе его клокотало негодование и бессилие одновременно.

– А ты слыхал, как нас в верхних, ёктыть, эшелонах называют? Ванька-взводный! Кто ты есть? Да Ванька-взводный! У нас, ребятушки, своя семья. У них там своя… Нам, главное, тут, у себя, подружней держаться.

– Это точно. Наше дело всё равно никто за нас выполнять не будет.

– Да что тут рассуждать! Старший лейтенант Кац, что ль, Бродок удержит?

– Его дело донесение написать.

– Донесение и Воронцов напишет. – Нелюбин докурил, сунул бычок под каблук давно нечищеного сапога.

Воронцов снова обвёл их взглядом и сказал:

– Ну что, отвели душу? Давайте договоримся: этого разговора у нас не было. Ближайшая задача – не дать немцам контратаковать. Одновременно готовьте взводы к атаке на ту сторону. Вы сами должны понимать, пока рота существует как боевая единица, нас не отведут. Судя по всему, ни полк, ни дивизия не достигли конечного рубежа атаки. Значит, в ближайшее время будем исправлять положение. Поговорите с легкоранеными. Если кто может остаться в строю, пусть останутся.

Пожар ещё полыхал, догорали головешки, дымили, дотлевая, стожки прошлогоднего сена. Внизу, в пойме, напротив третьего взвода, чадил «гроб», нагруженный ни то тряпьём, ни то бумагами. Ветер разносил чёрные лопухи пепла. Когда стемнело, бойцы, не дождавшись старшины с его вечно плутавшими по тылам кухнями, полезли за немецкими ранцами в надежде поживиться хотя бы чем-то съестным. Принесли и пачку обгоревших папок. Листы картонок и бумаг, лежавших под ними, истлели с краёв, но в середине вполне сохранились.

– Товарищ лейтенант, вы, говорят, в их каракулях разбираетесь. Что это такое? Вроде какие-то документы. Может, важное что? – Сержант Марченко бросил на ящик несколько папок и обгорелых журналов. – Ребята принесли. Там, в «гробах», всё ими забито. Думали, жратвой поживиться… А там этот хлам. И зачем он им?

Воронцов включил сигнальный фонарик, склонился над трофейными бумагами. Долго листал, раскладывал по дну окопа.

– Ну что? Нужное что-нибудь? Или так, барахло? – Марченко возился со своим противотанковым ружьём и поглядывал на взводного. Мало ли какие документы захватили и доставили командиру его бронебои? А вдруг такие, что за них орден дадут?

– Это – архив учёта погибших. Пятая танковая дивизия. Вот, смотри, описание места захоронения. А это копия похоронного свидетельства. Подлинник направлен родным семнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года. А вот документы на погибших в сорок первом году. Деревня Полукнязево, Смоленская область. Вот этот награждён Железными крестами Первого и Второго класса. Значится даже фамилия и звание того, кто вручал награды. Топографическая привязка. Фамилия капеллана, который отслужил молебен.

– Капеллан – это кто? Вроде попа?

– Да, армейский священник.

– А у них вера какая? Я на убитых кресты видел. И книжечки в карманах, навроде молитвенников…

– Католики, лютеране.

– Тоже в Христа, значит, веруют? Верующие. Даже на пряжках «С нами бог» написано. Злой у них бог, несправедливый. – Марченко кивнул на обгоревшие папки и журналы учёта. – А вот о мёртвых своих они лучше заботятся.

– И нам никто не мешает о своих убитых позаботиться. Вы своих всех собрали?

– В деревне всех. А кто в поле…

– Вот видишь.

– Не поползёшь же в поле, товарищ лейтенант.

– Ночью отряди людей, сделайте носилки и пройдите по танковым следам. И осторожнее, там могут быть мины. Соберите всех убитых. И оружие тоже.

Сержант ушёл. А Воронцов вспомнил, как несколько дней назад хоронили недалеко от этой деревни убитых во время ночного боя. Вспомнился сержант из похоронной команды, его настойчивое желание выполнить чей-то приказ снять с убитых одежду и обувь. Вспомнилось, как тащил к воронке окоченевшее тело Стёпки Смирнова. Там и лежит он теперь, под Зайцевой горой, под чужой фамилией. И даже мать родная не знает, где его искать, под каким холмиком? Давно надо было написать ей, сообщить подробности, но что он напишет матери Степана? Что, мол, ваш сын, Степан Смирнов, рядовой отдельной штрафной роты, геройски погиб и похоронен там-то и там-то? А если это письмо прочитают вначале здесь, неподалёку от передовой, в одной из землянок особого отдела полка?

Ночью немцы начали пускать осветительные ракеты. Переезд, каменистую мель справа и слева от взорванного моста, простреливал дежурный пулемёт. Пулемёты штрафной роты молчали, но расчёты не спали.

Барышев со своим «максимом» без щитка вначале устроился за штабелем мельничных жерновов, сложенных возле сгоревшей риги, но потом, когда догорела и начала остывать самоходка, полез под неё. И теперь Воронцов слушал возню пулемётчиков и с благодарностью думал и о Барышеве, и о бронебойщиках сержанте Марченко и Филате Полозове, и о миномётном расчёте Сороковетова, и обо всех, кто сейчас, вместе с ним, окапывался на новой позиции в ожидании очередного приказа. Думал он и о мёртвых, которые не добежали до села, которые остались там, в перелеске, в первой и второй немецких траншеях. И о раненых. И в нём тихой медленной болью, различимой только когда к ней прислушаешься, начала тлеть надежда: а может, всё-таки отведут, заменят новой частью, дело-то своё они сделали – село захвачено и удерживается. Что ещё надо от них?

Бойцы, видимо, чувствовали мысли друг друга. В том числе и его, лейтенанта Воронцова. Чем он отличался от них, рядовых штрафников и сержантов? Тем, что в бою по уставу должен двигаться в последней цепи? Что получал дополнительный паёк? Что месяц службы в штрафной роте ему зачитывался за полгода? А сроки выслуги для получения очередного воинского звания сокращались наполовину? Так пуле это безразлично. Ей всё равно, чья голова над бруствером торчит и кто бежит по полю. Не понимает она никаких различий.

– Товарищ лейтенант, – услышал он голос миномётчика Сороковетова, – огневого припасу у нас с гулькин нос осталось. Считай нечем воевать.

– Вы что, винтовки побросали?

– Винтовки при нас. А вот мин всего три. – Сороковетов покряхтел, повозился в своём просторном, расширенном для миномёта ровике, и сказал: – Утром, должно быть, дальше пойдём? А, товарищ лейтенант?

– Ещё неизвестно. Приказа пока не было.

Что мог ему сказать он? Не мог же он признаться миномётчику, который сидел сейчас рядом с ним в окопе с перевязанной рукой, что ему тоже хотелось бы, чтобы роту отвели во второй эшелон. А Сороковетов молодец. Ранен. Другой бы на его месте уже на том конце поля был, уползал бы в тыл, грёб всеми четырьмя. Искупил кровью. А этот остался. Вот выведут роту из боя, решил Воронцов, и на Сороковетова обязательно напишу ходатайство на награду. Медали вполне достоин. И на сержанта Численко, и на пулемётчика Барышева, и на того солдата, которого он перевязывал в окопе.

– Сороковетов, я же тебе сказал: иди в тыл. Ранение у тебя серьёзное – не царапина. Так что имеешь полное право отбыть в тыл.

Воронцов сам перевязывал Сороковетова. Миномётчику осколком пробило ладонь. Видимо, задело кость. Вначале, в горячке, Сороковетов храбрился, ворочал пальцами, смеялся, радуясь, видать, тому, что закончилось его пребывание в штрафной роте, что впереди госпиталь, а там запасной полк или сразу – в родную часть. А теперь, видать, стало крутить. Глаза помутнели.

– Поздно уже. – Сороковетов вытер шершавой изнанкой лопуха пот со лба. – Везде патрули. Спросят: откуда ты, шурик? И разбираться не станут, к берёзке прислонят… Завтра утром пойду. Если тихо будет. Рука что-то млеет… У вас пожевать ничего нет?

Воронцов вспомнил вдруг, что у него в полевой сумке лежат три сухаря. Он откинул клапан, достал свёрток, размотал носовой платок, в который он всегда заворачивал свой съестной припас. Сразу запахло хлебом, перебивая все дурные запахи, скопившиеся в траншее. Он на ощупь выбрал один, самый толстый, и сунул в темноту, в сторону миномётного ровика:

– Держи, Сороковетов. С ребятами поделись. – Он внимательно всмотрелся в бледное лицо миномётчика. – Вот что, Сорковетов: хреново станет, скажи. В тыл отправим. Провожатого дам. Ты и так сегодня сильно нам помог.

Воронцов никогда не ел свой доппаёк в одиночку. Бойцы, получая хлеб, рыбу и котелки с кашей, садились поотделённо. Расстилали плащ-палатки, резали хлеб, потом делили. Каждому хотелось заполучить горбушку – в горбушке, так всем казалось, было больше хлеба. Если это происходило не во время боя, он обедал по очереди с каждым отделением. Вываливал на плащ-палатку свои рыбные консервы или банку американской тушёнки, прозванной бойцами «вторым фронтом», иногда трофейные галеты, иногда вяленую воблу, иногда селёдку, завёрнутую в промасленную бумагу. Бросал рядом фляжку с водкой. Отделение одобрительно гудело, расчищая для взводного самое удобное место. «Приварку», как они прозвали лейтенантский доппаёк, всегда были рады, хоть и доставалось от него каждому всего-то на зубок. Ценилось другое.

Больше других он не ел. Больше других не пил. Положенный ему табак, а иногда папиросы, отдавал пулемётчикам. Ничем он не отличался от своих бойцов. Разве что двумя звёздочками на потёртом погоне.

Время подошло к полуночи, когда по дороге со стороны поля послышался скрип тележных колёс.

– Старшина едет! – сразу пронеслось от окопа к окопу.

– Обоз наш подошёл!

– Ну, слава тебе господи! – вздохнул кто-то из бронебойщиков. – У меня уже от щавеля скулы сводит.

Через несколько минут по траншее понесли термосы и бачки. Загремели котелки. Бойцы ели, не покидая своих ячеек. Сразу притихли разговоры. Слышался стук ложек, смех. Чуть погодя потянуло злым солдатским табачком, смешенным с донником, заросли которого Воронцов видел в этой местности по всем обочинам дорог, закраинам полей и огородов. Не все поля были распаханы и засеяны. Брошены под зарость и некоторые огороды. Хозяева то ли ушли в беженцы, то ли сгинули где. Вот и лиховали на удобренной паровой земле лебеда, полевая ромашка да жилистый донник. Его-то солдаты и сушили, подмешивая в табак. Курева получалось больше, и дух от такого табака ядрёней.

– Старшина! – услышал Воронцов насмешливый голос лейтенанта Медведева. – Ты там старшего лейтенанта Каца нигде не подобрал?

Дался ему этот Кац.

Старшина что-то пробормотал в ответ. Он и сам чувствовал себя виноватым. Оказывается, заблудился сперва к гвардейцам, а те, ребята нагловатые, едва не раскулачили его.

– Гвардия, леший их маму… Им всё можно! – возмущался старшина, видимо, переживший у гвардейцев неприятные минуты.

Только прибрали котелки, прибыл связист из штаба полка. Передал донесение. Воронцов тут же выслал за ним своих связистов. Те выскочили из траншеи и побежали через поле, оставляя на росе темный след и телефонный провод. Связисты исчезли в ночи, а телефонный провод ещё какое-то время шевелился, поблёскивал под луной. Через час заработал аппарат.

Пакет, доставленный из штаба полка, был адресован старшему лейтенанту Кацу. И вскрывать его, зная непростой характер замполита, Воронцов не решился. Зазвонил телефон, и голос полковника Колчина тут же спросил:

– Кто у аппарата?

– Командир первого штурмового взвода лейтенант Воронцов, товарищ первый.

– А, это ты, лейтенант. Где политрук?

– Старший лейтенант Кац должен вот-вот появиться, – чувствуя, что сохнет в горле, ответил Воронцов.

– Что значит «появиться»? Откуда? Из тыла?

Воронцов молчал. Что он мог ответить командиру полка? Что замполита он в последний раз видел перед атакой на Бродок? Что в бою он его уже не видел и не знает, где он в это время находился во время боя? Пусть спрашивает у Гридякина. Это его работа.

В трубке некоторое время шипело и щёлкало. Потом Колчин спросил:

– Кто руководил боем во время взятия населённого пункта Бродок?

– Боем руководили командиры взводов лейтенанты Нелюбин, Медведев и Бельский. В отсутствие командира роты капитана Солодовникова, выбывшего по ранению, обязанности ротного временно принял на себя я как командир первого взвода.

– А Кац где? Где, я спрашиваю тебя, Кац? – закричал вдруг полковник Колчин. – Будем покрывать труса и дальше? Всем полком!

Воронцов молчал.

– Хорошо. – Голос командира полка был уже спокойным. – Докладывай обстановку.

Воронцов доложил о потерях, о том, что вместе с ними в селе находятся все уцелевшие во время атаки танки и что их поддерживает батарея противотанковых орудий той же танковой бригады.

– Ты с приказом ознакомился? – спросил полковник Колчин. – Вот что, лейтенант: ты давай или ротой командуй как следует, или Каца разыщи!

– Слушаюсь, товарищ полковник.

– Послушай, Воронцов, – снова послышалось в трубке, – ты вот что: давай-ка действуй самостоятельно. Раз принял командование ротой на себя, действуй. Вскрой пакет. Свяжись с соседями. Всё увяжи с ними. Потом перезвонишь. Спать тебе сегодня не придётся.

Воронцов разорвал пакет. В нём оказался приказ: атака назначалась на утро после двадцатиминутной артподготовки.

Пока ходил к соседям, пока разыскал командиров рот, за огородами зарозовело. Бойцы спали, сидя или свернувшись калачиком прямо в ячейках и накрывшись кто шинелями, кто плащ-палатками. Воронцов перешагивал через вытянутые ноги и откинутые руки. Останавливался возле часовых, перекидывался с ними словом-другим и шёл дальше.

В землянке НП так же, как и по всей округе, пахло дымом и жжёным железом. Дымила коптилка, изготовленная из сплющенной гильзы медного сорокапятимиллиметрового снаряда. Фитиль, вырезанный из полоски шинельного сукна, тягуче дымил. Но и того скудного света было достаточно, чтобы осветить все углы, топчан и стол, уставленный телефонными аппаратами. На табуретке кемарил телефонист, положив голову на горбыли стола.

– Антипов, – разбудил его Воронцов, – вызывай Первого. Живо.

Связист вскинул голову и схватился за ближайший телефон.

– Воронцов, слушай меня внимательно. Сейчас к тебе подойдёт рота резерва. Командует ею старший лейтенант Сивков. Мужик он нахрапистый. Попытается тебя подмять. Но ты свою задачу знай. Левый фланг – твой. Брод, мост. Сам знаешь, что это означает. Справа пойдёт Сивков. Танки – с вами. Порядок выдвижения доложит Сивков. Удачи тебе, сынок. Жду твоего донесения с того берега. Конец связи.

Приказ командира полка был предельно ясным.

…Пуля сделала облёт позиций на другой стороне реки. Вернулась, едва не касаясь воды, пронеслась над обрубками свай и брёвен настила, шаркнула по привядшей черёмуховой листве маскировки над бруствером, под которым дремал бронебойщик. Метнулась за огороды, где, покрытые мелкой испариной росы, стояли танки. Ночами ей становилась тоскливо. Она с нетерпением ждала утра. Она знала точно, что утром всё начнётся опять.

Глава двенадцатая

Ночью полковая разведка снова уходила в поиск. Приказ: взять «языка» из передней линии. Командованию необходимо было узнать, что за часть обороняет рубеж реки Вытебети. Выбитый за минувшие дни и ночи взвод пешей разведки полка насчитывал всего пятерых человек. И теперь все пятеро поползли через пойму к зарослям ив и черёмух, нависавших над самой водой.

Иванок сжимал ремень своей винтовки, бесшумно, как уж, скользил по следу ползшего впереди старшины Казанкина. Следом, прерывисто дыша, двигался сержант Евланцев.

Ещё вечером, на закате, они высмотрели стёжку через пойму. Стёжка уходила в заросли ольх и черёмушника. Ольхи до самых верхушек перевиты хмелем. И всё же они разглядели у воды мосток из жердей. В бинокль было хорошо видно, что посредине мосток прерывался. Концы брёвен с той стороны упали в воду. Их медленно колыхало вниз-вверх. Видимо, перебравшись на ту сторону, немцы заложили заряд и взорвали средний пролёт мостка. Но Иванок, наблюдавший за противоположным берегом Вытебети, внес в журнал наблюдения следующую запись:

«11 час. 17 мин. Фриц с правого берега спустился к реке, набрал воды и смылся. 11 час. 43 мин. Другой фриц снова по той же стёжке напротив мостков спустился к воде со связкой котелков, наполнил их и снова смылся. 12 час. 07 мин. Целых два фрица без винтовок спустились к воде. Даже разговаривали, гады».

Старшина Казанкин, исполнявший обязанности командира взвода, полистал журнал и хлопнул им Иванка по макушке.

– Кто ж так записи ведёт! Неуч! Я тебе как говорил записывать?

– Как, как… Чтобы кратко и понятно, – оправдывался Иванок. – Я так и писал. Что тут непонятного?

– Надо писать не фриц, а противник. Смылся… – Старшина Казанкин хмыкнул. – Пиши: ушёл, вернулся, исчез… И – никаких эмоций. Понял? Вести журнал наблюдений – это тебе не роман писать. И даже не школьное сочинение на вольную тему.

– Я ничего и не сочинял. Что видел, то и записал. Воду они там берут. Вот где их стрелять, – вдруг оживился Иванок. – А, товарищ старшина? Запросто сниму.

– Не вздумай. Батя за такое голову снимет. Винтовку прикажет отнять и в госпиталь переведёт. Или в хозвзвод. В БПК[13]. Водовозом. Понял?

Вот тогда-то Иванок и смекнул, зачем старшине понадобился этот водопой.

Немецкая траншея проходила по обрезу берега. Немцы спрыгивали вниз, быстро, под прикрытием приречных зарослей ольх и кустарника, добегали до воды и так же быстро возвращались назад, держа в руках наполненные котелки и торопливо расплёскивая из них. Когда стояли в обороне, таких обычно не стреляли. Сами ходили с котелками. Действовал своего рода сговор-перемирие: в солдата, который спускается к реке с котелками, фляжками или ведром и без оружия, не стрелять. И не стреляли. Иногда такое длилось месяцами. Но теперь всё нарушилось. Фронт пришёл в движение. Стреляли во всех, все и везде.

Разведка выползла к стёжке. Двое продолжили движение, остальные замерли, приготовили оружие. Спустя некоторое время ещё двое уползли вперёд.

Первым во второй паре всё так же беззвучно, осторожной кошкой, полз Иванок. Он знал: чтобы добраться до того городка на юго-западе Германии, где эти сволочи держат сестру, надо быть хитрым, расчётливым, двигаться незаметно и неслышно. Чтобы в нужный момент не тебя держали на мушке, а ты.

На правый берег переправлялись трое: старшина Казанкин, сержант Евланцев и он, Иванок. Остальные оставались в прикрытии.

Спереть «языка» из-под носа у немецких наблюдателей – дело непростое. Можно стащить часового или дежурного пулемётчика. А можно и там остаться, если часовой окажется хитрее и сильнее тебя. Но на этот раз ползти в немецкую траншею не надо. «Языка» решили брать здесь, на водопое. Перемирие окончилось.

Тихо сошли в воду, по мели перебрели к правому берегу и замерли под кустами. Стояли по пояс в воде. Вода в реке тёплая. Лето. Но когда постоишь долго, да без движения, постепенно начинает колотить.

Светила луна. Но вскоре она ушла, будто провалившись в чёрной листве черёмух и ольх. Ярче стали звёзды.

Иванок держал в руках свою трофейную винтовку, время от времени посматривал вверх, на белёсый обрыв. Именно по нему днём, когда он вёл наблюдение, скатывались вниз фрицы. Рядом неподвижно, как сгорбленный вековой пень, стоял сержант Евланцев. ППШ закинут за спину. В правой руке он держал нож. Ножей у Евланцева было несколько. Один за голенищем, другой всегда в ножнах на поясе. Может, и ещё где прячет. Тот, который сержант сейчас держал в руке, он вытащил откуда-то из-за пазухи. Иванок не успел разглядеть, откуда именно. Но точно – из-за пазухи.

Как плохо во взводе без Игната Васинцева, подумал Иванок. Даже снабжение хуже стало. Или Плетёнкин что-то прижимает, химичит со штабными и тыловиками. Те народ ушлый. Без Васинцева порядок наводить некому. Или… Донимали комары. Облепляли руки и лицо, лезли в глаза и ноздри. Сволочи, хуже немцев. Он медленным движением поднимал свободную руку и буквально соскребал присосавшихся тварей со лба, щёк и губ. Комары, опьянённые кровью, хрустели под пальцами, как молодые водоросли. Евланцев, стоявший рядом, этого себе не позволял. Он лишь вздыхал с укоризной, когда Иванок, измученный комарами, в очередной раз поднимал руку, чтобы сгрести их с лица и шеи.

В стороне немецких окопов послышались приглушённые голоса. Ракеты, с одинаковыми промежутками времени взлетавшие немного правее с траекторией в сторону Вытебети, вдруг перестали вспыхивать над ольхами. Сердце у Иванка застучало.

Вверху качнулись две тени, на мгновение заслонили звёздное небо, стали медленно спускаться к реке. Иванок сразу понял, кто это. Вместо котелков у них в руках были короткие МР 40[14]. «С такими „рогачами“ по воду не ходят», – тут же мелькнула у него опасная догадка.

– Опустись в воду и плыви. Уйдёшь, доложишь. – Голос сержанта Евланцева лёгким дыханием колыхался над головой Иванка. – Это приказ.

Дрожь начала бить Иванка ещё сильнее. Он медленно опустился в воду. Он знал, что в шаге левее начинается глубина. Течение подхватило пузырь его камуфляжной куртки и поволокло, спасительно затягивая под кусты. Сержант в последнее мгновение перед схваткой пожалел его, потому и отдал такой приказ. Ждали одиночку, какого-нибудь ординарца, посланного за свежей водичкой, а тут…

Вверху мелькнули ещё несколько теней. Все они так же бесшумно спускались к разрушенным мосткам. «Разведка», – мелькнула мгновенная догадка. На разведку напоролись. Сходили за «языком»… Но зачем же он уплывает от своих товарищей? Разве можно их бросать в трудную минуту? Это же нарушение первой заповеди разведчика! Назад! Надо вернуться назад!

Иванок старался двигаться как можно тише. Его сносило всё дальше, под черёмуховый куст. Он поплыл, одной рукой загребая правее, а другой тем временем держал над головой винтовку. Плыл бесшумно, грёб под водой. Наконец нащупал под ногами дно и разогнул колени. Патрон был в патроннике. Он снял винтовку с предохранителя. Короткими шагами, цепляясь носками сапог за песчаное дно, выбрался на мель. Приготовился. Он прекрасно видел ночью и потому умел ориентироваться безошибочно, не ошибаться в выборе пути вперёд или назад, определять цели.

Кто-то задавленно охнул у воды. Что-то упало вниз, загремело по камням. Видимо, автомат. Плеск воды. Возня. И тут же длинная очередь, выпущенная из ППШ, расколола напряжённую тишину ночи. Ей ответили сразу несколько – сверху. Пули вспенили воду под самым берегом. Кто-то задавленно вскрикнул. Иванку показалось, что это был голос старшины Казанкина. Казанкина ранило… Он вскинул винтовку, прицелился в серую фигуру за деревьями, плавно спустил курок. Затаившегося за деревом отбросило в сторону. Иванок быстро перезарядил и выстрелил снова. И снова выстрелил. Рядом с ним разорвалась граната. Значит, это она мгновение назад пролетела над головой, цепляясь за черёмуховую листву. Тяжёлый черный столб воды и огня встал над ним и опрокинул, избавляя мгновенно и от боли, и от холода, и от гадкого чувства, что он в какой-то момент, соблазнившись приказом сержанта Евланцева, всё же бросил своих товарищей…

…Пуля, пронзая чёрную пелену неподвижной листвы приречных кустарников, сверкнула короткой вспышкой над водой, ударила в середину корпуса затаившегося за ольхой немецкого разведчика. Другого она поразила прямо в лицо, и тот покатился вниз. Резко развернулась и разорвала грудь стоявшего внизу. Кажется, это был русский. Через мгновение с одного и другого берега, почти в упор, ударили несколько автоматов и два пулемёта: МГ и «дегтярёв». В воду и под ольхи, вверх, на обрыв, полетели гранаты.

Глава тринадцатая

Перед рассветом правее, где изготовились к наступлению батальоны, поднялся переполох. Дело дошло до гранат.

Вестовой Быличкин сбросил шинель, схватил винтовку и спросонья, заорав что-то бессвязное, полез на бруствер.

– Ты куда, дурья твоя башка! – сдёрнул его за ногу обратно в траншею сержант Численко.

Быличкин долго потом сидел на дне окопа и молча смотрел в небо.

– Покури, покури, – посмеивался над ним Численко.

– Я думал, началось, – наконец разлепил пересмягшие губы Быличкин.

– Что, испугался, что атаку проспал? – усмехнулся из-под шинели Сороковетов. Он нянчил на коленях свою забинтованную руку.

Воронцов зашёл в землянку, связался с первым батальоном. Оказалось, у реки встретились две разведки.

– Кто? – переспросил Воронцов командира соседней роты. – Наша, полковая? Или вы своих посылали?

– Полковая, – ответил сосед.

– Я третий взвод на выручку выслал. Жду донесений.

Полковая. В груди у Воронцова защемило. На войне вся надежда и спасение – друг. Страшнее всего потерять друга. Воронцов знал: если пошла полковая разведка, то и Иванок, возможно, там. Иванок парень отчаянный, всюду лезет.

– Где лейтенант Воронцов? – послышался в глубине траншеи голос особого оперуполномоченного Смерша старшего лейтенанта Гридякина.

– Здесь, – окликнул его Воронцов.

Следом за оперуполномоченным контрразведки шёл незнакомый старший лейтенант. Должно быть, это и есть Сивков, подумал Воронцов и на всякий случай застегнул верхнюю пуговицу гимнастёрки.

– Ну что? Какая обстановка? – спросил Гридякин.

– Рота отдыхает. Через полчаса общий подъём и готовность номер один.

– Вот, знакомься, старший лейтенант Сивков, командир шестой роты.

– Здорово, сосед. – Рука у Сивкова твёрдая, мужицкая. У бойцов после недели боёв, когда за сутки приходится раза три менять позицию и тут же окапываться, кожа на ладонях становится точно такой же. – Ну что, лейтенант, сразу о деле? Ты давай отводи своих молодцов. Правый фланг мне освободи. Рота вот-вот подойдёт. Я хоть пару взводов туда впихну.

По цепи тут же понеслось:

– Лейтенантов Медведева и Бельского к командиру роты!

Шестая начала занимать траншею за полчаса перед атакой. Воронцов отвёл третий и четвёртый взводы, уплотнив ими первый и второй.

– С кем пойдут танки? – спросил Сивков.

– Танки пойдут через броды. По вашему фронту бродов нет. Да и начальник у танкистов свой. У него приказ есть от комбрига – наступать через мост.

– Кто? Кто командует танками?

– Старший лейтенант Нелюбин.

– Как себя ведут немцы?

– Примерно. Правее вас час назад наша разведка попыталась к ним пройти.

– Ну и что?

– На встречную напоролась. Бой был.

– Значит так, лейтенант, передаю приказ бати на словах. Минут через двадцать начнётся артподготовка. Вперёд пойдём по сигналу «красная ракета». Продвигаться будем вслед за артогнём.

– Вчера было то же самое. Как видите, прошли мы недалеко.

– Ничего. У них тут последняя траншея.

– Последняя траншея первой линии, – поправил старшего лейтенанта Сивкова Воронцов.

Гридякин сидел возле телефонных аппаратов и в разговоре не участвовал.

– Давно воюешь? – спросил вдруг Сивков; он словно почувствовал некую преграду, которая мешала ему свободно разговаривать с командиром взвода штрафников.

– В штрафной?

– Да нет, не в штрафной, а вообще.

– С октября сорок первого.

– Ого! А орденок-то вроде новенький.

– Орден за Зайцеву гору.

– Да, Зайцева… Проклятые болота. Вспоминать не хочу. Два взвода там оставил. Вместе с лейтенантами.

– Вам тоже там довелось побывать?

– Довелось.

– Я там лучшего друга потерял, – зачем-то признался Воронцов.

– На фронте друзей лучше не заводить. Сегодня живой, а завтра…

– Мы живём на фронте, а потому и дружим на фронте.

В траншее раздавали водку. Бойцы смеялись. Уговаривали старшину выдать им дополнительно по сто граммов за выбывших накануне. Старшина, конечно же, не упустил случая получить спирт на всю роту, на вчерашний её состав, когда во взводах значилось по шестьдесят-семьдесят человек. И вот теперь вокруг него вился целый хоровод особо охочих. Принесли котелок и для Воронцова.

– Вот, товарищ лейтенант, ваша доля, – сказал Быличкин и поставил плоский трофейный котелок рядом с телефонными аппаратами.

– Почему так много?

– На весь штаб.

– Неплохо живёте, штрафные, – заметил Сивков, кивнув на котелок.

– Единственная привилегия.

– И то неплохо.

– Давайте, товарищ старший лейтенант, с нами, за компанию.

– Не откажусь.

– Только вот закусить нечем.

– Некогда уже закусывать, лейтенант.

Они выпили прямо из котелка, передавая его друг другу по очереди. Гридякин тоже пригубил.

– Солодовникова сильно тяпнуло? – спросил Сивков.

– Сильно. Месяц проваляется.

– Ну, пускай отдохнёт. Труженик. В штрафную пошёл. Звёзд ему захотелось. А где зам? Кац где?

Гридякин сразу напрягся. Воронцов ещё не знал, что его появление в траншее связано с судьбой замполита.

– Старший лейтенант Григорян тоже ранен. Правда, легко. Замполит… Замполит где-то во втором эшелоне, – пряча и от Сивкова, и от Гридякина глаза, ответил Воронцов. Не хотелось ему сейчас говорить о старшем лейтенанте Каце. Никогда у них не было хороших отношений. И теперь Воронцов окончательно понял, почему. Но сейчас, перед атакой, ему об этом думать не хотелось.

Он вдруг спохватился, что надо было написать Зинаиде письмо. Хотя бы несколько строк. И оставить кому-нибудь из кашеваров. Или старшине.

Воронцов расстегнул ремень, снял фляжку и наполнил её остатками водки.

– Трофейная? – кивнул на фляжку Сивков.

– Да. Память о прошлом лете.

Несколько минут сидели молча. Быличкин вышел. Сивков развернул карту:

– Значит так, лейтенант. Прорываешься ты, я – следом. За рекой идём вдоль траншеи. Если они сразу не отойдут. От танков не отстаём. Ты с ними увязал?

– Да. Только вот брод придётся разминировать под огнём.

– Ничего. Сейчас «катюши» сыграют, веселей будет. Я тебе своих сапёров пришлю, ребята надёжные. Танки должны пройти. Нам без них траншею не взять.

Снова, как и в предыдущее утро, позади загудело, завыло, и сотни снарядов и мин полетели через их головы в сторону немецких окопов.

Бойцы прилипли к брустверам, вглядываясь в пойму, которую уже заволакивало дымом и копотью.

– Рот-та!.. – закричал Воронцов, не узнавая своего голоса.

Когда они подбежали к разрушенному мосту, там уже копошились сапёры танковой бригады и ещё несколько человек, видимо из шестой роты. Сивков хорошо понимал, что, если танки благополучно переправятся на тот берег, потерь в штрафной роте во время броска к траншее будет значительно меньше. Танки ревели моторами где-то позади, они ещё только выбирались на дорогу. Другого брода для них поблизости не было.

Огненно-чёрный вал взрывов уходил в глубину обороны противника, кромсал лес, батарею немецких противотанковых орудий, спрятанных в лощине на опушке, откуда хорошо просматривался брод, срубал и расщеплял телеграфные столбы, уходящие вдоль дороги куда-то на запад.

Немецкие окопы молчали. Только где-то левее, где наступали гвардейцы, завязалась перестрелка, но вскоре стихла, подавленная торопливыми очередями ППШ и взрывами гранат. Тяжелые фугасы, выпущенные из стапятидесятидвухмиллиметровых гаубиц, и снаряды реактивных миномётов разметали траншею, блиндажи и пулемётные окопы. Дымились не только воронки, но и концы расщеплённых брёвен, какие-то предметы, выброшенные взрывами из блиндажей и окопов. Дымилась сама земля, взрыхлённая, словно перед севом, и пропитанная гарью.

Трупов было мало. Только кое-где, возле искорёженных пулемётов, лежали вразброс по три-четыре немца. Расчёты.

Воронцов сразу же понял очевидное: заслоны. Значит, основные силы отошли и, возможно, не попали под огонь артиллерии. Он тут же приказал взводным двигаться колоннами, в темпе, не рассыпая цепи. Вскоре их догнали танки. Штрафники снова вскарабкались на броню. Шестая тоже поднялась, переправилась через реку и шла следом, метрах в ста от них. Сивков цепи тоже не развёртывал, берёг людей. Словно чувствовал, что главное – впереди.

– Пехота! Слушай мою команду! – Из люка башни КВ высунулся старший лейтенант Нелюбин. – Как только обнаружите противотанковую пушку, пулемёт или скопление противника, постучите по башне и – несколько очередей, трассирующими, по курсу цели. Чтобы мы видели, куда стрелять!

Танки шли по лесной дороге, подминая гусеницами брошенные конные повозки, противогазные коробки, трупы лошадей и людей. Иногда в лесу, на дорожной просеке или на полянке, мелькали бегущие люди в серо-зелёных мундирах и камуфляжных куртках. Никто из штрафников не стрелял в них. Не осмеливались выстрелить по сидящим на броне и бегущие немцы. Словно и у тех, и у других была другая, более трудная задача, другой приказ, и на его выполнение они берегли силы и патроны.

Лейтенант Нелюбин, крепко держась рукой за металлическую скобу, приваренную к башне, другой рукой придерживал свой ППШ, смотрел вперёд и по сторонам. Немцы выскакивали на дорогу, ошалело оглядывались на грохочущие танки, на десантников, сидевших на броне, некоторые тут же бросали винтовки и поднимали руки. Другие шарахались назад и исчезали в лесу. Точно так же бежал старшина Нелюбин летом сорок первого, отступая вдоль Варшавского шоссе к Юхнову. Но тогда, голодные и деморализованные, красноармейцы выходили на дороги и сборные пункты десятками, сотнями. А эти упорно бегут к своим. И не стреляют только потому, что боятся ответного огня.

Воронцов постучал по броне прикладом автомата. Танк остановился. Старший лейтенант Нелюбин высунулся из люка.

– Нелюбин, – крикнул ему Воронцов, – разведку надо выслать.

– Зачем? Ты же видишь, бегут как зайцы!

– Нарвёмся! Там где-то их оборона.

– Хорошо. – Старший лейтенант Нелюбин включил радиостанцию. – Двойка! Двойка! Лосев! Давай вперёд! Дистанция – пятьдесят метров!

– Понял! – ответил Лосев. – Десант со мной?

– Да, с десантом!

– Понял!

Мощный КВ, приминая березняк, пошёл на обгон. Когда он скрылся за поворотом лесной дороги, двинулась и остальная колонна.

Проскочили с полкилометра, впереди увидели разбитую колонну техники. Сгоревшие трёхосные «бюссинги», искорёженная зенитная установка, несколько бронетранспортёров с оторванными передними мостами и колёсами, танки с вырванными башнями.

– Неужели это наша артиллерия так их разделала? – кивнул на груды горелого металла, сдвинутого с дороги, Сороковетов.

– Где им! – крикнул Емельянов. – «Горбатые»!

Вскоре проехали мимо сгоревшего штурмовика. От самолёта остался один остов и оплавленная глыба мотора.

Выскочили в поле. И когда передняя машина миновала лощину, темневшую впереди яркой зеленью болотины, из леса, с расстояния около семисот метров по их колонне открыло огонь одиночное противотанковое орудие.

– Володя! Назад! В лощину! – включив радиостанцию, закричал старший лейтенант Нелюбин. – Задний ход!

– Там болото, Авдей!

– Лезь в болото! С поля! С поля уходи! Живей!

– Поздно! У нас попадание. Мехвод убит!

– Горим? Мы горим, командир?

– Спокойно. Пока не горим. Попробуем стрелять.

Выскочившие в поле танки тут же начали пятиться, открыв огонь из орудий. Штрафников сразу, как только началась стрельба, будто смахнуло с брони. Воронцов отвёл людей к опушке.

– Нелюбин, быстро давай со своим взводом вдоль леса, в обход!

Бойцы лежали под берёзами, наблюдали за дуэлью немецкой 88-мм зенитки с танками.

– Гамбец нашему «климу», «восемь-восемь» бьёт.

– Сейчас второй взвод их обойдёт и гранатами забросает.

Ещё несколько трасс ударило в броню стоявшего в поле КВ, разбрызгивая снопы искр. Танк сделал ответный выстрел и выбросил вверх столб огня. Раздался взрыв, и КВ потонул в дыму. В лесу послышалась стрельба.

– Взвод Нелюбина возвращается, – сказал сержант Численко.

– Что там случилось? – Воронцов расчехлил бинокль.

– Тоже, видать, напоролись.

– Танки!

– Танки идут!

В поле, со стороны дальнего леса, появились угловатые коробки танков.

– Рота! – тут же подал команду Воронцов. – Быстрей окапываться! Приготовиться к отражению танков! Бронебои! Ко мне!

Он тут же расставил взводы. Пулемётчики ещё продолжали лихорадочно окапываться по флангам, а бронебойки уже начали стегать по танкам и бронетранспортёрам. Левее артиллеристы сняли с передка семидесятишестимиллиметровую «грабинскую» дивизионную пушку, быстро развернули её в боевое положение, загнали в землю ломы, чтобы упереть станины. И через минуту фосфоресцирующие настильные трассы одна за другой ушли за лощину, мимо горящего КВ. Задымил один Т-IV. Из леса гулко бахали танковые пушки.

В поле шириной километра в два немцы начинали контратаку. Около полусотни танков и самоходок шли, выстроившись обычным порядком. В центре, на острие клина, двигались, будто черепахи, приземистые тяжелые Т-VI – «тигр». Справа и слева, уступами средние T-V – «пантеры». В середине клина двигались длинноствольные Т-IV и горбатые «фердинанды». А между ними юрко сновали полугусеничные бронетранспортёры с пехотой и лёгкие чешские и французские танки. Это была мощная контратака. Одновременно несколько косяков пикировщиков, скользя по полю косыми уродливыми тенями, начали боевой разворот над опушкой, где спешно окапывались гвардейские роты и стрелки, а артиллеристы выкатывали на прямую наводку дивизионные пушки и ПТО. Выстроившись для атаки, Ю-87 веером, один за другим, пикировали на цели, бросались вниз почти отвесно и, высыпав серию бомб, вновь легко, как коршуны, схватившие лёгкую добычу, взмывали вверх.

Во время первого налёта больше всего досталось артиллеристам и танкистам. Когда «лаптёжники» улетели, начали перевязывать и выносить к дороге раненых. Там их грузили на санитарные машины и тут же увозили в тыл. Уцелевшие расчёты торопливо ставили на колёса опрокинутые орудия. Через минуту-другую они уже вели огонь. Танкисты тушили подбитую «тридцатьчетвёрку».

И в это время над лесом показались штурмовики. Сияя красными звёздами на широких крыльях и тяжело опустив носы, они парами заходили в атаку, обрабатывая реактивными снарядами и ПТАБами остриё танкового клина. Сбросив первую партию смертоносного груза, «Илы» уходили на вираж. Вскоре они образовали круг, так называемую «карусель».

Воронцов, следивший за ходом боя из наспех отрытого окопчика, положив на бруствер из дёрна снайперскую винтовку, вспомнил, как однажды уже наблюдал за таким строем «горбатых». Вскоре стало понятно, почему штурмовики выстроились таким порядком. На высоте примерно трёхсот метров схватились истребители. «Мессершмитты» и «фокке-вульфы» дрались с «ЛаГГами» и «МиГами».

Остриё танкового клина полыхало взрывами бомб и реактивных снарядов, горящими танками и самоходками, вспышками ответных выстрелов «тигров» и «пантер». Огня добавляли и орудия. Всё больше и больше трассеров уходило в поле со стороны опушки. Стреляли и бронебойщики отдельной штрафной роты. Всё пространство над вспольем и окрестными перелесками, заросшими кустарником лощинами и лесами потонуло в сплошном гуле, скрежете, крике раненых. В бой с обеих сторон втягивались всё новые и новые силы. Масштабы схватки и ожесточение нарастали. Бой на глазах перерастал в сражение. Нельзя было предсказать судьбу этого встречного сражения, разыгравшегося на холмистом, изрезанном балками всполье, потому что и с той, и с другой стороны за ним наблюдали опытные, бывалые генералы, воевавшие со своими солдатами с сорок первого года. Они вводили новые и новые резервы, стараясь надавить ещё и ещё, чтобы противник не выдержал, расступился. Но и та, и другая сторона держались, понимая, что за малейшим маневром, похожим на отход, последует катастрофа бега и разгрома.

Это потом, значительно позже, историки и публицисты напишут, что судьба Орловско-Курской битвы решалась южнее, под Белгородом, Курском и Орлом. Но им, кого судьба застала на самой оконечности северного фаса, казалось тогда, что здесь всё и решается, вот именно теперь и на их глазах. Здесь, на этом удобном для танкового маневра безымянном всполье.

Некоторые из них, и победители, и побеждённые, дожив до конца мировой бойни, напишут потом о том, как они управляли танковыми колоннами и резервами, как менялась судьба на поле боя, как им нужен был тот последний батальон, который оказался в решающий момент под рукой или которого не оказалось, потому что в гудящей и воющей топке к тому времени сгорело всё. Но никто из них не выразит и доли тех страданий и того напряжения, которое пережила душа солдата, лежавшего в те минуты в наспех отрытом окопчике для стрельбы лёжа, сидящего в раскалённом на солнце и задымлённом пороховыми газами танке, напряжённо приникшего к панораме противотанковой пушки.

– Лейтенант! Наши ползут! – услышал Воронцов крик лейтенанта Нелюбина, который с остатками своего взвода окопался немного правее.

По пыльной траве, наполовину затоптанной, изорванной осколками и придавленной к земле взрывной волной, ползли несколько человек. Воронцов расчехлил прицел снайперской винтовки, посмотрел. Ползли трое. Вернее, двое. Третьего они волокли на плащ-палатке.

– Четвёртый взвод возвращается, – хмуро сказал кто-то из миномётчиков, и Воронцов по интонации понял, что с четвёртым взводом произошло неладное.

Ползли они прямо на окоп Воронцова. Это были сержант и пулемётчик из взвода лейтенанта Бельского.

– Давайте сюда!

– Сюда, ребята! – закричали из окопов. И тут же несколько человек вскочили и побежали к ним, подхватили под руки, поволокли к берёзам.

– Там… Там больше никого нет. – Сержант сидел, привалившись потной спиной к берёзе. Бледное лицо его не выражало ничего, кроме усталости и равнодушия. Сержант был явно не в себе. – Лейтенанта вот… Осколками его…

Лейтенант Бельский был мёртв. Он лежал на плащ-палатке в луже крови. Но лицо его, остановившееся, восковое, с удивительно правильными чертами, казавшимися теперь завершёнными и потому совершенными, насколько может быть совершенным человеческое лицо, казалось умытым. Ни царапины, ни крови, ни копоти. Словно кто из бойцов, жалея его молодость, действительно умыл его последней водой из фляжки. И Воронцов вспомнил, как Бельский брился перед наступлением. Сидел перед осколком зеркала в просторном пулемётном окопе по пояс голый и, укутав ослепительно-белой пеной щёки и подбородок, осторожно сдвигал эти белые хлопья опасной бритвой. Держал он бритву правильно, но неумело.

– Бельский, – сказал ему тогда Воронцов, – ты что, в первый раз бреешься?

– Нет, – ответил тот и, отведя бритву, улыбнулся. – Во второй.

– А бритва у тебя что надо. Трофейная?

– Бойцы подарили. – И вдруг Бельский повернулся к нему и сказал: – Нравится? А хочешь, я тебе её подарю?

– Да нет. У меня своя есть.

– Такой нет. Посмотри.

Почему он это сказал?

– Сложите все личные вещи в полевую сумку, – приказал Воронцов. – Быличкин, возьми сумку с собой. – Тело отнесите в лес. Похороним потом.

Санитары тут же начали перевязывать живых. Те понуро сидели под берёзами и оглядывались на тело своего взводного. Ранения у них оказались лёгкими.

– Ну что, в тыл пойдёте? – спросил их Воронцов.

– А где тут теперь тыл? Там, что ли? – кивнул на лес один из раненых.

Позади их окопов рвались снаряды, шлёпали по деревьям пули, сбивая кору и ветки. Слышался гул моторов. Похоже, там, на полянках и просеках, накапливались танки и самоходки резерва. Ведь не одна же пехота выдвинута на этот участок. Прорыв они всё-таки сделали. А в прорыв обычно тут же вводятся свежие части, кавалерия или танки. И вот теперь кто-то большой, мощный, напряжённо топтался за их спинами, в ожидании своего часа. Тот, кто побывал на передовой и во время обороны, и в период наступления, знал, что когда вводятся в прорыв танки, беда, если окажешься на пути их следования. Однажды на Жиздре батальон случайно не вывел из сектора действия танковой бригады свой взвод связи. В живых остался один боец, который ушёл на обрыв линии. Ни котелков, ни палаток. Всё гусеницами растащили…

– Окапывайтесь рядом, – сказал бойцам Воронцов. Он положил на бруствер скрученную жгутом плащ-палатку, приладил винтовку.

Винтовку Воронцову привёз кашевар Ривкин. А патронов насобирал Быличкин, когда двигались сюда, к полю. Там и тут валялись убитые. Выходили на дорогу с поднятыми руками те, кто понял, что уже не выйти. Левее ко всполью подошли гвардейцы, а правее рота Сивкова и батальоны. Фронт в полосе прорыва тут же оказался закрытым наглухо. Лес начал быстро заполняться войсками второго эшелона. Прятаться стало негде, и немцы, попавшие в кольцо, начали сдаваться.

Но ничего этого не знали те, кто лежал теперь по опушке и по краю поля, ожидая команды открыть огонь, чтобы отсечь пехоту, двигавшуюся за танками. И вот в чёрном небе, где уже час как исчезло солнце, сразу в нескольких местах вспыхнули сигнальные ракеты. И тотчас за спинами взревели танковые моторы, десятки машин двумя параллельными потоками начали своё запоздалое выдвижение. Вышли в поле. Тут же выстроились косым таранным клином и, не сбавляя скорости, ринулись вперёд. Тяжёлые КВ и средние Т-34 внезапным маневром атаковали левый фланг строя немецких панцеров.

Противник тут же отреагировал на неожиданную угрозу. Часть его танков, в основном тяжёлые, повернули и пошли лоб в лоб. Но артиллеристы, уцелевшие на опушке леса, тут же воспользовались тем, что открылись их борта, и повели сосредоточенный огонь. Несколько машин сразу остановились и задымили. Открылись их верхние люки, на землю чёрными шальными горошинами выкатывались танкисты. Быстро отбегали от горящих машин, падали, исчезали в высокой траве и снова появлялись. Другие танки, видимо повреждённые болванками, изменили направление движения, слепо продолжали своё движение или крутились на месте, разматывая в пыли перебитые гусеницы. Их азартно добивали одиночные противотанковые орудия.

Воронцов ловил в оптический прицел очередную фигуру, выступающую из клубов дыма и пыли, и плавно нажимал на спуск. Вскоре стрельба стала редеть. Впереди всё заволокло сплошной непроницаемой пеленой, и цели скрылись в этой пелене, как будто за непроницаемой и непробиваемой стеной. Бойцы принялись перезаряжать винтовки и автоматы, выкладывать под руку гранаты, ввинчивать взрыватели. Готовились к ближнему бою. Потому что всем вдруг стало понятно, немцы идут напролом и что остановить их можно только упорным стоянием на занятой позиции или контратакой.

Контратака началась через несколько минут. Вперёд ушла танковая бригада. Следом за танками гурьбой повалила пехота. И теперь там, в дыму и пыли, скрежетало, грохотало и рвалось. И понять, кто кого одолевает, пока было невозможно.

– А ты куда, ёктыть, пуляешь?! – бранился лейтенант Нелюбин на раскосого бойца, лежавшего рядом с ним. – Куда, Султреков! Вон сколько гильз нашвырял! Лупишь!.. Чаще авиационного пулемёта!

В окопах послышался смех. Но напряжение не спадало. Солдат на войне привыкает ко многому. В том числе и к тому, что шаги приближающейся смерти можно услышать и что между мгновением явного ощущения, что её шаги приближаются именно к твоему окопу, и мгновением самого её явления существует промежуток, в который вмещается целая жизнь. Можно успеть дотянуть «сорок», протянутый товарищем из соседней ячейки. Можно перепрятать из нагрудного кармана в голенище сапога прощальное письмо, написанное жене или матери ещё перед боем. В сапоге оно целее. Вот пойдут после боя трофейщики или похоронная команда, потянут с убитого сапог, а там письмо, и адрес есть. Тут и чёрствая душа дрогнет. И долетит последняя весточка до родного порога. Можно выбросить из-под себя несколько горстей земли или поправить лопаткой, нарастить ещё на пару сантиметров бруствер перед собой. Кто знает, возможно, именно на него налетит и споткнётся смерть, отрикошетит в сторону. На войне у солдата каждая минута – жизнь. Другой может и не быть.

Воронцов перевернулся на спину, посмотрел в небо и прокричал:

– Примкнуть штыки! Приготовить гранаты! Пулемётчикам – зарядить новые ленты! Всем – проверить оружие!

Только бронебойщики и ПТО продолжали вести огонь. Трассы уходили в поле и терялись в дымно-палевой завесе, поднявшейся, казалось, к самому солнцу.

Там, в небе, снова появились косяки самолётов. Теперь и с той, и с другой стороны одновременно. Над вспольем мелькали то остроносые «сигары» «Илов», то обрубленные крылья «лаптёжников». И те и другие бросали бомбы, стреляли из пушек и пулемётов. Кого они там бомбили? Какие цели? Что можно было увидеть, когда сами они исчезали порой в поднимавшемся всё выше и выше сплошном непроницаемом облаке. А выше, огненным живым клубком, вились истребители, разбрызгивая веера трасс. Иногда из той драки вываливалась усталая машина и, теряя пластичность полёта и направленную стремительность, неуклюже, через разбитое крыло, кувыркалась вниз и вскоре, дымя, срывалась в штопор. Самолёт падал в поле, занятое танками и людьми, и его падение, казалось, уже не увеличивло ни огня, ни горя. Когда гудящая топка раскалена докрасна, ещё одно полено не прибавляет уже ничего.

Трассирующая пуля калибра 7,92 стремительно пронзала пространство над вспольем, заполненным горящей бронетехникой и людьми. Танки какое-то время сокрушали друг друга на расстоянии, вонзая в броню тяжёлые болванки и кумулятивные снаряды. Стальные сердечники дырявили борта тяжелых машин, проламывали внутрь водительские люки «тридцатьчетвёрок», взрывали боеукладки «пантер», рвали гусеницы «тигров» и добивали их в борта, срывали башни с лёгких танков. Но через несколько минут две лавины сошлись, тараня друг друга, и спустя какое-то время уже невозможно было понять, где свои, а где чужие. Куда стрелять? Куда двигаться? Где искать спасение экипажам горящих машин? Русские штурмовики и немецкие пикировщики, будто соревнуясь в своей огневой мощи, волна за волной атаковали поле боя, где уже невозможно было понять ничего. Мощные КВ, израсходовав боезапас, таранили средние Т-IV, гонялись за чешскими 38(t) и французскими лёгкими «AMR», опрокидывали и подминали бронетранспортёры. Такой грандиозной по масштабам и ожесточённой по напряженности битвы здесь, на Восточном фронте, пуля ещё не видела. Она в восторге кувыркалась над этой какофонией смерти и разрушения и сама была готова разорваться на части от наслаждения, от того безумного катарсиса, который испытывала. Ей уже не нужно было участвовать в том, что происходило внизу. Всё шло и так хорошо. И всё же, описав крутую траекторию, она снизилась к остановившемуся танку и ударила в грудь танкисту, который тут же рухнул назад, в дымное чрево башни. Потом рванула гимнастёрку пехотного лейтенанта, раздробила ключицу. Ударила в затылок каски обер-лейтенанта. И снова взмыла ввысь, туда, где сияла чистота неба, и откуда можно было видеть многое…

Глава четырнадцатая

Вечером на землю обрушился ливень.

Воронцов лежал в своём окопчике. Он расстрелял почти все патроны. Зарядил последний диск, дослал в патронник патрон и ждал. Ждали и пулемётчики, с опаской поглядывая на конец ленты. Ждали немногие уцелевшие стрелки. Они берегли последние три-четыре патрона, которые остались в магазинах их винтовок. Они уже почти не обращали внимания на одиночные фигуры, мелькавшие между догоравших машин. Пусть уходят, думал Воронцов. Он молил бога, чтобы немцы, при их упорстве, не решились на перегруппировку и ещё на одну атаку. Её рота, вернее, то, что от роты осталось, просто не выдержит.

Раненых во время боя оттаскивали в лес и складывали там, за деревьями. Но гаубичным тяжёлым снарядом, разорвавшимся в самой середине этого госпиталя, убило всех. Тела разметало, развешало по сучьям. Уцелели только те, кто, перевязав свои раны, остался в своих окопах. Они решили умереть здесь, на позициях, и судьба пощадила их.

Приполз Нелюбин. Лицо бледное, в грязных потёках. Воронцов глянул на него и сразу понял: Кондратий Герасимович не в себе.

– Авдей… – И он махнул рукой в сторону всполья. В его глазах и жесте чувствовались непомерная усталость и мука.

– Танки отошли на исходные. Там, правее, – сказал Воронцов.

– Ходил я туда. Сбегал уже. Командир сказал, что его танк был подбит.

Они некоторое время молча смотрели в дымящееся поле. Ливень хлестал и хлестал. В окопах лежать уже стало невозможно. Снизу подплывало.

– Численко! – приказал Воронцов. – Обойдите раненых и вытащите всех из окопов.

Потоки воды шевелили умытую траву, кружились вокруг брустверов, медленно разрушая их. В поле ещё дымились горящие танки, рвались боеприпасы. Но и там уже затихало. Казалось, именно этот внезапный обвальный ливень остановил сражение, и люди, участвовавшие в нём, начали медленно приходить в себя.

– Лежит где-нибудь раненый… – Нелюбин снял каску, и дождь струями бежал по его стриженой голове, по лицу, по шее.

– Ну что ты мучаешься, Кондратий Герасимович? Хочешь сходить туда? Поискать?

Нелюбин кивнул.

– С кем пойдёшь?

– Да есть несколько охотников.

– Смотри, Кондратий Герасимович, трофейщики народ ненадёжный.

– Эти – мои. Я с ними в пекле побывал. Вон, смотри, гвардейцы уже побежали.

И действительно, слева от опушки стали отделяться группы людей по двое-трое и одиночки. Сгорбившись, они перебегали к обгорелым «гробам», ходили вокруг них, заглядывали под гусеницы. «Бюссинги» подошли к опушке ближе, чем танки. Танки во время боя повернули влево, чтобы отразить фланговую атаку КВ и «тридцатьчетвёрок». А бронетранспортёры, поддерживая огнём своих пулемётов наступающие цепи пехоты, двигались прямо на окопы гвардейцев и штрафников. Их пожгли артиллеристы и бронебойщики. Один из «гробов» гвардейцы забросали гранатами.

Воронцов встал. Пока лежал, ноги были сухие. А теперь вода с мокрой одежды потекла в сапоги. Дождь шёл тёплый. Бойцы посматривали в небо, как на внезапное избавление, и посиневшие губы их дрожали. Воронцову тоже хотелось улыбнуться, но и у него ничего не получилось.

– Медведев! – окликнул он взводного-3. – Где Медведев?

– Убит Медведев! – донеслось с правого фланга.

– Как убит? Почему не доложили сразу?

Под берёзой, срубленной наполовину то ли снарядом, то ли очередью крупнокалиберного пулемёта, сидел на корточках сержант. Воронцов узнал его голос – помощник комвзвода-3. Видимо, он теперь и исполнял обязанности командира третьего взвода. Сержант встал и побрёл к Воронцову.

– Товарищ лейтенант, я вам докладывал. Вы мне отдали приказ – принять командование взводом на себя.

Значит, во время боя он действовал правильно. Теперь, когда всё кончилось и по всполью, уставленному разбитой техникой, бродили группы бойцов, Воронцов не мог вспомнить деталей боя и последовательности событий. Что-то произошло с его памятью. Возможно, снова его окликала контузия. О том, как проходил бой, он теперь мог догадываться только по россыпи гильз вокруг своего и соседних окопов, по количеству убитых, лежавших и здесь, в заполнявшихся дождевой водой окопах, и там, в поле.

– Медведева сразу убило. Миной. Его, Гапоненко и Скуратова. Я ж вам докладывал. – Сержант то и дело проводил бледной ладонью по такому же бледному осунувшемуся лицу.

– Сколько раненых?

– Трое, товарищ лейтенант.

– Сколько живых?

– Трое, товарищ лейтенант. Трое нас всего и осталось. Скобарь, Дошин и я.

Только теперь Воронцов заметил, что рука сержанта перевязана. Грязная повязка намокла. Когда сержант опускал руку, вниз по пальцам стекали бурые тяжёлые капли.

– Товарищ лейтенант, когда за ранеными приедут?

– Приедут. Приедут, сержант. Не волнуйся. Ты уже отвоевал. – И Воронцов кивнул на повязку.

– Да я не за себя. Я потерплю. Мне кость не задело. Только вот кровь что-то не останавливается. Я за Скобаря беспокоюсь. «Животник» он. Его поскорее надо в госпиталь.

Воронцов знал, что раненых в живот спасти можно в течение шести часов. Позже нет. Он закинул за спину автомат, огляделся. На опушке копошились раненые. Человек двадцать. Всё, что осталось от роты. Позади его окопа, шагах в пяти, вода заливала довольно большую воронку. Так вот почему его пошатывало и тряслись колени. Бомбу на их позицию кинул «лаптёжник». Не меньше сотки, определил Воронцов, окидывая взглядом очертания воронки.

– Численко, остаёшься за меня. Вот, с сержантом. Я пойду искать транспорт.

– Побыстрее, лейтенант. Побыстрее. Сам видишь, что тут… – Лицо Численко, бледное, перекошенное болезненной гримасой, тряслось. Он почему-то сидел на корточках и смотрел, как вода заполняет воронку.

– Постараюсь. И проследи, чтобы раненым в живот не давали воды. И чтобы они из луж не напились.

Он знал, что санитарные машины и конные повозки ППГ[15] сразу после боя прибывают на передовую, чтобы забрать тяжелораненых. Но никаких машин и повозок пока не было. Казалось, что о штрафной роте забыли сразу, как только закончился бой. По правде сказать, её уже и не существовало. Двадцать с лишним раненых – это уже не рота…

Воронцов вышел на дорогу. Ливень немного утих. В колеях стояла вода. Вначале он думал, что начало развиднять, что тучи разошлись и, как это часто случается после ливня, в небесный пролом на землю стало просачиваться солнце, озаряя всё вокруг особым, малиново-жёлтым светом. Но, подняв голову и обнаружив, что небо по-прежнему, от горизонта до горизонта, затянуто плотной пеленой низких облаков, понял, что вода в дорожных и лесных канавах подкрашена не солнцем.

Кругом лежали тела убитых. Их ещё не собрали. Только оттащили от дороги, чтобы не мешали проезду, не пугали коней. Некому было собирать убитых.

– А ну стой! – Воронцов схватил под уздцы серую понурую кобылу. – Поворачивай сюда!

Возница, закутанный в плащ-палатку, забранился, соскочил с повозки:

– Куд-да! Ты кто такой, чтобы тут командовать!

– У меня тяжелораненые. Следуйте за мной.

– А у меня – приказ! – подбежал к нему возница.

– Приказ? – Воронцов остановился и посмотрел на возницу таким взглядом, что тот осёкся и отступил в дорожную канаву, залитую водой. – У нас тоже был приказ. Мы его выполнили. Теперь вы выполните свой. Доставьте моих людей в ближайшую санчасть. Им нужна срочная помощь.

Подбежала женщина. На ней тоже был плащ-палатка, и Воронцов не мог видеть её погон. Но, судя по голосу и интонации, спокойной и уверенной, звание она имела не ниже капитана. И на вид лет тридцать, не меньше.

– В чём дело, товарищ лейтенант? Мы из гвардейского ППГ. Срочно эвакуируем…

– А мы что, не люди?

Госпитальное начальство, конечно же, знало, что рядом с гвардейцами атаковала отдельная штрафная рота. Чужих в госпитали всегда брали неохотно. Тем более сейчас, когда раненые поступали и поступали и конца этому потоку не было видно.

– Товарищ военврач, у меня трое тяжёлых. Один ранен в живот. Прошло уже около часа. Я вас прошу…

Женщина посмотрела на него и глаза её вздрогнули.

– Вы контужены?

– Возможно.

– У вас сужены зрачки.

Воронцов махнул рукой и дёрнул лошадь за уздечку, выводя повозку с дороги.

– Поезжай, Тихонов! Поезжай! – крикнула военврач вознице, который всё ещё растерянно стоял посреди дороги. – А вам, лейтенант, я тоже настоятельно рекомендую обратиться к врачу!

Воронцов вдруг почувствовал благодарность к этой властной женщине. Но сил, чтобы обернуться к ней, он не нашёл.

Они проехали полянку. Вскоре Воронцов вывел повозку на опушку. Раненые тут же увидели его, обрадовались, замахали руками. Нет, не забыли о них, устоявших здесь, на лесной опушке.

– В первую очередь грузите раненых в живот, – распорядился он. – Потом тех, кто не может передвигаться самостоятельно. – И, увидев сержанта Численко, спросил: – Нелюбин не вернулся?

– Нет, – ответил Численко, придерживая рукой перекошенное лицо.

– Что с тобой?

– Сам не знаю. – И Численко махнул рукой.

Дождь становился всё тише и тише. Юго-западную оконечность всполья окаймляла сизая вызревшая туча. Из неё часто били молнии. Они вспыхивали, как бронебойные трассы, затем ломались, ветвились. И только потом слышался удар и следом за ним рокочущий глубинный раскат. Нет, думал Воронцов, выстрел «фердинанда» всё же пострашнее.

Воронка позади его окопа уже наполнилась до краёв.

Раненых отправили. Воронцов на мгновение почувствовал внезапную радость. Ведь они остановили немцев. Вон какую махину остановили! Горят! И «тигры», и «пантеры», и «фердинанды». А между стальными коробками там и тут десятки, сотни неподвижных кочек. Что это за кочки, он тоже знал. Вон их сколько! Не прошли. И на этот раз не прошли.

Воронцов смотрел в поле. Он ждал Нелюбина. Но тот не возвращался. Время от времени оттуда доносились одиночные выстрелы. Они ударами тупой боли отдавались в висках и затылке, эхом пронзали всё тело. Видимо, военврач всё же права. И Численко тоже контужен. Но он даже не намекнул о госпитале. Он вспомнил глаза возмущённого возницы, в которых читалось: кто такой… гвардейцев в первую очередь… Зачем он вспоминал этого обозника, который, конечно же, исполнял приказ своего начальства, только и всего. За что он его возненавидел? Контузия. Снова контузия. Это действовала контузия.

Он смотрел в поле. Нелюбин не возвращался. Хорошо хоть выстрелы там стали реже. Уже, видать, всех добили. Обычное дело. Своих перевязывать некому…

Воздух вокруг начал густеть. То ли из-за леса снова насовывалась туча, то ли уже вечер опускался над землёй. Счёт времени потерян, потому что потеряно само ощущение времени. Воронцов пытался сосредоточиться, чтобы вспомнить, сколько длился бой, но не смог. Часов на руке не оказалось, где-то потерял.

Если бы не дождь, который заполнил собой всё пространство, не оставив на земле ни клочка сухой земли (везде матово поблёскивали лужи и целые озёра, окантованные расползавшимися отвалами суглинка, вывернутого фугасными снарядами и тяжёлыми минами), – если бы не этот потоп, Воронцов лёг бы под первое попавшееся дерево и хоть на минуту уснул. Он знал, откуда эта усталость. И первые толчки озноба. Он хорошо знал, что это.

Ещё несколько санитарных подвод завернули к ним с дороги и остановились среди окопов и воронок. Ну вот и хорошо, с ними он отправит последних раненых. И можно выдвигаться с остатками уцелевших во второй эшелон. Как приказано.

– Здорово бывали! – окликнул их пожилой возница. У него был такой голос, как будто он приехал на покос, где его ждали, чтобы накладывать на телегу воз. – Грузитесь, что ли!

Раненые ползли по мокрой земле, вскарабкивались на подводы. Некоторым помогали товарищи. Другие управлялись сами.

– Садись и ты, Численко. Вон как тебя перекосило. – И Воронцов помог своему помкомвзвода перелезть через боковые жерди.

– Гроза опять заходит, – сказал кто-то.

– Сейчас ливанёт…

– Пускай теперь льёт. Дождь небесный…

– Это да, пускай… А мы отвоевались. В тыл теперь повезут. Интересно, куда…

– Такой дождь землю хорошо промочит.

Какие хорошие, забытые слова, подумал Воронцов. Неужто когда-нибудь снова наступит такое время, когда они смогут разговаривать друг с другом простым, понятным всем языком, в котором не будет ни военных терминов, ни того скрытого ужаса, с каким посылают на смерть. Неужели такое ещё возможно?

Никто не говорил о своих ранах. Никто не вспоминал погибших, которые лежали так часто, что пришлось стаскивать их на опушку, к берёзовым пням, чтобы телеги могли проехать на левый фланг, к окопам первого взвода, и обратно. Раненые тоже притихли, укрытые мокрыми солдатскими одеялами. Что бы там ни было, а они уже лежат на санитарных повозках, под присмотром санитарок, которые сделали им новую перевязку или поправили старые бинты. Скоро их доставят в ближайший ППГ. А там опытные врачи рассортируют их, кого куда. Кого на операцию, чтобы вытащить застрявший в кости осколок или пулю, а кому, может, просто хорошенько обработать рану, прочистить её от кусков одежды, обрезать отмершие края, чтобы не допустить воспаления.

– Ну что, лейтенант, поехали? – тем же обыденным голосом окликнул Воронцова возница. – А то правда, вон какая заходит! Ливанёт сейчас…

Воронцов махнул ему рукой: поехали. И зашагал рядом с телегой, на которой, привалившись спиной к боковой грядке, полулежал сержант Численко.

Во время боя Численко бегал то на правый, то на левый фланг, помогал пулемётчикам менять позицию. Больше всего Воронцов боялся, что немцы прорвутся именно на участке штрафной роты. Вот и посылал своего надёжного сержанта к пулемётчикам. «Гробы» подходили к роте то справа, то на стыке с гвардейцами, поливали окопы из крупнокалиберных. Выручили пулемётчики и артиллеристы. Иначе бы все они лежали бы сейчас в своих неглубоких ровиках в розовой воде.

Воронцов снова оглянулся в поле. Нелюбина всё не было. «Ладно, разыщет», – подумал он.

Когда начали сворачивать к дороге, из-за берёз к Воронцову шагнул человек в офицерской накидке. Из-под капюшона выглядывал четырёхугольный глянцевый козырёк командирской фуражки старого образца. Воронцов не сразу признал замполита.

– Лейтенант! – окликнул его Кац. – Почему оставили позицию?

– Я выполняю приказ. Вывожу роту во второй эшелон. Заодно сопровождаем раненых.

– Так вы уже доложили в штаб полка? – осведомился тот и замер, ожидая, что ответит лейтенант.

– Нет. Потом доложу.

– Хорошо. Сопровождайте раненых. В штаб я сам доложу. Можете не беспокоиться. Займитесь личным составом.

Внутри у Воронцова колыхнулась и начала подниматься тугая волна. Такое он испытывал в бою, когда происходило сближение с противником настолько, что вот-вот можно было ждать рукопашной. Он хотел сказать старшему лейтенанту то, что теперь думал о нём. И наверняка не только он, командир первого взвода ОШР. Мгновенно вспыхнуло перед глазами бледное успокоенное лицо Бельского. Бельский за что-то просто ненавидел замполита. С самого первого дня прибытия в штрафную роту. За что-то… Понятно, за что. За что храбрый ненавидит труса. Пусть докладывает. Чёрт с ним. А он потом доложит своё. Вот доставим раненых, подумал Воронцов, уже спокойно глядя в пространство дождя, мимо Каца, и доложу бате, как храбро дралась штрафная рота. И на всех выживших напишем реляции. Вместе с Кондратием Герасимовичем, вместе с Гридякиным. Каждый из них, кто лежал сейчас в санитарных повозках или шёл рядом с ними, достоин награды, а не просто снятия судимости.

– Что там, Копыленко? – просипел раненый, у которого вся голова была замотана бинтами, сквозь которые там и там проступало бурое. – Почему остановились?

– Да вон… Начальство прибыло, – тихо отозвался Копыленко.

Послышались голоса с других повозок, ехавших следом и теперь остановившихся под дождём по воле какого-то человека, который никому из них не был нужен. Ещё полчаса назад они, возможно, и нуждались в нём, но теперь, когда пропасть оказалась позади, он, встретивший их на другой стороне пропасти, неизвестно как оказавшийся здесь…

– Старлей наш отыскался.

– Агитация и пропаганда…

– Где ж он был?

– Где… Стриженой девке косы заплетал…

– Сейчас лейтенант доложит, и поедем.

И Воронцов, и Кац, конечно же, слышали голоса бойцов.

– Разрешите следовать дальше? – Воронцов шевельнул было рукой, но она в одно мгновение отяжелела и ладонь сжалась в кулак.

– Разрешаю, – шевельнул тонкими губами Кац и тоже не поднял к виску ладонь.

Воронцов махнул рукой направляющему. Тот хлестнул по гнедому крупу коня, так что из-под кнута во все стороны брызнула белая водяная пыль. Обоз двинулся. Заскрипели втулки. Разболтанные колёса переваливались через обрубки деревьев, резали надвое муравьища. Направляющий, тот самый пожилой ездовой с крестьянскими ухватками, начал выворачивать правее, параллельно просёлку, порядочно разбитому машинами и тягачами. «Куда он попёр?» – подумал Воронцов. Дорога всё же есть дорога, она в любом случае надёжней. На дороге не так трясёт. Хотел окликнуть ездового, чтобы взял левее, но передумал. Сил не было кричать. Даже голову поднять было тяжело. Он знал, что, если он сейчас крикнет, затылок взорвётся мгновенной болью. То ли действительно контузия – сотка разорвалась совсем рядом. То ли просто усталость…

Переднее колесо налезло на какое-то препятствие, заскрежетало, приподнимаясь, чтобы одолеть его. И в это время он заметил под ободом кружком вырезанный дёрн, обмётанный порыжелой и раскисшей под дождём травой. То, что произошло в следующее мгновение, он уже не видел. Запомнилась только вспышка и удар в грудь то ли жердями грядки, то ли тележным колесом или его обломком, то ли ещё чем…

Рассказы

Отец

Была весна. Ночи с молодым месяцем и таким же свежим воздухом, чёрным, прозрачным. И душные полдни, когда, если замрёшь, слышно, как лопаются почки на деревьях и старая сухая трава рвётся под напором молодой.

Я возвращался домой по Варшавскому шоссе и где-то возле Буды подобрал одинокого путника. Он шёл по обочине дороги к полуразрушенному автобусному павильону и, услышав шум мотора моей машины, обернулся, поднял руку.

– Да вот внуков проведать приезжал, – сказал он, открыв дверцу. – А тут, беда, автобусы не ходят. Смоленский же слишком поздно.

– Я могу вас взять только до Юхнова, – сказал я, когда узнал, что он едет в Малоярославец.

– Так вы в Юхнове поворачиваете на Калугу?

– Да, на Калугу.

И он решил ехать до Юхнова.

– А там я какой-нибудь оказией. Глядишь, и найдётся добрая душа…

И уже когда тронулись и с полкилометра отъехали от остановки, отрекомендовался:

– Николай Николаевич. В недавнем прошлом учитель физики. Теперь – пенсионер.

Худощавый. Усталый от забот и прожитых лет человек, который давно смирился с тем, что принесла ему жизнь, и уже не ждёт от неё ничего хорошего.

На Зайцевой горе возле заправки остановились.

Пока я заправлял машину, Николай Николаевич отошёл покурить и всё смотрел на памятник в елях, под которым школьники соскребали прошлогоднюю листву, собирали в кучу остатки гирлянд и венков. Был канун Дня Победы, и везде, по всей Варшавке, приводили в порядок памятники и братские могилы.

– Завтра вся страна будет праздновать, – сказал он, вернувшись к машине.

Промелькнула деревня. Девочка с портфелем и букетом цветов. Старуха на лавочке возле штакетника. Стайка кур в высохшей луже. Мужик с топором на углу белого сруба; сверкает топор, сверкают щепки. Видать, баньку рубит или прируб к дому. На окраине невысокий скромный обелиск, с прибранной, ухоженной могилой.

– И как мы победили в той войне?! Как мы смогли его одолеть?! – шевельнулся мой пассажир, провожая взглядом деревенскую околицу.

– Вы воевали?

– Нет, что вы! Мне было четыре года, когда закончилась война. – Он смотрел в окно, на уходящий пейзаж бурого, местами уже молодо зеленеющего поля. – И три года, когда в первый и в последний раз увидел отца.

– Отец погиб?

– Да, в Восточной Пруссии.

– Кем воевал?

– А кем воевал русский человек, деревенский плотник? Рядовой пехотный…

Разговор наш вскоре прервался. Видимо, Николаю Николаевичу продолжать его было нелегко.

Возле Барсуков нас остановил инспектор в парадной форме с жезлом и указал припарковаться к обочине. Оказалось, движение было перекрыто с обеих сторон.

– Минут пятнадцать, – сказал лейтенант. – Сейчас провезут гробы, и – можете ехать.

– Какие гробы, лейтенант?

– Солдат хороним. Солдат Великой Отечественной. В лесах нашли. Шестьсот человек.

– Сколько-сколько? – переспросил Николай Николаевич.

– Если точно, то шестьсот двадцать девять, – уточнил лейтенант.

Мы вышли из машины. Возле памятника было много народу. Какие-то люди произносили речи. Слева от памятника – длинный ров, выкопанный, видимо, трактором. Жёлтая, яркая, тяжёлая глина. Гробы, обитые красной материей, поставлены прямо на землю вдоль рва. Ржавые, пробитые каски на крышках. От гроба к гробу идёт молодой батюшка, размахивает кадилом: «Упокой, Господи, души раб твоих…»

Какая-то пожилая женщина, обнимая другую, тоже одетую в чёрное, выкрикнула со вздохом и рыданием, дрожащим в её горле:

– Вот мы и приехали к тебе, папочка!

Вокруг сразу замерли. Даже музыка стихла. Только батюшка продолжал петь свои молитвы.

– Дочери, – пронеслось в толпе.

– Дочери приехали. Говорят, откуда-то из Нижегородской области. Из деревни.

– А что, медальон нашли?

– Нашли. В Ситском лесу. Один всего.

Батюшка отпел погибших. Гробы стали заколачивать. Рванул воздух троекратный залп. Отделение солдат с автоматами проследовало к памятнику. Вразнобой стучали по плитам их сапоги. Гробы начали заносить в ров. Их ставили в ряд, по два – один на другой. Чтобы всем хватило места.

Дальше мы ехали молча. Наконец, уже перед Юхновом, спутник мой вздохнул и спросил:

– Простите, а ваш отец жив?

– Нет, умер. Вот ездил к нему на могилу.

– Он умер своею смертью?

– Да, болел… Последствия ранения ступней обеих ног. Сужение кровеносных сосудов. Потом инсульт.

– Сколько лет прожил?

– Шестьдесят два.

– Конечно, это не возраст. Но мужчины в нашей стране редко сейчас живут дольше. А мой отец погиб совсем молодым. И эти шестьсот двадцать девять, там, в Барсуках… Это всё молодые люди, до сорока… А отцу было всего-то двадцать пять лет. Мне – три. И я его помню всего одно мгновение. И так хорошо я его запомнил, что не забуду уже никогда. Хотите, расскажу?

Я кивнул.

– Отца призвали в сорок первом, в июле. Сразу ушёл, с первым же призывом. Я родился через месяц, в августе. В первый раз он меня увидел в сорок четвёртом году. Он ехал на фронт, из госпиталя, и на сутки отпросился домой. Приехал неожиданно. Мать была на работе. Деревню нашу сожгли, и мы с мамой жили тогда в райцентре. Квартира досталась большая, двухкомнатная. И к нам на постой определили офицеров. Троих офицеров. То ли запасной полк стоял, то ли производство какое было… И одного из них я звал отцом. Он был ласков со мною, всегда чем-нибудь угощал, катал на санках, мастерил какие-то игрушки. И звал я его папой Димой.

Мать уходила на работу и запирала меня дома. Я сидел на подоконнике и ждал её. Широкий такой, помню, был подоконник, удобный. По существу, я всю войну прожил на подоконнике. И вот к нашей двери подходит солдат. В шинели. Высокий ростом. В пилотке. И постучал. Я соскочил с подоконника и спросил: кто там? Солдат сказал, назвал имя и фамилию. Фамилия – наша. А кто ты, спросил он. И я назвал имя и фамилию. И тогда он мне: «Сынок, открой. Это же я, твой папка». «Нет, – говорю я ему. – Мой папка – Дима». И тогда за дверью наступила тишина, так что я даже подумал, что солдат ушёл. Я почему-то испугался. Наверное, я где-то уже догадывался, кто он, тот солдат, постучавшийся к нам. И вдруг за дверью он сказал: «Сынок, подойди к окну. Подойди, посмотри, как мы с тобою похожи. Мамка писала, что мы с тобою очень похожи. Ты просто не помнишь меня. Ты меня никогда не видел». Я подошёл к окну. Отец стоял перед окном, смотрел на меня и плакал. Окно было высокое. Я стоял на подоконнике, а он – чуть ниже меня. Он смотрел на меня снизу вверх, немного запрокинув лицо, и слёзы текли по его щекам. Вот таким я его и запомнил.

Я не знаю, было ль у матери что с тем офицером или нет. Мать потом замуж так и не вышла. И не помню я, чтобы у нее кто-нибудь был. Всё одна и одна. Хотя женщина она была красивая. Но если что-то и было, не мы им судьи. Люди-то отцу, на станции ещё, сказали, что жена, мол, твоя… без тебя… А тут ещё и я… Наутро мы проводили отца на поезд. Он уехал. И больше не вернулся. Через несколько месяцев мы получили похоронку…

Машина мчалась мимо деревень и сосновых боров. Вот мелькнула река, озерца ещё не сошедшего разлива, плавный изгиб излучины, сияние воды. В каждой реке есть что-то женственное. Особенно во время разлива. Окопы на взгорке, брустверы, усыпанные коричневыми сосновыми иглами. Белые пятна подснежников там и тут. Всюду, на фоне старого, блёклого, – молодое, свежее, яркое. Радость весны разлита в самом воздухе идущей по земле весны.

– Страшно признаться, никогда не был на его могиле. Однажды поехали с матерью. Я ещё маленький был. Могилы не нашли. Вдобавок у нас ещё и чемодан в поезде украли. Вернулись ни с чем. Мать расстроилась, даже заболела потом. Внук теперь просит: дед, поехали, дед, поехали… Надо ехать. Я уже и справки навёл. Есть могила. Мы с матерью просто не туда заехали. Копию наградного листа из архива получил. Медаль «За отвагу». Рядовой такой-то роты, такого-то полка, ворвавшись в траншею противника, гранатами уничтожил пулемётный расчёт и обеспечил продвижение своего взвода… Так написано в наградном листе. Внук тот лист в рамку поместил и над столом повесил. Осенью ему в армию… Хороший парень.

Весна разливалась всюду. Мы подъезжали к Юхнову.

15.03.04. г. Таруса.

Замковый Саушкин

1

В село Курилово на утреннем автобусе приехал с ночного московского поезда седой старик. Перекинув через плечо бежевую ветровку и небольшую чёрную матерчатую сумку, он обошёл село и вышел в поле. На дороге ему встретился мальчик на велосипеде. Заросший выгоревшими на солнце, белёсыми, как пшеничная солома, волосами, конопатый, загорелый, он привлёк к себе внимание приезжего чужого человека, и тот, с внутренним восторгом глядя на него и, должно быть, вспоминая в нём себя, такого же, вольного, как ветер в поле, дикого и неухоженного, громко спросил:

– Слышь, Гаврош! Подскажи, я правильно иду? Это поле, впереди, Казатчина?

– Я не Гаврош, а Славка, – ответил белобрысый. – А поле – верно, Казатчина. А вы что, кого-нибудь ищете?

Мальчик притормозил, ловко соскочил с велосипеда, развернул переднее колесо, опять перебросил ногу через раму, которая была ему явно высока, объехал старика вокруг и вдруг спросил:

– Или на родину погостить приехали, перед смертью?

Старик пожал плечами, проводил взглядом велосипедиста и ничего ему не ответил. От неожиданного вопроса он не то чтобы смутился, но слова нужного всё же не нашёл. Надо было ещё подумать над словами мальчика.

Старик вышел в поле и остановился.

Просёлок уходил сперва вверх, на покатый увал, и терялся там, среди копен свежей соломы. Он не мог вспомнить эту дорогу, была ли она тогда. Должно быть, была. Ничто на земле не сохраняется так долго, как просёлочные дороги, соединяющие деревню с деревней, деревню с сенокосом, деревню с полем… А может, и не было. Ездовые тогда торопливо гнали лошадей прямо по пахоте, а они все, в том числе и лейтенанты, и даже комбат толкали орудия – поскорее, поскорее занять позиции, пока не дрогнула и не начала откатываться назад пехота боевого охранения, в самом начале атаки оказавшаяся один на один с танками.

Была дорога, не было дороги… Какая разница? Теперь она была.

Ему вдруг стало тяжело дышать. Старик опустился на землю, положил на колено голову. Он знал, что так ему станет легче справиться с собой. Земля была холодной и влажной после ночи. Кое-где на траве по обочинам поблёскивала роса. Август – пора обильных рос. Ночи уже длинные, с холодными туманами. Туман сюда, на Казатчину, выползал сразу после заката, вон оттуда, из лощины, из болота. На карте лейтенанта там значилось небольшое болото. Там и теперь растут ракиты. Сырое место ракиты любят. Туман выползал оттуда, густой, плотный, холодный, как первый снег. И спать в окопах, даже на соломе, которую они носили из стога, стоявшего вон там, возле леса, было уже холодно. К тому же у него, после трёх месяцев непрерывных боёв и окопной жизни, опять начались приступы малярии…

Старик достал из бокового кармана круглый пенальчик, дрожащими бледными пальцами отвинтил крышечку и достал таблетку.

– Ну-ну, будет… – сказал он немного погодя, когда вернулись силы сказать себе что-то. – Вставай-ка. Ты что же, братец, и впрямь помереть сюда приехал? Встать! Встать!

Он встал и усмехнулся. Липкий пот покрывал его дрожащее тело, холодил спину и грудь.

– Эко уездили Сивку крутые горки! – горько посетовал он на свою слабость.

А тогда, в августе сорок третьего, когда они окапывались на этом поле, ему было восемнадцать лет, и он с таким упорством и остервенелостью упирался в щит своего орудия, помогая лошадям и расчёту протаскивать его вперёд по мягкой вязкой пашне, что у него лопнула на спине гимнастёрка…

Вверху, над головой, журчал жаворонок. Словно и он торопил его встать и идти. Дел-то у него ещё было много. Успеть до вечера, до последнего автобуса, хотя бы найти то место…

Старик вышел на увал и оглянулся.

Здесь почти ничего не изменилось. Только вон там, справа от дороги, в соснах, не было никаких построек и водонапорной башни. Да здесь, в поле и по опушке сосняка, тогда всё было изрыто окопами. На опушке, зря не посмотрел, окопы, должно быть, ещё целы. Кому они там нужны?

Впереди, чуть левее, старик увидел одинокое дерево и едва удержал себя, чтобы не вскрикнуть. Ведь именно оно, то одинокое дерево, снилось ему чаще всего, когда ещё давала о себе знать контузия. Дерево перед фронтом, за прерывистой траншеей боевого охранения, было их ориентиром. Значит, огневая находилась вот там, возле копен, почти рядом с дорогой. А танки шли оттуда. Только дерево – одинокая ива – тогда было, кажется, повыше, пораскидистей. Там, под ним, зеленело влажным мхом небольшое болотце. Плуг его всегда, должно быть, обходил стороной. Невеликая корысть для крестьянина, даже самого хваткого и рачительного, те полсотки заболоченной земли. Вот и росла в поле одинокая ива – приют редкой птицы и забава для ветра. И теперь она растёт, быть может, внучка той, или правнучка. Удивительно устроен мир, подумал старик, самое хрупкое, самое уязвимое выживает и живёт дольше, чем созданное и сотворенное, казалось, на века…

2

Старик снял с плеча сумку, положил её на стерню между двух копен. Сверху бросил бежевую ветровку. Стал спиной к сосняку и начал отмерять шаги в сторону ивы. Да, он не ошибался. Огневая третьего орудия их противотанковой батареи находилась примерно там, где он оставил свои вещи. Правее – четвёртое, левее – второе. Их поставили, конечно же, на убой, чтобы первыми выстрелами застопорить лавину немецких танков, сломать её строй, чтобы они начали маневрировать и подставлять борта двум другим батареям, находившимся глубже, на опушке и в сосняке. Второе орудие было разбито первыми же выстрелами самоходки, которая двигалась вместе с танками. Её восьмидесятивосьмиллиметровые фугасные и осколочные снаряды ложились вокруг их огневой очень близко. Видимо, в «фердинанде» сидел хороший, опытный наводчик. И от участи второго орудия их спасли валуны, которые лежали впереди полукругом. Потерь в их расчёте не было. Осколком зацепило командира взвода лейтенанта Егоренкова, так и распороло рукав на плече, как бритвой. Взводного перевязали прямо поверх гимнастёрки. Лейтенант сразу побледнел и прилёг возле орудия. Кто-то из ребят надел ему на голову каску. Лейтенанта мутило с непривычки. Это был его первый бой. Саушкин, самый сердобольный в батарее и самый жалостливый в любых обстоятельствах, подполз к нему и протянул фляжку со спиртом, накануне выданным на их расчёт: «Глотни, лейтенант! Полегчает! Живы будем, полную вернёте!» – И засмеялся, чертяка Саушкин. Он-то уже пообвык под обстрелом. «Саушкин! Бронебойный!» – крикнул он замковому. Всё, медлить больше было нельзя, надо было остановить самоходку. Похоже, она нащупала их огневые. Она немного отставала от танков и, таким образом прикрываясь ими, делала частые остановки для выстрелов. И она уничтожила бы их орудия одно за другим. Это, видимо, и было её задачей. И всё же самоходка сделала ошибку: она пёрла прямо на четвёртое орудие, и вскоре они, немного выдвинутые вперёд и не сделавшие пока ни единого выстрела и потому не обнаружившие себя, могли уже, сделав доворот, всадить ей в бок подкалиберный. «Доворот! Сильнее, мать вашу!..» Легко, привычно вращались маховики подъёмного механизма. Всё это он делал привычно хладнокровно и быстро. Вот она, самоходка, в панораме… Надо хорошенько прицелиться. Поправка на движение и возможную ошибку в расстоянии… Потому что второго выстрела, если улетит в пустоту первый снаряд, она сделать им уже не позволит. Слишком опытный там сидел наводчик. Третье орудие рано себя обнаружило. И вот – лежало на боку с разбитой панорамой и задранной вверх станиной, на которой висело что-то похожее на обрывок шинели с сапогом внизу… Расчёт лежал вокруг. Живые, кто ещё мог двигаться, расползались кто куда. Чуть позже, когда они первым выстрелом подбили «фердинанд», а вторым подожгли его, к ним на огневую приполз пожилой сержант Миронов с иссечённым осколками лицом. «Миронов! Подноси снаряды!» – крикнул ему лейтенант, уже стоявший за щитом и смотревший в бинокль в сторону одинокого дерева. Один из танков сломал строй и, вырвавшись вперёд, шёл с ускорением прямо на их орудие. «Петь! Не промахнись! Петь! Перезарядить не успеем!» – кричал замковый Саушкин, с ужасом выглядывая из-за орудийного щита…

3

Старик вернулся к своей сумке. Встал на колено и посмотрел на ориентир под увалом. Да, здесь. Он посмотрел по сторонам. Никаких следов их окопов. Всё давно запахали.

Жаворонок трепыхался под самым солнцем, журчал, взблёскивал крыльями и пропадал, расплавленный его ослепительными лучами. А здесь, внизу, на жнивье, лёгкий ветерок растягивал длинные паутины уходящего лета. Копны пахли так же, как и всё поле, хорошо. Они пахли хлебом и домом. Хорошая тут земля, подумал бывший наводчик противотанкового орудия. Хорошая. И Саушкину, должно быть, хорошо тут лежать. Под этим небом с жаворонками и добрым солнцем. В конце концов не всем ребятам выпала такая судьба. «Филата я хотя бы похоронил», – подумал старик.

На дороге со стороны сосняка появился грузовик. Гремя бортами, машина промчалась мимо, окатила старика и окрестные копны волною пыли. И он вспомнил: танки тоже двигались в клубах пыли. Поэтому было тяжело прицеливаться. Из клубов пыли вырывались острые снопы огня. И туда же, им навстречу, фиолетовыми молниями уходили бронебойные трёх непрерывно стрелявших орудий их батареи. И когда танки загорались, и уже не были способны ни двигаться, ни стрелять, пыль сразу оседала.

Машина развернулась, съехала с просёлка и, описав большую вольную дугу, остановилась возле старика.

– Здорово, отец! Ты что тут делаешь? – Водитель, молодой мужик лет сорока, с русой бородкой, худощавый, в расстёгнутой на груди синей рубахе выскочил из грузовика и нырнул под радиатор своего потрёпанного грузовика.

– Да вот, в небо смотрю, – ответил старик, не отрывая взгляда от одинокой ивы внизу, за увалом.

– Ну-ну, – засмеялся русобородый, вылезая из-под радиатора. – А то Славка мне сказал, какой-то, говорит, начальник по нашей земле ходит, что-то замеряет…

Старик ничего не ответил.

– Вижу, ты, добрый человек, что-то ищешь? А? А то, может, помогу чем?

Жаворонок вдруг пригнул крылья и, всё так же журча, стал снижаться, снижаться и сел за ближайшей копной. Отдежурил, полетел отдохнуть.

– Воевал я тут, – сказал старик. – В сорок третьем. Вон там стояло второе орудие, а тут – наше…

Русобородый скомкал в руках тряпку, сунул её под сиденье, застегнул рубашку.

– Вон оно что… Это точно, железяки тут попадаются. А летось я снаряд выпахал. Вот такая чушка! И как он не взорвался? Даже плуги подпрыгнули. Пришлось минёров вызывать.

– Окопы наши вот так шли. Вон там находились орудийные дворики. А немцы шли оттуда. Танки и самоходки. С пехотой. Мы в тот день отбили три их атаки. А ночью отошли. – Старик посмотрел на русобородого и представился: – Денисов Пётр Георгиевич.

– Иван. – Русобородый вытер о полу рубахи большую загорелую ладонь и протянул её старику.

– Вот здесь мы, сынок, и стояли…

От Иванова грузовика пахло бензином и навозом. Мотор пощёлкивал, остывая.

– А я тут хозяйствую, – сказал Иван и потрогал русую бородку. – Уже пятый год как.

– Фермер, что ли?

– Ну да. Выделился, пай получил. А я им сразу сказал: давайте мне Казатчину. Тут мой дед когда-то, ещё до коллективизации, пасеку держал. Вон там у меня картошка, там вон, внизу, возле прудца, капусты почти гектар. А зерно тоже нужно. Корм. Коров держу. Пятнадцать голов. Ну и молодняк откармливаю, само собой.

– Значит, это твоё поле?

– Теперь моё.

– Сил-то хватает?

– Пока хватает. А там вон, вы ж видели разведчика, сын подрастает. Старшая дочь на агронома учится. – Иван оглядел свои владения, засмеялся. – Всё тут теперь моё – от леса до леса. Я ещё и лужок там, внизу, прикупил. Два с половиной гектара… Дом строю. Пусть дети на своей земле живут. – Иван схватил старика за руку. – А поехали, Пётр Георгиевич, ко мне в гости! Чайку попьём! С дороги-то, видать, ни росинки во рту? А?

– Я бы рад, да мне ещё надобно успеть… Так что спасибо, Иван. Спасибо.

– Тогда чем я могу вам помочь?

– Скажи, Иван, вот здесь камни лежали. Три или четыре валуна. Где они? Куда подевались?

– Были! Их дядя Вася в лес, вон туда, выволок бульдозером, когда тут орошение делали. Тут же везде трубы закопаны. Хотели культурное пастбище сделать. Агрегат стоял – «Фрегат». Закопали денежки… Правда, польза всё же есть. Болото вычистили. Установили насос с электромотором. Мотор упёрли, насос разобрали. Теперь там пруд. Дядя Вася карасей запустил. Ловит, забавляется, от Аньки своей прячется… А что вы вспомнили те валуны?

– Наше орудие стояло за камнями. Мы их перед боем даже подкапывали, вниз осаживали, чтобы не мешали стрелять. Они лежали полукругом. В десяти шагах. Понимаешь, Иван, как бы тебе это объяснить, чтобы ты правильно меня понял… – Пётр Георгиевич снова посмотрел на одинокую иву за увалом. – Друга я тут оставил. Боевого товарища. Филата Саушкина. Замковым у нас в расчёте был. Земляк. Мы с ним из одного района призывались.

– Так солдат же всех в Курилово перенесли. Со всех лесов собрали, со всех безымянных могил. Я ещё был такой же, как мой Славка, и помню, как кости их в Курилове на площади лежали. Потом привезли гробы и всех положили в гробы. Теперь там памятник стоит. На плитах, как положено, имена выбиты.

– Его там нет. Филат тут лежит. Я его сам закапывал. Ночью пришёл приказ скрытно, без шума, отойти на запасные позиции. А я остался с пулемётом прикрывать отход. Вот и лежали мы тут с Филатом до утра. А на рассвете я его похоронил. Углубил наш окоп в углу и положил туда друга… Никто об этой могиле не знал. Только я один. На следующий день меня тяжело ранило. И в батарею я вернулся через полтора месяца, когда наша дивизия уже Рославль освободила и дальше пошла. Вот почему его и на плитах нет. После боя, видать, списали как без вести пропавшего. Так часто случалось, когда никто не мог подтвердить ни факта гибели, ни того, что видел мёртвого тела.

– Понятно. – Иван покачал головой и снова потрогал свою бородку. – Выходит, я свои хлеба на могиле выращиваю?

– А наша земля, от Смоленска до Москвы, сплошная братская могила.

– Так-то оно так, а тут, выходит, конкретный случай. Искать надо. В Курилове мой дядя живёт, дядя Вася. Он на пенсии давно. Надо к нему ехать, с ним разговаривать. Он тут снаряды собирал да окопы запахивал. Только он и может знать, где тут что было. А? Пётр Георгиевич? Только он нам и поможет. Поедемте. Пока на прудец свой не ушёл. Заодно и чайку попьём.

Пётр Георгиевич и слушал Ивана, и не слушал. В ушах всё журчал жаворонок, а перед глазами трепетали его упругие серпочки-крылышки. Всё запахано… Что он тут теперь найдёт в чистом поле? Два-три осколка от снарядов, которыми их в тот день буквально засыпали атакующие немецкие танки и самоходки? Да и надо ли искать? Главное, что он нашёл это поле и это место, где тогда находилась их огневая. Главное, что он побывал здесь, на Казатчине. Хорошо, что он запомнил это название – Казатчина.

4

Машина остановилась возле добротного рубленого дома с голубыми наличниками и серебристой кровлей из гофрированной дюрали.

– Здорово, дядь Вась! – закричал ещё из кабины Иван. – Мы к тебе!

Они были примерно одних лет, это Пётр Георгиевич определил сразу.

– Вот, знакомься! – Иван захлопнул дверь, снова мельком заглянул под радиатор. – Пётр Георгиевич воевал в наших местах.

– Василий Егорович, – ответил хозяин добротного дома, подал руку. – Пятая гвардейская танковая, генерала Ротмистрова… Старшина Тимофеев.

– Десятая общевойсковая. Триста тридцатая стрелковая дивизия…

– Понятно. – Бывший старшина поставил к штакетнику пучок с удилищами. – Вы правее всё время шли. А с какого года на фронте?

– С апреля сорок третьего, – ответил Пётр Георгиевич.

– Ну и я примерно тогда же был призван. Пока в учебном полку, пока машины на заводе получали. Как раз, к июлю, под Белгород. Поставили нас во втором эшелоне, позади курского выступа. Мы ж тогда и не предполагали, что в такую мясорубку попали. А вы, значит, тут были… Пойдёмте-ка к столу. Что ж мы тут будем разговоры разговаривать, когда у меня в погребе настоечка соспела. Вот и отпробуем, ти-её…

– Вась, кто там? – послышалось со двора, и тотчас оттуда вышла молодая женщина в спортивном костюме и голубой косынке. – Полы в хлеву надо поправить. Сколько говорить? Пока тёлка ногу не сломала…

– Поправлю, поправлю, – добродушно, спокойно ответил старшина. – Это ж, Ань, однополчанин мой приехал. Воевали вместе. Представляешь значимость момента?

Женщина дёрнула белёсыми густыми бровями, недоверчиво и с любопытством посмотрела на Петра Георгиевича.

– У тебя сплошные моменты. Воевали они вместе… Когда ж это было?

– А когда тебя ещё не было! – засмеялся старшина.

Женщина засмеялась в ответ. Пётр Георгиевич взглянул на неё и сразу понял, что скоро она отступит.

– Ты бы, Ань, что-нибудь нам на стол собрала. Человек, видишь, с дороги…

– Проходите, как вас звать-величать…

– Пётр Георгиевич, – подсказал Иван и тут же ткнул в бок старшину. – Ну что, дядь Вась?

– А что?

– Так-то жениться на молодых…

– Ты, Ванька, понять это сможешь, только когда доживёшь до моих лет, и тебе судьба пошлёт молодку лет на тридцать-сорок моложе тебя. Так-то. А Аня у меня ещё и добрая. Анечка у меня добрая и заботливая хозяюшка, подсолнушек мой…

– Ладно-ладно, подсолнушек…

Тут, видать, была своя история. И Пётр Георгиевич перешагнул порог этого добротного и ещё недостроенного дома с осторожностью человека, который, случайно занесённый сюда, никогда не станет здесь своим. Так они шли когда-то, от деревни к деревне, нигде не задерживаясь подолгу и никогда уже не возвращаясь туда, где стояли ещё вчера…

Женщине было лет сорок пять. Светловолосая, пышнотелая, она действительно излучала редкий свет, и, когда появлялась в горнице то с тарелкой огурцов, то с досточкой, на которой было аккуратно нарезано сало, они невольно оборачивались к ней и улыбались. Все трое. Всех она озаряла своей доброй простоватой улыбкой.

Старшина ловко расставил стаканы, налил красноватой, густого коньячного цвета настойки.

– Давайте, ребята! Вот ты, Петр Георгиевич, жёг танки, а я танк водил и, случалось, давил противотанковые орудия. Война! Так давайте выпьем за то, чтобы хотя бы тут у нас ни танки больше не ходили, ни орудия по ним не стреляли. А то что-то в мире всё зашевелилось. Миротворцы, ти-их… За мир на всей земле!

Выпили. Вторую – за вооружённые силы страны. Третью – за хозяйку.

– Подсолнушек! Анечка, за тебя, мой свет!

Выпили и третью. Настойка была хорошей, крепкой. Аж дух перехватывало. Немного попахивала, но ничего.

– Тройная очистка! – старшина гордо щёлкнул ногтем по большой плоской бутылке из-под виски. – Тут и зверобой, и перепоночки грецкого ореха, и корешки кой-какие. Всё – для здоровья! Только для здоровья.

– Дядя Вася спец по этому делу, – усмехнулся Иван. – Пора, дядь Вась, тебе патент на производство ликёроводочной продукции получить! Этикетку красивую нарисуем. А, дядь Вась? Водка «Егорыч»! Сорок пять градусов! Тройная очистка! А?

– Сорок пять нельзя.

– Почему?

– Потому что всю остальную покупать сразу перестанут.

– Это точно, дядь Вась. Богатым человеком можешь стать.

– Все самогонщики – богатые люди. Кроме меня. – Старшина добродушно подмигнул Петру Георгиевичу. – Каждая вторая бутылка в наших магазинах – дешёвый самопал. Гоню, чтобы не травиться. По причине, так сказать, житейской необходимости. Тут, надо заметить, самое главное – выдержать сроки. Чтобы настаивалась не меньше двух месяцев. В тёмном месте. А у нас, у русского мужика, ведь как: из-под трубочки, сразу!.. Ещё не закапала, а уже огурчики порезаны… Больше не будем?

– Хватит, дядь Вась.

– Ну, Ванька, теперь вези нас в поле, – приказал хозяин и пропел: – Поле-поле, кто ж тебя вспахал, кто косточками усеял?..

Они побросали на кузов лопаты. Отрубили кусок толстой проволоки и на обушке тисков приляпали, заострили одну сторону, а другую свернули в кольцо. Получился неплохой щуп.

– Учителя надо позвать, – вдруг предложил Иван. – Поисковика нашего. У него миноискатель есть. И если снаряд попадётся, или мина какая, он знает, как с ними…

– Давай, Ванька, дуй к учителю. Вези его прямо туда, на Казатчину. А мы – пешком. Поговорим.

5

Они вышли в поле уже за полдень, когда тени повернули, и сосняк, оставшийся в стороне села, уже не темнел высокой громадой, а серебрился мутной бурой зеленью, и в нём кое-где проступали золотистые сполохи уже затосковавших о близкой осени берёз.

– Красивый край, – сказал Пётр Георгиевич. – Мне Саушкин всё говорил, всё, бывало, чудак, загадывал: вот, говорит, закончим войну, побьём фрица, и будем, мол, в гости ездить – по всем деревням, которые боем брали. А я ему: Филат, так это ж жизнь можно всю в гостях прожить!

– А что ж, правильно он говорил, товарищ твой. – Старшина остановился, толкнул в бок своего спутника. – Вон они, твои камни, ти-их… Лежат, тебя, артиллерист, дожидаются.

Валуны лежали в ряд в глубоком кювете обочь дороги. Заросшие ивняком и бурьяном, они не были видны с дороги. И только когда танкист указал на них, Пётр Георгиевич разглядел их серые бугристые, отшлифованные ледником бока.

– Я их сюда в шестьдесят восьмом году сволок. Пахать мешали, сеять. Сеять-то начали широкими сцепами – по три сеялки в сцепе. Где там объедешь те камни? Председатель приказал – убери. А окопы шли вот так, по косой. Вон там, как я понял, ваша пехота прикрытия лежала. Траншея. Одиночные ячейки, пулемётные. Тут – ваши позиции. А танки ихние, горелые, и подбитая самоходка без гусеницы, стояли вон там. Четыре танка и самоходка. Зверюга огроменная! «Тридцатьчетверку» она запросто брала. С нею в поле лучше не встречаться. Пострашнее «тигра». Того с близкого расстояния – можно, хоть бы и в лоб. А «фердинанда» наши пушки в лоб не брали.

– Не помнишь, где у неё были пробоины?

– А с этой стороны, с правой, от вас.

– Сколько? Две?

– Две, ти-их…

– Наша. Два выстрела всего и понадобилось. В снарядный отсек, видать, попали. Так и загрохотало в ней, даже подпрыгнула. А по гусеницам мы не били. Побоялись. Она бы нас и без гусеницы распекла. Это четвёртое орудие ей гусеницу сбило.

– Да, семьдесят две тонны. Почти семиметровый ствол. Два раза от её «поцелуя» горел… Хорошую машину Гитлер изобрёл. А вы её тут у нас на Казатчине всего двумя подкалиберными снарядами уделали! Уделали Адольфову машинёнку, ти-её! А, артиллерия? – Старшина засмеялся, похлопал «однополчанина» по спине. – А пушчонка ваша одна тут всё же валялась кверху колёсами. Я ж по ранению, в сорок четвёртом, в декабре, домой пришёл. Оклемался малость, тело набрал после гангрены. Тут – весна. Пахать надо. Трактористов в колхозе, кроме меня, калеченого танкиста, нет. Давай, Василь Егорыч, зарубцовывай раны войны! Там, ниже, минное поле было. И наше, и немецкое. Всё вперемежку. И противопехотные попадались, и противотанковые.

– Танки, видимо, в проходы шли. Ночью, перед атакой, пехота постреливала в ту сторону. Мы слыхали. Видимо, немцы ползали, сапёры, проходы делали.

– Они всегда грамотно наступали. Наобум лазаря не полезут. Так, стоп, траншея шла там. Не сплошная. С одиночными окопами. Видать, народу-то в пехоте не хватало. А ваши позиции, вразброс, вот так шли, уступами. И огонь, как я понял, вы не все сразу открыли. – Старшина чертил в воздухе ивовым прутиком. – Пушка разбитая – там. Кости-то бабы все собрали. Ничего не осталось. А железа много было, ти-его… Я тут даже запчасти кое-какие брал. Катки у танков снял, и брёвна на них к пилораме подтаскивали. А хорошо! Удобно. Троих-четверых баб, помню, запрягу, сам сзади, чтобы бревно в сторону не съехало, и – пош-шёл! Надо ж было строиться. Детей поднимать. А лес нам после войны вольный дали. Бери что хочу. Отстроились. А мы говорим: Сталин такой-сякой… Он нужду нашу понимал. А сейчас… Землю вон – в частную собственность! На продажу! Ванька, ти-его, позарился на халяву, в единоличники выписался. Капиталист! Племянник мой. Обносился весь, в жилу вытянулся. Жену, Маринку, измучил. Пятнадцать коров доит вручную! Я, говорит, зато вольный хлебопашец! Вольным-то хлебопашцем русский мужик не был никогда и не будет… Где ж Ванька с учителем, ти-их? Видать, миноискатель без батарейки. Батарейку покупать поехали. А ты его, товарища своего, значит, в ровике прикопал?

– Да. Где орудие стояло, там и похоронил.

– Знато б дело было… Я тут всё облазил. Всё тут тогда стояло в целости и сохранности. Пацаны куриловские в войну играли… У одного танка, вон там стоял, пушка действовала, башня вращалась, так они все снаряды выпустили! Вон туда шмаляли, весь лес исковеркали! Фулюганы! Отцы-то на фронте, а они тут… ти-их… Те-то, остальные, горели, а этот только подбит был. Накурочили вы их тут лихо… Вся Казатчина в железе была. Там, возле Курилова, ещё несколько танков стояло.

– Это уже не наши. Когда они стали прорываться, налетели «горбатые». Утром, немцы только пошли, только успели развернуться, штурмовики сразу их, по фронту, и накрыли.

– Штурмовики нас здорово спасали. Они и под Прохоровкой дрозда им врезали. Так что, я думаю, искать нам твоего замкового надо вот тут. – И старшина уверенно топнул ногой. – Камни лежали вон там, полукругом. А тут, видишь, и впадинка есть.

– Копна тоже стоит во впадине, – заметил Пётр Георгиевич.

– Где? А, да. Есть и там впадинка. Эх, голова моя садовая! Я ж самый главный инвентарь дома забыл! И приготовил же, отлил… За диван сунул и забыл там. Бутылёшку. Походную свою, рыбацкую.

– У меня есть бутылка хорошей водки. – Пётр Георгиевич похлопал по чёрной сумке. – Специально взял. Надо, думаю, взять. Не найду своего друга фронтового, а за упокой души его и всех ребят наших, кто тут остался, выпить все равно надо.

– Правильно, – сказал старшина. – Им-то, нынешним, разве понять нашу фронтовую дружбу? Они теперь думают, что всё можно за деньги купить. Землю, девок… Меня тоже, башенный стрелок, Стёпа Честных, из горящего танка выволок. Сибирячок, из Иркутской области. Я уже всё, гари глотнул, задохнулся. Руки-ноги отнялись. А ещё и контузия… Ну всё, думаю, прощай, родина, и невесты мои куриловские не мои уже… И так, веришь, жалко мне стало себя, что я заплакал горючими слезами. Ну, думаю, старшина Тимофеев, через минуту тебе уже сгореть в своём танке, а теперь хоть поплачь… Очнулся в воронке. Стёпа рядом кудахтает, немецким штыком банку консервов распечатывает. Бой-то уже почти день целый шёл, войска жрать захотели. Суёт мне под нос тушёнку: ешь, говорит, подкрепись, двое мы с тобой из экипажа остались. Погоревал я и, пока не выпил, еда внутрь не пошла… Вон они, едут…

6

Иван приехал не один. Из кабины вышел молодой, лет двадцати пяти, человек в армейском камуфляже, застиранном, но чистом и даже выглаженном. В руках он держал самодельный миноискатель на короткой рукоятке, изготовленной из урезанной лыжной палки.

– Что, – спросил старшина, – элемент, поди, искали? Долго так… Ну, я так и знал. А я, Вань, фляжку за диваном забыл.

– Не, дядь Вась, – сразу предупредил Иван, – я больше туда не поеду.

Начали поиск.

Учитель надел наушники, включил рычажок на чёрной коробке, прикреплённой к рукоятке миноискателя. Сразу послышался сигнал – дрожащий, прерывистый зуммер.

– Погоди, он, знать, у тебя неисправный, – сказал старшина.

– Исправный, – спокойно сказал учитель. – Копайте вот здесь. Осторожно. Обкапывайте вокруг. Может быть взрывоопасный предмет.

Иван копнул раз-другой и вывалил наружу стабилизатор миномётной мины.

– О! – разглядев находку, сказал старшина. – Ротный миномёт. Восемьдесят миллиметров. Для пехоты – страшная штука.

– Откуда ж тут миномётные осколки? – удивился Пётр Георгиевич. – Они пошли в атаку неожиданно, без всякой артподготовки.

Снова зазуммерил миноискатель.

– Иван, вы копайте всё же поосторожнее. А то – как огород…

– Ладно, понял.

– Скажите, Пётр Георгиевич, а он в каске был? – спросил учитель. – С оружием? Или – без всего?

– Нет, каску он отдал лейтенанту. Это я точно знаю. А было ли у него ещё что-нибудь металлическое, сказать не могу.

– Плохо. Обычно на каску срабатывает. Или если граната в кармане, Ф-1, массивная. Бывает, винтовка рядом или другое какое оружие…

– Винтовки при нём тоже не было. Винтовку забрали ребята, когда уходили. Я оставался с пулемётом Дегтярёва и двумя запасными дисками. Но я их не израсходовал. Утром начала отходить пехота, и я ушёл вместе с командиром взвода. Знакомый был лейтенант. Ещё с майских боёв. Мы всё отсюда забрали. Всё, что было исправно и могло пригодиться. Саушкина к тому времени я уже закопал. Связной их приполз, предупредил, что через полчаса – общий отход. А убитых никто не уносил. Только офицеров. Будет, думаю, валяться Саушкин… Немцы над его трупом надсмехаться будут, по карманам шарить…

– Своих-то немцы всегда утаскивали, – заметил старшина.

– Артиллерийский окоп – сантиметров сорок-пятьдесят, так? – Учитель выключил миноискатель. – Да вы его сантиметров на двадцать прикопали, так?

– Да, примерно так.

– Значит, где-то восемьдесят сантиметров. В крайнем случае, до метра. Миноискатель должен взять. Если у него есть что-нибудь массивное металлическое.

Попадались осколки снарядов. Пробитый диск от ППШ. Рубашка ручной гранаты с косыми насечками. Два болта. Лемех плуга. Когда Иван вывернул из земли ржавый лемех со смыленным, завёрнутым набок концом, сказал насмешливо:

– Это, дядь Вась, видать, уже твои осколки.

– Возьми себе. Теперь это всё твоё, землевладелец, – угрюмо ответил старшина, не приняв шутливого тона племянника.

Они протыкали землю щупом. В миноискателе села одна пара батареек, поставили другую.

– Видать, не найти нам его, – сказал наконец Пётр Георгиевич. Он уже испытывал неловкость оттого, что отвлёк этих людей от домашних дел, что заставил их ковыряться в земле без всякой надежды найти то, для чего он сюда и приехал спустя столько лет. – Ладно, ребята, видно, и правда, судьба ему тут, в поле этом, лежать.

Уже садилась вторая пара батареек. Иван расчертил остриём лопаты место предполагаемой огневой позиции третьего орудия на небольшие, шириною в шаг, квадраты. И, пока были живы батарейки, они, вдвоём с учителем, квадрат за квадратом, тщательно исследовали оставшуюся площадь. Ржавые гильзы, болванка противотанкового снаряда с медным пояском с косыми нарезками от канала ствола, штык от мосинской винтовки, гильзы от немецкого автомата, которые совсем проржавели и рассыпались в руках, несколько клецов от бороны…

Они сели в кружок возле копны. Разложили припасы Петра Георгиевича прямо на соломе. Выпили по очереди из маленького пластмассового стаканчика.

– Пусть земля ему будет пухом… – сказал Пётр Георгиевич и плеснул из стаканчика на стерню.

Некоторое время молчали. Молча закусывали рыбными консервами и ветчиной, еще в Москве порезанной Петром Георгиевичем небольшими тонкими ломтиками и переложенными такими же полосками сыра.

– Может, мы сидим на нём, – сказал Иван, выпил, понюхал кусочек хлеба и потрогал свою русую бородку.

– Может быть и такое, хозяин, – насмешливо сказал старшина.

– Опять ты, дядь Вась, свою песню… Ну смирись ты с тем, что уже новая жизнь пошла! Успокойся!

– Что мне эта жизнь? Я другую прожил. И ту, другую, с оружием в руках защищал. И, между прочим, землю эту – тоже. А ты молчи! Землевладелец… Феодал… Ты ж землю с солдатской могилой купил! Законы написали… Ти-их…

– И правда, мужики… – вдруг спохватился Иван. – Что ж мне теперь делать? И до меня тут столько уже лет пахали… А мне теперь – расхлёбывать.

– Пахали.

– Между прочим, и ты, дядь Вась, пахал. И ты знал, что тут было!

– Будет вам, – сказал Пётр Георгиевич. – Давайте ещё по маленькой. А то мне на вечерний автобус надо ещё успеть.

– А ты что, сегодня решил ехать?

Все вопросительно и как-то расстроенно посмотрели на Петра Георгиевича.

– Не торопись, артиллерия! Переночуешь у меня. Видал, какой у меня дом просторный? И комната гостевая есть. Всё как положено. Настоечки ещё попьём. А?

– Нет, не могу. У меня билет на поезд.

Помолчали.

– Ну, тогда что ж… Тогда Ванька тебя прямо к поезду и отвезёт на своём мультфильме.

– На чём? – переспросил Пётр Георгиевич.

– На машинёнке своей. Он же её собрал из чего попало. Кузов от одной машины, рама от другой, кабина от третьей… Посмотри, какая уродина! Смесь бульдога с носорогом… Ничего, бегает!

– На хорошую у меня пока денег нет, – сказал Иван, любовно оглядывая свой грузовик.

– А чего ж у тебя денег нет? Ты ж капиталист! Землевладелец! Отвезёшь человека к поезду, капиталист?

– Отвезу, – согласился Иван. – Чего ж не отвезти? Машина на ходу.

– Тогда всё, крыш до Пасхи! Пить тебе больше нельзя. И так лишку налили. – И старшина обнёс Ивана и протянул пластмассовый стаканчик, налитый с верхом, учителю; он и тут, в поле, быстро и как-то естественно, словно по старшинству, захватил инициативу, и никто ему не возражал, потому что всё старый танкист и крестьянин делал правильно, без обиды. Учитель принял стакан. Прокашлялся. Сказал:

– Мы тут, я думаю, ещё поищем. С ребятами. Щупами проверим. Если вы, Иван, как владелец Казатчины, не против… Ну, Пётр Георгиевич, за память о вашей героической батарее, которая храбро дралась здесь, освобождая нашу родную землю!

Иван сразу покраснел. А старшина, мельком взглянув на него, подождал, пока учитель выпьет свои сто граммов, сказал громко:

– Молодец, учитель! Вот что значит грамотный, образованный человек. Молодец! А обормотам своим расскажи про Петра Георгиевича и его ребят. Расскажи! Пускай знают, как тут ихние отцы и деды насмерть стояли! За то… чтобы жили они тут хорошо… а не папиросы в уборной курили… ти-их, наркоманы чёртовы! Ах, как же я так-то опростоволосился, бутылёшку свою забыл за диваном? Ну что бы мне её, сразу-то, в карман положить!.. Ну, ладно, ладно… Московская-то вроде тоже ничего.

– Я, если вы позволите, всё это, найденное, в школу заберу. В музей, – сказал учитель. – А вас, Пётр Георгиевич, попрошу вот о чём ещё: пришлите нам свою фотокарточку, желательно военной поры. Мы стенд оформим. И про замкового вашего напишем… как его…

– Саушкин. Филат Саушкин. Рядовой Саушкин. – И Пётр Георгиевич покачал головой. – Спасибо за память. Непременно пришлю.

– Да, – вздохнул старшина. – Вот тебе и судьба. Мы вот с артиллеристом пожили, покоптили свет. Я три раза жениться успел! Большую, я считаю, жизнь прожил. И бабы всегда были – красивые, гладкие. Обходительные. Пятеро сыновей и одиннадцать внуков! Все как один – мужики! Четыре экипажа можно укомплектовать! Сила!

– Ты бы, дядь Вась, дай тебе волю и власть, всю страну в танки посадил.

– И посадил бы! Чтобы нас, наши земли, по краям-то не обколупывали. А то… Хохлы вон! Вроде, как и не братья уже. Не в одном экипаже горели! Что ж это за гадская политика такая?

– А землю кто пахать будет? – сказал вдруг учитель. – А, Василий Егорович? Вы ведь сами говорили, что воевали всего полтора года, а хлеб растили – всю жизнь. И ещё вы говорили детям, что на фронте вы тосковали по земле и что вам снилось, как она, весенняя, пахнет.

– Пахнет, хороший мой! Пахнет! Снилось. Точно тебе говорю! В слезах, помню, просыпался! Ти-её, эту проклятую войну! Нешто мы её любили? А кому-то ж вот… Сколько ему было, Пётр Георгиевич?

– Столько же, сколько и тебе, и мне. Девятнадцать.

Все сразу замолчали. Перестали жевать. Далеко-далеко, где-то внизу, в лощине, зарекали коровы. Видно, там шла дойка. Иван сразу вытянул худую загорелую шею, напрягся.

– Твои, твои гудуть, – сказал старшина.

– Пётр Георгиевич, вот что я вам скажу… – Иван встал, отряхнул штаны и рубаху от половы, посмотрел на свою землю. – Мы найдём его. Обязательно найдём. Вашего боевого товарища. И памятник ему тут поставим. Не надо его отсюда никуда уносить. Пусть лежит, где бой шёл. А вас мы тогда известим.

– А вот это правильно будет! – тут же поддержал племянника старшина. – Молодец, Ванька! Не зря я тебя в детстве крапивой сёк. Если ты это сделаешь… до конца жизни тебе благодарен буду. Можешь на меня рассчитывать.

Немного погодя Иван уехал на дойку. Ушёл в село и учитель. Старики опять остались вдвоём.

– Как же его, товарища твово, убило-то? – спросил один.

– А как… – ответил другой. – Я ж всё стреляю, некогда мне назад глянуть. Смотрю, замешкались что-то ребята мои с очередным снарядом. А там… Лежит уже мой Саушкин на стреляных гильзах… Во лбу, чуть выше брови, дырочка маленькая, и дышит вся, кровью пенится… Зажал я ему ту ранку пальцем, а палец – туда проваливается… Что ж, я думаю, делаю? А ребята кричат, отталкивают меня от него: стреляй, мол, а то всем нам сейчас крышка будет! И правда, танк на нас ползёт, совсем близко уже… Вот тут нас камни те и спасли. Он стал обходить нас стороной, и тут его кто-то подбил. Сперва – в гусеницу. А потом навалились на него со всех сторон. Пехота гранатами забросала. А Филат так и лежал на гильзах. Никто его не перевязывал. Сразу умер…

Перед тем, как идти в село, Пётр Георгиевич попросил оставить его одного. Когда старшина был уже возле сосняка, и никто, кроме невидимого жаворонка, который снова поднялся к солнцу, не мог быть свидетелем его сокровенного, старик опустился на колени и трижды поцеловал землю.

26.03.04. г. Таруса.

Хрол

1

Всю жизнь он служил лесником в здешнем лесничестве. Впрочем, не всю. На два года отлучался. На войну. Но после победы сразу вернулся в свою родную Краснотынку. С тех пор и живёт в своей деревне. Правда, теперь вся Краснотынка, вся деревня и есть его, старого Хрола, дом.

– Всю-то жизнь ты навред живёшь! – корил Хрола Иван, старый его товарищ по прозванию Петушок.

С Иваном Хрол ещё до войны сдружился. Вместе по соседним деревням ходили девок провожать. На фронт тоже попали вместе, с одним призывом, и воевали в одном полку.

– Вот зачем, скажи, ты тут себе новую хату срубил?

Хрол в ответ молчал. Даже, по обыкновению, не ухмыльнулся, как будто лень было слово языком повернуть. Молчал.

– Ну, скажи, зачем? Ну? – допытывался Петушок.

– Чего ты под кожу лезешь? – обрывал его Хрол. – Срубил и срубил. Я ещё долго жить собираюсь.

– Так, тогда я тебе скажу. Ты ж нам всем, бывшим краснотынцам, своей новой хатой – по мордам! Нате, мол, вам, гады такие! Краснотынку кинули! На хватеры позарились! А я – один! Один стою! Один – герой!

– Да, Вань, я – стою. И буду стоять! Вам, трибит-твою, глаза мозолить! Вы бросили свои окопы, побежали, а я – нет.

– Прожил ты – навред миру. То по лесу нас турял, скрётка вынести не давал. И теперя… вот… Окопался…

– Да, так я себе и решил: пускай хоть весь фронт бежит, а я – в своём окопе до последнего. Я свою позицию никому не оставлю. Вот так. И хватит об этом.

– Так ведь наперекор всё!

– Ну и что ж. Терпите. Я ж терплю. Такая наша жизнь.

Это правда, Хрол жил наперекор. И всю жизнь так прожил. Даже женился – наперекор. Отец с матерью сосватали за него девку из соседней деревни из богатой семьи. А он привёл домой Анну. Мать так и повалилась на пороге, увидевши их:

– Что ж тебе, ирод, девок мало? Бабу обадил… Да с дитём!

– Теперь это мой сын, – сказал он тогда родителям. – А для ясности выслушайте вот что. Когда мы с Фёдором на плацдарме за Днестром сидели, договорились: если он живой останется, будет помогать моим родителям, а если я, то буду заботиться о его семье.

Анна была старше его на год или два. И всю жизнь прожили они душа в душу. И детей нарожали.

Где они теперь, их сыновья? По городам разлетелись. Как пчёлы на цветы… Нет, он от своего корня – никуда. Пусть хоть земля разверзнется и всё полетит в тартарары, а он за свои углы цепляться до последнего будет. За углы да за могилы. Вон их уже на кладбище сколько! Отец с матерью. Анна с девочкой. Деды, которых и не знал, но о которых слышал от матери и отца. И деды дедов – все тут, в краснотынской земле лежат.

В мире всё было неправильно. И всё шло к неминуемой гибели. Это Хрол знал точно и чувствовал по всему.

– Сволочи! – грозил он с крыльца увесистым кулаком; и его угроза в равной мере относилась и к албанцам, которые резали в Косове сербов, и к американцам, которые бомбили деревни в Ираке, и к собственному правительству, которое всё никак не могло справиться с обнищанием народа, и к местной власти, допустившей такой разор и запустение в окрестных полях. – Сволочи, трибит-твою!..

Иногда к нему приезжали сыновья с невестками и внуками. Но, погостят день-другой, сходят на материну могилку, невестки и внучки посадят там цветочек и – снова в свои городские квартиры. У сыновей была другая жизнь. Что им, позабывшим запах земли и леса, до его доли-печали? Никто не мог разделить с ним эту его тоску. Но одиночество вовсе не угнетало Хрола. Он жил в нём спокойно и сосредоточенно, и вправду, как боец в одиночном окопе, зная свою задачу и свой маневр.

– Внуков жалко… – шептал он, глядя, как в поле пропадает, пыля и прощально поблёскивая стёклами, машина которого-нибудь из сыновей – Ивана, Петра, Фёдора, Степана, Никиты, Сергея или младшего Алексея, который, похоже, устроился в жизни лучше всех.

После уезда очередного сына он дня на три-четыре запивал. Иначе нельзя, оправдывал он себя на могиле жены, сердце может лопнуть.

С пылающими глазами и всклокоченными волосами, цепляясь ногами и плечами за мебель и дверные косяки, он выскакивал на крыльцо, становился на верхнюю доску, – оттуда была видна дорога, Черкасовский большак, далеко-далеко виден, – и грозил туда кулаком, и кричал:

– Трибит-твою! Варвары! Поработители! Взяли? Взяли Хрола Сазонова? А во вам!..

Но этого ему было мало. Немного погодя он взбирался ещё выше и начинал неистово звать:

– Люди! Ворочайтесь! Люди! Вас же обманули! Карп! Соседушка! Тётка Акулина! Иван! Кому поверили?! Трибит-твою!..

Но, никого на дороге не дождавшись, даже своего верного фронтового товарища и друга Ивана Петушка, он вдруг обессиленно ронял голову, и его сотрясало первое рыдание. Хрол вдруг понимал, что он тут, в Краснотынке, один, что с ним остались только покойники на кладбище, а живым их Краснотынка уже не нужна, кончилась их Краснотынка, всё… Догорела свечечка до полочки… И среди тех, кого он только что звал, живых тоже уже нет. Ни кузнеца Карпа, умевшего выковать даже иголку, ни тётки Акулины, которая всю жизнь проработала в колхозе свинаркой и которой при выходе на пенсию колхоз подарил резиновые сапоги, и теми подаренными ей сапогами она так дорожила, что, когда старухи открыли сундук, чтобы обрядить покойницу, рядом с саваном нашли резиновые колхозные сапоги, ни тракториста Ивана по прозвищу Шкалик, который всегда, безотказно, всего-то за четвертинку водки, хоть и в полночь, чтобы не увидел председатель, распахивал их огороды. И, вспомнив это и ужаснувшись своему одиночеству и беспомощности, он бежал в поле и ложился там – умирать.

Умирал он долго, мучительно. Стеная и рыдая. А потом затихал. Засыпал.

Просыпался потому, что его находил конь Грач и начинал хватать за лицо и одежду мягкими замшевыми губами. Конь теребил его и дышал в лицо и на руки тепло и сочувственно. Значит, просыпаясь и приходя в себя, думал Хрол, рядом и ещё одна живая душа – Чичер. Чичер – старая, как и он сам, рыжая дворняга. Подобрал он его когда-то давно, на станции, возле лесопилки, маленьким брошенным и никому не нужным щенком, привёз домой в кепке. Кепку, новую, ещё с картонкой, щенок ему в дороге обмочил… «Ты что ж наделал? Чичер ты этот!..» И точно, Чичер лежал рядом. Из клевера торчала его голова с поднятым ухом. Чичер скалился, улыбался белыми, как вымытая галька, зубами и посматривал по сторонам – охранял.

– Грач! – сипел он, простуженный и больной, уже зная, что проваляется теперь в постели с неделю, а то и больше, и все домашние дела будут пущены под откос. – Чичер! Трибит-твою!.. Зачем же вы меня сюда, ребятушки, привели?! Вы что же, смертушки моей хотите? А ну-ка, домой! До-мо-ой!

И он брёл домой. Спотыкался на муравейниках, хватался за траву, оглядывался, правильно ли идёт, и не заведут ли его «ребятушки» ещё куда…

Так кончался запой. И только Грач и Чичер были свидетелями страданий хозяина, и только они одни делили их с ним.

2

В этот раз Хрол не вставал с постели уже вторую неделю. Лежал, краем глаза смотрел в окно, как там голодный Чичер ворон со двора туряет, слушал – то радио, то как муха в углу пищит, пойманная пауком. Паука того Хрол не трогал. Пускай живёт, трудится, мух ловит. Мухи хуже. Может, всех переловит…

А по радио передавали новости: албанцы в Косове и Приштине резали сербов и жгли их дома. Сербов Хрол помнил. Хорошие люди. В сорок четвёртом их корпус ворвался в городок Крушевац, с ходу форсировал реку Мораву и начал свёртывать фланги немецкой обороны. Сербы встречали их цветами и виноградом. Братья-славяне.

Хрол тогда болел малярией. Старуха сербка увидела его, посиневшего, трясущегося в очередном приступе, взяла за руку и повела в дом. Дала какого-то снадобья, помолилась, почитала. Два дня он потом приходил к ней, за травными настоями. На третий день корпус пошёл дальше. Приступы малярии его больше не мучили. На всю жизнь запомнил ту скрюченную старуху сербку с иконкой Николая-угодника. А теперь вот сербов сгоняли с родных земель. Разрушали православные храмы, уничтожали кладбища.

– Братушки, – вслух подумал Хрол. На глазах его блестели слёзы. – Бросили всех… Эх, сволочи!..

Хрол вспомнил, как перед наступлением генерал зачитывал приказ корпусу. Разведка сообщала, что перед ними танковая дивизия СС, лучшие солдаты Гитлера. Пошли, ломанулись прямо им на головы. Уже никто не мог их тогда остановить, никакие отборные части. Два танка впереди загорелись. Потом третий, справа, где заряжающим был Петушок. А они проскочили между и даванули противотанковую пушку вместе с расчётом. Один, офицер, побежал, так они его догнали возле лесочка и – под правую гусеницу… Эсэсовцев в плен приказано было не брать. Эх, сейчас бы моих ребят, да в танки… Мы бы их за сутки…

Хрол утёр простынёй слёзы и услышал, как Чичер взвизгнул и понёсся куда-то за ручей, в поле. Неужто идёт кто?

И правда, за окном мелькнуло. Стукнула дверь в сенцах.

– Хрол! Хролушка! Ты что ж это? А?

Это ж Петушок пришёл, Ванька приплёлся – проведать. Вот развёл слюни по стеклу… Трибит-твою…

– Здорово, Вань. Хвораю, видишь… Бока что-то болят. Знать, застудился где.

– Да уж известно, где. Опять по полю падал?

Хрол промолчал.

– А я тебе весть принёс. Плохую.

– С сынами что?

– Нет, господи, что ты? Дай им всем бог здоровья… Краснотынку нашу продают. Поле, всю Ивановщину, где наши огороды были. Ну и усадьбы все. По новому закону.

– И кладбище?

– Про кладбище не слыхать было. Кому оно нужно, кладбище?

– Кому… Нам же оно нужно?

– У нас там деды лежат. У тебя вон жена и дочка.

– А кто покупает нашу землю?

– Да приезжие какие-то. Из новых русских, знать. Правда, по-русски плохо говорят, с акцентом.

– Абреки, что ль?

– Кто их знает. Чёрные.

– Так. Понятно. Видать, пришло время. Надо вставать. Ты, Вань, поставь-ка чаю. А я поднимусь.

Петушок пошёл на кухню. А Хрол его вдруг окликнул:

– Вань?

– Что?

– А помнишь, как ты горел? На Мораве, помнишь?

– Помню. Только вперёд двинули, нас и подбили. Лейтенант всех вытащил. Мне руки обожгло. Вон, видишь, до сих пор…

– Что толку, что мы там кровь проливали?

– Ты про что это, Хролушка?

– А про то, что там теперь, где наши ребята в могилах лежат, НАТО командует.

Петушок некоторое время смотрел на товарища, качал головой, будто решал, соглашаться с ним или нет, и сказал:

– А ну их к пёсу, Хрол. Нам бы дожить спокойно…

– Дожить… Хрен они тебе дадут спокойно дожить. Залез хорь в курятник… не уйдёт, пока всех не передушит… А ты говоришь: спокойно дожить…

– А что нам теперь надо? А, Хрол? Хлеб есть. Молочко есть. Поросёночка со старухой ещё держим, справляемся. Водочка в магазине вольная, и не сказать, чтобы очень дорогая. А, Хрол? А то, я вижу, у тебя глаза загорелись… Ну их к пёсу, Хрол!

3

На другой день Хрол начистил сапоги. Надел пиджак с орденами Отечественной войны второй и третьей степени и пошёл в Черкасово, в администрацию.

– Что вы, Фрол Леонтьевич, всё упорствуете? Ну, дадим мы вам, если не хотите в квартире жить, участок земли и перевезём ваш дом из Краснотынки. У реки, на отшибе. Фундамент зальём. Огород распашем. Или новый дом построим, кирпичный.

– А на какие шиши ты мне дом собираешься строить? А, Лушонок?

– Найдём деньги. Для вас, дядя Фрол… Или, я говорю, вашу хату перетащим. Она ж у вас совсем новая. Наверное, лет десять как срубили?

– Шесть, – поправил Хрол главу сельской администрации. – Так, меня, значит, сюда. А землю из-под меня – кому?

– Да кому?.. Инвесторам! Инвесторам, дядя Фрол. Пусть деньги в нашу землю вкладывают. Земле инвесторы нужны. Политика нынче такая. Генеральная, так сказать, линия.

– Ты, Лушонок, не бреши. Не играй со мною словами, как с дитём. Генеральная линия… Нынче генеральной линии нету!

– Я в том смысле, дядя Фрол. Что – вложения… Земля требует новых и новых капиталовложений. Обнищала наша земля.

– Продаешь, значит, Лушонок, землю, за которую тятька твой, Игнат Федотыч, голову сложил под Ельней в сорок первом…

Вот и закончился спокойный разговор.

Сперва наступила мгновенная тишина. Даже в приёмной, за дверью, обитой искусственной кожей, затихли и не шуршали ни бумажками, ни подошвами туфелек и ботинок.

– Вы это, Фрол Леонтьевич, бросьте! – надул шею Лушонок и начал смахивать с полированной столешницы невидимые пылинки.

– Подумай, Лушонок, подумай.

– Тут уже всё обдумано. Продаём участок земли: Ивановщину, поле в восемьдесят шесть гектаров и ещё тридцать гектаров – под усадьбами и поймой.

– Со мною, значит, продаёте?

– Почему же с вами? С вами, вот, договариваться будем.

– Не буду я с вами, жуликами, ни о чём договариваться. Продавайте дедовские курганы без меня.

– Как не будете, Фрол Леонтьевич? – усмехнулся Лушонок, и в глазах его появилась, блеснула, как опознавательный знак, уверенность.

– Что, Лушонок, думаешь, если от скибки отщепнул, она уже и твоя?

– Договоримся, дядя Фрол, договоримся. Я уже и Лёшке звонил…

– Что? Ты моих сынов против меня не настраивай. Своих сперва подними. Понял? А Краснотынку вы не получите.

– Почему же?

– А потому! Потому что я вас туда, варваров, не пустю!

– Ну, Фрол Леонтьевич, не пустить вы нас туда не имеете права. Земля принадлежит не вам. Ваша только усадьба – пятьдесят соток. Так что Краснотынка не ваша.

– Не моя? Моя! Я за неё кровь проливал! Как и батька твой, между прочим! И мои товарищи, солдаты, там зарыты! На одной только Ивановщине – три могилы! Так что эта земля, которую ты, Лушонок, кому-то заторговал, – вся как есть моя. До последней травинки и перепелиного гнездушка. Понял, рыночник?

– Ну, хватит, дядя Фрол, на психику давить! Кому она нынче нужна, эта земля? Нашёлся человек, и то спасибо. А могилы солдатские мы перенесём в одно место. Об этом тоже договорённость есть.

– Нет, не дам. Не пустю!

Хрол встал. Вышел в приёмную. Колокола гудели в висках. Пошатывало. Даже сапоги стали жать.

– Завтра, завтра, Фрол Леонтьевич, смотреть участок приедем! – послышался в спину голос Лушонка; колокола гудели громко, торжественно, а голос Лушонка всё-таки перекрывал и их. – Так что встречайте!

– Встрену…

4

– Вот что, Ванька, окоп надо копать, – сказал Хрол, разуваясь возле порога; с трудом он стаскивал с отёкших ног хромовые офицерские сапоги, привезённые ему пятнадцать лет назад старшим сыном. Когда-то сапоги были в самую пору. Обувал только по праздникам да в город. Носил – радовался. А теперь вот снять с ноги не может.

– Какой окоп? – изумился Петушок.

– В полный профиль. Для стрельбы стоя. Похоже, на старости лет, нам с тобою, кадровым танкистам, придётся в пехоту переквалифицироваться. Без окопа нам тут не удержаться. А в окопе – пускай попробуют возьмут. Пускай атакуют. Трибит-твою…

Тикали на стене ходики. Скучно зудела муха в паутине в углу. Видно, паук был сытый, не спешил подступаться к ней. Ничего, до вечера оприходует свежатинку, думал Хрол, нисколько не жалея эту тварь.

– Не дам я им тут, под собою, никакой земли. Ни пяди, как говорил наш политрук Гришковец. Помнишь, Ванька, Гришковца? Правильный человек был. Я видел, как он горел, когда мы на прорыв пошли. В первой машине. Так и кинулся на орудия. Эх, как мы тогда прорывались! Один, может, из ста только и вышел… Ты тогда, на ту Голгофу, с нами не попал.

– Я в госпитале был, – заметил Петушок.

– Да, ты, Ванька, перекантовался в тылу…

– Ну тебя к пёсу! Перекантовался… Гангрену пережил! Чуть ног не лишился! Меня уже в смерётную перенесли. Всё! Безнадёжный!

– Прости, прости… А всё ж таки в окружение ты с нами не попал. Завтра пойдёшь со мною.

– Да что ты, Хрол, чепуховину городишь! Какой окоп? Побоятся они твоего окопа…

– Побоятся. Шум подыму. Люди заговорят – побоятся. Краснотынку продавать… А в атаку они не пойдут. Побоятся. Кто у них там воин?! Только бумажками шуршать да мелочью по карманам греметь…

– Ну, это… выкопать я тебе подмогну. А вечером мне, Хролушка, ко двору надо. Я и так тут с тобой два дня…

– Тогда пошли.

5

Окоп копали прямо за ручьём на взлобке, откуда хорошо просматривалась дорога – весь Черкасовский большак до самого леса.

Пока шли туда, пока облюбовывали место, Петушок всё отговаривал Хрола, принимался то браниться, то подтрунивать над ним. А когда воткнули лопаты и сняли верхний грунт, принялся с таким старанием выкладывать бруствер и подчищать стенки, что вскоре ячейка для двоих вполне была готова.

Прямо тут же, в окопе, старики распечатали бутылку ржаной водки, выпили, закусили солёными прошлогодними огурцами и варёной картошкой.

Прибежал Чичер, сел неподалёку и стал чесаться. Хрол кинул ему картошину. Чичер поймал её, подбросил, как мыша, и проглотил. Лёг, оскалился – засмеялся.

– И против кого ж мы тут оборону строим? А, Вань? – неожиданно сказал Хрол и усмехнулся. – Против своих же. Трибит-твою!..

– Ладно, Хрол, мне пора ко двору, – запросился Петушок.

И правда, день уже мерк. Солнце падало. И если Петушку идти в Черкасово, то надо было уже собираться.

– Ты смотри там, о моей позиции – никому. Пускай едут. А я их тут – хлебом да солью…

– Гляди, Хрол, не начепуши чего. А то сейчас новые законы строгие. Вон сколько мужиков в тюрьме сидит! А то, гляди, припаяют… за этот окоп… на полную катушку… на старости-то лет… Преднамеренное там… и прочее…

– А, пускай сажают. У меня в жизни тюрьмы только и не было.

– Хочешь умереть на нарах?

– А думаешь, в больнице, на тухлом матрасе, лучше?

– Ой, Хролушка, что-то сердце у меня за тебя неспокойное. А? Что ты задумал?

– Ну и трус же ты, Ванька. Если б с нами тогда в окружение попал, точно б обделался. А медалей у тебя больше, чем у меня. И как ты их, столько-то, умудрился получить? До сих пор вот думаю.

– Да у меня медалей-то всего пять! – Петушок смотрел на своего товарища с возмущением. – Две «За отвагу», одна «За боевые заслуги» и ещё «За освобождение Белграда» и «Наше дело правое…» У тебя все эти медали тоже есть. Если не растерял спьяну.

– У меня «За отвагу» только одна.

– В военкомат напиши. И тебе пришлют. Это ж мне за Мораву дали, за ранение. Тебе, может, тоже положено за тот бой. Всех представляли.

– Что я буду у них медали просить? Они знают, где я воевал и что мне положено.

– Ой, Хрол! Всё у тебя – через колено! Ну кто, скажи ты мне, о тебе будет хлопотать, кроме тебя самого?

– Ладно, хлопотун… Пугану вот завтра, чтобы неповадно было. Пусть знают: Фрол Леонтьевич Сазонов бараном в ихнем стаде никогда не был и не будет.

– Эх, Хрол, Хрол… – махнул рукой Петушок и побрёл по Черкасовскому большаку. Там, за полем и лесом, был теперь его дом – тесная квартира с текущим водопроводом и проеденным крысами полом.

Жалко ему было оставлять товарища одного. Да и в бутылке оставалось ещё немало ржаной…

6

Утром следующего дня кортеж машин, который возглавлял зелёный УАЗ главы сельской администрации, появился на большаке со стороны Черкасовского леса. Машины миновали лощинку, благополучно объехали болотце, заросшее камышом и кугушником, выскочили в поле и на самой середине его остановились, съехав на обочину прямо в высокую траву.

– Где живёт тот упорный старик? Я хочу с ним поговорить сам, – сказал человек в чёрной шляпе с большими полями; он был высок ростом, подтянут, тщательно выбрит, свеж и с удовольствием разминал ноги, оглядывая простор поля, обрамлённый дальним лесом.

– А во-он его хата, – услужливо указал за ручей Лушонок. – Видите, там, в липах?

– Хорошее место для дома, – сказал человек в чёрной шляпе. – Ручей летом не пересыхает?

– Нет. Много родников.

– Хорошо. Сделаем озеро, запустим рыбу. Привезём скутеры. Девочек… Пусть загорают, радуются жизни. Природа здесь красивая. Пусть здесь живут красивые люди.

Вышли люди из других машин. Из чёрного джипа – угрюмые охранники в дорогих пиджаках. Из белой «ауди» – женщины. Они высыпали разноцветной шумной стайкой из распахнутых дверей душной машины и разбрелись по овсянице. Охранники стояли молча и даже не смотрели на женщин. Женщины смеялись, рвали какие-то цветы. Всем им было хорошо.

– А что это там? – спросил вдруг человек в чёрной шляпе; он оторвал взгляд от женщин и указал в сторону взлобка, где желтела свежим песком какая-то копань.

– Где, Асламбек Султаныч?

– Да вон, видишь?

– Не знаю… Раньше не было. Сейчас посмотрю.

Лушонок бросился к машине. Следом за ним ехала машина охраны. Тонированные стёкла джипа были опущены. Лушонок подбежал к окопу.

– Фрол Леонтьевич! Ну что вы, на самом-то деле, ведёте себя, как ребёнок! Ну мы же не звери какие-то. Добра хотим. Правда, Асламбек Султаныч?

Человек в чёрной шляпе тоже подошёл к окопу, заглянул через бруствер. Там, на дне, уткнувшись лбом в тщательно срезанный угол, стоял на коленях человек. Рядом с ним лежало старенькое двуствольное курковое ружьё с замотанным изолентой прикладом.

– Послушай, он же мёртвый… – сказал человек в чёрной шляпе, отталкивая охранников.

Лушонок втянул голову в плечи, потоптался по брустверу, позвал вниз:

– Дядя Хрол, ты живой?

Нагнулся, толкнул в плечо стоявшего на коленях.

– Уже застыл. Надо участкового звать. Надо ж… – Лушонок вытер платком шею и лоб.

– Так, разворачиваемся! – И человек в чёрной шляпе сделал водителям знак на разворот.

– Куда же вы, Асламбек Султаныч?

– А, к чёрту! Разбирайся тут сам со своими проблемами. Позвонишь на сотовый. Когда всё будет чисто. Понял?

Человек в чёрной широкополой шляпе уже сел в свой джип и вдруг опустил стекло, пальцем подозвал Лушонка. И, когда тот подбежал, утираясь платком, сказал:

– Что же вы, шакалы, так бросаете своих стариков?

11.04.04.

г. Таруса.

Примечания

1

Унтер-фельдфебель соответствовал званию старшего сержанта в РККА.

2

Фузилёр – рядовой стрелок.

3

Стариком в вермахте солдаты называли командира пехотной роты.

4

ПК – негласный почтовый контроль. Проводился в РККА органами госбезопасности в отношении подозреваемых во враждебной деятельности.

5

О событиях весны 1942 года, о злоключениях группы Воронцова под Вязьмой, в окружённой Западной группировке 33-й армии, о прорыве и всём, что было потом, см. книгу – «Иду на прорыв!».

6

ПТРС – противотанковое ружьё Симонова. Разработано и поступило на вооружение РККА в 1941 г. одновременно с противотанковым ружьём системы Дегтярёва. Основное отличие от ПТРД заключалось в том, что ружьё конструкции Симонова, так же, как и его винтовка АВС образца 1936 г., было самозарядным, магазинного типа. Скорострельность – 15 выстрелов в минуту. Его автоматика работала за счёт энергии пороховых газов, отводимых из канала ствола, и воздействия их на затвор через газовый поршень со штоком. Ружьё Симонова было оснащено передвижным прицелом секторного типа от 100 до 1500 м. Вес в боевом положении 20,9 кг. Ёмкость магазина – 5 патронов. Заряжание производилось с помощью обоймы на 5 патронов. Огонь вёлся одиночными выстрелами. Калибр 14,5 мм. Начальная скорость пули 1012 м/с. Прицельная дальность 1500 м. Наилучшие результаты по танкам достигались на дальности до 300 м. Пуля пробивала броню до 35 мм. Применялись два типа бронебойных пуль: Б-32 – со стальным калёным сердечником и БС-41 – с металлокерамическим сердечником. И тот, и другой образцы обладали эффективным зажигательным действием. БС-41 имел наибольшую бронепробиваемость и использовался для стрельбы по танкам. К концу войны, когда противоборствующие стороны нарастили массовое производство танков и бронетехники с мощной бронёй, которая оказалась недоступной для противотанковых ружей, значение последних упало. С января 1945 г. производство «бронебоек» прекращено. Всего за годы Великой Отечественной войны наша промышленность выпустила 400 000 противотанковых ружей.

7

Кто это? Невеста?

8

Нет, господин офицер, это моя мать.

9

На тяжёлом танке КВ устанавливались приборы внутренней и внешней связи. Внутренняя связь осуществлялась посредством танкового переговорного устройства на четыре абонента – ТПУ-4 бис. Внешняя – радиостанцией 71-ТК-3, а позднее более совершенной ЮР.

10

Штурмовик Ил-2 был вооружён двумя 23-мм пушками, двумя пулемётами в крыльях. Брал на борт 400–600 килограммов бомб. Кроме того, под крыльями на специальных направляющих рельсах, сконструированных для более точного пуска, имел восемь реактивных снарядов.

11

ПТАБ – противотанковая авиационная бомба кумулятивного действия. Разработка конструктора И.А. Ларионова. Размерами эта принципиально новая разработка напоминала широко применявшуюся до этого авиационную бомбу массой 2,5 кг. В бомбоотсеки самолёта Ил-2 в четырёх кассетах можно было разместить до 190 штук таких бомбочек. Сброс кумулятивных бомб производился с высоты 75 – 100 м. При этом штурмовик создавал огненную дорожку шириной до 15 м и длиной 70 м, на которой уничтожалось всё, что двигалось. Эффект этих бомб увеличивался тем, что именно верхняя броня танков, в том числе и новых конструкций, была наиболее тонкой и уязвимой. Впервые ПТАБы были применены 6 июля 1943 г. на Курской дуге. Штурмовики уничтожили и вывели из строя сотни единиц бронетехники противника. Если учесть, что поле боя осталось за нами, урон панцер-дивизиям вермахта был нанесён колоссальный.

12

ШКАС – 7,62-мм скорострельный авиационный пулемёт системы Шпитального и Комарицкого образца 1932/37 г. Долгие годы этот пулемёт по своей скорострельности превосходил все зарубежные образцы. Высокий темп огня был достигнут за счёт короткого хода подвижных частей пулемёта и совмещения некоторых операций по перезаряжанию. ШКАС выпускался в крыльевом, турельном и синхронном вариантах. Устанавливался на различных моделях боевых самолётов. На штурмовике Ил-2 бортовой стрелок был вооружён турельной системой. Темп огня – 1800 выстрелов в минуту. Масса в боевом положении – 10,5 кг. Начальная скорость пули – 825 м/сек.

13

Банно-прачечный комбинат.

14

МР 40 – пистолет-пулемёт. В немецкой армии им были вооружены командиры пехотных рот, командиры взводов, отделений и их заместители. А также танкисты и спецподразделения. Эффективен был в ближнем бою. Прицельная дальность выстрела – до 100 м. Иногда его называют «шмайсером». На Восточном фронте использовались три модификации: МР 38, МР 38/40, МР 40.

15

ППГ – передвижной полевой госпиталь.

Content

Сергей Михеенков
Пуля калибра 7,92

Пуля калибра 7,92

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Рассказы

Отец

Замковый Саушкин

1

2

3

4

5

6

Хрол

1

2

3

4

5

6

Примечания