Анна и Сергей Литвиновы

Горький инжир (сборник)

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Горький инжир

Никогда не думал, что безмятежный отдых у моря может обернуться таким кошмаром.

Впрочем, как критично отзывается обо мне Римка, моя помощница, – свинья грязь всегда найдет.

Но давайте обо всем по порядку.

* * *

В художественных произведениях у частных детективов обычно не бывает родни. Исключение, пожалуй, составляет лишь Майкрофт, брат Шерлока Холмса. Но, согласитесь, в книгах о знаменитом сыщике роль родственных связей крайне слаба. (И в английском сериале с Камбербэтчем, в сравнении с первоисточником, значимость Майкрофта Холмса чрезмерно преувеличена.) Однако в жизни у сыщиков, как и у всяких жителей планеты Земля, обычно имеются мамы-папы, братья-сестры, племянники-дядья. Вот только с женами напряженка. У меня, во всяком случае.

Зато у меня есть, представьте себе, двоюродная бабушка. Зовут ее Маргарита Борисовна.

Главное достоинство старушки, как ни цинично сие прозвучит, – ее местожительство.

Проживает Маргарита Борисовна у самого синего моря, в Краснодарском крае, в поселке Тальяново. Всегда можно сорваться и примчаться к ней поплавать-позагорать. В ранней молодости я немало ее гостеприимством злоупотреблял. И с девушками приезжал, и с дружком моим армейским Саней Перепелкиным (сейчас Саня стал полковником и занимает кабинет на Петровке), и с целой компанией. Маргарита Борисовна была радушна, а места в доме и на участке всем хватало.

Но впоследствии незатейливым сельским удобствам, что предлагала она, появилась мощнейшая конкуренция со стороны пляжей «все включено» Турции и Египта. Да и деньжата в кармане у меня зашевелились. В итоге двоюродную бабушку, к стыду своему, я подзабыл.

Правда, контактов с Маргаритой Борисовной, как воспитанный человек, не терял. Временами ей позванивал – честно поздравлял с Новым годом и днем рожденья. Но с недавних пор она – вот бойкая дама! – стала чаще напоминать о себе. Освоила – в своем, довольно преклонном возрасте – интернет, вступила в социальные сети, стала пользовать мессенджеры, названивать по скайпу. В письмах и месседжах затрагивала разные темы, но центральной оставалась одна: «Приезжай, Пашенька, погостить». Всегда бодрая и активная, Маргарита Борисовна, которую я бабушкой-то никогда не называл, исключительно тетушкой, стала частенько давить на жалость: совсем я, дескать, одна осталась – ни родственников, ни даже друзей. Во всем мире имеется лишь один родной человек: ты, Пашуля. Да и стара я. Кто знает, если промедлишь, доведется ли снова свидеться?

А тут вдруг зазвучала в ее исполнении новая песня. Позвонила мне тетушка по скайпу и в ходе разговора неожиданно наклонилась ближе к камере, понизила голос и говорит:

– Боюсь я что-то, Пашенька.

– Боитесь? Чего? Или кого?

– Не переживу я эту зиму.

– Со здоровьем что-то неладное?

– Нет-нет, не в том дело.

– А в чем?

– Вот ты приезжай, я все и расскажу, – ушла она от вопроса, натужно рассмеялась и перевела разговор на другую тему.

В итоге я поддался жалости и повелся на интриги. Вдобавок всегдашняя приманка – в виде моря по эконом-варианту – на меня подействовала.

В хмурый осенний денек, когда в Москве зарядили дожди, никаких незакрытых дел надо мной не висело, а прогноз на Черноморском побережье сулил сплошные плюс двадцать пять, я оставил на хозяйстве Римку, оседлал своего верного четырехколесного Росинанта и еще до рассвета выехал в сторону Тальянова и Маргариты Борисовны.

* * *

Приятно, когда в ходе долгого путешествия температура за бортом авто неуклонно повышается. Начиналось все с плюс пяти хмурым московским утром. Но к середине второго дня, после донских и кубанских степей, предгорья Кавказа встретили меня ослепительно ярким небом, чистейшим воздухом и припекающим солнцем. Леса, покрывавшие горы, были лишь слегка тронуты желтизной.

Какой контраст в сравнении со столицей, где желтые и алые клены вовсю сбрасывали листву, а под низким небом стучащие зубами москвичи тщетно жаждали включения парового отопления! Поистине благословенный край!

Неуклонное потепление придало мне силы, и я завершил полуторатысячекилометровый путь раньше, чем планировал – около четырех часов второго дня.

* * *

Старушка меня ждала. Испекла пирог и приготовила миску инжира.

С гордостью сказала:

– Инжир свой. Без всяких химикалиев. Ешь, пока не посинеешь.

Выглядела Маргарита Борисовна не очень здорово. Десять лет, что миновали с нашей последней встречи (и что скрывал скайп), прошли для нее недаром. Худенькая и совсем седая – да, она двигалась быстро – после очередного тура возни на кухне начинала задыхаться, резко бледнела и была принуждена присаживаться и отдыхать. Казалось, она усохла и сгорбилась, а шишковатые пальцы рук скрючил артрит.

– Тетушка, неужели вы сами инжир для меня собирали? – удивился и умилился я.

Она неожиданно смутилась и проговорила неопределенно:

– Да нет, не сама. Есть у меня помощники. – И тему развивать не стала.

Дом бабуленьки притулился на склоне горы, и участок резко уходил вверх. Тетя Марго спросила, где я предпочитаю ночевать: в ее большом и теплом доме или в маленьком, неотапливаемом, гостевом? Домик для гостей располагался на краю принадлежавшей ей территории – дальше, безо всякого забора, начинался лес. Рядом с домиком стояли два молодых дубка, которые за время моего отсутствия сильно прибавили в росте, а дальше могучие дубы, перемежаемые подлеском, распространялись высоко в гору.

Я выбрал для проживания, как всегда, маленький гостевой, тогда хозяйка выдала мне комплект постельного белья и приказала взять электрический обогреватель.

– Ты уж прости, Пашенька, я тебе стелить не буду, не дотащусь.

К гостевому домику вело по склону двадцать семь крутых ступеней. Когда-то их бетонировал муж тетушки, Игорь Поликарпович. С тех пор ступеньки поросли травой и мхом и наполовину осыпались.

Поликарпыч исчез в середине девяностых. Сильно любил он выпить, многажды пропадал из дому на два-три дня, на неделю. А в один «прекрасный» день сгинул с концами. Ни его самого, ни тела так и не нашли. Девяностые вообще были не самым ласковым временем по отношению к аутсайдерам. Спустя пять лет Игоря Поликарповича официально признали умершим.

Я дотащился с обогревателем до гостевого домика. Открыл дверь ключом, распахнул окно. Было заметно, что в домике давно никто не жил. Воздух затхлый и влажный, по углам развесились клочья паутины, лампочка, когда я включил свет, вспыхнула и перегорела.

С тех пор, как я живал здесь, обстановка не переменилась и оставалась подлинно спартанской. Меня ожидали две кровати, застеленные солдатскими одеялами, и одна тумбочка. На стене – вешалка и две картинки из иллюстрированных журналов, забранные в сиротские железные рамки: «Медведи в лесу» и «Иван Грозный, убивающий своего сына». Я приладил обогреватель и решил протопить перед сном, прогнать вековую влажность.

Вышел на крыльцо, присел на ступеньку. Под морским ветерком над моей головой шуршали дубы. Вид от гостевого домика открывался бесподобный. Все как на ладони. Большой дом, где проживала Маргарита Борисовна, рядом принадлежащее ей патио со столом и электрической плиткой. Чуть ниже – пыльная улица, где играли мальчишки (в воздухе раздавались их резкие выкрики) и время от времени проползали автомобили. От автострады, проходившей немного в стороне сквозь поселок, доносился ровный неумолкающий шум. А если поднять глаза выше, можно увидеть бесконечные горы, усеянные желтеющим лесом и – кое-где – домиками поселка. И главный бонус гостевого дома (я про него подзабыл): отсюда можно рассмотреть кусочек моря, что проглядывает за складками гор. Море, ровное, синее и прекрасное, блистало всеми своими искрами в закатном солнце.

* * *

К вечеру здорово похолодало, но все равно, по согласованию со мной, тетушка подала ужин во дворе. Я спустился из своего обиталища по щербатым ступенькам. Стремительно темнело. Маргарита Борисовна зажгла фонари. Я надел свитер.

– Полотенце я для тебя в ванной, в большом доме, повесила, – распорядилась хозяйка. – В летнем душе холодно будет мыться. Приходи в дом. Если что, сплю я крепко, не побеспокоишь.

Потом она подала украинский борщ и мяса с картошкой – пищу простую, но сытную. И достала бутылку таманского вина. Хлопоты, очевидно, утомили тетушку, и она с облегчением откинулась в своем кресле.

– Если что-то надо сделать, – предложил я Маргарите Борисовне, – что угодно: водопровод, электрику, канализацию или дрова поколоть – вы обращайтесь, пока я здесь.

– Нет-нет, – горячо запротестовала она, – у меня есть кому помочь!

И снова, как в первый раз, не стала развивать тему.

За бутылочкой винца тетушка порозовела, разговорилась. По профессии была она учительницей музыки и еще пять лет назад преподавала в местной школе. Теперь окончательно вышла на пенсию, но до сих пор имела пару учеников, которые приходили к ней музицировать. Старушка с чувством рассказывала различные забавные истории из преподавательской и музыкантской жизни – я смутно припоминал, что слышал иные лет десять назад, когда последний раз гостил у нее.

Потом хозяйка вдруг взяла серьезный тон и проговорила:

– Хороший ты парень, Паша, и, как я вижу, годы московской жизни тебя не испортили. А я, как ты знаешь, женщина совершенно одинокая. Дни мои сочтены – если не в самом буквальном смысле, то, во всяком случае, немного их осталось. Особых богатств я не скопила, но все-таки этот дом с участком… Я справлялась: миллионов за семь-восемь продать его будет можно. – Я стал догадываться, куда она клонит, и мысленно напрягся. – Детей нам с Игорем Поликарповичем, как ты знаешь, бог не дал, а теперь, как его не стало, и вовсе нет у меня никого – кроме тебя. И, по закону, оно ведь все тебе достанется. Хоть и неровный участок, на горе, а все-таки пятнадцать соток. Вдобавок мой дом, гостевой домик, сарай, беседка, дровник, – начала она расхваливать свое имение в стиле забубенного риелтора. – Деревья плодовые: груша, слива, инжир, черешня. Орехи! Виноградник!.. Поэтому, чтобы не было никакого потом для тебя неудобства, да и налога платить не пришлось, хочу я написать тебе, Пашенька, на все свое хозяйство дарственную.

В кустах на участке что-то зашелестело, хозяйка оборвала себя и испуганно огляделась. Звуки не повторились, и она вздохнула:

– Кошка, наверное… Шляются тут… – Но почему-то понизила голос почти до шепота: – Так что будет тебе, Пашуля, от меня наследство. Хочешь – продашь, а хочешь – как дачу летнюю станешь использовать. Женишься ведь когда-нибудь, наконец, детишек на море будет куда привозить.

Я не большой дипломат, поэтому чуть не вскричал: «Не нужен мне ваш дом с участком, Маргарита Борисовна, ни за какие коврижки!» Но вовремя прикусил язычок и в дальнейшем, в своей ответной речи, постарался всячески подбирать слова – словно пресс-секретарь проштрафившегося президента. Не обидеть бы: старый человек и его наследство – дело деликатное.

Главный смысл моей речи сводился к следующему.

– Я очень горд доверием, что вы мне оказали. Но… Быть наследником ко многому обязывает. Если вы, Маргарита Борисовна, вдруг мне что-то завещаете, то, как честный человек, я буду нести за вас ответственность. Например, если вы, не дай бог, заболеете, за вами ухаживать…

– И совершенно не обязательно, – хмуро припечатала старушка.

– Не перебивайте меня, пожалуйста, я и без того в говорильне не силен, а тут мы столь судьбоносные вещи обсуждаем. Я о чем: конечно, я и безо всякого наследования вас не брошу. И случись что – помогать по мере сил стану. Но вы меня поймите: у меня в Москве работа, бизнес. Какие-никакие отношения.

Тут я слегка приврал, отношений никаких у меня на данный момент не имелось, но ведь в любой момент они могли случиться и начаться. Я продолжал:

– Поэтому мне трудно будет к вам сюда, если не дай бог что случится, из столицы срываться. И вам бы, конечно, лучше найти помощников здесь, в поселке, под боком. Соседей каких-нибудь. Например, Петра с Лией. – Я назвал жильцов ближайшего к тетушкиному дома, с которыми тоже был, по своим прошлым наездам, коротко знаком. – Люди они не самые богатые. Наверное, не сочтут зазорным за вами ухаживать – а так как в современном мире, увы, ничего за здорово живешь не делается, привяжете их участком вашим. А, Маргарита Борисовна?

– Эх, Паша, Паша! – закручинилась тетушка. – Неужто считаешь, я о Сердариных не думала? – Сердарины была фамилия Петра с Лией. – И помогают они мне. Только вот Петр – он человек добрый и простосердечный. Он и дров мне наколет, и выключатель починит, и смеситель наладит. Я ему когда пятьсот рублей суну, когда сто, а когда и просто покормлю. Лия не больно-то его кормит. И то он вечно от всего отнекивается. А Лия, она, ты знаешь, какая характерная? Попросишь ее, когда невмоготу, в магазин сходить – пойдет, конечно. Только принесет продукты, ни слова не скажет, сумку как на стол шваркнет! Вид всегда недовольный. В другой раз и чувствуешь себя плохо, давление или еще что – а сама в магазин тащишься. Лучше, ей-богу, чем Лийку просить.

– Ну, если не Сердарины, может, другого кого из местных?

– Ох, не знаю. Ходит тут ко мне Кристинка, ученица моя бывшая, – девочка вроде хорошая, добрая, да только молодая совсем, шум и ветер в голове. Не знаю, случись со мной чего – возьмется ли? Справится?

Я хотел было пошутить, что тетушке впору тендер объявлять и на него участок со всеми службами выставить, но быстренько осекся: тема такая, что не до шуток. Да и хозяйка от самого сердца вздохнула:

– Ох, Пашенька, Паша! Не приведи тебе на старости лет остаться совсем одному! Врагу не пожелаешь!

Тут я вспомнил, возможно неуместно, что Маргарита Борисовна заикалась мне по скайпу о каких-то своих опасениях, и напрямую спросил: чего вдруг она стала бояться?

– Не знаю. Какое-то нехорошее у меня предчувствие. А потом, знаешь, ходит здесь, по участку, кто-то по ночам. Кустами шуршит. Я уж затемно на двор обычно и не выхожу. Закроюсь на все запоры. Даже Петра Сердарина раз или два просила у меня в доме переночевать. Хоть Лия и фырчала – да наплевать на нее. Пробыл он здесь, выходил пару раз за ночь. Дотошный! Но ничего не заметил.

– Может, – довольно неловко пошутил я и сразу же устыдился, – Игорь Поликарпович ваш вернулся?

Однако старушка не обиделась.

– Что ты, Паша! Давно уж, наверное, косточки его гниют где-нибудь. Или волнами их смыло.

Тут снизу, с улицы, послышались шаги. «Тук, тук! Можно к вам?» – раздался чей-то ласковый голос. «Входи!» – крикнула Маргарита Борисовна, и по ступенькам, ведущим к патио, стал подниматься только что упомянутый нами человек. Нет, не покойный Игорь Поликарпович, а сосед Петр Сердарин.

– Кого мы видим! – Я встал и раскрыл объятия.

Сердарина я знал по прошлым наездам в Тальяново. Звали его все местные исключительно Петром – не Петечкой, Петрушей или Петькой, – и это всеобъемлюще его характеризовало. Был он здесь, в поселке, в авторитете. Не в том смысле, что связан с криминальными элементами, а в том, что был уважаем окружающими – за ум и справедливость. Мужик он был рукастый и добросердечный, хотя, как многие жители Юга, себе на уме. За мои немногочисленные визиты в Тальяново мы с Петром пару раз сходили на рыбалку (у Сердарина имелся свой катер), жарили вместе шашлыки, выпивали, а однажды он починил стартер у моей «восьмерки» (в пору, когда я гонял на «восьмерке»). В общем, парень он был хороший, и я искренне рад был его видеть.

Мы обнялись.

– Давай, Петр, садись с нами повечерять, – пригласила хозяйка.

– Спасибо, я только что из-за стола.

– Нешто Лийка тебя кормит? – Маргарита Борисовна не считала нужным скрывать перед соседом свое крайне скептическое отношение к его жене. Да тот и сам в разговорах супружницу не жаловал. Хмыкнул:

– Сам себя напитал.

– Давай винца?

– Нет, завтра с ранья меня отдыхающие на рыбалку подрядили ехать.

– Тогда чайку?

– Не откажусь.

С чаем Петр умял три добрых куска торта, и я подумал, что слова о том, что он, дескать, сыт, были очевидным враньем. Мы с ним позубоскалили, дружно поругали начальство, местное и не только (и было за что). Я спросил, как он провел лето. Оказалось, что, как всегда, в трудах: катал отдыхающих («В открытом море вы сможете встретиться с дельфинами»), возил их на своем катере ловить рыбку, забрасывал туристов в дальние бухты.

– Теперь закончен сезон?

– Подгребаем остатки. А ты к нам, Паша, прибыл отдохнуть от трудов праведных?

– Да, погреюсь на солнышке.

– На главном пляжу? – Как все местные, Петр крайне саркастически относился к пляжам вообще, а к поселковому в особенности: толпы людей, вода грязная и кишечная палочка плавает. Купался он (если купался) исключительно с борта катера, отъехав метров на пятьсот от берега.

– Зачем? Поеду на темниковский. – «Темниковским» здесь все называли пляж чуть в стороне от поселка, на котором даже жители Тальянова не считали зазорным принимать морские ванны.

На рыбалку Петя свозить меня не предложил, а я, гордый человек, не стал напрашиваться. Да и понятно: для него уженье рыб – это заработок, что я буду влезать, приятелю бизнес портить.

Вскоре Сердарин ушел.

И почти сразу – не успели мы с Маргаритой Борисовной унести в дом грязные тарелки-чашки и оставшийся торт – появился новый персонаж. В лице юной, хорошенькой девахи с распущенными светлыми волосами, в облегающих шортиках, худенькой и голенастой.

– О, Кристинка! – воскликнула моя общительная двоюродная бабушка. – Знакомься, мой племянник из Москвы: Павел.

– А я вас, Павел, знаю и помню. Вы приезжали к бабушке.

– А я вот тебя не помню, – напрямик рубанул я.

– Очень жаль, – кокетливо пропела гостья.

– Да сколько тебе там было, когда он в последний раз сюда наведывался! – накинулась на нее тетя Марго. – Лет девять, десять? У тебя тогда сиськи еще не выросли, а хочешь, чтобы взрослый парень о тебе вспоминал!

– И очень жалко, что не помните, – кокетливо потупившись, обратилась девушка ко мне, – потому что я уже тогда в вас влюблена была.

Кристина взялась флиртовать со мной напропалую. В Белокаменной я слегка отвык, честно говоря, от подобного напора, сколь незатейливого, столь и милого. Москвички все больше воображают из себя недотрог и мечтают продаться подороже какому-нибудь олигарху. А в Тальянове и я, со своими статями и доходами, вполне котировался.

Девушка то и дело касалась моего предплечья, выпячивала грудку, поправляла волосы и бросала на меня лукавые взгляды.

Я налил ей вина. После бокала она сообщила, что совсем пьяная, и спросила, где я остановился.

– У меня, конечно, он жить будет! – рассердилась тетушка. – Где ж еще?!

– Я понимаю, что у вас, – прощебетала Кристи, – вот только где конкретно? В большом доме или гостевом?

– В гостевом.

– Ой, а покажите мне его, Павел! Сроду там не была, а так интересно. Он ведь на горе – оттуда, наверное, море видно?

– Кристина, – строго сказала Маргарита Борисовна, – Паша только с дороги. Не приставай.

– Ой, ну раз вы устали – тогда я пойду. Может, вы меня хотя бы до калитки проводите? – обратилась девушка ко мне.

– Давай, – вздохнул я. – И можешь называть меня на «ты». Не такой старый еще.

– А на брудершафт мы выпьем?

Тут тетушка рассердилась – впрочем довольно делано.

– Брудершафт ей! Что за вертихвостка! – в голосе Маргариты Борисовны, впрочем, звучали оттенки нежности и гордости – словно она эту вертихвостку вырастила или даже создала своими руками.

Девушка близко наклонилась к пожилой женщине, прошептала – так, впрочем, что я все расслышал: «Не сердитесь, Маргарита Борисовна! Я ведь специально с ним дурачусь!». А потом расцеловала тетушку, поблагодарила за вино и торт, подождала, пока я встал, и пошла по ступенькам, рядом со мной, вниз, к калитке. В какой-то момент как бы оступилась и не шутя привалилась ко мне грудью. Я поддержал ее и отстранился. В голове до сих пор шумела тысячеверстная дорога, слегка покачивало и зверски хотелось спать. Совсем не до юных поселковых соблазнительниц.

Путь наш к калитке пролегал мимо двух-трех бабуленькиных инжировых деревьев. Перезрелые плоды нависали прямо над нашими головами.

– Ты знаешь, как это дерево в древности называли? Смоковница! – воскликнула девушка. – Она же фига, она же инжир! Редко какое из деревьев удостаивается сразу трех названий, правда? Сорвешь мне один? А то я не достану.

– Держи.

– Фу, какой черный. В нем, наверное, муравьи завелись. А ты знаешь, что именно инжиром Ева соблазняла Адама? А ее, в свою очередь, им же соблазнял змей?

– Что ты говоришь, – насмешливо пробормотал я. Но она не заметила моей высокомудрой иронии и продолжила рассказывать:

– Яблоко в Библии придумали потом, специально для вас, жителей средней полосы. Чтобы понятно было. Вы ведь там, у себя, никаких смоковниц не видывали.

– Да, смоковниц у нас нет. И фиг тоже. Да и ни фига вообще нет.

Над моим незатейливым каламбуром Кристина расхохоталась так, словно я, в роли стендапера, шутил по тысяче рублей за билет. Мы вышли за калитку и стояли на улице лицом к лицу, довольно близко. Поцелуй прямо-таки назревал – или, возможно, так хотелось девушке. Мимо нас проехала машина, тонированная старая белая «пятерка» с самодельным антикрылом на багажнике. Она слегка сбавила ход – возможно, водитель осматривал нас сквозь глухие стекла в неверном свете отдаленного уличного фонаря. Но когда я развернулся к «пятере», она ударила по газам и исчезла в глубине улицы, оставив после себя столбы пыли.

– Ты завтра куда поедешь? – спросила Кристина.

– Наверное, на пляж темниковский – если погода позволит.

– Понятно, – вздохнула она. Возможно, девушка ждала продолжения в виде приглашения разделить пребывание на пляже, но его с моей стороны не последовало.

– Пойду-ка я спать, – проговорил я и демонстративно зевнул.

– Ну и пожалуйста, – ответствовала красотка и пошлепала одна по темной южной улице.

* * *

Ночью я в своем домике спал как убитый. Никто не шлялся, кустами не шуршал.

Утро оказалось не по-южному холодным. Солнце взошло, но еще не появилось из-за горы, и поэтому на участке тети Марго и в летнем гостевом домике холод пробирал до костей. Я вышел в сад по естественной надобности, затем включил обогреватель и снова уснул.

Когда проснулся во второй раз, дневное светило возникло наконец из-за горы и блистало на тетушкиных розах, мальвах и циниях.

В большом доме я умылся, а Маргарита Борисовна приготовила мне на завтрак сырничков.

Около десяти я выкатился на своей «икс-пятой» из ворот. У соседской калитки стояла Лия, жена Петра Сердарина. Я радушно поприветствовал ее. Она едва кивнула в ответ – буквально на четыре градуса опустила свой подбородок – и надменно отвернулась. «И впрямь неприятная особа», – подумал я.

Путь мой лежал на пляж. Как давний посетитель Тальянова, я знал, что самое лучшее в поселке место для купания – не то, куда ломятся все курортники. Оно находится чуть в стороне, на окраине. Говорили, что его оборудовал, насыпал гальку и поставил волнорезы олигарх Темников. Вряд ли, конечно, олигарху было дело до провинциального пляжа, но тем не менее все дружно именовали этот пляж «темниковским».

Темниковский пляж уютно отделялся от дикого берега двумя волнорезами, далеко выдающимися в море. Летом здесь выдавали лежаки, работали киоски. Но не теперь. Ларьки и шезлонги увезли, и о цивилизации, кроме мостков, мало что напоминало.

Солнце светило ярко, но не обжигало, а ласкало. Море было тихое-тихое и лишь едва-едва ворочалось, как ласковый и ленивый, большой прирученный зверь.

Я разделся и лег на полотенце. Народу было мало и, судя по разговорам, все свои, поселковые. Курортники разъехались, и теперь, проводив их, местные жители с чувством выполненного долга могли и сами, не спеша и со вкусом, насладиться по праву принадлежащим им морем. Так с облегчением вздыхают хозяева, спровадившие шумного, надоедливого, хоть и важного гостя, и начинают неспешно подъедать оставшийся после празднества салат оливье. Салат этот, кстати, на второй день обычно настаивается и выходит таким вкусным, каким редко бывает при гостях.

Вот и теперь: бархатный сезон казался просто прекрасным. Кроме тишины и неспешности, в нем заключалась еще одна прелесть: ясное осознание того, что ничто не вечно. И во всякий день эта ласковая сказка, как и наша жизнь в целом, может прекратиться. Миг – и налетят шторма, ветра, холод: и уже навсегда, на целую осень, а потом и зиму, и весну.

Я вставил в уши капельки-наушники и нежился на солнце. Море было тихое-тихое, даже безо всякого прибоя.

Вдруг совсем близко к берегу, вызывая оживление среди немногочисленных посетителей пляжа, прошла стая дельфинов.

Млекопитающие ушли в сторону Геленджика, и горизонт оказался чист, лишь пролетали иной раз разнообразные лодки и катера. Я пытался угадать среди них Петра, но потом сообразил, что, во-первых, совершенно не помню, на чем он ездил, а, во-вторых, за десять лет он сто раз мог катер сменить. В итоге среди тех, кто рулил плавсредствами, я Сердарина не идентифицировал.

Ясность пространств была такая, что вправо, на расстоянии километров двадцати, легко просматривался мыс Бетта. Влево – обзор чуть ли не Туапсе, а вверху на высоте десяти километров совершенно отчетливо шел самолет. При небольшом усилии воображения можно было представить, что прямо напротив, через море, виднеются берега Турции.

Хорошенько разогревшись, я пошел купаться. Вода в первый момент показалась бодрящей, но я быстро привык.

Дно было видно на глубине и пяти, и десяти метров. Впрочем, скоро я заплыл так далеко, что оно уже не различалось. И люди на берегу стали плохо видны – так, какие-то желтые палочки.

Мимо меня пролетел катер. Я покачался на его волнах, а затем с удивлением увидел, как судно сделало круг и снова пошло назад, в моем направлении. Плавсредство выглядело старым, но могучим. Оно показалось мне смутно знакомым: уж не Петино ли? Я попытался разглядеть, кто сидел за штурвалом – но то, кажется, был не Петр. Какой-то дохлый ссутуленный мужик в свитере, темных очках и надвинутой на лоб бейсболке. А может, даже и не мужик, а женщина – трудно было разобрать.

Катер обошел меня – теперь с другой стороны. Волна, вздымаемая им, оказалась еще выше, чем в первый раз.

И снова он сделал круг, развернулся – и вот помчался прямо на меня! Расстояние между нами составляло метров сорок, и я вдруг со всей определенностью понял: это не шутка, не удальство, не молодечество! Судно не собирается, из хулиганских побуждений, испугать меня и в последний момент отвернуть – а хочет именно что задавить меня, размазать! По мне проехаться!

Рассуждать – почему вдруг, зачем и что происходит – было некогда, равно как и звать на помощь. Или, допустим, пытаться убежать. То есть уплыть. Поэтому я сделал то единственное, что мне оставалось: набрал полные легкие воздуха – и нырнул вглубь.

Толща воды неохотно принимала меня к себе. Приходилось преодолевать сопротивление. Давление росло. Я бешено работал руками, погружаясь все глубже. На глубине было слышно, как страшно шумит лодочный мотор. Начали сильно болеть уши, но я упрямо шел вниз. Боль усиливалась. Казалось, барабанные перепонки вот-вот разорвутся. Перестало хватать воздуха, и инстинкт самосохранения прямо-таки орал мне: хватит! Надо всплывать!

Я завис в воде, отчаянно работая руками и ногами, преодолевая архимедову силу, пытающуюся вытолкнуть меня. Поднял глаза и глянул на поверхность воды снизу вверх. Шум от двигателя, как и боль в ушах, стали просто нестерпимыми. Прямо надо мной, в буре пузырьков от работающего винта, прошло дно лодки. Оно было красным и кое-где с пятнами ржавчины. Волна, распространявшаяся, как оказалось, не только по поверхности, но и в толщу воды, подхватила, закружила и попыталась перевернуть меня.

В этот самый момент я понял, что не могу больше ждать и, едва не вдыхая воду, стал стремительно всплывать, для быстроты помогая себе руками и ногами. Наконец оказался на поверхности и отчаянно вдохнул, восполняя запасы кислорода. Катер теперь находился метрах в двадцати и снова разворачивался. Неужели он повторит атаку?

Что было сил я бросился отчаянным кролем по направлению к волнолому, далеко выдающемуся от берега. В воде я слышал грохот движка, ощущал запах отработанной солярки. Сквозь потоки воды, струившиеся по моему лицу, я увидел, что катер развернулся, описал широкую дугу и… И снова будет меня атаковать? Я остановился и повернулся к железному чудовищу лицом. Сердце бешено колотилось – но не от страха, страха я не чувствовал, а от нешуточной физической нагрузки. Я задыхался.

Катер стоял прямо передо мной, почти не двигаясь, на холостом ходу. Я видел только его большой красный нос, он нависал и казался мне огромным, словно у линкора. Нас разделяло около пятнадцати метров. Я приготовился снова нырять и сомневался, удастся ли мне теперь уйти от нападения. Хватит ли сил нырнуть на нужную глубину, чтобы избежать столкновения с корпусом и остро-режущим винтом?

Но тут лодка, преследовавшая меня, вдруг повернулась боком и пошла в сторону поселка. На фоне раскаленного солнца мелькнул черный силуэт человека, сидящего за штурвалом. Вскоре плавсредство исчезло за изгибом берега.

Я оглянулся и, кажется, понял, почему катер не возобновил попыток атаковать меня: я находился ровно на траверзе волнореза, и если бы он снова полетел в мою сторону, то мог бы, после того как задавит меня, по инерции наскочить на мостик.

Слава богу, кажется, обошлось. Я немного полежал на воде, отдохнул, а потом вяло погреб к берегу.

Особой ажитации мое возвращение на пляж не вызвало. Пара женщин подошли ко мне, повозмущались опасными маневрами лодки. Я спросил их, не знают ли они, чей катер, – они не ведали.

Прекрасный денек бархатного сезона потерял для меня все очарование. Я собрал свои манатки, сел в машину и вернулся на участок к Маргарите Борисовне.

* * *

Я не стал ни заявлять в полицию, ни самостоятельно пытаться разыскать атаковавший меня катер.

Если бы Сердарин вдруг появился, как вчера, у тетушки, я бы обсудил с ним ситуацию и спросил, кто бы это мог быть. Ни названия плавсредства, ни его номера я не заметил – да и были ли они написаны на борту? Но Петр этим вечером не пришел, а идти самому к соседу, выяснять, я счел чересчур суетливым. Да и не хотелось опять напороться на мрачную сердаринскую Лию.

Не зашла в гости к Маргарите Борисовне и Кристина – хотя я вспоминал о ней раза два: даже чаще, чем собирался.

В дровнике у тетушки я обнаружил пиленные, но не колотые дрова. Наточил топор и занял свой вечер тем, что порубал их. Потом попросил у Маргариты Борисовны швабру и тряпку и, в меру своих умений, прибрался в гостевом домике.

Вечер мы с тетушкой завершили долгим ужином с вином. Слава богу, в ходе посиделок она больше не заговаривала ни о наследстве, ни о том, что чего-то боится. И я этих тем не затрагивал.

* * *

В эту ночь спал я плохо. Не знаю, что было причиной: воспоминания о катере, едва не переехавшем меня утром, или то, что я несколько перебрал со спиртным – у тети Марго оказалась кем-то подаренная чача. Как бы там ни было, в половине четвертого я проснулся – и сна не было ни в одном глазу. За окном стояла глухая южная ночь. Где-то далеко побрехивали собаки. Рассчитывая, что меня скоро сморит, я не стал зажигать свет. Однако и двадцать минут, и сорок ворочался с боку на бок, а сон не шел.

И вдруг за окном я услышал чьи-то шаги. Было совершенно очевидно, что по участку двигался человек. Он пробирался откуда-то сверху, из леса, с горы – там, напомню, тетушкин участок не был защищен никакой оградой. Осторожное движение прошелестело рядом с моим домиком. Потом шаги замерли совсем рядом. А через минуту я увидел чье-то белесое лицо, вплотную прислоненное к стеклу со стороны сада.

Я вскочил с кровати. Гость моментально отпрянул, и я услышал, как он бежит вниз по ступенькам, ведущим к основному дому.

Я зажег в домике свет, схватил электрический фонарик и выскочил из двери. Человечья тень мелькнула внизу, в районе главного дома. Я направил туда луч. Однако лишь на долю секунды увидел спину человека в свитере или фуфайке, который ломанулся ниже, к улице.

– Стой, стрелять буду! – вполголоса крикнул я, все-таки не желая разбудить тетушку. Прогремела калитка, скрытая от меня за домом, и человек исчез.

Кто это был? И что ему здесь было надо?

На всякий случай я запер изнутри хлипкую дверь своего домика и подпер ее, на всякий случай, тумбочкой.

Потом еще полчасика поворочался и все-таки уснул.

* * *

Поутру я доложил о ночном происшествии Маргарите Борисовне и спросил ее мнения, кто бы это мог быть.

Тетушка ответила, что спала ночью как убитая, никакого крика и шума не слышала, и никаких версий по поводу случившегося не высказала.

Позавтракав с ней, я вывел из гаража свою «бэху» и отправился на море – в конце концов, отдыхать я сюда приехал или что.

В этот раз я выбрал не темниковский пляж, а городской – столь дружно презираемый местным населением. Но не потому, что боялся очередного нападения. Напротив, мне почему-то казалось, что ничего подобного больше не повторится. То есть атаки – они, возможно, да, последуют. Но в другой форме. Вот что, например, случилось сегодня ночью? Кто был тот гость? Зачем приходил? Собирался на меня покуситься? Это тот же самый человек, что охотился за мной на бешеном катере?

Лицо ночного гостя я видел одно мгновение, но оно показалось мне совершенно незнакомым. Со всей уверенностью я бы его не опознал – все-таки наблюдал буквально секунду, вдобавок тот, что пытался на море раздавить меня, был в солнцезащитных очках и бейсболке. Я даже не понял, мужчина на катере или женщина. Как, впрочем, не был уверен и насчет пола той особы, что нападала на меня в ночи. И знаете еще что… Я, конечно, материалист и ни в какую загробную нечисть не верю, но тот, кто заглядывал ко мне в домик, почему-то представился мне похожим на вурдалака: абсолютно бледный, с совершенно неподвижными глазами.

Оперативное чутье мне подсказывало, что развязка еще далека и, возможно, странности вокруг меня возобновятся.

Я не собирался плыть по течению и ожидать милостей от судьбы. Будучи в районе городского пляжа, я хотел присмотреться к местам парковок катеров и, возможно, обнаружить то плавсредство, что вчера меня атаковало.

Стоянок катеров и лодок (или, выражаясь по-западному, марин) в поселке имелось несколько, и все они исторически тяготели к городскому пляжу.

Я на «бэхе» запарковался поблизости от первой. Не спеша прошел вдоль стоянки. Однако ничего похожего на вчерашний катер не обнаружил – впрочем, несколько стапелей благополучно пустовало. Погода стояла хорошая, и многие наверняка вышли в море на прогулку или рыбалку.

Я пришел на пляж, разделся на топчане (здесь их, в отличие от темниковского пляжа, еще не убрали). Народу на горпляже оказалось немало, но в основном курортники. Женщина в белом халате торжественно, будто лично организовывала местный климат, объявила в мегафон: «Сегодня, четвертого октября, температура воды – плюс двадцать три градуса! Температура воздуха в тени – двадцать шесть, на солнце – плюс тридцать семь!». Многие отдыхающие зааплодировали. Здешняя погода особенно радовала в свете того, что, как объявили утром по телевизору, в Москве ожидалось плюс пять, а в Воркуте выпал снег.

Народ купался. Я тоже пошел в море – хотя, признаюсь, не столь безоглядно, как вчера, а с некоторой опаской. Долго плавал, вот только нырять, учитывая вчерашний опыт и побаливающие уши, не хотелось.

Вышел, вытерся, уселся на топчан. Море было в великолепии. Под ногами шныряли голуби, пытались отыскать какую-никакую пищу в песке. С окончанием курортного сезона у них, как и у российских чиновников в кризис, резко сократилась кормовая база.

Вдруг чьи-то узкие ладошки закрыли мне глаза. За спиной послышалось сдавленное девичье хихиканье.

Я спросил:

– Иван Петрович?

Хихиканье переросло в полноценный смех, к моей спине мимолетно прижалась девичья грудь, ладошки отстранились, я обернулся и увидел – ну конечно же Кристину.

– Отдыхаете? – с оттенком зависти проговорила она.

– А ты что же, работаешь?

– Нет, все, хватит, кафе мое наконец закрылось. С начала сезона без выходных официанткой отпахала. С десяти утра до трех ночи каждый день. Скажи: вот почему – одним все, а другим ничего?

– Философский вопрос. Ты что-нибудь конкретное имеешь в виду?

– Говорят, тебе Маргарита Борисовна дарственную на дом с участком оставит?

– Кто говорит?

– Неважно.

– А что, на тетушкину недвижимость имеются какие-то другие претенденты?

– Не в этом дело. У тебя ведь там, в Москве, наверное, квартира есть. Может, и дача тоже? На «бэхе» разъезжаешь. Вот я и говорю: одним все, а другим ничего.

– У меня еще имеются офис и личная секретарша, – сказал я, чтобы позлить Кристину.

– Ясное дело, – вздохнула она. – Ты домой, к Борисовне, возвращаться сейчас не собираешься?

– Могу.

– Подкинешь меня до дома? А то у нас в поселке, как сезон кончился, маршрутки резко отменили. Все для вас, курортников, у нас тут делается. А местным – фигу.

– Семь рублей.

– А горячий девичий поцелуй тебя устроит?

– Даже боюсь себе представить, – хмыкнул я довольно по-хамски, – как ты расплачиваешься, когда тебе приходится ехать в Сочи.

Кристина сердито фыркнула и, так сказать, замкнулась в гордом молчании.

Но всю дорогу, пока мы шли от пляжа к припаркованной машине, она стреляла по сторонам глазками с таким видом, будто говорила всем встреченным землякам: смотрите! С каким я иду парнем! Да еще с москвичом!

Когда мы проходили марину, то есть место швартовки маломерных судов, я остановился. Дело в том, что к берегу подходил точно тот самый катер, что атаковал меня вчера на темниковском пляже! Я сразу узнал его! Довольно старый, советской еще конструкции, очень железный, крашенный в темно-красный, почти бордовый цвет, с пятнами ржавчины, с плексигласовым защитным стеклом. А управлял судном не кто иной, как мой старинный друг-приятель Петр Сердарин!

Увидев с борта нас с Кристиной, он улыбнулся и скупо взмахнул рукой.

Мы оба помахали в ответ.

– Подожди, Кристинка, – сказал я, – мне с соседом парой слов перемолвиться нужно.

Сердарин выключил мотор, катер на холостом ходу уткнулся носом в землю. Петр спрыгнул в воду, схватил веревку (или, по-морскому, конец) и стал подтягивать судно на берег. Потом зацепил шнур за стапель и пошел поздороваться с нами.

После взаимных приветствий я напрямик спросил его:

– Ты вчера в темниковской бухте был?

Видимо, вид мой был суров, потому что сосед насторожился:

– А что случилось?

– Гонял там какой-то подлец на катере, людей чуть не передавил.

– А я при чем?

– Катер вот этот самый был, – я указал на виновника разговора.

– И во сколько дело было?

– Около часа дня.

– Я так и знал! – в сердцах воскликнул Сердарин и грязно выругался, не стесняясь Кристинки.

– А что такое?

– Ты представляешь, – мой приятель уснастил свою речь другими типично морскими выражениями, которые, впрочем, ни в коей мере не могут быть повторены по соображениям цензуры, – вчера как раз, – он снова перешел на матерную лексику, – катер мой угоняли! А что было-то?

– Да кто-то на катере твоем чуть людей на темниковском пляже не переехал. Ты что, не знал?

Я внимательно следил за реакцией Сердарина на мои слова, и по всему выходило, что он чист и говорит правду – или что-то похожее на правду. И ко вчерашнему наезду на меня вряд ли имеет отношение. Слишком уж искренне он ругался.

– Да как же твое судно угнать-то могли?

– А вот так. Привез я отдыхающих с рыбалки, вот прям здесь выгрузились, потом мужиков знакомых встретил, что-то мы с ними затрындели, а потом глядь, катера-то нет!

– Как же ты его потом нашел?

– Бросили на берегу, у горпляжа. Под вечер. Мужики мне звонят, говорят: не твое ли имущество бесхозное там-то болтается? Ну, я туда.

– И ничего не взяли?

– Канистру только с солярой скоммуниздили.

– Кто б это мог быть, по-твоему?

– Есть у нас тут разные, – неопределенно проговорил Сердарин, – темные личности… Ничего, я их установлю, бошки-то им пооткручиваю.

– Ты и мне дай знать.

– А что такое?

– У меня к похитителям этим свой счетик имеется, – и поведал Петру о том, как с помощью его катера меня вчера пытались размазать по воде на темниковском пляже.

Отчего-то появилась у меня уверенность, что насчет похищения плавсредства сосед не врет. Что не он пытался вчера наехать на меня – слишком Петр открыт и прямодушен, если что ему во мне не понравится, пойдет на вы с открытым забралом, безо всяких подлостей.

– А Лия твоя, кстати, править катером умеет? – спросил я.

Сердарин хмыкнул.

– Думаешь, она совсем с ума сошла? – в разговорах с соседями Петр свою женку обычно не щадил. – Да, я ее учил водить, она умеет. Вот только зачем ей?

Я не стал делиться с приятелем своими соображениями относительно тетушкиного наследства, и мы распрощались.

Дошли до парковки и сели с Кристинкой в мою «БМВ».

– Эх, какая у тебя машинка! – с восхищением вздохнула девушка. – Гоняешь, небось?

Из чувства противоречия я поехал медленно-медленно.

Поселок Тальяново лишь одним своим краем выходил к морю и далеко распространялся в глубь материка, обживая всю долину, расползаясь по ней домиками. Расстояние от участка тети Марго до пляжа составляло, согласно спидометру, почти пять километров. За те годы, что я тут не был, поселок обустроился, похорошел. Появились дорожные указатели – названия навевали южную негу и расслабуху: улицы Санаторная, Вишневая, Отрадная, Самшитовая. И даже переулок Счастливый. Подумать только, Счастливый!

Дорога шла по-над речкой, прихотливо изгибаясь в такт ее движению. Где-то внизу шумел поток. Ни попутных, ни встречных машин не наблюдалось – вот что значит конец сезона.

Вдруг сзади, изо всех сил натужно ревя двигателем, меня догнала какая-то машина. Я глянул в зеркало заднего вида: явное детище советского автопрома – белая «пятерка». Повисла у меня прямо на бампере. Через ее лобовое стекло я постарался рассмотреть водителя. Он был в темных очках и бейсболке и показался мне смутно знакомым. Возможно, как раз тот самый, что пытался убить меня вчера на море, и тот, кто заглядывал ко мне в домик. Желая лучше его рассмотреть, я не стал ускоряться и ехал, как прежде, раздражающе вальяжно: отдыхающий москвич на иномарке. Тогда, в самом узком месте, где любыми правилами обгон запрещен и опасен, «пятера» поддала газу, грохоча своим движком, и принялась обходить меня по встречке. Любое авто, вдруг выскочившее из-за поворота, неминуемо погубило бы шального водителя – и, возможно, нас с Кристиной тоже. Памятуя о старом шоферском законе: «Дай дорогу дураку», – я, чтобы помочь идиоту побыстрее завершить обгон, совсем сбросил скорость и подался правее, к обочине. «Пятера» наконец обошла мою «БМВ», но вместо того чтобы поблагодарить, она, напротив, оказавшись перед моим капотом, совершенно по-хамски, изо всех сил ударила по тормозам. Глупое провинциальное молодечество! Мне тоже пришлось жать на тормоз – да с такой силой, что даже сработала система экстренного торможения. А «пятера», испуская клубы сиреневого дыма из выхлопной трубы, прибавила газа и унеслась вперед, а потом резко свернула налево, на второстепенную дорогу, и исчезла там среди домиков. Вероятно, по пацанским понятиям, мне стоило настичь водителя и проучить – однако мне совершенно не хотелось гоняться с местными в лабиринте неасфальтированных поселковых улиц.

Я оглянулся на Кристину. Ее лицо закаменело.

– Ты его знаешь? – спросил я.

– Много у нас тут идиотов носится, – ответила она неопределенно.

Не один водитель показался мне смутно знакомым. Машина – тоже: белая «пятерка», самодельное антикрыло на багажнике, наглухо тонированные стекла – все, кроме лобового, – даже, в нарушение правил, боковые водительские. Кажется, именно она проползала мимо нас с девушкой в первый вечер, когда я провожал Кристину у дома тетушки. Заднего номера у «пятеры» почему-то не имелось – однако, пока она маячила позади меня, я запомнил передний.

Наконец мы подъехали к домику Кристины. Она проживала недалеко от моей тети Марго, на совершенно деревенской, не асфальтированной улочке. Домик у девушки оказался древним: одноэтажная мазанка, крытая шифером. Во дворе кудахтали куры, а через покосившийся плетень переваливались кисти темно-синей «избеллы».

Девушка не торопилась выходить из машины. Выглядела она сумрачно, лицо побелело – разительный контраст с тем веселым существом, что явилось нам с тетушкой позавчера.

– Ты чего? – спросил я Кристину.

– Что-то зябко мне, – передернула она плечами. – Кондиционер у тебя сильный. – Вымученно улыбнулась: – Зайдешь ко мне? Выпьем чаю? – Погладила по плечу и добавила: – Я живу одна.

Молодой мужчина и молодая женщина, вероятно, одно и то же имеют в виду, когда приглашают друг друга в пустой дом на чай. Но, совершенно точно, каждый подразумевает совершенно различные последствия данного приглашения. Для нее, вероятно, оно означало начало красивого романа, где будут поездки на моей «бээмвухе», рестораны, а окончится все переселением в Москву и даже свадебной фатой. А я знал, что все ограничится одним визитом в этот мазаный домик. Поэтому, чтобы не возбуждать в ней несбыточных надежд на невозможное будущее, я отрицательно помотал головой: «Нет, я поеду домой».

– Ну и ладно! – Кристина вылезла из машины и хлопнула дверцей.

Когда я вернулся к тете Марго, первым делом позвонил в Москву старому другу полковнику Перепелкину. Тот чувствовал себя обязанным после того, как я помог ему раскрутить дело исчезнувшей маникюрши, отягощенное убийством Двубратова[1], поэтому охотно откликнулся на мою просьбу.

У бабуленьки на столе во дворе стояла тарелка с инжиром, прикрытая марлечкой.

– Вы, что ли, инжир собирали? – удивился я.

– Нет, Лия принесла. Такая вся добрая, обходительная – на нее совершенно не похоже. Мы, говорит, с Петром есть не успеваем, варенье варить мне некогда, вот вам, говорит, племянника угостите.

– Что это с ней вдруг случилось?

– Не знаю! Одолевают иногда вдруг приступы душевности. Раз тут принесла мне трехлитровую банку с вином. Я попробовала: кислятина совершенная! Все и вылила.

Я подумал о злом лице Лии и почему-то тут же вспомнил недавнее дело столичного таксиста. Он угощал своих седоков алкоголем или мандаринками – в которые предварительно вкалывал клофелин. Некоторых потом от подобного угощения не смогли откачать.

Может, я параноик, но я сказал о своих подозрениях Маргарите Борисовне.

Она восприняла мои слова серьезно.

– Думаешь, отравить хочет? А ведь Лийка может. Ей-ей, может.

– А если, я говорю совершенно гипотетически, вдруг в одначасье и вы, и я отдадим концы – кому тогда этот дом и сад отойдут?

– Хм. Не знаю. Надо подумать. Может, государству? Никого наследников у меня, кроме тебя, не имеется.

– Может, Лия Сердарина, как соседка, планирует, в случае гибели нас обоих, участок ваш тихой сапой захватить? Или выкупить у государства по дешевке?

– Не знаю. Но лучше давай-ка ты, Паша, отнеси это угощение в уличный туалет, от греха подальше. У нас и своего инжира хватает.

Я так и поступил, и больше мы к разговору о Лие не возвращались.

В тот вечер я починил для Маргариты Борисовны подтекавший смеситель на кухне, наладил освещение в дровнике, чтобы зимой ей нестрашно было ввечеру ходить за дровами.

Ближе к ночи позвонил из Москвы полковник Перепелкин и сообщил то, о чем я у него запрашивал. Правда, я не знал, пригодятся ли мне эти сведения, и если пригодятся, то каким образом.

* * *

Ночью мне опять неважно спалось. Все-таки гостевой домик, как я ни проветривал его, как ни мыл и ни протапливал, сохранял свой сырой, нежилой дух.

Я опять проснулся от чьих-то шагов на участке, сопения и хруста веток. Сразу поднялся и выскочил с фонариком на крыльцо. Посветил в ту сторону, откуда раздавались звуки.

В луче фонаря блеснули чьи-то звериные глаза. Затем обрисовались шерстяная туша и маленькая голова с клыками и пятачком. А через мгновение кабан развернулся и бросился вверх по горе наутек, сопя, фыркая и ломая ветки.

Я подошел к дубу, посветил фонарем. Вся почва была изрыта и истоптана.

Утром, когда Маргарита Борисовна потчевала меня блинчиками с инжирным вареньем, я рассказал ей, в самых юмористических тонах, о своем ночном открытии. Она развела руками.

– Вот кто, оказывается, у меня тут по ночам ходит!

– Да, тетушка, надо, наверное, вам на горе ограду строить.

– Правильно говоришь, Павлуша, да только стара я этим заниматься! Вот перейдет тебе участок, будешь забор возводить.

– Маргарита Борисовна, дорогая! Мне и в Москве дел хватает. Вы оставьте наследство Кристинке. Девушка она взбалмошная, но, по-моему, в душе хорошая. Не подведет вас, не бросит.

– Думаешь?

Я уехал на пляж, оставив тетушку в глубокой задумчивости.

* * *

Весь день прошел без происшествий. Я снова провел его на темниковском пляже. Наездов катера больше не опасался – не сомневался, что Петр Сердарин теперь гораздо внимательнее надзирает за принадлежащим ему движимым имуществом.

Вечером к нам с тетей Марго опять явилась Кристинка. Она была изрядно напудрена, но это не помешало нам заметить под ее левым глазом набухающий синяк.

– Это еще что у тебя? – немедленно спросила напрямик бабуленька. Девушка стала уверять лживым голосом, что ударилась о притолоку, но Маргарита Борисовна немедленно увела ее со двора, где мы сидели, в дом, для секретного разговора.

Я слышал, как они там по-женски бубукают на два голоса, а Кристинка иногда всхлипывает.

Потом они явились, и мы попили чаю с остатками пирога. Когда тетя Марго за чем-то вышла, я долго рассусоливать не стал, спросил у Кристины одно: «Это сделал …» – и назвал фамилию-имя-отчество.

Она вытаращилась на меня:

– Паша, откуда ты знаешь?! – но тут снова вошла тетушка и избавила меня от необходимости давать девушке какие бы то ни было пояснения. Затем я вызвался проводить Кристину до дома.

Идти к ней можно было длинным, кружным путем, по проезжим улицам, – а можно напрямик, по горам, заросшим лесом, через ерик, над которым был положен самодельный мост. По моему настоянию мы выбрали короткое и глухое направление.

Кое-где нашу дорогу озаряли поселковые фонари, в иных местах приходилось включать предусмотрительно захваченный с собой фонарик.

Как я и предполагал, ждали нас у мостика через ерик.

– Давай дуй назад, к тете Марго, – шепнул я Кристине. Как мы заранее условились, она беспрекословно прыснула назад. За ней никто не последовал – и это тоже мной ожидалось.

Неприятным сюрпризом оказалось, правда, что мужичков было двое, и один из них – настоящий лось. Острым умом, думаю, этот второй не отличался – иначе вряд ли подписался бы таскать для другого из огня каштаны, неизвестно зачем лезть против мужичка (то есть меня), который из самой Москвы прибыл, и неизвестно, кто за ним (то есть мною) стоит.

– Ты, здоровяк, – сказал я этому второму, – давай-ка в сторону отвали. У нас тут с Артемом свои терки будут.

Они оба удивленно выпучились: откуда жертва знает, как зовут одного из карателей?

А я продолжил:

– Да-да, Артем Прилукин, тысяча девятьсот девяностого года рождения, осужденный условно на три года по статье за хранение наркотикосодержащих веществ, я именно с тобой поговорить хочу.

Первый, он же Артем Прилукин, ощерился, и в свете отдаленного, но мощного фонаря я понял, что за последние дни видел это лицо по меньшей мере трижды: один раз, когда тот, скрываясь за бейсболкой и солнечными очками, управлял катером, который пытался раздавить меня на темниковском пляже; второй – когда он вглядывался из сада в темноту моего гостевого домика. И, наконец, на поселковой дороге, когда он управлял провинциально-пижонской своей белой «пятеркой» с антикрылом на багажнике. Машиной, номер У712ТК, двадцать третий регион, которой он владел на правах собственности. И благодаря которой я (с помощью Перепелкина) установил его личность.

Я контролировал глаза мужичка и понимал, что прямо сейчас мне нападения ждать не приходится, а дальше все будет зависеть от нашего с ним разговора. Когда нас учили боевому самбо в Высшей школе милиции, то первое, что говорили: в любом случае лучше всего дело до боестолкновения не доводить, а самый оптимальный поединок – тот, который ты выигрываешь благодаря своему словесному воздействию на противника.

– Так вот, Артем Прилукин, – начал я, – ты понимаешь, что вообще-то по краю ходишь? У тебя ведь судимость непогашенная. Я сейчас твоему участковому Колодному позвоню, – фамилия участкового была настоящей, я благодаря дружку своему Перепелкину вчера тоже ее выяснил, – и Колодный быстро превратит твой условный срок в реальный. Поедешь зону топтать. И ведь есть за что. Кража плавсредства. Попытка с его помощью убить меня на темниковском пляже. А телесные повреждения, что ты нанес Кристине Рыжих? Она готова заявить на тебя. Не вернуться к тебе, как ты, может быть, надеялся, а именно дать показания, чтобы ты сел и больше она тебя здесь, в Тальянове, не видела. А уж если ты прямо сейчас со мной начнешь кулаками махать, так точно сядешь. И друг твой, что неосторожно помочь тебе подписался, вероятно, тоже.

Артем Прилукин слушал меня внимательно, и даже очень, поэтому я продолжал:

– Я понимаю, ты Кристинку любишь. И ревнуешь ее. И ко мне взревновал. Типа приехал тут москвич мою девчонку отбивать. Увидел нас на улице у дома Маргариты Борисовны, решил, что у нас роман. Выведал у нее тем вечером, что я на темниковский пляж следующим утром поеду, поэтому угнал у Петра катер, решил меня переехать. Мол, никто концов в воде не отыщет… Но ты пойми: во-первых, ничего у меня с Кристиной не было. И быть не могло. Не люблю я ее. И она меня не любит нисколько. Мы просто разговаривали, дурачились. Поэтому зря ты вообразил, что у нас типа отношения. Ничего, повторяю, у меня с ней не было. Но главное – не это. А то, что она тебя-то не любит. – Он опять оскалился и был готов на меня броситься, обижаясь за ту правду, что я втолковывал ему. Но инстинкт самосохранения брал свое. Артем понимал, что если даже я ему прямо сейчас не накостыляю и они вдвоем вдруг со мною справятся (что далеко не факт), остается его непогашенная условная судимость, которая после драки наверняка превратится в реальное лишение свободы. А я спокойно продолжал:

– Поэтому чего тебе за Кристи бегать и стремиться вернуть? Смирись да найди себе другую бабу, попроще. Мало их, что ли, вокруг? И слушай: до сих пор я тебе по-хорошему говорил. А вот по-плохому: я-то в Москву уеду. Но связь у нас с тетушкой Марго налажена, и если я вдруг узнаю, что ты хоть пальцем Кристинку тронул или даже словесно оскорбил – я тебе спуску не дам. Как ты видишь, связи у меня обширные, я тебя здесь, в Тальянове, из Москвы достану. Понял меня?

Я видел – по лицу, по глазам, – что ему страшно хочется накостылять этому москвичу (то есть мне), выпустить свою дурную энергию, поддаться стихии, выплеснуть адреналин. Но было ему в то же время ужасно боязно: похоже ведь, все, что говорит этот мужик (то есть я) – правда, а начнешь на него (меня) залупаться, и впрямь – последуют санкции.

– Давай, Артем. Счастливо тебе оставаться. И помни: я слежу за тобой.

Я развернулся и спокойно пошел обратно, в сторону домика тетушки Марго. Я ничуть не боялся поворачиваться к врагу спиной, потому что был уверен: он на меня сейчас не нападет. Да и никогда больше, пожалуй, не нападет.

* * *

Что еще могу я рассказать в рамках вышеизложенного дела?

По моему совету Маргарита Борисовна прямо на следующий день серьезно поговорила с Кристинкой и предложила, в обмен на пожизненный уход, завещать принадлежащий ей дом с участком. Девушка согласилась на это предложение, и даже с восторгом.

Еще через день я уехал обратно в Москву.

С тех пор прошло три месяца.

Кристина из своей мазанки переехала в дом тети Марго, и, насколько могу я судить по скайповым и вотсаповским переговорам, живут они душа в душу. Я не обольщаюсь, характеры у обеих сложные, и наверняка еще последуют меж ними непонятки и разборки. Но начало положено, и пока Маргарита Борисовна своей юной компаньонкой нахвалиться не может: заботливая, аккуратная, исполнительная.

С Кристиной я тоже недавно разговаривал. Спрашивал, не возникал ли на горизонте ее былой любовник, ревнивец Артем. Оказалось – нет, и даже, говорят, видели его в поселке с какой-то другой бабой. А к Кристине он ревновать и цепляться перестал.

Что ж, неплохой итог моего недолгого курортного пребывания в Тальянове! Если не считать, конечно, поколотых для тети Марго дров и починенного смесителя.

Экклезиаст ведет расследование

Из рассказов частного детектива Паши Синичкина

Весной все обостряется.

Первыми это замечают влюбленные, врачи-гастроэнтерологи и психиатры.

Но и частные сыщики – тоже. На этот период приходится бум слежек за неверными супругами – да и за партнерами по бизнесу тоже. Поэтому в апрельские денечки ко мне в офис порой натуральная очередь стоит. Так и в этот раз. Чтобы принять следующую посетительницу, мне пришлось выпроваживать предыдущую через запасную дверь, ведущую прямо из моего кабинета в другой коридор. Промариновав просительницу еще минут семь, я попросил мою Римку ее ввести. «Ладно», – буркнула секретарша в интерком весьма неласково, из чего я досрочно понял: клиентка будет девушкой видной. И в моем вкусе. Уж что-что, а за годы совместной работы секретарша мой вкус познала лучше меня самого.

И впрямь: девчонка, пришедшая ко мне, оказалась особой эффектной. Длинные ноги. Короткая юбка. Высокие каблуки. И главное, глаз горит. При взгляде на нее я сразу понял: что-то между нами да будет.

– Присаживайтесь, – бросил я. – Что привело вас ко мне?

Она уселась, целомудренно одергивая юбку – а на деле привлекая дополнительное внимание к своим ножкам.

– Я работаю в газете, – она назвала, я такой никогда не слышал, – и хотела бы взять у вас небольшое интервью. – Девушка достала из сумочки и протянула мне визитку. Екатерина Маврина, никогда не встречал. Да и откуда мне встретить, я ведь газет не читаю. Разве что «Советский спорт», да и то в Интернете.

– Слушаю вас внимательно.

– Вы не возражаете, если я воспользуюсь диктофоном? – Девушка положила на мой стол свой мобильник, включила видеокамеру и нажала пуск.

Далее последовали вопросы, на которые я уже замучился отвечать – от знакомых и журналистов, которые, да, и раньше встречались в моей жизни. Случались ли в моей практике перестрелки, потасовки и прочие силовые действия? Кто из знаменитостей к моим услугам прибегал? Доводилось ли мне нарушать закон и какие у меня отношения с правоохранителями?

Я ответствовал коротко и емко. Когда мне надо, я умею произвести впечатление. Екатерина смотрела на меня почти восхищенно.

Когда интервью подошло к концу, она сказала: «Когда я напишу, я позвоню вам. Согласуем статью». А я на это: «А зачем тянуть? Начнем согласовывать прямо сейчас. Например, рядом с моим офисом расположен парк «Кусково». Погуляем по аллеям. А как проголодаемся, зайдем в кафе или ресторан. Я угощаю».

Екатерина мне отвечала, что ход моих мыслей ей в принципе нравится, но сегодня она никак не может разделить со мной досуг или трапезу, сильно занята, но вот если я ей позвоню на недельке, то она, типа, сможет пересмотреть ради меня свое расписание. Так и договорились, и я проводил гражданку Маврину мимо своей Римки, которая смотрела на нас разъяренной мегерой.

С секретаршей моей Римкой отношения у меня сложные. Мы мирно проработали несколько лет, покуда она не возомнила, что влюблена в меня и хочет за меня замуж[2]. Я дал слабину, и мы даже съездили вместе за границу. Но после пары месяцев совместной жизни она сказала, что допустила ужасную ошибку и просит меня освободить ее от своего присутствия. И ушла из личной жизни моей, и с работы уволилась. Я перебивался с разными бездарными и туповатыми помощницами битый год, пока Римка наконец не возникла снова и не попросила меня принять ее обратно – пока только на роль секретаря. Притом что не раз и не два она мне заявляла, что мы не созданы друг для друга, она в то же время крайне негативно относится к гражданкам, к которым я проявляю не служебный, а личный интерес.

А Екатерина меня, признаюсь, захватила. Поэтому вечером, из дома, я даже пробил ее, а также средство массовой информации, которое она представляла, по всем возможным базам и социальным сетям.

А еще через пару дней она сама позвонила мне, щебетала весело и кокетливо (весна все-таки), и мы в результате беседы уговорились пропустить пункт «культурные мероприятия» и приступить непосредственно к мероприятиям развлекательным, а именно посещению ресторана. Я предложил проверить «Настойки и наливки» на Маросейке.

В заведение она пришла одетой гораздо скромнее, чем первый раз. Оно и понятно: изначальное впечатление Екатерина произвела. Теперь начиналось самое интересное: флирт. Своего рода танец для двоих, который облегчает (или утяжеляет, как получится) совместный путь в койку. И подогревает градус будущей любви.

Моя профессия предполагает умение допытываться и внимательно слушать, а мало что бывает более приятно девушке, чем неприкрытый интерес к ее особе. Я выспрашивал Катрин о ней, любимой. Она охотно щебетала. В ее рассказе она представала служительницей всех возможных муз, нечто вроде да Винчи в юбке. Екатерина, оказывается, не только статьи писала, но и картины акварелью, и в театре играла, и в кино. «Правда, в кино пока одни эпизоды, но тут меня в сериал утвердили, подруга героини, пять съемочных дней».

– А в театре ты кого играешь?

Екатерина скромно потупилась:

– Кормилицу в «Ромео и Джульетте». И Белочку в утренниках.

Попутно я не забывал вливать в нее заявленные в названии ресторана настойки и наливки. В итоге, когда прибыло вызванное мной такси, мы уселись вместе на заднее сиденье и начали целоваться, когда водитель не выехал еще из ресторанного двора. Поэтому ничего удивительного, что следующее утро застало меня в ее постели.

Так начался наш короткий и бурный роман. В кровати девушка оказалась особой страстной, в меру умелой и ласковой. А по ходу дела я узнавал симпатичные подробности ее жизни. Выяснилось, что Екатерина родом не из Москвы, по окончании театрального, три года назад, зацепилась за столицу. Снимает квартиру на пару с подружкой, тоже актрисулей. Бегает по кастингам и пробам. На телевидении порой играет маленькие роли в дневных шоу. Разные сплетни, что становятся ей известны по ходу, сливает под псевдонимом в газету «ХХХ-пресс». Она даже прониклась и подарила мне акварельку собственного производства. Я в живописи понимаю слабо, но картина мне понравилась. В основном позитивным мироощущением. Изображен был берег моря, лодки, маяк, жара, парус. Я сказал Кате, что повешу акварель в офисе.

– Смотри, чтобы твоя секретарша ее не изрезала, – предостерегла Катя, из чего я сделал вывод, что она не только умна, но и наблюдательна.

– Ничего, – успокоил я, – не скажу, что она твоя. Скажу, что художника НН, с которого я снял обвинение в педофилии.

По ходу нашего романа выяснилось, что на длинные майские выходные ни она, ни я из Москвы никуда не уезжаем. В связи с ростом курса цены за границей для русских возвысились катастрофически. Но я вкручивал Катерине иное: зачем выезжать, ведь лучше мая ничего прекрасней в столице не бывает – и не кривил душой. А она заверяла меня, что не отправляется на отдых оттого, что весна – время запусков разнообразных сериалов, поэтому ей придется бегать на кастинги.

На самый Первомай она пригласила меня на дачу к своим друзьям. По каким-то малоуловимым признакам я понял, что мое общество для нее в этот раз важно. Коль скоро ее родители далеко, она, видать, хотела, чтобы меня оценил ее круг. А я что? Я себя не стесняюсь. Готов предстать пред взыскательными взорами ее друзей в полной своей красе.

Дача, где нас ждали, оказалась от Москвы настолько далеко, что была скорее близко к Петербургу. По праздничным пробкам мы тащились туда так долго, что неоднократно пришлось останавливаться: первый раз, на заправке, по Катерининой просьбе, чтобы справить естественные надобности, другой раз, по моему требованию, чтобы пообедать, и в третий, в глухом тверском лесу (по обоюдному согласию), чтобы предаться стремительной любви.

Если друзья Кати, когда выбирали место для возведения собственного особняка, искали самую глухомань, то они достигли своей цели. Дорога с автострады плавно ухудшилась до изрытой ямами двухполоски, а потом до покрытой лужами грунтовки. Промелькнул поселок – половина домов заколочена, в бывшей церкви давно провалилась крыша. Еще километров десять, и мы подобрались к нашей цели. В блеске весеннего солнца бликовала река. «Надеюсь, это не Енисей», – пошутил я. Моя спутница оценила шутку.

По-над рекой, почти на самом крутом берегу, возвышался особняк. Никаких заборов или плодовых деревьев. Счетчик километража показывал триста пятнадцать от Москвы. Вокруг нетронутая трава, а в ней – пара живописно разбросанных автомобилей: неслабых – «Рейндж ровер», «Порше Кайен». «Гости уже собрались», – шепнула мне Катя.

Мы выбрались из машины. Воздух и впрямь был чистейший, хоть закупоривай его в банки и отправляй в столицу на продажу. Наперебой заливались весенние пичужки. Неподалеку от особняка начинался лес, одевающийся, словно в зеленый пух, в молоденькие, многообещающие листочки.

Я достал из багажника наш скромный вклад в грядущую трапезу: пару бутылок виски, джин и сухое. Катерина вытащила собственноручно испеченные пирожки с рисом-яйцами: «Как бабушка делала». Разумеется, пирожками ей хотелось произвести впечатление не столько на своих приятелей, сколько на меня. Скрывать не буду, ей это удалось.

На высокое крыльцо вышла встречать нас хозяйка. «Марина, – шепнула мне Катя. – Актриса. Жена». Марине было лет под сорок, а может, все сорок пять. То ли оттого, что моя спутница сказала, что женщина из артистических кругов, то ли потому, что внешность у нее была самая типичная, мне показалось, что я хозяйку где-то видел. Типаж у нее был свойской бой-бабы. Полная, но не рыхлая, а плотно сбитая. Мощные руки, короткие толстые пальцы с вызывающим алым маникюром. Такими в старых советских фильмах изображали продавщиц пива и прочих буфетчиц.

– Явились – не запылились, – густым, хорошо поставленным голосом приветствовала нас хозяйка. – Ну, давай, Катюха, знакомь меня со своим. Ишь, какого молодчика отхватила! – И она, еще до представления, фамильярно шлепнула меня пониже спины. От того, как зажглись при виде меня ее глазки, и от исходящего от нее крепкого запаха алкоголя я понял, что баба она и впрямь не промах, и муженек (если только он у нее имеется) от нрава ее, вероятно, немало страдает.

После процедуры знакомства мы вошли в дом. Внутри он оказался с легким индуистским привкусом, что совершенно контрастировало с хабалистым образом хозяйки. Где-то курились благовония, наполняя воздух ароматом жженого дерева. В прихожей всех встречал Ганеша в половину человеческого роста из черного дерева. Свет был приглушен, задрапирован цветастой материей. Исподволь наигрывала восточная музыка: ситары всяческие или, я не знаю, саранги.

К нам подошел и стал знакомиться, обнюхивая, абсолютно черный наглый кот. «Брысь, Экки», – отогнала его хозяйка.

– Экки? – удивился я. – А какое полное имя?

– Экклезиаст.

«Ого!» – только и оставалось воскликнуть про себя.

Тут возник хозяин – и вот он к реквизиту из фильма «Зита и Гита» подходил идеально: бледный, болезненно худой человек лет сорока пяти. Буквально кожа и кости. Глубокие тени под глазами.

– Гена, – сказал он и подал холодную, влажную руку.

– Он тоже актер, – шепнула мне Катя, когда мужчина отошел. Но его я нигде раньше не видывал – впрочем, может, в массовке заключенных концлагеря.

Мы прошли в гостиную-столовую. Она была в два света и огромной, площадью метров пятидесяти. Как полагалось в архитектурных журналах, делилась на две зоны. Одна – для отдыха, с длинным диваном, креслами, камином, здоровенным телевизором. И вторая – столовая, где царил длинный стол с восемью пока не занятыми стульями.

Стол оказался накрыт закусками. Мы с Катей передали хозяйке наш вклад в трапезу. Часть моих бутылок отправили в холодильник, часть выставили. Катины пирожки вывалили на блюдо. Наскоро мне были представлены остальные гости.

С особенным почтением все присутствующие относились к стройной даме в эффектном брючном костюме. Немудрено, если род занятий ее произносился собравшимися с придыханием: Эльвира, продюсер. Даме на вид было лет тридцать пять, что означало в действительности, что ей под пятьдесят. Ее сильно выдавала неестественно натянутая и блестящая кожа на лице. Когда нас представляли друг другу, в ее глазах, как и у хозяйки дома, вспыхнул огонек специфически женского интереса. Вспыхнул – но, слава богу, сразу погас. А то потом не отобьешься, и никакая юная Катерина не поможет – тем более что она, как и большинство здесь собравшихся, была от продюсерши Эльвиры, похоже, сильно зависима.

Присутствовала еще одна пара: седой и длинный молчаливый господин и его супруга, легко годящаяся на амплуа «графиня со следами былой красоты». Господин сам представился мне, протянув руку: «Вениамин, брат». На мой резонный вопрос: «Брат – чей?» он ответствовал просто: «Хозяина, Гены». Графиню со следами былой красоты звали Верой.

Наконец суматоха, вызванная нашим приездом, утихла, и хозяйка пригласила всех к столу. Рассадку она осуществила таким образом, что мы с Катей оказались лицом к брату Вениамину, «графине» Вере и продюсерше Эльвире. Еще одно место напротив нас оказалось вакантным. В одном ряду с нами оказались исхудавший хозяин, а также дебелая хозяйка.

Хозяйка вдруг зычно выкрикнула, адресуясь куда-то на второй этаж: «Андрей, к столу!» Через пять минут спустился меланхоличный Андрей – полный молодой человек лет двадцати, со скучающей и презрительной физиономией. Из уха его тянулся проводочек наушника. Вот для кого пустовало место – Андрей занял его напротив нас.

Со стороны кухни, смежной со столовой, выскользнула девушка с блюдом румяных горячих пирожков. «Это самосы! – провозгласила хозяйка Марина. – Национальное индийское блюдо», и скомандовала: «Арина, раскладывай!»

Если б не столь ясно обозначенный статус девушки: за стол ее не посадили и «Арина, раскладывай», – я бы принял ее за дочь хозяйки. Девушке было годика двадцать три, и была она столь же, как и Марина, мощна и ядрена, с крепкими плечами, руками и икрами. О том, что она является прислугой, свидетельствовала также ее одежонка: чистенькая, но застиранная и очень бедненькая, прямо-таки грошовая.

Провозгласили первый тост, за Первомай. Все (кроме прислуги, скрывшейся в кухне) выпили, поели, а потом начался всеобщий разговор: как всегда, когда собираются незнакомые и малознакомые люди, обо всякой ерунде: продуктах в магазинах, планах на отпуск, сериальных премьерах. Затем сбились на киношные байки, и тут солировали хозяйка Марина и продюсерша Эльвира. Хозяин Гена в основном отмалчивался, но иногда вставлял пару-другую реплик и охотно смеялся шуткам продюсерши (и криво улыбался на рассказы жены).

Потом оказалось, что многие курят. Все встали, пошли во двор. Ближе к вечеру птицы, и без того наяривавшие в столь укромном уголке, разгалделись вовсю. Наконец хозяйка позвала всех в дом и возвестила: «А сейчас – горячее! Всех прошу за стол!» Прикрутили наконец звучавшую под сурдинку назойливую индуистскую музыку и включили яркий свет: огромную люстру под потолком и настенные светильники. Девушка Арина вынесла из кухни огромное блюдо с рисом и кусками курицы. «Курица в соусе карри и рис по-индийски!» – торжественно провозгласила Марина. Попробовали, «графиня» Вера воскликнула: «О, как вкусно!», создавалось впечатление, что она подлизывается: «Мариночка, как ты это готовишь?» Хозяйка, торжествуя, давала пояснения:

– Рис варю как обычно. Потом сливочным маслом, растопленным, заливаю и прогреваю минут десять в духовке. А в цыпленке все дело в соусе. Я тушу его в бульоне, куда добавляю муку, лук, собственно карри и яблоки.

Тут вдруг высказался ее муж, задохлик Гена. Он произнес отчетливым шепотом, в стиле «реплики в сторону» – но так как дикция у него была по-театральному поставленная, то слышно оказалось абсолютно всем:

– Только готовила это совсем не ты, а Аришка.

Хозяйка метнула в него обжигающий взгляд. И тут произошло нечто, смысла чего в первый момент никто не понял. Кто-то – например, брат хозяина Вениамин – даже рассмеялся, решив, что его родственник просто дурачится. Да и все поначалу решили, что это прикол такой. Хватив виски, хозяин, субтильный Гена, вдруг захрипел, стал ловить ртом воздух. Потом он неловко осел на стуле. На губах его показалась пена. А затем он, опрокинув свой стул, повалился на пол.

– Ну, будет, Гена! – недовольно высказалась Марина. – Полно дурачиться!

Но только Гена не отвечал. Он неловко дернулся на полу, а потом вытянулся и недвижимо замер. Все словно остолбенели. Марина бросилась к мужу и стала трясти его: «Гена, Гена, да что с тобой!» Но тот не отвечал, и только голова его безвольно моталась по полу.

– Марина, оставь его! – гаркнула продюсерша Эльвира. А потом обратилась ко всем: – Есть здесь врач? Умеете оказывать первую помощь?

Меня когда-то, в школе милиции, учили, но было это кучу лет назад, и к живому человеку свои скромные умения я бы применять никогда не рискнул. А так как никто, включая меня, не двинулся с места, она бросила: «Надо вызывать «Скорую», схватила свою сумочку и нажала на телефоне кнопку быстрого доступа.

Дальнейшие события показали, насколько современный человек, не исключая такого бравого мэна, как я, бывает беззащитен и беспомощен перед лицом вдруг нагрянувшей смерти. Да, мы попытались что-то сделать. Неумело орудовали, вроде осуществляя искусственное дыхание. Расстегнули Гене рубашку до пупа. Пытались вдувать ему воздух в рот. Но все было бесполезно. Он не шевелился и не дышал. Постепенно до нас стал доходить весь ужас создавшегося положения. Прямо на наших глазах уходил из жизни сравнительно молодой, полный жизни (несмотря на всю свою худобу) человек. Да практически ушел. Он не дышал, лицо его замерло и обострилось. И мы ничем не смогли ему помочь, только растерянно и бестолково толкались у тела. Марина подложила своему мужу подушку под голову. Она тихо заплакала. Полный ее сын Андрюша выглядел остолбеневшим – проводок из уха он тем не менее не вынул. На пороге кухни стояла и смотрела во все глаза на происходящее Ариша.

Примерно через двадцать минут – удивительно быстро, учитывая чертову даль, в которую мы забрались, – явилась «Скорая помощь». Фельдшер со скучающим лицом послушал пульс, даже приладил на безжизненной руке хозяина манжетку переносного кардиографа. Но из прибора потянулась печальная ровная, не отягощенная зубцами линия. Все было кончено. Фельдшер снял с дивана покрывало и накрыл им бедного хозяина с головой.

– Внезапная смерть, – проговорил он на прощание. – Возможен криминал. Я должен сообщить в полицию.

Марина снова заплакала. На лице брата Вениамина вдруг промелькнула мгновенная торжествующая гримаска. И только прислуга Арина, прибежавшая из кухни, вдруг бросилась сверху на прикрытое пологом тело Гены и стала по-бабьи причитать над ним и плакать.

Я подошел к кушаньям и напиткам, что потреблял перед смертью покойный. Понюхал. Его бокал источал очевидный запах миндаля.

– Господа, – проговорил я, – а ведь хозяин, вполне вероятно, был отравлен.

На миг воцарилась тишина. Замерла и затихла на теле оплакивавшая Геннадия прислуга. А затем послышался строгий голос продюсерши Эльвиры: «Внимание! Я прошу всех выслушать меня! Кто это сделал? Я предлагаю тому, кто совершил убийство, признаться прямо сейчас, до прихода полиции».

Моя Катя, вся побледневшая, ни кровинки в лице, вцепилась мне в руку. Ее ноготки впились мне в ладонь. Немая сцена продолжалась. Все переводили взгляды друг на друга. Эльвира – на Марину. Вениамин – на юношу Андрея. Вера – на нас с Катей. И только Ариша, казалось, не замечала ничего, стояла на коленях у тела и оплакивала формально чужого ей человека. Впрочем, чужого ли? С какой стати она так убивалась?

И тут снова высказалась продюсерша. В пиковой ситуации особенно заметно стало, что она женщина, привыкшая командовать и повелевать.

– Раз никто не хочет признаваться – я не желаю, чтобы в моих делах и моей личности копались всякие малограмотные районные полицейские. Екатерина мне поведала, – ее взгляд устремился прямо на меня, – что вы, Павел, являетесь частным детективом. Это так?

Я смиренно подтвердил, что она права.

– Тогда вам следует, – голос дамы звучал непреклонно, – раскрыть это дело здесь и сейчас, до того момента, как тут начнут шнырять отечественные полисмены, доморощенные Шерлоки. Чтобы мы им предъявили уже готового обвиняемого, желательно вместе с его признанием.

Признаться, я слегка потерялся.

– Но дело так быстро не делается, – пробормотал. – Подумать только, вы хотите, чтоб я раскрыл убийство, да еще в пожарном порядке, до приезда полиции.

– Не кокетничайте, – отрезала Эльвира. – Кто знает, когда полицейские до нас доберутся. Сегодня праздничный день, все пьют, и полисмены не исключение. Берите, Павел, бразды правления в свои руки.

Я оглянулся по сторонам. Катя смотрела на меня с надеждой. Она шепнула:

– Давай, дорогой, у тебя получится.

Да и остальные – Вениамин, «графиня» Вера, хозяйка Марина и даже малохольный Андрей – взирали на меня, словно я был если не мессией, то его младшим братом.

– Ради бога, – развел я руками. – Я попробую. Но я ничего не обещаю. – И я как бы мысленно нацепил на себя мундир расследователя и, через минуту, ощущая себя в новом качестве – на работе, обратился к вдове: – Я вижу, в доме много видеокамер. Как и где я могу получить к ним доступ?

Взор Марины заметался:

– Я… я не знаю. Этим только муж занимался. Я представления не имею, как тут все устроено. Есть ли пульт какой или он через компьютер всем управлял? Нет-нет, я совершенно ничего не знаю.

– Тогда это отложим. Давайте так. Я побеседую с каждым из вас. В отдельной комнате. А остальные, прошу вас, по ходу не обсуждайте с товарищами по несчастью обстоятельства дела. А первой, – я обратился к продюсерше, – я попрошу вас.

Она криво усмехнулась:

– По принципу, кто предложил, тому и отвечать? Что ж, идемте. – И она сама указала мне на кухню.

Да, это помещение, смежное со столовой-гостиной, и мне представлялось наиболее удобным для опросов свидетелей. Все рядом, далеко ходить не надо. Мы вошли в кухонное помещение, и я закрыл за нами дверь в столовую. Продюсерша первая заняла место за столом. Я уселся напротив.

– Кто убил Геннадия? – с места в карьер спросил я, внимательно отсматривая реакцию визави.

– Помилуйте, откуда я знаю?!

– Вы убили его?

– Нет. – Тут, по моим наблюдениям, она, как мне показалось, не соврала. Но все-таки что-то она скрывала, какой-то камень за пазухой имела. Я продолжил допрос:

– Кому выгодна смерть Геннадия? Кто выгодоприобретатель?

– Представления не имею.

– Наверное, Марина? – подсказал я. – Она жена. Она и сын, они ведь все после него наследуют?

Продюсерша покачала отрицательно головой:

– Не так все просто. Насколько я знаю, они официально были не расписаны. Жили, что называется, во грехе. И только собирались пожениться. Вроде бы этим летом, на Петра и Февронию, планировали и обвенчаться, и расписаться.

– А сын, этот Андрей?

– Он только ее, Марины, отпрыск. К Гене никакого отношения не имеет. От первого Марининого мужа – они развелись лет пятнадцать назад.

– Как они вообще жили, хозяйка и покойный? Насколько были обеспечены? Чем зарабатывали?

– Я с ними знакома давно, сначала с Мариной, потом и с Геной. Они вместе живут уже лет десять или, скорее, двенадцать. Гена из очень богатой, старой артистической семьи. Тоже, как и Марина, закончил театральный. Особых звезд с неба не хватал. Как я понимаю, все: дом, карьера и деньги – было на ее плечах. А он по жизни порхал. Увлекался то тем, то другим, то пятым, то десятым. В последнее время, например, стал упертый веган и йогой очень серьезно занялся. В Индию ездил за просветлением. Впрочем, эпизодики и кое-какие небольшие роли режиссеры ему подкидывали. Сказывалась поддержка Марины и старых друзей, – под «старыми друзьями» продюсерша, похоже, имела в виду себя. – Однако Гена изначально был человеком небедным и не все родительское состояние успел профукать. Этот дом, к примеру, где мы находимся, как я знаю, построен на Генины деньги. Они как раз продали участок, доставшийся ему от родителей, – запущенный, зато находящийся рядом с Москвой, – и на вырученные средства этот дом возвели и обустроили. Вдобавок ему осталась роскошная квартира в центре Первопрестольной, они с Мариной ее сдают.

– Так, значит, формальный наследник покойного – его брат? Этот самый Вениамин?

– Думаю, да. Больше родственников у Гены нет.

– А Вениамин кто таков?

– С ним я знакома мало. Он не из наших сфер, – последнее продюсерша произнесла так, что становилось ясно: всех тех, кто непосредственно не занят делами киношными-телевизионными, она считает гражданами второго сорта. – Занят каким-то бизнесом. По-моему, родители и его тоже неплохо обеспечили, однако давали ему при жизни деньгами, чтобы Веня раскрутился. Так что он не должен быть на Гену в обиде – впрочем, чужая душа потемки.

– Да и деньги никогда лишними не бывают. Выгодоприобретателем смерти, выходит, становится Вениамин?

– Похоже, что так, – пожала плечами Эльвира.

– А прислуга Ариша? Почему она так убивается? У них с Геннадием, что, имелись интимные отношения?

– Понятия не имею. Ни он со мной на эту тему не делился, ни Маринка никогда не жаловалась.

Я видел, что продюсерша в целом искренна со мной, хотя чего-то недоговаривает. Хотелось бы мне знать чего. Впрочем, у расследователя имеется свое преимущество: спрашивать обо всем без обиняков.

Эльвира в ответ на мой прямой вопрос, о чем она умалчивает, только расхохоталась.

– Я скрываю? Разве только то, что вы мне нравитесь. Нравитесь – и как мужчина, и как герой. Вы, Павел, умный и харизматичный. Хотите, я вам пробью шоу на телевидении? Идею и тему продумаем вместе? – Она испытующе поглядела на меня и покрутила на пальце кольцо с бриллиантом – бриллиант был огромный, карат на пять.

Я сделал отстраняющий жест руками:

– Давайте, мухи – отдельно, котлеты – отдельно. Я сейчас веду расследование, по вашему же заказу. И вы, наряду со всеми остальными, находитесь под подозрением. Поэтому, – с легкой учтивой улыбочкой заметил я, – ваше предложение можно расценить как попытку подкупить следствие.

Она хрипло засмеялась:

– А вы, Паша, не столь просты, как кажетесь на первый взгляд. Ладно, отыщете убийцу, тогда и поговорим о вашем будущем шоу.

– Я вас больше не задерживаю.

Эльвира встала. Пока я провожал ее до дверей, размышлял, кого мне вызвать на допрос следующим. Отравление – преступление преимущественно женское, подумалось мне. Выпуская из кухни продюсершу, я выглянул в гостиную и оценил обстановку. В глазах Катерины, когда мы вдвоем с Эльвирой показались на пороге, промелькнула ревность. Юный Андрей, Вениамин и его супруга Вера выглядели совершенно индифферентными – иными словами, болтались по гостиной, как неприкаянные. Хозяйка Марина сидела за столом, закрыв лицо руками. И в точно такой же позе глубокой скорби пребывала Ариша. А на тело покойника, укрытого с головой покрывалом с дивана, взгромоздился, свернувшись калачиком, кот Вельзевул – или, тьфу, черт, как там его звали – Экклезиаст? Его никто не гнал.

Я в последний момент придумал пригласить к себе на допрос Веру – «графиню со следами былой красоты». По двум причинам: и преступление, по ходу, женское, и выгодоприобретателем, судя по словам Эльвиры, является эта семейка.

Я указал женщине на стул и с лету спросил, вперившись ей в зрачки:

– Вы убили Геннадия?

Она нервно расхохоталась:

– Господь с вами, с чего вы взяли?

– Его отравил ваш муж?

– Да нет же, отчего?!

– Вениамин и вы – прямые наследники Геннадия.

– И что, значит, сразу надо убивать?

– Вы знали, что они с Мариной формально не женаты? Что вот-вот собирались пожениться?

– Знала – и что?

– А то, что, когда бы они поженились, вам с мужем ничего б не обломилось.

– Перестаньте! И потом, они с Мариной много лет прожили вместе. Я думаю, она и сын ее в любом случае имеют право и на дом этот, и на квартиру в Москве.

– Нет, согласно Семейному кодексу, ни на что она права не имеет.

– Мы, во всяком случае, ее выселять отсюда не станем.

– Вы говорите, что не вы Гену убили. Хорошо. А кто, как вам кажется?

Женщина нервно оглянулась и понизила голос:

– По-моему, это сделала сама Марина.

– С чего вы взяли?

– А кто, кроме хозяйки, имеет свободный доступ ко всем блюдам? Напиткам?

– Но зачем ей убивать своего сожителя?

– А вы видели, как Гену оплакивает Ариша? Она горюет явно больше, чем Маринка. Наверняка между нею и покойным что-то было. А какая нормальная жена потерпит, чтобы ее муж ей изменял – да с кем? С прислугой! Только я вам ничего не говорила. Еще не хватало нажить мне в лице Маринки врага. Она, знаете ли, особа мстительная.

– Я понял вашу позицию, – заметил я. – Что ж, я вас больше не задерживаю.

Я проводил Веру. Сначала я думал, что следующим вызову мужа Вениамина, но после того как женщина безапелляционно указала мне на Марину, я пригласил на кухню жену убитого. Попутно я оглядел мизансцену, сложившуюся в гостиной. Все пребывали на своих местах, находясь в разной степени уныния. Черный котяра продолжал возлежать на прикрытом трупе. Я взял со стола бутылку виски и вызвал к себе свежеиспеченную вдову. Марина безропотно встала и прошла ко мне на кухню.

– Хотите выпить вискарика? – предложил я.

Она испуганно отшатнулась.

– Нет, зачем?

Я понюхал горлышко бутылки: нет, цианидом не пахло.

– Вы подлили яд в бокал своему мужу?

– С чего вы взяли?!

– Вы знали, что ваш супруг и прислуга Арина находятся в связи?

Женщина поникла.

– Да, я знала.

– У вас есть мотив. Вы хотели отомстить супругу за измену и поэтому его убили.

– Нет-нет-нет! – прокричала она. – Он обещал мне, что все прекратит! А Аришку мы договорились уволить, я бы ее рассчитала со следующего месяца! Нет-нет, я не убивала.

– Так у кого, по-вашему, поднялась рука на Геннадия?

– Вы ведь понимаете, что точно я знать ничего не могу, что у меня могут быть только подозрения?

– Да, я все понимаю. Говорите.

Женщина понизила голос:

– Я думаю, она, Ариша, и убила.

– С какой стати?

– Только она подавала еду и напитки – кому, как не ей, было проще всего подлить яд моему супругу?

– А мотив-то какой у нее, по-вашему, был?

– Она была девушкой. Он совратил ее. Он испортил мои отношения с нею. Теперь она лишится хорошей работы, теплого места.

– С трудом верится, чтобы это могло стать мотивом для убийства.

– А Арина, насколько я узнала ее, особа странная, не вполне адекватная. Даже если б не ее связь с Геной, я бы ее все равно уволила. Вдобавок она по образованию фармацевт. Где-то у себя в тмутаракани соответствующее учебное заведение окончила. Поэтому в ядах толк понимает.

– Хорошо, я вас услышал.

Я проводил Марину и пригласил на кухню Арину. Она села скромненько, на краешек стула. Глаза у нее были заплаканные. Эта посторонняя, не сильно образованная провинциальная девушка и впрямь убивалась по покойному гораздо более сильно и искренно, чем жена или же брат.

Я ее с места в карьер огорошил:

– Расскажите, Арина, как вы подлили яд в стакан вашему любовнику.

– Это не я.

– То, что покойный был вашим любовником, вы не отрицаете?

– Че уж тут отрицать, теперь все видят.

– А кто, по-вашему, отравил Геннадия?

И тут она молвила – совершенно спокойно и убежденно:

– Андрюшка.

– Андрей?! – поразился я. – Сын Марины? С какой стати?

– Слабый он до меня, – эпически начала девушка. – Много раз приступал. А он мне до фонаря, если по-простому говорить. Гнала я его. А Андрюшка знал, что я с Геной замутила. Ревновал. Бесился. Вот и приговорил отчима-то. – Тут она вдруг спохватилась и заговорила быстро-быстро: – Но у меня против него никаких улик или там алибей нет! Это я гипотезу такую построила.

– А сама ты, значит, Геннадия не убивала?

– Нет! Не дура же я.

– Я тебя понял.

Я выпроводил Арину и пригласил к себе в кухню Андрея. Времени поразмыслить у меня особенно не было, но, подумал я, если допустить, что Геннадия ухайдокали домашние – сожительница, пасынок или любовница, – почему понадобилось делать это прилюдно? С нашим участием? Почему не замочить его келейно, втихую? Или расчет был перевести стрелки на кого-то из нас, гостей?

Я усадил молодого человека, сказал ему наконец вытащить наушники и спросил, он ли убил отчима.

– Ты че мне паришь, дядя?

Я не стал пенять на его лексикончик, лишь спросил:

– Арина говорит, что ты в нее влюблен, поэтому ревновал ее к отчиму. За это ты и убил Геннадия.

В ответ юнец разразился длиннейшей и гнуснейшей речью, пересыпанной грубыми ругательствами. Из нее, в кратком и цензурном изложении, следовало, что Арина страдает чрезмерной похотливостью, вследствие чего находится в невменяемом состоянии и потому воздвигает на него напраслину.

Мне захотелось промыть его рот хозяйственным мылом, но некогда было заниматься воспитательным процессом. Поэтому я только прервал его излияния и спросил:

– А кто тогда, по-твоему, отчима убил?

– Конечно, брательник его, Веня, – сказал тот без тени сомнений. – Ты че, сыщик, закон не знаешь: кому выгодно, тот и убил. Вениамин теперь все схарчит: и дом, и хату. А мы с маманей сосем.

– Иди уже отсюда, Цицерон, – поморщился я. Сделав оборот, колесо снова замкнулось на Вениамине. Я выпроводил юнца и попросил брата погибшего пройти в кухню. Но тот в ответ буркнул: «Не пойду я. С какой стати? Кто вы такой и кто вас уполномочивал? Самозванцы вы тут все какие-то».

– Не самозванцы, – вступилась за меня продюсерша. – Назначить Пашу следователем – солидарное решение всех присутствующих в этом доме. И если вы, Вениамин, уклоняетесь от беседы, есть основания полагать, что вы замешаны в преступлении.

– Нет ни у кого никаких оснований! – отрезал Веня. – Не буду я с ним разговаривать, да и все.

Я не стал настаивать. Беседы все равно меня не слишком продвинули в раскрытии убийства. Однако у частных детективов имеются и другие методы, помимо допросов подозреваемых. Например, наблюдения.

Или – включить мозги.

И я подумал: Катя. И вспомнил о том, как в первый же вечер нашего знакомства мониторил Интернет и социальные сети в поисках издания, где она работает, и ее личных публикаций.

Потом я еще раз осмотрел огромную гостиную. Четыре видеокамеры в разных углах, надо же. И еще две на кухне. И не исключено, что есть дополнительно скрытые.

Потом я подумал о черном котяре, который, уютно свернувшись, по-прежнему дремал на теле покойника. И о том, как Эльвира вызывала «Скорую помощь». И тут я все понял.

– Катя, пойдем-ка, – поманил я свою девушку. Только пригласил ее не в кухню, а во двор – прямо из гостиной на улицу вела дополнительная дверь. Тщательно закрыв ее за нами, я огляделся. Видеокамер во дворе видно не было.

Весенний день неспешно угасал. Птицы трещали не умолкая, решая насущные вопросы продолжения рода.

Я подступил к Кате вплотную и напрямик спросил:

– Кто из собравшихся знает? И кого вы используете втемную?

Она сделала лицо кирпичом, но зрачки у нее, я успел заметить, предательски заметались. Она пробормотала: «Не понимаю. Ты о чем?»

– Эльвира, положим, знает, – продолжил я. – Она, скорее всего, кашу и заварила. А остальные?

– Что ты несешь? – с раздражением выпалила девушка, но негодование ее выглядело наигранным, и я, не обращая внимания, продолжал:

– В первый же день нашего знакомства я просмотрел, под многими ли статьями в московских газетах стоит подпись «Екатерина Маврина». И что бы вы думали? Ни под одной.

– Я ведь говорила тебе, что пишу под псевдонимом, – буркнула она.

– И тебе, якобы журналистке, ни разу не хотелось выступить под своим настоящим именем? Не верю, как говорил светоч вашей профессии товарищ Станиславский. Вот в то, что ты актриса, я верю. Не мне судить, хорошая или нет, но меня ты развела знатно. Да и роль руководителя кастинга тебе, я считаю, удалась. Спасибо, что пригласила на главную роль. А я еще недоумевал, зачем в самый первый день ты меня на видео снимаешь? Обычно ведь журналисты только диктофон используют – им информация важна, а не то, как человек держится.

– По-моему, ты бредишь, – зло проговорила девушка.

– Значит, меня Эльвира на главную роль в итоге утвердила? Она ведь у вас тут всем рулит? Интересно бы узнать, участвовали ли в кастинге другие частные детективы? И как далеко в ходе отбора ты заходила с ними?

– Ты явно сошел с ума.

– Да? А яркий свет, который, как специально, включили перед тем, как подали горячее? А видеокамеры, которых в доме полно, но просмотреть которые невозможно? А «Скорая помощь», которую Эльвира вызвала нажатием одной кнопки, я это точно заметил. Одной, быстрым набором. У многих ли из нас телефон спецслужб в быстрый набор забит? Только у детей. А «Скорая помощь» – почему она в такую глушь приехала через пятнадцать минут? А полиция все не едет? А кот, который пригрелся на покойнике и спит?

Но так как Катя не признавалась – хотя губы у нее задрожали, – я распахнул стеклянную дверь и, больше не обращая на девушку внимания, вернулся в гостиную. Ни на кого не глядя, я подошел к лежавшему на полу телу, согнал кота: «Брысь, Экклезиаст!» – а потом размашистым жестом содрал с покойника покрывало, укрывавшее его с головой. Надо отдать ему должное – лицо его при этом не изменилось, не дернулось. Видать, Геннадий и впрямь йогом оказался умелым. Поза «шавасана», или «мертвого человека», удавалась ему что надо. Он и не дышал, казалось. И пульс не прощупывался.

– Ну-с, господа, – провозгласил я, – не настал ли тот момент, чтобы еще раз внимательно осмотреть покойника? Например, где, спрашивается, трупные пятна? За это время – прошло почти два часа – они уже должны были появиться.

Краем глаза я отсматривал реакцию присутствующих. Эльвира хмурилась. Ясное дело, я срывал ей историю, но притворяться я не хотел и не умел. Довольно они меня дурачили. Но все остальные – казалось, они ни в чем не были осведомлены и теперь глазели на меня и на мои манипуляции с трупом как на богохульника или умалишенного. Я распахнул пошире рубашку покойника на груди.

– Ой, беда, – глумливо проговорил я. – Нет, нету никаких трупных пятен. А рефлексы?

И тут я поступил жестоко – но товарищ, морочивший всем голову, того заслужил: я отвесил щелбан по его глазному яблоку.

– А! – заорал «труп», схватился за лицо и сел.

– Итак, господа, – проговорил я прежним усмешливым тоном, – мы воочию наблюдаем воскрешение Лазаря. И это достойный финал той трагикомедии, которую поставила гражданка Эльвира при участии Екатерины Мавриной. Браво!

Я видел, как меняются лица собравшихся – Марины, Вениамина, Веры, Ариши, Андрея, – и понимал, что их всех, как и меня, и впрямь обвели вокруг пальца. Никто из них не знал и не ведал, что покойник ложный, а смерть – инсценировка. Тем интереснее было наблюдать за их реакцией – я, догадавшийся чуть скорее остальных, каюсь, находил в этом определенное удовольствие. Можно сто раз винить Эльвиру в изощренном коварстве, но она точно все рассчитала: любопытство и желание подглядеть в замочную скважину – базовое свойство человека, которое кино, а особенно телевидение, прекраснейшим образом эксплуатирует.

Оживший Геннадий поднялся на ноги. Вид у него, надо признать, был довольно виноватый.

Лицо Марины в минуту изменилось от недоумения до потрясения, а затем и гнева. Она сделала пару шагов по направлению к бывшему покойному и залепила ему мощную оплеуху – у него голова чуть не оторвалась.

Ариша, в свою очередь, уселась на стул, закрыла лицо руками, пробормотала: «Господи боже ты мой» – и облегченно заплакала.

Вениамин проорал, адресуясь к брату: «Черт, какой же ты все-таки идиот! Как я тебя ненавижу!» Я видел, что он тоже готов засветить Геннадию в пятак, но Марина счастливо опередила его – два раза лупить шута было перебором, и поэтому он только трахнул кулаком о собственную ладонь и отошел в сторону.

Юноша Андрей разразился длиннейшей и витиеватой матерной тирадой, поминая отчима, его и свою мать, а также присных до пятого колена.

Вера вздохнула: «Боже мой, какие вы все идиоты. Одно слово, артисты».

Вид Кати, вслед за мной вернувшейся со двора, был виноватый – но непонятно, с чего: то ли передо мною – за то, что обманула, то ли перед Эльвирой – оттого, что я довольно быстро сорвал им игру. И только Эльвира сохраняла спокойствие – возможно, лишь наружное. Она громко хлопнула в ладоши и провозгласила: «Съемка окончена. Всем спасибо, все свободны!»

Тут воскресший Лазарь вдруг опустился на колени и проговорил: «Простите меня, пожалуйста, все» – и поклонился до земли, уткнувшись лбом в пол. Я бы, может, и извинил его, на него я зла не держал, он мне был никто, и я его не оплакивал – да только не уверен был: отпущение грехов, о коем он молит, – чистая монета или снова игра?

– Вставай, шут гороховый! – зло проговорила Марина, но я заметил, что в глубине души она, пожалуй, восхищается актерскими и йогическими талантами невенчанного супруга, которому удалось провести и ее, и всех прочих на мякине.

Эльвира выглядела довольной.

– Теперь нам надо, – проговорила она, – урегулировать кое-какие юридические формальности. Начнем с вас, Павел. Вы прекрасно держались.

Она достала из своей объемистой сумки отпечатанную на принтере бумагу официального вида и протянула ее мне. То был договор между мною, Павлом Синичкиным, и продюсерской компанией «Эльвира-плюс»: за исполнение роли в документальном шоу «Кухонное следствие» и последующее отчуждение в пользу компании прав на использование моего изображения мне полагался гонорар в размере 6000 (шести тысяч) рублей. Подготовились, значит, заранее, и фамилию мою вписали.

– Да вы смеетесь, что ли? – Я вернул документ продюсерше.

– Идемте, – она решительно взяла меня под руку и вывела во двор, где не было никаких видеокамер.

– Вас что, не устраивает сумма? – начала она. – Нормальный гонорар для начинающего актера. Сто долларов за съемочный день.

– Я не актер, и я не хотел сниматься. И не хочу.

– Хорошо, пусть будет триста долларов.

– Вы меня не поняли. Я не желаю освящать своим присутствием это ваше «шоу», построенное на лжи и обмане.

– Пятьсот баксов, но это потолок.

– До свидания.

– Послушайте, Павел! Я, конечно, не видела отснятый материал и могу судить только по своим впечатлениям на площадке, но, поверьте мне, у нас получилось прекрасное шоу. У него будет отличный рейтинг, и его мало того что будут смотреть – о нем начнут говорить, а это гораздо более значимое достижение. Вы в одночасье станете знаменитым, популярным. Это и вашему бизнесу очень поспособствует – вы даже не представляете, насколько сильно. И потом, это только начало. Я и впрямь готова делать постоянное шоу с вами. Я сделаю вас звездой!

– Вы не поняли меня, – вздохнул я. – У вас одно на уме: шоу, рейтинг, звездность. Вы, телевизионщики и киношники, на этом помешались. Вы думаете, что в мире ничего, кроме этого, не существует. Что на этой ерунде свет клином сошелся. И люди, ради того чтобы засветиться на экране телевизора, готовы на все.

– А это разве не так? – иронически проговорила Эльвира.

– Нет, моя дорогая, не так. Совсем не так. И я вам это докажу. Хотя бы тем, что ничего подписывать не буду и ни в каких ваших представлениях участвовать не желаю.

Я отстранил ее и зашагал к своей машине. Если признаться, чувствовал я себя довольно паршиво. Эльвира, при деятельном участии Кати, развела меня как лоха. А я купился: весна, девушка-артистка, акварелька в подарок. Фу. Я не любил, когда меня разводят и когда я покупаюсь.

Я подошел к своей машине, но тут меня нагнала Катя. Я не знал, этот порыв – ее ли собственная инициатива или продюсерша надоумила. Выглядела девушка искренней, но кто их знает, актрисуль, где у них кончается искренность и начинается игра.

– Послушай, Паша, – заговорила она, – ты прости меня. Прости, ради бога. Да, это была идея Эльвиры, и это по ее заданию я искала тебя. Наврала про журналистку. Но я ведь нашла. И никто ведь не заставлял меня ни быть с тобой, ни спать с тобой. Я все сама, по своей инициативе и зову сердца. Шоу – это все бред и тлен. Не хочешь, и не надо, Господь с ним. Ты только, пожалуйста, не уходи от меня, только останься.

Да, возможно и даже наверняка в ее монологе был элемент игры – но женщины ведь всегда играют, не правда ли? Но надо отдать ей должное: она меня впечатлила.

– Я подумаю, – сказал я. – Но здесь я оставаться больше не хочу.

– Я поеду с тобой.

– Нет. Мне надо побыть одному, подумать.

– Кто же меня в Москву довезет?

– Попросишь свою Эльвиру.

– Пашенька, ну как ты поедешь, ты ведь пил?!

– А ты разве не заметила – весь сегодняшний вечер только минералку. Как знал, что мне фигурять в главной роли.

– Пожалуйста, будь осторожен.

Я сел за руль, закрыл дверцу.

Катя с виноватым видом помахала мне на прощание.

Через пару минут я въехал в лес. Грунтовка вела через сосновый бор, в нем уже стемнело, и птицы, что гомонили здесь с самого рассвета, наконец утихли. Фары дальнего света выхватывали то песчаную дорогу и лужи на ней, то мох пообочь и янтарные стволы сосен. Я выключил кондиционер и открыл все окна. Свежайший холодный весенний воздух наполнял машину и мои легкие.

«Вот продышусь, проветрюсь перед Москвой, – думал я, – а завтра, на свежую голову, пойму, как мне быть и что делать дальше – с Катей и вообще».

Авторы благодарят за помощь в подготовке рассказа частного детектива Олега Пытова.

Черный конек

Летом и осенью 1999 года Черноморское побережье Кавказа потрясла серия загадочных убийств.

Убивали молодых мужчин. Только и исключительно мужчин. За два месяца погибли пять человек. Самому старшему было тридцать девять лет. Самому молодому – двадцать три. Трупы их обнаруживали по всему побережью от Геленджика до Адлера.

У последнего из убитых (его нашли в волнах прибоя неподалеку от курортного местечка Бетта) в кулаке была зажата шахматная фигура – черный конь.

* * *

Я сидел за столиком с видом на море.

Легкая дымка. Морось. Шумный прибой. Рюмка водки.

Что еще нужно, чтобы скоротать сентябрьский приморский вечерок!

Кафе было маленьким, на пять столиков. За соседним столом поместились три краснолицые курортницы. Они хихикали над своим шампанским и временами кидали на меня откровенные взгляды. От их недвусмысленных позывных я покрывался испариной.

Вот дурынды! Я передвинул стул и стал смотреть в сторону набережной. Махом допил кофе. Закурил. Помахал официантке. Она подтащилась. Я протянул ей купюру. «Принеси мне еще кофе. Сдачу оставь себе».

По набережной под хмурым небом расхаживали немногочисленные курортники, рискнувшие взять отпуск в бархатный сезон. Лица у них были такие, будто их обдурили на четыре кулака.

Мне здесь тоже, право, надоело. Пора домой.

Завтра еще поторчу в этой Бетте. А послезавтра залью в мою старушку «Ауди-80» полный бак, наберу канистры – и пора, пора в Москву!

И тут в кафешку вошел человек, который круто изменил мой маршрут.

То была девушка. Среди расхлябанных курортников она выделялась, словно синичка меж индюшками. Точеная фигурка. Милое личико. Живые искрящиеся глаза. Простой полотняный костюмчик (ценой этак долларов триста). Боже!

Она продефилировала к стойке и спросила коньяку. Затем оглянулась и мельком осмотрела кафешку.

Все столики были заняты. Курортники деловито заправлялись шашлыком и водкой. Или снимались, как те три дамочки. И я.

Черт возьми, я не мог ее упустить.

Наши глаза встретились. Я засиял в сто пятьдесят киловатт. Она слегка улыбнулась в ответ и двинулась к моему столику. Господи, направь ее стройные ножки!

– Я вам не помешаю? – спросила она.

Голос у нее был низким, чуть хрипловатым. Этот голос свел меня с ума – если я еще не был достаточно сумасшедшим.

– Вы мне поможете, – попытался сострить я.

Она мило рассмеялась, усаживаясь.

Бармен принес ей коньяку. Официантка поставила кофе для меня.

– Здесь лучший кофе во всем поселке, – проинформировал я незнакомку.

– Знают секрет? – Она улыбнулась и пригубила коньяк.

– Не жалеют заварки.

– Вы здесь старожил?

– Я гурман. Люблю настоящий кофе. Люблю готовить.

– Яичницу?

– Соте из баклажанов. Салат из креветок с ананасами. Осетрину в кляре.

– Звучит аппетитно.

– Друзьям нравится. И девушкам – тоже.

– Дайте списать рецептик. Креветки с ананасами – весьма романтично.

– Хотите удивить мужа?

– Удивлять можно не только мужа… – сказала она. – Пейте кофе, он совсем остыл.

– Может, выпьете со мной чего покрепче?

– Я уже пью.

– Одна рюмочка не спасает от холода.

Она покачала головой и откровенно взглянула мне в глаза:

– Я люблю делать глупости на трезвую голову.

Мне показалось, что я ослышался. Я не нашелся, что ответить, и сделал долгий глоток кофе. Мой дружок, и без того давно уже пробудившийся от ее низкого голоса и обещающих глаз, совсем распоясался.

– Какого рода глупости вы предпочитаете? – спросил я внезапно охрипшим голосом.

Я смотрел ей в глаза. Она не ответила. Усмехнулась и допила коньяк. Над столиком повисло молчание.

Море расшумелось еще пуще. Три курортницы, бросая на мою собеседницу ледяные взоры, принялись собираться.

– Вы умеете гадать на кофейной гуще? – вдруг спросила она.

– Не люблю гадать. Чему быть, того не миновать.

– Вы фаталист? Печорин?

Я усмехнулся:

– Скорей Максим Максимыч.

– А я гадаю. По книгам. По рукам… А все-таки лучше всего выходит по кофе. Дай мне твою чашку.

Я не ослышался. Она сказала мне «ты». Я был покорен. Я был в полоне. Безропотно передвинул ей по столу чашку.

Она слегка покрутила гущу, а затем быстрым движением опрокинула чашку на блюдце.

Уже совсем стемнело – только качался от ветра фонарь перед входом в наше кафе да грохотало море. По набережной зябко проходили курортники в накинутых на плечи кофтах. Ветер трепетал рукавами.

Незнакомка резко перевернула чашку и сосредоточенно уставилась на кофейный узор. Прошла минута. Вдруг она побледнела и резким движением отодвинула блюдце.

– Что там?

– Хочешь – смотри.

Я придвинул чашку к себе. Всмотрелся.

– О! Там написана фамилия будущего президента!

– Не смешно, – строго сказала она. – Смотри лучше.

– Чей-то рот. Широко открыт. Кто-то кричит!

– Это женский рот.

– Ну и что? – Я внимательно взглянул ей в глаза. – Женщины кричат по разным причинам.

Она отвела глаза. Она по-прежнему была бледна.

– Пойдем отсюда, – вдруг сказала она.

– Я знаю хороший ресторанчик.

– Нет. Проводи меня домой.

– У меня машина.

– Тогда довези.

Мы вышли из кафе и пошли через набережную к моей старухе-«Ауди». Девушка молчала, зябко обхватив себя руками.

Я открыл перед ней дверцу и усадил в теплое авто, нагретое за день. Сел рядом с ней. Включил зажигание. В машине было темно.

– Дай мне сигарету, – глухо сказала она.

– Лучше я тебя поцелую.

Она не ответила.

Я повернулся к ней, погладил по щеке и поцеловал в губы. Она ответила на поцелуй. Затем обняла меня за шею правой рукой и стала целовать – сильно, страстно.

Когда кончилось дыхание, я оторвался от нее и хриплым голосом сказал:

– Говори, куда ехать.

* * *

Дом стоял на обрыве. Где-то там, внизу, грохотало море.

Мы въехали во двор. Каменный трехэтажный дом не светился ни одним окном.

Мы вышли из машины. Девушка взяла меня за руку и повлекла к ступенькам. Отворила мощную дубовую дверь. Мы вошли. Она не стала зажигать свет. В темноте дом казался огромным.

Я обнял ее. Тело было упругим и гладким. Я гладил ее и целовал – губы, шею, плечи. Я потерял голову.

– Подожди, – шептала она, – не спеши…

Я стал расстегивать пуговицы на ее костюмчике. Она была вся мягкая и податливая под льняной тканью. Лифчика не было. Моя рука коснулась ее прохладной груди.

– Ну не торопись же ты… – задыхаясь, говорила девушка.

Я нашарил «молнию» юбки. Стал дергать ее.

Она вдруг с силой ударила меня кулачками в грудь. Я отлетел.

Она залепила мне пощечину и неожиданно закричала:

– Не торопись, я тебе говорю!

И тут в доме вспыхнул свет. Яркий свет.

Инстинктивно я зажмурил глаза, а когда вновь открыл их, то увидел: моя пассия, раскрасневшаяся, наводит порядок в одежде. Ярчайшая люстра освещает огромный высокий зал. В зале пустынно. Потухший камин. А посреди – два кожаных кресла. Между ними – шахматный столик.

Дубовая лестница ведет на второй этаж.

А на верхней ступени стоит маленький человечек, весь в черном, и держит пистолет.

– С прибытием, – низким голосом сказал человечек и стал медленно спускаться по лестнице, держа меня на прицеле.

Он был маленького роста с огромной головой и огромной грудной клеткой. Туловище его было слегка скособочено. Одну ногу он приволакивал. Голубые водянистые глаза – ясные, умные, беспощадные глаза! – были устремлены прямо на меня.

– Добро пожаловать, – радушно осклабясь, говорил, спускаясь, человечек. – Рад видеть вас у нас в гостях. Меня зовут Юрий Юрьевич. А это, – он кивнул в сторону незнакомки, – моя жена.

Она стояла, закрыв глаза и прислонившись к дверному косяку. Лицо ее раскраснелось, дыхание никак не могло успокоиться.

– Ее зовут Ядвига, – продолжал калека, спустившись с лестницы. – Вы, впрочем, с ней уже, наверно, знакомы… А вас как величать?

– Павел.

– Вот и чудненько… Яденька, солнышко мое, возьми еще один пистолетик. А то парень крепкий, того гляди брыкаться начнет.

Моя прелесть беспрекословно оторвалась от стены, подошла к шахматному столику и достала из потайного ящичка пистолет.

– Ты на него направь, на него…

И опять прекрасная незнакомка выполнила команду монстра.

– Присядем, – молвил калека и сделал приглашающий жест в сторону кресел.

Я пожал плечами и уселся в одно из них. Юрий Юрьевич взгромоздился на другое.

Ядвига отошла к окну. Ее точеная фигурка была напряжена. Губы плотно сжаты. Однако пистолет в ее руках направлен точно на меня.

– А вы человек авантюрный, – молвил хозяин. – Ехать неизвестно с кем, в ночь, неизвестно куда…

Он укоризненно покачал своей огромной головой и противно захихикал.

– Ну, а раз уж вы сюда прибыли – придется вам… Тем паче вы, кажется, человек азартный… Играть любите? – Он строго вперился в меня своими жесткими глазами.

Я пожал плечами.

– Ну, любите – не любите, а придется. – Он опять захихикал. – Мы-то вот с Ядечкой играть о-очень любим… Это, знаете ли, не дает соскучиться – здесь, в этом доме… Дом большой, на горе… Море шумит… ветер воет… тоскливо… Верно я говорю?

Я промолчал.

– А игра у нас будет простая. Ты, Пашуня, человек, видно, интеллигентный. В шахматы играть умеешь… Так почему бы нам не сгонять партию?.. А?.. Скоротать вечерок?

Я пожал плечами:

– А почему не в дурака?

– Слишком случайная игра.

– В преферанс?

– Вдвоем неинтересно. А Ядька не умеет. Так что пусть будут шахматы.

– Воля ваша. Я к вам не напрашивался.

– Ты на Ядьку напрашивался. – Калека ухмыльнулся. – Вот и сыграем на Ядьку. Если выиграешь – получишь ее…

– А если ты выиграешь – ты ее получишь?

– Ха. Ха. Ха, – деревянно рассмеялся хозяин. – Ценю твой юмор. Но она и так моя. Поэтому, если я выиграю, я получу твою жизнь. Как тебе такие условия? Любовь или смерть – хорошие ставки… будоражат…

– А если я откажусь?

– Ну, – засмеялся он, – знаешь такое правило: отказавшемуся от игры засчитывается поражение… Яденька нам сейчас кофейку сварганит… Смотри, какая лапуля – хороший приз, а?

* * *

Рассказчик закурил.

– Ну, а что было дальше? – нетерпеливо спросил я.

– А я все думал, – усмехнулся Павел, – зачем это полковник Ходасевич включил в нашу опербригаду одних шахматистов… А я, учти, чемпион управления, кандидат в мастера…

– Ну, а если бы он оказался мастером?

Павел хитро улыбнулся и не ответил.

Тут из кухни вышла молодая Пашина жена, поставила перед нами чашки с кофе. Я заметил, сколь ласково она на секунду прикоснулась к его плечу.

И каким страстным взглядом проводил он ее точеную фигурку – стройную, как шахматный конек.

Смерть в запертой комнате

– Когда раздался выстрел, где вы находились? – Полковник сложил ручки на животе и вперил в меня испытующий взор.

– Внизу, в гостиной.

– Все вместе?

– Да.

– Сколько вас было?

– Четверо.

– Кто да кто?

– Ну, во-первых, Лора. Дочь покойника… То есть покойного… Блондинка. На вид лет двадцати трех. Томная. Капризная. Самовлюбленная…

– Тебя пригласили ради нее, и ты сразу влюбился, – утвердительно произнес полковник.

– Валерий Петрович! – воскликнул я укоризненно.

– Ладно, оставим… Еще кто был с вами в гостиной?

– Жорик, сын покойного хозяина. По-моему, изрядный шалопай. Высокий блондин лет тридцати. Он много пил – все подливал себе виски. Неразбавленный… Или надо говорить «неразбавленное»?..

Полковник не ответил, переспросил:

– Значит, у убитого осталось двое взрослых детей?

– Трое. Есть еще один сын, Илья. Он брат-близнец Жорика.

– Вот как? – Полковник поднял на полдюйма левую бровь.

– Но Илья на вечеринке не присутствовал. Он пребывал в командировке в Петербурге.

Валерий Петрович закурил – окутал себя и меня ядовитыми клубами дыма. Он признавал только ядреный болгарский «Опал» и все мои попытки перевести его на «буржуйские» сигареты отметал. Закашлялся и спросил:

– Говорят, покойный был богат?

– Говорят. Миллиона три-четыре у него точно имелось. Долларов, конечно.

– Нам бы такие деньжищи, а, Пашуня?

– Не помешали бы.

– А кто наследник?

– Завещания, насколько я знаю, он не оставил. Жена его давно умерла. Значит, деньги пойдут детям. Плюс им же отпишут особняк. И квартиру на Большой Дмитровке… А вот его фирма… Номинально-то, конечно, его доля в компании тоже принадлежит детям… А вот фактически, как показывает практика, она, скорей всего, отойдет к его партнеру.

– Партнеру… – протянул полковник Ходасевич. – Партнеру… Он ведь, кажется, тоже присутствовал в особняке?

– Да, – вздохнул я. – И он тоже. Иван Баргузинов. Брутальный мужчина. Такой, знаете ли, крепыш-боровичок. Нос перебит в трех местах, уши приплюснуты, рожа уголовничья. Посмотришь на него – бандит бандитом. А начнет говорить – слушаешь и понимаешь: а ведь умно! Умный, черт возьми, мужик!

– Так. Значит, Баргузинов тоже был заинтересован в смерти хозяина, этот твой умник с рожей бандита… Итого подозреваемых трое?

– Трое. Плюс я.

– Тебя, Паша Синичкин, мы отметаем. У тебя нет мотива.

– Мы-то с вами, Валерий Петрович, отметаем. А вот милиция пока не отметает.

– А как ты вообще на той даче оказался? Вроде бы «новые русские» – совсем не компания для частного детектива?

– Хозяин квартиру купил в нашем подъезде. И джип свой парковал во дворе рядом с моей «восьмерочкой». Так, слово за слово, и познакомились. Потом выпили. Ну, а потом он пригласил меня в свой охотничий домик. Я и не думал, что «домик» окажется трехэтажным домом, а в нем в тот вечер вдобавок соберутся его детки плюс партнер…

– Кроме них, больше в особняке никого не было? Слуги? Садовники, гувернантки, экономки?

– Нет, – твердо сказал я, а потом поправился: – Я, во всяком случае, никого не видел. И ничьего присутствия не слышал.

Полковник загасил сигарету. Мы сидели на его кухне и накурили уже изрядно.

– Расскажи мне теперь, Пашенька, – продолжил Валерий Петрович, – по возможности очень детально, что вы делали после того, как прозвучал выстрел… Первое: все ли гости в момент выстрела находились в поле твоего зрения?

– Да. Жорик, Баргузинов и я сидели в гостиной за столом. Говорили об автомобилях… Жорик еще, помнится, сказал, что у него принцип: никогда не садиться за руль выпивши… Лора стояла у камина. Тоже прихлебывала из бокала, ворошила кочергой угли…

– И отсвет огня падал на ее прекрасное лицо… – усмешливо продолжил Валерий Петрович. – Ну, хорошо… Итак, хозяин находился наверху, в своем кабинете…

– Он сказал, что оставит нас ненадолго, ему надо просмотреть счета. А Лора, когда тот вышел, добавила, что для отца это привычка, почти обряд: каждый вечер он хотя бы полчаса работает у себя в кабинете над документами…

– Далее сверху раздался выстрел. И?..

– Лора вздрогнула, подняла голову. Спросила: «Папа?» Жорик побледнел. Чуть не выронил стакан с виски. Баргузинов вскочил.

– И вы бросились на второй этаж…

– Да. Я бежал впереди.

– Это хорошо.

– Дверь в кабинет хозяина оказалась запертой. Я спросил: «Где ключ?» Жорик сказал: «Ключа нет. Она закрыта изнутри. Там задвижка…» Мы стали стучать в дверь. Лора кричала: «Папа, папа!» Никто не отзывался…

– Вы все четверо находились вместе? У двери?

– Да.

– Хорошо. Дальше.

– Хозяин не открывал. Тогда мы решили ломать дверь. Мы с Баргузиновым – раз, два, взяли! – в несколько приемов вышибли задвижку…

– Дверь действительно была закрыта изнутри? Ты убедился?

– Да. Абсолютно точно.

– А окна?

– Тоже. Я проверил. Все окна в комнате были заперты изнутри…

– Продолжай: вы ворвались в кабинет – и что ты увидел?

– Опрокинутое кресло. Хозяина. Он лежал на полу в луже крови. В руке он сжимал пистолет. «Папа застрелился», – пробормотал Жорик… Лора закричала…

– Но беда в том, – перебил меня полковник, – что экспертиза показала: это не самоубийство. Пуля вошла в голову со стороны затылка. Вошла под таким углом, что хозяин просто физически не мог сам себя застрелить…

– Поэтому и я, и милиция в тупике. Комната-то была заперта изнутри…

– Ох уж мне эти убийства в закрытой комнате! – воскликнул Валерий Петрович. – Много же их было!.. Да вся история детектива – как литературного жанра, я имею в виду, – с них началась… Помнишь «Убийство на улице Морг» Эдгара По?.. Сколько лет прошло, а авторы до сих пор нет-нет да подбрасывают нам эту запертую комнату… Внутри труп, и никто не входил, не выходил…

Валерий Петрович, бывший полковник КГБ, уже почти десять лет пребывал на пенсии: он ушел из конторы в знак протеста против реформ в девяносто первом году. Однако связей с родным ведомством не порывал и временами помогал мне с наиболее трудными расследованиями. Правда, ради этого из квартиры толстяк не выходил. Он вообще выбирался из нее только на рынок и по магазинам. Сидел дома, готовил пищу для себя, любимого, и редких (вроде меня) гостей. Читал детективы и смотрел видеофильмы-боевики. Кое-кто из наших общих знакомых поговоривал, что экс-полковник составляет для коллег с Лубянки книжные и киношные обзоры преступлений и шпионских методов, которые, как известно, прежде чем появиться в жизни, обязательно бывают описаны в детективах и боевиках.

– Да, убийство в запертой комнате… – мечтательно вздохнул Валерий Петрович. – Коренная и самая интересная проблема детектива, как писал Борхес в конце тридцатых годов… Эдгар По… Затем Гастон Леру «Тайна желтой комнаты»… А какой изящной оказывается разгадка у Джона Диксона Карра в его романе «Три гроба»! Там человека в закрытой изнутри комнате убили на самом деле не в ней, а раньше… Его ранили, он из последних сил дотащился до дома, заперся и помер… В последнее время, жаль, авторы измельчали… У Эда Макбейна, например, проблема запертой изнутри комнаты решается с помощью деревянного клина, который на самом деле вбит в дверную щель снаружи… Как плоско, как примитивно!.. Ты, кстати, проверил: ничего подобного в твоем случае не было?

– Проверил. Никаких следов, никакого клина. Защелка в самом деле была заперта изнутри.

– Да… – словно бы не услышал меня полковник. – Нет уже той фантазии, того полета… Современные авторы вообще несут околесицу, – продолжал свои литературоведческие изыскания полковник. – Эта нынешняя писательница, дамочка… Как ее… Виктория Платова, что ли… Она вообще утверждает: людей в наглухо запертой комнате убивала, оказывается… картина!.. Вообразите себе, картина!.. Полотно, видите ли, убийца покрывал ядовитыми красками – они испарялись и отравляли хозяина… Надо заметить, что, во-первых, подобных ядов в природе не существует, а во-вторых, писательница нарушает один из основополагающих принципов «конвенции детективных писателей», которую предлагала принять еще великая Агата Кристи: убийство не должно совершаться при помощи неизвестных науке ядов!.. Эх, молодость-молодость… Пойдем дальше. Другие современные авторы – как их там звать?.. Соавторы, брат с сестрой… Нет, не припомню… А романчик называется претенциозно: «Звезды падают вверх». Там тоже находят труп в наглухо запертой комнате… Но в конце книги выясняется, что труп на самом деле был вовсе даже не труп, а всего-навсего инсценировка убийства… Инсценировка – ради того, чтобы поймать американского шпиона… Эк навертели!.. Каково, а?.. Кстати, в твоем случае инсценировки не было?

– Никак нет. Я своими глазами видел кровь и собственноручно слушал пульс. Пульс не прощупывался.

– Впрочем, мы отвлеклись, – сказал полковник, и я вздохнул с облегчением: литературоведческие изыскания, слава богу, закончились. – Расскажи-ка мне как можно более детально, что каждый из троих подозреваемых делал сразу же после того, как вы увидели труп.

– Лоре стало плохо. Она выскочила из комнаты. Жорик пробормотал: «Пойду помогу ей» – и тоже вышел. А Баргузинов сказал, что идет звонить в милицию. И тоже вышел из комнаты. Я остался один рядом с трупом… Затем Баргузинов крикнул снизу: телефон, мол, не работает. И тут же раздался дикий крик Лоры. Она кричала откуда-то из ванной, расположенной здесь же, на втором этаже. Я бросился к ней на помощь. И в этот момент во всем доме погас свет.

– Значит, сначала крик, а потом погас свет? – уточнил полковник.

– Да… Но свет зажегся через пару минут…

– И какова была диспозиция? Кто где в этот момент находился? Поточнее, пожалуйста!

– Баргузинов находился внизу, в гостиной, возле телефона. Жорик был на втором этаже, возле распределительного щитка. Он сказал, что порой в доме выбивает пробки, но он уже все починил. А Лора пребывала в ванной. Вся заплаканная, а на лице у нее красовался фингал. Она потом сказала, что кричала оттого, что поскользнулась и ударилась о край ванны.

– А где ты находился в тот момент, когда зажегся свет? – хмурясь, спросил полковник.

– В коридоре на втором этаже. По пути к ванной.

– В коридоре… – задумчиво протянул Валерий Петрович. – Ну, а что было дальше?

– Так как телефон не работал, надо было ехать за милицией…

– Неужели ни у кого из твоих «крутых» друзей не имелось мобильника?

– Так ведь дело происходило под Киржачом, во Владимирской области, – глушь такая, что ни один мобильник не берет…

– И кто в итоге поехал за мильтонами?

– Жорик. У него у единственного была доверенность на папанин джип.

– Хм… А скажи, пожалуйста, джип стоял в гараже?

– Да.

– Гараж там расположен отдельно от дома или же находится внутри его?

– Внутри. В самом низу, под гостиной, на цокольном этаже. Туда ведет отдельная черная лестница.

– Пашуня, а ты вообще-то осматривал ту комнату, где произошло убийство?

– Конечно, осматривал.

– Что ты там видел?

– Ни камина, ни дымохода в комнате не имелось. Книжные полки. Стол. На столе – компьютер. Шкаф для одежды. Большой кожаный диван…

– А в какой момент ты осматривал комнату: до того, как погас свет, или после?

– Ну, запоры на окнах я успел посмотреть до. Они были закрыты. Все остальное я осмотрел после. Никого из посторонних в комнате, естественно, не оказалось. И, кстати, никаких не появилось следов на снегу, внизу под окном… Так что, если допустить, что имелся посторонний преступник, он все равно не мог выпрыгнуть из окна, пока не было света…

– А выяснилось, почему не работал телефон?

– Да. Потом установили, что случилась авария на линии. Обрыв проводов. В паре километров от особняка…

– Вот как? – переспросил толстяк полковник и поднял на полдюйма левую бровь. Затем он замолчал, закурил, и по его пыхтению и полуприкрытым глазам я понял, что он начал мыслительный процесс. Я украдкой взглянул на часы.

Ровно через пятнадцать секунд Валерий Петрович открыл глаза и изрек:

– Звони следователю, ведущему это дело. Пусть выписывает ордер на арест… – Полковник помедлил.

– Вы уверены? – переспросил я.

– Абсолютно, – пыхнул вонючим дымом полковник. – Картина вырисовывается следующая. Убить своего отца братья-близнецы Жорик и Илья сговорились давно. Оба шалопаи, пьяницы, игроки. Не давало им покоя батино наследство… Отец, видать, о чем-то догадывался – недаром на эту семейную встречу он пригласил тебя, частного детектива. Думал, верно, что ты его сможешь в случае чего защитить…

– Но я не успел…

– Да, преступники тебя опередили. Илья отсутствовал в особняке под видом командировки в Питер. Однако на самом деле он никуда не уехал. Сначала на расстоянии пары километров от особняка он повредил телефонную линию. Затем еще до вашего приезда проник в дом и спрятался в кабинете отца. Может быть, в шкафу. Может, за шторой или под диваном. Когда папаня по своей ежевечерней привычке поднялся наверх, Илья незаметно вышел из своего убежища и выстрелил отцу в голову. Затем вложил пистолет тому в руку. И снова скрылся в шкафу.

– Рискованно, – заметил я.

– Но ведь преступника страховал другой брат, Жорик. Когда вы ворвались в комнату и увидели труп, его главной задачей стало – увести вас из нее. И как можно скорее. Не дать тебе как следует осмотреть место преступления. Ему повезло – в том смысле, что сестра Лора почувствовала себя плохо и у него появился отличный предлог для того, чтобы выскочить вслед за ней из комнаты… Баргузинов – бизнесмен, предприниматель, человек действия! – бросился вниз к телефону. Рядом с трупом оставался только ты. Тебя Жорик решил выманить из кабинета женским криком… – Полковник усмехнулся. – Всем вокруг видно, что ты, Паша, настоящий джентльмен. Всегда готов прийти на выручку даме. Вот Жорик в ванной и заехал Лоре по скуле. Она закричала, ты кинулся на помощь…

– Вы думаете, она была с братьями в сговоре? – перебил я.

– Наверно, нет, – поморщился Валерий Петрович. – Но не станет ведь женщина признаваться полузнакомому мужчине – тебе то есть, – что ее ударил по лицу родной брат. К тому же ты тогда потребовал бы у Жорика объяснений, а Лора, наверно, после того удара уже стала о чем-то догадываться… Но братские чувства – это святое… Поэтому тебе, постороннему, да еще сыщику, она сказала, что поскользнулась и ударилась о ванну… Ну, а дальше события развивались так…

– Я понял! – перебил я полковника. – Я все понял!.. Жорик ударил Лору, выскочил из ванной, бросился к электрощитку и отключил свет. Потом он тихонечко спустился по черной лестнице вниз, в гараж, и спрятался там – наверное, в отцовском джипе. Второй брат, убийца Илья, после того, как он замочил своего предка, а мы прибежали наверх в кабинет, скорее всего, прятался в платяном шкафу – он такой огромный, что слона спрячешь… Затем, когда все разбежались и погас свет, он, пользуясь темнотой и моим отсутствием, покинул свое убежище… В темноте Илья направился к электрощитку. Затем включил свет. Одет он был точно так же, как брат. И похож он на него как две капли воды, так что никто не заметил, что теперь с нами уже не Жорик, а Илья… А потом Илья – которого мы принимали за Жорика – вызвался поехать за милицией. Хотя Жорик только что, перед самым убийством, говорил нам, что никогда не садится за руль пьяным!.. Но Илья, в отличие от Жорика, и не был пьян!.. Он спустился вниз в гараж, сел в папанин джип и уехал. Уехал вместе со спрятавшимся в машине Жориком. Уехал не только для того, чтобы, как он говорил, вызвать милицию, но, главное, чтобы вывезти из особняка Жорика. Он высадил брата на ближайшей станции электрички, а сам вместе с ментами вернулся в особняк…

– Удовлетворительно, – пробормотал полковник. – Вот видишь, ты тоже умеешь логически мыслить. – Усмехнулся и добавил: – После того, как тебе подскажут отгадку…

Обрубить хвост

Дама, вошедшая в мое сыскное агентство, являлась идеальным клиентом: она была богата, растерянна и взволнованна.

О богатстве свидетельствовал бриллиантовый гарнитур из трех предметов – кольца, кулона и серег. О растерянности – ее наспех наложенный макияж. О взволнованности – быстрая, задыхающаяся речь:

– Это детективное агентство «Павел»?

Я поклонился:

– Павел Синичкин, к вашим услугам.

– Вы должны помочь мне! Я не постою за расходами. Очень прошу. Пожалуйста!

– Слушаю вас внимательнейшим образом… – размеренно, дабы успокоить потенциальную клиентку, произнес я. Затем крикнул, чтобы за перегородкой меня расслышала Римка, моя секретарша и единственный помощник:

– Два кофе!

– Нет-нет! – испуганно проговорила дама. – Никакого кофе!.. – И добавила: – У меня всего несколько минут…

– Кофе отменяется! – прокричал я Римке и навострил ручку.

– Не надо, не надо ничего записывать!.. Все очень легко! Вы и так запомните…

– Слушаю.

– Дело самое банальное… Понимаете, мой супруг ужасно ревнив… Страшно, патологически ревнив… И он устроил за мной слежку…

– У него есть основания для ревности? – Я взглянул ей прямо в глаза.

– Боюсь, что да. – Она ответила мне столь же твердым взглядом.

– А что вы от меня хотите?.. – усмехнулся я. – Организовать слежку за ним?

– Нет-нет, – торопливо сказала она. – Дело в другом… Я… Я попросила бы вас помочь оторваться от его слежки… У меня… У меня уже назначена встреча с другим человеком… Я не могу – да и не хотела бы! – перенести или отменить ее… Поэтому я прошу вас: помогите мне сбежать… Сбежать так, чтоб мужнины сыщики ничего не заметили… Чтобы они думали, что я нахожусь дома… Я заплачу вам… Тысячи долларов, надеюсь, хватит?..

– Когда состоится ваша встреча?

– Послезавтра.

– Где?

– Вы беретесь помочь мне?

– Да. Берусь.

– Тогда я скажу это завтра, ладно? Я заеду к вам сюда же буквально на несколько минут. А вы за это время сможете организовать все, чтобы – как это называется? – «обрубить хвост»?

– Люди, следящие за вами, знают, что вы пришли ко мне?

Она пожала плечами:

– Ну, они знают, что я вошла в это здание. Но в нем, кроме вашей, еще штук тридцать контор… Мало ли в чей офис я приехала…

– О’кей… Ваш адрес?

– Металлургическая, тридцать, квартира шесть… Второй подъезд…

– Вы работаете?

– Да.

– Где?

– В одном… В одном учреждении…

– Как оно называется? Где находится?

– Ах, ну какая разница! – Дама потеряла терпение. – Сегодня четверг, завтра пятница, послезавтра суббота… Встреча произойдет послезавтра… После этого мы с вами расстанемся… Надеюсь, навсегда… Зачем вам знать, где я работаю? Не понимаю!. Я же ясно сказала: моя встреча состоится в выходной… Вот, прошу вас, возьмите аванс, а мне, извините, пора идти… – Она положила на мой стол пять стодолларовых купюр и резко встала: – Мое свидание – в субботу, в четырнадцать ноль-ноль… А я заеду к вам сюда завтра. Надеюсь, все будет готово?

– Не извольте беспокоиться, – слегка саркастически пробормотал я.

* * *

Не знаю, кем был муж у моей клиентки, но слежка за ней велась добротно. Даже слишком добротно.

Одна «девятка» с тонированными стеклами болталась метрах в двадцати от ее подъезда. Внутри машины явно кто-то сидел. Под окнами клиентши (они выходили на противоположную от подъезда сторону) назойливо маячила какая-то личность. К тому же поблизости торчал фургон, весь облепленный рекламой «Бленд-а-меда», «Хэд энд Шолдерса», «Аса» и «Тайда». Возможно, внутри пряталась тетя Ася, но зачем тогда в машине затемнили стекла?

Я вошел в подъезд клиентки (она проживала в панельной девятиэтажке), поднялся на последний этаж. Дверь на чердак была закрыта на замок. Я поработал отмычкой и вскрыл его. Проверил: дверца легко открывалась. Я замаскировал следы своего взлома.

Затем спустился вниз, вышел на улицу и посетил крайний подъезд того же дома. Меня надежно укрывали телогрейка и чемоданчик с инструментами. Вылитый сантехник. А сантехников никто никогда не замечает – до тех пор, пока не начинает течь унитаз.

В подъезде я опять поднялся на самый верх и проделал аналогичную операцию. Заглянул на чердак. Осмотрелся. Кажется, ничто не помешает нам с клиентшей совершить небольшую прогулку а-ля Малыш и Карлсон. Будем надеяться, что бдительные жильцы не успеют до субботы заметить следов взлома. Ну, а если заметят – на всякий случай «на дело» снова захвачу с собой отмычки.

* * *

Дама снова появилась у меня в офисе в пятницу.

– Вы готовы? – с порога спросила она.

– Я – да. А вы?

– А мне-то как готовиться?

– Изменить внешность. Надеть парик, очки, шарф… Ну, вам, женщинам, видней… И еще. Куда конкретно мы едем?

– Это имеет значение?

– Имеет. Надо же мне рассчитать время…

Она секунду поколебалась.

– У меня встреча в четырнадцать ноль-ноль на стрелке Москвы-реки. У памятника Петру.

– Тогда я заеду за вами ровно в тринадцать, – сказал я. – Пожалуйста, соберитесь к моему приезду. Задерните шторы. Приготовьте еще пятьсот баксов. Без пяти час откройте входную дверь, чтобы я не трезвонил. Оставьте включенным телевизор. И ни о чем со мной не говорите.

– Вы думаете, он прослушивает квартиру? – нервно спросила она.

– Всякое бывает… – уклончиво ответил я.

– Мерзавец! – резко проговорила она. Полагаю, клиентка имела в виду мужа. Круто повернулась, бросила: – До завтра! – и стремительно покинула мой офис.

…В тот день, в пятницу, я совершил еще несколько звонков и к вечеру понял, что к завтрашнему приключению я вполне готов. Не такая уж тяжкая работа ради тысячи американских долларов.

* * *

Мы разыграли все как по нотам. В тринадцать ноль-ноль я вошел в квартиру клиентки. Дверь была предусмотрительно открыта. Она ждала меня. В руках она держала увесистую дамскую сумку. Я с трудом узнал даму. Впрочем, не думаю, чтобы в таком прикиде ее смог бы идентифицировать муж или даже любовник. Она надела рыжий парик, огромные очки, замоталась шарфом. Я на секунду позавидовал ее возлюбленному. Ради него ей было не жаль уродовать себя. И тратить тысячу долларов на оплату моих услуг.

Мы тихо покинули квартиру и поднялись на последний этаж. Я первым взобрался по лесенке, ведущей на чердак. Замок на дверце был по-прежнему открыт.

Жильцы и местный участковый не прошли мой тест на бдительность.

Я распахнул дверь на чердак. Женщина стояла внизу у лесенки. Я прошептал:

– Давайте сумку. – Она замешкалась. – Давайте, вам же будет удобней! – поторопил я.

Она протянула мне свою нелегкую сумку. Я влез на чердак. Клиентка начала подниматься по лесенке вслед за мной. В этот момент от моего неловкого движения чердачная дверца упала и захлопнулась перед самым ее носом. Я остался один в темноте чердака и на всякий случай наступил на дверцу сверху.

Я быстро осмотрел на ощупь содержимое сумки. Нашел там то, что думал найти. Сошел с дверцы. Распахнул ее. Помог клиентке влезть на чердак.

– Ну и медведь же вы, – злобно прошептала она.

– Сорри, – так же шепотом отвечал я.

Мы очутились внутри пыльного и темного чердака. Сюда выходили лифтовые моторы. Парочка из них ревела. Вращались огромные колеса. Я взял клиентшу за руку. Мы побежали к крайнему подъезду.

– Осторожней, не испачкайтесь, кругом пылища! – бросил я.

Я заботился не только о ее красоте. Не нужно, чтобы она выглядела подозрительно, когда мы будем покидать дом.

Дверца, ведущая с чердака в крайний подъезд, также оставалась незапертой. Я с натугой распахнул ее. Пропустил вперед даму. Вылез сам и захлопнул дверку.

Спустя три минуты мы уже выходили из чужого подъезда. Рядом была припаркована моя «восьмерочка» с усиленным движком. Мы забрались внутрь авто. Я завел мотор и медленно, без суеты отъехал.

Когда мы выехали на улицу, я посмотрел в зеркало заднего вида. Погони не наблюдалось.

* * *

Я ехал к месту встречи кружным путем. Пару раз на всякий случай проскакивал на желтый. Никакой слежки не заметил. Кажется, условия контракта мной были выполнены.

Без пяти два я припарковал свою «восьмерку» ровно в том месте, где пожелала клиентша: на стрелке Москвы-реки, рядом с чугунным звероподобным Петром. В полуоткрытые окна машины свистел холодный ветер. На секунду показалось, что рядом раскинулось море, и, значит, Петр недаром стоит здесь у штурвала железного корабля.

Вокруг не было ни души. Окрестности чугунного чудища – вообще самое безлюдное место в Москве.

– Где же ваш друг? – спросил я клиентшу.

– Он скоро подъедет, – пробормотала она. – Я выйду…

– Прикажете получить оставшиеся пятьсот? – повернулся я к клиентше.

– Да-да, сейчас… – проговорила она и полезла в сумку.

Я на секунду расслабился. «Быстро и легко зарабатывают частные детективы штуку баксов, – подумалось мне. – Так бы каждый день».

Когда я снова повернул голову к клиентше, мне в лицо смотрело дуло пистолета.

– Спасибо тебе, Паша, – сквозь зубы проговорила она. – А теперь руки положи на руль. Ключ оставь в зажигании. Медленно вылезай и отойди на пять метров.

Я послушно положил руки на руль и проговорил, глядя в пространство:

– Грабеж. Незаконное хранение огнестрельного оружия. По совокупности – лет восемь.

– Заткнись и выходи.

Я пожал плечами и вышел. Отошел от машины на требуемое расстояние.

Она, продолжая держать меня на мушке, перебралась на водительское кресло. Захлопнула дверцу машины.

Взревел мотор. Моя «восьмерка» сорвалась с места.

«Интересно, – подумал я, – выстрелила бы она, если б я заартачился?» Мой вопрос имел чисто теоретическое значение. Обойма ее пистолета лежала у меня во внутреннем кармане куртки.

Моя «восьмерочка», ведомая преступницей, удалялась по набережной в сторону Крымского моста. Я смотрел ей вслед. Отчего-то у меня было предчувствие, что я скоро снова увижу ее.

* * *

Предчувствие меня не обмануло. Назавтра я сидел в баре за коктейлем «Б-52». Могу же я расслабиться в воскресенье. У телевизора над стойкой был выключен звук. Шли криминальные новости. Вдруг на экране явилась моя машина. Ее бы я узнал из миллиарда. Моя «восьмерочка» стояла в каком-то лесочке. Неподалеку был припаркован «Форд Торос» с дипломатическими номерами. Съемка велась скрытой камерой. Изображение было черно-белым. Вот дверь моей машинки распахнулась. Из нее вышла клиентка. «Восьмерочку» мою она, стерва, не закрыла и быстро пошла – почти побежала – к «Форду». Подошла. Взялась за дверцу. И вдруг откуда ни возьмись набежали спортивные ребята в штатском, заломили ей руки, окружили плотным кольцом… На экране появился титр: «Оперативная съемка ФСБ».

* * *

Вытащить в ресторан моего старшего товарища, полковника Ходасевича, мне стоило огромных трудов. Весит Валерий Петрович центнер с толстым хвостиком и потому вообще не любит выходить из дому. Но… как бы вы на моем месте поступили с теми пятьюстами долларами, что вручила мне хитрая клиентка? Сдавать их как улику? Глупо… А покупать что-то на эти деньги тоже не хотелось. Обновка будет все время напоминать мне, как хрупкая женщина, причем под угрозой пистолета, угнала моего любимого железного коня… Так что оставалось одно: пропить эти баксы в компании хорошего человека.

Наш обед с Валерием Петровичем (мы отправились в трактир «Черная кошка») удался. Полковник Ходасевич покушать любил, и я видел, что огромная свиная нога с горой гречневой каши пришлась ему по вкусу. Между делом мы распили бутылочку недешевого красного бордо, и языки у нас обоих развязались.

– Ну и когда ты догадался? – покровительственно спросил меня полковник Ходасевич, когда принесли кофе.

Полковником КГБ Ходасевич был в прошлой жизни. Он уже давно на пенсии. Но кагэбэшники, как известно, никогда не порывают всех ниточек, связывающих их с родным ведомством. А мы давно работаем с полковником в одной упряжке. Я поставляю ему информацию о мерзавцах, интересных его конторе, а он временами снабжает меня всякими разными сведениями, полезными моим клиентам.

– Я заподозрил, что дело нечисто, – сказал я, – когда увидел, что она живет в панельной девятиэтажке. И когда заметил, как плотно ее пасут. Шутка ли – на двух машинах плюс пара человек на своих двоих… Да еще и телефон прослушивают… Почему же (подумал я) ее муж-бизнесмен тратится не на нормальную квартиру, а на такую мощную слежку?..

Полковник поощрительно покивал мне. Я продолжил:

– Тем же вечером я навел по своим каналам справки об этой семье. Знакомые в налоговой инспекции мне сказали, что муж ее и в самом деле числился бизнесменом, да вот только в годовом балансе его фирмы значатся сплошные нули. А по информации из пенсионного фонда, в его компании зарегистрировано только два сотрудника, и их суммарный пенсионный взнос за год составляет ноль рублей ноль копеек… С такими доходами, подумал я, не то что за женой – за котом не уследишь!

– Приемлемо… – скупо, в духе Ниро Вульфа, похвалил меня полковник.

– А потом я позвонил в другое место, – улыбнулся я в ответ, – и выяснил, что моя клиентка служит, оказывается, в Институте ядерных исследований. Заведует лабораторией… Допуск у нее – вплоть до работ «особой важности». Вот почему она не хотела говорить, где работает. И от кофе все время отказывалась – наверное, не желала, чтоб ее увидела моя секретарша… Ну, а когда все это сложилось, тогда уж мне пришлось позвонить вам, Валерий Петрович…

Полковник, запихнув в себя огромный кусок шоколадного торта, проговорил с набитым ртом:

– А хаха ты хахапался с хихтолетом?

Я понял его вопрос как: «А когда ты разобрался с пистолетом?» – и пожал плечами.

– На чердаке. Я как бы нечаянно захлопнул перед ней дверцу и, пока она торчала там, внизу, обшарил сумку… Честно говоря, в тот момент я думал, что напрасно перестраховываюсь. Но, слава богу, проверил и успел ее пушечку разрядить… Вдруг со страху она б и выстрелила?.. Кстати, обойму мне сдавать?

Ходасевич благодушно махнул рукой: оставь, мол, свой трофей себе.

– Но что-то дамочка пошла вразнос… – продолжил я, прихлебывая кофеек. – Видать, земля горела под ее ногами. План, как она уйдет за кордон, был у них, похоже, подготовлен заранее. И встреча с теми, кто ее собирался вывозить, тоже была назначена давно. Вот только от «комитетской» слежки ей одной, без помощников, оторваться было б невозможно. Она меня и выбрала – чтоб я помог ей втемную…

– Чем же именно ты ей приглянулся? – спросил полковник. – Мало ли в Москве охранных агентств.

– Все дело в моих арендодателях, – усмехнулся я. – Я снимаю офис в институте «Атомэнергопроект». А в этой конторе она запросто могла бывать по службе. И безо всяких подозрений… Ну, а приехав в наше здание, по пути заскочила ко мне…

Полковник Ходасевич улыбнулся:

– Вот что значит снимать офис где попало…

– Скажите, Валерий Петрович, – поинтересовался я, – а на кого она работала? На американцев? На немцев? На англичан?

– А тебе не все равно? – благодушно проговорил толстяк.

– Конечно, не все равно! Должен же я знать, кто платит сегодня за обед. Чей, так сказать, налогоплательщик…

– Главное – не наш, – благодушно усмехнулся сытый полковник.

Ключ

Римка не опоздала, и я сразу понял: что-то случилось.

Не было и десяти, когда она ворвалась в нашу детективную контору. Я был здесь одновременно хозяином, аналитиком, стратегом и филером. Она – автоответчиком, делопроизводителем и кофеваром (интим не предлагать!).

У меня сразу появилось предчувствие: ей понадобятся мои профессиональные услуги.

Доктора обычно не лечат своих близких. Но своих медсестер они, говорят, оперируют с особенным удовольствием.

– Садись, милая, – вздохнул я.

И указал Римке на стул для клиентов.

* * *

Римма – смелая девушка. Она пытается водить машину: папину «Волгу»-пикап. Однако она по-женски предусмотрительна. И сегодня, собравшись первый раз в жизни прибыть на службу на собственном авто, она выехала из гаража в восемь ноль-ноль – притом что раньше десяти я ее в конторе никогда не жду, а ехать ей предстояло от Павелецкой до Рязанского проспекта.

Римка – ненормальная девушка. Когда она проезжала мимо здания «Русского национального банка» на Смоленке (интересно, как ее туда занесло?), она увидела голосовавшего незнакомца и остановилась. Спросила, куда ему ехать. Он ответил: в Кузьминки. Ей было по пути, и она поинтересовалась, сколько он заплатит? Мужчина посулил сто рублей.

– И ты его посадила?!

– Да! В том-то и дело! Посадила!

Неизвестно, сколько раз Римка глохла на светофорах и сколько раз при этом попутчик помянул ее и свою матушку, но в полдесятого они доковыляли к пятиэтажной хрущобе где-то на улице Юных Ленинцев.

Незнакомец расплатился с Римкой. Вышел из машины. Вошел в подъезд.

Тут Римка обратила внимание, что попутчик позабыл в машине свою борсетку. Она схватила ее и приоткрыла дверцу, чтобы броситься вслед за незнакомцем, но тут в подъезде раздались выстрелы!

Я хотел съехидничать, что это, наверно, стрелял ее глушитель, но, глянув на Римкино лицо, осекся.

Выстрелов было два. Один и сразу – другой.

Римка, не будь дурой, мгновенно завела машину и дала газ. На удивление, и то и другое удалось ей с первого раза.

– Из подъезда кто-то выходил?

– Не видела. Нет. Точно нет.

– А в зеркало заднего вида не заметила?

Римка посмотрела на меня с немым укором. Я пробормотал:

– В самом деле, какое там зеркало…

– Я сразу сюда.

– Ну и правильно. Борсетка у тебя?

– Да.

– Давай.

Она достала из своей объемистой сумочки кожаную мужскую борсетку.

Я вывалил ее содержимое на стол.

На столе оказались: связка ключей, портмоне, сигареты «Парламент» и зажигалка «Ронсон» из желтого металла. Я раскрыл портмоне. В нем помещались: техпаспорт на автомобиль «Сааб»-9–5 (не больше, но и не меньше) и права на имя Курбатова Олега Евгеньевича. С фотографии на правах на меня смотрел волоокий красавец испанского типа. Я понял, отчего остановилась Римка: такие мужчины были как раз в ее духе. Вопрос, как она, с ее-то водительским опытом, сумела из-за руля различить его латиноамериканский шарм, я отнес на счет непознаваемой женской натуры.

Кроме того, в бумажнике господина Курбатова имелось три с небольшим тысячи рублей и семьсот пятьдесят два доллара, в том числе редкая двухдолларовая купюра, а также кредитная карта «Русского национального банка» (как это ни прискорбно, пин-код нигде – для памяти – господин Курбатов не записал).

Вот, собственно, и все. Весьма стандартный набор для владельца кожаной мужской сумочки.

Однако было и кое-что нестандартное.

Когда я тщательно обследовал сумочку, то в потаенном отделении обнаружил еще один ключ. Точнее – ключик.

Отчего-то он лежал отдельно от связки.

* * *

Следующий час был у меня заполнен до отказа.

Первым делом я сунул в наш сейф три с небольшим тысячи рублей и семьсот пятьдесят долларов.

Затем собственноручно налил Римке крепкого сладкого чаю с тремя ложечками коньяка. Кружка в ее руках не тряслась, из чего я сделал вывод, что душевное потрясение она уже переварила.

Потом я позвонил своему другу, оперу Сане Перепелкину из нашего района. Саня, как ни странно, оказался на месте. После серии наводящих вопросов он сообщил мне, что сегодня в 9.35 утра в подъезде дома 152 по улице Юных Ленинцев двумя выстрелами был убит проживающий в этом подъезде гражданин Курбатов О.Е., 1961 года рождения. Второй выстрел был произведен с близкого расстояния в голову. Преступники с места «заказухи» скрылись.

Мне оставалось надеяться, что план «Перехват», введенный, как водится, в действие, не засек Римкину «Волгу»-пикап, дернувшую с места преступления ровно через семь секунд после выстрелов…

В 11.15 я оставил офис на Римку и выехал на своей «восьмерке» в город.

Сумочку убитого вместе с ключами, документами и двухдолларовой купюрой я бросил в мусорный ящик за восемнадцать кварталов от офиса.

Ключик оставил у себя.

* * *

Я вернулся в офис в 14.30.

Римка вновь пребывала в ажитации.

Оказывается, только что об убийстве передали по НТВ.

– Представляешь! – воскликнула Римка. – Он, этот мой Курбатов, при советской власти был кагэбэшником! И возил, говорят, золото партии на Запад!

– Ну, а сейчас он кто? – как можно равнодушнее спросил я.

– Не знаю. Никто.

– Вот именно – уже никто. И нам он тоже никто. И ты его никогда не видела. Ни-ког-да. Ясно?

– Ясно…

Первый раз мне позвонили в 15.10.

– Твоя баба возила тело, – утвердительно сказал мрачный голос.

– Допустим, – ответил я.

– Ключ у тебя?

– А что я буду иметь?

– Мы тебе яйца не отрежем – вот что.

– До свиданья.

– Пятьсот «зеленью».

– Пять тысяч.

– Штукой подавишься.

– Пять пятьсот.

– Четыре.

– Ладно. У входа в Центральный телеграф. В шестнадцать тридцать. Я в черной водолазке, сером пиджаке. Под пиджаком кобура. Разрешение на ношение имеется.

– Пшел ты!

Насколько я знаю эту публику, крутить мне руки на виду у всей Тверской они не будут. Им значительно проще отслюнить за нужный им предмет четыре штуки.

Второй раз позвонили в 15.25. Это был совсем другой голос, и звучал он совсем по-иному.

– У нас есть все основания полагать, что у вас остались вещи, принадлежащие нашему покойному другу… – проговорил вальяжный баритон.

– Ну и?..

– В ваших же интересах незамедлительно передать их нам…

Я уже примерно представлял уровень цен на этом рынке, поэтому мне не составило труда договориться с баритоном на десять тысяч «зеленых».

Рандеву мы назначили в 17.00 у входа в здание другого телеграфа – международного на Новом Арбате.

* * *

Я вернулся домой, в свою коммуналку в барском доме на Большой Дмитровке, став богаче на четырнадцать тысяч долларов.

В семь вечера включил телевизор. Передавали новости. Демонический репортер с бородкой сообщал прямо с места происшествия о главном событии дня.

– Сегодня здесь, в депозитарном хранилище «Русского национального банка», около половины шестого вечера произошла перестрелка. Итогом ее стали двое погибших. По свидетельству сотрудников банка, это не было попыткой ограбления. По их словам, в депозитарное хранилище, где в личных сейфах клиенты банка хранят наличные деньги, драгоценности или документы, практически одновременно вошли двое клиентов. Пока непонятно почему, но между ними возникла ссора, которая закончилась применением огнестрельного оружия…

Камера показала два трупа, укрытые окровавленными простынями. Ряды сейфовых ячеек, казалось, осуждающе смотрели на это безобразие. Похоже, ни одну из них так и не успели открыть.

Значит, я все рассчитал правильно. В час пик на машине до Смоленки, до здания банка, от телеграфа на Тверской ехать примерно на полчаса дольше, чем от телеграфа на Арбатской. На метро, правда, получилось бы быстрее. Но эти ребята на метро не ездят.

Поэтому они встретились.

А еще они почему-то сгоряча не подумали, что хороший слесарь может в полчаса изготовить второй ключ.

Третий, кстати, тоже.

$ 1 000 000 наличными

Из рассказов Павла Синичкина, частного детектива

Павел Синичкин, частный детектив, человек совсем не старый, а, напротив, в самом расцвете сил, весьма любил рассказывать истории из своей милицейской юности, а также нынешней практики. Своими байками он и на девчонок впечатление производил, и среди парней самоутверждался, и нам, авторам детективных романов, словно бы нос утирал: живая жизнь, дескать, интереснее любых ваших придумок.

Вот и сейчас, когда компания поела-выпила-размягчела, Синичкин начал свою очередную историю.

– Дело было еще во времена моей курсантской юности. Послали меня тогда на практику в один степной городишко. Только и было там достопримечательностей, что яблоневые сады, одинокая сосновая роща да комбинат по переработке радиоактивных отходов, на котором время от времени случались выбросы всяких нехороших веществ в атмосферу…

А надо сказать, – отметил детектив, – стоял тогда месяц май. Природа была в великолепии. Цвели яблоневые сады, и степь была покрыта ковром из тюльпанов…

– Синичкина на описания природы потянуло, – негромко заметил один из слушателей. – Прям Тургенев какой-то…

Павел эту реплику, однако, услышал. И прореагировал.

Он наставил на болтуна свой длинный палец.

– Прошу вас не прерывать, а слушать. Паче что в чем разгадка данной истории, я в итоге спрошу у вас…

Ехидина был посрамлен, и Синичкин в полной тишине продолжал:

– Итак, в один из прекрасных солнечных дней конца мая в городке свершилось дерзкое ограбление. Банда из четырех налетчиков напала на местное отделение крупного банка, похитила из него деньги, золотые и серебряные слитки на общую сумму более миллиона долларов и растворилась в ночи.

Ну, естественно, весь город, а особливо местную милицию, поставили на уши. Объявили усиление, и мы, в том числе и я, желторотый курсант, работали круглыми сутками.

К сожалению, налетчики не оставили решительно никаких следов. Ни единого отпечатка пальца, ни одного изображения на видеокамерах (записи они просто ухитрились взять с собой), ни малейших данных от агентуры: кто это сделал и где пропавшие деньги.

Единственной зацепкой стали показания двух свидетелей, которые видели в ночь дерзкого ограбления рядом с банком старый автомобиль «Ауди» черного цвета. Нас всех, весь наличный состав, бросили на поиски лимузина.

Вскоре удалось его отыскать в одном из тупичков, прилегающих к железнодорожному вокзалу. Удивительно, что налетчики его не сожгли – видимо, просто не успели.

Мы пробили номер машины и выяснили, что «Ауди» определить преступников нам не поможет, потому что уже неделю числится в угоне. Никаких следов своего пребывания в нем – пальчиков или личных вещей – налетчики не оставили.

Авто притащили на эвакуаторе во двор городского УВД – где, на счастье, в тот момент как раз оказался я. Вместе со старшими коллегами я, конечно, обошел лимузин со всех сторон и внимательно осмотрел его. А потом…

Потом я провел по крыше «аудюхи» пальцем, понюхал его, облизал – и в ту же минуту во всеуслышание заявил, невзирая на язвительные реплики и даже хохот собравшихся коллег:

– Я знаю, где налетчики спрятали деньги.

Несмотря на негативную реакцию моего непосредственного начальства, я, юный курсантик, отправился прямиком к начальнику городского УВД, полковнику Смирненко, и доложил ему, что практически раскрыл преступление.

Смирненко выслушал мои аргументы со всем вниманием и даже дал мне в подчинение целый взвод солдат для дальнейших поисков.

Короче говоря, я оказался прав. Розыски наши в итоге увенчались успехом. Мы нашли практически все спрятанные деньги и ценности именно там, где указал я. На спрятанных банковских упаковках – о чудо! – обнаружился отпечаток пальца одного из налетчиков.

Пробили палец по картотеке – оказалось, что он принадлежит ранее судимому жителю города гражданину З. Вскоре З. взяли, на допросах он быстро раскололся и потащил за собой подельников. Все деньги и ценности вернули. Бандитов, как я узнал позже, судили и дали им немалые срок.

А начальник городского УВД Смирненко написал в «вышку», где я тогда учился, рапорт обо мне, выдержанный в самых восторженных тонах, и в столицу, на четвертый курс, я вернулся героем…

Но это все лирика, – прервал самого себя Синичкин и обратился к собравшимся: – Вас же, дорогие мои, я прошу объяснить: каким образом мне удалось раскрыть то дерзкое преступление?..

– Вся штука, конечно, заключается во внешнем виде «Ауди», – важно заметил один из слушателей.

– Я знаю!.. – нетерпеливо перебив его, выкрикнула самая юная участница посиделок Оленька. – Синичкин упоминал о комбинате по уничтожению радиоактивных отходов, который находился неподалеку от того города. Вот Паша и заметил на крыше «Ауди» следы радиации! Значит, тачка какое-то время стояла рядом с комбинатом и деньги были закопаны там. Правильно, Паша? – обратилась она к частному сыщику.

– Да будет вам известно, юная леди, – снисходительно молвил детектив, – радиация невидима, нечувствительна и неопределима на вкус. Зачем мне понадобилось проводить пальцем по крыше авто, а затем еще нюхать и облизывать его? Радиацию этак не распробуешь!..

Оленька покраснела и обиженно умолкла.

– Ты упоминал, – обратился к Синичкину другой участник сабантуя, – что машину нашли в тупике рядом с железнодорожным вокзалом… Может, на крыше осела угольная пыль?

Паша иронически хмыкнул.

– Но ведь у нас по железным дорогам давно не колесят паровозы. Все больше – электровозы с тепловозами…

– Представь себе, я знаю, – язвительно отбился собеседник. – Однако в каждом пассажирском вагоне, тем не менее, имеется печка, которая топится углем…

– В жаркие дни конца мая? – изогнул рот в усмешке Синичкин, и второй отгадчик тоже был посрамлен и огорченно умолк.

– Минуточку! – воскликнул третий участник вечеринки. – Паша не случайно намекал, что его рассказ о красотах местной природы – неспроста. И упоминание о яблоневом саде, находящемся поблизости и цветущем в ту пору, тоже не случайно. Значит, наш уважаемый рассказчик нашел тогда на крыше «Ауди» осыпавшиеся лепестки яблоневого цветка и сделал вывод, что сокровища налетчики закопали в саду.

Автор версии победительно осмотрел нас.

Однако частный детектив возразил:

– Но зачем тогда мне понадобилось, как я упомянул в рассказе, проводить по крыше пальцем, нюхать его, а потом облизывать? Яблоневые лепестки – они либо валяются на крыше машины, либо нет… Хотя ход вашей мысли мне нравится…

И тут в разговор вступила постоянная участница наших вечеринок, красотка Леночка, к которой Синичкин питал нежные (и, кажется, до сих пор неразделенные) чувства:

– Знаете, господа-товарищи, я думаю, что Паша недаром упомянул, что рядом с городом имелась сосновая роща. Вы не замечали: примерно в то же время, когда начинается цветение яблони, обычно зацветают и хвойники. Пыльца сосен обильна и летуча, и если «Ауди» стояла в роще хотя бы пару часов, она запросто могла покрыть крышу черной машины… И если ее понюхать и, тем более, облизать, как, невзирая на правила санитарии, сделал наш доблестный детектив, – пыльца эта отчетливо пахнет сосной. Поэтому ответ на очередную загадку Павла, по-моему, прост: бандиты закопали награбленное в сосновой роще. Там он деньги вместе со своим взводом и нашел…

– Браво, Леночка! – воскликнул частный детектив. – Все именно так и было. Пять баллов! Ты совершенно права!.. – И обратился ко всем присутствующим: – Вот пример женщины не только очаровательной, но и чертовски сообразительной!..

И он встал из-за стола, подошел к девушке и нежно поцеловал ее руку.

Ревность

Частный бизнес погибал. Детективное агентство (квалифицированные специалисты, индивидуальный подход!) дышало на ладан. Настроение было ни к черту.

Клиенты как сквозь землю провалились. За весь декабрь – ни одного. (Поиск кота – счастливая хозяйка заплатила сто долларов – не в счет.)

Зарплату сотрудникам я как дурак платил из собственного кармана. Оттуда же брал деньги на оплату телефона и Интернета. И с оптимизмом бывшего комсомольца надеялся, что в новом году дела пойдут порезвее.

Но в канун католического Рождества меня вызвал Гордиенко, замдиректора нашего тухлого НИИ.

Я с порога поздравил его с «наступающими» (две «кристалловские» в непрозрачном пакете). Гордиенко ловко поместил подарок под стол. А вместо «спасибо» гнусно улыбнулся и заявил:

– Я вас, Павел Сергеевич, с Новым годом не поздравляю. Потому что новости у меня совсем не праздничные. Мы посовещались и постановили: теперь наш институт проводит политику из-бав-ле-ния от мелких арендаторов. То бишь, Павел Сергеевич, от вас.

Крупным арендатором меня действительно не назвать: мы с секретаршей Римкой занимаем две крошечные смежные комнатенки – ее предбанник и мой кабинет.

Я хладнокровно спросил:

– И чем же мы вам насолили, что вы от нас из-бав-ля-етесь?

Гордиенко принялся загибать пальцы:

– Денег с вас – кот наплакал (двести долларов в кассу и сто – лично ему в карман, ежемесячно). А хлопот – не по чину. Посетители к вам ходят, коридор топчут – раз. Подчиняться стандартному графику и работать с девяти до пяти вы не желаете – два. И электричества своим компьютером жжете больше, чем весь НИИ (местные инженеры компьютерами не пользовались – работали по старинке, на кульманах).

Я вздохнул и склонил голову, признавая поражение. Придется раскошеливаться.

– Ну что ж… Давайте обсудим разумное вознаграждение… За ваши дополнительные хлопоты.

Гордиенко, нахал, отмахнулся:

– Да что с вас возьмешь? Лишние сто баксов? Говорю же, речь идет о принципиальных изменениях. Мелкие арендаторы нам не нужны. В принципе. Вот если вы готовы снять целый этаж – тогда присаживайтесь поудобней, я готов этот вопрос обсудить…

Этаж в нашем НИИ на выселках мне совершенно не нужен. А из родных комнатенок, значит, выгоняют… Ну и черт с ним, с этим убогим райончиком. Найдем что-нибудь получше. И подешевле.

– Когда нужно съехать? – пожал я плечами.

Гордиенко кровожадно улыбнулся:

– А к Новому году, к Новому году, Павел Сергеевич. Чтоб с очередным договором аренды не возиться, бумагу зря не марать.

– Ну нет. Так дела не делаются, – возмутился я. – Вы, между прочим, закон нарушаете.

– Да ну? – издевательски улыбнулся Гордиенко.

Я не сдавался:

– А вы возьмите договор аренды и прочитайте: НИИ обязан меня уведомить как минимум за три месяца. Чтобы мы могли спокойно подыскать себе новый офис.

– Хорошо. Уведомляю. Подыскивайте. Только с Нового года ваше помещение будет стоить… – Гордиенко помялся, – пятьсот плюс триста.

– В три раза дороже?

– А не нравится, – заржал Гордиенко, – как говорится, милости прошу вон! Прямо сейчас!

Очевидно, что до Нового года отыскать офис нам не светило. А временно развозить мебель по квартирам – своей и Римкиной – было попросту несолидно. «На январь остаемся», – решил я.

Выдал алчному Гордиенко восемь зеленых сотен.

И вошел в новый год не просто должником, а полным банкротом.

– Всеобщие праздники нас не касаются, – грозно сказал я Римке. – Начинаем работать с третьего января.

– А нас сюда пустят? – усомнилась секретарша.

В холле действительно висел красивый приказ: всему составу НИИ разрешили веселиться аж до старого Нового года. Правда, без сохранения содержания.

– Обязаны пустить, – нахмурился я. – Мы им такую аренду платим – вообще должны ковровую дорожку стелить.

Римка хмыкнула. На ее бесхитростной мордашке я прочитал: «Да хоть и ковер постели – все равно клиентов у тебя нету! И вряд ли они появятся – особенно третьего января…»

Но вслух она сказала:

– Хорошо, я приду.

* * *

Третьего января я был на месте в десять ноль три. Римка, как обычно, опаздывала.

Включил чайник (вода в нем осталась еще с прошлого года), опустился в кожаное кресло (эх, зачем я когда-то выбросил на него целую штуку баксов?!) и мрачно задумался.

Судя по всему, с частным бизнесом придется заканчивать. Закрывать контору, увольнять Римку и милую пожилую бухгалтершу… И рассылать резюме по крупным охранным агентствам. Снова идти под начальника, под его дурное настроение, под жесткий график… «Зато хоть зарплату регулярно будут платить», – утешал я себя. Но на душе все равно было паршиво.

Чайник закипел, щелкнул. Одновременно с этим зазвонил телефон. Я автоматически взглянул на часы: девять минут одиннадцатого. Наверняка это Римка: предупреждает, что задерживается.

Я снял трубку.

– Детективное агентство. Представьтесь, изложите суть дела.

Римка давно пыталась обучать меня «секретарской этике»: мол, по телефону надо говорить сладко-сахарно. Я же – коль приходилось самому выполнять роль секретаря – предпочитал звучать грозно. Как мой друг Вася Перепелкин из УВД.

В трубке молчали. Значит, звонит не Римка – та бы уже давно расхохоталась.

Я слегка сбавил тон:

– Детективное агентство. Чем могу вам помочь?

– Я… я хотела бы… в общем, мне нужны ваши детективные услуги, – прошелестел неуверенный женский голос.

– Какого рода?

– Что значит – какого рода? – еще больше смешалась дамочка.

Да, по телефону я разговаривать не умею.

– В чем ваша проблема?

– Ну… мне нужно проследить за мужем.

Обычно мы не вели дела с ревнивыми дамочками. Не наш профиль. Но сейчас я взглянул на бумажку, где вел учет доходов-расходов, и вздохнул:

– Приезжайте.

Клиентка явилась быстро. Уже через полчаса мне звонила вахтерша:

– Павел Сергеевич? К вам тут гостья. Только я ее без пропуска не пущу.

Еще одна новация проклятого Гордиенко: «Все арендаторы обязаны заблаговременно предоставить в администрацию НИИ списки посетителей на текущую неделю». Мои доводы о незапланированных, срочных встречах Гордиенко решительно отмел.

– Сейчас будет вам пропуск, – буркнул я и помчался на вахту.

Пропуском послужила шоколадка из Римкиных запасов.

– Режимное предприятие, – извинился я перед клиенткой.

Та скептически оглядела обшарпанное фойе и скривила губки. Ее норковая шуба и бриллианты в ушах смотрелись в нашем НИИ слегка неуместно.

Впрочем, мой кабинет с кожаным креслом, кажется, произвел на клиентку впечатление. Она удобно раскинулась на мягком гостевом стуле, внимательно разглядела мои дипломы-грамоты, для понтов развешанные по стенам. А тут и Римка явилась. Просунулась в дверь, подобострастно спросила:

– Чай, кофе? Минеральную воду?

– Эспрессо. Двойной, – надменно попросила клиентка.

– Будет исполнено, – вытянулась Римка.

А я мысленно похвалил себя, что в свое время приобрел кофеварку.

И приступил к делу:

– Ну, рассказывайте. Во-первых, как вас зовут?

– Ирэна Викторовна.

– И работаете вы…

– Господи, какая разница, где я работаю! На работе у меня все в порядке. Проблема – с моим мужем.

Проблема, по словам клиентки, состояла в следующем.

В конце ноября (время беспросветных ледяных дождей) ее муж вдруг решил вести здоровый образ жизни: «Раньше с работы придет – и на диван, а тут вдруг кроссовки купил, спортивный костюм от Таччини и говорит: перед ужином бегать буду. Каждый вечер – по пять километров».

– Муж у меня… – Ирэна Викторовна слегка замялась, – э-э, такой чудачок. У него вечно в голове идеи – одна другой хлеще. То берется китайский язык учить, то старинные автомобили реставрирует. Впрочем, хватает его всегда ненадолго. Я уже привыкла, никогда ему не перечу. Ну и тут – посмеялась и говорю: да бегай себе, мне-то что?

– А вместе бегать он вам не предлагал? – встрял я.

Ирэна Викторовна дернула плечом:

– Я хожу в фитнес-клуб. Три раза в неделю. Да и потом, ноябрь ведь! Дожди, слякоть!

Я промолчал.

– Ну, и начал он бегать. Каждый вечер, с семи до восьми. Возвращался весь мокрый, кроссовки в грязище. Сначала я думала – на два дня его хватит. Тут и снег еще выпал, похолодало… Нет, бегает. Одну неделю, другую… Похорошел, постройнел.

– Так, и в чем же проблема? – не вытерпел я.

Ирэна Викторовна вздохнула:

– Проблема в том, что сначала он усыпил мою бдительность. А теперь под видом своих пробежек ходит к любовнице!

– Почему вы так решили?

– По двум причинам. Во-первых, я не доверяю домработнице стирать дорогие вещи. А спортивный костюм у него дорогой. И раньше его приходилось стирать чуть ли не ежедневно. А тут беру и вижу: свежий! Ни грязинки, ни запаха. Хотя бегал, каждый вечер, негодяй, бегал.

Ирэна Викторовна всхлипнула. Кажется, она ждала утешений. Но утешать женщин я не умел. Потому спросил:

– А какова же вторая причина?

– Вчера я за ним проследила, – вздохнула она. – Вышла следом за ним из подъезда. И никуда он, конечно, не побежал. Не спеша дошел до соседнего дома. Зашел в подъезд. Сел в лифт. И вышел на шестом этаже.

– Откуда вы знаете, что именно на шестом? – удивился я.

Ирэна Викторовна всхлипнула:

– Я… я бежала за ним. За лифтом…

– Может, вы видели, кто отпирал ему дверь?

– Нет. Я осталась между этажами.

– Чьи-нибудь голоса слышали?

– Да нет же! – начала раздражаться она. – Я считаю, что каждым делом должен заниматься специалист. Следить, выяснять – это ведь не моя работа! Да и зачем мне браться за то, чего я не умею? Верно?

– Верно, – вздохнул я. Но все же не удержался от вопроса: – Но, может быть, вам стоило… просто спросить вашего мужа? Спросить напрямую?

Ирэна Викторовна посмотрела на меня с жалостью:

– Я никогда и никого не обвиняю. До тех пор, пока не соберу доказательств. А доказательства мне представите вы. – Она принялась загибать пальцы: – Во-первых, ее имя-фамилия. Во-вторых, адрес. Ну и желательно фотографии. Или аудиозапись. Ваша контора способна оказать такого рода услуги?

– Наша контора способна на все, – пробурчал я. – Две тысячи. Долларов. – А про себя добавил: «На аренду мне теперь точно хватит. Как, впрочем, и на зарплату».

Ирэна Викторовна не торговалась. Мне осталось только получить деньги, фотографию мужа, а также почти полный адрес любовницы: улица Металлургов, дом 40, подъезд 1. После чего я проводил Ирэну Викторовну к выходу, к шикарной «Ауди-А4», и вернулся в контору.

На рабочем столе меня ждала фотография: грустный муж. Уголки рта скорбно опущены, глаза печальные.

«К кому же ты бегаешь, а?» – спросил я и вызвал программу «Адрес Москва».

Через три минуты я уже разглядывал распечатку. Право слово, Ирэна Викторовна могла бы справиться с подобным делом и сама. Но что поделаешь, если обеспеченным людям некуда девать деньги…

На шестом этаже искомого дома располагались три квартиры. В них, соответственно, проживали:

Квартира шестнадцать. Лунченко Анастасия Михайловна, семьдесят восемь лет, Лунченко Елена Александровна, пятьдесят девять лет.

Судя по всему, мать и незамужняя (разведенная) дочь.

Квартира семнадцать. Семенюк Евгений Поликарпович, шестьдесят девять лет.

И наконец:

Квартира восемнадцать. Митькова Наталья Андреевна, двадцать шесть лет.

Несложно догадаться, куда бегает блудный муж.

Но на всякий случай – работать так работать! – я велел Римке:

– Сегодня домой пораньше не мылься. Будет сверхурочная работа.

– А сверхурочные выплаты будут? – нахально вопросила секретарша.

– Но-но, – цыкнул я. – Кто сегодня весь день в «Колобок» сражался? Вместо того чтобы с архивами разобраться?

Римка сникла. Она думает, что я из своего кабинета не слышу отвратительных звуков, которые издают монстры, пожирая несчастного Колобка.

– Ладно, поработаю, – вздохнула она. И предупредила: – Только проституткой наряжаться не буду.

Я удивился:

– А с чего ты решила?..

Римка презрительно сощурила глазки:

– Ну эта, клиентка… она же мужа заказала выслеживать. Ведь так?

– Так, так, – вздохнул я. Иногда Римма отличается удивительной сообразительностью. Или просто подслушивает под дверью.

– Ну, – триумфально продолжала секретарша, – значит, она хочет под него девку подложить! И посмотреть, что будет!

– Нет, никуда подкладывать я тебя не буду, – успокоил я. – Задача попроще. Короче. У этой дамочки действительно загулял муж. Под предлогом вечерней пробежки ходит в соседний дом. В одну из трех квартир на шестом этаже. Твоя задача – выяснить, в какую именно. К девятнадцати ноль-ноль будешь стоять у подъезда. Дождешься, пока подойдет муж. Вот его фотография…

– Какой уродец! – отреагировала Римка.

Я продолжил:

– Вместе с ним зайдешь в подъезд. Скажешь, что тебе на седьмой этаж. Он, соответственно, выйдет на шестом. Ну а ты завозись в лифте и проследи, в какую из квартир он позвонит. Ясна задача? Справишься?

– Делов-то, – фыркнула Римка.

– Ладно, не расслабляйся, – нахмурился я. – В девятнадцать тридцать, не позже, жду твоего звонка.

Римка позвонила даже раньше. Деловым тоном сообщила:

– Он пришел в шестнадцатую квартиру.

В шестнадцатую?!

– И кто же ему открыл? – спокойно спросил я.

Римка фыркнула:

– Какая-то бабка.

– Что значит – бабка? – раскипятился я. Малолетняя Римка и женщину лет тридцати готова записать в бабки.

– Ну, конкретная бабка! С морщинами, вся седая! И сыночком его назвала!

Я ошалело вернул трубку на рычаг. Кажется, дело запутывалось.

Шестнадцатая квартира. Две женщины: просто пожилая и старая. И муж Ирэны Викторовны, которого одна из бабулек называет сыночком…

На следующее утро я сделал с десяток телефонных звонков и наконец вышел на участкового, отвечавшего за сороковой дом. Участковый, судя по голосу, усталый и похмельный, ничего не имел против пива после работы.

– Пива я подвезу. Ящик! Любого, какого скажешь! – поклялся я. – Только можно информацию вперед?

Впрочем, никакой стоящей информации ментяра мне не сообщил. Старшая бабка – вдова, младшая – разведенка. На средний класс не тянут, живут плоховато. Зато тихо, без хулиганств и загулов.

– А какие-то родственники у них есть?

– Бес его знает, – вздохнул участковый. – Бывший муж вроде бы не показывается, а детей у них и не было. Ну а насчет тетек-дядек всяких – извини, не в моей компетенции.

Интересно, зачем же «моему» мужу бегать к двум разведенным теткам? Бегать, судя по всему, каждый вечер? Или Римка все-таки что-то путает?

…Ровно в семь я стоял у искомого подъезда. Задумчиво курил, ждал мужа. Тот явился в начале восьмого. Выглядел он еще печальнее, чем на фотографии. Бросил на меня рассеянный взгляд. Мы вместе вошли в лифт. Он вежливо спросил:

– Вам какой?

– Седьмой.

– Мне ниже. – Муж вдавил кнопку шестого этажа.

И действительно на шестом вышел. Только звонил он отнюдь не в шестнадцатую квартиру, не к старушкам. И не к молодой гражданке Митьковой, не в восемнадцатую.

Муж нажал кнопку звонка средней квартиры. Той, где проживал некто Семенюк Евгений Поликарпович, 69 лет от роду.

И снова я услышал:

– Здравствуй, сынок, наконец-то! Проходи!

Дело запуталось окончательно.

* * *

Я долго бродил по ледяным улицам. Думал, прикидывал, строил предположения… Но, похоже, напрасно надеялся, что свежий воздух прояснит мне мозги. Идеи приходили самые завиральные. Муж – шпион? Наркокурьер? Или, наоборот, альтруист, безвозмездно помогающий малообеспеченным пенсионерам?

Ерунда. Все ерунда.

Поземка злобно била в лицо, ноги заледенели, душу холодили тревога и запоздалое раскаяние: эх, зря я уже поделил полученные от клиентки две тысячи долларов. Рано начал прикидывать, на что их потрачу… Похоже, раскрыть дельце будет совсем не просто. А то и вовсе не по зубам окажется. Или у меня информации пока мало?

Да, нужно побольше узнать – и о моей заказчице, и о ее муже. И о пенсионерах, к которым бегает супруг.

Я тоже хорош, болван: думал влегкую сыграть. Клиентку опросил по минимуму. Только и получил с нее – фотографию мужа да почти полный адрес любовницы, которая на самом деле вовсе и не любовница… А, ну еще свой она мне адрес сказала… Где-то, кстати, совсем рядом они живут. Интересно, где?

Повинуясь непонятному инстинкту, я прошелся по неприветливой улице Металлургов. Забрел я, к счастью, недалеко и в искомый двор вернулся быстро. Вот он, сороковой дом, где живут загадочные пенсионеры. А вот и сорок третий – жилище заказчицы. Прямо напротив сорокового.

В голове робко забрезжила разгадка… Так-так… Ирэна Викторовна, кажется, упомянула, что их квартира – ага, двадцатая. Тоже, стало быть, в первом подъезде. На седьмом этаже.

Я без труда вскрыл допотопный домофонный замок и прошел в подъезд заказчицы. И понял: ее окна – как раз напротив окон пенсионера из семнадцатой квартиры! Их разделяют всего-то метров сто двора и пара чахлых берез! А занавески, интересно, у Ирэны Викторовны задернуты?

Я скатился во двор и задрал голову. Без труда разглядел: тюль на окнах прикрыт только наполовину, а плотных портьер нет и вовсе. Даже снизу видны край массивного телика, антикварное бра, угловатый бок шкафа… Больше ничего не просматривается, но при наличии даже самого захудалого бинокля…

Перед глазами всплыла фотокарточка мужа: затравленный взгляд, вялый рот… Этот хорек что, тоже за ней следит?!

* * *

Через минуту я уже звонил в квартиру пенсионера.

– Евгений Поликарпович? – строго спросил я. И, нарушая закон, помахал перед носом пенсионера фальшивой красной книжицей: – Старший уполномоченный Синичкин. Разрешите войти?

Дед – кажется, он испугался – проблеял:

– Да-да, конечно… Проходите.

Я уверенным шагом двинулся в единственную комнату. Дед слабой грудью перегородил мне дорогу, заискивающе предложил:

– Пойдемте лучше на кухню! Чайку, коньячку…

– При исполнении, – сухо сказал я. И легко сдвинул препону в виде хрупкой фигурки деда.

Подзорная труба располагалась на самом видном месте – у единственного окна. Ее окуляр был направлен, разумеется, на дом номер сорок три.

– Так, – грозно произнес я. – А ведь это статья, дедушка! Вмешательство в частную жизнь. Срок наказания от…

Дед задрожал, запричитал, перебил меня:

– Я… я астроном! Я смотрю на звезды!

– Евгений Поликарпович, – вздохнул я, – давайте не будем усугублять ситуацию. Звезд отсюда не видно. А вот квартира Ирэны Викторовны прекрасно просматривается… Так что советую вам искренне, как друг. Чистосердечное признание – и на душе сразу станет легче.

И несчастный дед раскололся. Речь его получилась длинной и путаной. Он долго разорялся на тему, какой муж умница, и как он любит Ирэну Викторовну, и как волнуется за нее, и как ревнует…

– А она, – в словах деда сквозило неодобрение, – совсем не ценит его любовь. Насмехается над тем, что он всего лишь ученый и получает гроши… Ей нужны другие мужчины, на «Мерседесах»… Они часто привозят ее домой… Вот мы и решили – то есть ее муж решил: сначала выработать привычку бегать – каждый день, в определенное время. А потом, когда супруга к его пробежкам привыкнет, – посмотреть, чем она занимается в его отсутствие…

Плечи старика поникли.

– Ну что ж, давайте, кстати, посмотрим, – предложил я. – Заодно и проверим вашу аппаратуру.

Я без приглашения подошел к подзорной трубе.

Квартира Ирэны Викторовны просматривалась изумительно. Я еле удержался, чтоб не присвистнуть – настолько четко все было видно. И подозвал пенсионера.

– Ну-ка, Евгений Поликарпович, взгляните…

Дед сменил меня у окуляров и через пару секунд со стоном опустился на пол.

– Это она, она! – хрипло повторял он.

Я тоже прекрасно узнал свою заказчицу, Ирэну Викторовну.

Она лежала в гостиной на полу, на роскошном ковре. Под ее головой отчетливо просматривалось озерцо крови…

* * *

Мои показания обеспечили мужу как минимум «пятнашку».

Приехала опергруппа. Возглавлял ее мой приятель из ОВД Вася Перепелкин.

– Опять ты в самой гуще! – досадливо проворчал он.

– Дурачок! – ласково парировал я. – Да с моими показаниями тебе вообще ничего делать не надо!

И я рассказал Васе про визит Ирэны Викторовны. Про то, как женщину обеспокоили вечерние пробежки мужа. Про то, что она поручила мне выяснить, к кому он бегает. И про то, как я сначала зашел в тупик, а потом блистательно раскрыл это дело.

Довольный Вася только кивал.

– Складно, складно болтаешь… Одного я не понимаю. Зачем он в шестнадцатую-то квартиру ходил? Или твоя секретарша чего напутала?

Я пожал плечами:

– Нет, он правда туда ходил. Там две бабки живут. Одни, без мужчин. Семенюк утверждает, что муж помогал им карниз прибивать.

Вася тут же парировал:

– Странное занятие для снайпера.

– А он и не снайпер, – хмыкнул я. – Он дилетант. И недоумок. Очень грубо сработал. Грубее и не придумаешь.

– Так нам же оно и лучше! – хохотнул Вася. – Ладно, Синичкин. Отдыхай.

И я ушел отдыхать. Вернулся домой и тут же завалился в койку.

Когда засыпал, перед глазами проплыла печальная физиономия мужа. Глаза смотрели скорбно, уголки губ печально опущены. Казалось, он растерянно спрашивает: «Ну как вы могли?! Это не я!»

Я строго ответил видению:

– Ты, ты, голубчик. Думал наследство хватануть, а не вышло!

И провалился в сон.

Снился мне новый офис – двух тысяч, полученных от Ирэны Викторовны, хватит надолго.

…Впрочем, часть гонорара пришлось потратить на менее важные вещи.

На следующий день мне позвонил Перепелкин. Сказал в телеграфном стиле:

– Освобожусь в шесть. Без руля. Не обедал.

Отказать голодному Васе значило как минимум лишиться лицензии на детективную деятельность. И я покорно сказал:

– Пойдем в «Дрова». Там хавчик – съешь сколько влезет.

А качество хавчика Васю никогда особо не волновало.

В «Дровах» Вася выбрал самую большую тарелку. Перемешал корейскую морковку с селедкой и свиным рубцом. Тяпнул добрый стопарик, заел огурчиком, накинулся на еду. Я вяло жевал невкусные пирожки, водку хлебал по глотку и терпеливо ждал, пока Перепелкин утолит первый голод.

Ждать пришлось долго. Наконец Вася откинулся над пирогом с вязигой и сообщил:

– Не колется твой муж. И так с ним, и сяк – на своем стоит. Говорит, только следил, а убивать – это никогда, ему без нее жизни нет. Ирочка, мол, единственный свет в окошке. Всю ночь рыдал, спать людям мешал. Сокамерники ему по зубам надавали.

– Артист, – пожал я плечами.

– Семенюк тоже не колется, – продолжал Вася. – Что следили – признался. Трубу свою подзорную сдал. А про убийство молчит.

– Ну и молодец. Не хочет соучастником идти.

– А он и не соучастник. – Вася снова хватанул водочки и приступил к пирогу с вязигой. – Эксперты сказали, что стреляли, скорей всего, не с шестого, а с чердака.

– Да ну! – я аж водкой поперхнулся.

– Вот тебе и ну. – Вася налил себе еще стопку. – Проверили чердак. Картина маслом: свежие следы, открытое окно. И самая песня – винтовочка… Новенькая, чистенькая, нигде не светилась. Два выстрела. Оба в цель.

– А отпечатки?

– Обижаешь. Ни одного. Даже следов – и тех не установили. Убийца, судя по всему, шел в целлофановых бахилах, какие посетителям больниц выдают.

– Значит, муж хитрей, чем казался. Вышел от Семенюка и отправился на чердак. Два выстрела – это пять минут. А Семенюк подтвердил его алиби.

– Складно, – похвалил Перепелкин. – Только тут еще соседка нарисовалась. Ну та, из шестнадцатой квартиры. Которой он карниз прибивал. Заявила, что видела в подъезде незнакомого человека. Вчера, около семи вечера. Говорит, поднимался он пешком и пытался прятать лицо. Но она его все равно хорошо разглядела. Фоторобот составили.

– Покрывает мужа, – нахмурился я. – И фантазирует.

А Вася только руками развел:

– Покрывает – не покрывает, а мы на всякий случай начали рабочие связи этой Ирэны разрабатывать. Выяснять, что у нее за бизнес, с кем ссорилась, кому дорожку перешла…

Он снова сходил к стойке и притащил себе очередную порцию резиновых пирожков. Я подозвал официантку и попросил еще водки. Девушка просияла: спиртное здесь стоило по-королевски, наверно, дороже, чем в «Метрополе».

– А завещание у нее было? – спросил я.

– Было, – кивнул Вася. – Могу процитировать: «Хочу особо подчеркнуть: единственный наследник – это мой муж. Любые претензии со стороны остальных моих родственников прошу считать неправомерными».

– А ты, значит, будешь искать врагов у нее на работе! – хмыкнул я.

– Придется, – вздохнул Перепелкин.

* * *

…Труп исполнителя нашли в Лосиноостровском парке тем же вечером. Он был убит единственным выстрелом в голову.

По приметам убитый походил на фоторобот, составленный со слов старушки из шестнадцатой квартиры.

Бабке предложили проехаться в морг. Та охотно согласилась и уверенно опознала убийцу в ряду схожих по половозрастным характеристикам тел.

Перепелкин форсировал поиски заказчика. Выяснилось, что не так давно Ирэна Викторовна «проглотила» небольшую фирмочку, а ее бывшего президента выставила вон с волчьим билетом. Президент же – сначала ему обещали место в совете директоров – принес публичную клятву мести.

Сейчас искали и его, и еще пару-тройку людей, обиженных Ирэной Викторовной.

Оказалось, что моя заказчица в средствах не стеснялась. «Кидала» партнеров по бизнесу как могла. То вставляла в договор еле видимое глазу грабительское примечание, то «крутила» чужие деньги…

– Зарабатывала, короче, мужу на новые носки, – прокомментировал Вася. И со вздохом добавил: – В общем, заказчика мы найдем. Может быть. А мужа придется выпускать.

* * *

Едва выйдя из СИЗО, муж явился ко мне в агентство. Я стыдливо прикрыл рекламные проспекты с фотографиями офисных помещений. Мелькнула трусливая мыслишка: «Может, он свои деньги хочет обратно потребовать?»

Но муж никаких претензий не высказывал.

Он грустно притулился на краешке стула, отказался от кофе и жалобно попросил:

– Пожалуйста, Павел Сергеевич… Расскажите, что она вам говорила?

Его глаза заблестели. Он извинился, извлек из кармана платок в крупную клетку, смахнул слезинки… Проговорил чуть не шепотом:

– Я любил ее! Я так ее любил! И так боялся потерять… Ведь кто я – ноль! Ученый с крошечным окладом! А она… она занималась серьезным бизнесом. И ее постоянно окружали мужчины. Много красивых, состоятельных, уверенных в себе мужчин!

– А Ирэна Викторовна вас тоже любила? – перебил его я.

– Любила? Не знаю… Я так на это надеялся. Хотел бы надеяться. Она называла меня бельчонком. Говорила, что я – ее уютный бельчонок. И очень любила, когда я перед сном ее укрывал и гладил по голове…

– Раз она ревновала вас – значит, тоже любила, – утешил его я.

– Вы думаете? – расцвел несчастный муж. – Спасибо! Спасибо вам, Павел Сергеевич!

Странно было слышать такие слова от человека, который по моей милости два дня просидел в СИЗО, получил от сокамерников по зубам и едва не пошел по статье за убийство…

Муж еще долго рассказывал мне, какой замечательной была его Ирэна. Как она вкусно готовила, «если вдруг выходило окошко в ее делах». Какие дельные советы давала, когда он рассказывал ей об интригах в родном университете. Какой была стройной, и легкой, и ясноглазой…

Я еле дождался, пока он наконец выговорится и отправится восвояси.

– Спасибо еще раз, Павел Сергеевич, – пролепетал он и, волоча ноги, побрел к входной двери.

Рядом с дверью висело зеркало. Муж мельком взглянул в него, и я перехватил его взгляд.

Скорбно опущенные уголки губ распрямились. Печаль из глаз исчезла. Теперь они сияли торжествующими искрами. А лицо кривила довольная ухмылка победителя.

Лицо мужа вопило, орало, кричало: «Я сделал это! Я победил! И теперь я богат и независим!»

Впрочем, он тут же отвернулся от зеркала. Задержался на пороге и снова обернулся ко мне: печальный, с потухшими глазами, в грошовом костюмчике – вылитый Корейко из «Золотого теленка». Грустно сказал:

– Я очень надеюсь, что милиция найдет того, кто ее заказал.

– Я тоже надеюсь, – с нажимом ответил я.

Муж не разобрал намека в моих словах.

И ушел – сутулясь и шаркая, словно настоящий подпольный миллионер.

Парасейл по-русски

И зачем Римма согласилась на бесплатную путевку в этот дурацкий санаторий!..

Отдыхать в одиночку на российском курорте – удовольствие сомнительное. Будь они вдвоем с подружкой – хотя бы на экскурсии вместе ездили. И по дискотекам ходили бы. А когда одна как перст – каждый джигит в возрасте от пятнадцати до сорока считает своим долгом приклеиться, ни по парку не пройдешь, ни в кафешке не посидишь…

Но Римма, двадцатипятилетняя, в меру симпатичная и стройная девушка, нашла выход даже из этой непростой ситуации. Не зря же она в детективном агентстве служит, пусть и простой секретаршей. Решила: любви ни с кем из окружающих, поддатых и наглых, по определению возникнуть не может. Но покровитель, друг, спутник все равно необходим. Чтоб быть при ком-то, чтоб хотя бы на пляже не приставали. Значит, нужно найти: пусть никчемного, но – нетребовательного.

Главное – грамотно поставить задачу, и своего покровителя она нашла без труда, познакомились с ним на пляже. Римма вышла на пирс – полюбоваться на плещущихся в глубине ставридок. А к причалу как раз швартовался старенький, плохо покрашенный катерок. За штурвалом – одинокий дядечка, а над бортом плещется гордый транспарант: «ПАРАШУТ!»

Местный, видимо, вариант парасейлинга. Римка не удержалась – фыркнула. Дядечка за штурвалом обиженно спросил, чего смешного. Ну, она и объяснила: мол, надо хоть рекламу без ошибок написать.

– А ты возьми – и сама напиши! – вдруг предложил он. – Краска у меня есть…

И Римма неожиданно для себя согласилась. Целый час тщательно выводила по холсту: «ПАРАШЮТ». И, пока старалась, выяснила, что хозяина аттракциона зовут дядей Мишей. За плечами – пятьдесят прожитых лет, из них добрая половина – в алкогольном угаре. Сам парашютным спортом никогда не занимался («Что я, дурак?»). Зато не раз от других слышал, что, если таскать народ за катером, можно заколотить немалые деньги. Вот и организовал развлечение на собственное усмотрение, страх и риск. Катер достался от деда. Старый купол дядя Миша купил у знакомого десантника. Трос заказал у водных лыжников. И начал катать народ. И ничего. Летают. Все довольны. И денежка капает.

Римка, когда была в Турции, парасейлинг пробовала. До чего, как говорится, разительная разница! Там – катер со специальной платформой для мягкого старта. Команда из троих человек – руководитель полета, водитель катера и помощник. Специально разработанный для водных развлечений купол. Всякие фенечки вроде высотомера и защитных очков… А у нас – единственный, всегда поддатенький дядя Миша… И давно снятый с производства российский купол «ПО-16» – для полетов за катером уж точно не приспособленный.

Но дружить с дядей Мишей оказалось полезно. Пусть выглядит он затрапезно, скрывать лысину даже и не пытается, зато руки не распускает. Раз попробовал – Римка так зашипела, что дядя Миша скис и поклялся, что впредь – дружба, и только дружба. А ей ничего другого и не надо. Плюс: удобно. На дядь-Мишином катере всегда можно загорать, не уворачиваясь от приставаний местных джигитов. И купаться в открытом море. И поболтать есть с кем…

Иногда, правда, дяде Мише приходилось отвлекаться на работу. Но много времени она не занимала. Когда появлялся очередной клиент, минут десять он тратил на инструктаж («В воздухе не орать, когда в море нырнешь – воду не заглатывать»…). Ну, и полчаса – само катание. (Иногда дольше – если клиенткой оказывалась хорошенькая девушка. Дядя Миша, пусть и безуспешно, а покадрить красоток любил.)

Вот и сегодня, похоже, нужно будет работать. Только они с дядь Мишей расположились на корме позагорать, как совсем некстати на катерок завалилась веселая компания. Четверо. Два парня, две девчонки. Молодые. Поддатенькие. Римма помнила, что в Турции, если чувствовался хоть минимальный запах спиртного, к парасейлу не допускали. Но наш дядя Миша на подобные мелочи внимания не обращает – знай свой аттракцион нахваливает. А ребята, пусть и пьяненькие, оказались въедливыми. Долго расспрашивали про безопасность да про длину буксировочного троса… Особенно один выделялся – огромный, под два метра ростом, в тельняшке и со значком ВДВ. Все повторял: «Бардак! Разгильдяйство! Будь я прапор – прикрыл бы твои прыжки в две секунды!»

А второй, с виду скромник, в очочках, одолевал хозяина катера глупыми шутками:

– И это, дядя, ты называешь куполом? Да на нем разве взлетишь?! Только на чехол для машины и годится…

Девицы тоже были хороши. Одна, в мини-юбке и крошечном топике, игнорируя своих спутников, самым наглым образом клеилась к дяде Мише. Тот, дурачок, млел, рассыпался в комплиментах, а девка победоносно взглядывала на Римму: на, мол, утрись, как я легко твоего мужика увела! Не станешь ведь оправдываться, что дядь Миша – не такое сокровище, чтоб о нем страдать.

Вторая девка тоже была одета с вызовом – маечка в неприличную обтяжку, через всю грудь – игривая надпись: «Neptune Wave» («Волна Нептуна»), на обнаженной загорелой руке – пижонский серебряный браслет в виде непонятного переплетения из трех шпилек. Но хотя бы держится скромнее – сидит себе тихонько на корме, глаза печальные.

А самое главное: целый час эти четверо на катерке проболтались. А кататься никто в итоге не захотел. Только время на них потеряли – доходу же не получили никакого. Хорошо хоть сразу за компанией на катерок еще один клиент явился. Парень оказался конкретный – сразу заявил, что пришел полетать. И дядь-Мишин инструктаж даже слушать не стал. Буркнул: «Давайте уже к делу».

Ну, дядь Миша болтать никогда особо не любил. Молча кивнул. Швырнул парню купол и завел свой катерок. Ух, а сегодня качает! Не зря, видно, на санаторном пляже висит предупреждение, что шторм три балла. И купаться, а также выходить в море на плавсредствах – не рекомендуется.

Но дяде Мише на правила, как всегда, наплевать. Он надеется, что пронесет. И Римма с замиранием сердца наблюдала, как ветхий парашют неохотно и неуверенно наполняется воздухом…

Однако раздолбаям вроде дяди Миши везет – и взлет, несмотря на сильный ветер, прошел вполне нормально. Парень под куполом завис на высоте метров семьдесят, держался уверенно: ножки скрестил, головой вертел, не орал. Ну, дядя Миша с Риммой на него и внимание обращать перестали. Стоят у штурвала и обсуждают, имеет ли смысл сегодня на закате на ставридку выйти.

И вдруг… По корме что-то с силой хлестнуло. Оба вскинули головы и в ужасе замерли: трос! Оборвался и с такой силой по катеру хлопнул, что на стали образовалась вмятина.

А купол со съежившимся под ним пассажиром лишился опоры и начал стремительно терять высоту.

– Сейчас убьется… – испуганно пробормотала Римка.

Шторм, как назло, усиливался. И, как ни пытался парашютист встать против ветра, ничего у него не выходило. Его болтало, крутило, купол то наполнялся воздухом, то сдувался почти как тряпка… И метрах в двадцати от земли сложился совсем. А пассажир камнем вошел в воду.

– Конец… – потрясенно выдохнула Римка.

…Но им опять повезло. Хотя и раздолбай дядя Миша, а спасательный жилет заставил клиента надеть. Поэтому тело они нашли быстро и без труда. Тут же начали искусственное дыхание и еще непрямой массаж сердца делать. Да и с берега инцидент заметили, и, когда потерпевшие швартовались, у причала их уже ждала «Скорая», а к пирсу бежали люди в белых халатах.

– Может, спасете… – обреченно пробормотал дядя Миша.

Врачи не ответили: ситуация с парашютистом явно была серьезной. Его быстро погрузили в машину и увезли, а к потрясенному дяде Мише подступили милиционеры.

– Допрыгался ты со своим аттракционом, – зловеще предрек первый из них. – Даже если выживет клиент – статья выходит серьезная. И срок по ней немалый.

А второй, с некоторым даже сочувствием, спросил:

– Как же так?.. Ты ж по технике безопасности трос должен был перед каждым полетом проверять!

– Да я проверял… – виновато покачал головой дядя Миша.

«Ага, – мелькнуло у Римки. – Последний раз – две недели назад».

– Ладно, дядя. Показывай свою лодку, – важно велел первый мент. – Будем вещдоки изымать…

А какие тут вещдоки? Один прохудившийся трос и есть, больше у дяди Миши никакого оборудования не имелось.

И вдруг Римка заметила то, чего прежде, за долгие прогулки на дядь-Мишином катере, не видела никогда: на корме, под скамьей, валяется странной формы нож. С изогнутым в форме вопросительного знака лезвием.

Где-то она уже видела такие… Где-то раньше – но никак не здесь, не на несолидном дядь-Мишином аттракционе… Ну конечно же! Патрик Свейзи! Он поигрывал таким в своей звездной роли – в фильме «На гребне волны»!

И тогда девушка выпалила – перекрывая и шум шторма, и грозные голоса милиционеров:

– Я все поняла! Дядя Миша не виноват! Трос перерезали!

– Кто?! – вопросительно воззрились на нее милиционеры.

Дядя Миша тоже смотрел пораженно.

А Римма уверенно ответила:

– Я знаю – кто.

Владелец и директор детективного агентства Паша Синичкин сидел в своей любимой позе: в кожаном кресле, ноги – на столешнице. А его секретарша Римка, загорелая и веселая после черноморского отдыха, возбужденно рассекала по кабинету и очень гордо повторяла:

– Вот, Павел Сергеевич, берите пример! Я, хотя и в отпуске, а человека от тюрьмы спасла!

– Судя по тому, что ты рассказала… тюрьма твоему дяде Мише, может быть, и на пользу пошла бы, – назидательно произнес Синичкин.

– Все равно: он не виноват, – упрямо повторила девушка. – И трос сам по себе оборваться не мог.

– Он что – был сертифицированный? – насмешливо уточнил Синичкин.

– Ясное дело: нет. Но – крепкий. И привязывал его дядь Миша умело, каким-то особым морским узлом… Вот я и подумала: а случайно ли на катерок перед этим злосчастным клиентом целая компания приходила? Торчали целый час, но кататься не стали. Не мог ли кто-то из этих четверых трос перерезать? Но кто? И зачем? И тут меня осенило. На футболке у одной из девиц, самой скромной, было написано: «Neptune Wave». Может быть, просто – «Волна Нептуна». А еще я вспомнила, что так марка высотомеров называется. Профессиональных. Которыми парашютисты пользуются. А с какой стати у обычной курортницы вдруг оказалась такая футболка? Если это просто совпадение – то очень странное. И еще. На руке у нее браслетик имелся. Переплетение из трех шпилек. Парашютных… Поэтому, если все в комплексе рассматривать, вполне могло быть, что девица имеет отношение к парашютному спорту, к настоящему, к прыжкам с большой высоты.

– А какая связь? – скептически произнес Синичкин.

Но Римма не обиделась. Торжествующе продолжила:

– А связь такая, что этот парень, наш клиент… Он, похоже, тоже парашютист. Когда за катером летел, очень он уверенно выглядел. Обычно-то народ полной раскорякой болтается. Ноги – в разные стороны. А этот – подобрался, конечности скрестил. Совсем не похож был на чайника. Да и потом, когда трос оборвался, он явно не растерялся. Все время пытался против ветра встать. Как в парашютном спорте положено, чтобы посадка помягче была… Но мы-то его этому не учили! Дядя Миша – тот еще «парашютист». Сам не прыгал ни разу. Об этом правиле вообще, по-моему, и не знает.

– И что? Допустим, парень когда-то прыгал. Пусть даже профессионально. И, когда трос оборвался, делал все, чтоб спастись…

– Но если трос порвался сам – откуда тогда на катерке взялся стропорез?! – триумфально выкрикнула Римка. – Профессиональный! Да у дяди Миши такой штучки сроду не было! Я это точно знаю, потому что как раз накануне помогала ему катер мыть! И никаким стропорезом тогда даже не пахло. А тут вдруг появился. А из посторонних только эта компания на катере и была. Не иначе: эта девица, парашютистка, принесла. И, пока на корме сидела, трос и подрезала!..

– Но зачем ей это было нужно? – пожал плечами Синичкин.

– А затем, предположила я, что парень – ну, наш клиент, который едва не разбился, – ее хахаль. Или бывший, или только что поссорились. Вот она и решила ему отомстить. По-своему. По-парашютному. Менты, конечно, мне не поверили. Но на всякий случай стали проверять. И что ты думаешь: нашли девицу! Курорт-то маленький, все как на ладони! К тому же она и не скрывалась. Сама в больницу пришла, под дверью реанимации сидела, пока нашего клиента откачивали… Ее взяли в оборот – она и раскололась. Действительно: поссорились. Он сказал, что завтра уезжает. Но перед отъездом обязательно дядь-Мишин аттракцион испробует – уже без нее, потому что надоела. Вот она и решила ему в отместку устроить шоу. Перерезать трос. Разбиться, думала, он не разобьется, все-таки профессионал, но в штаны, когда трос порвется, обязательно наложит. Но шутка получилась так себе. На троечку. Небо, как говорят те же парашютисты, ошибок не прощает.

– А что с парнем? Спасли? – поинтересовался Синичкин.

– Спасти-то спасли, – поморщилась Римка. – Но, наверно, он инвалидом останется… А у дяди Миши, хотя он не виноват ни в чем, нервный срыв. В смысле, запой. И аттракцион он свой, конечно, закрыл. Теперь, сказал, никаких парашютов, буду только на рыбалку народ вывозить.

Она вздохнула. Погрустнела…

Впрочем, долгие раздумья – это не для Римки. Уже через минуту на ее лице вновь расцвела улыбка, и девушка произнесла:

– Одного жаль: сама я на дядь-Мишином парашюте полетать так и не решилась. А чего было бояться?! На самом-то деле, если никто тебе не мстит, аттракцион вполне безопасный!

Яд, милый яд

Из рассказов Павла Синичкина, частного детектива

В метро рядом со мной устроились две молоденькие девушки. Они без удержу болтали. Порой их заглушал грохот поезда, порой сквозь него доносились до меня отдельные слова или даже фразы.

Я никогда не слушаю, о чем судачат дамы. Даже – близкие, что мне порой дорого обходится. А уж тем более – посторонние.

Женский разговор я обычно воспринимаю как щебетание – если голоса приятные. Или как вороний грай – если их тембр меня раздражает.

И в этот раз я ни слова не понял, о чем щебечут мои соседки. (Тональность их беседы, безусловно, была для меня приятной.) Однако в какой-то момент одна спросила у другой:

– Как ты думаешь, этого хватит? – и протянула своей подруге листок.

Я невольно скосил глаза.

На бумажке значились три латинские буквы и две цифры:

НCN 0,1 г

Я не очень хорошо учился в свое время в «вышке» – Высшей школе милиции. Но курс судмедэкспертизы читал у нас сущий зверь. Полковник Сугробин впечатал в мои мозги основы своего предмета надолго, если не навсегда. И я очень хорошо помнил, что означают три латинские буквы НCN. И дозировка – 0,1 грамм.

«НCN» – это химическая формула синильной кислоты. А дозировка в одну десятую грамма является для человека безусловно смертельной.

В сей момент поезд затормозил. Обе девушки вскочили и заторопились к выходу. Я видел только их спины. И та, и другая – высокие, стройные и хорошо одетые. Одна брюнетка, другая – крашеная блондинка. Одна – в короткой юбке, другая – в облегающих брючках.

И несмотря на то, что до моей станции оставалось еще две остановки, я вскочил и бросился вслед за дамочками.

Мне удалось не упустить их из виду, пока они поднимались на поверхность. Я видел, как они попрощались друг с другом – весьма тепло, даже, на мой взгляд, излишне: поцеловавшись в губы. Одна, блондинка в мини-юбке, устремилась к припаркованной машине. Вторая, брюнетка в брючках, двинулась в сторону автобусной остановки.

Блондинку в машине, обыкновенном «Форде», ждал мужчина. Она скользнула внутрь, чмокнула своего спутника, и авто сорвалось с места. Никакого шанса проследить за тачкой у меня в отсутствие своей верной «восьмерки» не было. Я ограничился тем, что запомнил «фордовский» номер: В 897 АР 177.

Брюнетка тем временем вошла внутрь автобуса. Я последовал за ней. Она быстро миновала турникет, воспользовавшись, видимо, проездным. Мне пришлось покупать билетик у водителя, сдерживая тихо негодующую очередь. Впрочем, брюнетка, слава богу, не обратила на меня никакого внимания. А вот я получил шанс рассмотреть ее.

Ее пикантная красота, безусловно, могла взволновать – и взволновала, по крайней мере, меня. Очень короткая стрижка, большие голубые глаза, полные губы. На лице – множество родинок, которые – видимо, благодаря молодости и ухоженности девушки – производили впечатление не некрасивости, а нечаянного украшения. Словом, такое лицо однажды увидишь – не забудешь.

Я решился действовать еще в автобусе, однако из-за толпы так и не смог подойти к брюнетке поближе. А на второй остановке она вдруг вышла. Я еле успел выпрыгнуть за ней.

Ни один человек более автобус не покинул.

Район казался пустынным.

Видимо, почувствовав мой пристальный интерес, молодая женщина быстро перебежала дорогу и поцокала каблучками по безлюдной бетонной тропинке, ведущей к громадам новых многоэтажек. Я поспешил вслед за ней.

Через секунду я понял: преследование бесполезно. Девушка настороже и вскоре скроется за стальными дверями подъезда, кои, безусловно охраняют и кодовый замок, и консьерж. И тогда я выкрикнул ей вслед:

– Девушка! Вы потеряли!

А сам исхитрился вырвать из своего еженедельника чистый листок. Когда девушка повернулась ко мне, я сделал вид, что поднимаю его с асфальта.

Моя уловка принесла плоды. Брюнетка остановилась.

Даже в неверном свете уличного фонаря стало заметно, как стремительно бледнеет ее лицо.

Я подошел к ней вплотную и протянул ей чистый листок. Она взяла его, уже совсем белая, и повертела в руках.

– Здесь же ничего нет! – невольно вырвалось у нее.

– И тем не менее это вы уронили.

– Нет, не я! – резко ответила она и протянула бумагу мне.

– Жаль, что не вы, – бросил я.

Она прищурилась.

– Это почему?

– Потому что я хотел оказать вам услугу. И, благодаря своей галантности, познакомиться с вами.

Она оценивающе посмотрела на меня снизу вверх. Кровь снова прилила к ее лицу.

– Ненавижу дешевые уловки! – бросила она и повернулась.

– А вы мне ужасно понравились. Вы, пожалуй, самая необычная девушка, которую я когда-либо встречал.

– Четыре с минусом, – ответствовала она на ходу через плечо.

– Что значит «четыре с минусом»?

– Это ваша оценка за попытку знакомства.

– «Хорошо», пусть с минусом, – все же неплохая отметка. И она должна быть вознаграждена. Хотя бы – вашим телефончиком.

Мы подошли к ее подъезду.

– Знаете, – неожиданно проворковала она, – у меня есть идея получше.

– А именно?

– Зайдемте ко мне на чашку кофе.

Ого! На подобный поворот я даже не надеялся.

В лифте я пробормотал:

– Пора нам познакомиться.

– О да, – сказала она. – Меня зовут Лена.

Она вдруг прильнула к моим губам в поцелуе.

Я оторопел. Конечно, я знал, что где-то на свете существуют нимфоманки. Кроме того, есть, наверно, девушки, не способные ни единой секунды устоять перед моей неземной красотой. Однако покуда ни те, ни другие на моем жизненном пути, к сожалению, не попадались. И вдруг такая нечаянная радость.

Я постарался ответить на поцелуй.

Лифт остановился, и Лена буквально втолкнула меня в квартиру. Продолжая целовать меня, она стала расстегивать мою рубашку, а затем и молнию на джинсах. Нечто фальшивое почудилось мне в ее бурных ласках, однако в определенные моменты мужчины лишаются способности к здравому рассуждению. Думать за них начинает твердый мозг, вынесенный ниже пояса.

Практически раздев, Лена вдруг вытолкнула меня из объятий.

– А теперь иди в душ, – прошептала она.

– А ты?

– Я здесь все приготовлю, – промурлыкала она.

Мне ничего не оставалось, как принять правила ее игры.

Когда я вышел из душа, завернутый в полотенце и полностью готовый к самому необыкновенному приключению в своей жизни, мизансцена в квартире разительно переменилась.

Горел яркий свет, полностью одетая Лена сидела в кресле. На журнальном столике перед ней лежал мой бумажник. В руках она держала небольшой пистолетик.

– Ну, здравствуй, Павел Синичкин, частный детектив, – усмехнулась она.

– Тебя не учили, что нехорошо рыться в чужих вещах?

Лена проигнорировала мой упрек. Нахмурилась.

– Кто тебя нанял? Муж?

– Чей муж?

– Не валяй дурака!

Она подняла пистолетик и нацелила его мне прямо в лоб.

– Ее муж приказал тебе следить за нами?

– Не знаю я никакого мужа, – пробормотал я. – И поосторожней с оружием.

– Слушай, Синичкин, – сердито сказала она. – Объясняю тебе диспозицию. Ты ворвался в мою квартиру. Разделся догола, пытался меня изнасиловать. В целях самозащиты я отстрелила тебе самое дорогое, что у тебя есть. Кстати, судя по твоему поведению, это далеко не голова. Поэтому давай, колись: почему ты следишь за нами?

– Ни за кем я не слежу! Просто ты мне понравилась и…

Сухо щелкнул предохранитель. Пистолет она и вправду нацелила ниже моего пояса.

– Считаю до трех. Ты скажешь правду или… Раз!..

Пришлось рассказать Лене все. Про то, как я нечаянно стал их соседом в метро. Случайно подслушал их с подружкой разговор и увидел записку с формулой яда.

Она расхохоталась.

– Ах, вот оно что!.. Какой же ты неугомонный, Синичкин! Не можешь отрешиться от своей работы даже в общественном транспорте?.. Ну, ты и фантазер!.. Давай, забирай свои вещи и проваливай!

Она швырнула в меня моей рубашкой и брюками.

Через три минуты я очутился на лестничной клетке. Входная дверь за мной захлопнулась.

«Облом», – звенела в моей башке одна-единственная фраза.

Однако… В поведении обеих девушек явно крылась какая-то тайна… К тому же я понимал, что вряд ли скоро сумею забыть лицо Лены, ее большие глаза и мягкие губы…

На первом этаже не было консьержа, который смог бы застукать меня на противоправных действиях. Поэтому я без труда, одним мизинцем, вскрыл принадлежащий Елене почтовый ящик. В нем лежало письмо, адресованное г-же Е. Катеринчевой.

Итак, теперь я знал ее фамилию и адрес. И вкус ее губ. Хотя последнее, с точки зрения частного сыска, вряд ли может мне помочь.

…Назавтра из своего сыскного агентства я позвонил старой подружке Любочке из главного управления ГИБДД. Через пятнадцать минут та сообщила мне, что «Форд» с номером В 897 АР 177 принадлежит на правах совместной собственности некоему гражданину Станицыну Егору Еремеевичу, а также гражданке Станицыной Нелли Вениаминовне. Проживают оба в ближайшем Подмосковье: в поселке Никольское, на улице Зеленодольской, девять.

Не надо быть настоящим Шерлоком Холмсом, чтобы предположить, что Нелли Станицына – та самая блондинка в мини-юбке из метро, подружка моей Лены. А встречал ее на «Форде» супруг Егор Станицын.

Вкупе с формулой синильной кислоты и нервным вопросом Лены: «Тебя нанял ее муж?» – это создавало тревожную комбинацию (возможно, существующую только в моих мозгах).

Пока суд да дело – все равно другой работы у меня не было, – я решил побольше узнать о семействе Станицыных и Елене Катеринчевой, воспользовавшись Интернетом. Сеть, между прочим, в умелых руках – мощнейшее оружие для сбора информации. Спустя полчаса поисков мне удалось нарыть множество сведений об этой троице, которые, забегая вперед, скажу, представляли вчерашнее происшествие совсем в ином свете.

И тут в мою каморку заглянула Римка – мой верный рыженький секретарь.

– Паш, тебе звонят. Говорят, срочно.

– Кто?

– Сказали, хм, что «звонит его вчерашнее приключение».

Я немедленно взял трубку.

Голос Елены дрожал.

– Что случилось?

– Его отравили…

– Кого?

– Мужа Нелли. Егора. Нелли – та самая блондинка в метро…

– Я знаю, – прервал я ее.

– Павел! Я уверяю тебя: Нелли здесь ни при чем. Все, что ты видел вчера, – полная туфта, блеф!.. И мы хотим – очень хотим! – нанять тебя, чтобы ты доказал ее невиновность. Она готова платить тебе любые деньги.

…Второй раз на протяжении одних суток мы встретились с «моим приключением» все у той же станции метро. Только теперь я был верхом на своей «восьмерке» – иначе трудновато нам пришлось бы добираться до поселка Никольское, где проживало семейство Станицыных (и где наверняка уже орудовали мои бывшие коллеги из милиции).

К дому Станицыных мы домчали за сорок минут. Мне было приятно находиться рядом с Леной в замкнутом салоне авто. Несмотря на ее вчерашнюю выходку, меня тянуло к ней.

Дом Станицыных встретил нас тишиной. Ни суеты, ни милиции.

У ворот нас ожидала давешняя крашеная блондинка – только на сей раз она была одета в веселенькое дачное платье. Нелли Станицына совершенно не походила на убитую горем вдову. И ни капли не смахивала на женщину, которую обвиняют в отравлении супруга.

– Здравствуй, дорогая, – они поцеловались с Леной. – Здравствуйте и вы, Паша, – протянула она мне руку, – я давно мечтала познакомиться с настоящим частным детективом.

– Тело уже увезли? – спросил я.

– А тело – вот оно, – вдруг громогласно объявил мужской голос.

На ступеньках дома появился мужчина – судя по всему, «отравленный» супруг Егор Станицын – и радостно похлопал себя по животу.

– Что происходит?

– Сюрпри-из! – хором прокричали Нелли и Лена.

Лена взяла меня под руку и отвела в сторону.

– Не обижайся, пожалуйста, мы тебя разыграли. Никакого отравления не было. Просто Нелли и впрямь очень хотела познакомиться с настоящим детективом, и как можно скорей. У нее, знаешь ли, в очередной книжке должен действовать частный сыщик, а никого знакомых среди вашего брата нет. Вот она и попросила меня срочно доставить тебя к ней. Да и я, признаюсь, хотела с тобой снова повидаться. Вот мы и выдумали эту феньку с отравлением супруга… Ты не сердишься?

Я усмехнулся.

– Значит, ваша вчерашняя записка в метро была не более чем подготовительный материал к новой книжке госпожи Станицыной…

– Поздравляю! Ты все-таки догадался!

– Да. Я, конечно, болван – что и продемонстрировал тебе вчера. Однако я способен учиться.

– Поздравляю, – иронически проговорила Лена. – Значит, ты узнал в лицо писательницу Станицыну?

– Не надейтесь. О ней мне рассказал Интернет. И о Нелли Станицыной – авторе двадцати семи женских детективов. И о тебе, Елене Катеринчевой, открывательнице ее таланта и ее бессменном редакторе… Впрочем, я все равно болван. Я должен был догадаться еще вчера, в метро. Сейчас в какую женщину ни ткни – попадешь в автора детективов. Во всяком случае, в книжках коварные отравления синильной кислотой случается гораздо чаще, чем в нашей тусклой жизни…

Лена хотела мне что-то возразить, но тут господин Станицын снова появился на крыльце и прокричал:

– Господа! Все за стол! За стол! Шашлык стынет!

Рука об руку с Леной мы вошли в дом.

– Я перебил тебя. А ты, кажется, хотела что-то сказать. И по-моему, лестное для меня.

Она расхохоталась.

– Лестное? И не надейся!

– Говори. После того, как ты вчера выгнала меня голого на лестничную клетку, я готов принять из твоих рук любой яд.

– Знаешь, Паша, я подумала: в книжках таких героев, как ты, не бывает…

– Таких недотеп?

– Да нет: таких живых. Таких азартных, шустрых и обаятельных.

И она улыбнулась мне всеми своими родинками.

Мафия бессмертна

…И тут раздался настоящий выстрел…

…К четырем утра гости уселись играть в «мафию».

Новогоднее возбуждение тихо сошло на нет. Уже выпили весь «Моэт и Шандон», раздали подарки (Тане достался неслабый «Уотерман» с золотым пером), пробудили окрестный лес грохотом фейерверков и даже прошлись в подобии хоровода вокруг высаженной рядом с особняком серебристой ели (она была украшена золочеными шарами).

Татьяна Садовникова впервые встречала Новый год в этой компании. Она вообще не терпела новорусские понты, начиная от «брабусов» и кончая отдыхом на Сардинии. Ярмарки тщеславия ей хватало на работе – среди заказчиков ее собственного рекламного агентства. Но тут… Бывший однокурсник Борька Цесарский (по кличке Цезарь Борджиа) вдруг вынырнул из недр старой записной книжки и уж так упрашивал, так умолял Садовникову почтить в новогодье «его скромную избушку», что Таня скрепя сердце согласилась. Тем паче никаких более достойных предложений ей по поводу новогодней вечеринки не поступило. Да и сердце ее было временно свободно, а Цезарь Борджиа усиленно намекал, что специально для Татьяны пригласил (как он выразился) «великолепный экземпляр человеческой породы».

«Великолепный экземпляр» оказался редкостным и удивительно скучным красавцем. Звали его Денис Карпытин, и он уже к двум часам ночи успел надоесть Татьяне своим идеальным профилем и безукоризненными суждениями: «Современная женщина при правильной организации жизни и труда может эффективно сочетать работу в офисе с деторождением… В том, что женщина должна кормить мужчину обедом и ужином, проявляются не пережитки домостроя, а архетипические символы, служащие укреплению современной семьи…»

С самого начала новогодней вечеринки стало очевидно, что Цезарь-Цесарский пригласил Таню, конечно, не ради ее сватанья с Карпытиным. Не мог он всерьез думать, что скучный Денис хоть малейшим образом заинтересует блистательную Садовникову. На самом деле Борьке-Борджиа, провинциалу, вчерашнему сибиряку, некогда чудом поступившему на столичный психфак, хотелось похвастаться перед однокурсницей материальным выражением своих очевидных успехов.

А Цесарскому удалось к тридцати годам достичь едва ли не большего, чем всем прочим однокурсникам, вместе взятым. Цезарь организовал и возглавил свою частную клинику, где лечили психотерапией и психоанализом, гештальт-терапией, психодрамой, йогой и еще бог знает чем, но непременно модным. Среди Борькиных клиентов состояли сплошь миллионеры, их жены, любовницы и собачки.

Борджиа вел свою передачу на телевидении; кроме клиники, он также имел обширнейшую приватную клиентуру из депутатов, министров, звезд кино и телевидения (словом, тех, кто при слове «клиника» начинает нервно вздрагивать и озираться)… Следствием карьерных успехов Цезаря стал загородный особняк в три этажа, яхта на соседнем водохранилище и жена-актриса.

Новогодье вылилось в смотр достижений борджиевского хозяйства. «Здесь у меня музыкальная комната… Аппаратура хай-энд… Вай-фай-система действует по всему дому, можно подключиться к Интернету по выделенной высокоскоростной линии хоть из туалета… Здесь, под картиной, – сейф, где я храню личное оружие, охотничье и для самообороны… Хотите посмотреть? Нет?.. Ну, тогда пойдемте дальше… Видите, тут тренажерный зал… А здесь бани – не одна баня, а именно бани, потому что в арсенале имеются русская, финская, турецкая и даже японская… А теперь пойдемте в бассейн…»

Ужин, поданный на тарелках от Версаче, вкушали позолоченными приборами (о чем Цезарь Борджиа не преминул оповестить собравшихся). Люстра из венецианского стекла была выбрана на острове Мурано – самолично супругой Ангелиной, куда она специально для того летала. Портьеры сшиты по эскизам Готье.

Об этом сообщила собравшимся Ангелина Цесарская (она же Геля). Геля щеголяла в излишнем, на вкус Тани, количестве бриллиантов, дерзко мешая «картье», «шопар» и «роллекс». Из того, что ее лицо показалось знакомым, Татьяна (вообще-то редко включавшая телевизор) заключила, что борджиевская жена – актриса все-таки известная.

Несмотря на изысканные яства – суп в кастрюльке, натурально, прибыл из Парижа, а возраст коньяков превышал как минимум четверть века – вечеринка получилась скучноватой. Борджиа хвастался, Танин кавалер Карпытин с важным видом изрекал прописные истины, да и прочие гости веселья не добавляли.

Тем паче, что прочих было раз-два и обчелся. Присутствовал еще некто Гриша Семужкин – Борджиа уверял, что тот учился на психфаке вместе с ними, но Таня, хоть убей, никак не могла его вспомнить. Семужкина сопровождала столь же блеклая жена по имени Ирина. Нынче чета Семужкиных трудилась вместе с Борджиа: он – его верным замом, а она – главным бухгалтером клиники. Невзирая на неофициальность обстановки, парочка коллег по работе проявляла к хозяину плохо скрываемое раболепие. Они наперебой провозглашали тосты в честь мудрейшего и очаровательного Цесарского. Сначала Борджиа таял от удовольствия, а потом ему даже неудобно, кажется, стало перед Татьяной, и он постарался заткнуть фонтан льстивого красноречия.

Прислуживала за столом одна только тетя Вера, приезжая с Украины. Борджиа не преминул с извиняющимися нотками заметить, что Вера вообще-то не кухарка, а уборщица, но он – вот демократ! – отпустил в честь Нового года всех прочих слуг.

Вечер совсем бы угас, если бы в пятом часу утра хозяин не предложил поиграть в «мафию». Когда-то, лет десять назад, «мафией» они обычно завершали полуголодные студенческие вечеринки. Ох, какие страсти тогда кипели! Сколько шума было и хохоту!.. Правила игры все сотрапезники знали. Пригласили – чтоб было интересней, а также из присущего Борджиа демократизма – поиграть и тетю Веру.

Хозяин раздал карты – каждому по одной. Тане досталась червовая семерка. Значит, в предстоящей партии она – никто: статист, простой человек, «честная шестерка». Девушка попыталась по выражениям лиц понять, кому пришли тузы черной масти – и, стало быть, досталась роль мафии. И кому выпал червовый король – тот становился главным борцом за справедливость, «комиссаром Катаньи». Однако лица игроков остались непроницаемыми: шутка ли, компания за столом собралась серьезная. Борька и Гриша Семужкин – выпускники психфака. Плюс жена Семужкина – бухгалтер, а Геля – актриса… Вся эта публика хотя бы в силу профессии лицом умеет владеть. Их так просто не расколешь. Да и прислугу тетю Веру, похоже, голыми руками не возьмешь: она сидит важная, словно изваяние.

После первого круга обсуждения определили жертву. Таня плела интриги, проявила красноречие и добилась, чтобы ею стал хозяин. Никакой задней мысли в том, чтобы «убить» Цесарского, у Садовниковой не было, да и уверенности никакой, что тому выпал туз черной масти. Просто надо же с кого-то начинать… Вот она и решила грохнуть его, чтоб не слишком задавался.

Оправдывался, что он не «мафия», Борджиа вяло. Довольно быстро сдался и открыл свою карту. Оказалось, они не угадали – у него была семерка червей. Как и Тане, ему выпала роль статиста.

Итак, в игре оставалось теперь шесть человек: кроме Татьяны, чета Семужкиных, Денис, актриса Цесарская и тетя Вера. И двое из них были «мафиози», а один – блистательный «комиссар». Что ж, будет интересно определить, кто есть кто… Садовникова предвкушала игру – хоть что-то будет яркое на тоскливом вечере…

Теперь роль ведущего перешла к хозяину.

– Наступила ночь… – хорошо поставленным голосом провещал Борджиа. – Все закрыли глаза!.. Двое из вас, кто представляет мафию, не открывая глаз, прицеливаются в свою жертву, и… Стреляют!..

И тут…

Тут произошло нечто потрясающее.

В комнате прогремел настоящий выстрел!

А едва успело стихнуть от него эхо, отразившееся от высоких стен особняка, – раздался шум падения тела!

Таня в ужасе распахнула глаза.

Прямо перед ней, на столе, валялся настоящий пистолет. Ощутимо пахло порохом.

А на полу, опрокинув стул, навзничь лежал хозяин дома – Борька Борджиа. На его груди расплывалось красное пятно…

Геля, жена, вскочила с места и в ужасе завопила.

Лица обоих Семужкиных покрыла смертельная бледность.

Танин кавалер Карпытин выпучил глаза в безмолвном удивлении. Прислуга Вера, не отрываясь, с исказившимся лицом, смотрела на труп.

Геля бросилась к мужу. «Боря! Боренька!» – прокричала она, падая на колени. Затем стала искать пульс у него на шее, прильнула ухом ко рту, прислушиваясь к дыханию. Все гости сгрудились вокруг несчастного. От неожиданности и ужаса никто не мог вымолвить и слова. Наконец Геля поднялась и глухо пробормотала: «Он мертв!»

Карпытин воскликнул:

– Надо вызвать милицию, «Скорую»!

Как и все прочие его реплики, этот возглас оказался не чем иным, как трюизмом.

– Зачем милицию… – с безнадежным испугом вдруг прошептала тетя Вера.

Однако Геля не дала ей закончить. Она вдруг, словно бешеная тигрица, бросилась на Семужкина.

– Это ты! – завопила она. – Это ты, я знаю! Ты убил его!

Семужкин отшатнулся, однако актриса по-мужицки схватила его за лацканы пиджака и принялась трясти, крича:

– Ты! Ты его убил! Ты!

Тот не отвечал, и голова его подрагивала от гневных толчков Цесарской. А она продолжала, распаляясь:

– Ты завидовал ему! Ты всю жизнь старался превзойти его и не мог! Кишка тонка! Ты, ты ненавидел его!..

Несчастный Семужкин даже не пытался защититься, лишь бормотал:

– Гелечка, ну что ты!.. Что ты такое говоришь!..

А она орала:

– Да! Да! Тебе надоело вечно быть вторым! Это – ты! Ты всю жизнь мечтал, что приберешь к рукам Борину клинику! Убийца!..

Тут на защиту несчастного мужа бросилась его дотоле безответная жена – Ирина. С непонятно откуда взявшейся силой она прямо-таки отшвырнула Гелю от супруга.

– А ну молчать! – прикрикнула Семужкина на актрису. – Хватит сцен! Молчи лучше, Гелька!

Актриса воззрилась на Семужкину со смесью гнева и изумления.

– Ты – мне?! Ты говоришь это – мне?!

– Да, тебе! Все знают, что ты ненавидела своего мужа!..

Актриса прошипела:

– «Все»? Кто это «все»?!

Но Семужкина не ответила на прямой вопрос и продолжала бросать в лицо Ангелине гневные обвинения:

– Ты любила не Борю, а его деньги! Ты хотела его смерти, чтобы все досталось тебе!.. Все, и дом, и клиника!.. Ты давно мечтала убить его!

Геля пришла в себя и с исказившимся лицом проговорила:

– Да?! Уж не сваливаешь ли ты, Ирочка, с больной головы на здоровую?!

– О чем ты?!

В глазах бухгалтерши полыхнул тщательно скрываемый ужас. А актриса продолжала:

– А я о том, что это ты, Семужкина, могла убить моего мужа! Думаешь, он мне не успел рассказать? А он – успел! И о тайном аудите, который он заказал. И о том, что открыла проверка: какие суммы ты проносишь мимо кассы и кладешь себе в карман! Ты воровка! Ты регулярно обкрадывала нас с Боренькой!..

– Ты…

Семужкина аж задохнулась. Кровь прилила к ее в лицу.

И тут раздался здравый голос – он принадлежал, естественно, Денису Карпытину.

– Постойте, господа. К чему эти доморощенные разборки? Давайте успокоимся и наконец позвоним в милицию. Она во всем разберется.

Супруга Борджиа словно ждала этой реплики. Она, войдя в раж, перекинулась на дотоле молчаливого Карпытина:

– А ты вообще молчи!.. Я-то знаю историю твоего знакомства с Борисом. Вы не простые друзья-приятели. Ты здесь потому, что Боренька тебя лечил. И если б не лечил, ты б уже давно не здесь сидел, в обществе приличных людей, а где-нибудь в Кащенко! Ты что, не понял? Ты ведь тоже под подозрением! Сколько было в истории медицины случаев, что пациенты убивали своего психиатра?! Что щелкнуло сегодня у тебя в голове? А?! Не повторил ли и ты их подвиг?!

Карпытин залился густой краской.

«Ну и ну, – подумала Таня, – хорошенького же кавалера хотел подсунуть мне Борджиа! То-то я чувствовала, что с великолепным Карпытиным что-то не так…»

– По-моему, ты забыла, – через силу усмехнулся смертельно бледный Семужкин, обращаясь к вдове, – для полного комплекта обвинить тетю Веру, а также Татьяну.

Жена Борджиа обвела обеих женщин безумным взглядом.

– Мысль хорошая! Они ведь тоже могли. Неразделенная любовь, ревность ко мне, зависть… Да у них у обеих тоже, если разобраться, полным-полно мотивов!

– С меня хватит! – решительно отмахнулась от вздорного обвинения Татьяна. – Я звоню в милицию.

Она взяла трубку стационарного телефона. Гудка не было.

Таня несколько раз нажала на рычаг. Бесполезно.

Тогда она вытащила из сумочки мобильный. На дисплее значилось: «Нет доступной сети».

– Кто даст мне свой сотовый?! – нахмурилась Садовникова.

Семужкин покорно полез в карман. Его брови поползли вверх.

– Хм, и у меня тоже нету сети…

– И у меня… – пробормотал Карпытин, вглядываясь в свой мобильник. Таня обвела гостей оценивающим взором. Все растерянно молчали. Садовникова вдруг почувствовала себя хозяйкой положения.

– В таком случае, – потребовала Татьяна, – скажите, кому принадлежит пистолет?

– Это оружие моего мужа, – пробормотала вдова.

– Где оно хранилось? – повелительно спросила Таня.

– У него в сейфе на втором этаже, в спальне.

– Где хранились ключи от сейфа?

– Не было никаких ключей! Он открывается кодовым замком.

– Кто знал код?

– Никто, – сказала жена Борджиа. – Только сам Боря…

Татьяна перевела требовательный взгляд на прислугу.

– Я тоже не знала кода! – затрясла головой тетя Вера.

– Ну что ж, – проговорила Таня и подошла ближе к трупу, – тогда мне, кажется, все ясно…

… – Приемлемо, – пыхнул своей сигарой Валерий Петрович.

Таня примчалась к полковнику резерва ФСБ Ходасевичу первого января с самого утра, не успев даже как следует выспаться. Все равно она запланировала в этот день подарить отчиму подарок – замечательный хьюмидор (сигарный ящик), наполненный настоящими «гаванами». А теперь появился еще один повод – рассказать о своем новом приключении. Однако при этом она не помощи у Валерия Петровича собиралась – как у них повелось – попросить, а, напротив, поведать о проведенном расследовании. Первом, прошу заметить, полностью самостоятельном – и увенчавшемся абсолютным успехом.

– Могу восстановить ход своих тогдашних мыслей над телом убитого Борьки, – рассказывала Таня. – Сначала я подумала: кто, согласно правилам игры, должен во время выстрела «мафии» сидеть с открытыми глазами? И обязан все видеть? Ответ: ведущий. То есть в данном случае сам Цесарский. В этот момент у меня первые подозрения… Значит, подумала я, он все видел. И как убийца достал пистолет, и как целился в него, как стрелял… И он даже не вскрикнул? Не проронил вообще ни единого слова?..

– Весьма логично, – пробормотал полковник.

А воодушевленная его скупой похвалой Таня продолжала:

– Потом второе – его жена, Геля, конечно, хорошая актриса, но с обвинениями в адрес всех и вся, причем непосредственно над трупом мужа, она, кажется, малость переигрывала… Насколько я разбираюсь в психологии, человек в ситуации личной катастрофы прежде всего испытывает шок. Потом приходит боль, а гнев и злоба – на убийц или на судьбу – уже гораздо позже. А в данном случае все произошло наоборот и оттого выглядело несколько искусственным…

– Что ж, – промолвил благодушный отчим, – в наблюдательности и знании психологии тебе, Танюшка, не откажешь.

– Мерси… Не часто ты, Валерочка, говоришь мне комплименты… Надеюсь, они мной заслужены… Потом я подумала про пистолет. Домашние – то есть и Геля, и тетя Вера – сказали мне, что он хранился в сейфе Цесарского, и никто, кроме него, не знал кода… Еще одна улика против Борьки…

– Так, так… – подбодрил падчерицу полковник.

– А потом – телефоны. Ну, перерезать телефонный провод у стационарного аппарата мог кто угодно… А вот почему не работали все без исключения сотовые? Почему они, независимо от оператора, вдруг выпали после убийства из зоны действия сети? Все это неспроста, решила я. И поставить «глушилку», выводящую из строя все мобильники, находящиеся в доме, мог только хозяин…

– Или его жена, – заметил Ходасевич.

– Да, но в чем смысл подобной операции? Не иначе: как можно дольше скрывать происходящее… А зачем? – спросила я себя…

– Да ты прямо сложившийся сыщик, – с долей иронии (впрочем, совсем необидной) проговорил Валерий Петрович. – Хочешь, я тебя порекомендую в помощницы Паше Синичкину?

Татьяна отрезала:

– Нет, спасибо, Валерочка, у меня есть собственная хорошая работа. И высокооплачиваемая. А преступлениями мы с тобой лучше займемся в свободное от основной службы время… Ты еще не устал от моего рассказа?

– Нет-нет, все очень поучительно.

– Так вот, главное: я вспомнила, как ты учил меня: искать не кому выгодно (а о том, кому выгодна смерть Цезаря Борджиа, женщины, в основном Геля, наговорили с три короба) – а кто мог это сделать. И по всему выходило, что убить Цесарского мог только сам Цесарский… У него были открыты глаза в момент выстрела, он знал код сейфа, где хранилось оружие, он мог отключить стационарный телефон и поставить «глушилку» для мобильников… И тогда я подошла к «трупу» и… И как двину его ногой!..

Полковник усмехнулся:

– А если б то было самоубийство?

– Ну, во-первых, для начала я все-таки наклонилась и попробовала на вкус «кровь» на его рубашке. То был совершенно явный кетчуп!.. Не мог такой человек, как Борька, покончить жизнь самоубийством. Да еще в тот момент, когда он на самой вершине. Когда у него и дом полная чаша, и своя клиника, и жена-красавица. Только что он хвастал передо мной своими успехами, перья распушал! И вдруг – суицид?.. Никогда не поверю!..

– И ты решила, что все случившееся – инсценировка?

– Ну, конечно! Не случайно жена Цесарского – актриса, а сам он – психолог, руководитель клиники. Каждый настоящий психолог – сам себе режиссер. У психологов ведь даже отдельное направление есть – «психодрама» называется, когда с клиентами-пациентами разные сценки разыгрывают… К тому же Цесарский в работе всевозможные йоговские практики пользовал… Поэтому ему мертвым прикинуться, дыхание застопорить – как нечего делать!..

– Зачем же он перед вами-то такое представление устроил? Он-то как свой поступок объяснил?

– Лучше бы ты спросил, как он взвыл, когда я его ногой по ребрам звезданула!

– Ничего не сломала уважаемому профессору?

– Нет, но заорал он, как поросенок. А тут и супруга его не выдержала, начала колоться, хохотать как безумная…

Таня улыбнулась, вспоминая картину, коей закончилась новогодняя ночь. Валерий Петрович тоже улыбнулся.

– А объяснил он свою выходку, – сказала Таня, – следующим образом. «Я, – говорит, – пародировала она внушительный говор психолога, – увидел, что вы заскучали, и мы с Гелей сговорились вас разыграть, повеселить. Это просто шутка…» Но я думаю, тут дело в другом. Цесарский привык манипулировать и управлять людьми. Это у него такая профессиональная деформация. К тому же ему хотелось, чтобы каждый из нас проявил свою суть. Ему своя собственная «смерть» понадобилась, чтобы посмотреть: как Ирина Семужкина станет реагировать на обвинения в воровстве; как ее муж будет оправдываться, что не желал смерти своему патрону; как прислуга тетя Вера, нелегальная мигрантка с Украины, милиции испугается… Хотелось ему, наверное, посмотреть и на меня: как я, человек для него практически новый, поведу себя в экстремальной обстановке…

– Ну и как, – улыбнулся Ходасевич, – проверил он тебя?

– Да уж!.. «Тебе, Татьяна, – сказал Борджиа, – я за самообладание и логику готов поставить высший балл. Хочешь, – говорит, – приходи ко мне в клинику работать, дам тебе отдельное направление и сто пятьдесят тысяч зарплаты…»

– Ну, а ты?

– Да нет, ну что ты, Валерочка! Конечно, я отказалась. Не дай бог мне связываться с таким шарлатаном и скоморохом!..

– Ну и правильно, – сказал отчим, откладывая сигару в пепельницу. – Ты у меня, Татьяна, мудра не по годам… Пошли на кухню, я специально для тебя приготовил праздничный обед… Индейка в апельсиновом соусе, жареные бананы… И играть мы с тобой ни во что не будем… Просто станем разговаривать и вкушать прекрасные яства…

Цикута для лучшей подруги

Возвращаться домой тяжело.

Особенно если приезжаешь из сытой столицы в крошечный, с единственной освещенной улицей, поселок.

Но родители, коли их не навещать, совсем обидятся. Вот Римме и приходилось минимум два раза в год испрашивать в своем агентстве краткосрочный отпуск и примерной девочкой являться в родные пенаты. Повидать предков, посекретничать с мамой, сходить с папой на охоту – конечно, сплошная радость. Напрягала другая обязаловка – встречи с давними, еще школьными, подружками. С Люсей, Викой и Машкой. И лет много прошло, и не скажешь, что они особенно дружили – но общаться обязательно приходилось. Только эти трое из всего класса остались жить в поселке. И, когда Римма приезжала из ослепительной и далекой Москвы, всегда с нетерпеливой жадностью настаивали на встрече. Приходили в гости, выспрашивали про столичные сплетни, жаловались на свою бедноватую и скучную жизнь и, по еще школьной традиции, обязательно угощали друг дружку собственноручно приготовленными блюдами.

Вот и сегодня Римме, вместо законного храпака, пришлось вскакивать ни свет ни заря и ваять единственное кушанье, приготовлением коего она владела в совершенстве: крутоны из малосольной семги с майонезом и салатными листьями. Ее непосредственный начальник, Паша Синичкин, от них просто тащится.

Но на фоне шедевров, принесенных бывшими одноклассницами, скромные крутоны, надо признать, сразу потерялись.

Люся приготовила морской коктейль под соусом из томатов с травами. Бог весть как только она умудрилась в забытом богом поселке раздобыть и орегано, и тимьян, а особенно осьминогов.

Вика порадовала веселым весенним блюдом: пирогом со свежесобранными сморчками.

А сторонница раздельного питания Машка и вовсе выпендрилась – преподнесла на суд подружек сметанный мусс под интригующим названием «Белый тюльпан» – трехслойное разноцветное желе.

Запивать яства собрались шампанским «Просекко» – Римма его из Милана привезла, и девчонки загорелись попробовать экзотического напитка.

– Счастливая ты, Римка. По заграницам разъезжаешь, – с легкой завистью произнесла Вика, разглядывая изящную бутылку.

– Ох, Милан… – мечтательно подхватила Маша. – Там, говорят, специальная улица есть, где сплошные модные шмотки…

– Есть, – подтвердила Римма. – Называется Монте Наполеоне. На ней все мировые бренды собраны. Кавалли, Этро, Гуччи…

– Ой, подумаешь, бренды! – фыркнула Люся. – Красиво жить можно где угодно. Хоть в нашем поселке. Могу поспорить: ни в какой Италии вам мой морской коктейль не приготовят!

Все четверо тут же автоматически посмотрели на представленное Люсей блюдо – приправленные травами осьминоги действительно выглядели изумительно. И пахли приятно: будто в себя ароматы моря и солнца впитали.

– Че, правда, что ли, настоящие осьминоги? – хмыкнула Вика.

– А то! Настоящие. Тихоокеанские, – гордо ответствовала Люся.

– Вот ты пижонка, чего только не придумаешь, – пробормотала Виктория. – Осьминогов где-то раздобыла… – И махнула в сторону своего грибного пирога: – Ну а у меня все скромненько. Местные сморчки и мука тоже из местного магазина. На всякий случай, чтоб уж точно без жучков, я два раза ее просеивала.

– А молоко в твоем пироге есть? – строго спросила Маша.

– Какое ж тесто без молока? – пожала плечами Вика.

– Очень зря, – авторитетно произнесла Мария. И объяснила: – Лично я всегда по принципам раздельного питания готовлю. А молоко с грибами, как учит великий Шелтон, абсолютно не сочетается.

– И вообще твой пирог опасен для здоровья! Потому что в сморчках накапливается гельвеловая кислота! – добила подругу Люся.

Римма удивленно вскинула брови: Люська-то, простушка, оказывается, какие умные слова знает. Впрочем, не так уж она и проста, раз умудрилась для своего блюда раздобыть настоящих осьминогов…

– Ну, давайте за стол! – поторопила Маша. – Риммочка, ты у нас почетная гостья: распоряжайся, накладывай, снимай пробу!..

– Ох, мне прямо жаль такую красоту нарушать, – тепло улыбнулась подругам Римма. – Ваши блюда и выглядят фантастически, и пахнут вкусно! Не то что мои крутоны…

– Ну, вы-то, в вашей Москве, разве до готовки снисходите? – с легким презрением пожала плечами Вика. – У вас другая задача: побольше бабок намыть…

«Ох и злые же вы!» – мелькнуло у Риммы. Но вслух она произнесла:

– Да какие там особые бабки? Я в своем агентстве всего тысячу получаю, и половина из них на квартиру уходит.

– Ничего себе: «всего тысячу»! – фыркнула Люся. – Да мне за штуку долларов в своей школе год горбатиться нужно!

Вот и попробуй им объясни, что тысяча долларов для Москвы – лишь прожиточный минимум!

– Ладно, садимся, – пресекла неприятный разговор Римма.

И, прежде чем раскладывать по тарелкам, еще раз оглядела произведенную девчонками красоту.

Морской коктейль – прихотливые завитушки осьминогов, кроваво-яркий соус, терпкий аромат трав…

Пирог со свежесобранными сморчками – пышное тесто, грибная нарезка, уютный запах домашней выпечки…

Сметанный мусс – слой мандаринового желе, слой – из какао, слой – кофейного. И выглядит эффектно, и пахнет приятно: сметанкой, орехами…

Ну и в дальнем углу стола – ее собственные скромные крутоны.

…Римма (работа, хотя и простой секретаршей, но в настоящем детективном агентстве способствует приобретению самых разнообразных навыков) ловко открыла шампанское. Умело разлила «Просекко» по бокалам. Произнесла первый тост:

– Ну, за старую дружбу!

Залпом выпила… А потом вдруг схватила одну из тарелок и с размаху швырнула ее об пол.

– Римма, ты что?! – недоуменно выкрикнула одна из школьных подруг.

– Совсем спятила?!! – подхватила вторая.

Но московская гостья смотрела не на них – а на третью из девчонок.

И понимала, что в своих предположениях не ошиблась, потому что по лицу ее разливалась предательская бледность, а руки мелко дрожали.

– То, что она приготовила, отравлено, – спокойно произнесла сотрудница детективного агентства.

Владелец и директор детективного агентства Павел Синичкин восседал в своем любимом кожаном кресле. Ноги возложены на стол, по левую руку – «орудия производства» (телефоны, компьютер, верный «макаров» в кобуре). По правую – восхитительные Римкины крутоны и чашка исходящего паром эспрессо в ее же исполнении.

Была в кабинете и сама Римка. Она восторженно металась по комнате, вздымала руки и темпераментно говорила:

– Я давно подозревала, что эти грымзы меня ненавидят. Ясно, за что. В школе-то именно им, а не мне блестящую карьеру прочили. Вичка на золотую медаль шла, в Люську все самые красивые парни влюблялись, Машка в нашем школьном театре блистала и во ВГИК собиралась. А я на их фоне только и могла похвастаться тем, что задачки по геометрии легко решала, потому что ум аналитический, да стрелять меня папа еще в раннем детстве научил.

Синичкин при этих словах скептически усмехнулся, потому что ни особых аналитических способностей, ни стрелковых заслуг за женщинами – и тем более за собственной секретаршей – не признавал.

Но Римка его ухмылки не заметила, продолжала свой темпераментный рассказ:

– …А тем утром мне еще анонимное письмо подбросили: «Одна из твоих подруг хочет сегодня тебя отравить!» Представляешь?!. Нет, ты можешь себе представить?!. Поэтому, когда эти выдры со своими яствами сказочными ко мне явились, я сразу подумала: хотя мы всегда друг для дружки готовим, но сегодня они слишком уж выпендрились. Только представь: Люська в нашем поселке диком вдруг осьминогов раздобыла. А Вичка сподобилась и в лес за свежими сморчками пойти, и пирог испечь, хотя в школе для домоводства ей все мама делала. Да и Машка: себя она, конечно, любит безумно, но чтобы для других стараться, какие-то трехслойные муссы печь…

– А по-моему, это как раз прямое женское предназначение – вкусно готовить, – поддразнил секретаршу Синичкин.

– Ага, щаз, – огрызнулась Римка. – Такие мымры только цикуту приготовить и способны!.. Так вот. Сначала я на Люську подумала, уж больно подозрительно смотрелись ее осьминоги – тем более тихоокеанские. Я вдруг вспомнила, что рыба фугу именно в Тихом океане водится. А в ней полно яду, этого, как его…

– Тетродотоксина, – подсказал Синичкин.

– Во-во! – подхватила секретарша. – А я читала, что этот тетро-до-ток-син не только во внутренностях и печени рыбы фугу содержится, но и во многих других рыбах. Особенно – в тихоокеанских. В морских звездах, в рыбе-попугае, в желтых крабах. И, в том числе, в осьминогах.

– Слишком это все сложно… – покачал головой Синичкин.

– И я о том, – неожиданно легко согласилась Римка. – Это ж ей надо было обязательно свежего осьминога достать. И не прошедшего ветконтроль. Но где такого взять? Свой морской коктейль она наверняка из мороженых осьминогов готовила. Из тех, что в пакетиках и все заключения СЭС имеют… И тогда я начала подозревать Вичку с ее сморчками! Тем более что про гельвеловую кислоту я тоже читала. Грозная штука. Гипертермия, судорожный синдром и летальность, между прочим, до пятидесяти процентов.

– Но это чересчур на поверхности, – пожал плечами Синичкин. – При любом отравлении в первую очередь на грибы подозрение падает.

– Согласна, – важно кивнула секретарша. И триумфально продолжила: – Вот тогда я и заподозрила тихоню Машку. С ее сметанным желе! Подумать только, трехслойное, часа три, наверно, готовила, других дел, что ли, нет? К тому же и морда у нее – с виду добрая, а глаза злющие!

– Это, конечно, серьезное основание для подозрений, – хмыкнул Павел.

А Римма спокойно добавила:

– Но меня вот еще что насторожило. Именно она, Машка, предложила, что первой пробовать все блюда должна я. А с какой, интересно, стати? Я что, президент какой? Вот я и подумала: хочет, чтоб яд только на меня и подействовал, Люське-то с Вичкой ей чего смерти желать? Такие же, как она, неудачницы. Но самое главное – Машка ведь декларирует, что по Шелтону живет. Раздельное питание, типа, круто! Но я ведь помню, что сметана, по Шелтону, несовместима с орехами. Потому что сметана – это жир, а орехи – концентрированный белок. Но ее пресловутый мусс ощутимо пах именно орехами! А точнее – горьким миндалем!

– Цианистый калий, – автоматически произнес Синичкин.

– Именно так! – возликовала Римка. – Его в этом сметанном муссе, в тех остатках, что по полу разлетелись, и обнаружили! Целый грамм, абсолютно убойная доза, полный паралич мозга, за минуту мне бы кирдык пришел!

– Хорошая у тебя подружка, – вздохнул Павел. – А что было дальше?

– Что-что… Уже обвинение Машке предъявили. В попытке убийства… – вздохнула Римма.

– Вот и встречайся после этого со школьными друзьями, – назидательно произнес Синичкин.

– Да нормальная она девка, – неожиданно отреагировала Римка. – Просто очень расстраивается – что ни в какой ВГИК не поступила, хотя пять лет подряд пробовала. И осталась жить в нашем поселке, теперь в клубе ветеранским театром заведует, с тоски умереть. А я всегда была серой мышью, а сейчас – в Москве. Ведущая сотрудница детективного агентства… – Римма приосанилась.

Паша Синичкин хотел сказать, что секретари к числу ведущих сотрудников никак не относятся, но взглянул в гордое лицо верной помощницы и, конечно, промолчал.

Взял с тарелки еще один скромненький крутон, поднял, будто бокал с шампанским, кофейную чашку и без тени иронии произнес:

– Что ж, Римка! Пью за твои аналитические способности! Молодец!

Визит молодой дамы

Римка, моя верная секретарша, сослужила детективному агентству «Павел» дурную службу. Вроде бы из самых добрых побуждений. Она начиталась книг по маркетингу и настояла дать в газету нашу рекламу. Чтоб, значит, увеличить число клиентов – и, соответственно, повысить объемы моих гонораров.

Скоро она о своем рацпредложении пожалела. С начала того дня, как вышло рекламное объявление, Римке пришлось отбиваться от психов в разной степени синильности. Одна шизанутая бабка требовала разыскать кота, исчезнувшего бесследно три года назад. Вторая – выследить зятя, который регулярно ворует песок из сахарницы и уносит его полюбовнице. Третий звонивший просил утихомирить соседа: тот облучал его через стену психогенным лазером.

Римка так устала от олигофренов, что первого же вроде бы нормального абонента соединила прямиком со мной.

Звонила женщина.

– С кем я говорю? – нервно спросила она. «Кажется, – подумал я, – Римка поспешила перевести звонок на меня».

– Частный детектив Павел Синичкин. К вашим услугам.

– Мне необходимо проследить за одним человеком.

– Вы в курсе, что мои услуги дорого стоят? – Прошедшее утро с его звонками никак не располагало к любезности.

– «Дорого» – это как?

– Двести долларов в день. Плюс компенсация моих расходов.

– Такие суммы меня не пугают, – высокомерно молвила женщина.

– Что ж, тогда приезжайте, – заявил я и продиктовал адрес.

Мы договорились с дамой на три часа дня. А когда я, положив трубку, в предвкушении гонорара потер руки, Римка выглянула из своего закутка и победительно сказала: «Я ведь говорила вам, Павел Сергеич: реклама – двигатель торговли!»

* * *

По внешнему виду дамы, явившейся к нам в агентство в три часа, было очевидно: двухсотдолларовый ежедневный гонорар ее не испугает. В ушах – внушительные бриллианты. Пара бриллиантовых перстней на пальцах. На шее – алмазное колье. Словом, дама выглядела как ходячая реклама концерна «Де Бирс» (если, конечно, допустить, что ювелирный монополист выберет лицом компании столь мощную и мужиковатую особу).

– Частный детектив – это вы, – утвердительно бросила она.

– Так точно. – Я смиренно согнул голову.

– Я сегодня уезжаю на гастроли. Петербург, Выборг, Рига, Таллин… – Она сделала паузу и повела плечами. Видно, проверяла, узнал ли я ее. Я и в самом деле, кажется, видел даму в паре телефильмов (во второстепенных ролях), однако никакой реакции по этому поводу не высказал. Тогда она метнула на меня укоризненный взгляд и отчетливо, по-сценически, проговорила: – Я прошу вас в мое отсутствие проследить за моим мужем.

– У вас есть подозрения на его счет? – Я поднял бровь.

– Есть! – бухнула она. – Мало того, что я его, хорька, вытащила из грязи. Мало того, что я тяну на себе весь дом. Так он еще, сволочь, вздумал мне изменять!

Глядя на ее гневно сжатые кулаки, я понял, что, если подозрения дамы подтвердятся, ее муженьку мало не покажется.

– Вам нужны документальные доказательства факта измены? – поинтересовался я.

– А зачем я вас, спрашивается, нанимаю?

– Тогда я попрошу сообщить все данные на вашего мужа: фамилия, имя… Адрес, место работы, номер машины… И две тысячи долларов задатка.

– Не вопрос, – молвила дама и вытащила из объемистого ридикюля пачку долларов, перетянутых резинкой.

* * *

Назавтра я сидел в своей «восьмерке» с бээмвэшным движком и затененными стеклами на обочине в коттеджном поселке Вельяминово. В четырех заборах от меня находились внушительные владения моей клиентши. Госпожа Рожнова сегодня утром укатила в гастрольное турне. Ее супруг, Павел Николаевич Рожнов, по образованию театровед, а ныне безработный, остался на моем попечении.

Из-за высоченного забора выглядывал только третий этаж их особняка. Его окна искрились в зимнем солнце.

Солнце уже перевалило за полдень, а я изрядно промерз внутри «восьмерки», когда ворота владений Рожновых наконец распахнулись. Из них выехал автомобиль Рожнова: джип «Тойота Лендкрузер». Ворота автоматически закрылись.

Джип важно покатил по главной улице поселка. Я неспешно поехал за ним.

Рожнов вырулил на шоссе и направился в сторону Москвы. Столица сияла невдалеке миллионами своих золочено-зимних окон.

* * *

Спустя полтора часа езды (по запруженности московские улицы превосходили нынче все мыслимое) мы с Рожновым достигли центра. Он остановил свой джип на платной стоянке на Тверской, близ Пушкинской площади. Небрежно протянул через окно купюру парковщику. Мотор не выключал – чего-то ждал. Мне тоже пришлось раскошелиться на стоянку – ничего, расходы оплатит мадам Рожнова.

Спустя минут двадцать к рожновскому джипу подошла блондинка. Улыбнулась ему. Рожнов открыл водительскую дверцу и вывалился с высокой подножки. Он оказался бородатым мужиком в мешковатой, но, видимо, дорогой курточке и в затененных очках.

Мне стало ясно, отчего он связался с блондинкой. Она являла собой полную противоположность мадам Рожновой. Миниатюрная, юная, с тонкими чертами лица, длинными натурального цвета волосами. Она поцеловала Рожнова в губы. Поцелуй их совсем не походил на приветствие товарищей по работе или старых друзей. То был нетерпеливо-радостный поцелуй любовников. Я успел запечатлеть его фотокамерой «Никон» с телеобъективом.

Рожнов закрыл машину, и парочка направилась, взявшись за ручки, вверх по Тверской. Я еще пару раз заснял эту идиллию со спины и последовал за ними.

Возлюбленные вошли в галерею «Актер». Я – тоже. В мраморно-фонтанных галереях я на пару минут потерял их из виду. Однако вскоре они обнаружились: в тот момент, когда садились за отдаленный столик в кофейне. Я плюхнулся вдали от них и заказал себе эспрессо.

Они просидели в кофейне без малого час. О чем говорили, я не слышал, однако они часто и бурно смеялись. Мне удалось еще раза три запечатлеть их на сверхчувствительной пленке «Кодак 800». На первом кадре блондинка держала лапу Рожнова в своих ручках, на втором они целовались, потянувшись через столик, а на третьем – влюбленно глазели друг на друга.

Рожнов покончил с пуншем, его дама – с капучино и пирожным «Венский лес», и они наконец вывалились на улицу. На дворе уже смеркалось.

Мой объект подсадил даму в джип, сам взгромоздился рядом. Они покатили вверх по Тверской. Я выехал следом, стараясь не терять их угловатое авто из виду.

Напрягаться в пробке мне пришлось недолго. Рожнов свернул на Лесную улицу.

Вскоре они заруливали в один из тихих дворов. Рискуя упустить их, я бросил свою «восьмерку» на улице.

Вбежал в подворотню за ними, затем во двор и успел увидеть, как парочка входит в угловой подъезд. Я рванул вслед. Вошел в полутемный подъезд и услышал, как уходит вверх панцирный лифт.

По продолжительности лифтового гула (и по его щелчкам на каждом этаже) я определил, что парочка заехала куда-то под самую крышу. Затем с верхотуры подъезда до меня донесся звонкий женский голос и мелодичный смех. Парочка была так беспечна, так недальновидна! Им и в голову не могло прийти, что на них уже нацелился карающий архангел – в лице рожновской супруги. И я – в виде десницы его…

Пешком я поднялся на последний, шестой, этаж. Я совсем не запыхался. Я тренированный человек. И я делал свою работу. Работу, на которую меня наняли. И за которую платили деньги. Поэтому мысли о ее чистоте я оставил на потом. До пенсии.

Лифт находился на шестом этаже. Оперативное чутье меня не обмануло: парочка действительно была где-то здесь. На лестничной площадке располагались всего две квартиры. За одной из дверей было тихо. За другой – играла музыка и раздавался переливчатый девичий смех. Дедуктивный метод подсказал мне, что именно там расслабляются мсье Рожнов с миниатюрной любовницей. Интересно, что она в нем, очевидном альфонсе, нашла?

Мне представился шанс выяснить это.

Крутая лесенка вела с площадки на чердак. Я влез по ней. Толкнул дверцу. Она оказалась не заперта. Жители подъезда удивительно беспечны, подумал я, влезая внутрь темного пыльного помещения.

Без труда я обнаружил на чердаке слуховое окно. Прямо подо мной, отделенные лишь потолочным перекрытием, резвились мусью Рожнов с худенькой любовницей. Я достал из сумки походный набор частного детектива: миниатюрный микрофон МАЗ с приемником и мини-диктофоном.

Приемник я поставил на грязную балку, зачем-то обмотанную тряпьем. Мини-микрофон на длинном шнуре стал опускать в слуховое отверстие.

Когда микрофон достиг, по моему разумению, нужного помещения, я включил приемник.

– О мой милый… – простонал томный голос на весь чердак.

Дальнейшие чмоканья, покряхтывания, постанывания, хлюпанья, бормотания, взвизги и выкрики не оставили сомнений в том, чем занималась внизу подо мной влюбленная пара. Я записал процесс до самого конца – до утомленных вздохов, хлопанья пробки и бульканья вина в бокалах.

А затем они вдруг начали снова – и я, кажется, понял, что нашла в господине Рожнове его молоденькая любовница. Однако я счел, что моя заказчица в принципе удовлетворится записью единичного акта, и спешно покинул чердак.

* * *

Госпожа Рожнова прибыла ко мне в кабинет через две недели. Бриллиантовый свет, озарявший ее лицо и плотную фигуру, казалось, стал еще ярче.

Я приказал Римке принести кофе и выложил перед заказчицей отчет. К нему прилагались улики: конверт с парой десятков фотографий и диктофонная запись.

С плохо скрываемой брезгливостью мадам просмотрела отчет. Затем взялась за фотографии. Глянула бегло. Ее лицо исказила гримаса.

– Какие вы все свиньи… – пробормотала она. Кажется, она имела в виду весь мужской род. Совершенно безосновательно.

Она резко встала и отодвинула нетронутый кофе.

– Я вам еще что-нибудь должна?

– Благодарю вас, нет.

Рожнова вытащила компрометирующую кассету из моего диктофона и сунула ее в сумку. Следом отправила и улики-фотографии.

И, не прощаясь, вышла из моего кабинета.

* * *

Я думал, что больше никогда не увижу ее. Однако я ошибался. Еще через четыре дня она позвонила мне снова. Голос ее дрожал от слез.

– Па-аша, – прорыдала мадам Рожнова в трубку, – помогите мне на-айти его…

– Кого? – машинально переспросил я.

– Му-ужа…

– Он ушел от вас?

– Он и-и-исчез…

– А что случилось? Расскажите по порядку. Спокойно.

– Я… я уличила его… – проговорила она, прерываясь на всхлипы и высмаркивания. – Я бросила перед ним эти грязные фото… А он… Он только засмеялся, сказал: «Ну, вот и хорошо, что ты все знаешь»… И у-ушел… И вот уже четыре дня, как его нет… Нигде нет… И ее, этой маленькой сучки, тоже ни-и-и-где не-ет…

– Но вы же сами этого хотели?

– Нет! – отчаянно выкрикнула она. – Я не этого хотела! Я хотела его испугать! Показать, что я все знаю – и все!.. А он – он! Он меня бро-осил!..

– Ну что же, – молвил я, – приезжайте ко мне. Поговорим. Надеюсь, вы понимаете, что поиск вашего мужа – это уже другая и непростая работа? И за нее полагается платить отдельно?

– Да-да, конечно, понимаю, – торопливо пробормотала мадам Рожнова. – Так когда вам удобно меня принять?

– Через три часа.

Я взял себе времени с запасом, чтобы успеть как следует подготовиться к ее приходу.

* * *

Госпожа Рожнова явилась ровно через три часа. Глаза ее были заплаканы, а бриллиантового блеска поубавилось.

– Садитесь, – кивнул я. Она послушно уселась в кресло для посетителей. – Скажите, когда, вы говорите, исчез ваш муж?

– Четыре дня назад.

– А вы не пробовали обращаться в милицию?

– Милиция! – горько усмехнулась она. – Что она может, эта наша милиция!

– Напрасно вы так о милиции, – укоризненно сказал мой друг старший оперуполномоченный Саня Перепелкин. Он вышел из Римкиного закутка. За ним следовал сержант с автоматом наперевес.

Моя клиентка вскочила.

– Вот ордер на ваш арест, гражданка Рожнова. – Саня буднично достал из кармана бумагу. – А вот ордер на обыск вашего дома. – Старший опер достал другую. – Или, может, вы сами расскажете, как вы избавились от тела убиенного вами мужа?

* * *

Спустя неделю Саня получил благодарность по службе и премию из «подкожного» фонда в размере пяти сотен рублей. Как честный человек, на эти деньги он пригласил меня в пивную.

За третьей кружкой седьмой «Балтики» он спросил меня:

– Когда ты догадался?

– В первый же день, когда стал следить за ним. Вернее – не за ним, а за ней.

– А вот расскажи: как ты догадался?

– Оперативное чутье, – усмехнулся я. – Внимание к деталям. Плюс знание психологии полов.

– Тоже мне Ниро Вульф, – ухмыльнулся Саня. – Подумаешь: баба переоделась мужиком…

– Ну, не скажи, – возразил я. – Во-первых, она действительно хорошая актриса. Плюс – мужиковата. Так что, когда она находилась в образе собственного мужа, изобличить ее было невозможно. Ну, точнее, – скромно добавил я, – невозможно любому, кроме меня. Походка, жесты, манера держаться – все в ней было мужское. Не говоря, конечно, об одежде. А знаешь, что ее выдало?

– Ну и что?

– Тот момент, когда она, мадам Рожнова, вместе со своей любовницей-блондинкой садилась за столик в кафе.

– Садилась?

– Да, именно садилась… Знаешь, что она в тот момент сделала? Точнее – не сделала? Она не поддернула брюки.

– Подумаешь! И я не поддергиваю брюки, когда сажусь. И ты тоже не поддергиваешь.

– Потому что мы с тобой вечно ходим в джинсах. А на нем – точнее, на ней! – были брюки со стрелочкой. Со свеженькой-свеженькой, наглаженной-наглаженной…

– Подумаешь, улика! – буркнул Саня. – Может, он – то есть она – просто неряха…

– Но я, на самом деле, стал догадываться еще раньше.

– И когда же?

– Еще по дороге. Когда она вела машину. Если ты замечал, у большинства женщин за рулем – на какой из мужских джипов их ни посади – своя, особенная повадка. Своя манера езды. Они на дороге одновременно как бы и высокомерны, и кокетливы, и опасливы. Вот и моя клиентка: натуральную мужскую походку она сумела подделать, а вот «машинную» походку – ни фига.

– Спорно все это.

– Да? А кто, кроме женщины, станет на каждом втором светофоре заглядывать в зеркало заднего вида: как, мол, я выгляжу?.. А она, будучи за рулем в мужском образе, поступала именно так… Поэтому, когда я ехал за ней и за блондинкой на Лесную, я уже догадывался обо всем. Ну, или почти обо всем.

– Ах, – ухмыльнулся старший опер, – прозорливый ты наш… Ниро Вульф с Арчи Гудвином в одном флаконе… Но если ты так сразу обо всем догадался, то почему ты, Паша, сразу не позвонил? Например, мне? Или просто – в милицию?

– А с какой стати? В чем бы мы ее обвинили? В чем заключалось ее преступление? Что она переоделась в мужчину? Что она трахалась с женщиной? Так ведь лесбийскую любовь даже старый Уголовный кодекс не запрещал… А может, они вместе с этой блондинкой эти самые, – экс-ги-би-ци-онисты? – Последнее слово я произнес по складам. Все-таки мы пили по четвертой поллитре пива. – Может, – продолжил я, – они, эти две бабы, Рожнова с блондинкой, просто особенный кайф ловили от того, что я за ними подсматривал да подслушивал?

– Ф-фу, – сморщился Саня.

– А чего? – пожал я плечами. – Ну и пусть себе балдеют, если им нравится и они готовы за это деньги платить… К тому же, знаешь, Саня, в тот момент она была моей клиенткой. А я своих клиентов не выдаю. Если, конечно, нет достаточных оснований в том, что они совершают или замышляют преступление.

– Но в конце концов ты все-таки позвонил в нашу краснознаменную милицию…

– Да, когда клиентка заявила, что ее муж исчез. Вот тут мне все стало очевидно. Значит, она эту историю со слежкой – слежкой за самой собой! – устроила не из-за собственной развращенности, а чтобы обеспечить мотив. Мотив, из-за которого якобы исчез ее муж. Она, дескать, с помощью частного детектива выследила его похождения. Затем она, мол, сделала ему предъяву в виде снимков и аудиокассеты, а тот обиделся, хлопнул дверью и испарился. Ушел и ушел… Сам знаешь, как у нас пропавших ищут.

– Но она с этим визитом к тебе сама себя перемудрила.

– Не знаю… Даже если бы ее убийство раскрыли, она с этими фото и аудиозаписями получила бы смягчающее обстоятельство. Я, дескать, узнала, что он мне изменяет, кровь моя вскипела – и я в состоянии аффекта ударила его тяжелым по голове. Так ведь она у тебя оправдывалась?

– Примерно, – сказал Саня.

– А где мужа закопала, показала?

– Показала как миленькая. В углу своего собственного участка она его зарыла. Ну, труп мы достали. Провели экспертизу. И знаешь, что оказалось? – Саня сделал интригующую паузу.

– Оказалось, что она сначала убила мужа, а уже потом заявилась ко мне, чтобы обеспечить себе мотив, – ответил я торжествующе.

– А ты откуда знаешь? – подозрительно спросил Санька.

– Элементарно, Ватсон!.. Все потому, что это в природе женщин: сначала наломать дров, а уж потом тщательно заметать следы. Во всяком случае – в природе актрис.

– Сложно сказал, – потряс головой Саня. – Но в данном случае – справедливо. Она действительно сперва убила своего мужика. А уже потом выдумала всю эту историю с визитом к тебе и слежкой. Слежкой якобы за собственным мужем. А блондинка эта с Лесной улицы – ее настоящая любовница.

– Надеюсь, это обстоятельство не присутствует в деле?

– Нет. Следователю, в общем-то, жаль мадам Рожнову. А ее связь с блондинкой – отягчающее обстоятельство.

– Ее визит ко мне – тоже отягчающее обстоятельство.

– А тебя, Паша, в деле не будет.

– Ну и слава богу! С меня причитается. Для моей репутации только не хватало, чтобы мою клиентку судили за убийство… А сколько Рожновой, кстати, светит?

– Трудно сказать, – пожал плечами Саня. – Убила она мужа в пылу, в ссоре. То есть можно трактовать, что в состоянии аффекта. И мотив-то у нее на самом деле был: она вкалывала – по тридцать спектаклей в месяц, детские утренники, реклама, в фильмах каких-то дурацких снималась… А он, муж ее, Рожнов, лежал на диване, размышлял о Станиславском, жрал и пил на ее деньги.

– Это, по-твоему, достаточный мотив для убийства? – ухмыльнулся я.

– По-моему, нет. Но судить ее будут по месту совершения преступления, то есть в Подмосковье…

– А в Подмосковье разрешен суд присяжных… – продолжил я Санину мысль.

– Точно. И ее адвокат, я думаю, обязательно потребует присяжных… Ну, а среди присяжных, как показывает практика, большинство обычно составляют женщины. И судья тоже, как правило, женщина. А при таком раскладе догадайся с трех раз, каким будет вердикт суда?

– Значит, она напрасно затеяла всю эту игру с переодеванием…

– Ну почему же напрасно? Я вот премию получил. Да и ты, Паша, по-моему, на ней неплохо заработал. К тому же развлекся. – Он что есть силы саданул меня по плечу.

Я вспомнил хлюпающие звуки в моем диктофоне, и мы оба захохотали.

Визит старой дамы

Из рассказов о Паше Синичкине

Женщина, появившаяся в то утро в моем детективном агентстве, была раз в семь старше, нежели мои среднестатистические посетительницы.

Когда бы не протекция моей давней знакомой Татьяны Садовниковой, я ни за какие коврижки не стал бы уделять собственное драгоценное время столь пожилой леди. Однако Таня просила – и вот передо мной в кресле для гостей расположилась бабуля, ровесница то ли первой пятилетки, то ли Кровавого воскресенья. (Когда речь идет о немолодых женщинах, оперативное чутье отказывает мне в определении их точного возраста.)

– Вам кофе? – по инерции спросил я и лишь потом сообразил, что данной посетительнице уместней было бы предложить какой-нибудь рисовый отвар или, скажем, травяной сбор номер три. Однако старушка меня удивила.

– Да, молодой человек, – грудным голосом ответила она, – только прикажите вашей барышне приготовить не слишком крепкий и, если можно, добавить в него капельку сливок.

Я присмотрелся к даме повнимательней. Для своего возраста она выглядела чертовски ухоженной. Седые букли старой леди были тщательно завиты. Тщательный маникюр. Все зубы на месте и без изъянов. Ножки обуты в туфельки на каблучке. В руках – элегантная сумочка и полотняный зонтик от солнца.

Моя секретарша Римка, безусловно, услышала в своем закутке необычный заказ, потому что выглянула, тайком оглядела даму и ободряюще улыбнулась.

– А мне – покрепче, – вздохнул я в сторону Римки и обратился к даме: – Что привело вас ко мне, глубокоуважаемая, э-э…

– Зовите меня Татьяна Дмитриевна, – с достоинством проговорила элегантная старушка.

– Павел, – представился я, – просто Павел.

– Я попросила, чтобы моя тезка и крестница Таня составила мне протекцию в связи с печальными обстоятельствами… очень печальными… – Тут голос старушки дрогнул. На глазах показались слезы. Однако, на счастье, в сей момент из своего закутка явилась Римка с подносом и двумя чашками кофе. Одна из них оказалась со сливками. Кроме того, Римка от щедрот душевных добавила вазочку с печеньем – это означало, что бабуля ей понравилась.

– Спасибо вам, сударыня, – с необыкновенным достоинством поблагодарила Римку старая леди и отпустила ее старорежимным кивком головы.

– Мерси, – буркнул я. Римка украдкой показала мне язык.

– …Как это приятно, что, кажется, новая эпоха возвращает нам старые обращения – не правда ли, молодой человек? – продолжила дама. – «Сударыня», «сударь», даже «барышня» – насколько же приятнее звучит, чем – как это было принято при большевиках! – все эти «женщины» и тем более – «гражданки»!.. Не правда ли, э-э… – она сделала паузу, а затем рассмеялась, – ну вот, я хотела назвать вас «сударь», а мое прошлое, все мои восемьдесят прожитых при социализме лет подсовывают мне на язык «молодой человек»… Или, того хуже, «товарищ»!..

Я усмехнулся. Старушонка мне нравилась, но не пора ли к делу? Что привело ее ко мне? Неужто пропажа любимого кота?

– Но я не стану отнимать ваше время пустыми разглагольствованиями, – спохватилась пенсионерка. – Меня, конечно же, заставило к вам обратиться дело… Важное дело… Вы знаете, Павел… Дело в том, что… Что у меня… У меня пропал… муж.

– Муж? – переспросил я.

– Да. – Она устремила взгляд в пространство. Ложечка ее бесцельно размешивала кофе со сливками.

– Вы знаете, – начал я, – вообще-то я не специализируюсь на поиске людей…

– Я понимаю… – печально протянула дама. – Танечка говорила мне… Но вы единственный знакомый нам специалист подобной профессии… Не считать же детективами, – она уничижительно проинтонировала последнее слово, – специалистов из нашей городской милиции… Как это сейчас принято их называть? «Менты»?.. Они ведь очень долго даже заявления у меня не желали принимать о пропаже человека!.. Кроме того, вы, Павел, – вдруг спохватилась она, – может быть, сомневаетесь, что я сумею оплатить ваши услуги? Танечка говорила мне, что они довольно дорого стоят… Особенно, конечно, в сравнении с моей куцей пенсией… Но хотя пенсия у меня и мизерная, я имею кое-какие сбережения (на последних словах она понизила голос)… А еще вот…

Старушка порылась в сумочке и извлекла оттуда платок. Затем развернула его и положила мне на стол золотое кольцо, в коем мерцал немаленький камень.

– Это кольцо – оно досталось мне еще от моего дедушки – я думала подарить моему Саше на бриллиантовую свадьбу… Шестьдесят лет мы вместе… Знаете, молодой человек, мы с ним в свое время даже не обменялись кольцами… Расписывались впопыхах, во время его отпуска с фронта, я уже тогда была в положении… Ах, да что я вам рассказываю!.. Словом, мой знакомый ювелир, Ося Фельдман, оценил это кольцо в десять тысяч нынешних рублей. И можете не сомневаться, дорогой Павел, оно, вне зависимости от результатов вашего расследования, – ваше… Кроме того, я, безусловно, готова покрыть все ваши издержки по расследованию этого дела…

Она пару секунд помолчала. Глаза ее вдруг наполнились слезами, и она сказала – скорее даже выкрикнула:

– Только верните мне моего Сашу!..

И такая мука, такое горе и такая надежда прозвучали в этой мольбе, что я понял: мне ничего не остается делать, кроме как взяться за расследование.

Даже если стоимость ее несчастного кольца не покроет и половины моих издержек.

* * *

В результате первого опроса свидетеля, то есть старушки с ухоженными буклями, мне стало известно следующее.

Она и ее пропавший супруг – Саша, или Александр Матвеевич, – проживали, по-пенсионерски тихо и мирно, в приморском городе Н.

Ежевечерне, вне зависимости от погоды, Александр Матвеевич брал свою трость (и, в зависимости от погоды, зонт или соломенную шляпу) и отправлялся на прогулку по набережной. Порой моя гостья составляла супругу компанию. Однако временами здоровье или приготовление пищи оставляли Татьяну Дмитриевну дома. И тогда супруг шел на прогулку один. К несчастью, так случилось и в тот вечер пять дней назад.

Обычно вечерний моцион Александра Матвеевича длился около полутора часов. С живейшим интересом он осматривал пароходы, пришедшие в порт. Интересовался уловом у рыбаков, удивших кефаль у канализационных стоков. Довольно часто встречал во время прогулки знакомых (примерно того же возраста, что и он) и обменивался с ними соображениями по поводу внешней и внутренней политики.

В тот вечер к обычным девяти часам (началу программы «Время») Александр Матвеевич домой не вернулся.

В половине десятого Татьяна Дмитриевна начала волноваться.

В десять вышла на набережную в поисках супруга.

Уже давно стемнело. Мужа нигде не было видно. Татьяна Дмитриевна расспрашивала немногих оставшихся на прибрежных лавочках знакомых. Затем – просто прохожих. Никто крепкого высокого старика с тростью не видел.

В одиннадцать взволнованная женщина вернулась домой. Она надеялась: может быть, Саша вернулся в ее отсутствие. Но, увы…

В двенадцать Татьяна Дмитриевна принялась обзванивать городские больницы.

В два часа ночи дошла очередь до моргов. Александр Матвеевич нигде не значился.

К утру он так и не появился. Не сомкнувшая глаз старушка отправилась в милицию. Там ее промурыжили пару часов, однако никакого заявления о пропаже человека не приняли.

Весь следующий день Татьяна Дмитриевна при помощи сверстниц-подруг занималась поисками исчезнувшего мужа.

Безрезультатно.

Местные мильтоны так и не принимали у отчаявшейся женщины заявления, отделываясь то глумливыми шутками, то выражениями деланого сочувствия и успокаивающими тирадами.

К утру второго дня женщина, всей своею жизнью воспитанная на идее, что если правда в нашей стране и есть, то найти ее можно только в Москве, вылетела в столицу.

В Москве она уже побывала в приемной МВД и у адвоката. Министерские, судя по всему, дали вздрючку ребяткам из горотдела города Н. – и это было хорошо. Адвокат заявил старой леди, что данное дело не его прерогатива, и (видимо, чтобы отделаться) посоветовал бабуле обратиться к частному детективу.

И тогда Татьяна Садовникова, крестница и тезка старушки, навела пожилую леди на меня.

«Что ж, спасибо тебе, Танечка, – скептически подумал я, – век не забуду».

* * *

Кофе, со сливками и без, был выпит. Старушка выжидательно смотрела на меня.

– Скажите, Татьяна Дмитриевна, – осторожно спросил я, – какими заболеваниями страдал ваш супруг?

– Соответствующими его возрасту, – с удивительным достоинством ответила старая леди.

– А именно?

– Повышенное артериальное давление. Варикозное расширение вен.

– Может быть, э-э, склероз?

– Вы хотите сказать, что Саша мог внезапно впасть в маразматическое состояние и забыть дорогу домой?.. Понимаю, вы, молодой человек, отрабатываете прежде всего самые элементарные версии… Что ж, как врач, наблюдавший Сашу все последние шестьдесят лет (за исключением, разумеется, его пребывания на фронте, в плену и сталинских лагерях), я вам отвечу: этот диагноз я бы назвала полностью несостоятельным.

– Могло ли случиться так, что ему внезапно стало плохо? И он, допустим, упал с пирса в воду?

– К сожалению, я не могу полностью исключить данную вероятность. Подобное может случиться даже с гораздо более юными людьми… Однако во время Сашиных прогулок на набережной постоянно находится преизрядное количество народу. Конечно, времена теперь такие, что homo homini lupus est[3], – однако трудно представить, чтобы ни один из многочисленных гуляющих не обратил внимания на падение пожилого человека в воду.

– Скажите, Татьяна Дмитриевна, а употреблял ли ваш супруг спиртные напитки?

– Вы, юноша, следуете изъезженной дорогой. Абсолютно те же вопросы – правда, в значительно более издевательском, по сути, тоне – мне задавали и в отделении милиции… Нет, нет, я вас, Павел, нисколько не виню – вы стараетесь исключить очевидное и не хотите обидеть ни меня, ни Сашу… Должна заявить вам, что не могу себе представить Сашу, где-то вне дома распивающим спиртные напитки… За все время нашей совместной жизни подобного не случалось, наверное, ни разу… Фронтовые сто граммов или трофейный шнапс я, конечно, не имею в виду… Нет, Павел! Саша мог выпить дома, в честь именин, Нового года или приезда детей, бокал – в крайнем случае два – хорошего вина… Но это все, что он себе позволял… Еще раз повторяю: я не могу представить себе его распивающим вне дома, с какими-нибудь мужичками…

– Кто наследует квартиру после вашей кончины? – быстро спросил я, надеясь сбить старушку с уверенного тона.

– Наша дочь, – с прежним невозмутимым достоинством отвечала старая дама. – Сейчас они вместе с мужем находятся в длительной заграничной командировке, во Вьетнаме. Я говорила с ней вчера по телефону.

– А не допускаете ли вы мысли, что у вашего мужа была… – я тщательно подбирал слова, – что он мог… уйти… к другой женщине?

– Саша?.. Мне, конечно, горько об этом даже подумать… Правда, говорят, жены все замечают последними… Но, молодой человек, я передумала за последние четыре дня о многом… Что только не придет в голову в подобной ситуации… Но я уверена: даже если бы вдруг мой Саша решил предпочесть меня кому-то (но у меня, конечно, нет ни малейших оснований подозревать его в измене!), он бы никогда не покинул меня настолько по-подлому, трусливо… Саша, знаете ли, настоящий мужчина – во всех своих проявлениях…

– Были ли у Александра Матвеевича враги? Чем он занимался до выхода на пенсию?

– Враги?.. Не думаю… Недоброжелатели – возможно… Но не настолько серьезные, чтобы желать ему или мне серьезных неприятностей… До выхода на пенсию он был строителем. Сперва прорабом, затем инженером… Враги, знаете ли, у него остались в прошлом – на фронте и в лагерях… И почему-то мне кажется, что он их всех пережил… И знаете, молодой человек, почему? Потому что Саша всегда был человеком очень жизнелюбивым. И совсем независтливым…

– А скажите, имелись у вашего супруга свои, независимые от вашего семейного бюджета, деньги? Мог он их взять с собой на прогулку?

– Собственная, как это говорят сейчас, заначка у Александра Матвеевича всегда имелась… И сейчас, наверно, тоже была… И он свои деньги носил, конечно, с собой… Помню, году в восемьдесят пятом его даже ограбили: вытащили из кармана в троллейбусе двести рублей. Большие деньги по тем временам!.. Ах, Сашенька, он такой доверчивый: таскал деньги в боковом кармане брюк – вы представляете, Паша?

* * *

Мне ничего не оставалось, кроме как вылететь в приморский город Н.

Дело мне представлялось совершенно тухлым. Шансов на его раскрытие было крайне мало. Прошло пять дней. Все возможные следы улетучились… Портовый город, море, восьмидесятилетний старик… Я почти не надеялся найти его живым либо мертвым… К тому же понимал, что, конечно, вряд ли мне удастся хотя бы покрыть свои затраты по данному делу…

Однако… Эти молящие глаза старой дамы… Внушающее уважение достоинство, с коим она держалась и несла свое горе… Ее чистая, ни Эросом, ни Мамоной не подхлестываемая любовь к исчезнувшему супругу… К тому же я почему-то очень понимаю советского поэта, который писал: «Простите меня: я жалею старушек, но это единственный мой недостаток…»

Словом, я взял билет на первый же рейс в Н.

* * *

Я остановился в гостинице рядом с набережной.

В первый же вечер я вышел на прогулку по маршруту, которым каждый день следовал старик.

Несмотря на ветреный июньский день, на набережной в предвечерний час было полно народу.

Прогуливались старички.

Поспешали подростки.

На лавочках, повернутых лицом к морю, устраивали симпозиумы старушки.

Из зарослей тамариска доносилось молодецкое ржание. Тройка парочек и три хачика зябли в открытом ресторане «Алые паруса» на палубе бригантины.

Лес удочек нависал над канализационным стоком.

Отдыхающие с обиженными на погоду лицами фотографировались на фоне якорей на постаменте.

Бухту бороздили буксиры и одинокий прогулочный катер. В доках и у причалов стояли суда. Над ними, несмотря на поздний час, трудились краны. В бухте плескались мелкие грязные волны.

Я последовательно обошел все заведения, имевшиеся на набережной.

Я побывал в кафе «Алые паруса». Затем поговорил с фотографом с «Полароидом» наперевес, скучающим близ якорей (главной, видимо, достопримечательности города Н.). После – с продавщицей кваса в пуховом платке. Потом – с разбитными продавщицами магазина «Дары моря». Затем – с рыболовами.

Всем опрашиваемым я предъявлял фото Александра Матвеевича, которым меня снабдила его жена. Дедуля на нем выглядел худым, бодрым, веселым, любимым и любящим. (Не знаю, как два последних обстоятельства могло передать обычное фото, но тем не менее он выглядел именно таким.)

Продавцы, официанты, разливальщица кваса и удильщики камбалы узнавали дедушку. Все ж таки он прохаживался одним и тем же маршрутом каждый вечер. Многие уже знали, что он исчез. Однако никто ничего толком не мог сказать о трагических (возможно) обстоятельствах его последней прогулки.

Пароходы в доках и буксирчики, бороздящие бухту, зажгли огни. Ветер усиливался. Набережная обезлюдела. Нехотя, вполнакала, на ней вспыхнули светильники.

Я решил слегка расширить круг поисков.

На пустынном бульваре, расположенном перпендикулярно набережной, первые этажи сталинских домов занимал ряд магазинчиков. В первом из них я увидел в витрине флаконы от «Кристиана Диора», «Шанели», «Кензо» и «Хьюго Босса». Второй магазин кичился вывеской «Эксклюзивная мебель из Испании». Рядом помещался парикмахерский и косметический салон «Жан Диманш». Наконец, четвертый магазин назывался просто: «Золотые изделия».

«Видимо, это местная Пиккадилли… Или – Столешников переулок, или – площадь Риволи…» – подумалось мне.

Ни единый посетитель не нарушал горделивое одиночество дорогих магазинов. Ни единого человека не наблюдалось в полутемной перспективе широченного бульвара. Где-то вверху шумели от морского ветра тополя в три обхвата, беленные по пояс. Под их кронами было совсем темно. Рядом с деревьями угрожающе темнели кусты тамариска.

Повинуясь неожиданной идее, я завернул в магазинчик «Золотые изделия». Он был пуст. Продавщица, перебиравшая что-то сверкающее в витрине, оторвалась и недовольно крикнула мне:

– Мы уже закрываем!

– Я на минуту.

Я подошел к прилавку. Продавщица воззрилась на меня с недовольной миной. Очевидно, из-за ее ледяного взгляда (способного, наверное, разрезать на кусочки бриллиант) я не стал предъявлять барышне фотографию исчезнувшего. Напротив, я приблизился к ней и произнес следующий текст:

– Слышь, сестренка!.. Я тут к вам с Москвы приехал. На два дня. К ребятишкам по делам… Мне бабе моей надо, типа, компенсацию привезти… Чтоб не трындела, что я ее бросил… Ты, сестренка, покажь мне чего-нибудь дешевенького, тыщ на двадцать деревянных?.. Какой-нибудь рыжины с брюликами?.. На один каратик?..

Продавщица смягчилась, но только слегка. Проговорила нехотя, словно каждое ее слово тоже мерилось на караты:

– Я кассу уже сдала. Завтра приходите.

– Да у меня дела целый день.

– Вечером приходите. Мы до девяти.

– Да?.. – Я посмотрел на часы: без трех минут девять.

Девушка остро зыркнула глазами в сторону моих часов. Мой позолоченный хронометр на первый взгляд мог потянуть тыщи на три долларов. На второй взгляд, правда, становилось очевидно, что стоит он не дороже двухсот «зеленых» (что соответствовало действительности). Однако второй раз продавщица посмотреть не успела.

– Ну ладно, подруга… – протянул я. – Завтра в такое же время… Точно зайду. Ты уж подбери мне, чего на твой вкус покрасивей. А то Машка меня на порог без подарочка не пустит.

В глазах продавщицы мелькнула зависть к неведомой ей (и, признаться, мне самому) Машке.

Когда я вышел из «золотого» магазина, на бульваре было ни зги не видно.

Остаток вечера я провел в номере поганой гостиницы «Черноморская» за двумя бутылками поганого пива «Черноморское».

* * *

Следующий день прошел для меня в хлопотах – отчасти небесполезных.

Я посетил горотдел милиции. Меня там приняли, из уважения к моему ментовскому прошлому, с пониманием. Я поговорил с двумя операми и изучил сводки происшествий по городу за последние два месяца.

Затем я навестил горбольницу. Там я узнал – в числе прочей, нисколько не нужной мне информации, – что в день, когда исчез старик, в тамошнем травматологическом пункте побывал довольно-таки любопытный пациент.

К сожалению, по адресу, указанному в амбулаторной карте этого пациента, меня встретил домик, наглухо запертый на замок. Соседи проинформировали меня, что его хозяин не появляется дома уже около недели.

Потом я посетил свою клиентку – старая леди сегодня вечером вернулась из Москвы поездом. Это был обыкновенный визит вежливости, ничего больше. Татьяна Дмитриевна выглядела по-прежнему гордо, однако на глаза ее куда чаще, чем в моем московском офисе, наворачивались слезы. Напряжение и горести последней недели все-таки сказались на старушке.

Наконец, уже под вечер, я предпринял осмотр пустынного бульвара, прилегающего к набережной. После двух часов напряженных поисков, которые произвел в густой траве под тополями и в зарослях тамариска, я наконец обнаружил нечто интересное.

То была трость из лакированного дерева с выгравированным на рукоятке вензелем: буквами «А» и «М». На набалдашнике трости я обнаружил бурое пятно.

* * *

Без четверти девять того же вечера я входил в магазин «Золотые изделия».

Знакомая мне продавщица одарила меня улыбкой – копеек этак на пятьдесят.

– Ну, сестренка, чего там мое рыжье? – без долгих предисловий сказал я. – Показывай, а то у меня самолет.

Девушка вывалила на прозрачный прилавок пару-тройку колец и серег.

Довольно быстро я выбрал одно из колец. Примерил себе на мизинец. Расплатился из перетянутой резинкой пачки «пятихаток».

Спустя семь минут я вышел на глухой полутемный бульвар. Высоко в стремительно чернеющем южном небе шумели под морским ветром тополя.

Я минуту постоял на крыльце магазина и решительно двинулся в самую глушь бульвара.

* * *

Сзади меня, в темных зарослях тамариска, слышался осторожный треск сучьев. «Следопыты хреновы», – подумалось мне.

Впереди на темной пустынной аллее вдруг возникла внушительная мужская фигура.

В тот же самый момент я услышал сзади уже не скрывающиеся азартные шаги. Я выждал секунду. Шаги и горячее дыхание оказались за самой моей спиной.

Я не люблю, когда меня бьют чем-нибудь тяжелым по голове (это мешает мне размышлять в ходе дальнейшей детективной практики). Поэтому я резко повернулся. На меня сразу налетали двое парней.

Первого я ударил носком ноги в коленную чашечку. Через полсекунды достал второго ударом в переносицу. Первый скорчился, беззвучно захватал губами воздух, схватился за колено и повалился на бок.

Что случилось со вторым, я не заметил, потому что повернулся к третьему – тому, что встречал меня посреди темной аллеи. Но того только пятки сверкали. Самый шкафоподобный (и самый, как оказалось, благоразумный из нападавших) улепетывал, словно лось, через заросли тамариска.

Я повернулся к любителям атаковать с тыла. Первый корчился на земле. «С-с-су…» – хрипел он. Видать, мой удар по его коленной чашечке оказался столь силен, что он не мог договорить самого элементарного ругательства. Второй, получивший по переносице, отделался, видимо, легче. Когда я повернулся к нему, он совершил полный поворот кругом и прыжками ускакал в глубь кустов. На его нечисто выбритой башке я успел заметить белеющий в ночи пластырь.

Почему-то мне показалось, что это был тот самый пациент, который в ту ночь, когда исчез старик, обращался в травмпункт местной больницы. Я успел подумать также, что пластырь на его забубенной головушке имеет некоторое отношение к трости с монограммой «А.М.», найденной мною сегодня в кустах поблизости от «золотого» магазина.

Поскольку двое грабителей ретировались, мне оставалось работать с поверженным третьим.

– Дружки-то твои тебя бросили, – довольно миролюбиво сказал я и перевернул противника на живот. Затем взял его руку на простой болевой прием.

– Пусти, сука!! – Дар речи наконец вернулся к подонку.

– Сейчас отпущу, – сказал я. – Я не мент. Ты мне на хрен не нужен. Ты мне только скажи, где старик.

– Не знаю я никакого старика!! – неискренне закричал противник.

Я завернул его руку за спину чуть покруче.

– На счет «три» я ломаю тебе, говнюк, мизинец. А на счет «пять» – руку, – пообещал я. – Время пошло. Раз… Два…

Одновременно я еще сильнее заломил его руку и увеличил угол наклона его пальцев относительно кисти.

– А-а!!! – заорал урод. – Больна-а-а!..

– Будет еще больней, – пообещал я. – Где старик?

– Не знаю я никакого старика!

Что-то у него в руке хрустнуло.

– А!!!

– Я тебя отпущу, сучара, только скажи, где старик.

– Увезли…

– Куда?!

– Мы увезли его по дороге в Г***. Там бросили…

– Живого?!

– Да. Пусти!

– Зачем же вы его, волки, увезли?

– Он Мишку ранил… Тот в нашу больницу поехал… Мы не хотели, чтоб старик Мишку в больнице увидел…

– Где, конкретно, бросили старика?!

– На шестнадцатом километре… У смотровой площадки…

– Он был жив?

– Да жив, жив!..

– Ну, смотри, падаль: если вы его убили – я тебя лично за яйца подвешу… Пшел вон!

Я от души пнул грабителя ботинком под ребра и быстро пошел прочь.

Кому-то мои методы расследования, возможно, показались бы негуманными. Я думаю, их не одобрили бы ни сама старая леди, ни ее супруг. Но мне было наплевать на это.

Лишь бы дедуля оказался жив.

* * *

В районную больницу города Г*** – курортного поселка в двадцати километрах от Н. – мы вместе со старушкой примчались уже в половине одиннадцатого. Дорогой в такси я рассказал ей, что произошло.

В палате на восемь коек кто-то храпел, кто-то слушал радио, кто-то шелестел газетой.

Наш старик с забинтованной головой лежал на высоких подушках. Рука его тоже была на перевязи. Старик строго смотрел прямо перед собой.

– Сашенька! – Старушка бросилась к нему от самой двери. Ее прыти могла бы позавидовать любая младая любовница.

– Танечка!! – просиял старик.

– Сашенька! Да что ж ты со мной делаешь!..

– Танечка! Ты наконец-то пришла ко мне…

Я не стал мешать трогательной встрече влюбленных и вышел покурить в коридор.

Когда спустя двадцать минут я вернулся в палату, строгая Татьяна Дмитриевна сидела на койке в изголовье старика и допрашивала его.

– Зачем ты пошел в этот магазин?

– Но у нас же свадьба, Танечка… – оправдывался старик. – Бриллиантовая… Я покупал тебе колечко. Я ведь знал, что ты мне в подарок свое кольцо готовишь…

– Ну и где теперь оно, это твое колечко?

– Отобрали мерзавцы… Маху я дал…

– «Маху дал»! Ты как ребенок, Саша, ей-богу! Ну что ты натворил! Эти охламоны могли бы насмерть убить тебя!

– Ничего, я тоже им задал перцу! – браво говорил старик. – Будут знать морской порядок!..

Мужички в палате с любопытством прислушивались к разыгрывающейся на их глазах сцене из мыльной оперы.

– Татьяна Дмитриевна, можно вас на минутку? – попросил я от двери.

– Да, Пашенька!..

Старая леди легко вскочила и вышла вслед за мной в коридор.

– Вы бы спросили дежурного врача, как его состояние, – сказал я. – Все-таки такой стресс…

– Да-да, Пашенька, – послушно ответила Татьяна Дмитриевна и по-молодому упорхнула куда-то по коридору.

Я вошел в палату. Подошел к кровати деда.

– Так это ты меня нашел? – браво поблескивая глазами, спросил дедуля.

– И не только вас, – усмехнулся я. – Колечко ваше тоже.

Я достал из кармана кольцо, купленное пару часов назад в бандитском магазинчике «Золотые изделия». Положил его деду на тумбочку.

– Спасибо, хлопец, – проговорил дед.

– Да не за что, – бросил я, развернулся и вышел из палаты.

Самое время было покинуть старичков по-английски.

* * *

Полночи я писал объяснение в горотделе милиции города Н.

Потом мы с мужиками – дежурными ментами распили ноль пять «Столичной». Все-таки я помог им раскрыть три «висяка», связанных, как оказалось, с магазинчиком «Золотые изделия».

Утренним рейсом я улетел в Москву.

Странно, но мне не жаль было ни потерянного времени, ни денег.

Ни тем более того кольца, что я подарил дедуле.

Все равно никто с этим кольцом в Москве меня не ждал.

Примечания

1

Подробнее об этом деле читайте в романе Анны и Сергея Литвиновых «Слишком много любовников».

2

Подробнее об этом можно прочесть в романе Анны и Сергея Литвиновых «Бойся своих желаний» (Издательство «Эксмо»).

3

Человек человеку – волк (лат.).

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Горький инжир (сборник)

Горький инжир

Экклезиаст ведет расследование

Черный конек

Смерть в запертой комнате

Обрубить хвост

Ключ

$ 1 000 000 наличными

Ревность

Парасейл по-русски

Яд, милый яд

Мафия бессмертна

Цикута для лучшей подруги

Визит молодой дамы

Визит старой дамы

Примечания