Дмитрий Агалаков

Волжский рубеж

© Агалков Д.В., 2013

© ООО «Издательство «Вече», 2014

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2014

Сайт издательства www.veche.ru

Глава первая

Балканы и Крым

«…Солдаты русские и без особых объяснений ротных командиров могли понять, что такую уйму земли, как в России, могли добыть с бою только войска, которые непобедимы. География учила их истории и вере в себя…»

Сергей Сергеев-Ценский. Севастопольская страда

1

Он помнил сверкающий паркет, сложенный из зеркальных половиц. Никогда он не видел его таким! Стоило полуденному солнцу коснуться его, и пол Петербургского коммерческого училища начинал пылать, хоть закрывай глаза. А все потому, что день был особенный. Еще вчера они, юные пансионеры, с раскрасневшимися лицами натирали щетками эти полы, драили их до седьмого пота, а старший преподаватель Мордвинов, которого они за придирчивость терпеть не могли и за спиной строили ему рожи, стоял над душой и монотонно говорил: «Трите лучше, господа бездельники, лучше трите. – В черном кителе, заложив руки за спину, он грозно посверкивал очочками. – Это вам не экономику учить. Нет-с! Экономику с вас государь император не спросит, нужна она ему сто лет, а вот за полы с господина Дынникова, нашего уважаемого директора, спросит, а он с меня, вашего учителя, ответа потребует. – Мордвинов так и прохаживался надзирателем, пока юноши работали и сопели. – Так что если с меня шкура поползет, то и с вас, господа ученики, тоже шкура поползет. А потому трите лучше, с огоньком, задором, но без сердца. Голова должна быть холодной, как в бою. И не сопеть, не сопеть, господа Курников и Алабин! Не поможет!..» В этот день все коммерческое училище точно перетряхнули, выколотили из него весь хлам и мусор, вычистили щетками и вылизали начисто. Разве что не языками! И потому полы училища, самые обыкновенные паркетные полы, в обычные дни – зашарканные и сероватые, нынче, 10 марта 1840 года, стали зеркальными! А через стекла коридоров и кабинетов так и совсем пролететь можно было – под весеннее солнышко и морозец. И точно так же, целехоньким, возвратиться обратно. Без царапинки!

Да, денек был знаменательный. В училище приехал император Николай Первый, окруженный пышной свитой. Он ходил важно, высоко подняв голову, и смотрел будто бы вверх. Словно трещинки на потолках считал. А на самом деле все видел! По крайней мере так им, пансионерам, казалось. Потому что вроде и глядит вверх, а потом внезапно укажет пальцем на что-нибудь и спросит: «А это откуда? Что такое?» И вот уже кланяется их директор, господин Дынников, и с ангельской улыбкой объясняет: так мол и так, то-то и се-то, оттуда-с и отсюда-с, ваше величество! «Ну-ну», – милостиво кивает всезоркий император Николай Павлович Романов.

«Не может он меня не увидеть! – судорожно думал шестнадцатилетний Петр Алабин. – Никак не может! Такой человек все видит! Всех, насквозь!»

И вот делегация ходила-ходила, и вдруг император точно нарочно взял и поотстал от своих, разглядывая портреты на стенах. А его временного десятисекундного отсутствия тем же чудесным образом не заметили. Бывает такое. Редко, но случается. И вот тут, поняв свою фортуну, Петр и бросился к царю, да так бросился, что даже не дошел, а почти проехал до него по тем самым половицам, которые драил накануне. Подъехал и замер в метре перед императором по стойке смирно, стрункой вытянувшись и высоко подняв подбородок.

А царь, высоченный, с бакенбардами, посмотрел так, как, верно, только с облаков можно смотреть на всех смертных. Одно слово: император! Третьего Рима повелитель! Нахмурился и спросил:

– Кто таков, юноша?

Никто бы из пансионеров и никогда не посмел бы вот так подлететь к царственной особе. Хочешь спросить, попроси педагога, коли он сочтет нужным, то заговорит о том с директором. Ну а директор скажет: «Вон подите оба с вашими глупостями». За такое самовольство можно и выпоротым остаться, и вылететь из училища. Одна только причина могла быть такому самовольству, знал государь: жалоба на вышестоящих. А вот жалобщиков, надо сказать, Николай Первый не жаловал. Не любил он их по природе своей. «Терпение и труд – все перетрут, – считал он. – Молчи и слушай, а коли порют, то разумей, за что». Он и сам не жаловался тятеньке Павлу Петровичу, когда воспитатель, бравый солдафон Ламсдорф, поколачивал его время от времени за тугоумие или непослушание. Это он говорил: «Разумей, пехота!» И маленький Николай, пытаясь вывернуться, укусить того и удрать, да все тщетно, как правило, разумел. Но и в голову не приходило идти плакаться к отцу! Тот бы заставил добавить – за слабодушие и подлость. Оттого и не любил император самовольства и нюнь жалобщиков-учеников.

– Ну? – переспросил он, уже готовый дать отпор.

– Пансионер третьего курса Петр Алабин! – выпалил юноша. – Ваше величество, прошу после окончания Коммерческого училища зачислить меня на службу в Тульский лейб-гвардии полк, – он запнулся, проглотил слюну, – в котором служил мой отец и дошел в составе этого полка до города Парижа в тысяча восемьсот четырнадцатом году! – У него уже и в глазах потемнело от волнения. – Прошу вас, ваше величество, зачислить нижним офицерским чином. Родине хочу служить!..

А глаза Николая Павловича, только что собиравшие грозу, оттаяли и потеплели. Вокруг них уже кучилась императорская свита, так оплошно потерявшая коронованную особу. Все немного плыло перед взором юноши. Совсем рядом, точно качаясь среди других настороженных учителей, грозил ему пальцем бледно-зеленый лицом директор училища, господин Дынников, и старший педагог Мордвинов смотрел через очки так ровно и так серьезно, точно собирался отправиться на кухню училища за самым длинным и зверским столовым ножом, чтобы после отъезда императора исполнить-таки свое обещание насчет шкуры.

– Похвально, Петр Алабин, похвально, – кивнул император и потрепал юношу по темным волосам. – Хороших ребят готовите, господин директор! – не оборачиваясь на того, сказал он. – Нам такие нужны!

Отвернулся и двинулся прочь, а за ним потекла и вся его свита с директором училища и прочими педагогами. Обернулся один только старший педагог Мордвинов, поглядел с лукавым прищуром через стеклышки, кивнул и тоже заторопился. Кажется, на кухню он идти более не собирался. А Петра все трясло и трясло от волнения, колени дрожали.

Но ничего, уже справлялся.

Его не наказали, даже не выругали. Кажется, выходка сошла с рук. Верно, понравилась она императору. Сам Петр уже думал о ней как о том, что произошло и не с ним вовсе, а с кем-то другим, когда в училище пришло письмо с высочайшим повелением: «Исполнить по окончанию курса и в качестве исключения просьбу пансионера Петра Алабина, учитывая воинские заслуги его отца, офицера Тульского полка в кампанию 1812 года, и зачислить его унтер-офицером в означенный полк на военную службу. Император Николай Первый».

Мордвинов встретил его на следующий день в том самом коридоре, где Петр нарочно столкнулся с императором.

– Ну ты и сукин сын, – сверкнув очками, одобрительно покачал головой старший педагог. – Далеко пойдешь, пансионер Петр Алабин!

И двинулся своей дорогой, все так же заложив руки за спину.

А Петр все смотрел и смотрел на эти горящие полы, которые еще не успели затоптать другие ученики, и счастье переполняло его. «Не забыл император! – бешено колотилось его юношеское сердце. – Не забыл!..»

– Поручик Алабин, к полковнику Разумовскому! Перестроиться в цепь! Поручик Гриднев, к полковнику Лешину, с тем же приказом! – Этот крик мгновенно вырвал его из воспоминаний: забылся на секунды – едва успел сделать несколько глотков из фляги и вернуть ее товарищу. А ревел налитый кровью лицом полковник штаба Добромыслов. – И тотчас же обратно! Передать: приказ генерала Павлова! Идти на расстоянии в сажень друг от друга, не ближе!

Но голос полковника уже перекрыл тяжелый и раскатистый гром, а за ним устрашающий, ничего хорошего не предвещавший свист. Так металл, стремительно приближаясь, режет воздух! Форт давно обескровлен, так что это?! Как и другие офицеры, Петр оглянулся. На том берегу Дуная, на плато, ветер уже подхватил десятки белых облачков и потянул их от жерл пушек в сторону.

– Откуда?! – оторвав флягу от губ, завертел головой Павел Гриднев. – Петька?!

– Из-за Дуная бьют! – кивнул тот на близкую реку.

Перелетев мобильный штаб генерала Павлова, ядра ударили в поле, по которому сейчас под барабанный бой топала русская пехота. Земля, металл, кости и кровь густо взлетели в воздух. Так начинался бесперебойный артиллерийский обстрел русских позиций на подступах к Ольтеницкому форту, занять который они думали уже в ближайшие часы! А все так удачно к тому шло – и форт был на грани сдачи: его артиллерия почти замолчала. И тут – новый прилив сил! Раскатисто и упрямо палили турецкие батареи с того берега Дуная и били крепко! С тяжелым грохотом взорвал небо очередной залп, встряхнув балканскую землю, и совсем рядом, над головой, прокатился град ядер, вновь резанув по русским позициям… Небо показалось черно-багровым. Но пора было выполнять приказ!

– Будь здоров, Петька! – влетев на своего коня, бросил товарищу Гриднев. – Смотри, коли убьют, скучать буду!

– Храни тебя Бог, Пашка! – откликнулся Петр Алабин и тоже прыгнул в седло.

У генерала Павлова на позициях убило двух адъютантов, и поручика Петра Алабина и подпоручика Павла Гриднева, полевых офицеров, вызвали исполнять эти обязанности: в их задачу вменялось пулей мчаться к редеющим полкам – передавать приказания. Еще какое-то время они летели вместе, через дым, не глядя на убитых и раненых под копытами своих коней, а потом разошлись в разные стороны – каждый к означенному командиру.

А земля продолжала содрогаться от взрывов. Русские полки через дым и огонь по холмистой местности упрямо подходили с двух сторон к Ольтеницкому форту. Зеленые мундиры и торчавшие вперед штыки рвали дым и гарь, рдели упрямые лица бойцов, горели бесстрашием глаза. И кого бояться в такие мгновения? Смерти?! Да уже сотни тел лежало на подступах, оторванные взрывами конечности уродливо разбросало вокруг. Еще сотни раненых, изувеченных корчились у тебя же под ногами! А надо было шагать, не глядеть по сторонам, а только вперед, и шагать, шагать! Вот когда смерть ближе самой теплой подруги! Роднее не сыщешь!

Русские полки, неся большие потери, были уже рядом с фортом, когда его пушки вдруг замолчали. А ведь именно теперь они должны были в упор бить по неприятелю! Стреляли только те батареи, что оставались за Дунаем. В сердцах русских солдат, чьи мундиры пропитала кровь их друзей, погибавших рядом в строю, уже закипало то чувство, которое напрочь лишает страха: «ПОБЕДА!» И тут с задних рядов понеслось: «Отходим!» Вот когда ушам не поверишь! «Как – отходим?!» – под вражеским огнем взорвались старшие офицеры, которые вели батальоны. «Как же так?! – возмутились ротные и командиры взводов. – Почему отходим?!»

Генерал Павлов остановил коня среди наступающих солдат, с гневом оглянулся назад. Да, пушки с того берега Дуная били по русским, нанося серьезный урон. Ну и что с того?!

Подумаешь, на то она и война!

Штаб продвигался вместе с генералом, который не привык отсиживаться позади. Адъютанты его превосходительства были рядом. Полковник Добромыслов, офицер штаба, посмотрел на своего командира ошарашенно, с негодованием:

– Прокофий Яковлевич, да как же так?!

– Не понимаю, не понимаю! – удерживая коня, зарычал тот.

Переглянулись недоуменно и два назначенных адъютанта: Алабин и Гриднев, готовые в любую минуту выполнить новый приказ. Всем было ясно: Ольтеницкий форт почти взят, турки уходят, уже смолкла их артиллерия: пушки свезли с позиций. И ружейная пальба стала реже. Остается только ударить по османам на той стороне Дуная, повернуть поскорее нашу артиллерию, и все! Нет, командующий приказал! И вновь, но уже с гневом зароптали солдаты и офицеры, потерявшие сотни друзей и почти достигшие цели: «Что же творит их дивизионный генерал Данненберг?»

Ведь победа! Вот же она: победа!..

Так начиналась первая серьезная битва в войне, которой суждено будет перевернуть всю Европу…

2

Русскому императору Николаю Первому хотелось воевать Турцию. Кто с ней только ни воевал из русских царей! И Федор Алексеевич воевал, и Софья с Василием Голицыным воевали, и Петр Великий воевал, и Анна Иоанновна, и Елизавета Петровна, и Екатерина Великая, и брат его, Александр Первый! И сам он, кстати, воевал Турцию, едва вошел на престол. И заставила Россия при нем, Николае Первом, отдать и восточное побережье Черного моря, и признать русское верховенство над Грузией и частью Армении, предоставить Сербии автономию, а также занять Молдавию и большую часть Валахии до тех пор, пока Турция не выплатит контрибуции!

Но очухались османы и вновь подняли голову. И живет до сих пор гидра! Притесняет христиан на Востоке, плетет интриги. Желание русского императора расправиться с иноверцами и освободить братьев-славян из-под многовекового ига становилась идеей-фикс. «Созрела-таки Россия для подобного шага!» – считал, и не без оснований, император. К середине XIX века Османская империя и впрямь заметно ослабла, одряхлела, как дряхлеют все деспотии, веками державшиеся на слепом поклонении вождю и рабском труде. Экономика Турции давно осталась позади в сравнении с мировыми державами, и прежде остро отточенная оттоманская сабля потупилась и чуть заржавела в громоздких восточных ножнах.

9 января 1853 года Николай Первый напрямую предложил Англии, самой сильной европейской державе, поделить Турцию. И тут Англия не на шутку испугалась. Отдать проливы России? Отдать Босфор и Дарданеллы? Позволить выходить в океан на западе? А что на востоке? Захвати Россия Турцию, она возьмет и Персию, а за ней не устремит ли она свой взор далее, на Индию? Как это уже делал их император Павел с подачи Наполеона Первого, да, к счастью, вовремя был убит! Именно об этом думал английский парламент в начале зимы 1853 года, когда зашел исторический разговор между Николаем Первым и послом Великобритании в России сэром Гамильтоном Сеймуром на светском рауте, в частном разговоре, с бокалом шампанского в руках. Точно речь шла о том, какой кусок торта вам более нравится: с розочкой или клиновым листом? Аппетиты у Николая оказались велики! И смотрел он, став первым европейским карателем, куда дальше своих предшественников! Это и не нравилось парламенту. Ведь что такое Англия без Индии, без этой роскошной сырьевой базы? Даже Египет и Кипр, которые предлагал Николай забрать англичанам, Малая Азия и Сирия, не могли прельстить их. Тем паче, что таким образом, возможно, он мечтал столкнуть лбами интересы англичан и французов на Востоке и в Африке! Ослабив враждой две великие державы, он бы уже не знал себе равных в Европе, и так шагая по ней широко!

Так не много ли брал на себя русский император?

Англичане ответили мягким отказом, и тогда Николай Первый решил все сделать сам. Он сам раздавит Турцию, но вначале напугает ее. Введет войска из Бессарабии в Дунайские княжества, где проживали румыны, хотя бы в два из них – Молдавию и Валахию, а там видно будет. Да и Болгарию пора от турок освобождать! – давно говорили при дворе, поддакивая справедливым желаниям императора.

Князь Александр Сергеевич Меншиков имя получил в честь знаменитого прадеда, соратника Петра Первого. Любимчик царя, надменный эрудит, острослов и равнодушный ко всему царедворец, он ехал в Константинополь с одной идеей: во что бы то ни стало порвать дипломатические отношения с Турцией. Именно этот исход переговоров, знал он наверняка, удовлетворит его императорское величество. Конечно, формально он должен был выхлопотать свободы для христиан, проживающих в империи османов, решить вопрос о «святых местах» в Иерусалиме, которые Россия оспаривала с французами, но его друг-император уже готов был ввязаться в крупномасштабную войну. А желание российского императора для любого русского дипломата – закон!

Меншиков, дав смотр войскам в Бессарабии, а позже флоту на Черном море, отправился в Константинополь на самом грозном корабле Российской империи «Громоносец» и 28 февраля 1853 года прибыл в столицу Оттоманской империи. В Константинополе он вел себя так нарочито нагло и на всех смотрел свысока, включая самого султана, что тот затрепетал. Турки поняли, что русские готовятся к войне, и «притеснения православных» и спор с французами из-за «святых мест» – всего лишь благовидный предлог для интервенции.

И вот тут англичане не выдержали. Они приготовились дать русским отпор и быстро сошлись на этой почве со своим старинным врагом – Францией. Наполеон Третий, не так давно пришедший к абсолютной власти через насилие и обман, страстно желавший реанимировать империю, с радостью согласился встать против русских. Он мечтал отомстить за своего великого и обожаемого им дядю, когда-то униженного злой и холодной Россией. Луи по молодости даже стал капитаном артиллерии в память о дяде! А тут представлялась прекрасная возможность для реванша, тем более на чужой территории. Экономика была на подъеме, армия вооружена лучше некуда. Так отчего не послать несколько корпусов в Турцию, чтобы поддать жару этому зарвавшемуся царю Николаю?

Уезжая из Константинополя в июне 1853 года, бросив турок в растерянности и почти в панике, недальновидный Меншиков, как и его император, думал воевать только с Азией, со «слабым человеком», как называл Николай Первый Турцию, еще не зная, что англичане и французы, в союз которых всерьез никто не верил, уже готовились к длительной общеевропейской войне.

Осенью 1853 года русская армия под предводительством князя Горчакова вошла в Молдавию и Валахию и расположилась вдоль Дуная. Турецкую армию, растянувшуюся вдоль той же реки, возглавлял Омер-паша. Этот хитрый полководец был выходцем из сербской христианской семьи, но поняв, что карьерного роста ему не видать, принял ислам и добился больших успехов в Порте. 27 сентября Омер-паша поставил в известность Горчакова, что если в течение пятнадцати дней русские не оставят княжества, он приступает к военным действиям. 11 октября у крепости Исакчи произошел бой, а еще через десять дней Омер-паша с четырнадцатью тысячами солдат переправился через Дунай. Уже скоро у местечка Ольтеница русским и туркам суждено было сойтись в первом серьезном бою…

23 октября в первом часу пополудни русские пехотные полки генерала Данненберга числом в шесть тысяч человек, хорошо оснащенные артиллерией, двинулись на турецкие позиции. Продвигались вперед по сто метров и открывали огонь. Но артиллерийский огонь турецкого форта был куда основательнее – наступающие шли по открытому пространству. Особенно героически скоро ложились под турецким огнем знаменные роты, отважно шагавшие впереди. Места убитых, разорванных картечью и сметенных ядрами, смело занимали другие. И все-таки русские, погибая большим числом – и офицерским составом, и рядовыми – быстро катили орудия вперед и смело отвечали огнем. Штурм оказался и стремительным, и кровопролитным одновременно. Турок было больше, но отвага русских частей так поразила их, испугала до глубины души, что они стали отползать, забирая пушки. Многие устремились к Дунаю. Вот тогда с той стороны реки забили по наступающим на форт другие турецкие части – и этот огонь оказался действенным. Но русские, потерявшие столько товарищей, были уже у стен форта и ликовали. И тогда от генерала Данненберга пришел приказ: «Отходить». «Как – отходить?!» – ничего не понимали командиры. Солдаты роптали: «Как же такое быть может? Ведь победа! Победа!»

Горнисты трубили отбой, но кто их услышит за канонадой?! Да и солдаты не думали идти назад. Велик был гнев и жажда победить! Младшие офицеры, как Алабин и Гриднев, рассыпались по наступающим полкам и батальонам, идущим через дым и гарь, с приказом: «Уходим!» Но во многих подразделениях не осталось офицеров – все легли в землю! Их противник выбивал в первую очередь! И тащить надо было солдат! У одного из таких ополовиненных батальонов и остановил коня поручик Петр Алабин.

– Уходим на позиции! – что есть силы крикнул он шагавшим вперед, под изорванным пулями стягом, рядовым. – Приказ главнокомандующего!

А впереди, за дымом, уже совсем близко читались бастионы Ольтеницкого форта.

– Да ты не ошибся, офицерчик?! – с гневом обернулся на поручика седоусый солдат, который прошел не одну войну. – Турки ж у нас вот здесь! – оторвав руку от винтовки, он сжал мозолистый красный кулак, похожий на камень. – А?!

Как и другие офицеры, Петр Алабин сам не мог понять и принять случившегося. Но куда было деваться?!

– Отходим, братцы! – повторил он. – Приказ генерала Данненберга!

Ему надо было лететь дальше!

– Тьфу! – только и услышал Алабин вслед. – Эх, офицерчик, офицерчик!

Приказ есть приказ, и русские, разом упав духом, потянулись назад. А среди них было много раненых, искалеченных. Турки, еще частично оставшиеся в форте, сами не поняли своей удачи. Но глазам верить стоило – и они быстро решились на ответ. И вот уже среди с неохотой отступавших русских, которые то и дело оглядывались на форт, послышались крики: «Сволочи, они же нашим головы рубят!» Это была правда! Конники-османы устремились из-за стен и окопов на отступающего противника, кто был ранен, и на скаку взмахом ятагана обезглавливали русских солдат.

Битва, могущая стать первой и славной победой, вдохнуть еще большую силу и надежду в сердце русского солдата, официально была в этот день проиграна.

А два генерала, Горчаков и Данненберг, понимали, что совершили огромную и вряд ли простительную для полководцев ошибку. Данненберг оправдывался, что увел войска с захваченных позиций по той причине, что не хотел подвергать свои части огню турецких пушек с правого берега Дуная. Но Горчаков, как понимали генералы его штаба, совершил куда более значительный промах! Он послал на хорошо укрепленные позиции турок всего шесть тысяч русских солдат. Их не хватило! А ведь и другие части были под рукою – и все можно было устроить иначе! Неудача, которую повесили жестокой ношей на Данненберга, была еще печальней оттого, что турки ночью сами оставили форт, предварительно подпалив его, и ушли за Дунай.

А ведь русские могли помешать их бегству!

Под Ольтиницей погибла почти тысяча русских солдат и офицеров. Еще было обидно и то, что русские дрались так, точно шли под знаменами Суворова. Штабс-капитана Скородумова, командира второй мушкетерской роты, пуля поразила в шею, но он сам вытащил ее и вел свою роту дальше, и снова был ранен, но уже в руку. Другой командир роты, штабс-капитан Лютер, был ранен в руку картечью, но шел со своими солдатами и ободрял их словами, пока одно ядро не разорвало ему грудь, а другое тотчас же не сорвало голову. Прапорщику Попандопуло перебило пулей кость ноги, но он продолжал идти в цепи, опираясь на ружье. Потом упал без чувств и позже умер от полученной раны. И таких были сотни! С ними можно было побеждать любого противника. Увы, увы! Не те полководцы командовали в этот день!

Но только начинать столь грандиозную кампанию по освобождению великих земель стоило с победы. Французская и английская пресса взахлеб прославляли бесстрашных турок, а в Омере-паше разглядели великого восточного полководца! Более других было обидно русским офицерам и солдатам. Их старания оказались напрасны. Воинский дух, который обязан питаться победами, упал.

В день после битвы поручик Петр Алабин попросил генерала Павлова выслушать его.

– Ваше превосходительство, – сказал он, – разрешите офицерам и солдатам наших полков поставить памятник погибшим товарищам. Сегодня же и начать. Мы уже и договорились…

– Чья инициатива?

– Моя, ваше превосходительство. Я уже придумал, каким он будет.

– Есть рисунок?

– Так точно, всю ночь просидел с карандашом.

– Любопытно, Алабин. Покажите.

Офицер вытащил из нагрудного кармана кителя лист бумаги, разложил его перед генералом.

Павлов кивнул:

– Разрешаю, поручик Алабин. Дело хорошее. И проект хороший. Молодец.

В ближайшие дни по инициативе и проекту поручика Петра Владимировича Алабина на одном из курганов близ Ольтеницы, ставшем братской могилой, был возведен монумент – плита с пирамидой. Работали и офицеры, и солдаты. Никто не захотел остаться в стороне. Пирамиду венчал православный крест – и он же попирал магометанскую луну. Вокруг памятника бойцы разных полков посадили платаны, кусты белой акации и розы.

3

Дунайская кампания велась русскими полководцами чересчур осторожно, а часто и вяло. Отчего так было? Каждый боялся совершить непростительную ошибку. Главнокомандующий, князь Паскевич, перед которым благоговел император Николай, когда-то пользовался в русской армии непререкаемым авторитетом. Соратник Багратиона, герой Бородина! Но он был уже стар, ему исполнилось семьдесят, и опасался промаха. А Николай Первый, в письмах уважительно и ласково называя фельдмаршала «мой любезный отец-командир», все надеялся и надеялся на старика, а тот все тянул и тянул с большой битвой, потому что, увы, не верил в Дунайскую кампанию и, что еще хуже, не верил в свои силы. Особенно он опасался штурмовать сложную турецкую крепость в низовьях Дуная – Силистрию, куда подошли русские войска общей численностью в 100 тысяч бойцов всех родов войск. А крепость была стратегически важной: одним необходимо было удержать ее, другим – взять. Николай Первый настаивал на скором штурме, досконально изучив в Петербурге, за три тысячи верст, и диспозицию своих войск, и войск противника, и фортификацию Силистрии.

Сама крепость была старой и далеко не самой мощной, но ее окружала целая сеть хитроумных укреплений. Туркам помогли европейские инженеры. Мощными оплотами Силистрии были окружавшие ее форты. Наиболее сильными из них считались Абдул-Меджид, Араб-Табия, Песчаный. Эти небольшие крепости с отличными гарнизонами и мощной артиллерией были связаны сетью коммуникаций. Паскевич если и собирался штурмовать Силистрию, то лишь из-под палки императора, а так он считал штурм гибельным для всей Дунайской армии. И все потому, что маниакально боялся удара Омера-паши из Шумлы, союзников англо-французов с черноморского побережья и враждебных России и притихших до срока австрийцев с тыла. Но союзники находились далеко, разрозненные, и совсем не были готовы к битве, австрийцы упрямо молчали, а Омер-паша и не думал бросаться в бой в одиночку. Паскевич отказался от полного блокирования крепости, боясь растянуть на 15 верст свою армию вокруг Силистрии, тем самым предоставив крепости общаться с Шумлой и другими турецкими пунктами, получая продовольствие и живую боевую силу. С каждым днем Силистрия продолжала укрепляться на глазах у русских, и тогда русские тоже стали возводить свои фортификации напротив турецкой крепости. Они точно соревновались друг с другом! Причем Паскевич укреплял свои позиции так, словно бы это он должен был отбивать штурм, а не Муза-паши, комендант турецкой крепости. А также Паскевич к недоумению своих наиболее сметливых генералов приказал водить большие пешие и конные соединения вокруг Силистрии, на глазах у турков. Так он проводил рекогносцировку и одновременно демонстрировал свою силу. Первый раз это напугало османов, второй раз поставило в недоумение, а потом турки просто-напросто решили, что русские боятся идти на штурм. Что соответствовало настроению фельдмаршала Паскевича и было противно его полевым генералам и тем более офицерам и солдатам, которые отчаянно хотели драться, сердцем испытывая унижение за русское оружие. Турки даже постреливали в сторону марширующих русских полков и даже кого-то убили, что давало повод Музе-паши отчитываться в том Омеру-паши, сидевшему в Шумле с войском, а тому, ловкому комбинатору по части информации, писать англичанам и французам, что очередное нападение на Силистрию было отбито, русские в очередной раз ушли, и хотелось бы поскорее увидеть союзников, чтобы вместе напасть на лагерь русских.

Заполночь у костра сидели пехотные офицеры: капитан Черенков, поручик Алабин, подпоручик Гриднев. Они кипятили воду для чая, ели нехитрый паек. Лица, освещенные пламенем, были уставшими, но не от военных забот, а скорее от нехватки их, от дурных мыслей, какими сейчас полнились головы тысяч русских офицеров и нижних чинов.

– Я вчера разговор подслушал двух наших солдат, – грустно улыбнулся Петр Алабин. – Вот так же, у костра. Один спрашивает: «Никитка, ни хрена не понимаю, чего мы тут делаем, на Дунае?» «Какой же ты дурила, – отвечает тому Никитка, – Муза-паша не прочь сдать нам Силистрию, а фельдмаршал, дай Бог ему здоровья, ни в какую: отказывается брать ее, и все тут!»

Гриднев прыснул. Черенков, подкрутив рыжеватый ус, покачал головой:

– Да-с, господа, шуточки! – Он смотрел на огонь, затем поднял голову. – С вами, Алабин, прямо-таки сидеть опасно!

– Ладно вам, Алексей Михалыч, – махнул рукой Гриднев. – Все об одном только и говорят. Даже вслушиваться не надо!

– Фельдмаршал на этот счет очень строг, господа, – улыбнулся младшим товарищам капитан. – Обидчив герой Бородина!

– Лучше бы на турок обижался, – откликнулся Гриднев. – Пользы больше было бы!

Черенков крутанул ус, сам потянулся вперед – к товарищам.

– Ладно, скажу. Я давеча слышал от адъютанта генерала Шильдера, – он оглянулся назад, не идет ли кто к их костру, – а тому обмолвился офицер фельдмаршальского штаба, – Черенков заметно понизил голос, – что царь аж два раза в неделю пишет Паскевичу и призывает его к штурму. А тот ему отвечает туманно, мол: вот буквально завтра, ваше величество, только момент подкараулим. Царь вновь: иди штурмовать крепость. А фельдмаршал ему: еще чуть-чуть подождем – и все там будем.

– Не знаю, где мы будем, если все так и дальше пойдет, – покачал головой Павел Гриднев. – Я тоже хорошую шутку слышал, но от офицеров-фортификаторов. – Глядя в огонь, он улыбался, удержаться не мог.

– И что говорят фортификаторы? – спросил Черенков.

Призывно кивнул и Алабин:

– Ну?

– Мы, говорят, скоро свою Силистрию построим. Рядышком. – Гриднев поднял глаза на товарищей. – И турецкая нам уже ни к чему будет!

Все втроем засмеялись. Но смеялись с досадой и грустью. Такие разговоры шли сейчас за тысячами костров в двух-трех милях от турецкой крепости. И прав был поручик Алабин, подслушавший разговор солдат, и подпоручик Гриднев, ставший свидетелем разговора офицеров. И прав был капитан Черенков, которому насплетничали про письма царя своему любимцу – фельдмаршалу Паскевичу.

Только вначале император, страстно желавший штурма Силистрии, был мягок и писал так: «Прости, любезный отец-командир, что так смело выражаю мои мысли и желания. Ежели ты другого мнения, уступаю, но душевно желаю, чтобы мы извлекли всю возможную пользу из столь неожиданного благополучного начала». Но Паскевич все не решался и уходил от ответа, только намекая на свое нежелание штурма. Царь раздражался: «С крайним огорчением и с неменьшим удивлением получил я сегодня утром твое письмо, любезный отец-командир, писанное из Измаила. Тем более оно меня огорчило и поразило, что совершенно противоречит тем справедливым надеждам, которые в меня вселило последнее твое письмо, столь согласное с моими желаниями и с моей непременной волей!» Наконец Паскевич набирается храбрости и просит разрешения покинуть Дунайские княжества, и Николай взрывается известным письмом своему любимому полководцу: «Сегодня утром я получил твое письмо, любезный отец-командир. Со всей откровенностью должен тебе сознаться, что твои мысли вовсе (слово подчеркнуто три раза!) не сходны ни с моими убеждениями, ни с моей непременной волей. Предложения твои для меня постыдны, я их не принимаю и посчитал бы преступным пред достоинством России согласиться на подобное! Ты пишешь мне, что болен? Так вот, вероятно, в пароксизме лихорадки ты написал такое, потому что будь ты здоров, сам бы не поверил в написанное!»

После этого русские войска и появились под стенами крепости Силистрия и началась осада. Только вот с долгожданным штурмом главнокомандующий никак не мог определиться. Правда, русские пушки то и дело били по крепости, нанося урон и оборонительным сооружениям, и живой силе противника, но турецкие пушки также отвечали огнем. Время от времени возникали стычки отрядов – турки выбивали русских из вырытых за ночь близких к крепости траншей, но чаще сами ложились в этих траншеях, когда к осаждающим поспевала подмога.

Так и проходил день за днем и неделя за неделей под осажденной Силистрией…

17 мая не предвещало никаких экстренных событий. Ночью велись осадные работы: в том числе и вокруг форта Араб-Табия. Но турки решили сделать крупную вылазку и под прикрытием огня бросились на противника. Атаку османов отбили, форт умолк. Генерала Дмитрия Дмитриевича Сельвана, начальника всей передовой линии, молодые аристократы-штабисты убедили, что Араб-Табия оставлен противником, и генерал, хоть и с опаской, но дал приказ батальонам штурмовать форт. Причем с барабанным боем, что так помогло притихшим за бойницами туркам! Подходившие русские были встречены убийственным картечным и ружейным огнем, но шли в полном порядке, смыкая за убитыми ряды. Так и подошли к насыпи. Штурмовых лестниц не оказалось – ступени в глине под вражеским огнем выбивали прикладами винтовок. На вал лезли все – полковники и генералы с саблями наголо в том числе. Генерала Костанду сбивали с вала два раза, но он поднимался и шел в бой. Видя отвагу старших начальников, солдаты взбирались и бросались на турков со звериной яростью. Ночь выдалась кровавой и зверской. В рукопашной свалке уже на насыпях и стенах дрались всем, что попадется под руку – прикладами, камнями и кулаками. В том числе и офицеры. Душили друг друга голыми руками. Многие турки еще не видели русских такими! Им так хотелось драться – и солдатам, и офицерам, отомстить за неудачи! Позже Омер-паша, выслушав своих командиров, скажет: «Атака русских дошла до такого предела, когда всякое сопротивление со стороны гарнизона прекращается». А к месту битвы спешили еще четыре батальона генерала Попова. Никому не хотелось упустить битвы! В эти самые минуты со стороны лагеря и раздался скупой звук отбоя – и всего один только раз! Сельвана, который сам пошел на штурм, нигде не оказалось, и острожный генерал Веселитский, плохо понимая, что происходит, дал приказ отходить. Но его не послушались, потому что турки сдавали позиции и дело шло к занятию форта. Пришлось отдавать приказ со всей строгостью, и уже отступавшие русские, злые и негодующие на своих командиров, понесли тяжелые потери. Никто так и не понял, почему дали отбой! Был ранен сам Веселитский, генерал Костанда, князь Щербатов и граф Орлов. А генерал Попов, не зная об отходе своих, ударил по форту с другой стороны, но в одиночку, и тоже понес большие потери. В «бессмысленном и беспорядочном бою», как оценил его позже генерал штаба Коцебу, погибло 911 нижних чинов, 26 офицеров, 2 генерала. Одним из них был и сам Дмитрий Дмитриевич Сельван.

– Всех разжалую! – сипло ревел в своем штабе старый и больной фельдмаршал Паскевич, который хотел единственного: уехать туда, где тише, и увести с собой целехонькой армию. – Да как посмели?! Кто приказал?! Кто надоумил Сельвана?! Какие вы, к черту, солдаты?! Вам на базаре кулаками махать надобно, а не крепости брать!

Было назначено следствие. Призвали к ответу генералов Веселитского и Шильдера, но вина, как это бывает часто, упала на того, кого уже не было в живых. На генерала Сельвана. Молодые аристократы-штабисты, толкавшие командира в битву, языки проглотили. Горниста, трубившего в лагере отбой, который услышал Веселитский, так и нашли. А не прислышалось ли генералу? – подумали многие. И такое могло быть! Изучив в Петербурге дело, император написал: «Темно и вовсе неудовлетворительно, а верить можно, что бросились сгоряча за бегущими! Душевно скорблю о напрасной трате драгоценного войска и потери стольких храбрых, во главе которых ставлю почтенного Сельвана, дорого заплатившего за излишнюю отвагу. Мир праху его, он умер геройской смертью!»

Но ведь так на самом деле и было. Сабли в ножнах заржавели! Хотелось драки – вот и влезли в нее с головой!..

4

Вечерело. Рота егерей залегла в траншее перед самым носом у турок. Над их головами били картечью – били по дальним русским позициям. А впереди разрастался во все стороны форт Абдул-Меджид с насыпями, валами, башнями. Ночами русские солдаты копали, точно мыши – норы, траншеи, ведущие ко всем фортам Силистрии. Чем ближе подойдешь, тем больше шансов и успешнее атаковать противника и заложить очередную мину. Османы уже разгадали задачу русских на этом участке и теперь готовились напасть на два взвода саперов. Цель была не дать противнику заложить взрывчатку у подножия одного из турецких укреплений.

Капитан Черенков по приказу командира полка и перебросил сюда своих егерей – прикрыть саперов, и если что, дать им уйти по траншеям к своим. Такие операции были ежедневными под осажденной Силистрией!

Они увидели турок еще издалека. Те осторожно вышли из бастиона и теперь гуськом быстро двигались в сторону работавших саперов. Их было не менее сотни, как и русских егерей. Черенков ждал. Несколько офицеров и сотня русских солдат охотниками затаились в траншее. Сейчас и выглянуть было опасно. До срока выдать себя было никак нельзя!

– Алексей Михалыч, когда же ударим? – вырвалось у подпоручика Павла Гриднева.

– Заметят с крепости – перебьют! – нервно бросил тот. – У них штуцера, а у нас?! Только сунься!

– А так перебьют саперов, – следя за турками, процедил Гриднев.

Черенков теребил ус.

– Далеко, Павел, далеко!.. Прокопенко! – позвал он невысокого сухощавого солдата, – ты у нас самый юркий, ползи к саперам, скажи, пусть все бросают – и к нам! И быстрее, Степан, быстрее!

Прокопенко устремился вдоль траншеи в сторону форта.

– А может быть, сами, Алексей Михалыч? – спросил Алабин.

– Да заметят нас! – зло бросил капитан Черенков, поднимая голову, глядя на идущих к саперам турков. – Целая рота!

– Ну а если так, – предложил Петр Алабин. – Полроты останется здесь и будет нас прикрывать, это на случай, если их штуцерники вылезут на башни. А я и Пашка со своими взводами пойдем ровнехонько по следам Прокопенко, а? И там ударим по туркам? Ну, думай, Алексей Михалыч, думай!..

Черенков перехватил взгляд поручика, дернул себя за ус, кивнул:

– Идет! – Он даже нервно засмеялся. – Только мышами-с, господин Алабин, мышами-с! Ты, Петр, за командира!

Уже через несколько минут два взвода, согнувшись в три погибели, торопливо потянулись к саперам и навстречу туркам. Когда Алабин в очередной раз поднял голову, то увидел, что турки в пятидесяти шагах от саперных работ и на расстоянии ста шагов от них, ползущих по свежевырытой траншее. А навстречу им за рядовым Прокопенко гуськом уже торопились сюда и сами саперы. Успели-таки! Но теперь было ясно: сейчас турки обнаружат, что дичь ушла и бросятся в погоню! Прямо на них! Вот когда, не подсуетись они, останется в траншее винегрет!

– Взвод первый, взвод второй, приготовиться к бою! – оглянувшись, громко прошипел Алабин. – Сейчас вынырнем! Только цельтесь вернее, ребята! И не в одного, а по всей линии, как сами сидите! Я бью в командира, вот и считайте!.. Ружья к бою!..

Два взвода выглянули как раз тогда, когда турки приблизились еще шагов на тридцать и только что обнаружили отсутствие русских саперов. Три турецких офицера совещались между собой. Алабин прицелился из пистолета в первого из них, бородатого, с эполетами. Их увидели, один из турецких офицеров ткнул пальцем в сторону траншеи, где залегли два взвода, но туркам уже было поздно соревноваться!

– Пли! – через секунду скомандовал Алабин.

Около полусотни ружей егеря разрядили одновременно. И прицелиться время было! Треть турков, вскинув руки, убитыми и ранеными повалились на землю. Алабин видел, как схватился за шею его бородатый офицер в феске, покачнулся, обливаясь кровью, бухнулся на колени и повалился назад. Русские сразу скрылись в траншее.

– Перезарядить! – скомандовал Алабин. – Саперы, слушать сюда! – Те уже были в двух шагах. – Ружья заряжены?!

– Так точно! – ответил ему старший по званию, даже опешивший от такого командирского тона поручика капитан саперов.

– Теперь ваша очередь! Прицельно по всей колонне! По моей команде! – В эту самую минуту раздался еще один сплоченный залп, на отдалении. Это Черенков с остатками роты издалека бил по туркам. Алабин и Гриднев выглянули. У турков еще выбыло с полтора десятка солдат. И тут за дело взялись саперы. Человек тридцать, вынырнув из окопов, с радостью ударили по ополовиненному турецкому отряду. Из охотников османы сами превратились в дичь! А поняв это, бросились в сторону крепости, оставив раненых корчиться у траншеи. Тут и очнулись солдаты в крепости, забили тревогу. Но когда они стали искать глазами русских и стрелять почти наугад, егеря и саперы уже ползли по траншее в сторону своего лагеря…

Утром полковник Бибиков, командир 43-го егерского полка, бодро зашел в шатер младших офицеров:

– Где поручик Алабин?

Тот, протирая глаза, подскочил, вытянулся по струнке:

– Здесь, господин полковник!

– Молодец, офицер, – похвалил его Бибиков. – Все молодцы! Буду хлопотать о повышении в звании тебя и подпоручика Гриднева. Быть тебе штабс-капитаном, Алабин!

И так же бодро полковник вышел из шатра.

5

Дело не шло и досады в войсках было хоть отбавляй. Генерал штаба Коцебу оставил записи в дневнике: «20 мая. Ночь была спокойна, только несносна из-за фельдмаршала, который давит, как кошмар, и все парализует». «22 мая. Фельдмаршал произвел бестолковую разведку. Его гнев. Фанфаронады Шильдера продолжаются… Фельдмаршал опять выказывает боязнь австрийцев, и все это лишь для того, чтобы самому уехать». Уже понятно, что прежняя несогласованность среди генералов медленно переходит в неприязнь и даже вражду. «23 мая. Фельдмаршал говорит, что он болен. Ясно, что он хочет уехать. Пусть едет!» «25 мая. Паскевич объезжает позицию, чтобы показать, как следует занять ее в случае решительного боя. Я сказал Горчакову, что это обман вести осаду так, как теперь, и что нам нельзя достигнуть благоприятного результата, не окружив крепости!».

Смелая вылазка турок, убивших в редутах 125 русских и потерявших против них всего 50 своих, дала повод Паскевичу написать императору, что противник «осмелел и окреп». В Силистрию подтягивались новые подразделения, подвозилось продовольствие. Никто из генералов, в том числе и сам император, не понимали, как можно осаждать крепость и тем временем оставлять осажденным свободный вход и выход. Но Паскевичу, «любезному отцу-командиру», было все ни по чем.

Осадные работы не прекращались ни на минуту: рылись траншеи, поднимались защитные насыпи, ночами по округе рассыпались русские саперы и взрывами обрушались вражеские бастионы. Схватки в окрестностях крепости продолжались едва ли не каждый день. Подчас ожесточенные и кровопролитные.

Но дело стояло на месте. Это видели все.

28 мая во время большого маневра был контужен фельдмаршал Паскевич, и его пришлось увезти из-под Силистрии. А 1 июня был смертельно ранен талантливый инженер и руководитель осадных работ генерал Шильдер. Паскевич так и не дал ему работать самостоятельно, не позволил полностью блокировать крепость, ограничив знаменитого фортификатора своими полумерами. Войска еще сильнее пали духом, это было заметно во всем. В разговорах, в поведении, по лицам. Всем становилось ясно, что Силистрию вряд ли уже взять русской армии. Тем временем в Шумлу стали приходить полки союзников, да и турок там было уже предостаточно. Хоть и больной, но Паскевич интересовался делами под Силистрией и постоянно писал в Петербург. И вот, не мытьем, так катаньем, но фельдмаршал сумел-таки добиться своего: убедить императора снять осаду. Осторожный князь Горчаков, взявший командование в свои руки, предполагал, что в Шумле уже от ста до ста пятидесяти тысяч солдат противника. А это значило, что нападение можно было ждать каждый день. И был еще постоянный страх, что, едва почуяв слабость России, с тыла ударит Австрия. «Драться на правом берегу реки, – убеждал государя Паскевич, и теперь уже небезосновательно! – губительно для русской армии. Пора, ваше величество, переходить на левый берег Дуная!» И вот уже Николай писал своему «отцу-командиру»: «Снять осаду будет нужно, думаю, ежели не будет уже никакой надежды скоро овладеть крепостью, а неприятель будет близок и в силах». Но и сам император, как и его Дунайская армия, также пал духом и не верил в победу.

А на штурм Силистрии Горчаков и его генералы взяли вдруг и решились. Некому было в отсутствие Паскевича бить по рукам! Штурм назначили на раннее утро 9 июня. Все командиры получили необходимые распоряжения. Войска привели в полную боеготовность. Сердца вдруг забились иначе, в миг проснулся боевой дух! Но за несколько часов до общего выступления, вечером 8 июня, приехал адъютант Паскевича с приказом снять осаду. Фельдмаршал окончательно убедил царя, что Австрия непременно объявит войну и ударит в спину, и Николай дал добро отходить.

В полках негодовали, но что проку?

«Горько отступать перед неприятелем, – писал в Петербург императору князь Горчаков, когда начался отход за Дунай. – Европейцы навряд ли поспеют, чтобы помешать нам, но опасаюсь, что Омер-паша придет и выждет для атаки то время, когда у меня будет на правом берегу Дуная один арьергард! Уповаю на Бога; Он будет нам покровительствовать в столь правом деле и накажет неистовых врагов Ваших, особенно австрийского императора, о гнусной неблагодарности которого не могу мыслить, не чувствуя волнения в крови!»

Красив был Дунай, красив! Особенно теперь, в летнюю пору, когда все цвело и благоухало, и зеленые холмистые берега его, укрытые лесами, казались Землей обетованной!

Стоя на огромном плоту, которым управляла дюжина солдат, смотрел на удаляющийся правый берег и капитан Петр Алабин. Его только что повысили в звании! И в должности: замкомроты. Но горько было на душе, как и у тысяч других русских офицеров и солдат. Его хлопнули по плечу. Он обернулся. Павел Гриднев. Поручик! Тоже повысили за удачную вылазку под фортом Абдул-Меджид. Но горечи и разочарования на лице хватало и у его товарища. И еще злой иронии!

– Как это можно было два месяца рыть землю, как кроты, и все прахом пустить? А, как, Петька?

– Стало быть, можно, – ответил Алабин. – Представляю, что о нас теперь в России скажут! Слабаки, скажут, турков одолеть не смогли!

К ним подошел и капитан Черенков.

– Жалко уплывать? – дернув себя за рыжеватый ус, спросил он. – Господа офицеры?

Ни Алабин, ни Гриднев не ответили. Сотни плотов, груженных живой силой, артиллерией и обозом отходили сейчас от одного берега к другому. Солдаты во всю работали гигантскими веслами. По всей реке шли переклички, стоял бодрый матерок. И все это аукалось над утренней чистой водой. Сто тысяч человек! Целое переселение народов, одно из тех, что в разные тысячелетия спокойно наблюдал красавец-Дунай!

– Хороша речка! – усмехнулся командир роты. – Жаль уходить, жаль!

27 июня в «Московских ведомостях» обученные грамоте жители империи прочли: «В исполнение предписания осада Силистрии снята 14 июня, и осадный корпус переправился на левый берег Дуная в совершенном порядке, не понеся ни малейшей потери. Турки не осмелились даже следить за русским арьергардом».

Тем не менее этот уход всеми был воспринят как суровое и бесславное поражение в Восточной войне, на которую столько было надежд, о которой столько говорили, мечтая вновь увидеть блистательную славу русского оружия!

6

Князь Александр Меншиков, принявший командование войсками в Крыму, до самого конца не верил в англо-французский десант, посмеивался над союзниками, отшучивался и отмахивался от своих военных советников. Тем не менее французский флот, которым командовал уже пожилой и больной маршал Сент-Арно, герой французских побед, легендарная личность, вырос прямо под самым носом светлейшего князя 2 сентября 1854 года. Но даже после этого Меншиков ничего не предпринял.

Вот что писал позднее один из офицеров его штаба:

«Со 2-го сентября началась высадка неприятелей без всякой помехи с нашей стороны! Два, три полка с артиллерией могли бы порядочно поколотить закачанного на море неприятеля!.. Но наши равнодушно смотрели на эту высадку, даже не сделали никакого распоряжения о прекращении перевозки товаров по Крыму! Зато неприятель на другой же день после высадки отбил 400 пар волов, везших в Севастополь муку и спирт!..»

В эти сентябрьские дни союзники высадили на берег Крыма более шестидесяти тысяч человек! А у русских оказалось в разных частях от Карпат до Севастополя немногим более пятидесяти, собрать которые воедино для скорой битвы, увы, не представлялось возможным.

До 20 сентября, когда союзники подошли к речке Альме, в Петербурге царил настоящий душевный подъем. Князь Михаил Павлович Голицын писал Меншикову: «Это несчастье, что никто не хочет войны, а Россия нуждается в войне!». Великосветская дама графиня Блудова, приближенная ко двору, говорила всем: «Россия нуждается в войне, и жаль будет, если Австрия не осмелится начать войны против России. По крайней мере мы уж разом со всеми супостатами и справимся без лишних отлагательств: и с Францией, и с Англией, и с Турцией, и с Австрией!». И все это слушал и слушал царь Николай Первый, и, несомненно, ободрялся подобными речами.

И это продолжалось даже тогда, когда англичане и французы внезапно оказались у берегов Крыма…

19 сентября 1854 года князь Меншиков встал со своей армией на берегу Альмы, а 20-го французы и англичане первыми вступили в бой. Увы, главнокомандующий не знал толком ни местности, ни того, что будет делать в ближайшие часы. Русские частью встали так, что позволили не только пехоте, коннице и наземной артиллерии врага ударить по себе, но и открыли себя для дальнобойных корабельных пушек вражеского флота. Но об этом они узнают не сразу. «Неприятель со страшным флотом и с огромным войском стал приближаться к нам, – писал один из участников этой битвы. – У каждого из нас дрогнуло сердце при виде стройно движущейся бесконечной массы войска».

Но, благо дело, русская артиллерия уже успела занять удобные позиции и встретила шквальным огнем французов и англичан. Только команда «огонь» была дана слишком рано, и большая часть артиллерийских запасов оказалась потрачена впустую – ядра и картечь не долетали до идущего вперед врага. А потом англичане и французы стали ложиться сотнями под русским огнем, но никто не дрогнул. Ряды смыкались, места убитых и раненых занимали живые. Но только французы и англичане подошли на необходимое расстояние, тут и началось избиение русских полков. Союзники пустили в ход свои легендарные штуцера, бившие в два-три раза дальше русских гладкоствольных винтовок. А с моря стали палить подошедшие корабли. Один только Минский полк, неосмотрительно поставленный близ моря, был уничтожен в течение десяти минут. Когда же русская артиллерия получила полную возможность нанести неприятелю непоправимый ущерб, по рядам понеслось: «Кончились снаряды!». Это был и позор военных снабженцев, и страшное и непоправимое разочарование для бойцов.

Самую важную и выгодную позицию в этой битве, на прибрежных приморских возвышенностях, князь Александр Меншиков отдал защищать генералу Кирьякову с его 17-й пехотной дивизией. Это была практически природная крепость. Дивизия имела все возможности долго и удачно вести бой с наступавшим противником. За глаза о Кирьякове говорили, что он пьяница и лишен каких бы то ни было полководческих способностей. Но князю Меншикову были по вкусу генералы, которые не могли обойти его талантами. Правда, такие военные были хороши только в мирное время, в часы застолий, когда от их приказов не зависели жизни тысяч людей. Кирьяков должен был стоять на высоте и встретить врага огнем батарей. Еще прежде Кирьяков самоуверенно бросил: «Да я на подъеме и с одним батальоном их шапками закидаю!». У моста через Альму русские в меньшинстве яростно отбивались от французов и не сдавали позиции. Они знали, что за их спиной полки Кирьякова и русская артиллерия. Каково же было их страшное изумление, когда с высот, которые должны быть своими, по позициям отбивавшихся русских ударили французские пушки ядрами и картечью! Но прежде не менее удивились сами французы из передовых отрядов, когда, поднимаясь трудными горными тропинками, не встретили сопротивления. А когда взобрались на гору, то не обнаружили там вообще никого! Русских на самом ответственном посту не оказалось! Позже узнали, что Кирьяков без каких-либо причин отдал приказ сдать позиции. Его обнаружили в одной из лощин, одного и пешего. Он твердил только одну фразу: «Лошадь подо мной убили! Лошадь убили!..» Увидевшие его офицеры поняли: генерал был пьян. После сдачи его высоты русские, охваченные огнем с двух сторон, стали медленно отступать. Но куда отступать в случае поражения, они не знали. Главнокомандующий князь Меншиков даже не определил пункта сбора, а должен был это сделать, чтобы не внести еще больший хаос в случае неудачи.

Почти все части отступали с достоинством, открыв спины штуцерам французов, смыкали ряды за убитыми. Просто уходили в никуда. Но некоторые бежали, и конные, и пешие, потому что шквальный огонь с занятых высот и окрестных равнин безжалостно выкашивал русских. Они и ответить не могли – ряды их редели, снаряды у пушек закончились, гладкоствольные ружья не могли достать врага. Было ясно: битва проиграна. Именно тогда, понимая весь позор своего командования, князь Меншиков и отдал свое знаменитое распоряжение офицеру своего штаба, Грейгу, немедленно ехать в Петербург. «Что мне донести государю?!» – спросил тот. «Донесите о том, что видите сами, – кивнул Меншиков на отступающих в спешке, а то и немногих бегущих русских солдат. – Вот об этом донесите его величеству!». Он, опытный царедворец, именно так решил перестраховаться, и у него это получилось. Через семь дней Грейг влетел в Гатчинский дворец и рассказал о проигранной битве. Николай Первый заплакал и попросил сообщить подробности. Тут молодой адъютант Грейг, прежде не видавший подобных баталий, в красках рассказал те эпизоды, что видел сам. «Замолчите! – рявкнул на него вдруг оживший всем своим сердечным гневом царь. – Идите и проспитесь, офицер!» Он не желал верить в позорное отступление при Альме, и не желал весьма справедливо. Были и другие вестники от главнокомандующего: поначалу курьерам было велено ехать в Гатчину в обход Петербурга, дабы не было утечки сведений. Князь Меншиков всячески постарался оградить себя и своих генералов от расплаты и писал, что войска сражались плохо. Но это была предательская ложь! При чудовищном командовании, при том что русских было почти вдвое меньше, битва оказалась героической.

Русские не понимали, почему французы не преследовали их в тот день. Но главнокомандующий Сент-Арно не дал приказа преследовать, потому что решил, что под Альмой им дал бой лишь авангард русской армии в Крыму. И что основные силы поблизости, может быть, в двух шагах! Никто не догадывался, что это и была практически вся сухопутная русская крымская армия! На тех прибрежных высотах, стреляя в спины русским, французы даже не думали идти за ними. И потом еще два дня пили вино за победу над авангардом противника! А какая была разница в потерях?! Русских погибло более шести тысяч, французов, вооруженных куда лучше, да с поддержкой флота, всего на тысячу меньше. Но сколько русских осталось умирать ранеными под теми высотами? Их просто не смогли взять под шквальным огнем. Сотнями, истерзанные пулями и картечью, они корчились вдоль военных дорог того дня. И все же князь Меншиков сумел отговориться перед лицом государя – и ему лишь высказали всемилостивейшее сожаление о проигранной битве. И не был наказан за свои необъяснимые и преступные действия генерал Кирьяков, и все понимали почему. Ведь его назначал Меншиков, и светлейший также убедил государя, что было оправдание у его генерала бросить высоты.

Это поражение легло траурной тенью и на царский дом, и на всю Россию. Так бойко храбрились и ни во что не ставили противника, и вдруг такое? Более других пали духом славянофилы во главе с Сергеем Аксаковым: «Бог отступился от нас, – писал он. – Уже очевидно, что у нас мало войск в Крыму, что мы не были готовы встретить неприятеля, и, по моим соображениям, вскоре мы можем потерять и Севастополь, и весь Черноморский флот. А все потому, что мы отступились от святого дела веры и своих братьев». Это он говорил о том, что русская корона так мало делала для освобождения балканских славян!

Умным людям в России стало ясно: к войне страна готова не была и вступила в нее глупо, как вступают в болото, думая, что это всего лишь зеленый луг.

Тем временем, пока Россия полнилась слухами, князь Меншиков, зализав раны в Севастополе, взял и увел армию из города, оставив его с крохотным гарнизоном под командованием адмирала Владимира Алексеевича Корнилова. Адмирал Павел Степанович Нахимов, зная, что его товарищ Корнилов прекрасный организатор, с радостью согласился подчиняться ему. Севастополь был защищен плохо, особенно с северной стороны, это знали все. Еще за полгода до высадки союзников у Евпатории, Корнилов предоставил Меншикову проект по укреплению города, но светлейший князь по непонятным причинам отверг это предложение. С другой стороны, князь ведь и думать не хотел, что враг окажется в Черном море, и говорил об этом всем и каждому!

С полей у Альмы главнокомандующий, князь Меншиков, привел в Севастополь израненную, истощенную армию. Корнилов позже писал: «Ни госпиталей, ни перевязочных пунктов, ни даже достаточного количества носилок для раненых не было, и этим объясняется огромное количество тех солдат, которых оставили на поле сражения…»

Более двух тысяч израненных солдат мучились и умирали прямо на Севастопольской земле, под открытым небом. Хорошо, Нахимов вспомнил, что у него было восемьсот тюфяков, приготовленных для матросов, их и принесли самым тяжело раненым солдатам.

Но прежде чем уйти с уцелевшими полками из Севастополя, Меншиков на совещании дал приказ, от которого адмирала бросило в дрожь.

– Я приказываю вам, Владимир Алексеевич, затопить эскадру на Севастопольском рейде.

Затопить в бухте русские корабли, чтобы не прошли корабли англичан и французов, это, конечно, была идея здравая. Но только с одной стороны. Потому что затопление означало гибель черноморской эскадры и невозможность воевать на море. Наконец, флот союзников мог курсировать вдоль всего побережья и обстреливать тот же Севастополь с другой стороны.

– Я этого не сделаю, Александр Сергеевич, – ответил адмирал. – Я сам выйду с эскадрой в море и дам бой.

Он просто хотел достойно погибнуть, как русский офицер и моряк. На флагманском корабле, у берегов родного города, взяв с собой побольше врагов.

– Нет, адмирал, вы этого не сделаете. А если попытаетесь мне противиться, тогда я отправлю вас губернатором в Николаев. – Князь нервно усмехнулся. – Сегодня же и отправлю, Владимир Алексеевич. И попробуйте мне не повиноваться.

– А коли не повинуюсь?

– А коли не повинуетесь, вновь мне воспротивитесь, посажу под арест и отправлю в Петербург, как заключенного. Корабли приказываю затопить немедленно.

Понимая, что обстановка накаляется, вмешался адмирал Нахимов:

– Мы затопим корабли на рейде, генерал. Приказ будет выполнен.

Корнилов сдался. И он, и Нахимов знали наверняка, что потеря одного из них окажется непоправимым ударом для всего Севастополя и его жителей. Им надо было держаться вместе. Наконец, когда-нибудь, если город останется жив и будет в руках России, корабли можно построить и новые.

Уходя, хитрый Меншиков оставлял город сразу на двух адмиралов. Другие бы рассорились в пух и прах. Но два великих флотоводца и мудрых человека поделили свои обязанности. К тому же на тот момент в Севастополе был и третий выдающийся человек – гениальный русский фортификатор Эдуард Иванович Тотлебен. Втроем, сразу после ухода Меншикова, они и взялись за дело.

На рассвете 11 сентября началось затопление кораблей черноморской эскадры. С просверленными днищами суда один за другим стали уходить под воду. Моряки плакали, стоя на берегу и отдавая честь прошлой славе своих боевых кораблей. Но город тем не менее укреплялся артиллерией, снятой с кораблей, и гарнизоном.

Счет шел на часы. Все ожидали штурма. Корнилов, Нахимов и Тотлебен практически не спали. 14 сентября вышло знаменитое обращение Нахимова к экипажам своей затопленной эскадры. Вот что он писал: «Неприятель подступает к городу, в котором мало защитников, поэтому я приказал затопить суда и присоединить экипажи с абордажным оружием к гарнизону. Я уверен в командирах, офицерах и командах, что каждый будет драться как герой. Нас соберется до трех тысяч. Сборный пункт на Театральной площади».

Корнилов руководил всеми работами в Севастополе, Нахимов создавал новые батальоны и полки из экипажей, Тотлебен в срочном порядке восстанавливал фортификацию военного города. И все это происходило в ежедневном, даже в ежечасном ожидании штурма Севастополя.

Но суда были затоплены не все. И тут сыграл великую роль его величество случай. Позже Корнилов написал в дневнике: «Должно быть, Бог не оставил еще России. Конечно, если бы неприятель прямо после Альминской битвы пошел на Севастополь, то легко бы завладел им». А вот что писал Нахимов: «Первая моя просьба к государю по окончанию войны – отпуск за границу. Так вот-с, поеду в Европу и назову публично ослами и Раглана, и Канробера».

А дело было так. Главнокомандующий англичан, лорд Раглан, был не самым выдающимся военным и хорошо понимал это. Он боялся тотчас же после победы ввязываться в новую битву. Его осторожный генерал Джон Бергойн высказал свое мнение о штурме Севастополя. А поскольку дело шло на часы, выслушав его, Раглан без промедления послал в ставку к французам своего адъютанта. Пятидесятивосьмилетний маршал Франции и друг императора Наполеона Третьего, Леур де Сент-Арно, легенда французской военной машины, прошедший огонь, воды и медные трубы, уже умирал от лихорадки. И знал о приближении конца. Он был стратегом, но теперь мысли его путались, интуиция полководца изменяла. И он старался быть осторожным в своих решениях. Тем паче он видел героизм русских солдат у Альмы, на что они способны, защищая свою землю. Лежа на кушетке, истекая потом, он продиктовал письмо Раглану: «Сэр Джон прав: обойдя Севастополь и напав на него с юга, мы будем иметь все наши средства в нашем распоряжении при посредстве гаваней, которые находятся в этой части Крыма и которых у нас нет с северной стороны».

Судьба распорядилась именно так. Штурм был отложен, и это дало спасительную фору русскому городу-крепости Севастополю. Еще через несколько дней маршал Сент-Арно умер, и его место занял малоинициативный бригадный генерал Канробер, походивший своими полководческими достоинствами на лорда Раглана. Это был еще один спасительный козырь для русской армии в Крыму.

А 5 октября со страшной бомбардировки начался штурм Севастополя. Но город уже был укреплен и не желал сдаваться. Корнилов, Нахимов, Истомин и другие генералы в этот день ходили под пулями, весь день оставаясь на батареях. Ядра летали над их головами, их мундиры заливала кровь артиллерийской прислуги. Еще накануне адмирал Корнилов передал через адъютанта свои часы сыну, который оставался в Николаеве, сказав: «Не хочу, чтобы попортили». На Малаховом кургане, в полдень, его смертельно ранило в живот ядром. Когда вскоре адмиралу донесли, что английские и французские осадные батареи сбиты и штурм провалился, он прошептал: «Ура, ура!», – и тотчас же скончался.

Именно так, с Альмы и штурма Севастополя, и начиналась уже Крымская кампания 1854 года. Высадка англо-французских войск у Евпатории заставила русских пересмотреть всю диспозицию их войск. Теперь взгляды Европы и России должны были устремиться на Крым. Именно туда, на землю древней Киммерии, с Балкан в октябре месяце и был направлен главнокомандующим южной армией Михаилом Горчаковым в помощь Меншикову корпус генерала Данненберга. Он состоял из двух дивизий под командованием генералов Соймонова и Павлова, в одной из которых, в Охотском полку, служил Петр Алабин…

7

Путь из Дунайских княжеств на юг России был не самый близкий: впереди Одесса, Николаев, Херсон, Перекоп. Корпус Данненберга выступил в поход 3 октября, за два месяца до провалившегося штурма Севастополя, и никто толком еще не знал в армии, как сложилась судьба черноморского города-порта.

Тридцать тысяч человек, с артиллерией и обозом, двигались скорым походным маршем: немного сна в гигантском палаточном лагере под открытым небом, хлеб да перловая каша – и снова в путь. Шли по теплой Бессарабии, по ее пыльным бескрайним дорогам, под пронзительно синим небом октября…

Командир роты Алексей Черенков поглядел на двух своих офицеров: штабс-капитана Петра Алабина и поручика Павла Гриднева. Они ехали верхом, не спеша; рядом шумно и бойко топала их рота. Тучная серая масса людей сзади, такая же перед глазами. Погляди шире – полк, а там и целая бригада. А поднимись соколом – вот она и вся армия ползет гигантской серой гусеницей прямехонько в Крым. А прислушайся – гул, как от пчелиного роя. До боев далеко, впереди дорога! И дальняя – в сотни верст! А в дороге престало петь: строевые и задорные. Это что командир прикажет!

– Вы, Алабин, я слышал, Венгерскую кампанию одолели? – спросил Черенков.

– Так точно, Алексей Михалыч, – кивнул тот. – За революционерами охотился.

– И как, удовольствие получили?

Алабин переглянулся со своим товарищем Гридневым. Его он знал дольше Черенкова. Тот улыбнулся.

– Нет, Алексей Михалыч, не получил, – покачал головой Алабин. – Венгры были достойны свободы, а мы туда пришли пороть их по-русски, по-помещичьи. Малое удовольствие, скажу я вам. И в глаза я их насмотрелся: ненависти там было к русским, ой, как много!

– Ясно, – кивнул Черенков. – Я в те годы на Кавказе был. За абреками гонялся, мать их растак. Мы за ними, они за нами. Так что мне повезло, слава богу. Неохота европейцев-то мучить!

– Это верно, Алексей Михалыч. А пришлось нам, к великому несчастью, много чего натворить. Вот и думай, как Бог распорядится после того нами…

– Бог милостив, глядишь, и простит, – вставил его товарищ Павел Гриднев. – Вот побьем турков, Он и смилуется!

Теперь они могли так разговаривать – и об австрийцах, и о Венгрии. Шутить на подобные темы. Но только теперь. Нынче австрийцы превратились из сердечных друзей в коварных недругов. И русская корона не удивилась, если бы вдруг, за спиной русской армии, и без того подготовленной не лучшим образом, оказалось бы австро-венгерское войско. Но семь лет назад все было иначе! Австрийской империей столетиями правили Габсбурги. Основу нации составляли немцы, но их было не более четверти в империи. Помимо самой Австрии Габсбургам также принадлежали Богемия и Венгрия, Хорватия и Трансильвания, Галиция и частично Италия. И повсюду шла германизация народов «второго сорта», ущемлялись их национальные права. И вот Венгрия созрела для того, чтобы выйти из-под австрийской власти, создала повстанческую армию, которую возглавили венгерские дворяне-патриоты. Тут австрийский император Франц-Иосиф, затрепетавший перед перспективой развала своего большого наследства, и обратился к русскому императору Николаю Первому за помощью. А Николай, как известно, ненавидел все революции, какие бы они ни были: буржуазные, санкюлотские или национально-освободительные, по-венгерски. Одно слово «революция» уже оскорбляло слух нетерпимого и грозного императора! И он послал на территорию Венгрии двухсоттысячный корпус своего фаворита и учителя, героя Бородина генерала Паскевича.

Именно в эту баталию, которая, говорить честно, была позорной для русской короны, и угодил молодой еще унтер-офицер Петр Алабин. Хотел же он воевать? Вот и получил войну. Только эта война другой выходила. А так хотелось походить на своих героических предков!..

Дед его, Антон Герасимович, воевал под знаменем Суворова, отец, прапорщик Владимир Алабин, хоть и был на гражданской службе, в 1812 году вступил в армию и дошел до Парижа, откуда привез жену-француженку. Это была настоящая любовь, потому что Владимир Антонович был русским дворянином, а жена его просто парижанкой. Алабины гордились своим дворянским гербом и прошлым фамилии, потому что веками несли службу русскому престолу.

После коммерческого училища, по милости императора, 1 апреля 1843 года Петр Алабин был зачислен в Тульский егерский полк, а через три года в чине подпоручика переведен в Камчатский егерский полк.

23 апреля 1849 года перед полком был прочитан грозный приказ. Его зачитывал громовым голосом генерал-штабист с пунцовым лицом и дрожавшими от гнева тяжелыми щеками.

– Бродяжническая шайка злонамеренных людей сначала тайно, развратом неопытных умов, прельщением их своеволием, – его и самого всего потряхивало от праведного гнева, – вооружила наконец явно в некоторых государствах легкомыслящих и нетвердой нравственности людей против правительства. – Он говорил и то и дело глядел на них, солдат и офицеров: как доходит, до кого доходит, – и сии заблуждающиеся, в ослеплении своем, произвели народные бедствия!..

Первого мая Камчатский полк в составе корпуса генерал-фельдмаршала Паскевича вступил на территорию Венгрии. На какое-то время царское воззвание вдохновило его. Но это чувство угасло очень быстро. Ему приходилось стрелять в простых венгров, видеть лица пленных. Эти люди смотрели на русских с ненавистью. Русские проходили все дальше по землям Венгрии, где австрийцы веками мучили местное население, не считая его равным себе. А теперь к этим мучениям еще прибавилось вторжение России, и они, русские каратели, говорили венгерским революционерам: «Мы вам не австрийцы, мы вас поучим драться!» И учили, и мучили. И что самое непонятное, что мучили свободных венгров крепостные русские мужики, которые должны были двадцать пять лет драться где-то и за что-то, за что и сами толком не знали.

Петр Алабин все чаще вспоминал последнюю строку того зачитанного им, уходящим на войну, приказа: «Бог благословит наше доброе дело!»

Позже он напишет в своем дневнике: «Признаться, не раз приходилось украдкой утирать слезы, когда, например, почтенная старушка, мать арестованного, бросалась перед нами на колени и обхватывала наши ноги, умоляя пощадить ее единственного сына, или когда мы были вынуждены отстранять молодую женщину, в истерическом припадке вцепившуюся в мужа, которого уводили от нее. И все это при раздирающем душу плаче и крике нескольких малюток, перепуганных нашим появлением». Однажды он даже отбил венгерскую семью у двух своих же казаков, которые хотели ограбить крестьян, арестовал мародеров и отдал их под суд.

Все это было горько, неправедно, отвратительно.

В августе 1849 года революция была подавлена, а в сентябре они вернулись домой. Но Петр Алабин понимал, что худшее для многих венгров еще впереди, потому что теперь придут австрийцы и будут мстить тем, кто не захотел жить по их законам.

– Мы, Алексей Михалыч, бросили в сердца венгров семена неприязни, а может быть, что скорее всего, и ненависти, – управляя лошадью, сказал Петр Алабин ехавшему рядом капитану Черенкову. Он думал, договорить ему начатое или оставить при себе. Все же решился. – Исполнили свое призвание: лишили самостоятельности бытия и заковали в цепи единственный еще опасный нам народ на берегах Дуная. И события эти, увы, достойны вечного сожаления.

– Спорить не буду, – помолчав, кивнул капитан роты.

Алабин с грустью улыбнулся: он вспомнил, как совершил отчаянный поступок, уходя из венгерских земель. У одного из революционеров, которого арестовали, взял из его дома бюст лидера венгерской революции Лайоша Кошута, который был и премьер-министром, и президентом Венгрии в эти два года борьбы. Один из старших офицеров по дороге в Россию случайно увидел этот бюст, нахмурился: «Кто таков?». «Немецкий философ, фамилию только забыл», – ответил он. «А-а, – протянул старший офицер. – Вы не больно-то немчурой увлекайтесь, Алабин, они и до греха довести могут!»

– Что улыбаетесь? – спросил Черенков.

– Так, припомнилось, – ответил Петр Алабин. Об этой подробности он не стал бы рассказывать и верным сослуживцам. Не поняли бы! – Ну да дело прошлое, хотя воспоминаний много! – Алабин задумался, покачал головой. – Напишу об этом однажды, о многом напишу…

– Неужто писателем стать хотите?

– Если выживу – дорог впереди много. – Он взглянул на Гриднева. – Разве не так, Паша?

– Так, Петруша, так, – откликнулся командир взвода Павел Гриднев. – Только сначала выжить надо! Дай-то нам Бог удачи!

8

Пока тридцатитысячный корпус генерала Данненберга полз в сторону Крыма, там на все лады громко и счастливо понеслось одно звучное слово: «Балаклава!» Русские войска в Крыму, совсем потерявшие боевой пыл, повторяли его как заклинание: «Балаклава! Балаклава!»

Бывают сражения обдуманные, стратегически просчитанные, а бывают спонтанные, по порыву воинственной полководческой души. Что касается последних, Наполеон Бонапарт говаривал: «Вмешаемся в битву, а там посмотрим!» Но чтобы вести такие сражения, и нужно быть Наполеоном! Необходимо иметь звериное чутье, чтобы распознавать все сильные и слабые стороны противника, предугадывать каждое его движение, каждый последующий шаг.

Если такого чутья нет, то и дергаться не стоит!

А это было даже не сражение, а безжалостное избиение англичан. И не простых пехотных полков, пушечного мяса в любой войне, а легкой кавалерии, состоявшей из отпрысков избранных аристократических семей объединенного королевства. В тот злосчастный для Европы день голубой кровью умылась крымская земля. Огласка этой катастрофы вызовет великую скорбь в сердцах всей английской аристократии и станет одним из главных военных скандалов девятнадцатого века…

А все было так: турки, стоявшие в четырех редутах по двести пятьдесят человек в каждом, оставили высоты Балаклавы под натиском русских войск, выступивших скоро и внезапно. Солдаты Порты бежали так поспешно, что бросили на холмах свои пушки, за что разъяренные шотландцы едва не перекололи штыками своих союзников. Главное, важные позиции оказались потеряны. Именно в эти часы в командовании англичан и произошло роковое недоразумение.

Лорд Фицрой Сомерсет Раглан, пятый сын герцога Бофорта, главнокомандующий английской армией, человеком был смелым и харизматичным. Когда-то он служил военным секретарем знаменитого Артура Веллингтона, которому сам Наполеон отдал шпагу, и женился на его племяннице. При Ватерлоо Раглан потерял правую руку по самое плечо, что стало для молодого офицера великой трагедией. Но он не пал духом! Тяжелое увечье подтолкнуло его даже к изобретению нового покроя сюртука, а именно рукава, который позже назвали его именем. Вверх Раглан шагал уверенно и смело даже с одной рукой. Он оказался хорошим военным администратором, но не полководцем, и сам знал об этом.

Но проявить-то себя порой так хотелось!

И вот лорд Раглан, держа в левой руке подзорную трубу, разглядел, как эти русские стаскивают с позиций отнятые у турок пушки.

– Генерала штаба Эйри ко мне! – приказывает он адъютанту.

Прибывает Эйри.

– Генерал, – говорит Раглан. – Мой приказ. Пишите… Лорду Лекэну приказываю легкой конницей идти во фронтовую атаку на позиции русских и отбить потерянную турками артиллерию. Батарея конной артиллерии может сопровождать. Французская кавалерия на вашем левом фланге. – Командующий французской армией генерал Канробер гостил в эти часы в лагере союзника – и был лишний повод показать ему, на что способны храбрые англичане! Лорд Раглан раздумывал недолго и добавил: – Исполнить немедленно.

Побледнев, но не подав виду, лорд Эйри записал последнее слово, подозвал офицера своего штаба 15-го гусарского полка капитана Нолэна, и военного, и популярного публициста в одном лице, и отдал ему записку. Вскочив на коня, капитан, даже не представляя, вестником какого черного невежества и преступной глупости является, рванул во весь опор к командиру английской конницы. Через четверть часа у походного шатра лорд Лекэн прочел приказ главнокомандующего.

Он тотчас изменился в лице и прошептал:

– Это же безумие?!

Но, взглянув на непроницаемое лицо Нолэна, который только нахмурился, понял, что капитан ни о чем не подозревает. Тогда Лекэн велел подозвать к себе командира легкой кавалерии лорда Кардигана. Еще через пять минут лорд Кардиган, командир привилегированной драгунской бригады, именуемой в армии «Бригадой легкой кавалерии», в состав которой входила вся знать королевства, узнал, что ему предстоит сделать. Он подкрутил свой тонкий черный ус и холодно прищурил правый глаз.

– Нас посылают на три батареи русских? – поглядев на начальника объединенной кавалерии, как всегда бесстрастно спросил он. – Но этого быть не может, сэр.

– Но это так, – ответил ему начальник.

– А что же… пехота? – по-прежнему хладнокровно спросил лорд Кардиган. – О ней даже не упомянуто в этой записке?

По всем правилам военной тактики подобная атака конницы должна была сопровождаться поддержкой пехоты и артиллерии – это было известно обоим командирам.

– Увы, граф. Ни слова, – покачал головой лорд Лекэн. – У нас нет выбора – это приказ: остается только повиноваться. – Он улыбнулся с горечью. – И я поручаю это предприятие вам. Заранее простите меня, граф. Просто вы – лучший.

Лорд Кардиган вытащил из ножен саблю и, приблизив лезвие к лицу, отсалютовал ею.

– Храни вас Господь! – кивнул ему Лекэн.

В этот день, тринадцатого октября 1854 года, им предлагали совершить чудо!

А точнее, пойти на верное самоубийство…

Большинство легких кавалеристов в лагере англичан, прибывших в Крым – завоевывать варварский край, сохранили душевный подъем паладинов прошлых веков. В этот час они даже не успели понять, что им угрожает. И что жизни их – столь дорогие родному острову! – так стремительно приближаются к концу. Через пять минут капитаны молчаливо разлетелись по своим сотням и тогда же бойко завыли медные трубы горнистов, призывая бригаду легкой кавалерии немедленно готовиться к атаке.

Время приближающейся трагедии под Балаклавой пошло на минуты…

В 11 часов 20 минут лорд Кардиган выехал вперед на черном скакуне Рональде, призере Ипсомских скачек, и скомандовал:

– Бригада легкой кавалерии идет в наступление! Первый эскадрон семнадцатого уланского полка – направляющий! Изо всех сил держать строй!

И лично занял место в первом ряду, как и прочие, растянувшемся по всему фронту. Все происходило на безымянном крымском поле у гор и селений с тяжелыми для европейца названиями, но которым вскорости суждено будет стать известными всей Европе.

И вот уже стройные сотни кавалеристов в богато расшитых красных мундирах, качнувшись вперед, пошли шагом, набирая темп, ускоряя аллюр, а потом уже ветром полетели к русским редутам. И чем дальше, тем бешенее неслись они навстречу неумолимому року!

– Красавцы! – не скрывая восхищения, вымолвил тогда лорд Раглан. Его штабисты с тем же восхищением и предчувствием чего-то страшного наблюдали за этой картиной. – Я решил верно, господа: пусть впереди будет легкая кавалерия! Клянусь памятью короля Георга Первого, они быстрее тяжелых кирасиров Скарлетта доберутся до русских и накажут наглецов! – Держа подзорную трубу в единственной руке, оставленной ему Наполеоном Бонапартом, лорд Раглан взгляда не мог оторвать от несущейся лавины всадников, под которыми от конского стука копыт сотрясалась земля. – Ну какие же красавцы эти рыцари Кардигана!

Зрелище, на первый взгляд, и впрямь было восхитительным – роскошные всадники на роскошных конях стремительно преодолевали расстояние, несясь по долине. Боевые кони «рыцарей Кардигана» так и взрывали копытами сухую крымскую землю! Еще пройдет полчаса – и этих всадников, летящих навстречу смерти, раз и навсегда назовут «бешеными кавалеристами», а саму безымянную долину – «Долиной смерти».

Русские, изрядно оснащенные артиллерией, стояли углубленной подковой между селением Кадыкиойем и Федюкиными высотами, когда увидели, что подняв пыль, прямо между ними по-бычьи прет – неясно куда и непонятно зачем – не менее тысячи англичан – целый осиный рой! Увидели это и те немногочисленные русские, что недавно выставили турок из четырех редутов, а теперь решили спешно увезти орудия. «Пушки на позиции! – заревели пехотные русские офицеры. – Быстрее, ребятки! Быстрее, родные! Силушки не жалейте! Фортуна уйдет! Опоздаем, изрубят всех к чертовой матери!» Солдаты, напрягая жилы, заторопились, оборачивая жерла недавно турецких пушек, отданных так беспечно и глупо противнику, на приближающихся англичан.

– Они что, обезумели? – спросил в эти минуты командующий французским штабом генерал Боске, накручивая подзорную трубу и еще не веря своим глазам. – О чем думает Раглан?! И почему молчал Канробер?! Он же там, черт возьми!

Войска французов, как кавалерия, так и пехота, стояли слева от англичан, и Боске мог легко видеть спины союзников в красных мундирах, что сейчас на дорогих боевых конях уходили вперед – прямо на пушки русских. Моложавый бригадный генерал Пьер Боске, долго воевавший в Алжире, был самым популярным генералом во французском военно-экспедиционном корпусе.

– Это же смертники, – только и добавил он, окруженный своим штабом. – Храни их Господь!..

И вот первые аристократы королевства, солдаты лорда Кардигана, влетели в котел, уже поставленный на огонь, готовый вот-вот закипеть, расплескивая кровавую похлебку…

Русские ненавидели англичан – и было за что! Они, как и французы, пришли не просто захватчиками на их землю, а союзниками нехристей турок – вечных врагов всех без исключения славянских народов. Последних турки столетиями уничтожали на захваченных территориях без пощады или уводили в рабство. Со стороны англичан это было оскорбительно, преступно и прощению, по мнению русских солдат и офицеров, не поддавалось. А еще не могли простить русские бомбежки Севастополя, когда под огнем и завалами погибали не только солдаты, рожденные для победы и гибели, но и мирное население крепости: старики, женщины и дети. Поэтому с особым чувством ждали русские батареи несущуюся на них кавалерию англичан, с особым азартом грудились пехотные полки в зеленых мундирах у селения Кадыкиойя и у подножия Федюкиных высот.

– Ждем! Ждем! – еще не веря в такую удачу, говорили русские офицеры-артиллеристы, нервно глядя в подзорные трубы.

Это был редкая ситуация, когда старшим офицерам двух военных станов не надо было испрашивать у высшего начальства начинать битву или нет – все и так было ясно!

ФОРТУНА!

Одним из первых, – в первой же линии с семнадцатым уланским полком, пока еще державшим пики вертикально, – летел на отнятые у турков редуты и сам бригадир Кардиган на черном скакуне Рональде. Граф справедливо решил, что честь не позволит ему укрыться за спинами своих кавалеристов. Да и не укрыться тут было никому! Он уже готов был услышать первый перекрестный залп русских пушек и принять смерть, дай бог, чтобы скорую! Слева от него летел и капитан Нолэн, привезший «черную» весть от лорда Раглана.

Когда они были в самой середине котла, Кардиган выхватил из ножен палаш и громко скомандовал:

– Сабли наголо! Пики вперед!

Перекличка капитанов пошла по рядам, и тут же опустились длинные копья улан, с ледяным стальным звуком вылетели палаши английских кавалеристов – драгун и гусар – из ножен.

А в рядах русских артиллеристов, у растянувшихся батарей, уже дымились запалы. Но офицеры все еще твердили: «Ждать, родимые, ждать!..»

Но ждать оставалось считанные секунды…

И вот котел закипел – стремительно и страшно! Первыми не выдержали бывшие турецкие бастионы, не на шутку испуганные вырастающей перед ними лавиной англичан, готовой смести все на своем пути, вслед за ними начали палить орудия с подножия Федюкиных высот, и уже потом – пушки Кадыкиойя. Земля задрожала: перекрестный огонь, которого ждал граф Кардиган, обрушился со всем ожесточением на бригаду легкой кавалерии. По жестокой иронии судьбы первым погибшим англичанином оказался капитан и военный писатель Нолэн – осколком снаряда ему разорвало грудь и выбросило из седла. В будущем эта смерть окажется очень выгодной лорду Раглану и его штабисту – генералу Эйри: в один голос они станут утверждать, что капитан Нолэн забыл добавить от себя к записке, посылающей на смерть отпрысков первых аристократов Англии: «Атаковать русские батареи, если возможно». Но рассуждать об этом было уже поздно и бесполезно: ад для англичан разверзся! Вначале били снарядами – они тяжело и страшно рвались у конских ног, разрывая тела животных и людей, разметая их в стороны. Падающие кони давили всадников, кровавая конская требуха разлетались по каменисто-песчаной крымской земле, в кровавой жиже ползали и стонали первые умирающие гвардейцы.

Уланы семнадцатого полка, ставшие первой линией нападавших, поймали свою удачу – они миновали фланговую бомбежку с Кадыкиойя и подножия Федюкиных вершин – проскочили-таки! – и открылись только бывшим турецким редутам, стоявшим к ним во фронт. «Вперед, Мертвые головы, вперед!» – ревели уланы боевой клич своего полка. Всем – и англичанам, и французам, и русским, – запомнился сержант Талбот, потомок древнего аристократа Джона Талбота, еще с Генрихом Пятым ходившего на французов в Столетней войне. Пушечным ядром ему снесло голову – фонтан крови бил из открытой шеи, поливая других, скачущих за ним, англичан, и суровую крымскую землю. Но обезглавленный сержант все еще несся с саблей в руке, отчего-то не выпуская ее, сжав воистину мертвой хваткой, пока новый залп не разорвал и его лошадь, и его уже неживое и без того изуродованное тело.

«Картечью! Картечью!» – неслось в рядах русских артиллеристов на бывших турецких бастионах.

А 17-й уланский полк, поредев лишь наполовину, все рвался и рвался вперед – ближе и ближе к русским. Сюда, к отвоеванному рубежу, уже скоро подходили пехотные роты и спешила кавалерия – стоило укрепиться, дать отпор бешеным англичанам. Не дай-то бог прорвутся!

А фланговая артиллерийская атака все продолжала и продолжала свою мясорубку – в фарш перемалывать ряды противника, даже не думавшего развернуть коней. Точно они уже были мертвы, стали призраками, эти родовитые англичане, что неслись вперед – на русские редуты. Много позже английский поэт лорд Альфред Теннеси, предок которого погиб в том сражении 13 октября, напишет знаменитое стихотворение, посвященное Балаклаве. Оно так и назовется: «Атака легкой кавалерии».

Там будут такие строки: «Пушки справа от них, пушки слева от них, пушки с фронта на них! Залпы, пламя и дым, крик и чад! Но под градом свинца и картечи, точно львы, несмотря на увечья, смерть презрев, оказались у врат, – подгоняемы роком, как в вечность, ворвались те шестьсот в этот ад!».

Котел битвы кипел неистово! Русские успели ударить картечью по 17-му уланскому полку, проредив его строй, но тем яростнее летели вперед англичане. Их уже ничто не могло остановить – остановить живых! Лорд Кардиган, у которого не осталось в груди никаких чувств, кроме бешенства и гнева, вытянув руку с палашом вперед, уже различал не на шутку встревоженные лица русских артиллеристов…

Шесть сотен 1-го Уральского казачьего полка дрогнули: из-за клубов пыли противник показался им куда более многочисленным! К тому же казаки распознали в противнике дьявольскую ярость без крупицы страха в сердце. Не выдержав, часть казаков повернула коней и бросилась прочь от позиций. Другая – выставила копья вперед, уже готовая принять сокрушительный удар. Но эти живые пока еще мертвецы, точно не заметив их, пронеслись мимо – в сторону редутов и артиллерии, которую им так легкомысленно приказали отбить.

Теперь это был принцип, а разве принцип не стоит жизни?

Лорд Раглан, не выпуская из единственной левой руки подзорную трубу, стоял неподвижно, точно окаменел. Он весь сжался, стал бледен и жалок. И были похожи на него офицеры его штаба. Раглан уже понимал всю катастрофу происходящего и теперь, наблюдая за избиением легкой кавалерии, строил планы того, как ему оправдаться перед Парламентом и короной. А на французских позициях генерал Боске отвел подзорную трубу от глаз и громко сказал офицерам штаба ставшую позже знаменитой фразу: «Это великолепно, но так не воюют! Это – безумие!» Бледный и растерянный, в свой стан прибыл генерал Канробер, нынешний главнокомандующий экспедиционным корпусом, и тотчас же вызвал к себе Пьера Боске.

– Вы можете спасти ситуацию, мсье? – спросил Канробер у бригадного генерала. – Это все Раглан – бездарный Раглан! – но мне жаль этих бедняг!..

– Дайте мне два егерских полка и я помогу этим храбрецам… и безумцам, – ответил Боске.

– Берите столько людей, сколько вам будет нужно, – кивнул Канробер. – Спасите хоть кого-нибудь из них! Я верю в вас, генерал! – добавил он вслед уже выбегавшему из шатра Боске, придерживающему у бедра саблю.

Через пять минут, давно готовые вступить в битву, два конных французских егерских полка сорвались с места и понеслись в сторону кровавой бойни, за ними следовали пехотные французские полки. И туда же спешила тяжелая кавалерия англичан – драгуны и гусары: Раглан поддался уговорам своего штаба спасти легкую кавалерию!

Лишь полсотни кавалеристов из 17-го уланского полка остались в живых – они и достигли батареи, накануне отнятой русскими у турок, но этот прорыв через ворота смерти и через ад лишил многих русских уверенности в своих силах. Англичане врезались в ряды русских гусар раскаленным клинком – и сумели яростью обратить часть из них в бегство. В чаду и ужасе битвы лорд Кардиган пронесся мимо русских гусар и влетел глубоко в ряды казаков, никак не ожидавших такого внезапного нападения. Он полоснул одного из них, другого, получил удар копьем в ногу и под крики: «Лови аглицкого офицера! Держи лиса! Хватай паскуду!» повернул коня Рональда и стремглав поскакал назад – через отступающих в замешательстве русских гусар. А конь его был хорош! И лорд Кардиган, молнией вылетев назад, выжил вновь!

Но положение в долине изменилось – и не в пользу русских. На помощь остаткам легкой кавалерии уже пришли французы! И подтягивались английские кирасиры! Русские бросились догонять и добивать англичан, но столкнулись со свежими силами противника. Кровопролитная битва завязалась в самом центре долины. Немного спаслось легких кавалеристов из героической бригады Кардигана, и спасением своим они были обязаны генералу Боске. Русские отказались от долгого преследования, боясь сами попасть в засаду. Лорд Кардиган, проявивший в этот день чудеса храбрости, с ног до головы залитый кровью товарищей, обнаружил себя легкораненым в ногу только в своем родном стане – в английском лагере.

Он даже не сразу понял, что жив…

Атака русских редутов бригадой легкой кавалерии, кровавая баня и отступление на свои позиции заняло всего двадцать минут. Но за эти двадцать минут были разрушены жизни многих аристократов королевства. Лорд Раглан готовился к худшему, но вздохнул чуть свободнее, когда узнал, что капитан Нолэн убит.

Русские же ликовали: много полков наблюдало как с Федюкиных высот, так и с Кадыкиойя за избиением англичан! Бедные лошади еще долго метались по полю, раненых приканчивали, здоровых ловили и уводили казаки. Англичан не добивали – был дан приказ собирать их и доставлять в санитарный лагерь, но многие, с оторванными руками и ногами, распотрошенные, скончались от кровотечения по дороге.

Около тысячи бойцов, лучших из лучших, потерял в этот день английский экспедиционный корпус. Еще около сотни оказалось в плену. Было много жертв и среди русской кавалерии, но они были несопоставимы с погибшими англичанами.

Весь девятнадцатый век родственники погибших, самые богатые и знатные люди Великобритании, будут совершать сюда, в этот дикий и непонятный им край, паломничества, чтобы оплакивать на пустынном поле, поросшем виноградом, своих детей, отцов и дедов. Они будут смотреть на этот полудикий рдяной виноград и думать, что в нем есть частица крови близких им людей.

Но это будет позже, много позже…

9

Корпус генерала Петра Аркадьевича Данненберга прибыл в Крым именно в те дни, когда здесь праздновали недавнюю победу. О ней говорили все: и участники, и наблюдатели, и те, кто лишь услышал о ней. Главное, что теперь любая будущая битва уже воспринималась как победная – так истосковалась душа русского солдата по триумфу родного оружия!

– Это ж черт знает что такое! – широко шагая, придерживая у бедра саблю, уже в первый день военно-лагерной жизни говорил товарищу поручик Павел Гриднев. – Там с турками сладить не могли, а тут союзникам плетью да через всю жопу! – К вечеру с места недавнего побоища они возвращались в расположение Охотского полка. – А что ж англичане-то, как малые дети? Прям на пушки?! Я о них лучше думал! Слышишь, Петр?

Кроваво-алое небо секли вечерние синие облака. Позади оставались Федюкины высоты. Прибывшие офицеры считали за правило и честь побывать на этом страшном для англичан поле. Трупы уже собрали и похоронили, но там еще повсюду была кровь. Она глубоко пропитала эту землю. Валялись еще клочки рваных английских мундиров, изломанное ядрами и картечью оружие, в котором уже не оставалось толку. Кругом зияли воронки. Вот и два молодых офицера обошли это поле, представляя себе, как все было тут совсем недавно.

– Жаль только, нам этого пирога не досталось, – кивнул Петр. – Фельдмаршал Паскевич уже не вернется. Даст Бог, новые командиры и для нас битву устроят. Я второго такого сидения, как под Силистрией, не вытерплю! Волком взвою!

Присвистывая, их догонял по каменистой дороге веселый казак на кауром жеребце, держа за поводки еще двух коней – белого и гнедого. Казацкая борода была полурыжей-полуседой. Шапка заломлена набок.

Он поравнялся с молодыми людьми.

– Господа офицеры, вот на рынок собрался! А могу и повернуть назад, до своих! Не хотите двух лошадок приобрести, а? По сто рубликов уступлю!

– Дорого для нас, – замотал головой Петр Алабин.

– Да поглядите, поглядите! Хороши ведь, а?!

– Хороши-то хороши, откуда взял? – спросил поручик Гриднев.

– Так из долины привел! С Балаклавы. В тот день они по десять были, потом – по двадцать. Растет цена! На рынке по двести продам, да мне в часть надо поскорее. Вы приглядитесь только: чистой аглицкой породы! Лорды их холили и объезжали. Все в крови были, в чужой, господской! А теперь чистенькие, как младенцы! Сутки отмывал! Наездники их, как поросята резаные, в поле лежали. Ну, господа офицеры?! Берите!

Алабин и Гриднев переглянулись – лошади стоили много дороже и двухсот рублей, это было ясно, так платили бы и жалованье поболее, кто бы отказался!

– Нам безразлично: лорды или пэры, – сказал Петр Алабин. – Свои надежнее! Наши, крымские.

– Ну, как хотите, – поняв, что с этими молодыми офицерчиками каши не сваришь, сказал казак. – Здравия желаю! И прощайте!

И припустил своего коня вперед, увлекая за собой и английских лошадок.

Петр Алабин вздохнул:

– Все равно мы – пехота, на что нам такие жеребцы? Нам и обычной лошадки хватит, чтобы за своими стрелками поспевать, а?

– Верно, – кивнул Павел Гриднев. – Вот были бы мы в Петербурге, да с дамами, вот тогда бы…

– Скатертью дорога, – бросил Алабин в сторону улетающего с трофеями казака. – Найдутся охотники!

В день Балаклавы именно казаки, дальше других преследовавшие англичан и не брезговавшие обогатиться за счет перебитых лордов, наловили сотни и сотни таких вот коней; скупщики, по слухам, брали их за десять, за двадцать рублей, а потом на рынках Крыма, куда военному человеку было добраться тяжело, продавали от двух до пяти сотен рублей. Хорош барыш, ничего не скажешь!

А тем временем весть о битве под Балаклавой уже неслась в Петербург, о котором грезили двое молодых младших офицеров, возвращавшихся в казармы.

Еще через день, не скрывая ликования, по залам Зимнего дворца будет нервно и счастливо ходить император Николай Первый и повторять: «Жаль, как жаль, что я не был там! Это победа, истинная победа! Теперь, теперь уже точно Меншиков должен дать битву, решающую битву! Должен, князь! Должен!..».

Именно для этой решающей битвы и перебрасывали войска с Балкан в Крым, потому что все уже знали: союзники готовят решающий штурм Севастополя. Его допустить было никак нельзя! Русским нужно было ударить высадившимся французам и англичанам, осадившим Севастополь с суши, прямо в тыл.

Ослабить, отвлечь.

Главные силы русские решили сгруппировать в районе древнего городка Инкерман, славящегося своими пещерами и развалинами старинных монастырей, высеченных в скалах…

Глава вторая

Битва при Инкермане

Восстань, русский царь! Верный народ твой тебя призывает! Терпение его истощается! Он не привык к такому унижению, бесчестию, сраму! Ему стыдно своих предков, ему стыдно своей истории… Ложь тлетворную отгони далече от своего престола и призови суровую, грубую истину. От безбожной лести отврати твое ухо и выслушай горькую праву…

Из обращения Михаила Погодина к самодержцу Николаю Первому после битвы при Инкермане

В героическом крике битвы они врезались в дым батарей и выпотрошили наши ряды, но даже до того как потерять их из виду, равнина покрылась их телами…

Уильям Ховард Расселл о русских, сражавшихся под Инкерманом. Газета «Таймс» за октябрь 1854 года

1

Главнокомандующий русскими войсками в Крыму светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков был подстать своему коллеге и врагу – лорду Раглану. Он не был ни искусным стратегом, ни военным человеком по натуре, для которого запах пороха – лучший аромат, а вид разорванных ядрами тел – любезная картина. Блестяще образованный, злой на язык, в молодости Александр Сергеевич слыл вольнодумцем и даже ратовал за отмену крепостного права. Он имел одну из лучших библиотек в Петербурге и на многих именитых вояк смотрел сверху вниз. Как и любой уважающий себя аристократ, в молодости пошел служить, был храбр, в боях под Парижем в Отечественную войну 1812 года был ранен, получил орден Святого Александра Невского и золотую шпагу. Приближенный Александром Первым, Меншиков взлетел-таки по карьерной лестнице, став в 29 лет в чине генерал-майора директором канцелярии Главного штаба. Более его было уже не остановить. Но, увы, сам в военном деле как полководец он оставался сущим дилетантом. И, более того, что лишний раз говорило о его уме, осознавал свою беспомощность в Марсовых делах. Но волею судьбы в разное время Александр Сергеевич назначался на крупные военные посты, например, начальником штаба всего Российского военного флота! Что ему, несомненно, льстило. Не то чтобы Меншиков втайне яростно завидовал тем многочисленным генералам и адмиралам, кто был талантливее его. Но опасался их и не доверял им – наверняка. В интересах князя было затягивать эту войну, не вступая в большую битву: на свой талант полководца он понадеяться не мог, предоставить кому-то из своих генералов стать героем – не хотел. Но самое худшее было проиграть генеральное сражение – которое приближалось неотвратимо! – и тем самым лишиться доверия императора, а значит, раз и навсегда потерять то значимое место при царском дворе, которое он, Меншиков, в силу фамилии и влияния занимал. А Николай Первый тем временем настаивал: писал из Петербурга письмо за письмом и требовал от своего главнокомандующего и фаворита решающей битвы. Буквально, как требовал этой битвы у Паскевича, но так и не дождался. Так пусть не на Балканах она случится, а в Крыму! Александр Сергеевич со все нарастающей нервозностью читал эти депеши. Ах, легко это, волочась за дамами в столице, еще имея прыть соблазнить ту или иную фрейлину государыни, распоряжаться войсками, что стоят за тридевять земель!

Но ведь царю о том не скажешь…

А посему более тянуть кота за хвост было нельзя, тем паче что разведка донесла: англичане и французы готовятся к решающему штурму Севастополя. Этого стоило ожидать – зимовать союзникам на каменистых раздольях Крыма никак не хотелось. Оттого и стекались под командование князя все новые и новые полки, в том числе направленные сюда с Балкан от главнокомандующего – князя Горчакова.

Незапланированная битва при Балаклаве, где потерпела такое фиаско избранная бригада легкой кавалерии англичан, взбодрила князя Меншикова.

«А почему бы и нет? – неторопливо расхаживая по гостиной особняка, где когда-то жил богатый турок, позвякивая шпорами, раздумывал Меншиков. Гостиная стала кабинетом командующего. Сам князь Александр Сергеевич был высок, осанист в свои пятьдесят семь лет и голову склонял лишь перед царской фамилией. Все же остальные видели его высоко задранный и гладко выбритый подбородок. – Наконец, чем мы хуже англичан? – рассуждал он. – Да и французов чем хуже? Ну, винтовки у них хороши, верно. Лучше наших. И говорили о том царю-императору, он сам, князь Меншиков, и говорил, да все впустую!» «Ну так мы на своей земле, – отвечал Николай Первый. – А она силу русским богатырям ой как способна дать! Жаль только, воруют чиновники наши направо и налево. Вон, война началась, а пороха-то и нету. Где он? Все разворовали нехристи!». Так рассуждал император, князь же, выслушивая все это в Зимнем дворце, соглашался, потому что не согласиться было бы глупо.

Прав был государь, увы, прав!

Наконец князь Меншиков замер и стал хмуриться. Затем подошел к окну. «Только вот кого назначить командиром? – Князь хмурил и хмурил седеющие брови, глядя в окно. Там, во дворе, один из его ординарцев, капитан Мезенцев, все пытался совладать с гнедым английским рысаком, одним из пойманных казаками у Федюкиных гор, а конь все противился и мотал головой, то и дело вставал на дыбы и пытался задеть нового владельца копытом. Вспоминал, видать, прежнего своего хозяина, срезанного русской картечью! Отомстить хотел! – Так кого же?» – искренне донимал себя рассудительный Меншиков. Его полководец и умен должен быть, и умерен в гордыне; уважаем войсками, но не боготворим ими. Впрочем, если кого и возносили до небес русские солдаты в Крыму, так это двух командиров – адмиралов Нахимова и Корнилова. Последний не так давно геройски погиб на Малаховом кургане, первый был далеко – отстаивал Севастополь, и слава богу: лучшего защитника крепости и не пожелаешь. Популярный и опытный генерал Павел Липранди, рекомендованный ему, Меншикову, самим Николаем Первым, был чересчур решителен и бесстрашен, на его фоне сам командующий мог оказаться бледноват; генерал Петр Горчаков тоже не подходил на роль полководца – его родной брат был главнокомандующим всей южной русской армии, и перевес мог оказаться на их стороне. В тени Горчаковых оказаться ой как не хотелось! Боевые и опытные генералы Павлов и Соймонов, не слишком родовитые, но уважаемые солдатами, были крайне независимы, каждый командовал своим крупным соединением – один прикрывал Севастополь с юга, у Килен-балки, другой стоял у Инкермана, где сейчас накапливались основные силы. Глядя в окно, где гнедой рысак опрокинул-таки его адъютанта на землю и едва не затоптал его, князь Меншиков устало вздохнул: ни того, ни другого из генералов, все время находившихся в соревновании, нельзя было допускать до командования общими войсками: в душе ни тот, ни другой не захотел бы подчиниться товарищу! Да и каждому из них хватит грома пушек и оружейной пальбы на своем участке! Именно Павлова и Соймонова и надо было объединить, слепить одним началом, превратить в единый кулак.

Поскольку свою кандидатуру в роли полководца – грозы французов и англичан – князь Меншиков отмел сразу, ему стоило поторопиться с выбором. И тут его брови поползли вверх. Данненберг! – вспомнил он. – Петр Андреевич Данненберг! Всего несколько дней назад по приказу главнокомандующего южной армией, Горчакова, он привел свои полки с Балкан сюда – в Крым. Звезд Петр Андреевич с неба не хватал, но командиром был заслуженным и серьезным. Исполнительным. Что и говорить – немец. Кровь! Сам он, Меншиков, Данненберга за то и терпеть не мог, но так это делу не помеха. Были, несомненно, были серьезные минусы в его назначении: Данненберг не знал Крыма, да и битву при Ольтенице год назад проиграл на Балканах. Правда, ходили слухи, что главнокомандующий Горчаков мог с полным правом разделить с ним это поражение, поскольку дал Данненбергу всего бригаду, а стоило дать дивизию. Но были и плюсы: никто из «крымских» генералов не станет ревновать к Данненбергу – он для них чужак. Варяг, одним словом.

Итак, Данненберг? Князь Меншиков ожил, даже гладко выбритые щеки его, уже увядающие, порозовели. Он потер руки, подошел к столу, слуг звать не стал – сам размеренно налил себе высокую хрустальную рюмку французского коньяку, вытянулся в струну, точно пил за здоровье царя-императора, и опрокинул ее одним залпом.

– Бр-р! – хрипловато сказал он. – Хорошо! Чертовски хорошо! – Отломил от жареной курицы, на которую еще полчаса назад и смотреть не хотел, румяную ножку, и с аппетитом, внезапно разгоревшимся – да что там, пожаром полоснувшим желудок! – впился в нее зубами.

Стало быть, Петр Андреевич, будь готов принять командование. Только вот диспозицию будущего сражения придется составить самому, трезво рассуждал князь Меншиков: это была его святая обязанность главнокомандующего. Да и местность, где он топтался месяцы подряд, толком ничего не предпринимая, знал он куда лучше новоприбывшего немца.

«А если, Петр Андреевич, ты и провалишь операцию, – чуть позже, уже позвав ординарца для услужения и заправляя салфетку за ворот, рассуждал сам с собой пресветлый князь, – что ж, тебе и отчет держать перед государем! Я не тактик, не вызывался быть им, я – администратор и присматривать за вами, сорви головами, назначен, а ты – военный до мозга костей. Тевтонец, Петр Андреевич, тевтонец без страха и упрека! Тебе и карты в руки».

2

В половине третьего ночи с 4 на 5 ноября 1854 года от развалин Инкермана выдвинулся пятнадцатитысячный отряд генерала Павлова. Ему должно было по ходу восстановить инкерманский мост через Черную речку, переправиться на другой берег и идти к подножию Сапун-горы – на соединение с генералом Соймоновым, который в свою очередь с восемнадцатитысячным отрядом в те же часы выходил из Севастополя в сторону Килен-балки. На длинном плато Сапун-горы, занимая выгоднейшую позицию, стояла вторая английская дивизия генерала Лэси Ивэнса в три с половиной тысячи бойцов. Это был самый край правого фланга союзников, дугой растянувших свои войска на семь-восемь миль от скалистых вершин Сапун-горы до Камышовой бухты, тем самым крепко заблокировав Севастополь с юго-запада. За дивизией Ивэнса на том же плато – справа налево – базировалась дивизия генерала Кэткарта, числившая четыре тысячи солдат, и уже в серьезном отдалении стояла третья дивизия генерала Инглэнда также в четыре тысячи бойцов. Напав на правый фланг союзных войск, русские надеялись отвлечь французов и англичан от решающего штурма Севастополя, заставить их отступить…

Последние дни, не переставая, лил дождь. Дороги развезло, раскисла глина, пушки тащить было сложно. Если бы не каменистая почва Крыма, совсем пришлось бы худо. Мучались лошади, а с ними и артиллерийская прислуга. Солдаты терпеливо шлепали по грязи, переговаривались негромко, почти шепотком: передислокация войск проходила в тайне. А потом, все знали, что под утро их ждет кровопролитная битва, все муки ада, из пламени которого живыми выйти сумеют далеко не все…

Пятнадцатитысячный отряд генерал-лейтенанта Павлова состоял из пяти полков: егерских Охотского, Селенгинского и Якутского, а также Бородинского и Тарутинского. Впереди продвигался Охотский полк, головным батальонам которого надо было отслеживать возможные разъезды противника. Но ни французов, ни англичан в эту ненастную ночь на размытых глинистых дорогах видно не было. Никто из союзников не ждал такой прыти от русских.

Штабс-капитан Охотского полка, замкомроты Петр Алабин и командир взвода поручик Павел Гриднев, сопровождая в седлах своих солдат, то и дело поглядывали на едущего поодаль генерала Петра Андреевича Данненберга, в наглухо застегнутой шинели, сейчас походившего на старого ворона, нахохлившегося и молчаливого.

– Отчего же он? – тихонько спросил Петр Алабин у товарища. – Да его и не любит никто!.. Почему не Соймонов, не Павлов? Не Липранди? Вот уж кто молодец!

Они хорошо знали Данненберга. Кто был при Ольтенице, его уже не забудет! Петра Андреевича и впрямь мало кто жаловал из офицеров, а из солдат – и тем более. Да кто ж кого спросит!

– Причуда судьбы, – пожал плечами Гриднев. – Поди их, пойми, генералов…

Полковник Дмитрий Сергеевич Бибиков, командир Охотского 43-го, проезжая мимо, уловил несколько реплик младших офицеров. Они поняли, что услышаны, разом смолкли, стушевались.

– Вот и я о том же, господа, – кивнул Бибиков. – Помалкивайте себе и не пытайте друг дружку тем, что вас никак не касается. Пресветлый князь решил – так тому и быть. И ни слова более! Вы – дворяне, и честь военная ваша в послушании старшему чину!

Бибиков поправил фуражку, пришпорил коня и поехал в перед. Было ясно, что это назначение и ему кажется по меньшей мере странным! Приказ так и звучал: «При отряде Павлова находиться командиру 4-го пехотного корпуса, генералу от инфантерии Данненбергу, которому, по соединении обоих отрядов, принять над ними начальство». Но генерал Данненберг и сам, кажется, не понимал, отчего ему оказана столь великая честь? Зато Михаил Горчаков с радостью отправил Меншикову нелюбимого им генерала.

К Алабину и Гридневу, чертыхаясь на размокшую дорогу, подъехал капитан Черенков. Он знал, о чем вот уже пару дней судачат его младшие офицеры, как и другие в отряде генерала Павлова!

– В штабе только и говорят, что наш главнокомандующий Меншиков, великий остряк, назначил битву на четвертое ноября! – Черенков, с трудом управляя конем, который все рвался под ним, усмехнулся. – Каково? Вам ли не знать, господа, равно как и мне, что это за денек-с!

На черной дороге, в блеске мутной осенней луны, змеей ползла армия Павлова, переругиваясь, чавкая сапогами в грязи, кое-где лихорадочно балагуря.

– Слышали про то, – оглянувшись на строй их роты, кивнул Гриднев. Резко покачал головой. – Едва верится!

– Нельзя ж так потешаться над человеком? – кивнул и Алабин. – Стыдно, господа офицеры, должно быть таким смехачам!

Это была еще одна жестокая шутка! Пресветлый князь Александр Меншиков назначил наступление на Сапун-гору именно на 4 ноября. Год назад в этот день Данненберг проиграл битву при Ольтенице! Но у Меншикова были свои резоны: именно 4 ноября 1612 года войска Минина и Пожарского выбили поляков из Москвы. А еще в этот день, но уже в 1815 году, состоялась помолвка будущего царя Николая Первого и прусской принцессы Шарлотты. Чем не дата? И тут какая-то Ольтеница! Суеверному немцу Данненбергу пришлось унижаться – просить Меншикова отложить сражение на день. Главнокомандующий смилостивился: разрешил-таки!

– Но хоть пресветлый князь и согласился повременить с кровопролитием, – продолжал капитан Черенков, – говорят, в улыбке его еще никогда не было столько злорадства и яда. Это я, господа, слышал от нашего полковника Бибикова, а он от штабс-капитана Мухина, который все видит и все знает! Да еще в любимчиках у пресветлого. Так-то-с!

– Точно дети малые! – придерживая саблю, сказал Алабин. – За ними ж тысячи людей стоят!

– Да хоть сотни тысяч! – сплюнул в грязь его товарищ Гриднев. – Дослужишься до генерала, Петр, сам станешь комедию ломать. Уж поверь!

– Как бы не так! – возмутился молодой офицер. – Я – другой!

– Все мы другие, пока чином малы-с, – усмехнулся их старший товарищ, капитан Черенков. – Как в народе о том говорится? – Он вновь дернулся себя за рыжий ус. – Пока других возим – сердцем скромны-с, а как придет самим пора погонять, глядишь, и прочим страшны-с будем! – Капитан нагнулся, заговорил тише. – А Петра Андреевича, какой бы он ни был, мне все-таки жаль, господа. Не тот он человек, чтобы из него козла отпущения делать! У него достоинство есть – пулям не кланялся!

Но причуды судьбы, так похожие на явное издевательство над подчиненными, причем идущие с самого верха, только еще начинались. Князь Меншиков еще прежде посылал прошение в Петербург, в военное министерство, выслать ему топографическую карту этой части Крымского полуострова: от Севастополя на восток до развалин Инкермана, от Инкермана через всю долину Черной речки на юг до Федюкиных гор и Чоргуна, от него до Кадыкиойя и Балаклавы, и далее по побережью вновь до Севастополя. Но, увы, военный министр князь Долгоруков, ненавидевший злого на язык князя Меншикова, терпевший от него еще в Петербурге, самым серьезным образом отписал главнокомандующему, что «подобная карта в стране единственная, оттого он выслать ее не может». И только после того как Николай Первый, внезапно прознавший об отказе, взорвавшийся бомбой, с пеной на губах заорал на Долгорукова: «Ополоумел, князь?! Россию погубить желаешь?! Слуги государевы! – А следом в справедливом гневе едва и чувств не лишился. – Тати и лиходеи, прости господи!..» – карта была срочно отослана, но ко времени ей прийти было не суждено.

Накануне сражения Меншиков переехал из Чоргуна на высоты Инкермана, где неподалеку от развалин, на брошенной турками вилле, и расположился его штаб. В окрестностях стояли полки генерала Павлова и двенадцатитысячный «крымский» резерв. Само словцо «Инкерман» было турецкого происхождения и означало «пещерная крепость». Много перевидало это место! Тут, где Черная речка впадала в Севастопольскую бухту, еще древние киммерийцы основали укрепления, затем пришлые эллины поставили крепость. Во времена Римской империи здесь открыли каменоломни – в конце первого века сам святой Климент, будущий папа римский, за веру был сослан сюда работать киркой и лопатой. Первые христиане, укрываясь от своих гонителей, на веревках поднимались на недоступную высоту и выдалбливали в скалах гнезда. Так рождались на полуострове первые горные монастыри. Возможно, именно тогда и возник на одной из скал знаменитый крест с надписью по-гречески: «Сей крест вырастает в отводок смоковницы Божьей и жнецы не искоренят его корней». Жнецами были гонители христиан. Надпись образно и красноречиво утверждала несокрушимость Церкви Христовой. В бытность Византийской империи крепость, названная Каламита, стала крупным оплотом на Таврическом полуострове, а в позднем Средневековье, когда турки захватили Константинополь, Каламита, еще более укрепленная, принадлежала княжеству Феодоро. Но христианский век ее на тот момент подходил к концу – в 1475 году османы, с кровавым триумфом шедшие по землям Причерноморья и Азова, приступом захватили крепость. Три века она принадлежала крымским татарам и туркам, пока русские не выбили захватчиков из этих святых мест, где выросло столько монастырей, где церковные фасады становились всего лишь фасадами скал и пронизывающих камень пещер. А вот турецкое название «Инкерман» так и осталось, приросло, вошло в обиход русского языка, стало привычным для новых хозяев…

Именно тут, накануне битвы, главнокомандующий крымской армией князь Меншиков и разрабатывал «на скорую руку» диспозицию войск. И отсюда он разослал ее своим генералам. Вкратце диспозиция была такова: 5 ноября генерал-лейтенант Соймонов со своими войсками идет от Севастополя к Килен-балке и оттуда в шесть часов утра начинает наступление на Сапун-гору; генерал-лейтенант Павлов, при войске которого должен находиться генерал от инфантерии Данненберг, в те же часы должен перейти по восстановленному Инкерманскому мосту и, встретившись с Соймоновым у подножия Сапун-горы, в паре с ним напасть на англичан; генерал от инфантерии Петр Горчаков, командовавший двадцатитысячным отрядом, стоявшим у Чоргуна, а значит, в тылу у союзников, должен, дословно, «содействовать общему наступлению, отвлекая собою силы неприятеля и стараясь овладеть одним из подъемов на Сапун-гору». Генерал-майору Тимофееву, защитнику Севастополя, с пятитысячным отрядом и артиллерией быть в полной готовности, дабы в нужный момент сделать вылазку из шестого городского бастиона и напасть на союзников (которые уже будут атакованы с двух сторон) с севера, от Карантинной балки. Разбить союзников наголову князь Меншиков и не мечтал. Но коли фортуна окажется к русским милостива, можно было надеяться, что правый фланг союзников, изрядно растянувших свои войска, будет смят, что русские смогут укрепиться на Сапун-горе и далее станут грозить тем англичанам и французам, что окружили Севастополь. Тем самым дальнейшая осада города-крепости станет невозможна и в самое ближайшее время будет снята.

В пять утра, когда было еще темным-темно, первые батальоны генерала Павлова по размытой дождями дороге подошли к инкерманскому мосту. Но тут всех ожидало горькое разочарование. Навстречу громаде войска, черной тучей на фоне ночного неба подступившей к Черной речке, вырвался из строительного люда офицер. Он жадно рассматривал того, к кому надо было обратиться. Вперед, в окружении адъютантов, выехал генерал Павлов.

– Лейтенант Тверитинов! – лихорадочно отчеканил он. – Ваше благородие, мосток уж больно трудный! Подходы плохие! – Он не отнимал руки от фуражки. – Раньше стоило нас выслать на ремонт, часика на два раньше! А то и на три, ваше благородие…

Павлов слушал его вполуха – он глазам своим не верил. А вперед уже выезжали другие старшие офицеры. По рядам неслись голоса командиров Охотского полка: «Пятая рота!.. Шестая рота!.. На месте – стой! Раз, два!»

В сумраке, на ближнем холме, Петр Алабин разглядел трех всадников – они держались осанисто и важно. В шинелях, фуражках. Чуть позади на лошадях кучились адъютанты. Что за генералы?..

– Знаете, кто это? – подъехав к Алабину и Гридневу, спросил капитан Черенков. – Трое на холме?

– Данненберг? – ответил вопросом на вопрос Павел Гриднев.

– Верно, а кто с ним?

– А ведь я знаю, – живо кивнул Алабин. – Их величества?

– Ну, до величества им еще дожить надо. Их высочества наследник престола Александр Николаевич и великий князь Николай Николаевич. Недавно прибыли и решили лично проследить за ходом битвы. Так-то-с! Так что нам в ближайшие часы, друзья мои, в грязь лицом ударить никак нельзя! А ведь близится оно, близится! Сколько раз бился, саблей махал, и все дух перехватывает!

А с мостом выходило худо – завязла вся армия на этом берегу Черной речки! Ломался весь план передвижения войск, а следовательно, и намеченный ход будущей битвы. Гроза точно пошла по берегу, вдоль темной спокойной воды. Это было видно и по настроению генерала Павлова, и по тому, как засуетились офицеры его штаба. Трое всадников на холме тоже оживились. Один из них оторвался и поскакал вниз. Сюда, к обрывистому берегу, и направил своего коня генерал Данненберг. Все притихли. Только стучали топоры, и те вскоре смолкли. Матросы-ремонтники смотрели на подошедшее войско. Тянули головы в сторону реки и младшие офицеры – командиры взводов. Петр Алабин и Павел Гриднев также всматривались в темноту.

– Святые угодники! – весело воскликнул их старший товарищ – командир роты Алексей Черенков. – Вот сейчас, господа, война и начнется! Только не с англичанами и французами, а иная! Генералитет супротив взвода матросов! – Он привычно дернул себя за рыжеватый ус. – Прямо-таки сию же минуту-с! – И, бросив это, направил своего коня в сторону головы войска. – Не упущу-с аттракциона!..

Мост, стратегическое значение которого переоценить было невозможно, собран не был. Черная речка не принимала русских солдат!

– Да что же вы, лейтенант!.. – сжав зубы, в гневе прорычал Павлов. – Да я вас под трибунал отдам! Расстреляю, к чертовой матери!

Но морской офицер Тверитинов, готовый расплакаться от отчаяния и несправедливого обвинения, набрался смелости и заступился за себя и своих матросов:

– Мы же рук не покладая, ваше высокоблагородие! Нас отрядили, так кто ж виноват, что мост плохой совсем? Мы же не ангелы, чтобы Святым Духом его строить! У нас же только руки, топоры и молотки! И ничего более, ваше высокоблагородие, сами рассудите!..

Генерал Павлов остыл так же стремительно, как и загорелся. Что было толку обвинять этого офицера, от которого мало что зависело, во всех грехах? Ему приказали – он отправился выполнять. А работы больше оказалось. Вот те, кто работу недооценили, их бы под трибунал! Да кто ж сейчас за пару часов до боя разбираться будет?

– Почему мост не готов? – поравнявшись с Павловым, спросил Данненберг. Устремил холодный взгляд на вытянувшегося перед ними трепетавшего морского офицера. – Это нарушает все мои планы, генерал…

– Наши планы, ваше сиятельство, – поправил его Павлов. – Так прежде надо было начинать. Днем строить нельзя – враг подглядит, все поймет, приготовится. Стало быть, предыдущей ночью стоило послать сюда моряков. Не послали. Теперь ждать придется…

Тверитинов, так и не отнимая руки от фуражки, слушал двух генералов и был готов к худшему.

– Вот что, лейтенант, – бросил ему Павлов, с которого гнев схлынул окончательно, а холодный разум стратега во всем взял верх. – Работать так, точно Божий храм от пожара спасаете. В три силы. В десять! Ясно?

– Так точно-с!

– Люди нужны?

– Не откажусь, ваше благородие!

– Бери, сколько нужно. Бревнышки таскать легко и скоро, как с голодухи жен любимых до постели! – Он кивнул. – С богом, лейтенант! – Павлов обернулся к главнокомандующему: – Я, Петр Андреевич, с вашего позволения войска осмотрю. Кто поотстал, кто увяз. – Генерал-лейтенант с горечью покачал головой. – Времечко есть: тут и за час не управиться!

Павлов повернул своего коня и оставил нахохлившегося Данненберга и его адъютантов рассматривать обрывистые берега и ломаную линию Черной речки, уходящей через каменистую землю Крыма к главной Севастопольской бухте и дальше – к морю.

– Гляди-ка, куда это он? – кивнул Павел Гриднев на проскакавшего мимо генерала Павлова в окружении своих адъютантов. – Неужто назад пойдем, до развалин, а?

– Видать, застряли мы, – кивнул Петр Алабин. – Ждать будем…

– Да еще как застряли, господа! Крепко застряли! – услышав их, уже подъезжая, усмехнулся капитан Черенков. – Нет переправы для нас! Нет мосточка-с! Только вплавь!

Солдаты роты прислушивались к своему командиру, смелея, улыбались.

– Но его сиятельство войну не открыли-с, – усмехнулся неунывающий ротный, который шутил и под пулями. – Смилостивились! Пригодится порох еще!

Его бодрый холерический нрав во многих вселял надежду: мол, все обойдется! Ядра, картечь и пули уйдут стороной, пройдет мимо вражеский штык! Будем жить, будем!

– Рота, вольно! – скомандовал Черенков сотне своих бойцов. – Прикажите солдатам разойтись, господа офицеры! Пусть на камешках посидят – еще находятся нынче!

Алабин и Гриднев оживленно кивнули.

– Разойдись! – уже командовали младшие офицеры своим солдатам, разбивая строй.

А впереди, у Черной речки, с новой силой застучали топоры моряков. Солдаты из стрелковых рот, под надзором своих офицеров, отложили винтовки и с матерком вцепились в бревна. Бешено кричал, бегая среди работающих, морской лейтенант Тверитинов. Ничего не упускал он из виду, во все вникал, не щадил своих рук, если было надо. Второй раз командиры не помилуют!

3

Случайному путнику могло показаться, что Севастополь, главный оплот русских на Таврическом полуострове, крепко уснул в эти часы после долгих мытарств предыдущих месяцев. Но это было не так. Окруженный на западных границах врагом, до рассвета спавшим, изрядно потрепанный бомбежками, город даже не дремал – кипел! На огне пусть и медленном, но верном. Чтобы не выдать себя – обмануть неприятеля!

Три часа назад из Севастополя начали выходить русские полки. Тысяча за тысячей. Шли тихо. Без шуток и песен, разве что с забористым матерком, произносимым в полголоса. Солдаты выходили в ночь, в туман и темень – и там исчезали…

Войском командовал генерал-лейтенант Федор Иванович Соймонов. Он был одним из тех русских служак высшего состава армии, на которой эта армия и держалась. Выходец из простых поместных дворян, он не имел возможности рассчитывать на продвижение по службе в силу высокого происхождения. Оттого Федор Иванович всего добивался острым офицерским клинком, стратегическим мышлением, личной храбростью. Больше всего он жалел, что родился поздновато для Отечественной войны 1812 года. Когда русские и французы вышли на Бородинское поле – биться не на жизнь, а на смерть, – ему было всего двенадцать лет! Три-четыре годика не дотянул! Зато в тридцать один год он уже командовал полком, в тридцать восемь стал генерал-майором, в пятьдесят один – дивизионным генералом.

Крымскую войну Федор Соймонов встретил Георгиевским кавалером, командиром 10-й пехотной дивизии, в которую на день Инкерманского сражения входили Томский, Колыванский, Екатеринбургский полки, стрелковые батальоны и артиллерийские наряды. Именно их в ночь с 4 на 5 ноября он и вывел из второго бастиона Севастополя и стал собирать за городом у Графской пристани. Чуть ранее основные силы находящихся в крепости защитников адмирал Нахимов поставил у четвертого бастиона – именно здесь по данным разведки союзники готовили прорвать оборону.

Генерал Соймонов хотел поквитаться и с французами, и с англичанами. С одними – за поруганную когда-то родину, с другими – за подлость и предательство. Не могли христиане связаться с турками против других христиан, никак не могли! Басурмане они после этого – одно слово! Нехристи.

Только что полкам, первым вышедшим из крепости и теперь дожидавшимся своих товарищей, дали команду вольно. Солдаты торопливо скручивали свои цигарки, понимая, что через версту, когда они окажутся на балочном плато, никому уже курить не позволят. Выдадут себя огоньки! Предадут в руки проклятым англичанам! Да и шагать придется торопливо – до рассвета успеть еще надо! Знали солдаты и другое: для многих нынче это – последняя цигарка в их жизни! Поэтому курили с трепетом, жадностью, с великой тоской в сердце.

Рота за ротой, собираясь у Графской пристани, возбужденные близкой битвой, солдаты и офицеры восемнадцатитысячного отряда генерала Соймонова волновались. Впереди – марш-бросок, кровавая бойня. Не то чтобы всем так отчаянно хотелось драться, хотя многие и рвались в битву, особенно молодые дворяне! Большинство шли на заклание волею судьбы. Высшей волею! И мало чем отличались в этот предрассветный час господа офицеры от простых крепостных солдат – пушечного мяса любой войны. Судьба, хоть и разная, но всех влекла в один закипающий котел. Офицеры шли на смерть за честь русского мундира, потому что не представляли себе иной судьбы, рядовые – за царя и Русь-матушку. Для того их вырвали из сел и деревень еще молодыми – для большинства на всю оставшуюся жизнь. В этом была их крепостная судьба. Все эти тысячи русских людей не имели над собой никакого права и воли – их жизнями распоряжались, а они свыклись с мыслью, что так оно и нужно, что нет ничего над ними, кроме воли Божьей и царской. И господской, разумеется. Но и сами господа – слуги и холопы царевы. Одно слово: единая судьба – для всех!

– Нам куда скажуть, туда и идтить! – прислонив к груди винтовку, тихонько рассмеялся невысокий рядовой Томского полка Иван Журавлев другим солдатикам. Всех укрывала покуда черноморская предрассветная темень. После проливного ночного дождя было сыро и холодно. Осень и здесь, на юге России, потихоньку брала свое. Иван полез в карман за табаком и бумагой. – А ты радуйся, Гаврила, – обратился он к смурому товарищу, – самому думку думать не надо, сердце рвать. – Иван встряхнул плечами. – А зачем? Дали команду: принимай смертушку и шагай себе вперед с удовольствием!

– Тьфу на тебя! – сплюнул Гаврила – настоящий гигант. Родом он был из Коломны и полностью оправдывал свое прозвище «верста коломенская». Так его и прозвали рядовые сослуживцы, «верстой» он и мерил версты нелегкой солдатской службы. – Подрезать бы язык твой, Ванька, ополовинить бы! Нашел время шутковать, дурачина!

Иван Журавлев, тихонько скалясь, положил на ладонь бумагу, старательно рассыпал по ней табак. Многие служивые, только что выкатившись из крепости, тоже крутили свои цигарки, закуривали. И ждали нового выпада языкастого сослуживца.

– А ты подрежь, – беззаботно пожал плечами Иван, – ополовинь, родной человек. Мне так радостнее будет! Молчание оно ведь что? – Он внимательно оглядел слушавших их диалог солдат, – золото, Гаврила, золото! А я все бедняком-оборванцем хожу. В одном кармане дыра с орех, в другом – мышь с голоду подыхает. – Он скрутил цигарку, ловко облизал край бумаги, слепил ее. – Кому я такой нужен? А коли язык отрежут – сразу разбогатею! А как иначе? В парчу и золото оденусь. – Журавлев чиркнул спичкой, прикурил, сладко затянулся. – Стеньку, милую мою, у Порфирия Пантелеймоновича Кудрявцева, соседа барина нашего, выкуплю. Приду к нему, промычу: здрасьте, мол! Вот вам золотишко, Порфирий Пантелеймонович, а вы мне девку-то мою возверните. Ее наш барин-то спьяну вам за пять рублей продал. Карты все да вино тому виной! Хоть я ползал перед ним на коленках, говорил, отдайте меня в солдаты, да хоть на всю жизнюшку отдайте, Стеньку только возверните в отчий дом. А он, барин-то мой, мне: поздно, братец! Слов назад не беру! Долг карточный – свое великое право имеет над человеком. Да и приглянулась она соседу моему Порфирию, ох приглянулась! Так вот, Порфирий Пантелеймонович, золотишко я вам принес! – за вечное молчание мое, за язык мой усеченный куплено! Мно-ого злата принес!

– А поймет он? – спросил кто-то из строя. – Твой Порфирий-то? Коли мычать будешь?

– Да я так мычать буду, что все поймет! – раскуривая цигарку, усмехнулся Иван Журавлев. – Как медведь с голодухи реветь стану! Жалобно реветь! – он потряс указательным пальцем. – И грозно!

Унтер-офицер Ступнев, уже немолодой, с седыми бачками, проходил вдоль строя. Услышав краем уха солдатский разговор, постоял, послушал, пока на него-то не смотрели. Наконец окрикнул говоруна:

– Журавлев, разговорчики в строю!

– Так точно-с, ваше благородие, разговорчики! – хватая винтовку и пряча цигарку за спину, подтянулся солдат.

– Поунялся бы ты лучше, Журавлев, – Ступнев доверительно понизил голос. – Для тебя и впрямь: молчание-то – золото. Поуйми пыл, солдатик, для англичан его ставь!

– Так моего пыла и на англичан хватит, господин поручик, и на французов с турками! Да еще как хватит! Ей-ей!

– Ты усек, что говорю, или дальше трепать будешь?! – грозно и раздраженно спросил Ступнев. – А?!

– Усек, ваше благородие! Так точно-с! – сразу исправился Иван, но своим подмигнул. – Даже коли ранят, молчать буду-с!

– Вот и хорошо, Журавлев, – кивнул унтер-офицер Ступнев. – Вот и молчи! – Он оглядел свой второй взвод. – Молитесь, братцы, лучше, а не языками трепите: глядишь, все помощь будет! – и размеренно двинулся дальше.

Битва предстояла грозной и кровопролитной, и столько смертей ясно грезилось впереди, что офицеры, тем паче – младшие, не желали выставлять счета своим солдатам за малые дерзости. И солдаты не больно-то осторожничали, не боялись острословить! И те, и другие знали: скоро все окажутся равными перед английской картечью, только Господь и будет тем единственным, кто выставит им счет: настоящий, главный, последний! И выставит уже скоро…

– Был у нас на селе один старичок – он прежде и с турками воевал, и с французами, и вновь с турками, – когда Ступнев поспешно направился к ротному, собиравшему младших офицеров, заговорил Иван Журавлев. – Оба глаза ему в боях выжгло. Добрый был, подаянием кормился. Кузьмой Иванычем звали. Учителем был у нас, ребятишек. Вот, бывало, он возьмет и спросит у тех, кто и сам на войне хлебнул лиха: «А знаете, солдатики, как можно все войны на свете остановить?» Вопрос? – Журавлев поглядел, и с хитрецой, именно на своего товарища. – А, Гаврила, хошь узнать?

– А хочу, – с вызовом ответил здоровяк. – Давай, пустомеля, лопочи!

Большинство солдат с любопытством смотрели на Ивана Журавлева.

– Так я за Кузьму Иваныча, – продолжал Журавлев, раскуривая таявшую цигарку. – За него скажу. Вот, Гаврила, оторвет тебе нынче руку – правую, разумеется…

Все навострили слух – обещалась новая перепалка!

– Отчего ж это правую? – насупился Гаврила Прошин. – Чего ж не левую-то?

– Да вот решил я так: правую – и все тут! Ты ж правша? – что б жальче тебя было!

Кто-то хохотнул, Журавлева это только раззадорило – он морщился от дыма и улыбался.

– И голову оторвет, – добавил Иван уже под общий смех, – и придешь ты к престолу Господа нашего ополовиненным. С головой в левой руке, с правой – под мышкой…

– Ишь ты! – зло возмутился Гаврила. – Как бы тебе нынче самому чего не оторвало!

– Придешь, – уже прокурив две трети цигарки, продолжал Журавлев, – припадешь на колени и станешь ждать участи своей. А очередь будет большо-ой! Войны-то по всей земле идут! Все ж воюют! Дойдет твоя очередь. А глаза-то у тебя, Гаврила, и у живого – печа-альные! И вот тогда заморгаешь ты перед Господом, ну, голова твоя, в смысле, что в руке-то зажата, задрожат губы, а из глаз-то, хоть из одного, слеза и покатится. От горя великого, что не пожил ты по-человечески, что забрали тебя в солдаты еще юнцом, что не было у тебя бабы любимой, а только девки продажные, что деток ты не нажил, что мать-старуху уже больше никогда не увидишь, что грамоте не обучен и даже написать ей весточку не сможешь. Все поймешь разом! Увидит тебя Господь, стоящего перед ним на коленях, обезглавленного, с одной рукой, и тоже все поймет. И тогда все грехи людям простит и скажет: «Тебе, Гаврила, спасибо! Не быть больше войнам на земле, всем жить в мире и согласии. Да будет так! Аминь!». – Иван Журавлев докуривал цигарку. – Вот такой нам всем привет от Кузьмы Иваныча.

Никто уже не смеялся, разве что хмуро улыбались, вцепившись в ружья и потупив взгляды. Опалив пальцы и поморщась, Иван затушил крохотный сплющенный окурок, опустил в карман.

– Махорку с окурочка сберегу, – сказал он. – Вдруг еще пригодится? Хотя вряд ли! – махнул рукой солдат. – Пожили-подымили – надо и честь знать!

Хотел еще что-то сказать, но по рядам понеслось громогласное: «Кончай перекур! Стррройся!». Ротные и младшие офицеры, придерживая сабли, уже забегали в темноте по рядам своих подразделений, зорко оглядывая суетливо оживавшие шеренги.

– Вот, Гаврила, и сказке конец! – прихватив винтовку, только и сказал Иван Журавлев. – Теперича прямехонько в рай! Усом к усу, штык к штыку!

Товарищ его промолчал – не ответил.

– Генерал наш! – через пять минут понеслось по рядам. – Генерал! Выступаем, стало быть!

Мимо Томского полка через мглистую ночь проскакал генерал Соймонов с офицерами штаба и ординарцами. Спустя пару минут, вырвавшись из своих подразделений, к нему присоединились командиры полков.

– Идти тихо, господа офицеры! – лично объезжая боевой состав, давал наставления Федор Соймонов своим полковникам. – Никакой брани! Услышу хохот – накажу, так и знайте! Идем вдоль Килен-балки, переходим по Кабаньей тропе на ту сторону, ну а там – тише воды, ниже травы! Следить за солдатами! Любой окрик расценю как предательство кампании! Лично эполеты сорву! Через пять минут – в путь!

Севастополь считался городом-бухтой, Богом созданным для мореплавателей всех времен. Тут держали свои судна древние киммерийцы, затем – греки, позже – турки. Изрытый глубокими бухтами берег так и зазывал корабли для отдыха, зимовки, ремонта. Тут князь Потемкин и основал город-порт, город-крепость, за что получил почетное прозвище Таврический. У каждой бухты было свое назначение. В Севастопольской, самой главной, идущей к развалинам Инкермана, как и в Южной бухте, второй по величине, зимовал военный флот; в Корабельной разгружались торговые суда; у Куриной бухты выросли хлебные склады; в Инженерной и Карантинной суда подолгу чинили. А вот в Килен-бухте еще во времена Потемкина чистили от ракушек, водорослей и прочих наростов днища судов, и в первую очередь их кили. Оттого и называлась она – Килен-бухтой. Но если подходы для кораблей в Севастополе были особо выгодными, то берег оставлял желать лучшего. И все потому, что каждая из бухт, вырвав из северо-западного побережья Крыма свой лоскуток земли, имела продолжение в виде балки – глубокого оврага, настоящего шрама, который тянулся на версту, а то и более в глубь суши. Одним из таких глубоких и продолжительных оврагов и была Килен-балка, которую предстояло перейти генералу Соймонову в самом удобном месте, по Кабаньей тропе, в полутора верстах от Севастополя, иначе говоря, точно в середине между городом-крепостью и позициями англичан на Сапун-горе.

В шесть часов утра, когда отряд на три четверти перебрался на другую сторону Килен-балки, к генералу подлетел вестовой командующего. Неподалеку остановилось и сопровождение – с десяток матерых казаков в тяжелых шапках, при саблях, во главе с хорунжим. Надежная охрана!

– Ваше превосходительство, срочное донесение! – отрапортовал вестовой. – Диспозиция от его светлости генерала Данненберга!

– Диспозиция? – принимая документ, удивился Соймонов. – За час до битвы?..

Генерал сорвал печать и стал читать, но его адъютанты и штабисты, следовавшие за командиром, сразу отметили, как тот стал меняться в лице – нахмурился, посуровел.

– Да что же там, Федор Иванович? – спросил ехавший рядом генерал-майор Андрей Вильбоа.

Генерал остановил коня, поднял руку. Его примеру последовали и другие офицеры. Пошла перекличка – первая колонна отряда сбавляла темп движения.

– Вот тебе и весточка, – покачал головой Соймонов. – Согласен я с Петром Аркадьевичем, да отчего ж так поздно? – он взглянул на вестового Данненберга. – Отчего?!

– Не могу знать! – выпалил вестовой. – Лошадей не жалели, – бойко говорил тот. – Получили пакет, ваше превосходительство, и тотчас к вам! Прямиком из ставки!

– Опоздал ты, голубчик из ставки, – разочарованно покачал головой Федор Иванович и обратился к Вильбоа. – Вот послушай, любезный Андрей Арсеньевич. «Генерал-лейтенанту Соймонову. Имею все основания пожелать изменить диспозицию главнокомандующего пресветлого князя Меншикова и приказываю не переходить Килен-балку, а идти по правой стороне на противника. Полагаю также полезным иметь за правым флангом вашим главные резервы вверенных вам войск, ибо левый фланг их будет совершенно обеспечен оврагом Килен-балки и содействием войск генерал-лейтенанта Павлова, которые переправятся через Черную речку. Предписываю начинать военные действия часом ранее назначенного времени, а именно в 5 часов, чтобы менее подвергаться огню английских осадных батарей в начале движения. Генерал от инфантерии Данненберг».

– Да-а, – выдохнул Вильбоа. – Воистину – дела!

И впрямь «голубчик из ставки» опоздал. Было поздно: большая часть отряда Соймонова уже перешла Килен-балку. На возвращение и следование новым инструкциям времени никак не оставалось!

– А жаль, Андрей Арсеньевич, ох как жаль! – Соймонов вновь разочарованно покачал головой. – А то ведь будем еще толкаться с Павловым между Черной речкой и Килен-балкой, тереться друг о друга боками, пока англичане лупить по нам картечью станут. Да что толку теперь мучиться! Будем следовать первоначальному плану – Петру Андреевичу Данненбергу стоило быть расторопнее! Отправляйтесь, капитан, в ставку, – обернулся он к вестовому, – и скажите: поздно. Теперь, если поползем обратно через овраг, с рассветом будем перед англичанами как на ладони. Встретим осеннее солнышко как раз под огнем батарей генерала Бентинка – он ближе всех к выбранному Данненбергом коридору. С Павловым некому будет объединяться – на подступах к Сапун-горе все и поляжем. Езжайте, капитан, поторопитесь!

Вестовой козырнул, махнул рукой казакам, и вскоре их отряд поглотила сырая крымская ночь. Все еще стояло тепло, хоть давно вступила в свои права осень, и утро обещало быть туманным…

…Спустя два часа, в начале шестого, восемнадцатитысячный отряд генерала Федора Соймонова был на расстоянии мили от позиций англичан. Русские двигались осторожно через вязкий приморский туман. Солдаты второй роты Томского полка, как и другие, шли, затаив дыхание. Глядели под ноги, чтобы лишний раз веточка не хрустнула! Эта спасительная пелена и таявшая ночь были их главными защитниками, их надеждой. Лошадям артиллерии перевязали морды и те недовольно раздували ноздри, но терпели. Ржание тотчас выдаст, продаст врагу с потрохами! Но шли тяжело, вязко. Размокла глина от проливного ночного дождя. Хлюпанье и шлепанье только и разносилось. И шепоток – тесный, сжатый, гулкий. От шеренги к шеренге, от полка к полку. Но большинство молчало. Впереди – великий труд.

– Что, шутник, отпала охота шутить? – тихонько спросил Гаврила Мошкин у Ивана Журавлева. – Скукожился, а?

– Отчего ж отпала-то? – ответил тот вопросом на вопрос. – Отчего ж скукожился? – Говорил он шепотком. – Нельзя, господин рядовой, шутить в этот ранний час! Никак нельзя! Боюсь, вытащат из строя, назад, в Севастополь, на гауптвахту отправят. Придется баланду лопать да тараканов не стенке считать. Вот радость! – Он подмигнул ближним солдатам, физиономии которых уже вовсю расплывались. – А я с вами хочу! И на кого я тебя оставлю, а, Мошкин? Я ж без тебя затоскую!

Скрипели колеса повозок и пушек, чавкали в грязи солдатские сапоги и конские копыта. Но шепоток то и дело переползал от одного ряда к другому, возвращался вновь. Кто-то хохотнет, другой – тоненько себе одному затянет песню. Офицеры сдерживали коней – те точно чувствовали близкую беду! Федор Соймонов зорко оглядывал все вокруг, ничего не упускал. За серой завесой русским уже грозили по фронту пока еще невидимые, но уже близкие пушки Лэси Ивэнса; артиллерия дивизии Бентинка по правому флангу – слава богу! – оставалась все дальше. Но рассвет, застигни он нападавших на середине пути, все равно оказался бы губительным! Кряхтя, солдаты из артиллерийских нарядов выправляли пушки, торопились не отстать от стрелков. Нападение должно было стать внезапным, ошеломляющим, громоподобным.

– Что с вами, Федор Иванович? – удерживая коня вровень с конем командира, заботливо спросил у генерала начальник штаба Вильбоа. Он постарался улыбнуться как можно веселее. – Мрачный вы нынче…

– Как тут не быть мрачным, Андрей Арсеньевич, – покачал головой Соймонов. – Диспозицию Данненберга мы отвергли – так теперь все от нас зависит! А где Павлов? Прокофию Яковлевичу уже следовало подойти от Инкермана. Да и сам генерал Данненберг, наш знаменитый полководец, где? А ведь ему должно было взять командование в свои руки: распорядиться нашими жизнями, стало быть. А так что же получается? – за саркастическим тоном Соймонова скрывалось истинное негодование и непонимание одновременно. – У пресветлого князя Меншикова своя диспозиция, у Данненберга – своя. И у меня, коли пошла такая пляска, должен быть свой план сражения, – нет, скажете? Может, теперь и каждому полку свою диспозицию придумать? Так как тут не быть мрачным, я вас спрашиваю? А рассвет поджимает, Андрей Арсеньевич, еще полчаса – и как на ладони окажемся перед Лэси Ивэнсом! Берите нас, кушайте с потрохами, ваши мы!

– Стало быть, атаковать самим? – нахмурился начальник штаба.

– Именно так, голубчик, именно так. – Соймонов оглядел двигавшуюся в тумане армию: тысячи солдат, которым уже скоро предстояло чудовищное испытание на подступах к Сапун-горе, а с ними уморенных лошадей артиллерии и ползущие за ними пушки. – Мы стоять и ждать никак не можем. Никак! – Генерал неожиданно грозно кивнул он. – Атаковать, и немедленно! Никого ждать не будем!

Еще через четверть мили, когда заметно посветлело, а туман стал еще более зыбким, вокруг Соймонова уже сидели на похрапывающих лошадях генералы и полковники – командиры его подразделений.

– В первой линии, по центру, четыре батальона в ротных колоннах, – тихо, но грозно скомандовал генерал-лейтенант. – По центру – двадцать два орудия из десятой и шестнадцатой бригады. Бить по артиллерии противника прицельно – не дать англичанам пристреляться! И снаряды беречь. Во второй линии по центру четыре батальона в колоннах. Идти, не кучась: так больше дойдет до редутов. Ничего не перепутайте, господа: времени на передислокацию не будет. – Весь этот путь до редутов Лэси Ивэнса генерал Соймонов только и думал, каким боевым порядком ему подойти к противнику. Павлова не было! Предыдущие диспозиции Меншикова и Данненберга летели к черту. В этом тумане, который вот-вот рассеется, оставалось рассчитывать только на свой полководческий опыт. – Соймонов серьезно оглядел своих командиров и продолжал. – Стрелковой цепи из двух рот шестого стрелкового батальона прикрывать нападающих. Томский полк вывести на правый фланг, идти редкими колоннами, так меньше поляжет, Колыванский – на левый, в том же порядке. Екатеринбургский, как и был, оставить в резерве. Кто еще знает, когда подойдет Павлов? Готовьтесь к атаке, господа. Да поможет нам Бог!

4

Едва стало светать, на одном из отрогов Сапун-горы появился статный английский офицер в окружении немногочисленной свиты. Английские сторожевые видели его тут каждое утро. Солдаты в черных шапках тотчас же вытягивались по струнке, прижимая к себе ладные ружья и стряхивая сон, мигом – хочешь не хочешь! – обретая бодрый вид. Этим впередсмотрящим был бригадный генерал Кадрингтон. Молчком он доезжал до края своих позиций и зорко оглядывал местность: Севастополь – слева, Килен-балку – прямо перед собой, и часть Сапун-горы – справа, где стояло соединение его старшего товарища по оружию – вторая дивизия Лэси Ивэнса. Кадрингтон знал, что сам дивизионный генерал лежит сейчас в лазарете, а его замещает бригадный генерал Пеннифазер. Утро 5 ноября было чрезвычайно тихим, туманным. Все тонуло в сизоватой зыбкой мгле, поднимавшейся от земли. Казалось, даже слова вязли на языке. Только серые отроги Сапун-горы четко выходили из тяжелого тумана, да еще далекие строения Севастополя читались на фоне едва светлеющего неба.

– Плохой туман, – недовольно пробормотал Кадрингтон, точно кто-то забыл согласовать с ним погоду. – Очень плохой! Я не вижу ни Килен-балки, ни обеих дорог по двум ее сторонам. Плохое утро! Усильте посты, – бросил он своим офицерам. – Не мешало бы это сделать и Пеннифазеру. Клянусь короной короля Георга, будь я на месте русских, то воспользовался бы этим преимуществом!

К нему подъехал начальник его штаба – полковник Роберт Стоун.

– Стоит выслать людей в штаб второй дивизии, господин генерал? – спросил он.

Кадрингтон прищурил глаза, высоко поднял голову. Отрицательно мотнул головой:

– Не думаю. Пеннифазер не хуже меня может учуять опасность. Чертов туман, чертов туман…

Но «чертов туман», казавшийся английскому полководцу столь коварным недругом, уже медленно колебался, больше походя на гигантское летучее облако. Тут и там появлялись островки земли – участки деревьев, скалистые отроги, черные провалы балок, изрезавших несколько миль прибрежной земли. Вот до отрогов Сапун-горы докатил-таки и легкий морской ветер – близость большой воды заставила английских офицеров вздохнуть свободнее, легче.

Рассвет казался так близок!..

– Сколько времени, Роберт? – спросил Кадрингтон.

– Половина седьмого, – ответил полковник Стоун. – Скоро выйдет солнце, мой генерал, Крым откроется нам как на ладони, и мы вздохнем свободнее!

– Да-да, свободнее…

И все же взгляд его то и дело устремлялся в сторону соседей – на скрытые туманом и расстоянием полки Лэси Ивэнса, ближе других стоявшие к (дай-то Бог спавшему в этот утренний час!) противнику. И еще притягивала внимание тонувшая в тумане Килен-балка, от которой шел странный приглушенный шум – точно она ожила, тихонько гудела, была в движении…

В эти самые минуты морской ветер долетел и до редутов дивизии Лэси Ивэнса, стоявшего на удобном карнизе Сапун-горы, над каменистой равниной. Сам командующий уже трое суток находился в Балаклаве – молодой жеребец понес его, командующий упал и сломал ногу. Теперь дивизионного генерала, проклинавшего неопытную лошадь, окружали одни лекари. Свои обязанности он передал бригадному генералу Пеннифазеру – командиру трех пехотных полков. Но Пеннифазера, в отличие от Кадрингтона, туман в это утро беспокоил мало. Генерал готовил свои предложения к плану штурма Севастополя, который должен был начаться со дня на день: лорд Раглан от каждого из своих командиров потребовал конкретных предложений, чтобы потом, собрав их, «сочинить» свой план действий. К тому же склонившийся в своем шатре над картой и водивший карандашом при свете керосиновой лампы топографические знаки, генерал Пеннифазер отлично знал, что князь Меншиков, звезд с неба не хватавший, в этой военной кампании больше выжидал, чем предпринимал действия. Так же генерал знал, что его дивизия занимает на редкость удобнейшую позицию. Они стояли у подножия Сапун-горы, на высоких холмах, создававших плато, и могли расстреливать с него противника, подступающего со всех сторон. Именно поэтому беспокойства в сердце генерала Пеннифазера, только что широко зевнувшего от усталости, не было. Тем кольче оказался далеко за шатром бешеный крик одного из его солдат, заставивший генерала неприятно вздрогнуть. Пеннифазер распрямился – и тут крик повторился, да какой! – а за ним и еще несколько воплей резанули по ушам английского генерала. Из всего этого он только и успел расслышать одно-единственное слово: «Русские!». А после ружейного залпа, но уже с едва не остановившимся сердцем, услышал вновь: «Русские идут! Русские!!».

Пеннифазер бросился из шатра – тут уже начинался рассвет. Дымка рассеивалась, обнажая щедро залитые голубыми предрассветными красками окрестности. Окрики офицеров и солдатская брань уже охватили весь лагерь. Сжимая в руке подзорную трубу, генерал бежал мимо солдатских палаток, оживавших, закипающих, откуда выбегали заспанные стрелки в одном нижнем белье, держа в руках винтовки. Наконец он остановился у обрыва, остановился как вкопанный, – тут уже собирались офицеры, ощупывая амуницию, вглядываясь вперед.

– Что вы увидели?! – спросил он у скученных офицеров штаба, бледных и растерянных. – Что?! – И сам уставился в сторону Севастополя. – Почему вы молчите, черт вас побери?!

То, что увидел бригадный генерал Пеннифазер, приставив к правому глазу подзорную трубу, было подобно точному удару клинка. Ошарашенность собственных офицеров стала ему понятна сразу! Впереди расползался туман – вернее, его рвали штыки русских солдат, идущих со стороны Килен-балки и Саперной дороги широко растянувшимся боевым строем прямехонько к холмам, занятым англичанами. Это был не отряд сорвиголов для стремительного набега – сюда подходила армия. Зеленым мундирам не было числа! И эта армия приближалась шаг за шагом, уже расступаясь на флангах, давая артиллеристам на подъеме выкатить вперед пушки, поспешно выстроить их в батареи. Замри англичане на месте, вот так, как сейчас, через десять минут их изрежут штыками, как поросят!

– Тридцатый пехотный полк, строиться в боевую линию! – обернувшись, завопил Пеннифазер бледным и растерянным офицерам. – Крамнэгел! – Генерал сжал кулаки, едва не выдавив из подзорной трубы линзы. – Полковник Крамнэгел! – Командир полка в наспех одетых галифе и сапогах, все еще в белой ночной рубашке уже бежал к командиру бригады. – Сэмюэль, стройте полк в батальоны! В шеренги вдоль обрыва! Строй в сто человек! Заряжайте пушки, и скорее, черт бы вас подрал, скорее!

Рев Пеннифазера отрезвил растерявшихся было англичан. Команды офицеров уже летели по рядам солдат одна за другой. Стрелки, положив рядом с собой ружья и сумки, наспех застегивали мундиры и натягивали шапки. Время шло даже не на минуты – на секунды. Оставляя позади себя остатки густого тумана, русские прибавляли в шаге. Они шли зло, упрямо, молчком. Точно разрастающийся мираж! Теперь они были перед англичанами как на ладони. Уже поблескивали сабли офицеров, державших строй. Каждый из противников знал: надо торопиться! Надо! Кто окажется стремительнее, тот и возьмет свое! И первый залп русских пушек, ударивший чуть выше, в тяжелый подбородок насупившейся Сапун-горы, доказал это. Камни рухнули вниз. Второй залп оказался точнее – последний ряд англичан, готовившихся принять бой, заряжавших ружья, был разом выбит. Первые убитые повалились на камни у подножья горы, заливая их кровью, первые раненые с изорванными телами захлебнулись болью. Человеческий вой беспощадно полоснул утреннее крымское небо. Но русские пехотинцы молчали – далековато им было до противника! Не долетит их свинец! А первый ряд англичан, едва успевших одеться, уже обращал свои знаменитые винтовки в сторону наступающих…

Русских было устрашающе много, но проход к редутам англичан, сдавленный Килен-балкой с одной стороны и отрогами Сапун-горы, уходящей вдоль Черной речки к Севастопольской бухте, с другой, сужался. Перед позициями англичан он представлял собой всего лишь широкий коридор, и только. И оттого, поневоле, русские приближались все более плотными рядами. А еще надо были идти вверх – по каменистой и одновременно глинистой почве! – на которой то и дело скользили и разъезжались солдатские сапоги. Когда солдаты Пеннифазера, зарядив ружья, стояли плечом к плечу, русские были уже в двухстах метрах от английских редутов. Бледнее смерти, генерал вскинул саблю и считал каждый шаг противника. Еще один залп русских пушек прокатился над головами англичан. Слушая стоны раненых товарищей за спиной, оцепенев, англичане наблюдали, как русские полки лавиной вкатываются к ним по узкому коридору между Килен-балкой и Сапун-горой.

В эту самую минуту, все просчитав и предугадав, генерал Пеннифазер скомандовал:

– Первая шеренга, огонь! – и тотчас рассек клинком воздух. Его солдаты ждали этого приказа – прицельным огнем они встретили наступающих русских! И пока первый ряд припал на одно колено, чтобы перезарядить ружья, Пеннифазер дал еще одну отмашку саблей. – Вторая шеренга, огонь! – И вновь поднял саблю. – Третья шеренга…

…Совсем недавно примкнули штыки. Пару минут назад по рядам наступающих разнеслось: «Шашки из ножен!». Полоснула сталь по стали, офицеры прижали обнаженные клинки к бедру, шагая в ногу со своими солдатами. Казалось, от ровного топота тысяч солдат мелко сотрясалась земля! Песок сменялся глиной. Сапоги обрастали рыжим. Шлеп, шлеп! В лужи, в лужи! Ноги сами шли, глаза же со всей страстью и чувством неминуемой схватки искали противника за мглистым туманом! «Теперича начнется! – так и несся по рядам змейками шепоток. – Уж недолго, братцы!..» Усталость сгинула, кровь горячо билась в висках! Скоро, скоро! Шаг, шаг! Скоро!.. Над обрывками утреннего тумана все отчетливее выступал рваный хребет Сапун-горы. И туман становился все жиже, прозрачнее. «К бою готовсь!» – понеслось дальше, и солдаты, сбросив ружья с плеч, перехватили их так, что сейчас сталь штыков смотрела как раз туда, куда устремлялись вершины Сапун-горы. И вот уже остатки тумана рассыпались перед русскими штыками, шаг стал более торопливым, нарастающим, суровым и отчаянным одновременно. Близко враг, близко! Минута, полминуты – и разверзнется ад!

– Вот они, вот! – вдруг понеслось по рядам Томского полка. – Как на ладони, сукины дети! А пушек-то, мать их!..

Да, именно как на ладони! Полк маршировал на правом фланге огромного отряда генерала Соймонова, справа крутым обрывом шла Килен-балка, разделявшая русских от англичан Кадрингтона. Но те пока что тонули за туманом, поднимавшимся из широченного и глубокого оврага справа.

Их ждали здесь – впереди!

Англичане, тесной полосой вставшие на одном из карнизов Сапун-горы, появились сразу, как только обрывки тумана разошлись под штыками русских солдат. Было видно, что многие из них без мундиров и шапок – в одних рейтузах и белых рубашках. Мечутся, пулями вылетают из палаток, строятся в ряды! Чертовы, чертовы англичане!

– С верхов-то они прежде нас разглядели! – вцепившись в ружье так, что пальцы побелели, прошептал Иван Журавлев шагавшему рядом с ним Гавриле Мошкину. – Слышь, битюг?! На минутку всего опередили, сучье отродье!

– Чего теперь шептать-то! – огрызнулся его товарищ. – Теперь хоть во все горло ори!

Иван Журавлев был прав: на доли минуты англичане увидели русских раньше! Разглядели спешно шагавшие в утреннем тумане полки! Широкими зелеными гусеницами ползущие к ломаному хребту Сапун-горы. Противник уже строился рядами на том вытянутом карнизе, и кто встал в строй, уже целился в них! Дай только команду! И пушки, пушки! Их жерла тоже глядели в сторону наступающих – глядели устрашающе! Вспыхивали один за другим фитили! Еще мгновение – и легкие белые облачка выпорхнут из черных жерл – и вздрогнет крымская земля. А потом ядра и картечь ударят сюда, в ряды зеленых мундиров, и вспыхнет все алым, красным, багровым. И взвоет раненой медведицей округа! И болью захлебнется все вокруг!..

– Левой! Левой! – нервно чеканил шаг бледный унтер-офицер Ступнев. – Молодцы, ребята, молодцы! Сейчас англичане палить станут, – говорил он в такт шагу, – так вы терпите, родные, терпите! На упрямых воду возят, ребятушки! Доберемся до них, воров заморских, вот тогда и порвем их штыками, порежем на заплатки! Ждать, ребятушки, ждать!

– Еще дойди до них! – кто-то молодым и надрывным голосом сказал в ряду. – Положат ведь! Всех положат! Вон они – с верхов целят! Ох, страшно, братцы! Ох, страшно…

– Не сметь бояться! – глухо рявкнул Степан Степанович Ступнев, слепо поглядев в сторону жалобщика. – Не сметь! – в каждый шаг он вкладывал всего себя, и одрябшие щеки его вздрагивали в такт нервному шагу. – Смелый приступ – половина победы, ребятки! А коли суждено помереть нынче, так Богу не перечить! И царя не предавать! И офицеров своих не позорить! С богом, с богом!..

Шаг, шаг, шаг!

Вот тут и вспенились белые облачка в жерлах английских пушек, и оглушительный гром встряхнул округу, и нарастающий свист ядер покатился в сторону наступающих…

5

Понтонный мост на Черной речке был налажен к рассвету. Все это время, пока стучали топоры, генерал Данненберг не проронил ни слова. Похожий на ледяное изваяние, в седле, он время от времени доставал из кармашка кителя луковицу часов, вскидывал крышку и смотрел на циферблат. Потом крышка часов вновь захлопывалась, и Данненберг устремлял взгляд на добрую сотню работающих моряков и солдат, возводивших под дружный стук топоров понтонный мост. Все это происходило при полном молчании его свиты. И еще командующий смотрел на небо, которое медленно светлело. Данненберг не знал, где именно сейчас находится генерал Соймонов, мог лишь предположить – на подступах к неприятелю. В двух шагах! Таится за туманом! Но сколько он так протянет?! План общего нападения рассыпался на глазах! Но если вначале неудача взбесила его, то теперь он смирился, понимая: это было одно из тех роковых стечений обстоятельств, когда ты уже не можешь помешать судьбе. И остается только одно – ждать…

И Данненберг, уже вдоволь нахватавшийся неудач за последнее время, терпеливо ждал.

И только когда по правому берегу Черной речки понеслось: «Есть переправа!» – он очнулся, ожил.

К нему тотчас подскакал адъютант.

– Переправа налажена, господин генерал! – отрапортовал молодой офицер. – Генерал Павлов строит полки.

– Ни секунды не медлить! – строго взглянул на него Данненберг. – Ни мгновения! С каждого взыщу, кто дело затянет, лейтенант! Передать всем! Живо!

И полки – рота за ротой – потянулись через Черную речку по «живому» понтонному мосту, который покачивался, вздрагивал, так и «плавал» под ногами сотен людей. «Разбить шаг! – то и дело неслась команда по рядам солдат. – Тут не чисто поле – не топать строем! Россыпью шагать! Россыпью!» Раскачаешь мост – поползет, развалится, и тогда конец всему! И железные мосты, и каменные от перехода разных армий – еще как бывало! – трещали по швам и рушились от бравого солдатского шага!

– На час, господа, запаздываем, – сказал капитан роты Алексей Черенков своим товарищам и подчиненным – Алабину и Гридневу. Командир шагал рядом с товарищами, ведя свою лошадь под уздцы, как и другие конные офицеры. – Полковой говорит, что Петр Андреевич, его превосходительство, места себе не находит! Ох, запаздываем, господа! А Соймонов и не знает причины! Да и где он? Сейчас, за Черной речкой, не пойдем – побежим к позициям! С ветерком-с!

Алабин кивнул:

– С ветерком – это правильно! Да только две версты по каменистым дорогам еще пробежать надо!

– А мы полетим, Петруша, – распустим крылышки и полетим! – оглядывая свой взвод, добавил Павел Гриднев. – Вот генерал Данненберг, как видно, умеет летать. Так неужто ты не сможешь? Помоложе его вдвое будешь! Летать – самое время!

– Вы бы про генералов поменьше болтали, господин поручик, – остерег его Черенков. – Ясно?

– Так точно, – мрачно ответил тот.

– Отчего ты злой такой нынче, а? – спросил Алабин.

– Англичан готовится встречать! – объяснил капитан Черенков. – Вот и набирается! Верно?

– На англичан я всегда зол, господин капитан, – ответил тот, – это вы знаете. А нынче я такой особенный оттого, что командиры наши путаницу сделали. Картошки с салом в кисель намешали, взболтали и в печку поставили. А теперь вот ешь: кушать подано! Сами-то они, кто поглавнее, и к столу такому не подойдут!

– Договоришься ты, братец мой Павлуша, – зыркнул в его сторону капитан Черенков. – Как ты до сих пор в солдаты не разжалован – ума не приложу!

Переходившие мост скучились, очередная колонна Охотского полка затопталась на месте. Павел поправил амуницию, Петр взглянул на оставшийся позади берег – на длинный хвост выступающего из утреннего тумана и подходившего к реке войска. В эти часы, знал Алабин, большинство офицеров понимало, что первоначальный план штурма английских позиций трещит по швам, но глыбы русских войск уже нельзя было остановить, перераспределить, направить заново. Маховик близкой битвы набирал обороты. А болтать лишнего – себе горя наживать. Теперь уже ничего не поправишь! Легче приходилось солдатам, понимал штабс-капитан Петр Алабин: им и думать-то было не велено! Только шутить да балагурить!

Наконец колонна дрогнула и вновь двинулась через реку. Понтонный мост раскачивался, скрипел сотнями голосов. А с берега на него смотрел самодеятельный строитель и фортификатор капитан Тверитинов в окружении своих измученных строителей – и сердце его готово было оборваться в любой миг! Такое волнение ни с одной атакой не сравнится!

Когда последняя рота Охотского полка перешла на левый берег Черной речки, оставив Якутский и Селенгинский позади, когда полк построился для марша, уже светало. Холод и свежесть шли от реки, впадающей в залив, и запах близкого моря становился яснее и глубже. В заливе, над пологими холмами, читались очертания кораблей «Владимир» и «Херсонес». Хоть и далеко они стояли, но смотрелись грозно. Офицеры знали: в этих кораблях – подмога пехоте. Когда завяжется баталия, будут они бить по англичанам что есть силы! Петр Алабин с гордостью смотрел на два этих титана: была в них особая стать – своя, крепкая, родная! А потом обернулся к понтонному мосту, предательски скрипевшему под пушками Якутского полка, и заметил вдруг, что туман почти рассеялся, что уже явно светло и наступило утро.

Тогда это и случилось – яркой зарницей за пологими склонами Сапун-горы вспыхнуло небо и чудовищный грохот покатился по округе…

Лошадей так и повело в строну!

– Боже правый! – воскликнул Алексей Черенков. – Началось! Соймонов ввязался-таки в битву! Началось, братцы, а мы покуда здесь! Топать еще сколько, да с пушками! Черт нас возьми!

Но канонада только разрасталась – и страшно становилось при одной мысли, что сейчас там, совсем недалеко – в полутора милях отсюда! – сцепились две армии, и под ядрами, картечью и пулями уже гибнут десятки и сотни их товарищей!

Мимо проскакал командир Охотского полка – Дмитрий Сергеевич Бибиков.

– Полк, идти быстро, уверенно, смело! – остановив коня как раз напротив роты капитана Черенкова, что есть силы выкрикнул он. – Теперь уже без церемоний! Злыми идти! – Полковник сжал в кулаке перчатки. – Яростными идти! С марша, братцы, сразу в бой – без промедления! – Он ловко повернул коня. – С богом!

6

Генерал Пеннифазер видел, как из обрывков тумана выходят русские полки, уже мог различить усатые лица солдат, – тогда он и скомандовал: «Огонь!», и первая шеренга англичан дала оглушительный залп в сторону русских. И тотчас же отстрелявшиеся солдаты припали на одно колено, чтобы перезарядить ружья и дать дорогу своим товарищам. А вслед за штуцерниками, без промедления, с того же гигантского карниза грозно заговорили и пушки. Там, на узком поле, где стройно шли русские полки, стали вздыматься из земли огненно-белые вспышки взрывов. Англичане били и били – лихорадочно, поспешно, но очень точно, потому что промахнуться было сложно! Тучно, грудью вперед шли русские, бесстрашно открывая себя врагу!

И вдруг… что-то случилось! Это увидели все англичане, стоявшие на карнизе Сапун-горы. Увидели после нескольких сот ружейных залпов и первой артиллерийской канонады. Многотысячная лавина русских неожиданно дрогнула и стала рассыпаться, точно попав на гряду острых волнорезов. Штуцеры англичан, равных которым не было во всей Европе, били точно и сильно, а главное – били без промаха! Генерал Пеннифазер в ночной рубашке с кружевными манжетами еще не верил своим глазам, но уже ликовал! Сердце его бешено стучало! Весь «коридор» между Килен-балкой и Сапун-горой был занят русскими солдатами, но они оказались в ловушке! Стройные ряды ломались на глазах. Русские погибали на самом подходе к позициям англичан, сотнями ложились в мокрую, каменистую землю Крыма!

– Браво, черти! Браво! – горячо шептал Пеннифазер, у которого внезапно прилила кровь к лицу, радостно и бешено заколотилось сердце, грозясь вырваться наружу. – Молодцы, гренадеры! – Он обернулся к рядам своих солдат и что было силы завопил. – Молодцы! Бить их! Бить! Бить!

Генерал Соймонов опасался и ждал шквального огня англичан. Его солдаты, отличные и бывалые стрелки, тоже рядами разряжали свои гладкоствольные ружья в противника, но русский свинец летел ой как худо! Нарезные винтовки союзников – штуцера – били в два-три раза дальше! И потому, сидя на коне, окруженный штабными, генерал Соймонов с великим ужасом и отчаянием наблюдал, как его солдаты обходят целые груды корчащихся тел, с каким ужасом смотрят на побоище!

– Господин генерал, Федор Иванович, поверните назад, – умоляли его офицеры штаба. – Богом просим!

– Убьют ведь, Федор Иванович, – не отставал от него, двигаясь с командиром на вражеский огонь, через мертвых и раненых, генерал-майор Вильбоа. – В начале битвы убьют, Федор Иванович!

– Посмотри на солдат, Андрей Арсеньевич, на офицеров посмотри! – Соймонов гневно кивнул вперед. – Штабелями кладут! – Он перекрикивал какофонию битвы. – С ними я должен быть, с ними! Меншиков с Данненбергом путаницу учинили, Павлов как сквозь землю провалился, вот я и буду распутывать! Некому более! Двум смертям не бывать, одной не миновать! Все под Богом ходим! Убьют – ты командование примешь!

Еще на подходе к Сапун-горе Федор Соймонов решил: не останется он позади, за спинами солдат и офицеров, пойдет за судьбой на английский свинец – и будь что будет! Он – русский офицер: сердце можно вырвать, честь – никогда!

И вот уже первые русские батальоны добрались до подъема. Потрепанные, ополовиненные картечью и свинцом, но не павшие духом, они полезли вверх по глинистому склону Сапун-горы, на обрывчатом карнизе которой насмерть стояли англичане. Деваться врагу было некуда! Да и бежать не имело смысла. Только драться! И тоже теряя силы, но куда меньшим числом, они били и били по наступавшим русским. Тех было в пять раз больше! Они выступали и выступали ротными колоннами из таявшего предрассветного тумана – прямо под огонь англичан! И ничто не могло напугать их! Только выбить, покосить! И в середине наступавших, сдерживая прыть белого жеребца, ехал впереди русский командир.

– Вперед, братцы! – гремел голос генерала над головами пехоты, сверкала поднятая сабля в ослепительных вспышках артиллерийского огня. – За матушку Россию и за государя-императора не пожалеем жизни своей! Впере-е-ед!

Сотни людей – разорванных тел! – уже укрывали подступы к Сапун-горе. Лошадь генерала то и дело шарахалась от взрывов, приседала на задние ноги, потому что снаряды рвались и позади командующего, и впереди него. Штаб следовал за ним, следовал точно к краю пропасти, куда во что бы то ни стало решил броситься генерал, и никто не смел повернуть коня! А из-за спины били свои пушки – и ядра пролетали над головами русских, наступавших в сторону англичан солдат, били в Сапун-гору, срезая камни над королевскими солдатами, выбивая там, на карнизе, полураздетых штуцерников в высоких медвежьих шапках. А вот русские винтовки все еще были бессильны! – не хватало еще шагов пятидесяти, чтобы добраться раскаленному свинцу до захватчика.

Замедлив шаг боевого коня, Соймонов протянул руку своему адъютанту:

– Трубу!

Ему тотчас протянули подзорную трубу, и он грозно уставился на противника, вросшего в карниз Сапун-горы, тоже погибавшего под огнем русских пушек, но стоявшего насмерть. Точно сам рок, думал генерал Соймонов, свел их на рассвете у развалин Инкермана, и пути назад уже не было ни для кого! И сейчас оттуда, с каменного «балкона», на него тоже смотрели в подзорную трубу – и Соймонов знал, кто это был. Генерал Пеннифазер – в белой рубашке и галифе! Даже без сабли! Но каково было его лицо – англичанин ликовал! Лицо его пылало! Скольких врагов он уже уложил – и такой легкой ценой! И вот это ликование и бессилие русского огнестрельного оружия особенно больно ранило сердце генерала Соймонова! И гневом ранило – великим гневом!..

– Снимите его! – не выпуская подзорной трубы из рук, – горячо твердил генерал Пеннифазер. – Сто фунтов тому, кто уложит русского генерала!

Но слышали его немногие – впереди склона и позади рвались ядра русских пушек. Страшно осыпались камни. Английские гренадеры тоже выбывали десятками. А дело еще было за русским свинцом! Вот только подойти ближе, не ткнуться мордой в грязь раньше времени!..

Федор Иванович Соймонов знал, что только чудом еще уцелел со своим летучим штабом среди шквального огня англичан. А роковое течение все несло и несло их к Сапун-горе! Тащило, затягивало в свой неминуемый водоворот! «Ах!» – выдохнул рядом кто-то, генерал Соймонов обернулся и увидел, как адъютант, только что подавший ему подзорную трубу, схватился за грудь и, бледнея и задыхаясь, уже сползал с коня. Его подхватили – и место тотчас занял другой адъютант: помоложе и потоньше. «В аду как в аду! – подумал Соймонов. – Ничего не попишешь!..»

А вслух выкрикнул:

– Где же Павлов?! Куда подевался?! Поляжем мы без него – все поляжем! О чем Данненберг думает, черт бы его подрал!

Андрей Арсеньевич Вильбоа, не отстававший от своего командира, только отрицательно замотал головой:

– Знал бы, Федор Иванович, ответил бы! Чертовщина – одно слово! Конфуз, насмешка, глупость!

– Все – так! – кивнул Соймонов и вновь обернулся к атакующим английские позиции солдатам своей дивизии. – Бейтесь, родные, насмерть бейтесь! – скоро шептал он. – Я с вами! С вами!

Тысячи полторы русских уже карабкались вверх – на самый правый фланг английских позиций. Но размокшая за ночь глина не давала взбираться уверенно и быстро – солдаты ползли, хватались за кусты, подтягивались. Уже в первые пятнадцать минут атаки более полутысячи тел нападавших укрывали гористые подступы к английскими редутам, и еще столько же, с разорванными телами, крича и стоная, звали на помощь. Колыванский полк, оказавшийся впереди Томского, наполовину полег на подступах к Сапун-горе, у Томского выбили только четверть личного состава. Он-то и добрался до подъема в силе! Сзади подходил и поредевший Селенгинский полк.

Русская артиллерия наконец-таки пристрелялась с изрытого английскими ядрами поля между Килен-балкой и Сапун-горой: пушки выбивали самих англичан, калечили коней артиллерии, сносили походные шатры. Гренадеры Пеннифазера сражались стойко, но их ряды тоже заметно таяли. Так долго продолжаться не могло – нужна была подмога!

– Огонь, английские черти, огонь! – в белой рубашке, забрызганной кровью убитого адъютанта, разорванного русским ядром, на каменистом карнизе рычал генерал Пеннифазер. Он сжимал в руках свою подзорную трубу, то и дело прикладывая ее к правому глазу. – Огонь!..

Увидев подлетевшего к нему ординарца, мигом спрыгнувшего с коня, Пеннифазер вцепился ему в мундир:

– Отвечайте, Уокер, где Кадрингтон и Буллер?! Где они?!

– На подходе, сэр! – заорал ординарец, стараясь перекричать артиллерийскую канонаду. – Скоро будут! Сэр, это еще не все!..

– Что еще?

– Сюда идут свежие русские полки!

Генерал побледнел.

– Откуда?!

– От развалин Инкермана!

– Так и знал! – сжав кулаки, прошептал генерал Пеннифазер. – Так и знал… Кто принес весть?

– Гонец генералов Бентинка и Кемпбела. Они тоже идут к нам на помощь! Но русские уже близко!

– Сколько их?

– Тысяч пятнадцать, не менее, так мне передали!

Пеннифазер оттолкнул от себя ординарца:

– Мчитесь навстречу Кадрингтону и Буллеру, скажите, что я продержусь не более получаса! Скажите, треть моих людей убита, еще одна треть – ранена. У меня заканчиваются силы. Мчитесь, Джон, мчитесь быстрее ветра!

И когда адъютант ветром полетел по карнизу, Пеннифазер вздохнул – и тяжело, и с облегчением одновременно. В этот час его спасала исключительно позиция, которую они занимали! Сзади – скала, в спину им не ударят! Но силы его не бесконечны! Только бы продержаться до подхода своих частей, выстоять!..

Русские солдаты ползли в гору. Ноги разъезжались по глине, руки срывались с камней. Матюгались, взывали к Господу. Все подмога!

– Не боись, кузнечик! – с хрипотцой вырвалось у Ивана Журавлева. – Давай руку! – Он подтянул молодого солдатика, державшегося за камень. – Кто сробел, тот и в лужу сел! Верно, Гаврила Никитич?

– Верно, сукин ты сын! – откликнулся коломенский человек-гора, которому и винтовка со штыком мала казалась. Все они, с ног до головы перепачканные глиной, осторожно ползли вверх. – Доберусь я до них, англичан проклятущих! Ох, доберусь! Что буду с ними делать – страшно подумать! На ломти резать стану! Строгать буду, мать их!

Над их головами гремела канонада. А еще били со стороны бухты пароходы «Владимир» и «Херсонес» – они палили по каменистому карнизу, туда, откуда подступали свежие дивизии генерала Броуна и герцога Кембриджского. По две бригады в каждой – восемь тысяч бойцов! И еще рвался в бой генерал Кэткарт с двумя бригадами. Еще четыре тысячи!

И все это в первые полчаса сражения, когда отряд генерала Соймонова оставался уже поредевшим и частью обескровленным. Но не потерявшим боевой дух! Напротив, умытый кровью, он рассвирепел и ожесточился на противника…

В эти самые минуты за горой, на дороге, ведущей от Инкерманского монастыря, показалось огромное воинство. Сверху их было видно! Оно ползло сюда – к месту битвы. Наверняка спешило! Это войско мог вести только один человек – запоздавший к началу боя генерал Павлов. Сотни людей потянули головы влево, когда один за другим солдаты стали кричать: «Наши идут! Подмога, братцы! На-аши-и иду-ут!».

Федор Соймонов и офицеры его штаба одними из первых увидели на дороге русские полки.

– Что ж так долго, Прокофий Яковлевич! – с досадой хрипло вырвалось у Соймонова. – Где ж тебя носило, генерал?! Скорее же, скорее!

В это самое мгновение Федора Ивановича обожгло и повело в сторону. Он едва удержался в седле. Его обожгло в боку – и саднящее жжение это только распалялось. Соймонов сразу даже и не сообразил, что случилось. И только когда оторвал руку от тела, увидал на ладони и пальцах кровь. «Ранен?! – молнией пронеслось у него в голове. – Да серьезно ли?..» Его и прежде брал на прочность басурманский свинец – ничего, выжил! Но в глазах уже темнело, он вцепился что есть силы в уздечку и, тяжело выдохнув, теряя силы, повалился на конскую холку. Его уже покидало сознание, когда он, через пальбу и гром взрывов, услышал отчаянный голос ординарца: «Генерал ранен! Федор Иванович!..» Его звали и другие голоса, а потом ушли и они…

Мало кто, кроме штаба, обратил внимание на генерала – все жадно выглядывали отряд Павлова на дороге. Соймонова, без сознания, положили на носилки. Командование немедленно принял генерал-майор Вильбоа.

«Русские идут! – немедленно понеслось по карнизу в рядах англичан, усыпанному трупами их соотечественников и лошадей артиллерии, с которыми так безжалостно разбирались пушки Соймонова и двух кораблей «Владимир» и «Херсонес», безостановочно паливших из бухты. – Русские идут!». Англичане сами уже едва держались! И столь же отчаянно ждали подмоги своих бригад!

Не более десяти минут оставалось первым батальонам генерала Павлова до кровавой схватки на Сапун-горе, но этого хватило солдатам отряда Соймонова, чтобы собраться духом и сделать последний рывок вверх – по склону горы. Англичане понимали, что в нынешнем составе уже не смогут удержать позиции – такого мужества в сердцах противника они еще не видели – и боялись увидеть! Они еще группировались отдельными отрядами, наспех разряжая винтовки, но уверенность русских в себе сделала свое дело. Англичане дрогнули – на одном фланге, на другом. Они пятились и теперь думали только об отступлении. Лишь самые храбрые не уходила от края карниза. Противнику оставались уже считанные шаги до врага! Англичане били в упор по перепачканным в грязи, сотнями взбиравшимся сейчас по каменистому глинистому склону русским: свинец пробивал грудные клетки, разрывал плоть, вышибал мозги, сея лютую смерть, но это лишь разжигало ярость в сердцах живых! Целясь штыками в оробевшие красные мундиры, два истерзанных батальона Колыванского полка и два Томского сумели-таки добраться до вершины и потребовать расплаты. Русские одним порывом выбили с полсотни перезаряжавших свои знаменитые ружья англичан и прислугу артиллерии – и бросились в штыковую на остальных, прижимая растерявшихся англичан к скалам.

– Никого не щади, Ванька! – медведем ревел Гаврила Мошкин своему другу Журавлеву, с которым они одними из первых влетели на карниз, занятый отступавшими англичанами. – Слышь, особливо офицеров! Переколем их, Ванька, как поросят переколем! – Одного из гренадеров он сходу проткнул насквозь и торопливо стряхнул со штыка. Кровь врага так и перехлестнула тонкой струйкой рдяное, искаженное бешенством лицо могучего солдата, он только и успел утереться рукавом, чтобы не лезло в глаза. – Бойтесь, сукины дети! – ревел он, осатанело ища новую мишень.

Благо их, улепетывающих, было в достатке! Легко, как перышки, выбивал он из рук англичан винтовки, сек штыками врага куда придется – по лицу, груди, рвал животы и спины уже отходивших, пятившихся по карнизу гренадеров Пеннифазера.

– Ты бы другим кого оставил, мужик коломенский! – вопил справа от него Иван Журавлев. Следом за товарищем заскочив на злополучный карниз, он тоже расчищал себе путь штыком. Десятка два русских солдат с пылу с жару ударили по артиллерийской прислуге еще одного наряда и в полминуты перекололи почти всех. – Гаврилка, офицерчика аглицкого хочу, оставь хоть одного! – жалобно пел Журавлев. – Слышь, живодер?!.

Встречу с английским офицером Журавлев накликал со всей страстью. Он вырос перед русским солдатом одним махом. Артиллерийский капитан, командир наряда из шести пушек, сам бросился с саблей на Журавлева. Этот заморский гость, сразу понял Иван, не хотел сдаваться! Решил погибнуть на своем посту, но не отдать клинка русскому мужику! Иван сделал укол – офицер отпрянул, еще один – и вновь тот ушел в сторону. Хорошим, видать, оказался фехтовальщиком этот незваный гость! И сам англичанин в ответ сделал молниеносный выпад, но и Журавлев сумел уйти от удара. И ответным ударом выбил у того саблю из рук, рассеча кисть так, что лицо англичанина исказилось от боли.

– Не всяк солдат так прост, верно, гнида заморская? – наступая на него, зло спросил Журавлев. – Что теперь скажешь?

И вот тут англичанин и вырвал из-за пояса пистолет, пулю в котором, может быть, хранил для себя. Или для храброго русского солдата. Иван Журавлев даже опешил, так это быстро вышло у «гниды заморской». Англичанин направил пистолет на солдата и с улыбкой нажал на спуск. Но выстрела не было. Только один «пшик»!

– Осечка, господин офицер, – улыбнулся Журавлев и, шагнув вперед, ударил англичанина штыком в живот, продавил сталь сильнее. – Моя взяла!

Офицер ухватился за ствол ружья. Белая рубашка набухла кровью. Страшно выпятив глаза, англичанин ощерился, издал шипящий звук. Иван выдернул из него штык, и офицер стал оседать.

– Так-то, ваше благородие! – пожал плечами Журавлев. – А теперича, с вашего позволения, пойду я. Дел много!

Когда англичане были частью истреблены, а частью отброшены, пришло время отдышаться. Так что теперь им делать на этом карнизе? – об этом думали уцелевшие офицеры. – И что им тут грозит? Кругом лежали трупы в зеленых и красных мундирах. Не менее полутысячи! Но генерал Пеннифазер со всем штабом отступил в глубину позиций – поспешно ушел по карнизу под защиту пришедших на выручку бригад Буллера и Кадрингтона. Только на первый взгляд удачная атака могла показаться победой. Две трети офицерского состава оказалось выбито еще на подступах к Сапун-горе. Прицельный огонь английских стрелков сделал свое дело. Полегла и большая часть рядовых. Англичане вернутся, это было ясно как день! Но когда? – через час? через два?

– Перекур! – махнул рукой товарищам Иван Журавлев. – Меня от цигарки теперь сам Господь не отговорит!

– И что далее? – тоже прикуривая, спросил у него Гаврила Мошкин. – Как быть-то?

– А что далее, – скручивая цигарку, пожал плечами Иван Журавлев. – Бой будет, что ж еще, Гаврила? Или мы сюда на пироги прибыли? Солнышко только встает! Впереди – день целый. Сколько еще крови прольется, одному Богу известно! Мне так кажется, напьется крымская земля, будь она неладна, вдоволь нынче! – Солдат прикурил, сладко затянулся. – Так напьется, что тут розы вырастут. – Он с досадой покачал головой. – Колю-ючие!

7

Весть о том, что Пеннифазер атакован большими силами противника, немедленно полетела от одного британского лагеря к другому. Так и дошла она до лагеря Джорджа Кэткарта, одного из самых популярных и смелых генералов королевства. Кэткарт гордился, что девятнадцатилетним офицером его величества короля Георга он сражался с самим Наполеоном в битве под Ватерлоо.

Узнав о беде, в которую попал Пеннифазер, Кэткарт не находил себе места. Страшная канонада неслась по всей округе, аукаясь между крымских скал! В лучшем случае его дивизия могла прибыть на поле боя в полном составе только через час, не ранее! Кэткарт позвал своего адъютанта. Им был молодой капитан Чарльз Сеймур – сын недавнего посла Великобритании в Петербурге.

– Чарльз, – сказал Кэткарт. – Узнайте немедленно, сколько гвардейских рот может выдвинуться в сторону фронта в течение ближайших пяти минут!

Через три минуты Сеймур вернулся и взял под козырек:

– Пять рот шестьдесят восьмого полка, мой генерал! – отчеканил тот.

– Выступаем, – приказал генерал.

Взяв готовые к бою роты, Кэткарт устремился горными дорогами к самому краю Сапун-горы – на гром канонады, где сейчас храбро погибали его соотечественники.

На середине пути к ротам Кэткарта из-за скал выскочил конный вестовой:

– Мой генерал! – увидев, кто перед ним, отчеканил он, – офицеры генерала Бентинка предупреждают, что русские уже выбили англичан с холмов Сапун-горы и надо действовать осмотрительно и сообща!

– Не верю! – ответил Кэткарт. – Слухи! – и продолжил путь.

Он прибыл на гром канонады так скоро, как только мог. Прибыл именно тогда, когда предательски замолчали пушки. Он подбирался низом, когда сверху появились русские. Их было несколько сотен! Генерал все понял разом – весть о поражении Пеннифазера оказалась правдой. Но было поздно, и он попал в ловушку, окруженный русскими стрелками и пушками, отнятыми у англичан. Отбиваться с этих позиций было практически невозможно, бежать – стыдно и сложно! Но генерал Кэткарт даже не успел принять решения, как ему быть! Русские первыми решили, что делать в этой ситуации.

– Перебьем их, а, господин поручик? – спросил там, наверху, Гаврила Мошкин у командира Ступнева. – Чего ждать-то?

И поручик Степан Ступнев кивнул:

– Перебьем, братцы! Заслужили!

Несколько пушек и сотни прицельных залпов в пять минут сделали свое дело. Англичане не смогли отстреляться – им помешала паника. Из пятисот человек спаслось не более пятидесяти. На камнях остались лежать почти все офицеры. Погиб и сам генерал Кэткарт, и молодой адъютант Чарльз Сеймур. Эта победа была настоящим ушатом бальзама, пролитого на сердце русских солдат! Скорым и добрым ответом за смерть полутора тысяч своих у чертовой Сапун-горы!

Сомнений уже не было: англичане не смирятся со своим поражением, не отдадут столь выгодных позиций и уже сейчас готовят ответный штурм. Оставалось изрубить лафеты и заклепать жерла пушек. Что еще? Забрать раненых и уходить подобру-поздорову!

8

Пятнадцатитысячный отряд Павлова был поделен надвое. Тарутинский и Бородинский полки подошли к месту побоища в тот самый момент, когда русские торжествовали победу на карнизе Сапун-горы. Со скорбью обходя тысячи трупов своих товарищей, Тарутинцы и Бородинцы проследовали по горным дорогам в глубину позиций англичан – к горным редутам Кэткарта и Бентинка. И едва они подошли, опередив свою артиллерию, как тотчас заговорили английские пушки. Им предстояло так же, как и отряду Соймонова, взбираться вверх по круче – штурмовать еще одну природную «крепость» Сапун-горы. А за первыми двумя полками на дорогу, ведущую в полымя, вышли еще три – Охотский, Селенгинский и Якутский.

В этот же час англичане свежими силами и ударили по только что потерянным позициям. Они знали: нельзя позволить русским закрепиться на высотах Сапун-горы! Но потрепанные батальоны двух полков генерала Соймонова не могли в одиночку противостоять врагу. И едва вдалеке англичане генерала Бентинка выкатили вперед пушки, офицеры дали приказ спешно собираться и уходить восвояси.

– Недолгой была победа, – оглядывая место побоища и короткой славы, сказал уже новый командир отряда – полковник Уважнов-Александров, своим штабистам. – А жаль, господа офицеры! Жаль!

Генерал Вильбоа полчаса назад был ранен в бедро и его отправили в тыл. Обязанности принял на себя полковник Пустовойтов, но лишь на четверть часа. С ранением в грудь и его отправили в лагерь. Одновременно пришло печальное донесение, что генерал Соймонов истек кровью и по дороге скончался. Во время штурма выбыло три четверти старших офицеров! Их отстреливали английские снайперы из своих дальнобойных штуцеров. Младшие офицеры – прапорщики и корнеты – привели сюда свои роты! И вот теперь место командующего многотысячным русским отрядом стал командир Екатеринбургского пехотного полка Уважнов-Александров.

Новый командир специально забрался сюда со своим штабом, чтобы оценить перспективы дальнейшей схватки, понять, сколько осталось человек в трех героических полках, штурмовавших высоты. Не более половины! Вражеский артиллерийский огонь лишь поторопил русских. Свежие силы англичан уже двигались сюда!

– Слава мертвым, и да пребудет с ними Господь! – сказал новый командир. – Мы свое дело сделали! Уходим! Пусть теперь генерал Павлов потрудится на благо отчизны! А нашим бойцам передых нужен!

Генерал-лейтенант Павлов рад был потрудиться на благо Родины и Крыма. Но ум опытного стратега не мог обнадежить его славными перспективами. Прокофий Яковлевич понимал, что самое слабое место этой кампании не только в разноголосице командного состава, но и в том, что русские военные части оказались бестолково разбросанными едва ли не по всему Крыму! Они должны были ударить с Соймоновым вместе, а что теперь? Полки Соймонова истерзаны, а он только вступает в бой! Где-то стоят четыре резервных полка Жабокритского, где-то ждет у моря погоды Петр Горчаков с двадцатью тысячами бойцов! А Меншикову и дела ни до чего нет! Это было и прискорбно, и преступно одновременно! С такими вот мыслями, оставив Данненберга с царевичами и штабом на одной из возвышенностей Сапун-горы, генерал Павлов и вступил в битву.

Кровопролитная схватка шла вдоль всего многокилометрового карниза горного хребта, дугой обходившего Севастополь в нескольких верстах от него. Русские войска были разбросаны по местности и тактически раздроблены. Англичане очень бы удивились, узнав, что у противника не было даже карты своей местности! Что генерал-майор Жабокритский стоял в тылу и понятия не имел, что ему делать. Соймонов был убит, и теперь «запасной» генерал мог получить приказ лишь от Данненберга, но тот молчал. Только что был убит Уважнов-Александров, кто же теперь взялся командовать отрядом Соймонова?! Или все пошло на самотек?

Англичане очень бы удивились, узнав, что так оно и есть!

Лорд Раглан находился со своим штабом под огнем русских пушек, надеясь лишь на то, что в этом дыму и чаду вражеское ядро сможет попасть в него лишь случайно.

В седле вороного жеребца он держал в единственной руке подзорную трубу и пытался разглядеть хоть что-то в этой кошмарной мешанине внизу, где каждые пять минут сотнями гибли люди – и англичане, и штурмующие их высоты русские. Последние, что невыразимо радовало лорда Раглана, погибали значительно чаще и куда большим числом!

Один вопрос главнокомандующего англичан волновал более других: «Что там Чоргун? Нет ли заметного движения?» Нападение князя Горчакова стало бы фатальным для англичан, и только французы смогли бы помочь союзникам. Иначе – конец! Адъютанты и вестовые отвечали Раглану: «Движение есть, милорд, но войска противника ведут себя крайне странно!» «Что значит, странно?» – спрашивал лорд Раглан. «Они двигаются, но никуда не выдвигаются, милорд!» – отвечали адъютанты. «Как такое может быть?» – вновь спрашивал Раглан. Но адъютанты только пожимали плечами. Поведение русских у Чоргуна и озадачивало, и удивляло английского главнокомандующего. Хитрые и необъяснимые ходы русских, которые он не мог просчитать, выводили его из себя и лишали равновесия!

Но если бы лорд Раглан знал истинное положение вещей, он продлил бы свою жизнь как минимум на год, а то и поболее! Сберег бы сердце!

Петр Горчаков, изнурявший неделями напролет свои части, готовивший их к кровопролитному сражению, никак не мог самолично решиться вступить в битву, а от князя Меншикова не поступало никаких приказаний! Единственная польза от Горчакова на час разгара сражения под Инкерманом была в том, что он издалека обстреливал войска французов, создавая видимость, что в ближайшее время желает напасть на Балаклаву. Но может быть, так оно и было? Правда, ядра до французов не долетали, но на пару часов он все же сумел вольно или невольно озадачить маршала Канробера мнимой угрозой. И тот со всей серьезностью ждал этого нападения! Ждал и боялся! И как же иначе – ему угрожали шестнадцать батальонов пехоты, пятьдесят два эскадрона кавалерии, десять казачьих сотен и восемьдесят восемь орудий с прислугой, всего – двадцать две с половиной тысячи бойцов! Маленькая армия! Наполеон с такими силами брал целые страны!

Важно было то, что сам Петр Дмитриевич Горчаков не решился идти ни на англичан, ни на французов. А когда последние «раскусили» его, появилась реальная угроза Балаклаве. Из Севастополя вышел с пятью тысячами солдат и батареей пушек генерал Тимофеев и сумел нанести передовым частям французов быстрый и серьезный урон – и они вновь не сумели прийти на помощь союзникам-англичанам. Поступок Тимофеева был и блестяще-тактическим, и героическим одновременно! Если бы в этот день все русские генералы действовали так же, как Соймонов, Павлов и Тимофеев, победа была бы абсолютной и быстрой. Но этого не произошло…

Когда полки генерал-лейтенанта Павлова вышли на Саперную дорогу, с отрядом Соймонова было практически кончено. Полки перестали быть полками, батальоны – батальонами, роты – ротами. Остались одни только стяги – их сохранили, вынесли с поля боя. Отряд не успел далеко уйти и залег в Килен-балке, чтобы избежать урона от артиллерии англичан.

Теперь огонь должен был взять на себя генерал Павлов. Его артиллерия тащилась вверх по Георгиевской балке чересчур медленно, а время терять было нельзя! Поэтому он пустил легкие пехотные полки вперед. Часть из них уже вступила в битву. В половине девятого утра Якутский, Охотский и Селенгинский полки шли ускоренным маршем по Саперной дороге в сторону неприятеля.

До него было уже два шага.

На высотах Инкермана, собравшись и выработав удобнейшую для себя диспозицию, ему противостояла уже поредевшая дивизия Пеннифазера; легкая дивизия генерала Броуна; дивизия герцога Кембриджского; бригада Джона Кэмпбела. Бригадные генералы Гольди и Торренс из четвертой дивизии убитого генерала Кэткарта оставались в тылу на случай внезапной атаки Горчакова из Чоргуна.

Укрепившиеся в редутах за последние два часа, ощетинившись артиллерийскими батареями, англичане во всеоружии встречали достойного противника. Полки Соймонова, погибая под ядрами, картечью и свинцом, уже доказали свою мощь. Англичане не сомневались: им будет трудно!

9

– Развернуть знамена! – заревел справа голос командира полка Дмитрия Сергеевича Бибикова. – Сабли из ножен, господа офицеры! – Он пролетел мимо на своем коне, в окружении ординарцев и полковых офицеров, повернул назад и вновь полетел вперед, отдавая приказы. Всех должен был увидеть перед схваткой! Глаза своих солдат увидеть! – Ружья к бою! Господь с нами, братцы!

Петр, как и другие офицеры, потянул из ножен саблю – стальной звук говорил: «Будет весело, будет! Страшно будет!» Полк вышагивал по Саперной дороге, едва не срываясь на бег. Каждая минута была дорога! Знали уже все – и солдаты, и офицеры, – что худо пришлось полкам Соймонова в одиночку драться с засевшими на высотах англичанами. Одна была надежда, что не зря пролили русские свою кровь в крымских нагорьях, что хорошенько потрепали они заморских гостей!

– Смелыми будьте, братцы! – Бибиков остановил коня, и тот врос в землю. – С богом!

Остановился и его штаб. А следом метнулись от командира полка конные ротные к своим подразделениям. Барабанщики забили что есть силы, затрубили полковые горнисты.

– Равнение направо! – почти одновременно скомандовали ротные, и головы солдат обернулись на своего привставшего в стременах командира. Самым страшным было то, что так или иначе, но сейчас полк будет сотнями ложиться в землю. И никто не знал – ни командир, ни рядовые, – кто будет жив через пять минут, а кто нет. И у полковника было шансов не более, чем у солдат остаться живым. Ведь в него будут метить снайперы! Но за эту храбрость и принятие солдатский судьбы только вдвойне уважали рядовые своего командира! Все равны там, на поле, все до единого!..

Саперная дорога пошла резко вверх.

– Господа офицеры, англичане нас ждут-с! – весело пропел рыжеусый капитан Алексей Черенков, держа саблю у бедра, пешим ведя роту в бой. – Ровнехонько за этим бугорком! Не будем же их обижать и расстраивать промедлением! – Он обернулся, улыбнулся своему младшему боевому товарищу. – Всю вашу нынешнюю нелюбезность, господин Гриднев, позволяю выместить на противнике! И немедленно-с!

Но у поручика Павла Гриднева, в отличие от капитана, прошло и желание язвить, и быть недовольным. Только глаза горели недобро! Саперная дорога еще круче пошла в гору – холодное осеннее небо было за этой высотой, а потом они разом увидели и голубоватые вершины Сапун-горы – в километре отсюда! А еще через минуту, поднявшись на пригорок с первым взводом, Петр Алабин увидел на каменной подошве противника. Сотни солдат! И пушки!.. А еще увидели они ручейками отходящих назад своих – это были остатки Соймоновских полков, по которым все еще палили занявшие высоты англичане.

– Ну, Петруша, теперь держись! – услышал он сзади, стоило их третьей роте маршем выйти на Килен-балочное плато. – Крепче сабельку сжимай! – Петр Алабин оглянулся – Павел Гриднев кивнул ему. – Коли дойдем, повеселимся!

Но был он серьезен, собран и саблю держал так, точно уже немедленно хотел полоснуть кого-то. Петр увидел товарища лишь одним мигом, вполоборота бросив: «С богом, Паша, с богом!».

И вновь уставился перед собой – в эту ширь!

Охотцам досталось все то же Килен-балочное плато и предгорье Сапун-горы, которое два часа назад так отчаянно штурмовал отряд генерала Соймонова. Но теперь противник сменился! Охотцев бросили на самый край дивизии генерала Бентинка. Она состояла из трех полков: гвардейского гренадерского, гвардейского шотландского и полка кольдстримов. И, конечно, хорошей артиллерийской батареи, уже глядевшей жерлами пушек в сторону наступающих русских. Первому, перешедшему Георгиевскую балку, Охотскому полку достался именно полк кольдстримов – отличных стрелков с богатым боевым прошлым!

Панорама впереди вселяла трепет, тревогу и… самый обычный человеческий страх, который настоящие воины умели не замечать. Не скрывать, а именно не замечать! Просто сердце начинало биться иначе – в такт войне. Убийству. Смерти. Человек переставал думать, что он – венец Божественного творения, а жизнь его – бесценная и необъяснимая награда. Если бы так думали люди на самом краю смерти, они сложили бы ружья и пошли брататься друг с другом. Иные силы овладевали человеком в эти минуты! Зверь просыпался внутри, и без этого зверя не была бы одержана ни одна победа в истории войн, за что бы ни бился человек – за правду или кривду! Это знал любой мужчина, взявший в руки оружие! «Зверем быть! Зверем!» – шептал ему кто-то на ухо. Тот, кто шептал это человеку и в начале всех времен. Ничто не менялось, разве что пушки да порох придумали!..

Быстро перестроившись на плато, в ротных колоннах шел Охотский полк к Сапун-горе, а вскоре перестроился и в колонны к бою. «Сейчас, сейчас! – думал каждый. – Никуда не деться! Дай же пройти, Господи, дай пройти!..» А там, на этом просторе, уже открывалась страшная картина! Сотни и сотни поверженных русских, лицами и руками впившись в землю, камни и глину, лежали недвижно. Вросли в твердь! Стали этими камнями и этой глиной!..

На середине пути, когда охотцы ждали белых облачков впереди на бартере, громовых раскатов и свиста картечи, и впрямь грянули пушки, но били они слева! Били от большой каменоломни! А они и не ждали оттуда нападения! Англичане еще не пристрелялись, и потому ядра взрывались то впереди полка, то позади его, но вот уже первое ядро влетело в середину колонны второй роты, и солдаты посыпались в стороны. А тут еще ударили и пушки с карниза Сапун-горы – и тоже на первый раз мало задели русских, но все-то понимали – пристреляются! И тогда!..

«Господи помилуй! Господи помилуй! – слышал Петр Алабин громкий шепот одного из солдат своего взвода, идущего сзади. – Господи Вседержитель, помилуй меня грешнаго! Господи!..» И хотел бы он прервать лепет, да не посмел! Сколько им жить – минуту, две? Как можно обрывать человека, когда он взывает к Создателю, да еще в такую минуту?!

– Левой! – перекрикивая и свист ядер, пролетавших над ними, и громкий шепотом солдата, чеканил он. – Левой! Левой!

Одного хотелось, страстно хотелось! – миновать эту полосу, дойти по подъема и пикетов англичан! Ворваться туда и начать бой! Страх, забравшийся в самые печенки, вдруг притупился. Красные мундиры англичан становились все ближе! И ядра пролетали мимо. И только если поглядеть по сторонам, можно было увидеть, что от первой роты Охотского полка не осталось и половины – тут и там лежали мертвые солдаты, их разорванные тела, раскромсанные и пробитые свинцом штуцерников! Лежали целыми взводами на каменистой земле! И кровью их были забрызганы сапоги идущих! А ядра все рвались и рвались по сторонам. Отчаянный крик за спиной ушатом ледяной воды обдал его. «Ранен?! – пронеслось в голове. – Я ранен?!» Да нет же, нет! Алабин рывком оглянулся и понял, что молившийся солдат, качаясь травинкой на ветру, уже мертв. Глаза его были слепы. Штуцерная пуля сразила его, он упал на колени и повалился в сторону. У человека свой план, у Вседержителя свой! И не совпадают они в человеческом сердце, бедном и несчастном, обреченном на страдания…

– Командир второй роты убит! – услышал Петр сзади голос командира Черенкова. – Жаль Мишку Пожарского! Ох, жаль!..

– Левой, левой! – чеканил Алабин.

– Нам бы артиллерию сейчас! – бросил позади Гриднев. – Мы бы им, сукиным детям, показали!..

– И так покажем, только дойти-с надо! – бросил ему Черенков. – А мы дойдем, Паша, дойдем-с!

Командир полка Бибиков дал приказ бить по англичанам. Близко они уже были – теперь долетит пуля! Шеренги ощетинились ружьями и дали залп, их сменили другие шеренги охотцев. Отсюда было видно, что англичане падают за своими пикетами, но им на смену приходят другие.

– Приготовиться к атаке, господа офицеры! – где-то недалеко приказал командир полка. – В штыковую идем! С Богом-Вседержителем, братишки, идем! За землю Русскую! За Крым! За славу предков наших!

– Третья рота-а-а! – понеслось вдоль шеренги. Вопил что есть силы ротный Алексей Черенков. – К штурму высоты, мать ее, готовсссь! Ма-арш!

И они побежали – во всю прыть побежали вверх по склону, начинавшемуся полого. Дальше потруднее будет! – знали все, но ненависть и желание истребить врага оказались куда сильнее!

Русских боялись в штыковом бою все армии Европы. Они, эти усатые мужики с прокопченными лицами, служившие десятки лет подряд, часто – немолодые, шли на противника с бесстрашием римских легионеров. Европейцам трудно было понять логику русского солдата, но эта логика была прочнее любой стали. Ничего не было у русского крепостного солдата, даже портки и шинель – и те принадлежали царю-императору! Был он гол, как сокол. И роди он где сына или дочь, в своем ли селе, на чужой земле, и те в одночасье станут чьей-то собственностью. Своего или другого барина. Но что-то должен иметь человек, свое, нерушимое, чем-то гордиться, что-то передать другим – и русский крепостной солдат имел воинскую честь и великую боевую отвагу. Этого не мог отнять у него никто, даже офицер, надумай он сунуть кулаком своему рядовому за провинность прямо в рыло. Да если и поступали так нерадивые офицеры, то в мирное время! Когда шла война, у русского крепостного солдата вырастали крылья – черные крылья смерти. И каждый становился маленьким богом войны, внушающим страх врагу и уважение своим командирам! «Кому нечего терять, кроме чести, – заметил однажды знаменитый полководец, – того стоит бояться!»

И боялись противники – и русского солдата, и его штыкового удара. Еще с Суворова, учившего: «Пуля – дура, штык – молодец», родилась своя, особая наука убивать врага в штыковом бою. Русский солдат наносил не прямой удар, а сверху вниз, желательно в живот, а потом резко опускал приклад. И все это делал стремительно и четко! Не увернулся от такого удара, не отбил винтовку, считай – твоя песенка спета. Попади русский штык в грудь – он ломал и выворачивал ребра, в живот – потрошил все кишки. Ребра – еще ладно, а вот с перевернутыми и располосованными кишками – худо дело! Тут пулю в сердце за великое счастье почтешь! С распоротыми кишками врагу оставалось только умирать в мучениях! Больше всего русской штыковой атаки боялись турки, стоило им почувствовать, что силы их невелики, и они бежали с поля сражения, сверкая пятками! Англичане и французы таковыми не были: бежать они и не думали, гордость не позволяла, оттого знали, что нужно умело пользоваться порохом и свинцом, как можно меньше допустить до своих редутов русских солдат, перебить большинство в чистом поле, иначе худо будет! Потому целились они усердно, стреляли верно и перезаряжали ружья быстро! Европейские офицеры особенно хорошо помнили истину: «Бог помогает не большим батальонам, а тем, кто лучше стреляет!»

Четверть Охотского полка полегло на подходах к позициям англичан – между пушками каменоломни и артиллерией кольдстримов. Эти черти, вставшие на карнизе Сапун-горы, стреляли воистину хорошо! Еще четверть полка повалилось от близкого огня штуцерников, которые последние минуты атаки били почти в упор. Петр все время ждал, что сейчас его найдет пуля, свинцовая горошина, отлитая за морем! Отыщет – и порвет ему грудь! Только один раз он оглянулся на крик – это схватился за грудь ротный Черенков, отступил, роняя саблю, и повалился назад. «Лешку пуля нашла! – лихорадочно думал Петр, – а вот меня – нет! Отчего так?» Уже впереди и наверху метались лица кольдстримов: англичане видели, что русские, давно распрощавшись с жизнью, стали точно призраками, бесстрашными гонцами смерти! С бешеными воплями, наводя ужас звериными криками и улюлюканьем, они прыгали через пикеты, попадая на английские штыки, но чаще сами, едва приземлившись, ловили на свои штыки англичан!

Кольдстримы, уже изрядно потрепанные, едва сдерживали натиск противника. Алабин, перелетевший пикет, краем глаза усек Павла Гриднева. В его руке не было сабли: коротка она для рукопашного боя, где правит штык! Гриднев дрался по-солдатски – ружьем, перехваченным у кого-то. И дрался лихо! Мстил он англичанам – мстил люто, сторицей платя за смерть товарищей. Артиллерийскую прислугу кольдстримов перекололи быстро! Поливал огнем тех, кто и ответить тебе не мог, рвал их на части? – так вот, получи! Батарея англичан опустела в два счета. Убитые были кругом, и Петр, бросив саблю в ножны, тоже вырвал ружье из чьих-то мертвых рук, и едва приготовился нападать сам, как напали на него. Англичанин в высокой шапке попытался ударить его штыком – Петр едва успел отбить этот выпад прикладом! Вражеский штык полоснул его по краю кителя! Кольдстрим отскочил и вновь прыгнул вперед, нанося удар, но тут уже и Петр был начеку! Этот прием знал каждый бывалый солдат и офицер: удар – назад – и вновь удар! Давняя наука! Теперь он вовремя и точно отбил удар, вывернул винтовку противника, закрутил ее, уводя в другую сторону, и свободным штыком сам ударил англичанина в грудь. Ударил наперво легко, а когда стальное жало вошло в неприятеля на ладонь и тот, выпучив глаза на вдохе, вдруг стал слабеть, Петр вдавил в него штык глубже, со злобой, и еще раз, да так, что ствол уперся в грудь кольдстрима, а стало быть, вышел штык из спины! И только потом выдернул сталь из тела врага, и англичанин, попятившись, роняя винтовку и зажимая широкую рану, повалился на спину – на своего уже мертвого товарища.

– Браво, штабс-капитан! – услышал Петр окрик справа. – Не забыл солдатскую школу!

Это оказался Павел Гриднев. Штык его винтовки был окровавлен, окровавлен был и ствол, точно он и его запускал в кишки врага. Глаза пылали – яростно и весело одновременно!

– Я ничего не забываю! – весело и мрачно откликнулся Алабин. – Лешку ранило, теперь меня слушаться, поручик!

– Так точно, господин штабс-капитан! – кивнул Гриднев. – Представление продолжается! Как гусей распотрошим! Печенку в одну сторону, сердце – в другую! Голову – рядышком!

Русские оказались сильнее, потому что были злее! Во много раз злее и ожесточеннее! И кольдстримы, кучась, вдруг дрогнули, не выдержали и бросились прочь от своих пикетов – к дальним скалам! Но показывать спину противнику после недавнего беспощадного артиллерийского обстрела было неблагоразумно! И русские бежали за ними азартно, перепрыгивая через трупы солдат Соймонова и Пеннифазера. Бежали и кололи ненавистных кольдстримов, своих недавних палачей, кололи в спины; кто оборачивался и думал обороняться – в грудь и живот, в лицо, и без жалости добивали раненых, и вырывали штыки из тел, и резали руки погибающим, которые инстинктивно хватались за окровавленную сталь!..

Кольдстримов спасли только шотландские гвардейцы и остановили они русских лишь издалека – прицельной пальбой из штуцеров. Иначе бы и шотландцам досталось! Треть полка кольдстримов легла на краю плато, но и охотцы потеряли более половины состава! Был тяжело ранен полковой командир Бибиков, две трети офицеров оказались убиты или тяжело ранены, так что не имели никакой возможности управлять личным составом. Младшие офицеры, поручики, подпоручики и прапорщики возглавили свой истерзанный и обмелевший полк.

Тем не менее войска генерала Павлова по всему фронту нанесли англичанам сильнейший удар. Их полководцы, окружив главнокомандующего Канробера, уже решали, как им быть дальше. Отходить или драться до последнего? Генерал Боске совсем недавно дал им подмогу – два батальона, но от большей помощи гордые англичане отказались. В конечном итоге союзники до конца не доверяли друг другу, потому что веками ссорились, ожесточенно дрались и редко мирились. Многие нынешние полководцы союзников, будучи молодыми офицерами, гонялись друг за другом и под Лейпцигом, и на полях под Ватерлоо.

Главнокомандующий англичан лорд Раглан в эти часы сказал: «Мы стоим у края, господа! Если откроется Чоргун, нам несдобровать!».

В эти часы предполагаемого краха произошла история, впоследствии ставшая известной всей Англии, потому что главным героем ее стала особа королевской крови. Но эта история лучше другого показывала, на каком пределе были англичане в эти часы у Сапун-горы.

Дюк Кембриджский, моложавый племянник королевы Виктории, созревающий полководец, то и дело рвался вперед, но лорд Раглан останавливал его, не хотел, чтобы ему в вину поставили смерть высокородного воина. И так хватало потерь среди высшей знати королевства! Раглан понимал, что эта война обескровит многие знаменитые семьи Англии. Перед глазами Дюка в эти часы проносились страшные картины – его друзья-ровесники, лорды и пэры, командиры своих отрядов, погибали один за другим на поле боя. Но им было можно лезть на рожон – они не были племянниками ее величества и командирами дивизий! Их выносили окровавленными, изуродованными, стонущими в агонии. Ему же, Дюку Кембриджскому, командиру гвардейской дивизии, оставалось только отдавать приказы. Но и они с Рагланом подошли к фронту слишком близко! Под самим Дюком, сидевшим в седле рядом с главнокомандующим, внезапно снарядом убило лошадь. Весь ужас схватки, которого прежде и не предполагал молодой лорд, не только измучили его сердце и душу, но и голову. К тому же он вовремя не послал в битву вторую бригаду своей дивизии – на помощь первой, и та гибла на его глазах. Дюк потерялся в этом дыму и грохоте, среди рек крови. Плеснуло масло в огонь и то, что сам он лишь чудом избежал смерти. В эту минуту лорд Раглан, поняв стратегический промах молодого полководца, решил высказаться:

– Из-за вашей оплошности, ваше высочество, понапрасну погибли многие англичане, добрые офицеры, в том числе и ваши друзья. Впредь, милорд, будьте дальновиднее!

Это был мягкий выговор для такого просчета. С командиром некоролевской крови поступили бы куда жестче! Но и этих слов хватило для принца! Нервы у Дюка Кембриджского не выдержали – с искаженным лицом, брызжа слюной, он исступленно заорал на главнокомандующего, путая ругательства и нечленораздельные вопли, и продолжал орать даже тогда, когда их окружили ошеломленные офицеры, когда Дюка силком снимали с коня и пытались уложить на землю, а он все брыкался и норовил укусить кого-нибудь из своих боевых товарищей и заботливых штабистов. Как оказалось, в эти минуты племянник королевы, не сдюживший всего ада войны, лишился рассудка, и молодого генерала, связав по рукам и ногам, пришлось доставить в Балаклаву для переправки на родину.

10

Пока англичане и русские вышибали друг друга с одних и тех же высот, оставляя на крымских камнях все новые сотни трупов соотечественников и врагов, в лагере французов произошел диалог двух командиров, как оказалось позднее – судьбоносный для всей Крымской войны в частности и истории Европы в целом. По крайней мере на ближайшее десятилетие!

А случилось следующее.

Генерал Боске, один из лучших полководцев Франции, недавно спасший остатки высокородных англичан под Балаклавой, первым решил высказать ошеломляющее предположение своему главнокомандующему. Он долго думал, все взвесил, а когда был готов ответить за каждое свое слово, подлетел на лошади к Канроберу. Глядя на частые взрывы впереди, главнокомандующий то и дело прикладывал к глазу подзорную трубу. Баталия между англичанами и русскими разворачивалась нешуточная! Части с обеих сторон таяли, а развязки до сих пор не предвиделось!

– Мой генерал, прошу вас, отъедем в сторону! – оглядев офицеров штаба, окружавших главнокомандующего, горячо сказал Боске. – Есть разговор!

Канробер уставился на Боске, которого втайне безмерно уважал, хоть и завидовал ему. Передав подзорную трубу адъютанту, он кивнул. Перед ними расступились. Командиры пришпорили коней и отъехали назад.

– Говорите, – главнокомандующий внимательно посмотрел в глаза Боске. Он чувствовал: его «огненный генерал», так звали Боске в войсках, пожаловал с чем-то серьезным. И ободряюще кивнул. – Я слушаю вас, Пьер. Внимательно слушаю!

Боске решился.

– Считаю, что князь Горчаков не выдвинет своих войск из Чоргуна к Сапун-горе, – уверенно проговорил тот. – Уверен, все его передвижения – чистый блеф!

Канробер хмуро уставился на Боске.

– Объясните, Пьер.

– Полки генерала Павлова хоть и редеют под пушками и ружьями англичан, но выбивают их жестоко и страшно! У англичан гибнут генералы и полковники! Русские видят и знают это! И те и другие истощены. Но у англичан почти нет свежего резерва, а у русских, если верить нашей разведке, его много! Но только где он? Ведь исход этой битвы решит раз и навсегда наше положение в Крыму! Сейчас для русских самое время нанести нам, союзникам, смертельный удар, и для этого нет ничего лучше, чем задействовать гарнизон Чоргуна. Будь я на месте князя Меншикова, то приказал бы Горчакову послать к Сапун-горе всю пехоту и половину артиллерии, а в Чоргуне оставить многотысячную конницу, которая в горах не нужна, и вторую половину артиллерии! Разве бы вы поступили иначе, мой генерал? Повторяю, я уверен: Горчаков не станет нападать на нас – ему не хватит для этого воли, – горячо замотал головой Боске, – и не станет помогать своим без особой воли сверху – он боится разбивать свой отряд на части без приказа князя Меншикова! А Меншиков почему-то медлит. Я уверен, мой генерал, что всему виной – растерянность князя, незнание позиции, просто неумение вести военное дело! Князь Меншиков, насколько я знаю, царедворец и штабной офицер, а не полководец! Любимчик их царя, не более того! Я только что узнал, что Соймонов убит, лучшие офицеры ранены, Павлов с головой занят англичанами. У русских некому думать и некому отдавать приказы! Вся баталия пущена князем Меншиковым на самотек, вот почему при таких силах и такой отваге младших чинов он уже готов сдать позиции! Не его армия – он готов их сдать! Его нужно только подтолкнуть к этому! – Командир упрямо кивнул. – Вот что думаю я, мой генерал!

– И что вы предлагаете, Боске? – спросил Канробер, которого уже захватил ход мыслей талантливого и бойкого подчиненного, увлек с головой!..

– Русские совершили роковую ошибку: имея огромную армию, они посылают ее на англичан частями – и посылают вслепую. Пока русские додумываются сделать новый шаг, англичане уже успевают перестроить позиции! Иначе им давно бы пришлось худо! Не дайте же нам, мой генерал, совершить роковую ошибку русских! Удар должен быть цельным и быстрым, как выпад змеи! Дайте мне десять тысяч солдат – и мы прикончим русских у их Сапун-горы! Мы укроем их костями крымскую землю! Это можно и нужно сделать в ближайший же час! Если Меншиков и Горчаков не проснулись прежде, они уже вряд ли проснутся! Каждый час, я предчувствую это, лишает их воли! Дайте мне эти десять тысяч – и я принесу вам победу!

Канробер отвернулся – краска бросилась ему в лицо! Какой грезился выгодный финал?! Англичане остановили русских, потеряв стольких героев, они же, французы, добьют раненого русского медведя! Лицо Канробера пылало! О, это была обольстительная и вдохновляющая перспектива! А какова будет слава?! Но если действовать, то действовать надо было и впрямь стремительно! Не теряя ни минуты!

Сейчас же!..

Главнокомандующий французским экспедиционным корпусом Франсуа Канробер обернулся к своему лучшему генералу и кивнул:

– Вы получите десять тысяч бойцов, Боске! Нет, не так, мой славный генерал! Даю слово: вы их уже получили!

11

В полдень на высотах Сапун-горы, занятых англичанами, раздались радостные вопли! «Да здравствует Франция!» – кричали англичане – солдаты и офицеры, приветствуя свежие силы союзников. Они ждали их! Французские полки пришли как раз вовремя, когда в генералитете англичан началась заметная паника, а многие высоты горного хребта, за эти часы по несколько раз переходя из рук в руки, оказались заняты бесстрашным противником. Одним из таких горных плато, уже три раза переходившим от англичан к русским и наоборот, было плато под Сапун-горой.

В половине первого дня свежие силы французских гвардейцев Боске и англичан Бентинка ударили по русским, выдавили их с каменного карниза и стали теснить к верховьям Килен-балки.

Русским солдатам и офицерам было обидно до слез. Столько полегло тут людей – и такой прискорбный финал! До последнего, погибая под огнем уже французской артиллерии, русские ждали появления новых сил, но тщетно! Никто не приходил к ним на выручку – ни с севера от Севастополя, ни с юга от Чоргуна. Они, героически сражавшиеся за каждую пядь гористой крымской земли, оказались одни-одинешеньки!

В это же самое время был дан общий приказ об отходе армии на прежние позиции.

Это значило только одно – поражение. Но поначалу никто и не поверил в такой приказ. Думали – ошибка вышла! Нет, ошибки не было! Генерал Данненберг признавал свое поражение и приказывал уходить.

От Охотского полка осталось не более четверти состава! И то благодаря тому, что на помощь два раза приходили ополовиненные Селенгинский и Якутский полки. Старшие офицеры почти все выбыли из строя. Их из штуцеров отстреляли снайперы англичан. Остатками полка командовал капитан Зайцев – командир четвертой роты. Другого ротного, Алексея Черенкова, вынесли с поля боя в Килен-балку, где сейчас расположился целый походный госпиталь. Остальные ротные были убиты. Госпиталь оказался почти без врачей. Сюда просто сносили всех увечных, истекающих кровью, контуженых, и легкораненые ухаживали за тяжелоранеными. Все ждали санитарных повозок, о которых никто не подумал в начале битвы! Ворвись сюда англичане, они бы с радостью перебили тысячи две, а то и три неспособных защищать себя людей!

Только далеко за полдень, через час после приказа генерала Данненберга, Петр Алабин дал приказ об отходе. Все еще думал, а вдруг случится чудо и подоспеют свежие силы? Наши! К англичанам ведь подошли! В это же время на плато, заблаговременно обстрелянное французской артиллерией, ворвались и союзники большим числом. Отстреливаясь, остатки роты Черенкова, человек двадцать, как и остатки других рот, стали пятиться к обрыву. «Уходим, Пашка, уходим! – надрывая голос, кричал Алабин. – Забирай своих! Не медлить, солдаты!» А бежать так не хотелось! Но потом англичане и французы, силы которых явно превосходили силы противника, пошли на оставшихся охотцев в штыки. Петр Алабин был одним из последних, кто уходил с плато. Гриднева рядом уже не было. И когда двое французов с ружьями наперевес решали, кто первым проткнет русского офицера с одной только саблей в руке, рядом появился русский солдат. Он пальнул прямо в лицо первому французу, тотчас отлетевшему и забрыкавшемуся на камнях, а второго, ошеломленного и не ожидавшего такого выпада, ловко по-змеиному ткнул штыком в живот – и хотел было французский гренадер увернуться и отбить русский штык, да не успел!

– Ваше благородие, уносить ноги надо! – услышал Алабин крик солдата. – Вон их сюда сколько несется! Сейчас тут будут! Бежим, ваше благородие! Успеем еще помереть-то!

Они бросились вниз со склона. Впереди россыпью уходили охотцы. Сейчас тысячи русских, получив приказ об отходе, сползали с гористого хребта по всей его неровной дуге. Сзади палили французы. Их становилось все больше у края плато, но преследовать русских они не решались. Выжил в такой битве – не искушай более судьбу. Радуйся! Зато били по отступавшим из штуцеров, и прицельно били! Но и русские отвечали им: на ходу, не оглядываясь, перезаряжали ружья, затем поворачивались, припадали на колено и стреляли в ответ. И то и дело, ловя свинец, вскидывали руки и падали на камни. Нынче не погибнуть надо было постараться!

– В ад сходив, вдвойне жить отрадно, верно, ваше благородие? – словно читая мысли штабс-капитана, спросил солдат.

Отойдя шагов на двести, они спрятались за огромным камнем, как раз на двоих. Стоило перевести дух!

– Твоя правда, солдат, – кивнул Алабин.

– А сабелька где ваша, господин капитан? – выдыхая, спросил его спаситель. – Вроде в руках была?

Петр Алабин взглянул на пустые руки, стал хлопать себя по бокам, ухватился за ножны.

– Да в ножнах же она!

Солдат рассмеялся:

– И впрямь! Вы ею так махали, думал, целый полк порешили! А потом гляжу – нет ее!

– Фу ты, черт! Она ведь мне дорога – подарок! Ты тоже ружьишком-то намахался – и прикладом, и штыком!

– Ага!

– Спасибо тебе, – Петр Алабин, все еще отдуваясь, хлопнул солдата по сильной рыжеватой руке. – Спасибо, родной.

И только тут посмотрел на своего спасителя. Жидковатые светлые усы, чуть конопатое лицо, выгоревшие пшеничные волосы. И глаза – синие, смеющиеся, с затаенной печалью. Петр нахмурился. Не видел он его прежде!

– Ты кто ж такой, голубчик? – спросил Алабин. – Почему не знаю тебя? Из чьей роты?..

– Рядовой Томского полка Иван Журавлев! – козырнув сидя, вытянув ноги, отозвался тот. – Вторая рота, второй взвод, дивизия генерала Соймонова.

– Вот оно как…

Солдат кивнул, вытер русые усы.

– Осиротела дивизия наша, совсем обезлюдела! Дивизионного, генерала Соймонова, убили, еще двух дивизионных ранили, четвертого, полковника Александрова, тоже убили, – загибал пальцы солдат. – Командир роты в Килен-балке без сознания и без руки лежит, может, жив, может, нет. Помощника его, Степана Степановича Ступнева, человека душевного и храброго, убили. А жаль, так жаль! – покачал головой Иван Журавлев. – Выпороть, правда, обещал меня за язык длинный, но только в том случае, если в живых останемся! Лучше бы выпорол, бог бы с ним, хороший был человек! – Иван подумал, вздохнул, загнул еще один палец. – И дружка моего, Гаврилу Мошкина, «версту коломенскую», тоже убили, когда отходили назад, в сторону Килен-балки. Их со Ступневым – одним ядром, когда они рядом шли. Уж лучше бы с этого пятака, – он кивнул вверх, откуда палили французские пушки, – и не сходили бы: там бы легли! Сколько бы с собой англичан прихватили, а, господин капитан? Сотни три уволокли бы! А так – глупо, понапрасну! Жаль, жаль! – горько посетовал он, затем поглядел в глаза Алабина. – Улыбнулся. – Видать, вас должен был выручить, господин капитан, а? Так выходит, что ли?

– Выходит, что так, – кивнул Петр Алабин. – Пути Господни, они ведь неисповедимы!..

– Верно говорите, господин капитан…

– Спасибо, друг мой Иван Журавлев. Спасибо тебе. А как же ты оказался здесь?

– Мы в Килен-балке отсиживались, пока бомбежка была. Наших там – сотни! В основном – тяжелораненые. А потом пришли вы, то есть генерал Павлов. Я решил: что мне с больными валандаться? Не все еще долги англичанам отдал – кое-что еще осталось! Вот и примкнул…

– Ясно. Ты сам откуда?

– С Волги я. Из-под Самары. Деревенька Рябиновка. – Он хрустнул пальцами. – Пора нам, господин капитан, двигать в сторону Килен-балки, авось не подстрелят! Того и гляди сюда англичане и французы нагрянут – в миг заколют! Сами не ранены?

– Да вроде нет, – пожал плечами Алабин.

– Тогда поднимаемся, ваше благородие?

– Твоя правда. Погляди, что там?

Иван привстал, взглянул над камнем.

– Вона их сколько на этой подошве каменной, будь она неладна! Точно тараканы рыжие! Тьма! Идемте, господин капитан? Бог милостив – сбережет!

– С богом, Иван! – тоже приподнимаясь, ответил Петр Алабин. – Поторопимся!..

Они тихонько встали. По всему склону свистели пули. Дальше рвались снаряды. Уходившие русские войска отстреливались. Никому толком не верилось, что великая битва проиграна…

12

…Русские уходили в унынии и горе под стены Севастополя. Одни уходили сами, других волокли искалеченными, третьих везли на подводах. Никто так и не понял, как и почему родилось решение в голове Петра Андреевича Данненберга бросить поле битвы. Несомненно, что выгодные позиции союзников и внезапная помощь со стороны французов переломили ход сражения, но доподлинно известно было и то, что англичане уже готовились признать себя побежденными и отступить! Это отступление ознаменовало бы снятие осады с Севастополя, а в дальнейшем, возможно, и скорое освобождение Крыма. Лежавший на больничной койке в Балаклаве Лэси Ивэнс требовал ежеминутного отчета о ходе битвы. Вскоре после помощи Боске, о которой командир первой дивизии еще не ведал, он спросил у только что прибывшего адъютанта: «Мы еще не сброшены в море?!» На что адъютант возразил: «Сэр Лэси, мы победили, и русские отступают!» Воистину для Лэси Ивэнса это была счастливая неожиданность! Он не поверил, а поверив, продолжал утверждать, что не все еще кончено и русские себя еще покажут! Ну а современник битвы при Инкермане историк Леон Герэн напишет по горячим следам так: «Вечером после Инкерманского сражения генералы союзников еще не очень твердо были уверены в том, что они одержали победу, и очень страшились того, что русские возобновят нападение на другой день».

Но русские нападения не возобновили. Более того, отступая с полудня, уже оставив на полях тысячи солдат и офицеров убитыми, русские продолжали нести потери. Ядра и картечь продолжали лететь им вдогонку, истребляя отступающую русскую армию. Эта гибель сотен и сотен солдат была уже просто преступна! Но никто из русских не побежал, потому что никто не считал себя побежденным! Уходили с достоинством и благородством. Вставая рядками, отстреливаясь. Но многие уходили не сразу! Так велико было нежелание оставлять поле битвы под Сапун-горой, что истерзанные полки генерала Павлова, не потерявшие воли к победе, не сразу подчинились приказу сдать свои позиции. Возглавляемые отважными офицерами, они и после приказа сражались с союзниками на высотах Инкермана.

Велики были в тот день и злость, и разочарование, и отчаяние…

Приказ Данненберга ошеломил и князя Меншикова. А ведь именно Данненберг проиграл битву при Ольтенице год назад – почти день в день, и проиграл так же! Увел русские войска с поля битвы в тот самый час, когда турки уже готовились к отступлению. Но сердце Меншикова не разорвалось от этой мысли, что именно он назначил командиром человека, не могущего довести дело до победного конца. И это в судьбоносной для всей Российской империи битве! Позже, получая отставку, Меншиков с присущим ему сарказмом ответит: «В нынешней нашей армии нет талантливых полководцев, кого бы я ни назначил, дело вышло бы так же!».

«Печальное известие об этой неудаче, привезенное в Гатчину 31 октября, произвело на двор самое тяжелое впечатление, – так писал министр иностранных дел Дмитрий Алексеевич Милютин в своих записках сразу после поражения под Инкерманом. – Только теперь многие умы в России осознали всю серьезность нашего положения в Крыму!»

Милютину вторил и академик Михаил Петрович Погодин:

«Прежде мы думали, что Луи Бонапарт не может и двадцати тысяч войск выслать из Франции, а он выслал сто и приготовляет еще сто. Мы и не воображали, чтобы в Крыму могло когда-нибудь оказаться иностранное войско, а коли и окажется, наивно считали мы, так его всегда можно закидать шапками! И кто мог прежде поверить, чтоб легче было подвозить в Крым запасы из Лондона, чем нам из-под бока? И что еще поразительнее, кто бы мог подумать, что можно строить в Париже (!) казармы для Балаклавского лагеря?!»

Но прав тот, кто первым отрапортует вышестоящему начальству о тех или иных событиях. Потом поди – отмойся! И Меншиков сделал все, чтобы его письмо с объяснениями поражения дошло до царя первым. Он хулил солдат, командиров, жаловался на всех, но только не на себя!

И хотя двор был в шоке после известия о крымской катастрофе, уже скоро император Николай высокопарно писал своему любимцу в ответ: «Не унывай, любезный Меншиков, начальствуя севастопольскими героями, имея в своем распоряжении восемьдесят тысяч отличного войска, вновь доказавшего, что нет ему невозможного, лишь бы вели его как следует и куда должно!»

Воистину грандиозная оценка государем-императором своего бесталанного любимца, который сам о себе, оправдывая свои преступные промахи, во всеуслышанье говорил: «Я не стратег!» А еще князь Меншиков готовил царя к тому, что, очень возможно, им придется оставить и Севастополь! Каково же было доверие к нему императора, если он не был тотчас же смещен со своей должности?!

Вместо этого Николай Первый писал фавориту: «Бросить же Севастополь было бы постыдно и помышлять! Это значило бы забыть долг, забыть стыд и не быть Русскими, потому этого и быть не может, и Я не допускаю сего даже и в мыслях. Пасть с честью, но не сдавать и не бросать!..»

Крымская неудача тяжело подействовала на далеко уже немолодого Николая Первого. Его хваленое здоровье – когда-то знаменитого дамского угодника и любителя увеселений, а ныне грозного повелителя, свято верившего в несокрушимость своего государства, – пошатнулось. Теперь он не шутил, стал нелюдим и все больше молчал. В одной из французских газет вышла издевательская карикатура на русского царя. Ее долго прятали от императора, а когда она все же попала ему в руки от кого-то из чрезмерно «сочувствующих» придворных, Николай на трое суток заперся в своих покоях в Гатчине, не выходил и не подавал признаков жизни. На той карикатуре были нарисованы два солдата – француз и англичанин: штыками они провожали прочь из Крыма общипанного и тщедушного двухголового орла с гусиной шеей и в императорской короне, жалко съехавшей набок. Это был болезненный плевок, позорное клеймо, незаживающая рана на всю оставшуюся жизнь, которой Николай Первый вдруг перестал дорожить. Ему казалось, еще недавно он руководил всей Европой, куда хотел, туда и посылал русские войска, управлял народами, останавливал революции и подавлял восстания, миловал и казнил по собственному усмотрению! И вдруг этот праздник демонстрации его силы и воли закончился. Закончился разом! Точно на свечу кто-то дунул. Он оказался побежденным.

И где?! – в Крыму! На своей территории!

Обидно, позорно, страшно…

Но со временем к Николаю приходило иное озарение. Его победили не французские и английские штыки. Победили его придворные льстецы, неистребимое казнокрадство и поголовное взяточничество в армии и в министерствах, никудышные винтовки и отсталые в военном смысле корабли, малоспособные и завистливые военачальники, пускающие пыль в глаза и трясущиеся за свои хорошо оплачиваемые кресла, а вовсе не за Отечество, как бы ему, императору, того ни хотелось! А главное, его победило самообольщение: он вовсе не был так велик, как представлял себе сам, как внушил себе когда-то, вдруг, по стечению немыслимых обстоятельств, оказавшись на троне величайшей в мире империи! Он просто благополучно ехал на горбу ее былого величия, представляя себя едва ли не Петром Первым! И вдруг, в одночасье, ему открыли глаза и показали место! И рад бы он был наказать наглецов, да не оставалось на то ни сил, ни его императорской воли!..

И теперь петербуржцы, проходившие частенько по Дворцовой набережной, наблюдали за таинственным высоким человеком в длинной шинели, хмуро бродившим вдоль Невы. В армейской фуражке, сгорбленный, сцепив руки за спиной, он немного напоминал арестанта, которого, еще минуту, – и посадят в карету с решеткой и повезут далече! К примеру, в Сибирь, где еще доживали стариками последние декабристы… «Кто этот человек?» – спрашивал несведущий прохожий. И как тут не спросить? Перед долговязым человеком и за ним, стараясь быть незаметными, на расстоянии следовали офицеры. Точно прогуливались! Но нет же – следили! И уже сведущий прохожий тихонько замечал: «Как, вы не знаете?! Это же наш государь-император Николай Павлович Романов! Да-с! – с особым пониманием дела кивал осведомленный прохожий. – Последнее время он тут частенько гуляет! Вот так тенью и ходит! Часами напролет! – И сбавлял голос до шепота. – Одно слово – призрак!..»

13

Но самое худшее только еще открывалось перед втянутыми в войну народами Европы. И особенно страшным было будущее России в этой войне. Эпицентром трагедии становился Севастополь. После Инкермана армия все еще была сильна, англичане и французы сильно потрепаны, и Николай Первый требовал от Меншикова конкретных действий, но тот по-прежнему медлил. В конце января в Евпаторию прибыл корпус Омер-паши численностью более двадцати тысяч человек. «Если он двинется к Перекопу, то заблокирует вход и выход русским войскам, если к Севастополю – то городу придется еще тяжелее», – решали командиры. Генерал Степан Александрович Хрулев попытался выбить турецкого полководца из Евпатории. Но с большими потерями отступил. Только после этого поражения, увидев наконец все бесславие и бесталанность своего любимца, Николай отстранил Меншикова от должности главнокомандующего и назначил Петра Дмитриевич Горчакова.

Тем временем новые части англичан и французов прибывали в Крым. Союзников уже было 120 000 – больше, чем русских! Это известие, сулившее страшные испытания и смерти тысячам русских людей, все сильнее подкашивало здоровье императора Николая. В Крым прибыл французский инженер Ниэль и тотчас же, оценив обстановку, направил все осадные работы против Малахова кургана. Русские же возвели против работавших французов три сильных редута – Селенгинский, Волынский и Камчатский.

В эти самые дни, 18 февраля 1855 года, умер Николай Первый. Официальная версия: пневмония. Уже болея гриппом, он принимал парад в легком мундире. Но поговаривали, что царь принял яд. По крайней мере, вскрытие и бальзамирование он запретил. Конечно, вряд ли мог православный царь, верующий в Бога и бессмертие души, покончить жизнь самоубийством. Но было ясно, что горе и позор, рвавшие ему сердце, лишавшие воли к жизни, сделали в конце концов свое роковое дело. Николай Романов уходил с тяжелейшим грузом на душе, зная, скольких соотечественников, так бездарно и глупо поддавшись собственной гордыне, он погубил. И самое страшное, он знал, что жертвы будут только множиться, даже когда его самого уже не будет на белом свете!

И если он так думал в последние минуты жизни, то был абсолютно прав…

Седьмого марта русские войска в Севастополе понесли горькую утрату – был убит контр-адмирал Владимир Иванович Истомин, второй севастопольский полководец после Нахимова. Ему оторвало ядром голову. А 28 марта началась вторая бомбардировка Севастополя англо-французскими войсками, куда более зверская, чем первая. Она унесла жизни шести тысяч защитников города-крепости и ее жителей, большинство которых давно перешли обитать в подвалы своих полуразрушенных домов.

А союзные войска все прибывали в Крым. К Франции и Англии присоединилась Сардиния, выставив пятнадцать тысяч бойцов. Теперь сборная армия союзников насчитывала 170 000 человек. К тому же Наполеон Третий сменил главнокомандующего – робкого Канробера на отважного и бескомпромиссного Жан-Жака Пелисье, по натуре похожего на лучших из генералов его дядюшки Бонапарта. Пелисье сразу поставил для себя первоочередную задачу – оборвать все коммуникации Севастополя и овладеть тремя редутами – Селенгинским, Волынским и Камчатским. Его отряды пошли через весь Крым к Перекопу, блокируя дороги, а после третьей страшной бомбардировки Севастополя 22 мая три редута были захвачены французами. Потери были огромны с обеих сторон. Одни отважно защищались, другие не менее отважно рвались вперед. Теперь подступы к Малахову кургану были открыты.

Восемнадцатого июня штурм Малахова кургана был героически отбит русским гарнизоном. Но душевная горечь главнокомандующего, князя Горчакова, была велика: он перестал верить в то, что Севастополь выстоит. Еще 8 июня был ранен генерал Эдуард Иванович Тотлебен и уже больным издалека руководил фортификационными работами. А 28 июня снайперской штуцерной пулей был убит на бастионе Павел Степанович Нахимов. По иронии судьбы в этот же день в английском лагере умер от халеры лорд Фицрой Сомерсет Раглан, избавив себя от заботы оправдываться перед Парламентом за неудачу при Балаклаве. С каждым днем Севастополь лишался своих героев – всех рангов и званий. Они уходили и поодиночке и сразу сотнями и тысячами. 4 августа Горчаков дал союзникам сражение на Черной речке, но оно было проиграно, и с большими потерями русские отошли на свои позиции. В этой битве участвовал Лев Николаевич Толстой, после чего написал свое единственное в жизни стихотворение, полное горечи и злой иронии:

Как четвёртого числа

Нас нелёгкая несла

Горы отбирать…

Гладко вписано в бумаге,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить…

На Федюхины высоты

Нас пришло всего три роты,

А пошли – полки!..

Стишок сразу разлетелся по всей русской армии. В нем было главное: голая правда, подмеченная и пережитая великим участником сражения, которое оказалось кровопролитным и совершенно ненужным!

Пятого августа началась пятая усиленная бомбардировка Севастополя. Она длилась до 8-го числа. В эти дни, когда восемьсот орудий союзников беспрерывно, день и ночь, били по Севастополю, защитники теряли ежедневно от девятисот до тысячи человек убитыми и ранеными. Огонь, но уже слабее, продолжался попеременно до 24 августа. В худшие дни ежедневные потери составляли до 500 человек. Но город продолжал сражаться и отстаивать свою независимость. Сдаваться никто не желал. А 25 августа началась шестая бомбардировка города-крепости. Тогда и замолчали батареи Малахова кургана. Город лежал в развалинах. 27 августа союзники двинулись на штурм и встретили отпор небывалой силы. Но судьба героического Севастополя уже была практически решена. Не было более черноморского города, не было самой крепости. И нечего оставалось защищать. Камни и трупы – вот все, что осталось от Севастополя.

Тридцатого августа союзники вступили на развалины и пепелище.

Оставшиеся русские войска отступили к северном берегу Большой бухты. За 11 месяцев осады русские потеряли убитыми 83 000 человек, союзники – 70 000. И хотя русские солдаты готовы были драться до конца, отстаивая Крым, дальнейшие битвы уже не имели никакого смысла. Ни для одной, ни для другой стороны.

Это был конец войны. Через несколько месяцев штабс-капитан Алабин, уже с орденом Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом за битву под Инкерманом на груди, получит еще и орден Святого Станислава 2-й степени с мечами за отличие, оказанное в защите Севастополя. И уезжая домой, будет вспоминать и о ротном капитане Алексее Черенкове, который скончался в госпитале, и о друге Павле Гридневе, погибшем на одном из севастопольских бастионов, и о спасителе своем, солдате Иване Журавлеве, которого более не видел. И о многих других боевых товарищах, что легли в суровую крымскую землю. Все это будет потом…

14

На других участках Восточной войны были успехи: на Кавказе русские взяли мощную турецкую крепость Карс, на Балтийском море англичане и французы побоялись штурмовать Кронштадт и ушли восвояси. Но было ясно: кампания, длившаяся три года и унесшая жизни сотен тысяч людей разных национальностей, проиграна.

Франция была удовлетворена исходом войны, но не Англия! До самого конца Парламент не хотел прекращения Восточной войны и желал новых побед для своей империи.

Газета «Таймс» заносчиво писала: «Хорошо было бы вернуть Россию к обработке внутренних земель, загнать московитов в глубь их лесов и степей». А бывший премьер-министр Великобритании, лидер палаты общин и глава Либеральной партии Джон Рассел заявил на очередном собрании сразу после взятия Севастополя: «Нам необходимо теперь же вырвать клыки у медведя! Пока его флот и морской арсенал на Черном море не разрушен, не будет в безопасности Константинополь, не будет мира в Европе!».

А вот что в ответ писал русский поэт Федор Тютчев: «Давно уже можно было предугадывать, что эта бешеная ненависть, которая с каждым годом все сильнее и сильнее разжигалась на Западе против России, сорвется когда-нибудь с цепи. Этот миг и настал… Это весь Запад пришел выказать свое отрицание России и преградить ей путь в будущее».

Унижение подписывать постыдный для России мир досталось молодому царю Александру Второму. Парижский конгресс открылся 13 февраля 1856 года в столице Франции. Россия одна представляла свою сторону, на другой стороне были Османская империя, Англия, Франция, Австрия, Сардиния, и нейтральной стороной выступила Пруссия.

Наполеон Третий торжествовал – он отомстил за своего дядю и поднял престиж первого президента Франции выше облаков! Все пункты Венского трактата 1815 года, по которым наполеоновскую Францию союзники уничтожили и растоптали, были стерты. Воистину, история Европы оказалась переписана заново и Россия получила по заслугам. Только англичане жалели, что не добились большего в этой войне!

Им по-прежнему было мало.

Но России оказалось достаточно, по самое горлышко! Она не просто ничего не приобрела в этой затянувшейся бойне, которую так опрометчиво развязала, но отказывалась от былых завоеваний. Как, например, от протектората над Валахией, Молдавией, Сербией и Южной Бессарабией. От Аладских островов в Балтийском море. В обмен на турецкий Карс России возвращали развалины Севастополя, но он более не имел права иметь статус военного города. Никакого гарнизона, никаких укреплений, никакой артиллерии. По Парижскому договору Россия более не имела права иметь на Черноморском побережье крепости, вообще какие-либо вооруженные силы, включая флот. Так Османская империя становилась отныне абсолютной хозяйкой в Черном море! Босфор и Дарданеллы были закрыты для России раз и навсегда. «Верховенство в Европе, – как позже напишет один европейский философ, – отныне перешло из Петербурга в Париж». Представители России, граф А.Ф. Орлов и бывший посол в Лондоне Ф.И. Бруннов, которым выпало ставить свои подписи за царя, везли в Петербург скорбный документ. Россия отныне практически попадала в изоляцию относительно всех главных держав Европы. Ей показали козу и выставили вон за порог. И молодой царь, зная это, ждал общеевропейскую мировую с тяжелым сердцем. Но он, будучи человеком умным, знал и другое: впереди было еще унижение в своей стране. Правящая династия Романовых оказалось политическим банкротом, втянув свой народ в катастрофу, и ей это обязательно должны будут припомнить!

Глава третья

Новое назначение

Поволжское предание говорит, что Митрополит Московский и Киевский Алексий, причисленный впоследствии к лику святых, чтимых нашей церковью, проезжая Волгой в Золотую орду, посетил жившего близ устья реки Самары благочестивого пустынника и, взирая на счастливое местоположение окрестностей, предрек существование большого города в этой местности и блистательную ему будущность.

Петр Алабин. «Двадцатипятилетие Самары как губернского города. Историко– статистический очерк»

1

Весна 1866 года выдалась поздняя, оттого в первых числах еще вовсю мела февральская метель. Волжская, степная, колючая. Попробуй, поборись с нею! Да еще ночью, на открытом пространстве. Благо, что морозы стали отступать. По ледяному покрову Волги, плотно укрытому снегом, тяжело шла тройка, тащила громоздкие сани. Возница лишь изредка вскидывал хлыст. Пассажир был один – важный господин! Да гора чемоданов, что сразу становилось ясно – переезжает человек на новое место жительства, ищет свою землю обетованную! Бровастый, с густыми усами, пассажир кутался в шубу и все глядел на заснеженную даль. Сани приближались к левому берегу великой реки. Впереди по холмам уже поблескивали многочисленные огоньки домов, были видны купола церквей на фоне синего неба.

– Так это и есть Сызрань? – спросил пассажир у возницы.

– Именно так, барин! – вполоборота ответил возница. – Она самая! Тут мы на ночлег и остановимся! У меня батька отседова! Хорош городок, но ваша Самара-то получше будет: помноголюднее, пошумнее, позадиристей!

– Это я люблю, когда позадиристей, – пассажир разглядывал берега реки. – Сам не тихий. – Прищурил глаз на спину возницы: – Скажи, любезный, вот на этом бы месте да мосток через Волгу перебросить. Как думаешь? Река самая великая в Европе, а до сих пор ведь ни одного толкового моста не возвели!

– Мосток?! Через Волгу?! – вполоборота усмехнулся извозчик. – Шутник вы, барин!

– Отчего же шутник, любезный?

– Да нет, мосток сочинить – дело хорошее! – качнул головой возница. – Вот кабы, барин, по щучьему велению можно было бы!..

Весело скрипели полозья, сырой ветерок тихонько завывал над белым ледяным пространством. Мерцали звезды над головой.

– Не веришь, значит?

– Да кто ж его перебросит-то? – снисходительно рассмеялся возница. – Через нашу-то Волгу-матушку?! Мосток! Через Волгу и птица летит – устает! И рыба плывет – дохнет! Садись на лодочку и плыви – иначе никак! – Он весело хмыкнул. – Вот и весь разговор!

– Смейся, смейся! – снисходительно кивнул пассажир.

– Осерчали, что ли, барин?

– Была печаль! – откликнулся пассажир. – Смотреть, любезный, всегда наперед надобно. Коли с оглядкой на все жить, лучше сразу в шкуры наряжаться и вокруг костра приплясывать! Мосток был бы тут кстати! – он плотнее запахнул воротник шубы, стал очень серьезным. – Нужен мост через Волгу, еще как нужен! – Это пассажир говорил уже скорее самому себе. – Как бы торговле тогда руки развязали! Скольким бы людям помогли! Да будет волжский мост рано или поздно, – он сцепил пальцы в кожаных перчатках; размяв кисти рук, уверенно кивнул. – Обязательно будет!

Пассажиром был сорокадвухлетний Петр Владимирович Алабин, штабс-капитан в отставке, коллежский советник, чиновник с немалым опытом работы на государственной службе. Не думал он ехать в Самару, в другом городе хотел служить и не исключал, что всю жизнь, но так получилось. Полгода назад по распоряжению сверху расформировали Вятскую удельную контору, а управляющего этой конторой, которым он служил последние несколько лет, имея заботу о сорока тысячах крестьян, вызвали в Петербург для нового назначения.

А уезжать так не хотелось! Давно, за прошедшие восемь лет, появились и друзья, и оброс он семьей, ему верили и его любили, а тут надо было бросать всех и вся и ехать в места, совсем для него чужие. Одна радость – на Волгу! И удача, что с небольшим, но повышением: Петр Владимирович ехал занять место управляющего Самарской палатой государственных имуществ. Но этой радости и удачи было так мало! Ведь сердце оставалось там, в Вятке, и болело за этот город, где он на неопределенное время оставлял свою семью: жену Варвару, сыновей Ивана и Андрея, дочерей Елену, Машеньку, Ольгу и Сашу. Она родилась всего два месяца назад, и он переживал за нее, эту кроху, более чем за всех других детей. Слишком живо было воспоминание о несчастной Варечке, названной в честь Варвары Васильевны. Вторая их дочь прожила всего два года и умерла от коклюша в Вятке. Он помнил лицо жены на похоронах Варечки. Сколько людского горя и страданий он повидал на своему веку, но лучше бы дал руку отсечь, чем еще раз увидеть свою жену такой, какой она была в тот день. Зато первенец их, шестнадцатилетний Василий, уже учился в Николаевском кавалерийском училище, выбрав карьеру военного. Слишком много он рассказывал ему о войне! Петр Владимирович улыбнулся: у парня так и загорались глаза, так и тянулась рука к тяжелой отцовской сабле! А теперь девятилетний Иван и семилетний Андрей туда же – завидуют старшему брату! «Держи от них пистолеты подальше, – говорил он Варваре Васильевне, уезжая, – доберутся ведь, знаю я их!»

Так он их и оставил, заплаканных и полных надежд, дома. И сердце свое с ними оставил. А сам уехал в столицу за документами, пообещав: как устроится на новом месте – тотчас вызовет. И вот теперь из Петербурга – прямиком в Самару.

Вятка оставалась далеко на севере…

А ведь этот город многое дал ему в жизни! Именно там впервые он почувствовал себя не военным, как прежде, готовым год за годом с палашом и пистолетом под дождем и солнцем топать по бескрайним просторам России и других стран, по приказу убивать кого-то и быть готовым ежеминутно принять смерть. Подчас толком не зная, за что. И не понимая, справедливо ли это. Убивать кого-то, кого ты не знаешь, и быть убитым безымянным для тебя имяреком. И хватает ли перед Богом одного только царского желания, если не сказать каприза, так вот ремесленничать?

В Вятке он почувствовал себя гражданским человеком. И ощутил, сколько же энергии заключено в нем самом, той энергии, которую он подозревал в себе раньше, но никак не мог дать ей выход. Энергию созидания!

Уволившись со службы сразу после окончания Крымской войны, он и попал в Вятку на должность помощника управляющего Вятской удельной конторой. Центр Вятского удела обосновался в слободе Кукарка, где он, Петр Алабин, и создал свой новый «штаб», где он один был главнокомандующим по улучшению крестьянской жизни и быта землепашцев.

Он приучал вятских крестьян к новой культуре земледелия. Чтобы облегчить их труд, внедрял новинки сельхозтехники, закупая новой модификации плуги; вместо кос-горбуш вводил косы-литовки, для очистки хлеба закупил веялки и сортировки. Крестьяне поначалу смотрели на все эти новшества как на баловство, на диковинку, но стоило ему дать в руки самым смекалистым из них и практичным новую технику, как они быстро освоились и с радостью позабыли о сельхозорудиях своих пращуров. Тем более, что народ в Вятке был особенный, мозговитый, привычный отвечать за самих себя, а не рассчитывать на барскую волю.

– Это все оттого, Варварушка, – говорил он жене, – что не было в Вятке отродясь крепостного права, все мужики и бабы на этой земле всегда были вольными. Так-то!

Вятичи про себя говорили с гордостью: «Мы, вятский, народ хватский!» Но оттого и строптивыми были еще какими! Силой их заставить что-либо делать было сложно, да и почти невозможно. Надо было убедить, на собственном примере показать.

Вот тогда – да, тогда зауважают…

В Кукарке, этом маленьком диковатом краю, Петр Владимирович развернулся по-хозяйски. Выписал из Казани 150 яблонь и разбил сад. За первым появились и другие плодовые сады. Потом занялся пчеловодством. Оказывается, земля имела мистическую силу притяжения и открывала тайну взаимодействия с нею. Но только в том случае, если ты сам начинаешь все замечать вокруг. Каждый цветок, каждую ягоду. Не вытаптывать эти дары Божьи солдатскими сапогами, а преумножать их! Вот что он стал замечать, работая на земле. Алабин своими руками разбил огород и сад, сажал жимолость и акацию, бузину, крыжовник и смородину. «Чудит барин! – иногда глядя на него, покачивали головами крестьяне. – Ох, чудит! Кабы пьяный был, так понятно. Так ведь трезвый же!..» Это был истинный голод по созиданию после стольких лет войны!

Он входил во вкус, и новые проекты рождались едва ли не каждый день! Подчиненные не успевали за ним. Он открывал для крестьян больницы, организовал богадельню. Ему были благодарны. А он и сам радовался как ребенок, потому что это было так здорово – приносить людям радость и утешение! И сам оттого радовался и утешался. Наконец, он был христианином и с открытым сердцем исполнял свой долг. За эти семь лет он открыл книжные магазины и библиотеку, школы и училища для детей. Даже основал банк! В Вятке он практиковался и как издатель, создав и выпустив в свет «Хрестоматию для простолюдинов», которая включала в себя лучшие произведения современной прозы и поэзии. В этом сборнике он не мог не упомянуть о замечательном вятиче – поэте Ермиле Кострове, сыне дьячка села Синеглинского Нагорского района.

«Ермила Иванович, – писал Алабин, – был одним из ученейших людей в свое время на Руси. Сколько он одних языков иностранных знал!»

Этот самородок и впрямь был блестящим знатоком языков, поэтом и переводчиком. Еще Пушкин упоминал о нем, ставя его в список имен воистину великих: «Ломоносов, Херасков, Державин, Костров успели уже обработать наш стихотворный язык». Костров первым из русских писателей перевел «Илиаду» Гомера. Петра Алабина поразило то, что Александр Сергеевич, будучи еще лицеистом, именно в костровском переводе читал Тибулла и Апулея. Великий поэт и позже, но уже в стихотворной строфе ставит вятского Ермилу Кострова еще в один знаменитый и печальный ряд великих людей:

Катится мимо их фортуны колесо:

Родился наг и наг вступает в гроб Руссо;

Камоэнс с нищими постелю разделяет;

Костров на чердаке безвестно умирает,

Руками чуждыми могиле предан он.

Их жизнь – ряд горестей, гремяща слава – сон!

Петр Владимирович чувствовал особую духовную связь с Костровым. Но отчего? Ермила нигде не учился словесности, но побывал-таки на Олимпе! Именно здесь, в Вятке, к Алабину и пришло желание писать.

– Знаешь, Варвара, – сказал он однажды жене, – я видел очень много в своей жизни. Три войны! И так много перечувствовал всего. Хочу записать все, что видел в тех походах, где был. Венгрия, Балканы, Крым. Потому что знаю: время уже скоро начнет вымывать по песчинкам эти воспоминания, притуплять их. Так что не обессудь, если стану засиживаться при керосиновой лампе далеко заполночь. – Он улыбнулся. – И не сочти меня сумасшедшим.

– Работай, Петруша, – ответила та, – а я читать буду. – Ему повезло: Варвара Васильевна была понимающей и умной женщиной. – Но коли плохо напишешь, – тоже улыбнулась она, – не обессудь: поругаю.

– Я стараться буду, – ответил он.

И он старался. Черновики «Походных записок», где открывалась горькая и суровая правда пройденных им войн, пыточная смерть знакомых и близких солдат и офицеров и собственные размышления и тоска по родным людям, множились и ложились на стол.

В купленном еще в 1859 году доме в центре города Алабин стал создавать Вятскую публичную библиотеку. Он обратился в издательства и к меценатам, прося у них помощи. Бывая в Санкт-Петербурге по делам, домой возвращался всегда с книгами, пополняя библиотеку произведениями лучших писателей того времени. Уже вскоре, поражаясь энтузиазму еще молодого чиновника, на библиотеку стали приходить пожертвования – и от учителей, и от купцов, и от таких же чиновников, как и он сам. Приходили совсем небогатые люди и жертвовали по 50 копеек. «Пусть мало, но ценно», – говорил Алабин. Петр Владимирович устраивал в библиотеке литературные вечера, куда приглашал чтецов, и сам выступал – декламировал перед аудиторией стихи.

В 1863 году Алабин выступил в вятской прессе со статьей «О необходимости создать при Вятской публичной библиотеке публичный музеум». Идею одобрил и Попечительский комитет библиотеки, и сам губернатор Владимир Николаевич Струков.

Но идея создания «музеума» родилась у Алабина не просто так – у нее была авантюрная предыстория…

Однажды он зашел к своему начальнику Ивану Фомичу Горбунову и увидел у того на столе фигурку из бронзы – это был миниатюрный лучник, сделанный примитивно, но забавно.

– Поглядите, Петр Владимирович, чего наши крестьяне под землей нашли, – кивнул на статуэтку Горбунов. – А? – кладоискатели! Вчера привезли.

Петр Владимирович взял ее на ладонь. Фигурка поистерлась и позеленела. По цвету и фактуре она была похожа скорее на высохшего лягушонка, чем на изделие из металла. Но тяжеленькая!

– Сколько же ей лет? – разглядывая миниатюру, пробормотал Алабин. – Тысяча, две?..

– Да с Потопа, верно! – усмехнулся начальник. – Под деревенькой Ананьино нашли, недалеко от Камы. Там вроде курган какой-то имеется. По весне Кама разливается и курган этот подмывает. Там и косточки человеческие имеются. Одним словом, древний могильник. А крестьяне что? – любопытные. Таскают оттуда потихоньку всякую всячину. А иные обогатиться мечтают: вдруг монетка сыщется? Наш Федор Никодимов спрашивает у одного: «Что такое, откуда взял?» А он: «Земля родила». «И где роды принимали?» – спрашивает Никодимов. Ему и указали. Я вот что думаю, Петр Владимирович, вы у нас историей интересуетесь, верно? Будет время, займитесь, а вдруг историческую ценность все эти безделушки имеют, а?

– Так я не сомневаюсь, что имеют! – горячо воскликнул Алабин.

– Вот и займитесь, – жизнерадостно кивнул Горбунов. – Игроку и карты в руки! Я так и не сомневался, что вам эти железяки придутся по душе. Пардон, бронзовые штуковины, – шутливо поправил он себя.

Петр Алабин быстро сколотил команду из любителей истории и они поехали в Ананьино. Да, существовал курган, частично размытый. А вот профессиональных знаний, как его правильно раскопать, не было. На помощь пришла библиотечная книга «Обозрение могил, валов и городищ Киевской губернии». Она содержала и рисунки, и чертежи, и, что самое главное, инструкции по работе с древностями.

Алабин нанял крестьян из ближних селений, они выкопали траншею около шестидесяти метров и глубиной в два метра. Все, как писалось в книге. Петр Алабин лично очищал кистью, ножом и маленькой деревянной лопаткой останки древних людей.

Федор Никодимов, служащий конторы, раскуривал папиросу и посмеивался:

– Да вы прямо гробокопатель какой-то, Петр Владимирович! Лучше бы золотишко поискали! Чего ж над косточками-то измываться? Оставили бы их в покое! Вот мы с вами помрем однажды, а потом такой вот энтузиаст, с вашего позволения сказать, объявится, и начнет наши черепушки трясти, точно горшки глиняные, а?

– Берите лучше кисть и работайте, Федор Федорович, нечего попусту языком молоть, – отвечал увлеченный работой зам управляющего удельной вятской конторой. – Я и сам говорлив! – Он готов был уложить Федора Никодимова наповал одним взглядом. – Я не шучу – сейчас рабочее время! Берите лопатку, за каждую черепушку лично отвечаете!

Человеческих останков нашли аж пятьдесят одну штуку. Кругом был сложен погребальный инвентарь: горшки, глиняные фигурки, наконечники стрел, рукояти и лезвия мечей и ножей, металлические части конской сбруи, женские бусы, застежки и ожерелья. Все тщательно нумеровалось и складывалось в коробки. Алабин лично вел дневник, описывая каждую находку, ничего не пропуская. Он уже понимал: под деревней Ананьино Вятской губернии они отыскали не просто захоронение, а часть доисторической культуры, о которой прежде ничего в России известно не было. Но что интереснее всего, Ананьинское захоронение представляло изделия сразу трех эпох – каменной, бронзовой и железной. Это означало, что загадочная культура была переходной. И о ней нужно было как можно скорее сообщить всему научному миру.

Уже скоро в «Вятских губернских ведомостях» вышла статья Алабина «Ананьинский могильник», которую тотчас же перепечатал «Вестник Императорского Русского географического общества». Мировое научное сообщество обратило внимание на это открытие и сделало вывод, что под руководством Петра Алабина была открыта новая культура племен, живших в Прикамье. Культура, по всему финно-угорская, датировалась первым тысячелетием до нашей эры.

Петр Алабин, почувствовав прилив вдохновения, и на следующий год продолжил раскопки, но уже в иных местах Вятки – в Пижемском и Нижневотском городище, на историческом месте, названном Марьин кокошник. К тому времени в его раскопках участвовали уже сотрудники Академии наук. И там он находил наконечники копий, бытовую утварь, даже перстни. Но именно «Ананьинский могильник» навсегда вписал его имя в археологическую науку.

Вот после всех этих находок Петр Алабин и решил создать Вятский краеведческий музей. И народ откликнулся на его призыв, тем более что губернатор Струков полностью поддержал археолога. В музей приносили украшения и монеты, найденную утварь, но самой великолепной находкой, бриллиантом коллекции стал найденный в Слободском уезде палаш времен Петра Первого. Слободские крестьяне Верстаковы хранили его вот уже полтора века и передавали из поколения в поколение как самую драгоценную семейную реликвию! Палаш был взят в бою у шведов во время Северной войны. С одной стороны на нем выбиты слова: «Виват царь Петр Алексеевич!», а с другой – двуглавый орел с короной. Так же в алабинском музее экспонировались изделия вятских умельцев, и посетители могли приобрести образцы для практического применения.

Но все когда-то заканчивается…

И в 1865 году Вятская удельная контора уходила в прошлое. Но оставался орден Святой Анны, знак отличия за введение уставных грамот в удельных имениях, благословение Святейшего Синода, денежные премии от Министерства Двора. Восемь лет службы прошли недаром! А самое главное, оставалось уважение коллег и простых людей, ради которых он старался так, как мало кто другой в его циничную, чиновничью эпоху.

– Музеи и библиотеки, школы и богадельни, археологические изыскания и новаторство в сельском хозяйстве! – говорил на прощальном вечере в Кукарке, за большим столом, один из коллег Алабина, – все это вы, Петр Владимирович, в одном лице! – Оратор смахнул слезу со щеки. – Я хоть и не поэт, но скажу, господа! – Он принял от официанта бокал с шампанским и поднял его в сторону растроганного Алабина, так не хотевшего расставаться с Вяткой. – Тому от нас всегда почтенье, кто заслужить его умел трудом, запасом добрых дел! Кто в славном деле обновлялся, земли родной царю служил, кто правдой крепко дорожил! Чья, очевидно, сила воли устремлена на путь добра, на помощь людям бедной доли. Таким от нас – ура, ура!..

И все, шумно вставая, грянули: «Урр-раа!». И громко зазвенели хрусталем. С этим торжественным «ура» в сердце он и отбыл вскоре в Петербург за новым назначением. Как оказалось, за должностью Управляющего самарской палатой государственных имуществ.

2

Что из себя представляла Самара в 1866 году? Уже пятнадцать лет она была губернским городом, что на несколько порядков повышало ее статус и полагало над гербом водрузить императорскую корону.

Самара была основана в 1586 году по приказу царя Федора Иоанновича, а фактически – Бориса Годунова, князем Григорием Засекиным. Одновременно этим же военачальником были основаны Саратов и Царицын. В конце шестнадцатого столетия эти волжские крепости представляли собой юго-восточную засечную черту, которая отделяла цивилизацию от варварского мира, а именно Московское царство от Дикого поля с кочующими по нему во всех направлениях ногайцами и смертельными их врагами – разудалыми волжскими казаками. Крепость срубили и поставили под Казанью, затем разобрали, бревна связали в плоты и доставили по течению на место. Все для того, чтобы поставить крепость быстро, не дав ногайцам опомниться, сжечь еще один оплот ненавистных им русичей. Позже ногайцы нападали на Самару, и башкиры штурмовали ее стены, но всякий раз бывали отбиты! Прав оказался Митрополит московский Алексий, что проплывал здесь в 1357 году, направляясь в Золотую орду: а сказал он, что будет на этом месте город и никакой чужеземный враг его не одолеет! В 1670 году при содействии местного населения Самару захватили войска Степана Разина. Ну так эти свои были – русичи! А уже в 1688 году крепость переименовали в «город» и началась у Самары новая жизнь. Стала она и строиться иначе, по-городскому. В 1708 году Самара значилась девятым городом Казанской губернии, а с 1719-го стала городком губернии Астраханской. В 1773 году самарцы открыли ворота еще одному «своему» – на этот раз Емельяну Пугачеву. После этого Романовы надолго разозлились на Самару и толком не замечали ее присутствия на географической карте России. И только к середине XIX века умные люди в Петербурге заметили, что три губернии – Саратовская, Оренбургская и Симбирская уж чересчур громоздки, да еще поделены Волгой, трудно губернаторам управлять ими, а в серединке между ними так и напрашивается новая губерния! Там хороший кусочек отломить, тут кусочек и слепить их вместе! Так вот и порешили в Сенате с одобрения царя Николая Первого создать новую губернию в Российской империи. У Оренбургской губернии забрали три уезда: Бузулукский, Бугурусланский и Бугульминский; Николаевский и Новоузенский уезды отхватили у Саратовской губернии, а у Симбирской губернии отрезали Ставропольский уезд и часть Сызранского, что лежал на левом берегу Волги. Так и слепилась новая губерния к 1 января 1851 года. И над городским гербом Самары, где на синем поле глядел вдаль белый горный козел, появилась императорская корона. В новоявленной губернии к тому времени проживал 1 304 231 человек обоего пола. А в самом губернском городе Самаре, гордившемся новым статусом, имели честь жить пятнадцать тысяч человек.

Петр Алабин был чиновником обстоятельным и неожиданностей в работе не любил. Поэтому хорошо знал, куда едет и на какое место. Едва услыхав о переводе, он стал собирать сведения о новом городе: что тот из себя представляет. Тем паче, что он в Самару не пейзажи ехал писать, а быть одним из ее управленцев. Важным чиновником, от которого, хочет он того или нет, но будет зависеть многое. А ничто так не характеризует становление города, как биографии его губернаторов. Вот где перечисляются все заслуги до единой, все вносится созданное, до последнего разбитого парка и вырытого колодца!

И Алабин, списавшись с немногими самарскими знакомыми и посидев за деловыми бумагами в Петербурге, старательно изучил дела бывших губернаторов Самары на благо города и губернии.

Особенно первых двух!

Самым первым был действительный статский советник Степан Григорьевич Волховский, губернатор Вологды. Он воевал еще с Наполеоном! Волховский был одним из тех, кого бросали на самые трудные участки: можно сказать, целину возделывать. А Самара и была этой целиной! Волховский начал создавать губернскую администрацию, создал врачебную управу, усовершенствовал полицейский аппарат, открыл совет лечебных заведений, приказ общественного призрения, Уголовную и Гражданскую палаты. При нем было открыто первое дворянское собрание и выбран предводитель.

А потом, в 1853 году, Волховский уехал сенатором в Петербург, открыв дорогу второму по счету губернатору, действительному тайному советнику Константину Карловичу Гроту – воистину «отцу Самарской губернии»!

Вот с кем повезло молодому губернскому городку!

Выпускник Царскосельского лицея, человек всесторонне образованный и наделенный истинной волей созидателя, Грот закончил создание административного аппарата губернии и принялся не на жизнь, а насмерть бороться с чиновничьим мздоимством, процветавшим в Самаре и в губернии! И пригласил в чиновники молодых выпускников Харьковского и Казанского университетов. Открыл мужскую гимназию и женское училище, духовную семинарию и первый деревянный театр на 550 мест, первую в городе сберкассу и военный госпиталь, Самарскую публичную библиотеку и губернский статистический комитет. Он содействовал созданию филармонического общества и переселению немцев-меннонитов, которые решились осваивать малонаселенные южные области губернии. Одним словом, именно Константин Карлович Грот и сделал город Самару губернским городом. За деяния в Самаре он был награжден многими высокими наградами и получил от государя-императора знак отличия «За 15 лет беспорочной службы». Справедливо решив, что поставил Самару на ноги, первым получив от нее звание почетного гражданина, в 1860 году Грот также уехал в Петербург заниматься делами уже общероссийской важности.

На должности губернатора его сменил действительный статский советник Адам Антонович Арцимович, на долю которого выпала тяжелая работа: освободить крестьян от крепостной зависимости и при этом соблюсти интересы помещиков.

В 1862 году губернатором стал Николай Александрович Замятин, но уже через год был переведен в Петербург, мало в Самаре запомнившись.

А вот Николай Павлович Мансуров, действительный тайный советник, тоже пробывший на должности губернатора только год, запомнился на Волге очень хорошо. И все потому, что он провел Земскую реформу: первое российское земство, а именно органы местного самоуправления были основаны в Самаре! В 1865 году открылись и уездные земские собрания, и первое губернское земское собрание. Получив звание почетного гражданина Самары, Мансуров также уехал в Петербург, но сохранил Самару на всю оставшуюся жизнь в своем сердце, как писал позже.

Год назад в губернаторское кресло Самары сел тайный советник Борис Петрович Обухов, самарец по рождению. Именно с ним, когда придет время, Петру Алабину и предстояло познакомиться…

Чем же Самара выделялась на фоне других волжских городов, да и всех российских городов в целом? Пожалуй, только одним. Она славилась тем, что была городом хлебным. По количеству собираемой пшеницы она стояла на первом месте в Российской империи!

Вот, пожалуй, и все.

3

– Вот и ваше место, господин Алабин, – низко поклонившись новому управляющему Самарской палатой государственных имуществ, сказал секретарь Чухонцев, невысокий и сухонький, прилежно вытирая боковины стола и кресло. – Обживайтесь. Стол, если хотите, мы заменим. Сами знаете, у нас, чиновников, есть примета: у каждого начальника свой стол должен быть! Родной столик! Ну это еще в зависимости, так сказать, что было с предыдущим начальником. Если он, так сказать, помер от какой болезни, это одно, это дело к столу не касается. Это пусть домашние думают. Если же его – того, тогда хуже. Вот тогда стол замене подлежит. Ну так Игнатий Игнатьевич, слава богу, наверх пошел!..

– Я в приметы не верю, – стоя у окна, за которым на улице Дворянской таяли лужи, сухо усмехнулся Алабин.

– Тоже правильно – голову ерундой забивать, – вновь поклонился спине начальника секретарь. Он открывал створки шкафов, приглядывался к полкам, забитым до отказа бумагами. – Так куда могла эта папочка задеваться? Ох, неразбериха, неразбериха! Такое всегда бывает, когда одни уходят, а другие приходят. Но найдем, найдем!

Самарская палата государственных имуществ была учреждена в 1851 году одновременно с образованием Самарской губернии. Палата заведовала всем, что принадлежало на этой территории государству и за что государство отвечало: за свое разнородное имущество от богаделен до заволжских лесов.

– Работа у нас утомительная, – с улыбкой говорил сухонький секретарь, рыская по шкафам и то и дело поглядывая на широкую спину начальника. – Палата описывает и межует казенные земли, занимается, так сказать, организацией сельскохозяйственного и лесного дела. – Он поставил у одного из шкафов лесенку и забрался наверх, уже там открывая створки шкафа. – Палата усовершенствует земледелие, которое, сами понимаете, необходимо усовершенствовать каждый год, строит планы по заселению казенных земель, до того пустовавших. А еще пять лет назад, – обернулся с лестницы секретарь, поправляя очки, – до отмены крепостного права, палата занималась устройством быта государственных крестьян. Теперича крестьяне сами по себе – куда хошь, туда и ступай, никому до тебя дела нет. Палата наша, как и прочие, я так думаю, в Российской империи, делится на четыре отделения: хозяйственное, лесное, оброчно-межевое и контрольное. Последнее занимается проверкой и ревизией денежной отчетности. – Он-таки выудил необходимую папку. – Вот куда ее ваш предшественник, так скоро ушедший наверх, дай Бог ему здоровья, определил! Сразу надо было догадаться, он-то высоченный, еще выше вас, ему эта лесенка и не нужна была вовсе!

Он скатился по ступенькам, положил папку на стол нового управляющего. Алабин обернулся, отошел от окна.

– Тут они все – ваши подчиненные, – секретарь осторожно, точно боясь кого обидеть, прикрыл папку сухой рукой, – от начальников отделений, то бишь советников, до простых лесничих, которых вы, Петр Владимирович, скорее всего никогда в своей жизни и не увидите. Но фамилии все тут! И краткая справочка о каждом, кого брали на службу. Ознакомляйтесь!

– Спасибо, – кивнул новый начальник.

– Могу быть свободен? – спросил секретарь.

– Идите, Трофим Трофимович, – вновь кивнул Алабин.

Секретарь поклонился и вышел. Сердце Петра Алабина щемило. Чужой город, чужие люди. И самая что ни на есть казенная работа! Та работа, которую он со своей природной старательностью мог исполнять, но все равно желал-то большего!

Одна была надежда на то, что при этой работе много придется ездить по губернии. А что может быть лучше легкого весеннего ветра, запаха новой расцветающей жизни?..

И надежда эта оправдалась. По делам службы он выезжал то в Николаевск, где помимо прочего побывал и на Столыпинских минеральных водах на реке Кушум, то в старинный город Ставрополь. 6 июня он присутствовал на заседании Самарского губернского училищного совета, где выступали уездные педагоги и чиновники от образования. Они говорили о нуждах народных училищ и о необходимости награждения учителей. Петру Алабину последний пункт особенно пришелся по душе и он выступил с речью, где сказал, что в России именно учителя нуждаются и в моральной, и в финансовой поддержке государства, потому что более благородного труда, наряду с трудом медиков, придумать сложно. Его речь встретили одобрительными аплодисментами.

Странствуя по Самарской губернии, Алабин зорким глазом доморощенного археолога в разных местах отмечал курганы, где, несомненно, находились захоронения, но ему было не до того. Это в Вятке, будучи хорошо знакомым с губернатором, он мог себе позволить вольности, но не здесь! Пока не здесь. Тут надо было зарабатывать авторитет, точно исполнять каждое предписание, соответствующее его должности.

Впрочем, близко столкнуться с губернатором Борисом Петровичем Обуховым возможность у него представилась очень скоро. 4 апреля 1866 года Каракозов стрелял в императора Александра Второго у ворот Летнего сада. Если уж в какого императора и грешно было стрелять, так это в Александра Николаевича Романова, столько хорошего сделавшего для России, начиная с отмены крепостного права. Но гордыня революционеров безгранична, а чувство ответственности, как известно, отсутствует полностью. Господь царя уберег. Да еще помог некий крестьянин Осип Иванович Комиссаров, шапочных дел мастер из Костромской губернии, он перехватил руку стрелявшего. За этот подвиг крестьянин был возведен в потомственное дворянское звание с фамилией Комиссаров-Костромской и обсыпан наградами, в том числе и заграничными. По случаю чудесного избавления императора от гибели решено было заложить в центре волжского города храм, что и было сделано. Но в Самару еще должны были и пожаловать именитые гости!..

Вот тогда Борис Петрович Обухов, наслышанный о новом деятельном управляющем палатой государственных имуществ, и обратился к нему лично:

– Петр Владимирович, я много слышал о вас от разных и уважаемых мною людей: вы и Севастополь защищали, и книги пишите, а по Вятке судить, так вам цены нет. Вы и музеи создавали, и сельскому хозяйству крестьян обучали, что удивительно и похвально, и книги издавали для чтения простолюдинам, даже археологией увлекались. – Он развел руками. – До вас и не было такого человека в самарском управлении! А посему у меня к вам предложение. Вы знаете, к нам уже скоро приезжают наследник, цесаревич Александр Александрович, и великий князь Владимир Александрович. Они лично хотят благословить строительство нового кафедрального собора, который мы будем закладывать в честь избавления их отца и нашего царя-батюшки от смерти. Как вы знаете, губернский статистический комитет, председателем которого являюсь именно я, а вы – его членом, решил приурочить к этому событию выставку сельских и промышленных произведений. Вопрос такой, не возьметесь ли возглавить организацию этой выставки? С вашим-то опытом работы сам Бог велел. А, Петр Владимирович?

– С удовольствием, – кивнул тот.

– Я в вас и не сомневался, – разулыбался губернатор. – Завтра же и начинайте!

Алабин приступил к работе воистину с рвением истинного энтузиаста. За одну ночь составил план работы. Не дожидаясь, пока члены комитета соберутся для обсуждения выставки, потратил свои личные средства. И когда уже готов был развернуться, все узнали, что визит августейших особ отменяется.

Конечно, Петр Владимирович был разочарован, а губернатор только развел руками: мол, им виднее, куда ехать, а куда нет. Но вам спасибо.

Вскоре, несмотря на большую бумажную работу, Алабин вновь ушел в археологию. Ну никак он не мог без нее! К тому же Самара, древний край на перепутье дорог Азии и Европы, располагал к этому. Из командировок он приезжал непустым. Был опыт, знал где копать. Находки в Николаевском и других уездах Самары он сравнивал с вятскими находками и просил всех, кто обнаружит орудия каменного века, присылать их в губернский статистический комитет.

Именно в эти месяцы Алабину приходит идея сформировать уже самарский археологический кабинет. «При содействии просвещенных лиц всех сословий, – пишет он в обращении к читателям «Самарских губернских ведомостей», – в короткое время Самарский край составит такую коллекцию орудий каменного века, посредством которой он сделает решительный шаг к прояснению своей древнейшей истории и тем, конечно, окажет немалую услугу науке».

Десятого сентября на заседании губернского статистического комитета его члены благодарили Петра Алабина за работу над подготовкой сельхозвыставки, а именно «за готовность, с какой он посвятил свой труд и время делу, которое кроме высокой чести принесло бы комитету значительную пользу». И единогласно решили вернуть сумму, потраченную из собственного кармана. На том же заседании решается провести перепись населения Самары и уездных городов. Дело поручается П.А. Рихтеру и П.В. Алабину.

Кажется, многие чиновники уже поняли, что в Самару пришел деятельный и жаждущий работы человек, который ничего не боится, к тому же ответственный и честный. Многим это было кстати. Не все хотели с утра до вечера сидеть в комитетах и строить планы по улучшению городской жизни. Тут ведь надо подвижническую тягу в сердце иметь. А Петр Владимирович и впрямь не желал отказываться ни от какой полезной для города работы. И потом, он не мог и не хотел быть на вторых ролях. Это черта характера любого лидера, пусть, до срока и не проявившего своей истинной силы!

«Чтобы тебя заметили, надо много работать», – еще в Вятке говорил он жене, жалевшей его, уставшего, после службы.

В сентябре выходит его статья в «Самарских губернских ведомостях», которая называется «Остатки каменного века в Самарской губернии». Правда, многие самарцы не знают того, что часть находок то и дело переправляется Алабиным в Вятский «музеум», ставший раз и навсегда родным для Петра Владимировича. Вот и отчет, что принял музей города Вятки весной 1866 года «от управляющего Самарской палатой казенных имуществ П.В. Алабина: три сорта дубовых желудей, 9 экземпляров разных раковин, медная медаль в память Крымской войны, лава с ручья Столыпинских минеральных вод Самарской губернии, разные минералы, разные виды железняка, образцы охры, известняка с отпечатками растений, образцы сланцев, образцы кизяка, таволга-кустарник, бобовник вшейный кустарник, скелет лягушки, 53 морских раковины, болемит с Воробьевых гор, марена 3 сортов, жимолость, крушина, боярышник и орешник, растущие в Самарской губернии». Целая экспозиция! И плюс 406 разных книг, от художественной литературы до таких изданий по экономике, как «Руководство к построению мельниц», «Систематический каталог инструментов и снарядов» и «Труды Императорского Вольного Экономического Общества». И еще полезные журналы, например «Духовная беседа» и «Журнал для родителей и наставников».

Подумать надо, его хватало на два города! И это помимо основной работы (с длительными переездами по губернии и бумажными отчетами), которая тоже у него спорилась.

Но Вятку Петр Владимирович забыть никак не мог и не хотел. В Самару он должен был еще только влюбиться, и это чувство было впереди. Петр Владимирович убедил губернатора Бориса Петровича Обухова не заказывать новый проект храма во имя Христа Спасителя, а повторить кафедральный вятский храм. Алабин был убедителен, и Обухов согласился.

Весной 1866 года в «Вятских губернских ведомостях» было напечатано следующее:

«От управляющего Самарской палатой государственных имуществ, известного жителям Вятского края П.В. Алабина получено было на днях на имя здешнего городского головы С.М. Клячина телеграмма с просьбой прислать в Самару с первой почтой план и фасад с разрезом и деталями Вятского Александровского собора, сооруженного по проекту известного архитектора Витберга».

В Вятку командировали самарского губернского архитектора М.Д. Муратова. Он в деталях изучил кафедральный собор, сделал наброски. А в Самаре тем временем еще решали, где будет стоять новый кафедральный собор. Затем выделили четыре квартала и приказали очистить сто два дворовых места под строительство. Петр Владимирович предусмотрительно настаивал, чтобы собор построили большой, потому что население в Самаре растет и будет расти, и он должен вместить в себя всех желающих. Что было разумно и дальновидно.

Но пока о строительстве храма только спорили, дела шли своим чередом.

Двенадцатого декабря на губернском земском собрании Петр Алабин был избран одним из членов ревизионной комиссии для рассмотрения отчетов и действий управы. И вот тут, при обсуждении доклада председателя губернской земской управы Л.Б. Тургенева о состоянии урожая и продовольствия в губернии и о ходатайствах уездов о вспомоществовании из продовольственного капитала, Алабин неожиданно в первый раз показал свой непримиримый, если дело того стоило, характер, и в первую очередь – характер лидера.

– Я не согласен с тем способом, который городская управа использует для определения размера пособия, – сказал он. – Предлагаю потребовать от уездных управ предоставления более точных данных, основанных на фактах, а не на словесных уверениях, как это было прежде. Я предлагаю предоставить весь продовольственный капитал в распоряжение губернской управы с тем, чтобы она его расходовала по мере действительно надобности, в которой должна предварительно сама убедиться.

Когда вопрос встал на голосование, Алабина не поддержал ни один из гласных думы. Тем не менее, убежденный в своей правоте, он прилагает к журналу заседания письменное заявление, в котором аргументирует свою позицию. Он излагает свои предложения по поводу того, как организованно и под контролем расходовать ссуды и кто и какие должен предоставлять сведениях для выделения этих ссуд.

Многих это раздражает, особенно тех, кому не хочется ничего менять, но Алабина начинают уважать даже противники и считаться с его мнением.

В самом конце года случилось событие, которое как никакое другое согрело душу Петра Владимировича: пришло сообщение из города, в котором осталась часть его сердца. Алабину присвоили звание «Почетного гражданина города Вятки».

А вначале уже нового года он встречал в Самаре свою семью…

4

17 апреля 1867 года, что касалось государевой службы, для Петра Алабина стал еще более знаменательным днем – он был произведен в статские советники. Это повысило его статус в городском самоуправлении и дало надежды и дальше успешно двигаться по служебной лестнице. Алабин принимает участие в обсуждении вопросов об открытии технических классов при гимназиях, о введении в гимназиях греческого языка и о назначении стипендиатов на средства губернского земства. Нет той тематики, по которой Петр Владимирович не смог бы высказать свое веское и разумное мнение. И очень скоро его избирают в комиссию для разработки вопроса «об устройстве медицинской части в губернии».

Смелым оказалась еще одна его оценка существующего положения вещей. На заседании Самарского губернского земского собрания управа предлагала содержать сельские школы за счет сельских обществ.

И тут Петр Владимирович смолчать никак не смог.

– Считаю, что подобное положение вещей есть мера не для роста сельских школ, а для их уничтожения, – убежденно сказал он. – Только при поддержке города сельская школа сможет развиваться и выжить.

И вновь большинство его не поддерживает, желая оставить все как есть, не взваливать на свои плечи лишнюю работу. Петр Алабин настаивает на своем и заявляет, что «по данному постановлению собрания он подаст свое особое мнение».

Его напору уже не удивляются. Напротив, многим бы показалось странным, если бы Петр Алабин не высказался по тому или иному вопросу по совести, не желая идти на компромиссы. И многие видят, с каким уважением смотрит на него уже новый губернатор – действительный статский советник Григорий Сергеевич Аксаков.

В конце 1868 года Петр Алабин стал действительным членом Самарского губернского попечительства детских приютов, а уже в начале следующего года он был награжден знаком отличия за поземельное устройство государственных крестьян.

Это была одна из важнейших проблем в государстве Российском, где крестьян освободили, но земли им не дали. Иди куда хочешь и не оглядывайся! С другой стороны, тоже понятно: рабство отменять было надо, но земля принадлежала либо императорской короне, либо дворянам. В последнем случае она передавалась по наследству веками и часто прадеды, служа царям, зарабатывали ее кровью на полях сражений. Кто ж хоть пядь отдаст просто так? У самого императора нет такого права! У Александра Второго и язык бы не повернулся предложить поделить землицу. Одним словом, помещичья Россия на такое бы не пошла. Легче царя поменять. А крестьян устраивать было надо. Этим вопросом и занялся со всем своим энтузиазмом Петр Алабин.

В январе 1869 года в журнале «Русский инвалид» была напечатана статья Петра Алабина, где он призывает создать Севастопольский исторический музей, который смог бы ознакомить любого русского человека или иностранца с великими вехами отшумевших не так давно битв. Эта идея пришла к нему не просто так. Мысленно он то и дело возвращался к битве за Севастополь. Картины героической обороны всегда стояли перед ним – яркие и трагические. Алабин предлагает обратиться к участникам обороны и попросить их принести в дар музею подлинные вещи, пусть и дорогие им как память, но которые останутся тут навсегда – потомкам, целым поколениям русских людей. Статью Алабина перепечатали в «Морском сборнике» и она получила общероссийскую известность и множество откликов. Благо дело, героев, оборонявших тринадцать лет назад великий российский черноморский город, еще было много. Был создан комитет по созданию Севастопольского музея и Петр Алабин как инициатор замечательной идеи стал его членом.

Труды на благо освобожденного крестьянства, как и все предыдущие, не прошли незамеченными, и уже 20 апреля 1869 года он был произведен приказом Сената в действительные статские советники и получил «всемилостивейшее благоволение за оказанное содействие к правильному ходу и успешному окончанию работ по составлению владельных записей для селений государственных крестьян». А ведь по закону Российской империи между двумя чинами – статского и действительного статского советника, должно было пройти не менее десяти лет!

– Ваше превосходительство! – едва он переступил порог, развела руками Варвара Васильевна. – Знаю, по-другому теперь и не скажешь!

Именно так отныне должны были именовать ее мужа.

– Генерал, генерал! – выбежали из комнат взрослеющие дочери. – Поздравляем, папенька!

Этот титул по военной шкале приравнивался именно к генерал-майору и давал, кстати, права на потомственное дворянство. Именно из «действительных статских» выбирали директоров департаментов, градоначальников и даже губернаторов.

– Ну, пожалуй, для вас я так папенькой и останусь! – он обнял дочек, прижал к себе. – Но только ради исключения!

Деньги на строительство кафедрального собора текли и тоненькими ручейками, что касалось простых граждан, и бурными реками, когда за дело брались такие купцы-миллионщики, как Шихобаловы. 25 мая 1869 года в Иверском монастыре был совершен молебен в честь начала строительства собора. Самарский епископ Герасим торжественно освятил и место, и самое предприятие. Народу собралось множество. Все переговаривались о том, что собор будет самым большим в России! Что сам император пожаловал на него сумму из своей казны. Это была правда: Александр Второй переслал две тысячи на строительство храма во имя Христа Спасителя и в честь своего избавления от руки террориста.

29 сентября на губернском земском собрании управа читала доклад по продовольственной части. Кажется, тревожиться было не о чем. Но едва доклад был прочитан, как слово взял Петр Алабин.

– Хочу, милостивые государи, напомнить вам о крайне бедственном положении переселенцев из бывших дворовых крестьян в числе двухсот восьмидесяти душ. В настоящее время, обретаясь в Самаре, они живут только милостынею. И если уж заговорили о продовольственной части и преуспеянии на этой почве, хочу напомнить и о пятидесяти пяти семействах из Киевской губернии, поселенных в Новоузенском уезде, которые сердечно просят нас оказать им вспомоществование. Неужели мы им не поможем?

Домой Петр Алабин вернулся разгневанным. За столом выпил только стопку водки. Долго молчал. С ним боялись заговорить – и жена, и сыновья, и дочери.

– Подумать только, – наконец сам заговорил он. – Честное собрание оставило мое предложение помочь этим несчастным бездомным людям без рассмотрения! Ничего, сделают, как я хочу! – Он даже хлопнул по столу широкой ладонью. – Никуда не денутся! Завтра же к стенке их прижму!

Слово свое он сдержал и добился того, чего хотел. Прижал-таки к стенке. И уже на следующий день губернское земское собрание, «вняв настояниям Петра Владимировича Алабина», приняло решение «выдать на устройство хозяйства переселенцев Новоузенского уезда из остатков от расходов губернского земского сбора, которые окажутся по расчету в настоящем году, до 3000 руб. и на продовольствие их до 1500 руб. из продовольственного капитала».

1 октября 1869 года Алабин посылает письмо Самарскому губернскому собранию с вопросом: «Имеют ли право представители казны и удела на Уездных Земских Собраниях быть избранными в Губернские Гласные». Разумеется, так он спрашивает о себе самом. Петр Алабин уже давно решил, что ему пора становиться полноправным членом думы и самому писать и продвигать «человеческие законы», как он их называл, в жизнь. Одновременно с этим он пишет работу «Какие меры предпринять для предупреждения и ослабления пожаров в селах и деревнях». Эта работа именно к месту. Что говорить о деревнях! – выгорают кварталы российских городов, особенно в летнюю пору! Сколько раз горела Самара! Именно поэтому с середины XIX века было запрещено строить деревянные дома в центре города, только каменные, которые не подхватит случайный пожар. Брошюра выходит в Санкт-Петербурге, в типографии Н.М. Смоковникова, уже в конце года. И там же, в Петербурге, одновременно выходит второе издание составленного Алабиным сборника «Понятное для простолюдинов из сочинений некоторых русских писателей».

В предисловии Петр Алабин пишет: «Цель второго издания «Сборника» все та же, с какою мы приступили к первому ее изданию: ознакомить русский народ, по возможности скорее, с некоторыми из произведений лучших русских писателей».

Книга попадает в руки Александру Второму, и судьба самарского чиновника и просветителя, да еще героя Крымской войны трогает императора. Он повелевает с 1 января 1870 года выплачивать Петру Алабину по 250 рублей ежегодно в течение семи лет на воспитание детей.

26 июня 1870 года в Самару был назначен новый губернский прокурор. Как обычно: банкет, поздравления. Крепкий, с умными глазами, острым, как лезвие, взглядом, с окладистой бородкой. Он был так непохож на провинциальных чиновников! Глядя точно в глаза, он коротко и крепко пожимает руку губернатору, городскому голове, другим чиновникам.

– Сколько ему лет? – спрашивает Алабин у гласного Тургенева.

– Говорят, двадцать шесть! Неплохо, да? Бойкий юнец…

– И откуда он?

– Родился в столице. Был товарищем прокурора Санкт-Петербургского окружного суда. То ли не ужился, то ли еще как. Не знаю. Говорят: колючий! Перевели сюда. Но и здесь долго не задержится. Прыткий же, сразу видно…

Дошла очередь и до управляющего Самарской палатой государственных имуществ.

– Алабин, – представился Петр Владимирович.

– Кони, – с короткой улыбкой ответил тот. – Очень приятно.

Вот так они и встретились и так же быстро разошлись. В Самаре Анатолия Федоровича Кони успели едва запомнить в лицо, да и то не все. Через двадцать дней он получил новое назначение – Казанским губернским прокурором. Тургенев, как-то встретив Алабина, едва речь зашла об ускользнувшем прокуроре, сказал: «Я же вам говорил – перелетная птица! Он скоро в Петербурге будет!» Тургенев оказался прав: уже в мае следующего года А.Ф. Кони был назначен прокурором Санкт-Петербургского окружного суда.

Очень скоро Петр Алабин забудет эту фамилию, чтобы вспомнить ее ровно через четверть века…

Для того чтобы стать гласным думы, Петру Владимировичу не хватает имущества. Именно так. Чтобы стать думцем, надо достичь в своей губернии – там, где ты избираешься! – серьезного имущественного ценза. А у него, кроме дома на Дворянской, ничего толком и нет. Человек малосостоятельный не имеет право по закону Российской империи решать судьбу своего города или губернии. В душе Алабин против такого разделения в обществе. Но не ему рассуждать, правильно ли это. После ряда губернских заседаний он велит закладывать коляску и на некоторое время уезжает из города. «С волками жить – по волчьи выть», – про себя думает он. Возвращается он с бумагами, которые свидетельствуют о том, что Петр Алабин стал серьезным землевладельцем. Он скупил в разных уголках губернии недорогие участки и тем самым набрал тот минимум, с которым имел право баллотироваться в думу.

Первого октября «Самарский губернский вестник» печатает список лиц, имеющих право непосредственного голоса для выбора гласных в уездное земское собрание по Самаре. Как значится в списке, Петр Алабин владеет недвижимым имуществом на сумму 9600 рублей. А после благодарности министра государственных имуществ Петру Алабину «за ревностную заботливость об исправном поступлении дохода с казенных оброчных статей за 1869 год», действительный статский советник П.В. Алабин выдвигает свою кандидатуру на выборах в Самарскую городскую думу. Список всех кандидатов от 18 ноября печатает все тот же «Самарский губернский вестник». Алабин под номером «59».

В конце года Петр Алабин жертвует 100 рублей на строительство нового кафедрального собора в Самаре.

А 18 января 1871 года Алабин избирается гласным Самарской городской думы на четыре года. Так начинается уже его политическая карьера в губернии.

5

21 июля 1871 года дума горячо обсуждала приезд в Самару государя императора Александра Второго.

– Милостивые государи, – говорил перед гласными думы губернатор Самары Григорий Сергеевич Аксаков. – Дорогие коллеги и единомышленники, на что я сердечно надеюсь. Царь-император высочайшим благоволением решил посетить наш город, чтобы лично заложить кирпич в основание кафедрального собора на Николаевской площади, который мы воздвигаем по случаю его счастливого избавления от смерти. И позволить детям своим, двум великим князьям, положить по кирпичу. Не забудьте, император сам внес сумму на строительство собора, что заслуживает особого нашего внимания. Вы должны понимать, сколь важно и даже эпохально это событие для нашего города. И каково доверие его императорского величества к Самаре!..

Григорий Аксаков, преемник Обухова, являлся седьмым по счету самарским губернатором и в России был человеком известным. Сын писателя Сергея Тимофеевича Аксакова и старший брат Ивана Сергеевича, известного славянофила, он уже занимал важные государственные посты. Был и оренбургским вице-губернатором, и самарским (с 1855-го по 1858-й г.), и губернатором новообразованной Уфимской губернии, где построил музей, театр оперы и балета, женскую гимназию и сделал много чего еще полезного. Опыт работы крупным администратором у него был внушительный. В Самаре при нем наладилось телеграфное сообщение со всей Россией, был открыт окружной суд, усовершенствованы органы городского самоуправления. А теперь Григорий Аксаков все силы решил положить на строительство кафедрального собора. Он прекрасно понимал, что дело должно быть обставлено так, чтобы и у самого императора от торжественного настроения в Самаре дух перехватило. Одним из самых горячих его единомышленников в этом деле оказался гласный думы Петр Алабин, сам положивший столько труда на создание одного только проекта собора.

В тот же день гласные постановили ассигновать на организацию мероприятия по приезду императора шесть тысяч рублей. Было одобрено предложение устроить у триумфальных ворот платные ложи для публики.

– Вырученные от продажи средства предлагаю употребить на ныне создаваемую под Самарой земледельческо-ремесленную колонию для малолетних преступников, бродяг и нищих, которых у нас в городе в изобилии, – сказал в своем выступлении Петр Алабин. – Не сможем помочь им сейчас, подобных им станет еще больше, будьте в этом уверены. Подобное плодит подобных!

Тема беспризорности большой части населения, ставшего свободным после отмены крепостного права, все еще стояла предельно остро. Отправляясь за лучшей жизнью, не желая видеть бывших хозяев, многие так и терялись между городом и деревней. К тому же бывшие крепостные, не имевшие клочка земли, продолжали рожать детей. И как с ними быть? Что делать? Большинство с оратором согласилось.

Исполнение плана встречи императора возложили на комиссию, куда вошел и сам Петр Владимирович.

Продолжение заседания назначили на семь вечера того же дня. Уже через полчаса Алабин был у себя дома и, наспех отобедав, сел за рабочий стол. На возобновленном вечером заседании думы гласный Алабин уже зачитывал свой план приготовлений к приезду императора. Его расторопности были удивлены все гласные до единого. На тот день это был единственный и очень достойный план встречи царственной особы.

Самара искренне волновалась – император с наследниками был уже в пути. Уже глядел на волжские берега с палубы парохода! Подобный визит должен был стать первым в истории города.

– Предлагаю, нет, господа, даже настаиваю на том, чтобы исключительно в целях наибольшей охраны благочиния и порядка в Самаре издать особое обязательное постановление, – на заседании городской думы 25 августа говорил Петр Алабин, – а именно о воспрещении торговли спиртными напитками двадцать девятого августа до двух часов пополудни. – Он внимательно оглядел своих коллег, все ли понимают важность его заявления. – И напечатать это постановление в «Самарских губернских ведомостях», а также отдельными экземплярами распространить по городу. Мало у нас своих пьяниц в городе, так еще в полку беженцев и странников прибыло. Не сделаем так, хуже будет, господа. Сойдет император с парохода и увидит, как тут и там уже лежат его подданные, кто на причале, а кто и вдоль заборов. И полицию стоит привлечь к исполнению этого указа, чтобы заранее убирали всех нетрезвых, иначе говоря, расчищали дорогу не перед самим царем-батюшкой, у него на глазах, а прежде его выхода в Самаре.

Гласные согласились в торжественный день не открывать магазины до двух часов пополудни.

– К вечеру император продолжит свой путь по Волге и не успеет увидеть того, чего видеть ему не следует, – заключил Алабин. – Постараемся, господа, на благо нашего города! Потрудимся во имя его чести!

Утром 29 августа со стороны Казани показались два великолепных парохода – «Александр Второй» и «Императрица Мария». У причала уже шагу ступить было нельзя. Тысячи людей разных сословий подтягивались сюда. Вооруженная до зубов полиция, конная и пешая, следила за всеми, охранка, затерявшись среди толпы, слушала пересуды и поглядывала на молчунов в фуражках: не метнет ли кто-нибудь бомбу? Время-то было нелегкое, император уже пережил у ворот Летнего сада настоящий шок. Губернатор Аксаков заранее сказал всем высоким чинам полиции: «Если что случится, не дай-то бог, если что проглядите, уволю к чертовой матери, разжалую и сошлю в Тмутаракань. Так и знайте!»

Народ был на подъеме. В том числе и самый что ни на есть черный. Хоть с утра и трезвенничать заставили, все равно. До двух часов и потерпеть можно ради такого дела. Это ж надо, царя увидать, и не во сне – средь бела дня! И вот два парохода, бойко накручивая широкими колесами, изо всех сил взбивая Волгу, причалили к пристани один за другим. А на палубе «Александра Второго», как уже разглядели самарцы, что тянули и тянули шеи, рискуя получить вывихи, стоял сам Александр Второй в мундире и белом плаще в окружении свиты. И два молодых человека были рядом с ним по правую и по левую руку – царевичи Александр и Владимир, тоже в мундирах и белых плащах.

Еще прежде Шихобалов, самый богатый в Самаре купец, первый мукомол, и Петр Алабин решили дело обставить так. Государя и его сыновей доставляют в карете на стройку. Там по ухабам заранее прокладывают деревянные мостки и накрывают их красным сукном. В основании собора уже есть три гнезда и три приготовленных кирпича, идеально обтесанных для кладки, чтобы не усложнять работу императорской семье и не ставить их в затруднительное положение. Тут уже будет и серебряный молоток, и заготовленный раствор, и лопатка для него. Шлеп, и раствор лежит. Стук, и кирпич вошел куда надо. Все довольны и свободны, и в первую очередь его величество государь Российской империи.

Едва Александр Второй сошел по трапу и, милостиво оглядывая народ, оказался на суше, к нему вышел окруженный своей свитой губернатор Аксаков.

– Ваше величество, – растроганный искренне, сказал он, – приветствуем вас на Самарской земле, кланяемся в ноги и благодарим Господа, что вы не забыли о нас!

Это приветствие тронуло и государя. Он обнял Аксакова, с улыбкой кивнул ему:

– Григорий Сергеевич, и мы рады, что добрались на этот раз до вашего замечательного города. Все милостью Господней. И теперь спешим увидеть начало того архитектурного чуда, о котором я уже столько наслышан был еще в Петербурге!

Аксаков мог рассчитывать на такой прием: их семья, писателей и славянофилов, была известна всем просвещенным русским людям, царю-освободителю в том числе. Тем паче, что Аксаковы были из древнего аристократического рода и вели свою родословную аж от норвежских варягов королевской крови!

– Представьте же мне свою свиту, Григорий Сергеевич, – сказал император, глядя на лучших самарских мужей, так и тянувшихся по струнке перед своим царем, изо всех сил желавших коснуться губами руки помазанника.

Аксаков стал перечислять всех по очереди гласных, которые были выбраны для встречи императора, но лишь один из них заставил особо приглядеться к себе Александра Второго. И все из-за его военного мундира, и в первую очередь из-за медали за оборону Севастополя…

– Действительный статский советник Петр Владимирович Алабин, – представил Аксаков своего коллегу. – Гласный Самарской думы, герой Севастополя…

– Алабин… А я вашу фамилию знаю, – уже едва слушая губернатора, кивнул царь. – Вы же еще и военный писатель?

– Пытаюсь им быть, ваше величество, – краснея, улыбнулся гласный думы. – Особо лестно, что слышу это от вас…

– Вы же севастополец? – неожиданно спросил Александр Второй. – В каком полку служили?

– В сорок третьем Охотском, ваше величество, – по-военному четко ответил тот.

– Так вы и при Инкермане были?!

– Был, ваше величество. Замкомроты был.

– Вас же три четверти в тот день полегло, – изумленно проговорил царь. – От полка почти ничего не осталось!..

– Так точно, ваше величество, – кивнул гласный думы. – Пять раз в атаку ходили! Всех друзей картечью порвало…

– И что ж, Петр Владимирович, сами ранены были?

– Даже пуля не задела, – улыбнулся гласный. – И штык английский не взял. И французский тоже. А ведь перекололи мы в тот день немало врага… Я ведь все помню, ваше величество, – глаза бывшего офицера потеплели, – и вас помню с братом вашим, великим князем Николаем Николаевичем, вы с генералом Данненбергом на лошадях сидели, когда мы по понтонному мосту Черную речку переходили в шесть утра. Как сейчас помню три силуэта ваших. Темно еще было, предрассветно…

Неожиданно император потянулся рукой к лицу, коснулся глаз. Никто из окружавших не смел помешать их беседе. Окружение царя торжественно безмолвствовало, губернатор Аксаков затаил дыхание, гласные думы изо всех сил прислушивались…

– Подумать только, и я все помню, – негромко сказал император. – Только мне тогда та битва другой представлялась. Почти гомеровской! Вы, Петр Владимирович, простите нас за тот день, за Инкерман, я у Господа каждый день прошу простить меня за него. Вот и вы тоже простите… будьте так любезны… как русский воин… не держите зла…

– Я счастлив, ваше величество, что был в тот день там, с вами, – кивнул Петр Алабин. – А где еще быть русскому офицеру, как не в таком месте? Там судьба нашей Родины и решалась…

– Решалась, да не так решилась, как мы хотели, – совсем тихо пробормотал Александр Второй. – Ничего, Петр Владимирович, мы еще не старики, да и сыновья наши подрастают. Будет время – поквитаемся! И с турками, и с англичанами. Будет время…

И сказав это, император, как ни в чем не бывало, двинулся дальше, а за ним потянулась и его свита. Алабин перехватил взгляд губернатора Аксакова. Он покачал головой точно так же, как тридцать с лишним лет назад покачал головой старший преподаватель Мордвинов после того, как он, подростком, хитростью и смелостью получил от царя Николая Первого, отца нынешнего царя Александра Второго, путевку в жизнь!

Вскоре кортеж остановился у Николаевской площади, где шло строительство. День был теплым, благостным. Этот внушительный пятачок Самары напоминал собой разгромленный артиллерийской батареей жилой квартал. Горы кирпича и деревянных лесов навалены были кругом. Пыль поднималась от масштабной стройки храма к чудесному безоблачному летнему небу. И тут уже была толпа – тысячи горожан окружили Николаевскую площадь.

Спустя пять минут император и два его сына двинулись по мосткам, укрытым кумачом, к фундаменту собора. Все глядели и наглядеться не могли. Это ж какое событие! Такой собор на века строился, не иначе! Никакой гром не возьмет такой собор, в который император лично кирпич положит, да еще с царевичами. В их руках – особая сила! Аксаков с замиранием сердца глядел, как император шел по мосткам, которые то и дело подрагивали и готовы были, как казалось губернатору, взять и дать слабину. «Уволю, всех уволю, – тихо шептал Аксаков. – Зодчие, мать их! Бандиты…»

Ничего, обошлось. Просто перенервничал губернатор. Александр Второй надел протянутый ему гласным Петром Алабиным фартук, дабы не заляпать раствором белоснежный мундир, подпоясались фартуками и царевичи. Император деловито положил раствор на кирпич и вложил его в стену будущего кафедрального собора. «Глядь, в аккурат царь православный кирпич вложил! – шептался народ. – Как по маслу пошло!» «Точно всю жизнь храмы строил! Вон оно как!..» Глядя на отца, тоже сделали и его сыновья. Завершив дело, царственные особы троекратно перекрестились. Священнослужители из процессии запела пятый псалом Давида: «Господи, настави мя правдою Твоею, враг моих ради исправи пред Тобою путь мой…» Стал поспешно креститься и народ. Облегченно вздохнув, осенил себя крестом и губернатор Григорий Аксаков.

В последующие часы Александр Второй посетил со своими сыновьями и свитой Алексеевский детский приют, Николаевский сиротский дом, епархиальное училище девиц духовного звания. В дворянском собрании Самары был приготовлен торжественный обед. Осетры так и глядели с длинных фарфоровых блюд мертвыми глазами на возбужденных дворян и гласных Самарской губернии. Тосты поднимались один за другим. Рвалось над столами шампанское. Спели «Боже, царя храни!». Александр Второй был доволен. Все заметили, с какой охотой пьет шампанское наследник престола Александр Александрович. Но затягивать с трапезой не стали. Уже в четыре часа сорок пять минут пополудни император взошел на пароход, названный в его же честь, за ним поспешила свита и капитан рыкнул в широкий медный рупор: «Отдать швартовы!» Но расстаться с императором именитые самарцы пока были не в силах, и как писалось позже в газетах «Множество лиц из земства, дворянства и городского общества на заранее нанятом пароходе «Самара» отправились провожать его величество по Волге. На пароходе имелся прекрасный оркестр и столы со всевозможными яствами. Уважаемые самарцы во что бы то ни стало желали на другой день, а именно 30 августа, иметь счастье принести его величеству поздравление со днем его тезоименитства».

– Господа, господа, – уже к вечеру говорил Антон Шихобалов коллегам по думе за торжественным, изрядно разграбленным праздничным столом. – Обгоним царя-императора, поглядим на него еще, там, ниже по Волге, честь отдадим! Только как лишний раз навязываться-то, а? Как обгонять его? Это ж неприлично будет? Я хоть и купец, а тоже понимаю!

Все почему-то поглядели на Алабина.

– Ну, Петр, ты ж у нас изобретатель, – кивнул на товарища Шихобалов. – Ты ж у нас самый мозговитый, – он оглянулся на других, развел руками. – Прошу пардона, не обижайтесь, но это так. – Он был купцом-миллионщиком, и ему прощалось многое. – Думай, Петруша, думай!

– А что тут думать, – улыбнулся Петр Алабин. – Все получится. Мы пока у них в хвосте поплетемся, им до нас и дела нет. А вот ночью, когда царские пароходы тихо пойдут, и два капитана мандражировать станут, как бы на пьяную баржу не напороться, да хоть на бревно какое, а царь с царевичами спать будут мирно, вот тогда мы их и обгоним. Пролетим мимо и уйдем вниз. – Петр Владимирович развел руками. – А там как бог даст!

– Я же говорю, – потряс широкой ладонью Шихобалов, – голова!

Самарский пароход, неистово работая лопастями, ночью обогнал неспешно идущие два парохода – «Александр Второй» и «Императрица Мария». Огни мягко горели в окошках царских пароходов, что двумя важными птицами плыли вниз по Волге. И уже на рассвете стало ясно, что царские корабли остались далеко позади.

В десять утра самарский пароход подошел к причалу города Хвалынска. Все были при параде. Остатки ночного хмеля постарались унять и квасом, и соленостями, и снадобьями. Царя стоило встретить с лицами твердыми и торжественными. И вот показались пароходы его величества. «Самара» завертела лопастями, бешено вспенивая воду, и отчалила от пристани, направляясь к середине Волги, где и должны были пройти царские суда. А они становились все ближе, яснее, белыми айсбергами приближаясь к своим верноподданным – возбужденным самарским думцам.

И вот уже «Александр Второй» и «Императрица Мария» поравнялись с «Самарой», и тогда, высыпав на левый борт, все нарядные, знатные самарцы грянули «Урр-раа! Урр-раа его императорскому величеству!» На палубе «Александра Второго» показался царь-император в белоснежном мундире и такой же фуражке, и было видно, как он улыбался своим верным подданным. «Александр Второй» дал протяжный торжественный гудок, который мигом понесся по утренней Волге, и «Самара» ответила ему гудком не менее торжественным, разве что еще и верноподданнейшим. А думцы все тянулись и тянулись ближе к парапету! И тут пароход «Самара» стал клониться на левый борт, да так заметно, явно, что даже царь-император и его окружение изменились в лице.

Из рубки показалась лысая и загорелая голова капитана «Самары» с искаженным от гнева лицом.

– Пароход потопите, спятили?! – неистово рявкнул он. – Прямо на глазах у его величества и потопите! Матросы, прислуга, все на правый борт! Ко дну все пойдем, рыб кормить! Бего-о-о-ом!

Император был так растроган этой сценой, а главное, тем, что все обошлось без жертв, что пригласил делегацию к себе на завтрак. Избранные самарцы поздравили Александра Второго с тезоименитством, многие растроганно плакали. Как позже опять же писали газеты: «Император удостоил самарцев многими милостивыми и незабвенными словами благодарности за встречу и проводы. После принесения поздравлений самарцы на пароходе «Самара» отбыли обратно, в пути отмечая с музыкой и застольем тезоименитство императора Александра Второго».

Но Петр Алабин, который был в этой делегации, запомнил главное: император вновь удостоил его вниманием и вновь повторил ту же фразу, сказанную накануне: «Будет время – поквитаемся! И с турками, и с англичанами. И еще поглядим, чей будет Царьград».

6

Осень 1871 года выдалась тяжелой для России. А для Самары особенно. Начинался голод. Вот что писал Лев Толстой двумя годами позднее, начиная повествование именно с лета 1871 года. Это был трагический и правдивый очерк: его читала вся русская интеллигенция. Не могла не прочесть!

Он писал именно о Самаре:

«Прожив часть нынешнего лета в деревенской глуши Самарской губернии и будучи свидетелем страшного бедствия, постигшего народ, вследствие трех неурожайных годов, в особенности нынешнего, я считаю своим долгом описать, насколько сумею правдиво, бедственное положение сельского населения здешнего края и вызвать всех русских к поданию помощи пострадавшему народу… 1871 год был в Самарской губернии неурожайный. Богатые крестьяне, делавшие большие посевы, уменьшили посевы, стали только достаточными людьми. Достаточные крестьяне, также уменьшившие посевы, стали только ненуждающимися. Прежде не нуждавшиеся крестьяне стали нуждаться и продали часть скотины. Нуждавшиеся прежде крестьяне вошли в долги, и явились нищие, которых прежде не было. Второй неурожайный год, 1872-й, заставил достаточных крестьян еще уменьшить посев и продать излишнюю скотину, так что цена на лошадей и на рогатый скот упала вдвое. Ненуждавшиеся крестьяне стали продавать уже необходимую скотину и вошли в долги. Прежде нуждавшиеся крестьяне стали бобылями и кормились только заработками и пособием, которое было им выдаваемо. Количество нищих увеличилось. Нынешний, уже не просто неурожайный, но голодный 1873 год должен довести до нужды прежде бывших богатыми крестьян, и до нищеты и голода почти 9/10 всего населения. Едва ли есть в России местность, где бы благосостояние или бедствие народа непосредственнее зависело от урожая или неурожая, как в Самарской губернии…»

Страшный голод был только еще впереди. Но уже осенью 1871 года начался переход бедных слоев населения из губернии в губернию, особенно тех, кого ничто не удерживало на месте. Шли за лучшей жизнью…

Петр Алабин возвращался из далекого пригорода в Самару. Ездил по делам погорельцев, требовалось его личное присутствие. Долгая дорога к коляске да по кривым дорогам. Дай-то бог, чтобы еще и дождями не развезло, а то можно застрять надолго и ждать помощи будет неоткуда. Хоть ночуй в чистом поле! Но дни выдались сухими, и хотя серые облака шли по небу, Петр Владимирович надеялся, что они доберутся до Самары прежде несносных ливней.

Навстречу ему по дороге топал немолодой мужичок в зипуне и шапке. Прихрамывал. Опирался на палку. За спиной была котомка. Они поравнялись. Но вот лицо мужичка, лицо!.. И тут Петр Владимирович почувствовал, как укололо его сердце – больно укололо и горько!

– Стой, Панкрат! – резко сказал он кучеру. – Стой! – Алабин выглянул из коляски. – Иван! – что есть силы крикнул он. – Журавлев! Иван! Ты?!..

И хромающий человек остановился на крик. Оглянулся и стал щуриться на важного барина, который, несмотря на возраст, бойко выпрыгнул из коляски и торопливо пошел к нему. Алабин остановился в двух шагах и все смотрел в печальные глаза человека, когда-то спасшего ему жизнь. Прокопченное лицо его укрывала сеть морщин. И все же рыжие веснушки проглядывали, напоминали о себе!

– Ну, узнаешь?! – Алабин ухватил его за плечи, тряхнул. – Узнаешь, Иван?!

Иван Журавлев стянул шапку – он оказался как лунь седым! И все щурился на барина, пытая свою память. Вдруг лицо мужичка дрогнуло, озарилось вначале догадкой, а потом искренней сияющей радостью.

– Неужто?! – пробормотал тот. – Вот тебе раз!..

– Ну, узнал?!.

– Господин офицер?! – прошептал он. – Бог ты мой праведный!..

– Узнал, – кивнул Алабин.

– Узнал, ваше благородие, – ответил тот и вдруг заплакал.

– Иван, – качая головой, пробормотал Алабин. – Журавлев Иван…

– Он самый, – утирая слезы, закивал бывший солдат. – Он самый, господин офицер, он самый… Раб Божий, слуга государев, ветер полевой Журавлев Иван.

– Куда ж ты?! – спросил Алабин. – Откуда?!.

– Все рассказать – и жизни не хватит, – усмехнулся тот. – Дома кормиться нечем. Совсем нечем. Деньжат не скопил. На Урал иду…

– Вот как?

– Странник я, господин офицер, – печально улыбнулся тот. – Странный я человек, так говорят…

– И что ж ты делал все это время, странный человек? – спросил гласный думы. – Как жил?

– Как жил? О! – покачал тот головой. – Как только ни жил!.. Да все больше криво да бедно.

Он рассказал в двух словах о себе. В Севастополе, во время бомбежки, его ранило осколком в бедро, потом отправили домой. Так и остался хромым. Но поскольку свою службу пронес достойно, то по закону был отпущен на волю. Всем занимался – и землю пахал, и плотничал, и рыбачил. И ждал ее, о которой никогда не переставал думать!

– Как свободу всем дали, так я у Порфирия Пантелеймоновича Стеньку свою и забрал. Ее наш хозяин проиграл ему в карты. А Стенька красавица была, вот он полюбовницей ее и сделал своей. Да ушла она от него, как только смогла. И дочку мне родила. Любочку. А ведь уже не юной была! Домишко я сладил, небольшой, но добрый… А потом, господин офицер, холера пришла. И забрала обеих – и Стеньку, и Любочку. За неделю свернулись, – Иван перекрестился, слезы текли по его коричневым щекам. – И было это всего полгода назад. А теперь иду я под небом, и Господь ведет меня, ваше благородие, своими дорогами. И не сопротивляюсь я более Ему ни в чем. Вот и весь сказ.

Слушая его, Алабин кивал. Ком застрял у него в горле и не отпускал его. И отчего-то ему было стыдно смотреть в глаза этому человеку, которого и знал-то он всего пару часов, не более того. И было это семнадцать лет назад!

– Хочешь, я тебя устрою в Самаре, да хоть дворником устрою в хорошее место, – предложил он. – Я много чего могу. Или при богадельне какой, сторожем, хочешь, Иван?

– Не хочу, – честно признался тот. – Мне идти надобно, чтобы не думать. – Он утер рукавом на ветру подсыхающее лицо. – Надо идти, шагать, ваше благородие, глядеть по сторонам и восхищаться этим миром, Богом данным. Вот что мне надобно!

– Понятно, – кивнул Петр Владимирович. Он и впрямь понял Журавлева, сердцем и умом понял. – Значит, Иван, на Урал?

– Да, ваше благородие, буду серебро добывать. Мне сказали, там его много! А может, и дальше пойду, перевалю через Камень и стану искать Северное море. Или другое какое. Не решил пока еще…

Алабин полез в нагрудный карман, достал кошелек, отлистал несколько купюр, затем вырвал все, что там было, и протянул солдату:

– Возьми это, Иван.

– Да вы что, – даже отшатнулся тот, пряча уставшую коричневую руку за спиной. – Ваше благородие, как же вам не стыдно!

– Говорю – бери!

Губы у старого солдата дрогнули:

– Ваше благородие, не надо…

– Ты вот что, Иван, ты прости меня. Не хочешь брать денег – не надо. Себе не бери. Но будешь проходить мимо какой церкви, купи свечей и закажи панихиду по своей Стеньке. И по Любочке своей. Пусть от меня будет. От нас обоих. Идет?

Глаза старого солдата вновь заблестели, только теперь совсем отчаянно.

– Идет, господин офицер, – дрогнувшим голосом ответил он. – Благодарствую. Все так и сделаю.

Петр Алабин поклонился ему:

– Спасибо тебе за мою жизнь. Прощай, Иван. Прощай.

– И вы прощайте, ваше благородие, и да хранит вас Господь!

Только один раз оглянулся Алабин, когда уже садился в коляску. Иван Журавлев, странный человек, уходил по серой осенней дороге, опираясь на палку. И вдруг остановился, тоже поглядел назад. Поднял свой посох, коротко отсалютовал и пошел дальше.

7

– И что это вы все пишите да пишите, Петр Владимирович? – спросил у гласного думы секретарь Чухонцев, выкладывая на его столе деловые папки. – Вы уж простите, я, бывает, так, одним глазком взгляну и вижу, что к делу нашему рабочему это не касается. Вы меня еще раз простите, глаз у меня такой. Не хочу, а вижу. Таким Господь сотворил… Тем паче, я знаю, что вы еще и писатель…

– Вам скажу, – откидываясь на спинку кресла, улыбнулся Петр Алабин. – Я пишу историю Самары с ее возникновения. Все до мелочей. Ничего не хочу упустить. Этим я занимаюсь всякий раз, когда выдается свободная минутка. И книгу эту я назову «Двадцатипятилетие Самары как губернского города». Полюбил я Самару. Самый мой большой труд и будет о моем новом и теперь уже родном городе.

– Так юбилей только через пять лет случится? – поднял брови Чухонцев.

– Пусть время пройдет. Писать еще есть о чем. Много впереди работы, много. Так-то вот, господин секретарь.

В ноябре три гласных думы: Алабин, Шихобалов и почетный гражданин Журавлев – настояли на том, чтобы ускорить работы по строительству кафедрального собора, не тянуть с работой, дабы не порочить память о недавнем приезде царя-императора и его доверие к самарцам.

– Сам государь и благословил строительство, и дал часть денег на возведение храма, и лично участвовал в закладке фундамента, – говорил Алабин на заседании думы от своего лица и своих единомышленников. – Также предлагаю кирпичи, вложенные императором и царевичами в стену, укрыть бронзой и начертать на ней, кем и когда были вложены эти кирпичи. А для хранения орудий, служивших при вложении кирпичей государем императором и его августейшими сыновьями, соорудить бронзовый ковчег, эскиз которого уже существует. И главное, ковчег этот до окончания строительства нового храма поставить на видном месте в нынешнем кафедральном соборе.

Предложение было принято единогласно.

11 сентября 1872 года, вечером, Петр Алабин и Антон Шихобалов сидели друг против друга в гостиной алабинского дома с окнами на улицу Дворянскую и пили чай с домашней наливкой.

– Вот ты им талдычишь: нужна железная дорога, нужна. И что? – насыпая в широкую крестьянскую ладонь дорогого нюхательного табака, возмутился Антон Шихобалов. – Молчат, плечами жмут. Хлопоты, расходы. Этим всем заниматься надо, ясно: и днем, и ночью. А такой город – и без железной дороги! А будь она, как бы дело пошло! Да хоть бы мое, купеческое! А, Петр, подумай? По Волге все не сплавишь. Вот ты им говоришь, Малыковский говорит, я говорю, три человека, а они пока ни гу-гу. Желание, может, и есть, а духу не хватает!

– Слышал когда-нибудь о Катоне-старшем? – спросил Петр Владимирович.

– Кто таков?

– Древний римлянин, еще до новой эры жил.

– У-у, куда ты загнул! – усмехнулся Шихобалов. – Мы ведь академий не кончали. Ну так и что этот римлянин?

– На каждом заседании Сената он повторял одну и ту же фразу, – отхлебнув чаю, сказал Алабин. – Рим тогда воевал с Карфагеном. Катон-старший говорил, подчас ни к селу ни к городу: «Карфаген должен быть разрушен!»

– И к чему это ты? – он набил ноздрю табаком.

– А к тому, что и вода камень точит. Не зря я вдалбливал им в головы одну и ту же мысль: должна быть железная дорога, должна. Не век Самаре на отшибе стоять! Ты знаешь, что российское правительство приступило к строительству Моршанско-Сызранской железной дороги?

– А-а! – потянул носом Шихобалов, но приостановился. – Краем уха слыхал!

– Буквально завтра на заседании городской думы выступят помимо меня Щеткин, Пензин и, возможно, еще пара человек с Тургеневым во главе. И все станут настаивать на одном и том же.

Антон Шихобалов, захлебнувшись воздухом, раскатисто чихнул.

– Так-так, продолжай, – блаженно пробормотал он.

– Я сумел убедить их, повторяя одно и то же, как старик-Катон. Разложил перед ними карту России и все разъяснил, все по порядку. Нашел ключ к самым недоверчивым. Они прежде считали, что на окраине живут, ан нет. Если наше слово завтра возьмет, тогда каша и заварится. Тогда, Антоша, хлопотать и будем!

На заседании думы 12 сентября было прочитано заявление Алабина, Щеткина и Пензина. Оно так и называлось: «О необходимости ходатайствовать пред высшим правительством, чтобы Моршанско-Сызранская железная дорога, к сооружению которой уже приступили, была направлена на Оренбург не иначе как через Самару».

Выслушав заявление, большинством голосов предложение было принято.

Десятого октября гласные Петр Алабин и Леонид Тургенев выехали в Петербург. А еще через неделю Петр Владимирович Алабин выступал в Министерстве путей сообщения Российской империи.

– Уважаемые господа, – говорил он перед серьезными петербургскими чиновниками, от которых зависело так много, – Самара – город купеческий, в отличие от тех же волжских городов Казани или Саратова, которые являются городами дворянскими, а стало быть, и развиваются как дворянские города: куда медленнее, неторопливее. Самара – город, который растет как на дрожжах, самарские мукомолы торгуют своим товаром со всей Европой и даже Америкой. А все это – доход в казну отечества. Именно поэтому Самаре и необходима помимо важного волжского пути, без которого и жизни бы у нас не было, еще и железнодорожная линия, которая объединит Самару со всей Россией и другими странами. Ведь если не поливать цветок, даже бурно растущий, требующий жизни, и он тогда начнет увядать. Понять это – самое главное! Вкладывая сейчас усилия в процветание Самары, мы печемся обо всем государстве Российском!

И Петр Алабин, и Леонид Тургенев отметили на лицах министерских чиновников заметное оживление и даже одобрение.

– Что думаешь, Леонид? – выходя из министерства, спросил Алабин у товарища по службе. – Проняло их?

– Думаю, что с десяток сердец ты тронул.

– Тут главное – не сердце, а голова. Сердце постучит-постучит горячо и отпустит. Если я достучался до разума, если тронул логику их, вот тогда да: тогда сюда бы еще и сердце в придачу. Все будет!

В этом году Петр Владимирович и Варвара Васильевна Алабины отдали свою старшую двадцатилетнюю дочку Елену замуж за Александра Павловича Лаппу. Он служил товарищем прокурора Самарского окружного суда и был на хорошем счету.

– Ну, теперь уже в спектаклях не поиграешь, – когда выходили из церкви, с доброй усмешкой заметил Алабин. – Теперь домом заниматься будешь, голубушка.

Еще учась в Вятской Мариинской женской гимназии, Елена принимала участие во всех любительских спектаклях и втайне мечтала о карьере большой актрисы. Но кто бы ее отпустил в этот беспокойный и не очень нравственный, по мнению серьезных людей, мир? Она знала наверняка: тому не быть. Но играть не переставала. И когда Алабины приехали в Самару, она с прежним увлечением занималась устройством спектаклей и концертов, но не одного удовольствия ради, а в пользу Самарского общества поощрения высшего образования. В семье так и звали ее: «чудесная актриса».

– Это еще поглядим, папенька, – с улыбкой ответила Елена. – Я же не прикажу душе своей чувствовать иначе? Она не часовой механизм. И тот сломаться может, покрути его в другую сторону. Вот поэтому – и поглядим.

Да, взрослеют его дети, думал Петр Владимирович. Ну что ж, так тому и быть! Старшему, Василию, исполнилось двадцать два года, он только что был произведен в корнеты и определен в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. Вот, приехал в Самару, стал поручителем сестры Елены перед ее мужем. Елене – двадцать, и она уже взрослая замужняя женщина. Ивану – пятнадцать, и он, отец, уже знает, куда отдаст юнца – в Николаевское кавалерийское училище, юнкером будет начинать. Андрею – тринадцать, он учится в Санкт-Петербурге, в Ларинской гимназии. Машеньке – десять лет, Ольге – восемь, Александре – шесть. Варечка только осталась нетленным угольком в сердце, памятью, неизбывной болью. Но, слава богу, Господь щедро одарил его детьми! И каждому из них надо быть хорошим отцом, за всеми уследить, а так это сложно, когда ежедневные заботы грузом ложатся на плечи. Одно радовало Петра Владимировича, что иным такие заботы и впрямь в тягость, сгибаются они под ними в дугу, а вот он тянет и тянет, и получается у него все то, за что он берется. Разве это не радость, разве не счастье?

6 июля 1873 года возвращался из Хивинского похода великий князь Николай Константинович Романов – племянник императора. Решил проехать через Самару. Ему устроили достойную встречу в дворянском собрании. Среди прочих были губернатор, вице-губернатор, предводитель дворянства, гласный думы Петр Алабин. Будучи военным, прошедшим огонь и воды в войнах с Турцией, с мусульманским миром, он с особым вниманием слушал великого князя. А рассказ был интересный! Россия уже покорила два крупнейших среднеазиатских государства – Бухарское и Кокандское. И теперь бельмом в глазу оставалось Хивинское, или Хорезмское, ханство – последний среднеазиатский осколочек Чингизидовой империи! Сколько столетий – и вот дотянулись-таки русские до супостатов! Войско было составлено из четырех отрядов, одновременно выдвинувшихся из Ташкента, Оренбурга, Мангышлака и Красноводска. Полководцем стал туркестанский генерал-губернатор – генерал Константин Петрович Кауфман, тоже участник Восточной войны 1853–1856 гг., но на кавказском фронте. Стычек было много, но в решающей битве противники столкнулись у самой Хивы, бились два дня – 27–28 мая, потом ханские войска капитулировали.

– Был у нас один храбрый офицер, подполковник штаба из Мангышлакского отряда, – с улыбкой говорил великий князь, – подчас совсем без головы, в сражении с казахами, которые перешли на сторону Хивы, получил семь ран пиками и саблями! Семь, господа! И все равно дрался! Да почему «был», он и есть. Отлежался и Хиву брал! Одна половина крепости сдалась, а другая о том ничего не знала. Так вот он с двумя ротами штурмовал Шахабатские ворота, первым влетел внутрь и удерживал позицию! Михаил Скобелев, запомните это имя, еще покажет себя!

Ханство признало над собой протекторат Российской империи. Дело было в том, что два мира – православный и мусульманский – вновь сшиблись лбами, но главная битва была еще только впереди. Это Алабин знал наверняка! Что такое Хивинское ханство? Хоть и крупное по размерам, но так, одряхлевшее среднеазиатское государство с обленившимися властителями, которые занимались грабежом русских караванов и скалили на императора всея Руси зубы. Вот и доскалились. Но был другой мир, куда западнее, и этот мир был силен! И он, Петр Алабин, сражался с этим миром и, увы, проиграл вместе со всей Россией. Этим миром была Турция, Блистательная Порта, и она, несомненно, следила за ненавистным соседом, за тем, как борется Россия за свою территорию, не дает себя в обиду, крепнет и ограждает себя от посягательств явных и неявных врагов. «Будет время – поквитается! – слушая великого князя, вспомнил он слова его дяди императора Александра Второго. – И еще поглядим, чей будет Царьград».

8

Страшное горе пришло внезапно. В Ницце от чахотки умерла Леночка. Елена Петровна Лаппа. Их «чудесная актриса». Она приболела еще тут, в России, и муж повез ее на воды. Там ей стало хуже, ничто не помогало, и она ушла быстро. Это горе сломило Варвару Васильевну, дочки плакали, сам Петр Владимирович не подавал виду, ходил угрюмый и слепой по дому. А утром надо было ехать в думу и решать вопрос о взращивании в губернии кукурузы. Министр государственных имуществ Российской империи лично поручил Петру Алабину принять к этому меры. Предполагалось, что кукуруза поможет избежать массового голода в российских губерниях, который то и дело давал о себе знать. Так он и жил: днем размышлял об урожаях кукурузы, а возвращаясь домой, думал о том, что сейчас через всю Европу едет сюда гроб с его самой жизнерадостной дочкой.

– Похороним ее в Иверском монастыре, – сказал он Варваре Васильевне. – Все деньги, что выиграли в лотерее, на это и потратим. – Недавний крупный выигрыш в лотерею, который они расценили как счастливую случайность, теперь обретал иной смысл. – Церковь построим во имя равноапостольной царицы Елены и святой великомученицы Варвары… Ты согласна?

– Да, батюшка мой, согласна, – ответила его жена и спрятала лицо в платок. – Делай, как нужным считаешь…

Он не мог видеть, как сотрясаются ее плечи, и вышел из комнаты.

Вдовец Александр Павлович Лаппа, совсем потерянный, уставший, привез гроб только в конце апреля. Не думал он, что счастье его – их счастье с Леной! – будет лишь придуманной сказкой. Иллюзией. Насмешкой. «Какова же тщета человеческих желаний! – едва держась, думал в тот день Петр Владимирович. – Ничто мы перед Господом!..»

В девять часов тело почившей Елены Лаппа перенесли в Сретенскую церковь к литургии. После архиерейские и монастырские священники отслужили по усопшей вселенскую панихиду. Затем гроб доставили уже к строящемуся храму во имя равноапостольной царицы Елены и святой великомученицы Варвары. Склеп уже был готов. Туда и опустили гроб. Больше не было их «чудесной актрисы». Только тут он, грозный воин, и позволил себе разрыдаться – тихо и сдавленно, один только раз! Теперь уже Варвара Васильевна, которая и сама была без сил, обняла его…

В мае новый губернатор Самары Федор Дмитриевич Климов уехал по делам службы в Николаевскую губернию и временно назначил на свое место Алабина. С 11 по 15 мая Петр Владимирович исполнял эти серьезные обязанности. И еще с 17 по 28 мая, в эти дни губернатор отправился по делам в Петербург. Он знал, на кого можно оставить целую губернию.

Десятого октября в думу на имя Алабина пришла долгожданная телеграмма от бывшего губернатора Самары, а ныне сенатора Б.П. Обухова. Дело сдвинулось с места, и Самара рассматривается как железнодорожный пункт Сызранско-Оренбургской железной дороги. Теперь должна зайти речь о том, где будет построен мост через Волгу в среднем ее течении. Претендуют разные города, в том числе и самая влиятельная на фоне других – Казань.

– Мне есть что сказать в Сенате, господа, – уверенно сообщил Алабин на совещании в думе. – Нам необходимо заручиться поддержкой губернатора, личным его содействием, поскольку связи уважаемого господина Климова в Петербурге известны всем, и нам чем скорее, тем лучше отправиться в столицу. Я вызываюсь лично переговорить об этом с Федором Дмитриевичем. С вашего, разумеется, позволения.

Губернатор, который оставлял за себя Алабина и доверял ему, согласился ходатайствовать перед правительством о постройке железной дороги в Самаре. И поручился, что добьется приема самарской делегации в Сенате.

Очень скоро делегация выехала в столицу.

В Петербурге, в правительстве, действительный статский советник Петр Алабин сказал между прочим:

– Милостивые государи, взгляните на карту России, – он ткнул указкой в свой город. – Если Петербург – окно в Европу, то Самара – это двери из Европы в Азию. Именно Самара стоит на пересечении всех географических путей Евразии. Взгляните, она практически равноудалена и от городов Центральной России во главе с Москвой, и от Урала с его металлургической промышленностью, и от Каспия с городами Азии, которые являются нашими колониями, и от северных российских городов. Где, как не в Самарской губернии, пролагать через Волгу железнодорожный мост? Перед вами карта России. Судите сами.

Приглядываясь к карте, сенаторы заметно оживились. Петр Алабин смотрел в их глаза, наблюдал за их кивками и с восторгом понимал: он выиграл эту битву.

Уже 10 декабря в Самаре, опираясь на мнение гласного Петра Алабина, дума поручает инженеру Михайловскому приступить к рассмотрению места для станции, заявляя, что «город бы желал, чтобы Самарская станция железной дороги была не за Молоканскими садами, но около новых кладбищ».

Так дело удачно пошло вперед.

А 20 августа 1875 года «Самарский губернский вестник» опубликовал статью гласного Петра Алабина «Первый свисток паровоза в южном Заволжье». У самарской станции Оренбургской железной дороги ставится часовня «В память благополучного исхода бедствий, постигших самарский край от неурожаев 1873 года и предшествовавших лет». Гласный Петр Алабин жертвует на строительство часовни пятьдесят рублей.

В январе следующего года Петр Алабин, будучи знатоком библиотечного дела, занят проектом устава Самарской публичной библиотеки.

Но 1876 год уже входит в свои права. Год великих потрясений на Балканах, год нескончаемых страданий для южнославянских народов, год великих войн и никем не подсчитанных жертв…

Глава четвертая

Самарское знамя

1

«Да турки совсем распоясались, сволочи! – гремели в офицерском собрании Самары ветераны былых войн. – Басурмане, чтоб их! Нехристи! – Большинство были стареющими усачами и походили на котов-драчунов. Тут, выпив шампанского, а то и мадеры или коньяку, могли позволить себе любое крепкое словцо; бродить с бокалом в руке в широко расстегнутом на груди мундире и поносить недругов. – Сколько же мириться мы станем с ними, а? Сколько под английскую дудку плясать будем? Они еще с Крымской в кишках сидят!»

Такие разговоры были частыми, и особенно теперь.

Петр Владимирович давно оставил дружеские попойки, но изредка наведывался к тем, кто еще не остыл и жил битвами прошлых лет. Тут матюгали генералов, проигравших битвы, и не думали о том, кто тебя услышит и что о тебе скажут. Тут был свой мир, и этот мир жил не глупыми житейскими слухами и пересудами, а нервами отзывался на все то, что происходило в государстве. Рана, нанесенная еще в 1856 году, не только не зажила, но и воспалилась за эти годы. Россия, Третий Рим, получившая позорное поражение в Крымскую войну, жила с этой незаживающей раной и болью. Реванша хотелось всем, даже тем осторожным военным, кто молчал и ничего не говорил на эту тему. Всем было ясно – бесславная и недальновидная политика Николая Первого, отца нынешнего императора, и его недееспособных и хвастливых придворных привела государство к таким плачевным результатам. Никто вот уже двадцать лет не мог сказать: «Мы – всем богатырям богатыри! На нас мир держится! Нас более других любит Бог!» Увы. Торговцы-англичане и лукавые французы побили русских на их же территории и действительно заставили плясать под свою дуду. Даже лицам гражданским, но не равнодушным к былой славе своей Родины хотелось уравновесить положение дел!

А подлые османы только подбрасывали поленца в незатухающий костер оскорбленного русского честолюбия, дули на пламя что есть силы! Вконец обнаглев, ощутив слабость «великой России», турки стали по варварски резать болгар и сербов, насиловать женщин и забирать в рабство детей. Кто им поможет? Да никто! Правда, на этот раз англичане не поддерживали их так явно против восточного соседа – России, скорее попустительствовали их варварству, а французы – так и совсем вышли из игры, наголову разбитые пруссаками в 1870 году из-за вечного спора об Эльзасе и Лотарингии. Собиралась новая сила в Европе – вокруг Пруссии, разрозненные германцы вдруг почувствовали себя одной нацией и хотели сближения и нового поворота своей судьбы. А канцлер Бисмарк, презиравший турок, не любивший французов и ненавидевший англичан, возьми и договорись с русским царем Александром Вторым если не дружить, то хотя бы не мешать друг другу на политической арене. И перед этой новой силой – славян и германцев – англичанам пришлось отступить по одному, но главному пункту Парижского мирного договора: в 1871 году к России вернулось право иметь флот на Черном море, а это значило многое! И все же турки преступно расслабились и никак не желали учитывать перетасовку и смену сил на политической арене Европы. Оттого-то и бесчинствовали они на Балканах, считая их безраздельно своими.

Османское феодальное правительство крепко залезло в долги и обложило своих подданных безбожными налогами. Основной груз этих поборов лег на плечи болгар, сербов и других славянских народов Балкан. Подобная политика привела к тому, что летом 1875 года в Боснии и Герцеговине вспыхнули антитурецкие восстания. Небольшое снижение налогов не помогло делу, и стихийные бунты вылились в Апрельское восстание 1876 года в Болгарии. Этого турки простить не смогли и наняли жестоких и беспощадных карателей – башибузуков, которым давали оружие и развязывали руки. Добычу они должны были получать сами – награбленным товаром, людьми, обращенными в рабство, всем, что возьмет рука. Для башибузуков, исповедующих ислам и никому не подчинявшихся, христиане не были даже людьми – они их расценивали как скот. Мужчин убивали, женщин насиловали, брали в рабство или продавали, детей всех возрастов сбывали на первых встречных восточных рынках или вырезали. Просвещенная Европа, едва до нее дошли слухи о подобных зверствах, возмутилась против такого немыслимого варварства. После выступлений «Дейли Ньюс» с гневными статьями Чарльза Дарвина, Оскара Уайльда, Виктора Гюго и Джузеппе Гарибальди поднялась целая волна возмущения. Гюго, в частности, писал: «Необходимо привлечь внимание европейских правительств к одному факту, одному совершенно небольшому факту, который правительства даже не замечают… Подвергнут истреблению целый народ. Где? В Европе… Будет ли положен конец мучению этого маленького героического народа?» Так он писал о болгарах. Россия дрожала от негодования. Но скрежет ее зубов не коснулся слуха еще сильной Порты, турки не чуяли будущей беды. Первыми не стерпели дикости Сербия и Черногория – в июне 1876 года они объявили туркам войну, но баталия, в которую они ввязались, оказалась им не по плечам. Балканские славяне терпели поражение за поражением. Попытка Александра Второго дипломатическим путем пресечь тиранию османов и установить на Балканах мир не встретила поддержки Англии и Австрии – им этот конфликт был только на руку.

– Сколько еще будем терпеть это безбожие, ваше величество, Александр Николаевич? – спрашивал великий князь Николай Николаевич Романов у старшего брата в коридоре Зимнего дворца. – Да ответь же ты мне, бог ты мой, ответь, Сашка!

Младший хоть сейчас готов был устремиться в бой! Но царь отвечал:

– Еще немного подождем, Николя, еще немного.

– В Крыму, если помнишь, тоже много ждали – и дождались!

Это была больная мозоль – для всех Романовых!

В тот день тридцативосьмилетний Александр Николаевич подошел к зеркалу и долго смотрел на свое отражение. Он угадывал в своем лице семейные черты. Так много отцовского было в нем! Упрямого, даже высокомерного. Но только не надменного – другим он, Александр Николаевич, был человеком. Вот где-то прочитывалась и резкая черточка Фридерики Шарлотты Вильгельмины, принцессы Прусской – материнская кровь! А где-то и мягкая линия – деда, Александра Первого.

Отец его, Николай Павлович, говорил ему, еще юноше: «Хочу взять себе все неприятное и все тяжелое, только бы передать тебе Россию устроенную, счастливую и спокойную! Как я мечтаю об этом, милый мой друг!» Но вышло-то по-другому! И уже умирая от воспаления легких, прощаясь, он притянул его к себе и со слезами на глазах хрипло прошептал: «Помню, все помню, что говорил тебе, милый мой Сашенька! Прости, что не вышло! Много трудов и забот оставляю тебе, и велика оттого моя скорбь!..»

Он смотрел и смотрел в зеркало, не замечая того, как сзади, на фоне окон Зимнего, семенят в отражении вельможи, боясь побеспокоить своего государя. Все вглядывался и думал: вот бы еще и от Петра Первого унаследовать черты – и лица, и сердца, и ума, пусть и с бешенством напополам!

Как ему было страшно ввергать свою страну в новую кровавую бойню! Живо было воспоминание о трагической Крымской войне, унесшей полтораста тысяч, а то и более русских солдат, поколебавшей веру своих граждан в русский престол, подкосившей экономику, на полтора десятилетия вперед обесценившей рубль аж вдвое и напрочь разрушившей миф о величии России и ее месте на международной арене! И ведь это ему, Александру Второму, пришлось заканчивать Крымскую кампанию, потому что батюшка его, войну развязавший, скончался не от одной простуды только, но еще от горя и стыда. В «медленный» яд, который якобы принял его отец, о чем твердили злые языки, Александр никогда не верил. Отвергал эту мысль всегда! И все же ему – сыну, а не отцу, пришлось выглядеть побитым псом перед всей Европой, принимая унизительные требования союзников, и особо лопающихся от гордости и бессовестной наглости турок, победивших на ровном месте.

И вот теперь – новая война? С тем же противником? Как ему было не опасаться таких перспектив? Не бояться новых унизительных поражений? Ведь суворовы, румянцевы и кутузовы пока не родились на этой земле! Но ему ли было не знать, что уже сотни русских дворян переправлялись через границу и вступали в сербские и болгарские отряды, воюющие против турок. Один генерал Черняев, этот непослушный и несносный герой Крыма, чего стоил! Возглавил всю сербскую армию, подумать только! Так как же быть ему, императору всея Руси? Тому, на ком держался весь восточный христианский мир, главе Третьего Рима? Как быть ему?!

Ждать? Терпеть? Мучиться?..

А с другой стороны ждать и терпеть было еще труднее, да что там – более почти что невозможно… Ведь это не менее унизительно: смотреть, как свора бандитов-головорезов, именуемых башибузуками, набранных из боснийских мусульман и черкесов, ходит рядом с твоей границей и вырезает мирных жителей, братьев по вере христовой. Так что надо было еще поглядеть, что страшнее: возможные поражения на полях битв или вынужденное молчание. На него, императора, в эти дни, недели и месяцы смотрела вся его великая страна! И Европа тоже смотрела! Русские давно уже готовы были помочь сербам, болгарам и другим балканским славянам.

Только брось клич!..

5 июля 1876 года на заседании думы гласный Петр Владимирович Алабин был особенно принципиален и краток. Дело требовало того.

– Господа, – вставая к трибуне, твердо начал он, – милостивые государи, коллеги. В русском обществе все сильнее высказывается сердечная потребность не оставаться равнодушными зрителями к происходящей ныне на Балканском полуострове борьбе славян с турками. Наше общество, все лучшие его представители просят оказать всякую возможную помощь страждущим братьям нашим по кресту и крови доставкой денег и медицинских материалов для вспомоществования больным и раненым. Наш долг – исполнить эту просьбу, нашу святую обязанность цивилизованных людей и православных христиан. Прошу со всей серьезностью принять мое заявление, и более того: нынче же образовать комитет по изысканию наилучших средств для помощи больным и раненым на театре идущей войны, а также их семействам, которые лишились на время или уже навсегда своих кормильцев.

– Именно! – вставая, с места воскликнул гласный Леонид Тургенев. – Именно так! Уж если сами не идем крестовым походом на басурман, а стоило бы вдохновиться да сбросить оковы житейские, так хотя бы деньгами, хлебом и бинтами помочь должны!

– Обязаны! – потянулся за ним Сергей Аржанов. – Под каждым словом подпишусь!

Дума одобрительно загудела. Все переглядывались, с радостью находя воодушевление на лицах товарищей.

– Петр Владимирович, поддерживаем! – также вставая, громко зааплодировал гласный Евгений Кожевников. – И душой, и сердцем, и разумом!

– И кошельком! – вставая, прогудел купец Антон Шихобалов. – Я так от себя палатку санитарную со всем, чем надобно, обещаю! Две палатки! – он выставил два пальца правой руки вперед. – Две!

Уже в ближайший час был создан комитет из гласных думы, куда первым вошел Петр Алабин.

Общество откликнулось быстро. Турок ненавидели. Даже те, кто плохо представлял, кто это такие. Под турками подразумевали всех извечных мучителей христиан в разных уголках Европы. И в сущности это было верно: мечта о свободе истинной веры для любого христианина была священна. И ненавистна одна только мысль, что есть еще гонители Христа, осквернители святынь, истязатели и насильники-иноверцы. И, конечно же, другая мысль – о том, что однажды может быть освобожден Константинополь, Царьград, самый святой город для всех православных христиан Земли, была сама по себе священна и лелеема уже десятками поколений.

И уже через две недели гласный городской думы Петр Алабин через «Самарскую газету» оповещал горожан о принятых им пожертвованиях в пользу больных и раненых в освободительной Балканской войне.

– О чем думаешь, Петруша? – в тот же день за обедом спросила у мужа Варвара. – Чем недоволен?

– Мало этого для Самары, – покачал он головой. – Кто на войне не был, пороха не нюхал, смерти не видел, тому кажется, что пошли пару башмаков и портков за тысячу верст, и уже хорошо. Ан нет! Наши чиновники управления госимуществами тридцать четыре рубля перевели, Александр Хардин два граненых аметиста для серег или запонок отсылает в пользу братьев славян. Товар, ничего не скажешь. Взвод можно вооружить на эти деньги! Даже наша Машенька подушечку для булавок в Болгарию и Сербию направила, – отпивая чай, улыбнулся он, – это тоже хорошо! Душевно. Но и этого маловато! Конечно, башмаки с портками никогда не помешают, да и подушечку, а она дорогая, серебром вышита, продать можно и на нее лишний пистолет с Крымской войны прикупить, а то и с кинжалом. Но все равно мало, Варварушка, мало! Эта война не просто за пятачок земли. Через Балканы не веками – тысячелетиями идут народы, встречаются там и терзают друг друга. Не отыщешь в Европе места более измученного войнами! Здесь – другое. Это война за будущее! Останется эта часть священной когда-то земли под игом турецким, как было уже более четырех веков, и будут на ней все так же уничтожать христиан, как и в дремучем Средневековье, сотнями тысяч уничтожать, или все переменится! – Петр Владимирович встал и принялся ходить по просторной столовой. – Понимаешь?! – обернулся он. – Раз и навсегда переменится! Россия сейчас все должна сделать для того, чтобы помочь сербам и болгарам. Каждый русский должен! И мы, самарцы, никак не можем отстать в этом святом деле! Мы – первыми должны быть!

Так же, как и Петр Алабин, думали многие. Среди офицеров-отставников, с которыми общался Петр Владимирович в офицерском собрании, он часто слышал такие реплики: «Да хоть сейчас отточил бы саблю, поднял был знамя с крестом, сел на коня и двинул бы на восток!» Так говорил пехотный капитан в отставке Илья Крупин. Или: «Засиделся я в свой провинции, в болотце своем замечательном, а ведь как стрелял! Как бог стрелял! Так Марс палил бы по туркам в Крымскую, окажись он там со штуцером! И резал бы я их на зависть любому вашему башибузуку!» А это уже был подполковник Антон Гриневский, бравый усач и гуляка. «Неужто свою армию не соберем? – вопрошал майор в отставке Евгений Бутурлин, жилистый и злой. – У Самары славное прошлое – казаки да стрельцы корень ей дали! И степняки, которые тоже умели драться и охочи были до вражьей крови! Я бы не только до турок, но и до жадных английских трепачей из Парламента добрался бы, Бог бы только дал!»

И среди простых людей было немало тех, кто воевал раньше, и воевал много, а мирная жизнь не сложилась. Кто овдовел, а кто и бобылем остался. И вот теперь ветераны не прочь были бы ввязаться в баталию. Да еще такую, о какой со всей смелостью можно сказать: «Так хочет Бог!» Ведь именно с таким кличем шли первые крестоносцы в Иерусалим – освобождать Гроб Господень! Да и новый русский царь вроде бы смотрел лишь на Балканы – на Болгарию и Сербию, но на самом деле взгляд его тянулся дальше – на Константинополь. Как и у всех его предшественников. Такую мечту воплотить в жизнь! Мечту не века, а тысячелетия! Только Парижский мирный договор от 1856 года и мешал посмотреть открыто и смело – перед всем миром – на самую южную точку Европы, которая должна была принадлежать христианскому миру.

И вот 8 сентября в кабинет Алабина принесли телеграмму из столицы.

– Срочное донесение, Петр Владимирович! – отрапортовал секретарь. – Лично в руки!

Алабин принял телеграмму, откинулся на спинку кресла. И вот что он прочитал: «Действительному члену Петербургского отдела славянского благотворительного комитета П.В. Алабину от генерала-майора М.Г. Черняева. Петр Владимирович! Желательно прислать добровольцев, теплой одежды, длинных сапог. Делиград, Черняев».

Вот это уже был разговор! И кто просил – легендарный Михаил Григорьевич Черняев! Тот самый, с которым он оборонял Севастополь! «Да-а, – улыбался в густые седые усы Петр Алабин, – сам он вряд ли бы смог прожить такую жизнь! Не было того азарта истинного бойца, конкистадора, драчуна, который просто не мог жить без грохота пушек и ружейной пальбы, победоносных криков и предсмертных стонов. О Черняеве ходили слухи по всей русской армии! Герой Малахова кургана, «Ташкентский Лев», как его прозвали в 1865 году за войну в Средней Азии, он стал еще и «архистратигом славянской рати» на Балканах. Уже генералом, непослушным и не терпящим давления сверху, Михаил Черняев не смог смириться с тем варварством, которое учиняли турки на славянских землях. Он сказал всем, что пойдет воевать турок – и поступил именно так. Его не выпускали за границу. Он навлек на себя гнев императора. Черняев со скандалом вышел в отставку. Его пытались изловить едва ли не как преступника, полиция выслеживала его по вокзалам! Но он, загримировавшись, получив паспорт на другое имя, пересек-таки границу Российской империи и оказался на Балканах, где возглавил народную сербскую армию. Но столкнулся с еще более невиданным неповиновением чем то, которое выказывал сам по отношению к штабным генералам. Непослушных и бесстрашных в бою гайдуков турки боялись пуще огня, потому что те не брали их в плен. Это было хорошо. Но гайдуки, не знавшие авторитетов, могли после битвы, не предупредив командующего, разойтись по домам и отдохнуть, а через пару-тройку дней собраться вновь. Наказывать их было бессмысленно и бесперспективно. Они могли и сами наказать кого угодно. Приходилось мириться кадровому русскому офицеру с такими вот бравыми солдатами. Несмотря на все ослушания царь-император простил Черняева за его выходки. Генерал сражался там, где хотел сражаться и сам Александр Второй. Втайне император уважал Черняева за непреклонность и отвагу. Сербскую армию, в основном составе плохо вооруженную и экипированную, турки то и дело теснили, били по частям. А ведь вооружению турок можно было позавидовать – их в полной мере снабжали англичане и французы, сами при этом оставаясь в тени. «Эх, если бы наш царь-батюшка также бы расщедрился и снабдил бы сербов винтовочками, вот началась бы потеха! – говаривал Михаил Георгиевич. – Вот бы мы тогда поохотились на турков! Как зайчиков перебили бы!» И он знал, что говорил. В народной сербской армии было вооружение едва ли не Наполеоновских войн. И подчас целые роты вооружались только саблями и пиками, не имея даже пистолетов. Надеяться оставалось лишь на захваченные в бою английские и французские штуцера. Вот она – лучшая награда!

О подвигах Михаила Георгиевича Черняева хорошо был осведомлен и Петр Владимирович Алабин. И вот теперь «непослушный генерал», памятуя о старой дружбе, сам обращался к нему за помощью.

Зная, какие настроения бродят в городе, как многие самарцы хотят помочь сербам, Петр Владимирович решил однозначно: эту телеграмму он прочтет в ближайшие дни на заседании соединенной комиссии присутствующих в Самаре членов Московского и Петербургского славянских комитетов. В этот комитет Алабина рекомендовал еще Григорий Аксаков будучи губернатором Самары.

Так Алабин и сделал.

– Россия сердцем болеет за сербов, но пока в силу разных причин не может помочь своим братьям, – сказал он на заседании. – Я знаю, все может измениться в одночасье. А пока, милостивые государи, уверен, мы должны поддержать генерала Михаила Черняева – и молитвой, и материальным вспомоществованием. Этим мы и внесем свою лепту в войну сербов против турок.

Комиссия решила искать средства на отправку в Сербию волонтеров и закупить для добровольцев, уезжающих в Делиград, походной одежды, в том числе тысячу башлыков из верблюжьего сукна.

А в начале октября в отцовский кабинет вошел девятнадцатилетний Иван. Он только что вернулся откуда-то. Был в новом мундире и при эполетах, при сабле, точно прямо сейчас на войну собирался.

Петр Владимирович сидел за столом и писал.

– Откуда такой красивый? – мельком поглядев на сына, продолжал писать он.

– От портного, – ответил тот.

– К параду готовишься? – не поднимая глаз, вновь спросил Алабин.

– Я в Сербию уезжаю, отец, – коротко сказал его сын.

Подняв голову, на этот раз Петр Владимирович пристально поглядел на сына. Средний был самым решительным, непримиримым, унаследовав характер и от отца, и от матери, и в первую очередь их волю. В 1874 году он вступил юнкером в Николаевское кавалерийское училище. Педагоги жаловались на его бесшабашность, когда тот садился с седло – точно он был черкесом каким-то, горцем, сорвиголовой, а не русским офицером. Мог и под конем на скаку перебраться, и стоя в седле прокатиться! Часто вел себя вызывающе, спорил и огрызался, отстаивая свою точку зрения. Совсем недавно закончив училище, Иван был произведен в корнеты лейб-гвардии Конного полка.

– А как же полк?

– Я уволился.

– Вот оно что… А твои старшие офицеры?

– Двое из них едут туда же.

– Ясно, – кивнул отец. – Тебя ведь разве что клеткой можно остановить? – спросил Петр Владимирович. Он улыбнулся. – Точно, Ваня?

– Перегрызу, – усмехнулся молодой человек.

– Только тебе этот мундир в Сербии не пригодится, – Алабин откинулся на высокую спинку стула. – Мы покуда с Турцией не воюем. Надевай старый – все равно в горах трепать. Только помни: нам без нашего царя там делать нечего. В Сербию армия должна идти регулярная, под образами.

– Я твоего благословения жду, – ровно сказал Иван. – Дашь?

– Поступай, как сердце велит, – сказал его отец. Перекрестил. – С богом, Ваня, с богом.

2

Зимой в Самару стали приходить похоронки. Варвара Васильевна трепетала, когда заговаривали об убитых. Шесть тысяч русских добровольцев, офицеров и солдат участвовали в освободительной войне сербов и черногорцев с турками.

Одним из них был ее Ванечка.

Четвертого января нового, 1877 года в зале самарского благородного собрания прошел детский вечер и базар в пользу семейств самарских добровольцев, погибших в Сербии. Организацией продажи вещей занимались Варвара и Мария Алабины.

– Двести двадцать рублей выручили, – дома сказала ему Маша. – Сколько ружей можно купить на эти деньги?

– Взвод, думаю, вооружить можно, – улыбнулся в усы Петр Владимирович. – Сами будете покупать, Мария Петровна, или нам, ветеранам, это дело доверите?

– Могу и сама, – бойко ответила кареглазая Мария.

Она была самой темненькой изо всех дочерей, самой норовистой, во всем похожей на отца.

Варвара Васильевна, стоявшая в дверях, улыбнулась:

– Пусть лучше военные покупают, Машенька, доверься им. А то тебе, девушке, еще чего-нибудь не то продадут…

– Вот-вот, – кивнул Петр Владимирович. – Ружьишек охотничьих, к примеру. – Он переглянулся с женой, тоже улыбнулся. Развернул газету. – Хотя и охотничьи ружья там сейчас бы тоже не помешали! Командир сербской армии генерал Черняев и за них бы нам поклонился. Другое не пойму, – уже иным тоном, не поднимая на жену и дочь разом потемневших глаз, заговорил он. – Сколько же Михаила Григорьевича можно еще мытарить? – Встряхнул газету. – Туда ведь эшелоны должны с оружием идти! – Петр Владимирович посмотрел-таки на жену – она хорошо знала его настроения. – Сколько можно дипломатией с волками заниматься? Они ведь только и ждут, когда ты руку подставишь или горло откроешь. Так ведь уже было, и не раз! – Он покачал головой. – Не разумею!

– Ладно, не кипятись, – подойдя к нему, села рядом жена. Потянула его руку от газеты, взяла в свою. – Будем надеяться, его императорское величество знает, что делает.

– Будем, Варварушка, будем, – глубже откидываясь на спинку дивана, вздохнул Алабин. – Надеждой жив человек…

А из Сербии вести приходили одна хуже другой. Говорили, что армия генерала Черняева терпит одно поражение за другим, а потом и того хуже, что это уже и не армия вовсе, а разрозненные отряды гайдуков-партизан, которые треплют турецкие части, за что те платят сторицей, вырезая мирное население. Сербская армия не справлялась с теми задачами, которые ставила перед собой, да и не могла справиться. А кадровых русских офицеров было слишком мало в ее рядах, чтобы войну сделать войной, а не хаотичными партизанскими вылазками.

Многие русские офицеры, надеявшиеся на скорую и торжественную победу, хлебнув лиха, возвращались домой, понимая всю профессиональную несостоятельность сербской народной армии.

В конце зимы вернулся домой Иван Петрович Алабин – разом повзрослевший, сухой лицом, без прежнего румянца, с глазами, блестевшими лихорадочно и устало. Дома устроили пир. Девчонки тянули молодого офицера за рукава, тащили его танцевать.

– Полил турецкой кровушки? – спросил Ивана отец.

– Полил, – кивнул тот.

– Напился славы?

– Вдоволь, – вновь кивнул тот.

– И каково?

– Сыт, – улыбнулся двадцатилетний возмужавший сын. – Теперь слово за царем-батюшкой. Ты был прав, отец: нам одним без него на Балканах делать нечего. Подождем. Турки лютуют – так долго продолжаться не может.

В эти дни выжидал и надеялся на лучшее и царь Александр Второй. Еще в октябре прошлого года Россия выдвинула Порте ультиматум, в котором требовала двухмесячного перемирия в войне с Сербией. К тому времени сербская армия была в плачевном состоянии, славянские селения оставались под ударом днем и ночью, и башибузуки свирепствовали безнаказанно и особо жестоко. А 20 октября Александр Второй выступил в Кремле перед сановниками с намерением отстаивать свою точку зрения любыми путем и дал приказ мобилизовать двадцать дивизий. Турция приняла ультиматум, война приостановилась. Одиннадцатого декабря в Константинополе состоялась конференция, на которой Россия предложила дать автономию Болгарии, Боснии и Герцеговине. Но уже 23 декабря Порта внезапно приняла на манер западных держав первую Конституцию, в которой заявляла о равенстве вероисповеданий на ее территории. На первый взгляд, всем показалось, что это прорыв. Но тут же Порта заявила, что в связи с принятой Конституцией она не принимает решений Константинопольской конференции, и балканские славяне остаются, как и были, ее подданными, а между строк читалось – бесправными холопами. Константинопольская конференция завершилась 20 января нового, 1877 года полным провалом для российской дипломатии. От турков в конечном итоге не получили ничего. Заявление русского посла, графа Игнатьева, что Порте придется отвечать, если она предпримет военные шаги против Сербии и Черногории, не возымело никакого действия. В «Московских ведомостях», невзирая на лица, так и написали в те дни: «Это – полное фиаско, которого можно было ожидать с самого начала!».

– Каковы подлецы, – с нервным смехом говорил князь Николай Николаевич Романов с глазу на глаз своему венценосному брату Александру в Зимнем дворце. – А ты хотел с ними, басурманами, кашу варить! Сладкая вышла каша?

– Не забывайся, Николя, – строго и на нервах отвечал ему старший брат. – Император – я.

– А что ты на меня сердишься, Алекс? – пожимал плечами кадровый военный, уже генерал. – Да их в морду без предисловий надо было бить! По носу-таки! – Он сжал крупный кулак, привычный к палашу. – В рыло их турецкое, в их поганое рыло!

Николая Николаевича с детства готовили к военной и полководческой карьере. С рождения он был приписан к лейб-гвардии Саперного батальона и уже восьмилетним мальчиком в офицерском мундире вышагивал рядом с матерыми офицерами и солдатами по плацу Зимнего. В Крымскую войну был награжден Святым Георгием 4-й степени, был с братом Александром при Инкермане, сам командовал всеми инженерными работами по укреплению Севастополя на северной его стороне. Для Николая Романова, ненавидевшего хитрости дипломатии, война была не шуткой!

Он был одним из тех крупных и влиятельных офицеров России, кто продавливал идею войны с Турцией, желая добиться реванша за бесславную Крымскую кампанию, которая тяжелейшим грузом лежала и на его сердце. Теперь, в полные сорок пять лет, он прекрасно понимал, каким бездарным было командование в той войне, когда он молодым офицером гарцевал на белом жеребце, вдыхая пушечную гарь, тянувшуюся с полей Инкермана, и безумно нравился самому себе! Именно ему теперь хотелось перекроить историю, вернуть России былую гордость! И он чувствовал в себе эти силы!

– Вот что, друг мой Николя, – сказал ему брат Александр, – я давно вижу, как ты бесишься. Но помни, если война начнется, тебя командовать и отправлю. И погляжу тогда, так ли ты хорош в деле, как и на словах. – Император покачал пальцем перед носом младшего брата. – Помни об этом!

– Да хоть сейчас, ваше величество, – вспыхнув, довольный, ответил Николай Николаевич. – Хоть сию минуту!

В феврале 1877 года Россия договорилась-таки со своим давним врагом по Крыму – Великобританией. Самовольные действия турок перестали устраивать всех. «Наконец, сейчас не времена Мехмеда Второго, пора бы и прислушаться к цивилизованному миру!» – остроумно и тонко заметил премьер-министр Великобритании Бенджамин Дизраэли. В составлении Лондонского протокола, где заметно урезались права Турции, участвовали пять европейских держав, втайне и явно ненавидевшие друг друга, но каким-то невероятным образом решившие сложить эту политическую мозаику вместе. «Великими державами», как они назвали себя на этом форуме и каковыми являлись на самом деле, были Россия, Великобритания, Франция, Германия и Австро-Венгрия. Россия до последнего не хотела этой войны, такова была политика Александра Второго, боялась ее и Франция. Побитая пруссаками в 1870 году, ненужная Англии, с которой ее лишь случайно во время Крыма свела судьба, она трепетала перед нарастающей мощью Германии и лишь в России, с которой прежде так часто жила в мире, видела своего возможного спасителя. Зато очень желал русско-турецкой войны Бисмарк, железный канцлер новой объединенной вокруг Пруссии Германии. Он знал, вступи Россия в войну с Турцией, Франция останется практически без защиты! Англия также хотела столкнуть лбами Россию и зарвавшуюся Порту – ее лозунг был известен: «Разделяй и властвуй!».

Лондонской протокол был подписан пятью великими державами 31 марта 1877 года, а уже 12 марта Порта откликнулась на этот документ. Отклонив все пункты протокола, Турция заявила буквально, что сей документ является «противным достоинству турецкого государства».

– Когда боги хотят наказать кого-то, они лишают того разума, – узнав о реакции Порты, сказал в тот день Бисмарк. – Возблагодарим за это решение судьбу, благоволящую к германцам!

Это решение Порты означало то, что она готова вступить в войну с Россией без поддержки Англии и Австро-Венгрии, которые примут выжидательную позицию. И Германии, и Франции было плевать на Турцию, им надо было разобраться друг с другом. Чего Турция никак не желала понимать, так это собственную техническую отсталость, ведь она до времени питалась жирными подачками англичан и французов, совсем не модернизируя свою промышленность, и никак не учитывала те стратегически важные реформы, которые произошли в России – и в промышленности, и в военном деле, и обществе в целом.

22 марта Россия официально объявила войну Турции, и четыре державы поддержали ее в этом решении. В Кишиневе прошел военный парад, епископ Кишиневский и Хотинский Павел прочел манифест Александра Второго и провел торжественный молебен за победу русских и поражение ее врагов.

Русские дивизии, мобилизованные заранее, готовы были отправиться на Балканы.

Для всех государств, подписавших Лондонской протокол, Балканская война являлась только политикой. Холодной и расчетливой. Решением корыстных вопросов. И только для русского народа, воистину переживавшего за славян-единоверцев, это была война народная.

Война зла с добром, света с тьмой.

Та война, которую ждали и которой избежать было нельзя. Как нельзя предавать самого себя. В воздухе уже носилась древняя фраза: «Так хочет Бог!»

3

Тем временем в Самаре дела гласного городской думы Петра Алабина шли своим чередом. В феврале он выступал за поставку осветительных материалов для самарских тюрем и воинских заведений. Посоветовал на заседании думы повесить портрет ярославского купца 1-й гильдии Константинова в богадельне, построенной на его средства и переданной в ведение города.

– Пусть будет памятник для потомства, – резюмировал свою речь Петр Владимирович. – Другой купец увидит – завидно станет, и тоже решит сделать пожертвования своему городу. Чтобы и его помнили. Разве плохо?

В том же месяце обсуждал с другими членами думы постройку в Струковском саду вокзала и буфета при нем.

А 28 февраля управляющий палатой государственных имуществ Самарской губернии Петр Алабин подал в отставку.

– Да как же это? – спросил его в коридорах думы другой гласный и его товарищ – купец-миллионщик Антон Шихобалов. – Ты что же, Петруша, надумал?

– А ты догадайся, – улыбнулся тот.

– Не получится – ты умнее меня, – ответил купец.

– Зато ты – хитрее, – снова улыбнулся Алабин. – Покумекай, Антон Николаевич.

Шихобалов пригладил лопатообразную бороду.

– Все равно не потяну.

– Нельзя же сразу с места в карьер, – глядя тому в глаза, сказал Петр Владимирович. – Надо успеть дела другому сдать, в курс дела ввести. Чтобы человек с понятием за работу взялся. А потом уже и в дорогу собираться. Неужто не понял? Где у меня Иван был, а теперь Василий воюет? А я все тяну, решаюсь. Я в Болгарию уезжаю, Антоша. Скоро, скоро все решится!

– Вон оно как! – вскинул бороду самарский купец. – Ну так конечно – ты ж вояка у нас!

Шихобалов снисходительно покачал головой. Ему, торговому человеку, и в голову бы такое не пришло: на войну отправиться!

– Скоро все решится! – повторил Алабин. – В Стамбуле, в Петербурге, в Лондоне. Чувствую так, а чутье меня никогда еще не подводило!

Еще месяц Петр Алабин участвовал в заседаниях думы. А 17 апреля Самарская городская дума собралась на экстренное заседание в связи с началом войны России против Турции.

Инициатором этого заседания стал Петр Алабин…

За час до собрания он стоял у окна своего небольшого кабинета в Самарской думе и смотрел на Волгу. Он размышлял о тех сражениях, которые уже шли на Балканах. Алабин знал: это была его война. Как и любая война, которую вела с многочисленными и неутомимыми врагами Россия. И две из трех он прошел с чистым сердцем, холодной головой и надеждой в справедливость Божью. Он был верным слугой царю и своему Отечеству, не мог и не желал оставаться в стороне от бед и тревог Родины. Даже став давно человеком гражданским, крупным чиновником, который легко смог бы избежать грома пушек и ружейной пальбы, картин окровавленных полей и вида смерти тысяч соотечественников, его вела иная – военная судьба. Того человека, на которого только и могла опереться великая страна, государство, его народ.

На аристократа, защитника Отечества, христианина…

А шел ему уже пятьдесят второй год. Да, виски его побила седина. Но, широкоплечий, мощный, он еще был полон сил. Разве что подвижности стало поменьше – былые годы, когда он с саблей в руках на боевом коне летал по полям Европы, остались за спиной. Работа администратором меняет человека. И странно было бы, случись по-иному. К тому же военный журналист, писатель, историк, теперь он и свободное время проводил за столом, вооружившись пером, бумагой и увесистой чернильницей. Но огонь в сердце, который познал каждый воин, оказавшийся на поле битвы, не выгорает до самой смерти. Он так и остается в сердце солдата – терпеливо тлеть и ждать своего часа.

Только подуй – вспыхнет вновь!

Может быть, и не захотел бы Петр Владимирович Алабин возвращаться к былому, но ветер перемен сам ранил его… В темно-зеленом мундире он стоял у окна и смотрел на серую Волгу. Там, над голыми верхушками деревьев Струковского сада, тянулись редкие баржи, и одинокий сероватый пароходик все неистово пенил и пенил ершистым колесом тяжелую воду, медленно двигаясь против течения вверх по великой реке. За спиной Алабина, на столе, обитом зеленым сукном, лежали газеты – столичные и самарские. На передовицах все они пестрили одними и теми же заголовками: Россия и Турция – война не на жизнь, а насмерть.

Вот она – тревога и боль времени, его страдание…

Этого ждали давно – две непримиримые страны, два непримиримых мира столкнулись наконец-то в кровавой и беспощадной схватке. С той лишь разницей, что на стороне одной из них обязательно должен был стоять Бог.

Так на какой же?

Недавно в петербургской прессе как писатель и ветеран трех войн, как защитник Севастополя, гласный Самарской думы Петр Алабин выступил со статьей на волновавшую всех граждан Российской империи тему:

«Уже несколько веков, – писал Алабин, – завоевав территории южных славян, турки-османы вырезали славянское население, живущее на Балканах. Христиане не имели даже права голоса в Османской империи. В апреле 1876 года в Болгарии разгорелось восстание против турок. Султан Осман-паша призвал к избиению болгар нерегулярную армию башибузуков – этим извергам не платили жалованья, их только вооружали, давали коней и направляли на территорию противника. Сами турки, заматеревшие от хорошей и спокойной жизни в восточных садиках у фонтанов, побаивались такой неуправляемой армии! Башибузуки лавиной обрушились на Болгарию. Они вырезали мужское население городов и сел, насиловали славянских женщин-христианок, отнимали имущество, уводили девушек и детей в плен, где продавали на рабовладельческих рынках. Это и был их военный заработок! В течение нескольких месяцев погибло 30 тысяч болгар! Но и Англия, и Франция, в лице своих политиков, остались глухи к общественному мнению. Туркофильская политика, проводимая ими вот уже несколько десятилетий и направленная против европейского Востока, а именно против России, поразила всех своим цинизмом. Нельзя было найти управы на Оттоманскую империю, презиравшую и люто ненавидевшую православный мир. Порта чувствовала свою безнаказанность и продолжала преступления против славян. В том же 1876 году Сербия и Черногория объявили Турции войну, но справиться с нею им было не по силам. Одно сражение за другим проигрывалось южными славянами. Казалось, трагедия только набирает свои обороты.

Турки шли победителями по европейским полям войны…

Все было так, пока в войну не вмешалась Россия. Пока эта война, вспыхнувшая между слабыми Сербией с Черногорией и сильной и агрессивной Турцией, не стала своей войной для великой России – ее долгожданным крестовым походом на Балканы.

Этот поход весь православный мир ждал века».

После этой публикации он получил немало писем от русских людей и был горд тем откликом, которым встретили его статью. Он знал, его слова – тоже лепта в общехристианское дело!

Петр Алабин смотрел на серую осеннюю Волгу и мял платок в тяжелой сильной руке. Он знал, на чьей стороне в этой битве Господь.

Не сомневался в Его воле!

…Петр Владимирович обернулся на стук в дверь.

– Войдите!

– Ваше превосходительство, – осторожно спросил заглянувший секретарь. – Пришли! Монахини пожаловали! – Он говорил полушепотом. – Иверские! И супруга ваша!

– Зови, – кивнул Алабин.

Секретарь исчез, но ненадолго. Вскоре он широко распахнул дверь и уважительно поклонился гостям. В кабинет вошла Варвара Васильевна Алабина и мать-настоятельница Иверского монастыря. За ними осторожно ступали две монахини – молодая и пожилая, держа в руках длинный сверток. Глаза гласного Алабина загорелись тотчас же, как он увидел ношу монахинь. Петр Владимирович переглянулся с супругой, и она с едва заметной улыбкой кивнула ему. Это было не просто одобрение – а обещание чего-то замечательного, чудесного.

– Добрый вам день, батюшка наш Петр Владимирович, – поклонилась мать-настоятельница. – И да хранит вас Господь!

– И вас храни Бог, матушка, – приложив руку к сердцу, ответил с поклоном Алабин.

Он указал на стол:

– Сюда, сестры.

Две монахини положили скрученный рулон на широкий стол гласного думы и стали осторожно и бережно разворачивать его… Петр Владимирович глаз не мог оторвать от каждой картины, которая являлась ему: распятия, Иверской иконы Божьей матери, Кирилла и Мефодия, герба Самары…

Петр Алабин коснулся рукой богато расшитого полотнища. Вот оно, знамя! Полковое знамя болгарского ополчения, которому в скором времени предстоит выйти из города и двинуться на юг – к Балканам. Туда, где сейчас идет война. Под этим знаменем, знал он, братья-болгары пройдут по полям войны и обязательно выйдут победителями!

Он думал так, потому что сам не привык проигрывать.

– Прекрасная работа. Воистину! – очень тихо проговорил Алабин. – Благодарю вас, матушка, благодарю вас, сестры, и передайте другим сестрам, что я буду молиться за вас там… далеко. За вашу работу. За ваши добрые и отважные сердца. И тебе спасибо, душа моя. – Он тепло и благодарно взглянул на жену и увидел, как заблестели слезами ее глаза. – Знаю, тут есть и часть твой души. Большая часть. Мы будем достойны этого знамени и с честью пронесем его через болгарскую землю, – голос его дрогнул. – Вы уж поверьте нам…

Петр Владимирович поспешно отвернулся. Сердце воина – и оно иногда бьется иначе: так, что комок подкатывает к горлу. Уже скоро они покинут Самару. С этим знаменем болгары будут бить ненавистных им турок и за свободу не пожалеют ни живота, ни крови своей. За свободу и Родину. Да будет так!..

На заседании он первым взял слово.

– Господа, – начал у трибуны Алабин, – настоящее время есть самый удобный момент для принесения поздравления его императорскому высочеству князю Николаю Николаевичу, главнокомандующему южной армией. Мы должны, нет, мы обязаны поздравить его с походом против врагов христианства и пожелать князю успеха в этом великом деле. Вместе с этим мы должны поднести ему и его войску незабываемый подарок. Этим подарком будет знамя, уже изготовленное городом Самарою, а именно – вытканное монахинями Иверского монастыря и предназначенное для всего болгарского народа. – Он поглядел на секретаря, ждавшего этих слов, и тот вынырнул за дверь. – Сейчас вы увидите знамя собственными глазами!

И уже через полминуты секретарь и помощник вошли в залу со знаменем, чинно и гордо прошагали до трибуны и там уже развернули знамя целиком.

– Уверен, и ваше сердце ликует от вида такого зрелища, – продолжал Алабин, понимая, какое сильное впечатление произвело знамя на его коллег, гласных думы, – но прежде времени я не хотел говорить о том во всеуслышание, потому что мы с супругой Варварой Васильевной попросили сестер соткать это знамя еще в прошлом году, когда о войне не заходила и речь. Теперь же как раз пришел срок. Мы должны подарить знамя великому князю и просить его высочество, чтобы он благоволил вручить стяг, если признает нужным, болгарским дружинам, когда они будут призваны для освобождения своего народа. – Алабин выждал паузу, пока стихнут одобрительные и восхищенные реплики, и продолжал. – Предлагаю сегодня же, не откладывая, выбрать депутацию и послать ее к главнокомандующему южной армией великому князю Николаю Николаевичу Романову для вручения ему иконы святого Алексия и поздравительного адреса по случаю перехода русских войск турецкой границы… и с началом священной войны. – Петр Владимирович кивнул. – Если вы согласны, уважаемые господа, прошу проголосовать за это предложение!

Проголосовали единодушно, громко поднимаясь с мест, и с превеликим воодушевлением. Долго аплодировали и кричали на разные голоса: «Ура императору! Ура великому князю! Да здравствует русское оружие!» И даже: «Смерть туркам!» Для визита в ставку главнокомандующего южной армией России выбрали двух человек: городского голову Е.Т. Кожевникова и П.В. Алабина.

Предложение гласного городской думы Петра Алабина уже на следующий день стало известным всему городу благодаря газетам. Алабину приходили открытки, письма горожан. Патриотическая волна нарастала. Офицеры перед его домом отдавали честь. Знамя, вытканное иверскими монахинями, пронесли по улицам и вновь доставили в городскую думу. Оно было изумительно тонкой работы и внушало трепет. На трехцветном поле сиял золотой крест, с одной стороны к зрителю устремлялось изображение Иверской Божьей Матери, с другой – иконы святителей Кирилла и Мефодия.

– Чудо, истинное чудо, Петр Владимирович! – приговаривал городской голова Евгений Тарасович Кожевников. – Такое искусство и самому царю-императору не стыдно поднести! И как же ты докумекал до такого, а? Ох, скрытен, ты, братец, ох, скрытен! – Он развел руками. – Зато какие сюрпризы – на вес золота! – И вновь с искренним недоумением замотал головой. – Ну какой же предусмотрительный, а?! Никому ведь в голову такое не пришло, и мне не пришло, а тебе – пожалуйста! Ох, Петр Владимирович, Петр Владимирович! Ох, даешь!..

Уже через день, 20 апреля, в кафедральном соборе епископ Самарский и Ставропольский Герасим освятил Самарское знамя, вышитое руками монахинь, а также образ святого Алексия, покровителя города Самары. И благословил двух депутатов на дальнее путешествие.

Поездку решили не откладывать. Начнутся баталии и будет не до торжеств. Хотелось успеть вовремя – поднести стяг к полкам, когда они готовы идти в первый бой.

Поэтому 21 апреля на дебаркадере общества «Самолет» собрались все гласные городской думы – провожать своих коллег в Болгарию. Рядом несла весенние воды прекрасная и оживающая Волга – несла быстро, волной укрывая волну. Уже зеленели заволжские леса. И солнышко припекало. На дебаркадере под ярким весенним небом поставили столы, лучшие повара сочинили обед, шампанского было вдоволь. Недавно закончился пост, и разговеться уже ничто не мешало. Рвались пробки из-под шампанского, пена так и плыла через края хрустальных бокалов. Открывали водочку и коньячок, вина. Было много шумных бесед, и уже скоро депутаты перекрикивали друг друга, каждому хотелось сказать напутственную и обязательно сердечную речь.

– Будешь там, ты плюнь, Петя, плюнь в турецкую сторону, – говорил Антон Шихобалов своем другу, держа высокую хрустальную стопку с водкой. – Прямо смачно так возьми и плюнь!

– Да ты и сейчас можешь плюнуть в их сторону, только в меня не попади, – смеялся Петр Владимирович. – А то я от тебя к юго-востоку стою!

Издалека прогудел двухпалубный пароход, и скоро уже, работая колесами, подходил он к дебаркадеру. На борту синим по белому было написано символическое для экспедиции название: «Вестник». Он причалил в семь часов пятьдесят минут вечера и выбросил трап.

– На таком пароходе до самой Болгарии долететь должны! – смеялись гласные думы. – До самого княжеского лагеря!

– Прошу господ Кожевникова и Алабина подняться на борт и показаться народу своему! – выкрикнул гласный думы Леонид Тургенев. – Прошу!

– Про-осим! Про-осим! – стали скандировать разгоряченные вином и воодушевленные депутаты.

– Переступлю порожек, Варварушка, назад не вернусь! – обнимая жену и целуя, сказал Алабин.

Затем расцеловал заплаканных дочерей. Евгений Тарасович Кожевников прощался со своими родными. Затем городской голова и Алабин поднялись на борт и, взявшись за руки, вскинули их вверх. И все вновь зашумели, зааплодировали им.

Официанты поднесли прощальные бокалы.

– Выпьем за здоровье государя императора Александра Николаевича! – провозгласил тост Петр Алабин. – Да пребудет с ним Бог, и с нами, слугами его верными!

Все зашумели еще пуще, но потом все вылилось в одно громкое, далеко понесшееся по Волге «Уррра-а!». Еще через четверть часа пароход «Вестник», громко и зычно гудя, отчалил от дебаркадера, вовсю работая колесами. Петр Владимирович еще долго смотрел на удаляющийся причал и своих родных, махавших ему. Рядом всхлипнул и утер глаза Кожевников.

– А, – махнул он платком, – стоит еще коньяку выпить! А то в горле спазм, а, Петр Владимирович?

– Стоит, Евгений Тарасович, стоит, – согласился его спутник.

А пароход, оказавшийся шустрым и веселым, уже скоренько плыл вниз по Волге – по течению – к далекому Каспийскому морю…

В те дни, когда городская дума отправляла делегацию в Болгарию, случилось непредвиденное. Мусульманский мир Самарской губернии, который был довольно широк, потихоньку стал закипать. На севере что ни деревня, то татарская. Болтуны из местных вовсю поговаривали, что прибывали эмиссары от турецкого султана и подговаривали восстать и отделиться супротив русского царя. Вольная река Волга в среднем ее течении веками была ничья, принимая всех – и жестоких степняков, и беглых крестьян, и разудалых казаков. И во многих деревнях татары и впрямь стали тихонечко бунтовать, – и десятками, а потом и сотнями проситься выехать из страны. Кто-то злоязычный и с недобрым умыслом бросил, что в связи с войной всех мусульман станут крестить силком – без разбору и желания. Едва удалось унять сотни татарских деревень, даже войска провели по многим селениям. Успокоили-таки: крестить никто и никого без желания не собирается!

Татары угомонились. Пороптали и затихли. До султана далеко, а царь – вот он, туточки, и не один, а с войсками!

– Вот ведь темнота, – говорил на это оставшийся за старшего в городской думе Леонид Тургенев своему коллеге Антону Шихобалову. – Мы что же, при царе Иоанне Грозном, что ли, живем? Это он евреев копьями у Полоцка в речке крестил. Дикие люди!

– Шутки шутками, Леонид Тарасович, но если они и дальше воду мутить будут, татары, в смысле, я думаю стоит их загнать всех в Волгу и покрестить одним махом! – Шихобалов пожал плечами. – Раз – и готово. Я и попа найду для такого дела!

Так и не понял гласный Тургенев, шутит самарский купец-миллионщик или говорит то, что думает. Хитер был этот потомственный купец!

4

Стратегию новой войны против Турции разрабатывал профессор Николаевской академии Генерального штаба, генерал-майор Николай Николаевич Обручев – серый кардинал русской дипломатии и военной машины второй половины XIX века. Рано лишившись отца и закончив Александровский сиротский кадетский корпус в Царском Селе, молодой Николай страстно увлекся стратегией войны и казуистикой дипломатии. Уже в двадцать лет, в 1850 году, прапорщиком лейб-гвардии Измайловского полка он написал свою первую научную работу, которая называлась «Опыт истории военной литературы в России» и после издания получила «Высочайшее благоволение» Николая Первого. Затем Николай Обручев закончил Императорскую академию Генерального штаба – и блестящая карьера его началась. Но в 1856 году, обрушившись с критикой на русских «тактиков» Крымской войны, он попал в опалу. А на язык Николай Николаевич был остер! Но ему благоволил сам военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин, и Обручев был возвращен к работе. С одним не повезло Обручеву фатально – его страстно невзлюбил другой Николай Николаевич, но уже Романов, брат царя, который считал себя лучшим военным тактиком России. По этой причине Николаю Обручеву не дали активно участвовать в новой русско-турецкой войне. Говорят, Николай Романов недвусмысленно сказал: «Двум Цезарям на одном поле делать нечего!» К тому же Обручеву инкриминировали симпатии народникам и чересчур либеральные взгляды, что было правдой. Инициатором этого обвинения стал также великий князь Николай Романов. Но именно он, Обручев, будучи военным советником, год за годом внушал Александру Второму необходимость войны с Портой до победного конца без всяких соглашений, а главное – взятие любым способом пролива Босфор и Константинополя, без чего война с Турцией стала бы всего лишь половинчатой, не более того. «Оставить Турции пролив Босфор, – говорил Обручев, – это то же самое, что отрубить гидре одну голову и не поинтересоваться, не вырастут ли у нее взамен две!»

Его уважали, но кровь есть кровь. Тем паче – кровь царская.

Поэтому, когда Николай Николаевич Романов направился с войсками в Болгарию, генерала Обручева отправили военным советником к великому князю Михаилу Николаевичу на Кавказский театр военных действий, где на задворках Оттоманской империи тоже зрели кровопролитные битвы.

Тем не менее план по захвату Болгарии и Сербии и продвижении войск к Босфору Николай Николаевич Романов взял из стратегии генерала Обручева и намеревался воплотить его в жизнь. План был составлен еще в октябре прошлого, 1876 года. Великому князю, полководцу тоже небездарному, хватило ума не изобретать колеса, а действовать по инструкции истинного стратега, которого, правда, он не любил.

В первых числах мая 1877 года русские войска перешли румынскую границу и двинулись на юг, и уже 6 мая авангард встал огромным лагерем в двух верстах от Плоешти по соседству с болгарскими дружинами.

В город Плоешти и прибыла делегация с Волги. Им указали дом, где остановился великий князь. Тут с лихвой было и генералов с полковниками, и прочих офицеров, и адъютантов всех мастей, и прислуги.

Просили подождать.

– Ну, с богом! – волнуясь, кивнул Кожевников. – Не каждый день пред сиятельные очи допускают!

Николаю Николаевичу Романову донесли, что приехали самарцы, представители городской думы, чтобы подарить болгарским дружинам знамя, вытканное монахинями какого-то там удивительного монастыря. И самарцы просят именно великого князя преподнести болгарам этот стяг, а также икону святителя земли Русской – легендарного митрополита Алексия, сподвижника Дмитрия Донского.

– Божье дело, – согласился великий князь. – Передайте войскам – пусть строятся!

Во дворе особняка, куда вышел Николай Николаевич, он и увидел двух представительных чиновников, которые, здороваясь, низко поклонились ему. А затем и представились: первый – городской голова Самары Кожевников, второй – гласный думы Алабин. Оба были чуть старше его.

Великий князь с прищуром поглядел на гласного думы, отметил на груди его значок защитника Севастополя.

– А-а, вот оно что, – кивнул он. – Петр Алабин! Военный писатель, я же читал вас! Севастополец, инициатор создания музея героев. Участник Инкермана. Мне брат о вас рассказывал, встретил, говорит, в Самаре бывалого офицера, на каких Россия держалась, держится и будет держаться.

– Спасибо его величеству за добрые слова, – поклонился Алабин.

Их уже обступали штабисты, адъютанты великого князя. Все знали, как дорожит памятью о Крыме великий князь.

– Вдвойне приятно из ваших рук знамя получить, – кивнул и великий князь. – С радостью передам его братьям нашим, болгарам!

Из дверей вылетел подросток, увидев немолодых и серьезных мужчин, разом остановился.

– Сын мой Николай, – кивнул на подростка командующий южной армией. – Будет солдатом, как и его отец! Верно, юнкер?

– Так точно, господин генерал! – вытянувшись в струну, бойко отрапортовал тот.

К великому князю подвели белоснежного коня. Тот хлопнул скакуна по твердой холеной ляжке, вскочил в седло.

– Едем же в поле, господа, – сказал он, – там уже и справим дело!

Свита поспешно садилась на лошадей. Никто не хотел оказаться в хвосте у великого князя. Двое самарцев чуть поотстали.

– И как у тебя так получается, а? – забираясь с бричку, на которой они и приехали сюда, спросил по дороге городской голова Кожевников своего коллегу. – Как ты это умеешь, Петр Владимирович, точно ты с ним на брудершафт пил?!

– Так выпьем еще! – отшутился Алабин. – День еще в самом разгаре!

Майское небо в этот день было чистым и ясным. Уже все цвело на южной румынской земле. И добрый весенний ветер гулял по полю, ставшему огромным военным лагерем русских и болгар.

Зная, какую святыню привезли русские в подарок, болгары организовали встречу торжественно. В середине солдатского палаточного лагеря поставили широкий и длинный стол, укрыли его церковными пеленами. Сюда русские послы и выложили, на одну часть стола – Евангелие, крест, походные дружинные образа и чашу со святой водой, а на другую половину – само знамя и древко, которое было оплетено лентами.

Николай Николаевич долго и с неприкрытым восторгом глядел на Самарское знамя, потрогал его с благоговением и улыбкой, погладил даже.

– Шелк, парча и золото, – тихо проговорил он. – И несравненная русская душа в этом стяге. Такое знамя подарить бойцам, идущим на смерть и к славе, – великая честь! Так, значит, монахини своими руками ткали?

– Да-с, ваше высочество! – вставил Кожевников. – Полгода старались!

– Великий труд, – кивнул Николай Николаевич. – С таким знаменем только побеждать и надобно, и никак по-другому!

Евгений Тарасович Кожевников как старший посланник сам подал великому князю серебряное блюдо, на котором лежали молоток и гвозди. Николай Николаевич приложил край полотнища к древку, которое крепко прихватил его адъютант, и прибил стяг тремя гвоздями. Протянул молоток сыну:

– Теперь ты, Николя!

Покрасневший от волнения подросток вбил гвоздок не слишком ровно. Еще по гвоздю вколотили в древко начальник болгарских ополчений генерал Столетов, известный болгарский воевода Цеко Петков, четыре дружинных командира и знаменщик 3-й дружины унтер-офицер Антон Марченко.

Великий князь сам повязал на знамя ленты и передал боевой стяг генералу Столетову, который, принимая Самарское знамя, опустился по древней традиции на колени и поцеловал краешек полотна. Генерал оставался на коленях до тех самых пор, пока архимандрит Амфилогий не прочитал над полуопущенным знаменем победоносную молитву и не окропил его святой водой из чаши. Когда обряд закончился, Николай Николаевич взял из рук Столетова стяг и передал его знаменщику Марченко. И тот поднял его над головой! Тогда забили в барабаны – оглушительно и резко, и по рядам воинов понеслось гулкое и зычное: «Ур-р-ра-а-а!» И только потом знаменщик повел стяг влево, затем вправо и под бой понес его к полкам.

– Прощайте, Петр Владимирович! – кивнул Алабину великий князь. – Я нынче же уезжаю к своим войскам. Армия заждалась! Мы будем помнить все наши битвы, все до единой, верно?

– Ни одну не забудем! – поклонился брату царя Петр Алабин. – Даже если захотим того, ваше высочество, сердце не позволит!

– Прощайте! – махнул рукой Николай Николаевич и, вскочив на белоснежного коня, пустил его по полю в сторону города.

И тотчас же стал обрастать норовистыми, не вправе отстать от командира штабными офицерами.

– Завтра приглашаем на обед вас, господа, и вас, генерал! – поклонился самарцам и генералу Столетову один из представителей болгарской знати, до срока осевшей в Румынии. – Влад Радимович, кмет здешней болгарской общины. – В честь такого подарка устроим пир, господа!

Столетов усмехнулся:

– Что ж, иным пировать в последний раз, господин Радимович. Как упустить такое застолье? Мы будем, обязательно будем!

Седьмого мая в четыре часа пополудни местное общество устроило самарским друзьям, депутатам городской думы, а также генералу Столетову и его офицерам праздничный обед. Собрались в одном из небольших дворцов Плоешти. Видели, как отметил гостей великий князь, и тоже решили в грязь лицом не ударить!

Генерал Столетов говорил о том, как они будут бить турков. С какой ненавистью и силой. В конце речи сказал:

– Хочу выпить за наших самарских друзей и за всех самарцев в их лице, которые помнят о несчастной болгарской земле и молятся за нас! Подаренное ими знамя – лучшее тому подтверждение! Честь им и хвала! И слово за ними, братьями нашими!

– Говори ты, Петр Владимирович, – хлопнув коллегу по руке, шепнул Кожевников, – у меня все равно лучше не получится! Говори, друже!

Алабин встал, поднял высокий хрустальный бокал.

– Не нам, господа, принадлежит эта честь. Самара – лишь маленький уголок нашей великой России, и не мы одни сочувствуем вам, нашим братьям: она вся вместе с вами. Нам же выпала только счастливая доля явиться перед вами в эти дни первыми выразителями ее всенародного чувства!

Сидящие за столом были благодарны оратору, ему захлопали. Это было понятно: будущие победы сами болгары, которым приходилось принимать русских защитников на чужой им румынской земле, связывали только с Россией, и ни с кем больше! Братьев-сербов турки уже почти втоптали в землю, как и другие балканские народы. Русский царь с его великим христианским воинством – вот была их единственная надежда на свободу!

Алабин выждал паузу. Вспомнил войну с турками двадцатилетней давности. Не забыл об иге, которому уже злых четыреста лет. Вспомнил все то, о чем они, офицеры и солдаты, мечтали, воюя на Балканах и в Крыму, и чего прежде не смогли добиться в силу разных причин.

– Видел я вчера на вручении знамени ополчение ваше, братья-болгары, – продолжал Петр Владимирович, – богатырей ваших, которые всем сердцем желают отвоевать родную землю у басурман. Видел глаза болгарских солдат, слышал их сердца! И скажу прямо – у этих витязей все должно получиться. Всем сердцем верю, что созреет из этого огненного цветка, из пыла и ярости вашей первой народной армии, роскошный плод на счастье и славу Болгарии. А Россия поможет болгарскому народу с бою взять его свободу, на что он приобрел себе святое право за все свои многовековые страдания и недавно еще пролитые ужасающие потоки мученической крови. Россия поможет вам, как только может помочь любящий старший брат. Поэтому позвольте предложить тост за славу, честь и процветание великой России и ее извечной родной сестры Болгарии!

Все дружно встали, выпили залпом, шумно сели. Обед продолжался до позднего вечера. В конце торжества от имени местного общества русским послам выписали благодарственный адрес, долго жали руки, много и горячо благодарили, кланялись в пояс русским защитникам.

– А я, коли бы позволили, не уезжал бы отсюда, – признался Кожевникову его товарищ. – До конца войны не уезжал бы! И ничего бы не упустил – тут история христианства твориться будет!

– Да-да, – тепло рассмеялся городской голова. – А кто же наших гласных трясти будет, когда они засыпать станут на заседаниях, а? Или хуже того – разнимать, если чего поделить не сумеют? Один станет настаивать, что в Струковском парке надобно пятьдесят фонарей поставить, а другой – пятьдесят пять, а? И как тогда без вас обойтись? Кто их встряхнет? Нет уж, батенька, едем домой – завтра же и едем!

Пока два народных избранника из Самары, меняя коляски на поезда, торопились домой, дабы преступить к своим парламентским обязанностям, театр военных действий русско-турецкой войны едва ли не каждый день преподносил что-нибудь новенькое, и всякий раз это были крупные неприятности для Турции.

Русской армии нужно было форсировать Дунай, но для этого необходимо было избавиться от турецкой дунайской флотилии, которая подстерегала неприятеля на местах наиболее выгодных переправ. Генерал Обручев продумал тактику будущих маневров до мелочей! На реке поставили минные заграждения и прикрыли их береговыми артиллерийскими батареями. Тут и там сновали русские легкие минные катера.

Одиннадцатого мая на такой мине подорвался флагманский турецкий корвет «Лютфи-Джелиль». Береговые пушки накрыли его шквальным огнем. Корвет ушел ко дну, вся команда сгорела и утонула на месте гибели своего судна. Русские офицеры и моряки курили махорку, глядя, как тонет и пылает судно, как черный дым валит по веселой и дивно красивой реке, воспетой Штраусом. Никому не было жаль гибнущих турок, вопящих на середине Дуная и просящих пощады. Это была хорошая плата за их зверства на болгарской и сербской земле! Через три дня минные катера капитанов Шестакова и Дубасова потопили турецкий легкий броненосец «Хивзи Рахман». Эти потери для речной флотилии турок были значимы, и они уже не могли помешать переправе своего предусмотрительного противника.

Первая переправа русских войск состоялась у городов Галаца и Бриэла, и вскоре они заняли Северную Добруджу. Турки забеспокоились и стали стягивать к берегам Дуная крупные силы. Ночная переправа войск генерала Драгомирова 27 июня в районе Зимницы обернулась избиением русских солдат – под жестоким турецким обстрелом погибло и было ранено тысяча сто человек. Но уже 3 июля русские устроили мостовую переправу через Дунай, и спустя несколько дней главные силы Южной армии оказались на оккупированной турками болгарской земле.

– Первый шаг с Царьграду мы сделали, господа, – уже на болгарском берегу, сидя на белом арабском жеребце, сказал своим генералам Николай Николаевич Романов. – Теперь шаг второй – Тырново. Столица Болгарии!

Он смотрел на синие вершины гор далеко впереди – эта была достойная преграда! Начинался Балканский хребет, который еще только предстояло перевалить русской армии. Но сколько тысяч его солдат лягут костьми в этих горах, прежде чем они добьются своего?

Это знал только один Господь!..

5

Петр Владимирович вернулся из Болгарии в Самару в тот самый день, когда вышел сигнальный экземпляр его книги «Двадцатипятилетие Самары как губернского города». Это стало счастливым совпадением! И как приятно было держать этот объемный двухтомный труд в своих руках! Сколько лет он потратил на него, изучая каждую страницу истории Самары. Никто прежде не создавал в этом городе ничего подобного! А вот он решился – и сумел-таки!

Уже скоро книги оказались на прилавках книжных магазинов города, имя гласного думы Петра Алабина не сходило с уст просвещенных людей. Его называли «новым Татищевым», но сам Петр Владимирович знал, что не стоит его приписывать к именам выдающихся деятелей прошлых столетий. Он и сам с усам! Никого не хуже! И уже с ним будут сравнить других, идущих по следу, обязательно будут!..

Водоворот событий незначительных тотчас по приезду закрутил Петра Владимировича. Но намечавшаяся встреча выступившего из Казани 159-го Гурийского полка, направлявшегося на Кавказ, где также начинались военные действия против турок, вновь заставили вспомнить Алабина о войне. Дума приняла решение организовать в Самаре достойные проводы Гурийского пехотного полка, как это умели делать именно самарцы с их купеческим размахом и завидной щедростью.

Полк входил в Самару под музыку, под боевой марш, огненной медью дышали трубы, барабаны выбивали свинцовую дробь!

Петр Алабин знал, что на Кавказе, в так называемой Азиатский Турции, грядут великие битвы, туда стягивалось более ста тысяч русских солдат и большое количество артиллерии! И мог догадываться о том, о чем писал дальновидный Николай Обручев своему покровителю – военному министру Милютину: «Кавказский театр военных действий необходим России для ограждения нашей собственной безопасности и отвлечения сил противника». Взоры европейских стран будут прикованы к территории Европейской Турции, потому что русские устремятся на Константинополь, к Босфору – величайшему проливу, соединяющему две половинки мира! – от которого Россию так долго и так яростно пытались отвадить Англия и Франция, ее нынешние едва ли не союзники! Но именно Кавказ не будет давать спать заносчивым туркам, и во сне они станут вздрагивать и будут просыпаться в холодном поту от одной только мысли, что великий князь Михаил Николаевич со своими полководцами, взяв османские крепости, пересек горные хребты и вышел к ним в тыл. Это тоже была стратегия гениального генерала российского генштаба Николая Обручева, который уже теперь рисовал планы по захвату той или иной османской твердыни на Кавказе. Он лучше других знал, что Порта будет направлять сюда новые и новые силы, отрывая их от основного ядра, только чтобы не дать противнику выйти на азиатские равнины.

Гурийский полк 40-й дивизии был встречен достойно. Проводили его на битвы и смерть тоже хорошо – под музыку и шампанское, сытым и веселым. Будет что вспомнить по дороге на Кавказ, где ничего, кроме бед, русскому не жди!

А Петр Владимирович вновь думал о том, что сейчас он должен быть в другом месте – не в тихой и спокойной Самаре, в которой все идет своим провинциальным чередом.

Ему хотелось обратно – в Болгарию…

Перед Балканами русская армия замедлила ход. Вот где бы понадобился тактический ум сверходаренного генерала Обручева! Но он был на Кавказе. Дело в том, что перейти хребет всем русским войскам одновременно не было никакой возможности. Русская армия в триста тысяч человек растянулась тучными многотысячными отрядами от румынской границы до Балкан. И тут штаб Николая Николаевича Романова стал гадать: как быть дальше? Как не рассыпаться на этих изрезанных горами извека коварных землях? Не перестать быть единой армией? Как поддерживать между собой коммуникации? Это тебе не Россия с ее просторами – заходи с любой стороны и бейся в чистом поле! Великий князь, и не без оснований, уже видел этот возможный кошмар, когда несколько армий, не умея договориться, движутся в известных только им направлениях. Было решено оглядеться и найти самого быстрого, смекалистого и готового к маневрам на любой местности командира, дать ему лучших из лучших солдат и отправить штурмовать Балканский хребет.

В ставку был командирован сорокадевятилетний генерал-лейтенант Осип Владимирович Гурко. Все, за что ни брался этот генерал, выходило честь по чести. Нужно было «подтянуть» ту или иную военную часть, и Гурко доводил ее до совершенства. Он командовал гренадерами, гусарами, гвардейцами-кавалеристами – и все выходило отлично. Даже оппозиционный «Колокол» Герцена не смог обрушиться на него с критикой, а напротив, похвалил: «Аксельбанты флигель-адъютанта Гурко – символ доблести и чести!» В 1860 году молодым командиром он так поразил царский двор джигитовкой своего эскадрона на карьере, что сам Александр Второй немедленно пожаловал его флигель-адъютантом в свиту своего императорского величества. Находясь при дворе, хорошо понимая смысл и задачи реформ, генерал также часто исполнял функции инспектора в различных губерниях, в первую очередь в Самарской, Вятской и Калужской. И одновременно занимался разработками новых принципов войны. Потомственный военный и орденоносец, он ни единожды и нигде не оступился! Все выполнял на отлично! Поэтому ему доверяли, на него надеялись. И вот теперь именно Гурко «Высочайшим повелением» экстренно послали в ставку к Николаю Романову.

– Вы лично, Осип Владимирович, подберете себе военные части и столько людей, сколько вам понадобится, – сказал великий князь, – перейдете Балканы и постараетесь овладеть балканскими проходами, и в первую очередь – Шипкинским перевалом. Это ваша задача.

Гурко отобрал двенадцать тысяч бойцов, лучших из лучших, взял самых толковых офицеров и 22 июня 1877 года выступил в поход. Уже 25 июня он овладел столицей Болгарии, Тырновом. Но далее перед ним стояла куда более сложная задача – перейти Балканы и закрепиться на перевалах.

Переход через Балканы было делом сложным, эти горы сами по себе могли стать твоими врагами, а уж если возьмутся подстерегать на перевалах турки, то и губительным. Но разве есть что-то невозможное для умелого полководца? Все дело в том, что через Шипкинский перевал проходила самая короткая горная дорога, связывающая Болгарию и Турцию. Остальные переходы скорее походили на козьи тропы, по которым перебрасывать артиллерию просто не представлялось возможным.

Шипкинский перевал представлял собой изломанную вытянутую платформу с горными пиками от двух сот метров высотой до двух тысяч метров. Там и укрепился шеститысячный отряд Халюсси-паши с девятью орудиями.

Русское командование решило ударить по туркам с двух сторон и тем самым внести в их ряды панику. Передовой отряд возглавил Осип Гурко, Габровский отряд, названный по имени города, где собирались части, генерал-майор Валериан Филиппович Дерожинский. В этом отряде одним из командиров кавалерии был молодой генерал-майор Михаил Дмитриевич Скобелев, уже прославившийся отчаянными подвигами на азиатском театре русско-турецкой войны. Кому же из двух генералов выпала задача сложнее, сказать было трудно. Обоим стоило постараться! Позиции турки занимали надежные. Дерожинский готовился атаковать Шипкинский перевал фронтально, а Гурко провел свой отряд через труднопроходимый Хаинкиойский перевал, о котором турки случайно позабыли. Он пролегал восточнее Шипки и остался незащищенным. 5 июля генерал Осип Гурко вывел свой многотысячный отряд в тыл османам. На рассвете 6 июля был дан сигнал ракетой, и Габровский отряд ударил по туркам с фронта, а Передовой атаковал с тыла. Целый день шел кровопролитный бой. Ночью пушки замолчали. Оба русских генерала готовились возобновить атаку на рассвете 7 июля, но утром обнаружили, что турки ушли с Шипкинского перевала и бежали в горы. Они даже оставили оружие и боеприпасы.

После передышки Осип Гурко перебросил свои войска через Балканы и пошел воевать на юг Болгарии, а вот генерал Дерожинский, как было приказано, остался охранять Шипкинский перевал. Это на плечи его солдат легли первые атаки вскоре подошедшего Сулейман-паши, когда в этих горах буквально разверзся ад. Когда кончались патроны, бились штыками и прикладами, а когда ломались винтовки – солдаты просто метали в неприятеля камни. Никто лучше Ивана Вазова, народного болгарского поэта-классика, не сказал об этой битве, где в день гибли тысячи русских и турок: «Нету оружия! Каждое дерево – меч, каждый камень – бомба, каждый предмет – удар, каждая душа – пламя!.. Камни и деревья исчезли там! «Бросайте же тела во врага!» – кто-то сказал, и мертвые полетели в миг, как черные демоны к черным полчищам, переворачиваясь и падая, как живые! Турки никогда не видели как в едином строю сражаются живые и мертвые!..»

Атаки Сулейман-паши были отбиты, а потом началась суровая осень и зима в горах, к которой не были готовы русские солдаты, запертые на перевале толком без пропитания, и каждый день они умирали от обморожений. В Петербурге станет известна дежурная фраза: «На Шипке все спокойно». Это означало, что солдаты просто умирали от холода. «Шинели замерзали так, – напишет свидетель, – что рукава ломались при движении рук…» Болгары, как могли, помогали русским братьям – они забирали обмороженных, полуживых русских солдат и горными тропами уносили их в свои селения.

28 декабря подошли русские войска и окружили уже другого турецкого командира под Шипкой – Вессель-пашу. Он, как цепной пес, сторожил погибающее от холода и голода русское войско. После двухдневного боя паша сдался с тридцатью одной тысячью тоже подмерзших и проклинавших войну турок.

Вскоре в Петербурге отольют медаль специально для ветеранов Шипки. «Не нам, не нам, а имени Твоему», – будут слова на тыльной стороне медали, которые вручат всем участникам страшных событий балканской войны.

В начале июля, когда Сулейман-паша еще и не подошел к Шипкинскому перевалу, генерал Осип Гурко, перемахнул через Балканы и взял два соседних города – Казанлык и Шипку.

То, что русские прорвались на открытое пространство, потрясло турок. Маневр русского генерала Гурко вызвал в Порте такую дикую панику, что султан отправил в отставку всех высших сановников, как военных, так и гражданских. Оказалась сломана вся турецкая военная стратегия. Переход в наступление был отменен, а из Черногории вызван все тот же грозный Сулейман-паша, который должен был сформировать целую армию, в задачу которой ставилось противодействие отряду русского генерала Гурко.

Тем временем, получив еще одну пехотную бригаду, Осип Владимирович 10 июля с боя взял Стара-Загору, 18 июля – Нова-Загору, и 19 июля – Джуранли. А также по ходу одержал еще ряд побед над турками. Но сильно вырвавшись вперед, не получив вовремя подкреплений, генерал Гурко уже вскоре должен был отступить. Армия Сулейман-паши, далеко превосходящая его отряд по численности, была совсем рядом. Но столкнуться им было не суждено. Гурко отходил со своими частями за горные проходы на глазах разгневанного Сулеймана-паши. Вскоре его отряд был расформирован, сам Гурко возведен в звание генерал-адъютанта с орденом Святого Георгия 3-й степени и грамотой от царя «в награду мужества, храбрости и распорядительности, оказанных при взятии Казанлыка и Шипки».

После этого, в начале августа, Гурко отправился в Петербург за своей гвардейской конной дивизией, которую намеревался привезти на Балканы. «За вами Плевна, генерал, помните об этом», – перед отъездом сказал ему Николай Романов. Несомненно, великий князь ревновал к таланту полководца Гурко, но знал и другое: Гурко был просто бескорыстным богом войны, человеком военного дела по своей природе, без светских амбиций, без жажды наживы и желания получить новый чин или орден, не умея ни сплетничать, ни расшаркиваться на паркете. И к тому же – любимый солдатами и офицерами, что бывало так редко!

Но ведь бывало!..

А война на Балканах принимала затяжной характер. Это видели все. Опомнившись, турки засуетились и решили стоять насмерть. В этой кампании за ними не было ни англичан, ни французов. Но Порта была еще сильна и вооружена лучше русской армии – европейские державы прежде помогли ей в этом. Теперь каждый город мог стать очагом долгих изнуряющих битв. И первым из них всем виделась Плевна – хорошо укрепленный город на Дунайской равнине, стратегический город на перепутье самых важных балканских дорог. Вокруг нее сами собой концентрировались силы русских и турок. Уже было два штурма Плевны русскими войсками, и каждый раз они заканчивались поражением осаждающих и большими их потерями.

Готовился третий штурм Плевны, и все знали, что он-то и будет самым сложным и самым кровопролитным. Но для победителей Плевна станет заветным ключом для дальнейшего похода на юг Балканского полуострова.

Все ждали возвращения Осипа Владимировича Гурко с его 2-й гвардейской кавалерийской дивизией…

Читая о подвигах Гурко в газетах, Петр Алабин улыбался. Он был знаком с этим бравым генералом-кавалеристом, который еще раньше приезжал в Самару по военным делам, связанным с реформой армии. Именно Осип Гурко привез 10 марта 1861 года в Самару весть об освобождении крестьян от многовековой крепостной зависимости и сам прочитал манифест перед отцами губернии. Уже известный военный писатель, Алабин был знаком своими работами генералу Гурко. Тем более, воевавший в Крыму, куда сам Гурко, исполнявший другие обязанности, не попал. Тогда еще полковника, его просто не отпустили. Гурко приводил в порядок полки для будущих битв. Алабин встречался с генералом на дружеских банкетах у губернатора и городского головы. Петру Владимировичу было чем поделиться с этим командиром!

И вот теперь он узнавал о его подвигах на Балканах.

«Такому бы командовать в Крымскую кампанию, а не холодному и высокомерному Меншикову, царедворцу и пересмешнику! – глядя в окно на Дворянскую улицу, тонувшую в жаре, с грустью улыбался в усы Петр Алабин. – Вот кто бы дал под зад и французам, и англичанам! О подлых и самодовольных турках и говорить не стоит!»

В Гурко была эта суворовская жилка! Петр Алабин часто думал, а смог бы он вот так, как Осип Гурко, всю жизнь, в седле – и с одной войны на другую? И отвечал себе: нет, не смог бы. И храбрость была, и отвага. Мог проткнуть штыком другого человека на поле боя, в чужом мундире, и глазом не моргнуть. И мог не думать о своей жизни, когда обстоятельства заставляли. Когда речь заходила о долге и чести. Но не был он до конца военным по своей природе, по своему сердцу. Другого ему хотелось, и слава богу, что он понял это вовремя. Ему хотелось не разрушать, а строить, не калечить, а лечить. Устраивать человеческий мир через гармонию, а не ломая его, не выкручивая ему руки. В этом было его призвание. И в этом был замысел Божий, касающийся именно его, Петра Алабина, едва он увидел белый свет. – Думая об этом, он кивал самому себе. – Да-да, именно так! – По душной и пыльной Дворянской медленно топали пешеходы. Вот, цокая копытцами, проплыла лошадка с коляской и растаяла в июньской жаре. Он отошел от окна, двинулся к столу. – Да и подчиняться никому он не желал, если говорить честно, все сам любил и решать, и делать. Оттого товарищи-думцы всегда просили его и тем заняться, и этим. Знали наверняка – сумеет! Ему и впрямь хватало головы на многое. Быть военным – значило душу свою препоручать не Богу, а царю-батюшке. А царь-батюшка тоже человек и может ошибаться. А перед Богом царь-батюшка за тебя не ответит, самому вертеться придется! Вот и думай, как тут быть.

Он и думал. И уже знал, что не пройти ему мимо болгарских дорог. Что очень скоро выйти ему на одну из них. А там как бог даст!..

Глава пятая

Губернатор Софии

1

– Вот что, отец, – в тот вечер сказал ему Андрей. – Не ругай меня, не кори. Но я завтра уеду. Сам знаешь, куда. Иван был, сейчас – Василий, и я там буду. Мне тоже сердце велит…

– Тебе же всего девятнадцать, – ответил отец. Было уже поздно. Алабин сидел за письменным столом, писал при свечах статью для «Самарского губернского вестника» о балканской войне. – Помилуй ты нас. Мать помилуй…

– А ты всех миловал, родных своих, когда драться уходил?

– Нет, не всех, – честно признался его отец.

– Так что ж ты от меня хочешь? Чтобы у колена твоего сидел?

– Отчего ж у колена? – спросил Алабин. Встал, подошел к сыну, но, лишь покачав головой, направился к окну. – Отчего ж у колена-то, Андрюша? – повторил он. – Просто, неужто другого дела нету?

– Так ты меня в канцелярские чиновники отдал бы учиться, вот бы я другое дело и нашел, – миролюбиво заметил его сын. Он тоже был ершистым, но не таким колючим и злым, как Иван. – Зачем вольноопределяющимся в батальон Осадной артиллерии присоветовал, а, папенька?

– Не язви, сын.

– Прости. Ты ведь сам хотел всех нас офицерами сделать, разве не так? На что же теперь сетуешь? Офицеры драться должны. Или нет? За Родину, за веру Христову, за братьев своих. Говори же, отец… – Андрей ждал. – Должны или нет?

– Должны, – честно признался Петр Алабин.

– Вот и спасибо тебе за благословение, – кивнул сын. – Другого от тебя и не ждал!

13 июля 1877 года в «Самарском губернском вестнике» вышла статья Алабина «Как выражается сочувствие Самарского общества к происходящей борьбе балканских славян с турками». В статье Петр Владимирович живым языком рассказывал об открытии в Самаре на городские средства госпиталя на 100 человек, о готовности медиков работать в нем безвозмездно и об аптекарях, которые решили отпускать в пользу раненых медикаменты по сниженным наполовину ценам. «Купец Санин, – писал в статье Алабин, – честь ему и хвала, предоставил бесплатно свой дом под склад госпитального инвентаря, а землевладелец Букей-Джангеров, которому самарская общественность кланяется в пояс, выразил готовность принять в своем имении бесплатно одиннадцать человек для лечения кумысом. Мы должны равняться на наших сограждан, ведь каждая аптечка и предоставленная для раненого российского солдата больничная койка – это наш вклад в победу в священной войне с турецким игом».

Сильный пожар в Самаре, случившийся в эти засушливые дни, подчистую смел госпиталь в доме Винника, а там было ни много ни мало, а семьдесят пять коек! Это был удар по самарскому Красному Кресту. 26 июля дума выбрала Петра Алабина в комиссию по оказанию помощи пострадавшим от пожара и на должность заведующего пожарным обозом во время пожаров. Петр Владимирович согласился, зная, что это работа хлопотная и мало кому будет по плечу, а он справится. Через три дня на заседании думы он уже читал доклад комиссии для принятия противопожарных мер.

В конце Петр Владимирович сказал:

– Прошу разрешения немедленно закупить добавочные инструменты к пожарному обозу, а также удобный экипаж для подвозки этих инструментов к месту несчастных случаев. Также настаиваю на том, чтобы имеющиеся караульщики исполняли свои обязанности более тщательно. А для контроля за караульщиками при патрулировании города следует нанять от восьми до двенадцати старших караульщиков и, разделив между ними город, наказать им проверять рядовых караульщиков на их постах. Также необходимо, чтобы город со всеми погорелыми местами был непременно освещен, иначе могут быть дурные последствия от неблагонамеренных людей.

Дума согласилась со всеми предложениями Петра Алабина.

В эти же дни, получив из кассы общества попечения о раненых и больных 600 рублей, Алабин приступает и к устройству госпитальных помещений для ветеранов Балкан.

Первого августа в городскую думу приехал губернатор Самары Петр Алексеевич Бильбасов. На заседании он взял слово и заявил гласным:

– Господа, имею честь сообщить вам радостную весть. Ее величество императрица Мария Александровна пожертвовала сто тысяч рублей для раздачи пострадавшим во время недавнего пожара. Она также рекомендовала создать особый комитет под моим личным председательством и просила избрать в него представителей от городской думы. Ваш долг – сегодня же, сейчас же решить, кто будет избран в этот комитет и сможет оказать мне самую деятельную помощь на этом богоугодном поприще! – Он откашлялся в тяжелый кулак. – Среди прочих я бы хотел видеть и Петра Владимировича Алабина. – Губернатор отыскал глазами того, к кому обращался. – С ним любое дело спорится!

Поскольку они уже работали вместе на культурной ниве – организовывали торжества по случаю 25-летия Самары как губернского города – Бильбасов имел представление, как идут любые дела, когда за них берется Алабин. Все спорится, все работает. Фейерверки взрываются вовремя и в нужном месте, никого не опаляя, оркестры весело разливаются звонкой медью, фуршет от купечества, как на Лукулловом пиру, народ гуляет веселый и в меру пьяный. Полиция строгая и внимательная. А главное, каждый человек из прислуги знает, что ему делать. Неистощимая фантазия в подобных делах, выдумка и смекалка гласного думы просто поразили губернатора. «Вам бы при дворе Екатерины Великой оказаться, Петр Владимирович, в лучшие ее годы, – смеялся Бильбасов. – Вот вы где бы развернулись! Первым устроителем всех ее праздников оказались бы! Фаворитом из фаворитов!»

В комитет единогласно был выбран гласный Петр Владимирович Алабин.

Одновременно в те дни Алабин выполнял и роль заведующего самарскими госпиталями в качестве уполномоченного местного общества попечения о раненых и больных. В том же августе месяце Петр Владимирович предоставил за плату из городской казны свой трехэтажный дом под госпиталь для раненых и больных воинов, прибывающих с Балкан.

Тем не менее многим Алабин в те дни показался непривычно молчаливым и замкнутым. Родные и близкие списали это на большие хлопоты, свалившиеся на его плечи. Коллеги пожимали плечами.

А в конце августа, удивив всех, оставив хлопоты городской думе, Алабин объявил, что сам уезжает на Балканы…

Все дело в том, что Петр Владимирович уже давно переписывался с Московским и Петербургским славянскими благотворительными обществами, которых, как и его самого, крайне заботила судьба балканских славян. Петра Алабина знали хорошо и по книгам, и как депутата, посланного для вручения Самарского знамени главнокомандующему южной армией Николаю Романову.

– Послушай, Варвара Васильевна, – сказал он супруге незадолго до отъезда. – Столичные благотворительные общества, где есть мои друзья, подыскивают подходящую кандидатуру для выполнения разных обязанностей. Им нужен главный агент в Болгарии при действующей армии. Они просили меня подыскать надежного человека. Я пообещал. А теперь решил: сам и поеду. – Он упрямо взглянул на нее. – Я уже и списался с ними, и ответ дал. Они до смерти рады. И не ожидали…

– Еще бы, – не в силах скрыть недоумения, покачала головой жена. – Вот же ты придумал…

– Это правда: придумал. И мне, как и нашим с тобой детям, так сердце велит…

Он не сказал ей всего. Не хотел расстраивать. Все было так и чуть-чуть иначе… Его безмерно тянуло из мирной жизни Самары туда, где гремели пушки и проливалась праведная славянская кровь. Он не хотел более обсуждать в думе: ставить новый теремок в Струковском саду для питейных нужд в летнюю жару или не ставить. Штрафовать гласных думы за неявку на заседания или не штрафовать. Это могло быть тому интересно, кто не видел мир, не шел в атаку на неприятельские штыки, не рвал саблей чужие мундиры. Хорошо пить чай на веранде дачи, в чудном летнем саду вечерком, когда в мире все благоденствуют.

Но не теперь – и не ему!..

Он обратился к Ивану Сергеевичу Аксакову, председателю Славянского благотворительного общества Москвы, чтобы тот нашел для него дела на Балканах.

Он писал:

«Уважаемый Иван Сергеевич!

Из переходов наших войск через Дунай уже видно, что война примет широкие размеры, а следовательно, все, кто искренне желает потрудиться на общее дело, найдут себе работу. И особенно те, кто готовы не щадить для этого не только своих сил, но и самой жизни. К числу подобных людей принадлежу и я. Прошу Вас употребить меня в какое-либо дело за Дунаем, пусть самое черное, самое тяжелое, мне все равно, лишь бы я мог принести хоть какую-то пользу.

Будьте милостивы, Иван Сергеевич, помогите мне, пристройте меня. Повторяю свою просьбу, которую я лично имел честь передать Вам в Москве. Будьте уверены, что я не заставлю Вас краснеть за меня, будьте уверены, что я честно и добросовестно исполню то, что на меня возложат. Петр Алабин».

Его обращение было публично прочитано Аксаковым перед членами славянского общества.

– Рекомендую Петра Владимировича Алабина назначить уполномоченным Красного Креста при действующей армии, – сказал в заключение Иван Сергеевич Аксаков.

Предложение было принято единодушно – Алабина знали практически все, и лучшей кандидатуры подыскать было трудно.

– Тебя все равно не переубедишь? – улыбнулась Варвара Васильевна, но уже готова была расплакаться.

– А сама как думаешь, милая?

– Езжай, Петруша, если считаешь, что так нужно.

Он кивнул:

– Нужно, родная. И мне нужно, и Болгарии. Я так считаю.

– Езжай, – кивнула она. – Ты у нас всему голова. А я молиться за тебя стану, как и за нашего Андрюшеньку с Василием. Они ведь все в тебя пошли – не сидится им на месте! А мне доченьки разлуку пережить помогут. Езжай.

Как представителю Красного Креста Алабину выдали подводы белья, продовольствия и медикаментов для раненых солдат и офицеров русской армии и для болгарских повстанцев. С таким вот обозом, первый раз в жизни исполняя подобный интендантский труд, он и отбыл в Бухарест. Только в этот раз его поездка на Балканы складывалась куда проблематичнее, чем прежде. Разумеется, ему хотелось быть ближе к полям сражений, переживать эту войну лицом к лицу, как бывало прежде, но в круг его обязанностей, увы, входило совсем другое. По приезде в Румынию Петра Алабина как представителя Красного Креста назначали заведующим эвакуационным пунктом. Ему, опытному администратору, было мало на станции Тырговица встречать воинские поезда с ранеными, снабжать их продовольствием и обеспечивать раненых медицинской помощью. И хотя все обязанности он выполнял с присущей ему энергией, Петру Алабину хотелось большего! Тыловиком тоже родиться нужно. Как и тому, кто жить не может без передовой линии!..

И вот уже 20 сентября 1877 года он вновь пишет Ивану Аксакову:

«Иван Сергеевич! Признаться, ехал сюда не затем, чтобы торчать в одном пункте, а хотел видеть дело во всех его формах и вблизи. Не знаю, как я выбьюсь на свежий воздух. Если в Ваших руках есть какая возможность помочь мне – помогите. Устройте мне более серьезное дело. Во-первых, будьте уверены, что все мне порученное исполню с любовью и добросовестно, а во-вторых, Бога за Вас буду молить…»

Именно тут он узнает, что его девятнадцатилетний сын Андрей, о котором так тосковала мать и столько выплакала слез, когда оставалась одна, тяжело ранен в одном из многочисленных боев под Плевной. Более того: ему грозит ампутация обеих ног. Но бывает же счастье: рядом оказывается великий человек – хирург Пирогов! – и спасает его сына! Тем не менее для Петра Владимировича, человека деятельного, станция Тырговица становится настоящей клеткой.

Что его отвлекает, не дает пасть духом, так это работа над книгой о Петровском генерал-аншефе Иване Бутурлине. Алабин нарочно не оставляет себе места для мучительных раздумий и терзаний сердца. Он собирается духом и полностью уходит в книгу. Судьба этого человека давно удивляла его и в самые худшие дни давала силы. Внук окольничего и сын ближнего стольника при царе Алексее, Бутурлин уже в 1700 году был генерал-майором и приближенным к Петру. Воевал со шведами и оказался в плену, бежал с князем Трубецким, но был пойман и «зело наказан» за побег, отсидел семь лет в тюрьме и был обменен на важного шведского генерала. Затем бил крымских татар и вновь многократно бил шведов с князем Голицыным, возглавлял галерную эскадру. В 1717 году в свите Петра ездил в Париж, участвовал в розыске бежавшего царевича Алексея, командовал Преображенским полком, в день Ништадского мира 22 сентября 1721 года произведен в генерал-аншефы. После смерти Петра Первого был в милости у Екатерины, но в какой-то момент рассорился с Меншиковым, и когда императрица умерла, знаменитый фаворит, сделавшийся всесильным при юном ее преемнике, отомстил Бутурлину. Генерал был лишен всех чинов и знаков отличия, сослан в свои поместья, подаренные ему Петром, но не надолго: позже, при Петре Втором, их отобрали у него князья Долгорукие. У Бутурлина осталось одно только родовое село Крутцы под Владимиром, где он и умер 31 декабря 1738 года.

Алабин писал эту книгу по ночам. Скрипел пером, слушая стоны раненых, доставляемых с фронтов, и думал о том, сколько тщеты в нашей жизни, сегодня подчас блистательной, а завтра – ничтожной и полной скорби. Но главное все же то, что остается в твоем сердце. Пусть даже на пепелище этой жизни! И стоило ли ему так отчаиваться на этой станции, когда такие перипетии случаются с людьми, воистину выдающимися, истинными патриотами своей Родины?

Эти размышления придавали ему силы.

В эти самые дни, когда он уже видел всю книгу предельно ясно и она писалась сама собой, пришло новое назначение. Иван Аксаков и на этот раз помог своему протеже. Алабин узнал, что его перебрасывают ближе к театру военных действий – за Дунай, в городок Зимницу, управлять двумя госпиталями. Это уже было кое-что! Движение вперед…

2

В начале сентября 1877 года под Плевну прибыл генерал инженерных войск Эдуард Иванович Тотлебен, специально вызванный на театр военных действий, чтобы командовать осадными работами. Тотлебена считали самым гениальным русским военным инженером, он прославился еще на Крымской войне. Тотлебен умело разрушал вражеские крепости и надежно возводил русские бастионы. Как и Осип Гурко, генерал Тотлебен был козырной картой русской армии на Балканах. Но его вызов в то же время оказался и криком о помощи. Уже третий месяц русские тысячами ложились у стен Плевны, из которой турки сотворили практически неприступную цитадель. Город был окружен кольцами бастионов и траншей, отовсюду наступающим угрожали пушки и тысячи английских винтовок. Сюда были стянуты лучшие турецкие части, люто ненавидевшие болгар и русских, и командовал этой волчьей стаей грозный и страшный Осман-паша, истребитель любого проявления воли христианских народов на Балканах.

Первый штурм состоялся 19 июля 1877 года. Русская армия под командованием генерал-лейтенанта Юрия Ивановича Шильдера-Шульднера преодолела три линии обороны перед городом и даже ворвалась в Плевну, но вскоре была выбита и вынуждена отступить. Погибло по три тысячи солдат и офицеров с каждой стороны. 30 июля состоялся второй штурм Плевны, им командовал барон и генерал от инфантерии Николай Павлович Криденер. Это был куда более неудачный штурм, чем первый! Русские потеряли убитыми три тысячи человек, турки – тысячу из своего многочисленного и хорошо вооруженного гарнизона. И еще тысяча раненых русских солдат попала в плен. Осада с такими результатами могла затянуться не на месяцы, а на долгие годы! Русским пришлось попросить помощи у Румынии, и вскоре к Плевне выдвинулась дружественная румынская армия.

Крупномасштабная вылазка Осман-паши из Плевны 31 августа красноречиво заявила о том, что турки способны не только защищаться, но и нападать. В этой схватке у русских погибла тысяча человек, у турок – около полутора, но бой произвел подавляющее впечатление на штаб Николая Николаевича Романова.

Именно тогда из Петербурга и вызвали Эдуарда Ивановича Тотлебена, одновременно дожидаясь неукротимого генерала Гурко с его гвардейской конной дивизией…

Четвертого сентября отряд генерала Скобелева взял город Ловчу, турки спешно выдвинулись из Плевны на помощь, но не успели к своим. Это была небольшая, но победа.

Третий штурм Плевны после многодневной артподготовки начался 11 сентября. У русских и румын было 83 000 человек, в турецком гарнизоне – 34 000. Для тех, кто нападет и кто отбивается, силы практически равные. За одни и те же редуты, вырывая их у противника, бились помногу раз. К утру бой стал стихать. Осман-паша, сам возглавивший передовые отряды, оказался сильнее и заставил Скобелева отступить на свои позиции. В третьем штурме потери русских оказались куда более значительными, чем у противника. 13 000 против трех с половиной! Всего за три штурма у Плевны полегло более двадцати тысяч русских солдат и не менее десяти тысяч румын! Это была значительная утрата и огромное моральное поражение. Плевна оставалась неприступной, и русские более не помышляли взять ее с бою.

Генерал Эдуард Иванович Тотлебен прибыл на Балканы в конце первой декады сентября. Изучив обстановку, он тотчас же принял решение брать турок измором и приступил к блокаде города.

А 20 сентября под Плевну вернулся генерал Осип Гурко со своими гвардейцами и сразу был назначен начальником всей кавалерии и гвардии Западного отряда, расположившегося обширным лагерем на левом берегу реки Вита. Турки не дремали. По Софийскому шоссе то и дело шли в Плевну, к Осман-паше, новые подкрепления, везли на телегах продовольствие и боеприпасы. Воспользовавшись победой во время третьего штурма, они увеличили гарнизон до 48 000 человек! А Осман-паша получил от султана официальный титул «гази», что означало «непобедимый». Теперь было ясно всем: Плевна станет защищаться яростно и так долго, как того потребуют обстоятельства.

Назначение Осипа Гурко на такой крупный пост, как «главнокомандующий войсками гвардии и кавалерии», покоробил многих генералов, и особенно в Императорской главной квартире. Все начальники гвардейских дивизий и начальник штаба гвардейского корпуса были старше его в чине. И многие куда родовитее! Правда, никто из чванливых генералов не задумался о том, превосходит ли он Гурко талантами? А зачем, когда есть эполеты? Только одному графу Павлу Андреевичу Шувалову, генерал-лейтенанту, хватило мудрости сказать, что хотя он и старше чином, чем Осип Гурко, но с радостью станет выполнять все его приказы, потому что тот показал себя энергичным и способным командиром. А Николай Николаевич Романов, уже насмотревшийся на поражения под Плевной, заставил быстро замолчать недовольных генералов.

Тотлебен и Гурко, опытные и талантливые военные, быстро договорились. Начать решили с малого. В задачу Осипа Гурко ставилось взятие городов и селений, окружающих Плевну. Генерал Гурко должен был повторить свой летний поход, вырвавшись вперед от основной армии, сокрушая малые силы противника, дабы ослабить его основные силы.

Этот командир был и впрямь суворовского типа. Он умел разговаривать и с солдатами, и с офицерами на их языке.

На торжественном обеде в офицерском собрании, за день по похода, он говорил своим командирам:

– Господа! Я должен вам сказать, что страстно люблю военное дело. На мою долю выпала такая честь и такое счастье, о которых я никогда не смел и мечтать: вести гвардию в бой, ведь по своему составу и обучению – это лучшее войско в мире! И уверенность гвардии в победе всегда была выше, чем у остальных соединений, потому что иначе и быть не может! Друзья мои, бой при правильном обучении не представляет ничего особенного: это то же, что учение с боевыми патронами, только требует еще большего спокойствия, еще большего порядка. Влейте в солдата сознание, что его священная обязанность беречь в бою патрон, а сухарь на биваке, и помните, что вы ведете в бой русского солдата, который никогда от своего офицера не отставал!

А уже на следующий день, сидя в седле перед гвардейскими полками, он громко выкрикивал, дабы его услышали все:

– О вас, гвардейцы, заботятся больше, чем об остальной армии. Потому что вы – лучшие! Вот вам и повод доказать, что вы достойны этих забот! Стреляйте, как вас учили, – умною пулею: редко, но метко, а когда придется идти в штыки, то смело дырявьте врага. Помните: русского «ура» он не выносит!

В начале октября армия Гурко выдвинулась в поход. 12 октября был взят городок Горный Дубняк, 16-го – Телеш. 23 октября Осип Гурко получил за славные победы от командующего саблю с позолоченными ножнами в алмазах.

Далее он предложил перейти Балканы, чтобы разбить, пока не поздно, наскоро формирующуюся армию Мехмета-Али, и если это получится, помочь русским войскам у Шипки, но план был чересчур смел для петербургских кабинетных генералов. Александру Второму план поначалу понравился, но вскоре штабисты отговорили и царя, и главнокомандующего Николая Романова от его одобрения. Гурко разрешили двигаться только до города Орхание, взять его и далее не идти, а «постараться занять ближние горы и ждать, пока не будет взята Плевна».

Кто бы знал, как продвигался ход войны, когда бы таким генералам, как Осип Гурко, не вставляли палки в колеса, если бы войной занимались те, кому сам Господь вложил в рук меч, а не другие, кто лишь носил мундиры и эполеты, а на самом деле более всего боялись вылететь из своих дорогих кресел!

28 октября кавалерия Гурко заняла город Врацы, затем Этрополь и потом Орхание. Турки отступили к Софии.

– Что мы за охотники, – говорил генерал Гурко своим командирам, – если отпустим сейчас добычу? Турки устали не меньше нашего, боятся нас, уже забыли, как вступать в битву! Пойдем по следам, пока не затравим зверя!

И они шли через перевалы изнурительных восемь дней, то и дело наблюдая далеко впереди арьергард турецкой армии. Гурко под вой метели спал у костров вместе с солдатами, лично руководил переброской артиллерии через горы.

Провиант заканчивался. Солдаты замерзали. Были сотни обмороженных. Здоровые не знали, куда девать больных. Армия грозила превратиться в лазарет.

– Ваше сиятельство, – шептал на ухо Гурко адъютант. – Изловим для вас в селениях курочку, на обед, а?

– Тогда я тебя кукарекать заставлю, – отвечал генерал. – Видишь, солдаты сухари едят?

И он вместе с солдатами ел сухари и запивал их простой кипяченой водой. Разумеется, его любили и уважали младшие чины и почитали именно так, как почитали когда-то Суворова.

Девятнадцатого декабря войска Гурко спустились в Софийскую долину…

Этот древний город был для турок стратегическим пунктом, потому что имел важный дорожный узел. Но османам и в голову не приходило, что русские дойдут до Софии! Еще 24 мая 1877 года в Главной квартире русской армии в Плоешти прочитали сведения русской разведки.

Там говорилось:

«Город София находится на перекрестке хороших дорог. Во времена Сербской войны 1876 года София служила складом военных материалов, предназначенных для турецкой армии. Как правило, турецкие войска сосредоточиваются в этом городе, где получают необходимую экипировку и обмундирование: они всегда проводят здесь несколько недель, после чего направляются в различные пункты».

И в этот раз город стал надежной базой продовольствия и боеприпасов. Именно отсюда их везли для осажденной Плевны в армию Осман-паши. Турки умели хорошо укреплять свои города, находившиеся под прямым ударом неприятеля. Они подготовили к обороне города по южному берегу Дуная, укрепили основные перевалы через Балканский хребет, особенно уделили внимание Арабаконакскому перевалу, устроив серьезную фортификацию с надежной артиллерией и сильными гарнизонами. Но война началась не так, как предполагали турки. Русские оказались сильнее и энергичнее, чем бы им хотелось. Может быть, османы рассчитывали на ту инертность, с которой велась, а зачастую не велась Крымская кампания? Но в этот раз выступили куда более энергичные командиры, просто им развязали руки, и для турков это оказалось жестоким испытанием. Но даже несмотря на непредсказуемый для них ход войны Софию укреплять они не стали, понадеявшись на суровый для непрошеных гостей Арабаконакский перевал.

– Если русские придут, – усмехнулся на одном из военных советов Осман Нури-паша, – то на худой конец мы просто сожжем город. Одним болгарским городом больше, одним меньше, какая разница?

Правда, система укреплений была, но она относилась ко времени Русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Тогда русская армия достигла пригородов Софии. И теперь город закрывали редуты, но северный вход был свободен для неприятеля. В Софию вливалось шесть основных дорог. Главной улицей считалась Чаршия – улица ремесленных лавок и питейных заведений, этакие «Елисейские Поля» маленького балканского городка. На нее выходили узкие извилистые и грязные улочки, все мощенные грубым необработанным камнем. София была преимущественна одноэтажным городом, с прилепленными друг к другу домами, обмазанными глиной и просто грязью. Чтобы «фасады» не казались такими страшными, они часто расписывались местными умельцами картинами на любые темы – от библейских до сказочных. Город изобиловал небольшими базарами, причем у пекарей и мясников, ювелиров и плотников были свои базарчики. В городе било много небольших фонтанчиков, чтобы напиться в жаркую пору. Только редкие двухэтажные дома богатых граждан и магазины имели хоть какой-то европейский вид. И, конечно же, дома иностранных консульств. Ведь именно София была тем важным городом в стороне от битв, где никто не надеялся услышать гром пушек и пальбу ружей. Тут в своих резиденциях находились вице-консул Франции Демеркур, Австро-Венгрии – Вальфарт, Италии – Витто Позитано. Они нередко проводили время вместе, играя в вист и мечтая о том, как бы поскорее вернуться к цивилизации. Потому что, и это понятно, они считали варварами и местное население, и местных господ – османов. А такие тоже были в болгарской Софии! Все пригороды принадлежали исключительно завоевателям – турецким богачам. Самыми большими землевладельцами считались Мурад-бей и Мустафа-бей. Их не любили, но им приходилось кланяться. Многие софийцы бежали из родного города в болгарское ополчение, и, несмотря на то что всех неблагонадежных с началом войны турки бросали в застенки тюрьмы Черна-Джамия, эти уходы продолжались.

Между Плевной и Софией было 185 километров, и турки создали этапные пункты с надежными гарнизонами. Этими городами были Орхание, Яблоницы, Телиш, Горный-Дубняк. Все эти города одним махом ухе захватил талантливый генерал Осип Гурко. София замерла в ожидании и полнилась слухами. С приближением русской армии прямо в центре города появились виселицы. Тем не менее три батальона русских саперов и шесть с половиной тысяч болгар-добровольцев еще задолго до подхода к Софии ежедневно прокладывало через цепь Стара-Планины – Балканского хребта! – пути для основной армии: там артиллерийские наряды везли пушки, передвигались конные полки, шел обоз. Кто-то из штаба генерала Гурко заметил: «Ганнибалу было легче – у него не было пушек». «Зато были слоны! – ответил Осип Гурко – Идти и не плакать!» Именно в этих ситуациях русским помогали болгары, хорошо знавшие местность.

В одном из донесений в Генеральный штаб русской армии говорилось:

«Болгары во главе со своим предводителем Георгием Антоновым и с помощью великолукцев быстро разобрали орудия на части и перевезли их на маленьких двуконных повозках на позицию, а снаряды перенесли на руках».

Спустившись в Софийскую долину, Гурко 19 декабря бросил войска на сильно укрепленные Ташкесенские позиции турок и после жестокого боя взял их.

Когда русская армия перешла Балканский хребет, победоносно двинулась на юг и была уже на подступах к Софии, количество виселиц с казненными болгарскими патриотами увеличилось вдесятеро. Но разведчиков только прибывало.

Вот одно из писем болгарского агента офицеру русской разведки:

«Господин Симидов! Я побывал в Гинци и послал людей в Софию, которые отвезли уголь. Одного поймали и повесили. У него жена и трое детей. Нам нужно обеспечить его семью. В Софии семь-восемь тысяч турок. Есть укрепления за городом, в частности, выше моста по дороге к Орхание. Там, на высоте, установлены орудия. Войсковой части дают по восемь-десять хлебов в день. В Алкали нет ни войск, ни орудий. До ночи буду ждать человека из Новачене.

Выто Петров».

Но никакие казни уже не могли напугать софийцев, разве что прибавить неискоренимой ненависти болгарских славян к захватчикам-мусульманам, а еще – надежды на справедливое возмездие.

Двадцатого декабря, морозной ночью болгарский проводник вызвался провести русских к наиболее выгодным позициям для штурма, к Кумарице. С ним и двинулась колонна генерала Вельяминова. В эту же ночь комендант Софии Осман Нури-паша решительно запаниковал. Он вызвал к себе среди ночи всех иностранных консулов.

– Господа, – сказал он, – русские близко, и сегодня же ночью я решительно намереваюсь сжечь город. Обещаю выделить вам тридцать подвод для эвакуации. Вы согласны?

Консулы хмуро переглянулись. Туркам было чего бояться!

– Нет, господин главнокомандующий, – ответил итальянский консул Вито Позитано. – Мы не согласны. Сжигать город только из-за того, что вы не можете его удержать, преступно. Это прибавит еще большей паники. Стоит подумать о людях – и о болгарах, и о подданных великого султана.

Он знал, о чем говорил. Болгары, чьи сердца уже торжествовали, ждали русских как манну небесную, просто старались не выражать своих чувств. В пригороде для слуха болгар страшно и сладко гремели русские пушки. Но пока что болгары могли обниматься и плакать от счастья только дома. А вот турки и прочие мусульмане уже предчувствовали страшную беду. Окрестности Софии уже наполнились не знающими куда бежать, охваченными паникой иноверцами. Только в центре города поддерживался хоть какой-то порядок. Консулы понимали, что теперь надо связаться с лидерами болгарского освобождения и сохранить город от грабежей и произвола. Турки в Софии, это видели все, более хозяевами не были.

– Как хотите, господа, – сухо ответил Осман Нури-паша, – я вас больше не задерживаю.

В эту же морозную ночь он сбежал с казной, оставив полные склады оружия и провианта и бросив на произвол судьбы своих раненых солдат, которых то и дело доставляли из пригородов после ожесточенных схваток. Нури-паша даже не предупредил свои части. Они уходили вразброд, не зная, сражаться им или просто бежать. Под селом Горни-Бобров османы даже отчаянно атаковали войска генерала Вельяминова, но он успешно отбил атаку.

Это был конец для турок в Софии.

Уже утром, узнав о бегстве ненавистного Нури-паши, болгары разбили склады и вооружились. Йорданка Ангелкова открыла ворота тюрьмы Черна-Джамия, и оттуда хлынули дожидавшиеся казни софийцы. Сотнями болгары устремились в пригород, к русским позициям, издалека крича: «Братушки, София ждет вас!» Именно так, «братушками», они называли своих долгожданных освободителей, которые столько натерпелись и настрадались за их свободу.

Когда по северной дороге в город вошел казачий отряд есаула Тищенко, в пяти верстах от города вестовой влетел в небольшой домишко, где был штаб генерала Гурко.

– Ваше сиятельство, София взята! – с порога выкрикнул он.

Гурко встал из-за стола, набросил шинель и, слова не сказав, вышел из дома. Вскочил на коня и один, без своих офицеров, которые вслед одевались и спешно садились на коней, рванул по дороге, по которой уже бодро топали русские полки, к Софии.

А ведь его ждали, героя этой войны, освободителя, и он знал об этом! У главных Софийских ворот было не пройти. Генерала ждали его офицеры и солдаты, только что вынырнувшие из боя, счастливые болгары. И когда он подлетел на коне к огромному скоплению людей, военных и гражданских, и все расступались, пропуская его, народ уже рукоплескал полководцу и кричал: «Ура!»

А потом Осип Гурко поднял руку, и все смолкли.

– Сегодня я вступаю во второй великий болгарский город! – привстав на стременах, громко, по-командирски сказал Гурко. – Первым была ваша столица Тырново, вторым – София! Даст Бог, силой русского и болгарского оружия мы освободим и всю Болгарию!

А потом, в общем движении, генерал двинулся в столицу, и каждому хотелось коснуться стремени великого человека.

Один из свидетелей этого триумфа писал:

«Войска входили в город с песнями и развивающимися знаменами. Народ ликовал. Везде женщины, девушки и дети бросали из окон домов веточки самшита».

После тяжелейшего перехода и кровопролитных битв, даже несмотря на зиму, русским солдатам казалось, что они входят в Землю обетованную. И встречают их почти что ангелы…

На следующий день перед полками, выстроенными за городом, Осип Гурко сказал своим офицерам и солдатам:

– Взятием Софии завершился блестящий период этой войны – переход через Балканы! И я не знаю, чему больше мне удивляться: храбрости ли, геройству ли вашему в сражениях с неприятелем или выдержке и терпению, с которым вы переносили тяжкие невзгоды в борьбе с горами, стужей и глубоким снегом… Пройдут годы, и наши потомки, которые посетят эти суровые горы, торжественно и с гордостью скажут: здесь прошло русское войско, воскресившее славу суворовских и румянцевских чудо-богатырей!

«Этим полководцем, рожденным на земле Русской, Александр Суворов мог бы только гордиться!..» – напишут позже газеты о генерале Осипе Владимировиче Гурко.

3

В один из декабрьских дней в Зимницу приехал уполномоченный при действующей армии от центрального управления Общества Красного Креста князь Владимир Александрович Черкасский. В его задачу входила инспекция госпиталей. Он был также назначен царем на должность заведующего гражданским управлением Болгарии. Князь занимался устройством гражданской администрации на освобожденной от турок территории, отвечал за восстановление сельского хозяйства, за устройство городского и земского самоуправления. Уже в это время князь Черкасский готовил записку на имя государя императора Александра Второго, в которой был первый вариант Конституции Болгарии.

И вот этот человек вошел в госпиталь, где его и встретил Петр Алабин. Они попили чаю вместе, поговорили. Алабин рассказал и о вятской своей эпопее, и о самарской, и о том, что гласным долго был, дела решал и даже губернатора замещал не раз.

– Действительный статский советник? – улыбался князь, потягивая чай. – Герой Севастополя? Историк и писатель? Я ведь слышал о вас, Петр Владимирович. А нынче больными, значит, заведуете? Похвально-похвально…

Благородное лицо Владимира Александровича расцветало на глазах, глаза светились. Они выпили еще по стакану чая, но уже с коньяком из княжеских запасов.

– Кому за докторами и больными следить, мы найдем, – уже через полчаса задушевной беседы, довольный, сказал князь Черкасский собеседнику. – Тут на днях Софию от этой сволочи османской освободили. Слышали, думаю? Там сейчас Гурко командует, ну так он саблю для будущих дел точит, и правильно делает. Такому, как он, сидеть на месте нельзя. Я ему так и сказал: «За вами, дорогой Осип Владимирович, Константинополь. Вот как хотите: подайте нам его на тарелочке, и все тут!» – Князь рассмеялся. – Пообещал, старый рубака. Так вот, о чем я. Болгары сами пока руководить не умеют. У них это умение султаны долго отбивали. Сражаться – могут, бойцы что надо, смелые и отважные. Но управлять землями их надо учить. А кому их учить? – нам, русским, старшим их братьям, освободителям. Конечно, научатся, куда денутся? – дело ближнего будущего! Но сейчас-то приходится всю административную работу по подъему страны брать на себя. О деле. Скажите мне, Петр Владимирович, губернатором поедете служить в Софию? Только ответ мне прямо сейчас нужен… Готовы?

Фортуна опять сама отыскала его!

«Уважаемый Иван Сергеевич! – уже на следующий день писал Алабин в Москву своему покровителю Аксакову. – Предложение, сделанное мне князем Черкасским, принять должность софийского губернатора было для меня совершенной неожиданностью. Но я не счел возможным отказаться от него. Если я ввел вас в затруднение, поставив в необходимость подыскивать другого агента Московскому обществу, прошу Вас, простите меня и, главное, не усмотрите легкомыслия в моем поступке. Я готов послужить славянскому делу всеми нравственными своими силами, и потому, принимая предложенную ныне должность, вижу в ее отправлении только продолжение этого служения, и потому всегда буду считать за счастье, когда Московское Славянское общество найдет случай дать мне возможность на деле доказать свою готовность быть ему полезным. Петр Алабин».

В дни славных побед Осипа Гурко был образован Орхонский санджак, который чуть позднее переименуют в Софийский.

Именно тогда в ставку Гурко и прибыл гласный Самарской думы и действительный статский советник Петр Владимирович Алабин. Гурко расцеловал его по-дружески:

– Мой друг, самарский друг! В прошлый раз вы знамя привозили, так под ним столько геройских подвигов совершено! А что на этот раз? С чем на святую болгарскую землю пожаловали?

– Не поверите, Осип Владимирович, – ответил гость. – Владимир Александрович Черкасский назначил меня гражданским губернатором Софии.

– Вот как?! – радостно удивился Гурко.

– Только непростая у меня дорога до Софии вышла, ох непростая! Так что скажете, Осип Владимирович? – улыбнулся гость. – Потяну? – Алабин достал из нагрудного кармана мундира документы и подал их генералу. – Доверите мне гражданские дела вот так, с пылу с жару? Тотчас после битвы?

Гурко взял бумаги и, даже не заглянув в них, положил на стол. Накрыл сверху широкой сухой ладонью.

– Доверю ли вам? – улыбнулся он. – Петр Владимирович, знаю, вы и военный человек, и штатский. В одном лице. О вашем мужестве на поле брани простым офицером тоже ведаю. Уверен, отвагой Бог вас не обделил. Но то, что вы отменный российский чиновник, мне известно куда больше. Сколько мне о вас в Самаре рассказывали! – Он взял его за плечи, по-дружески тряхнул, хотя был куда меньше собеседника. – Для мирного времени, Петр Владимирович, вы – находка! С радостью приму вас в роли гражданского губернатора. Уверен, что военный губернатор Софии генерал Арнольди еще с большей радостью передаст вам бразды правления. Он к штатским делам непривычен, и, кроме мук на его лице, я ничего не вижу, когда дело доходит до гражданских забот. А работы у вас будет много, – кивнул выдающийся русский генерал, – это я вам обещаю! Завтра и приступайте. А я дальше пойду. Мы ведь только полдела сделали, а сколько впереди?

– В Константинополе заждались? – пошутил Петр Алабин, вспомнив реплику князя Черкасского.

– Именно, друг мой. В Царьграде. Хочу эту сволочь тарабарскую и оттуда выбить!

Вице-губернатором, в помощь Петру Алабину, вскоре был назначен профессор Харьковского университета Марин Степанович Дринов. Болгарин по рождению, он впитал в себя две культуры – болгарскую и русскую. Историк, филолог, Дринов был человеком в высшей степени образованным. Еще в молодости, как и многие интеллектуалы его поколения, он бежал с родины, не желая подчиняться турецким властям. Учился в Киевской духовной семинарии, затем в Московском университете, работал в Италии и Австрии, жил в Праге. В 1869 году стал первым председателем Болгарского литературного общества. Уже получив степень магистра, осел в Харькове, где преподавал славистику в университете. Стал профессором филологии, в сорок лет женился, и тут славянофилы, и в первую очередь князь Владимир Александрович Черкасский, попросили его стать вице-губернатором Софии в составе временного русского управления страны. Не раздумывая, Дринов ответил Черкасскому короткой телеграммой: «Согласен». Он мечтал о таком предложении! Изгнанник, ненавистник Оттоманской империи и ее враг, он всю жизнь посвятил возрождению великой болгарской культуры и одновременно уже не надеялся вернуться на родину. И вдруг – такое предложение! В подобных людях и нуждалась в эти дни новая Болгария – в своих, родных, кровь от крови и плоть от плоти; в самых лучших. Для Петра Алабина такой помощник был воистину великим подспорьем!

4

Вот уже неделю он сидел днями, а порой и ночами в небольшом двухэтажном особнячке в центре Софии на улице Муткурова. Шкафы, полные бумаг. Неразбериха, даже хаос, который одолевает административные учреждения, когда меняется власть. Все надо разбирать, входить в дела. А болгарских чиновников, говоривших на русском, еще поискать!

Был полдень. Петр Владимирович встал из-за стола со стаканом чая в серебряном подстаканнике и, неспешно помешивая сахар, подошел к окну. «Странный южный город, – в который раз думал он, рассматривая через мутноватое стекло выложенную грубым булыжником мостовую, – и не восточный до конца, но и не европейский. Деревца так по пальцам можно пересчитать! Пятнадцать тысяч жителей всего-то! А в пору расцвета, если верить хроникам, было все семьдесят! Бедный, тесный. Пушками побитый. Но счастливый, а это – главное!..»

Глядя на полумусульманский-полухристианский городок, один из самых непритязательных в Европе, он думал о том, в какой же стране он оказался? Балканы он повидал, и в Дунайском походе, и когда был почетным гостем и думал лишь о том, как торжественнее вручить Самарское знамя великому князю, знамя, под которым болгарские патриоты пойдут проливать кровь за свою отчизну. Тогда жила иная патетика в его душе! Но все изменилось – в одночасье он стал крупным чиновником в незнакомой ему стране. Теперь он был хозяином в Софии, ему нужно было понять эту страну – и умом, и сердцем.

Петр Владимирович страстно любил историю и не мог отказать себе в удовольствии изучить историю земли, где оказался. Тем паче, что у Болгарии она была древняя и насыщенная событиями! Какие только народы ни смешивались на этой территории! Вначале тут жили древние фракийцы, с которыми часто и много воевали еще римляне. Во времена переселения народов сюда подтянулись южные славяне. Аварский каганат наводил страх на многих соседей. И наконец в VII веке сюда пришли булгары, которых привел хан Кубрат, выйдя со своей ордой из Западно-тюркского каганата, который растянулся от нынешней Молдовы до гор Тянь-Шаня. Но именно его сын, хан Аспарух, удачливый полководец, войдя в союз со славянами, создал тут Первое Болгарское царство. Столицей стала Фанагория, крупнейшая древнегреческая колония на берегу Керченского пролива. Славянам и болгарам вместе было легче отбиваться и от византийцев, и от грозных аваров. Но многое изменялось со временем. Болгары успешно угрожали Византии и брали с нее дань, столицей царства на тот период уже был город Плиска. Позже рухнул Аварский каганат и влился в Болгарское царство, а сами хозяева, еще недавно воинственные кочевники-болгары, растворялись в более развитой культуре оседлых южных славян, оставив по себе единственную память: имя здешних балканских земель – Болгария. И уже с 865 года ее правители, приняв от Византии православие, стали официально называться царями. А православный царь Симеон основал новую столицу – Преслав. Именно при нем в состав Болгарского царства входили великие земли! Нынешняя Болгария и Румыния, Македония и Сербия, часть Венгрии и Албании, Греции и Украины и почти вся территория европейской Турции!

Это было великое время для Болгарского государства! Именно тут рождалась славянская культура, росло ее сердце, тут подвижники и святые православной церкви Кирилл и Мефодий создали славянскую письменность. Отсюда, из Болгарии, они передали еще языческой Руси великое слово Господа!

Так разве не велика была эта земля?

Но уже Петр, сын царя Симеона, желавший стать монахом и почти силком привлеченной к великой власти, оказался таким слабым правителем, что потерял почти все главные земли государства. Другой царь, Самуил, истинный полководец, сумел вернуть половину утраченного. Но в 1018 году Византия покорила Болгарию – и та перестала существовать почти на два века, став дальней обескровленной провинцией империи. Не было тут больше ни своей армии, ни своих полноправных князей. И за это печальное время Болгарию терзали и мучили многие воинственные племена, вышедшие на политическую арену Европы – и дикие венгры, и безжалостные норманны, и жестокие печенеги. Да, было сопротивление, были народные восстания и ополчения, и все заканчивалось трагическими поражениями.

Но, как правило, государства возрождаются и процветают тогда, когда терпят крах за крахом некогда могучие их соседи-завоеватели. В конце XII века Византию раздирали внутренние противоречия и междоусобицы и она готовилась потерпеть великое поражения от латинян. Именно тогда болгары, войдя в союз с половцами, и нашли в себе силы отколоться от империи и завоевать независимость. Царь Калоян, получивший греческое воспитание, пока находился у них заложником, мстил грекам с такой жестокостью, вырезая гарнизоны их крепостей, что получило прозвище «Ромеоубийца». А папа Иннокентий даже наградил его титулом «императора»!

Затяжные войны не прекращались и все последующее столетие: болгары воевали с латинянами, татаро-монголами, венграми, сербами и прочими соседями, жадно пытаясь вернуть свое могущество.

Но этого сделать им было не суждено.

Все надежды рухнули в 1353 году, когда через Босфор стали переправляться турки-османы, возжелав покорить европейский мир. Они брали один город за другим: Пловдив, Софию, Велико-Тырново. Болгария развалилась на два государства – и оба эти государства год за годом гибли на глазах у всей Европы. Турки пожирали их, алчно выхватывая кусок за куском. Русь не могла помочь соседу – ее люто истязали монголы. Западные государства – католики! – решили помочь болгарам, устроили крестовый поход, но его вожди не смогли договориться, кто же будет управлять огромным войском, и крестоносцы потерпели страшное и позорное поражение под Никополем в 1396 году. Но лучше оказалось тем, кто погиб на поле боя, потому что султан Баязид буквально вырезал благородных рыцарей, оказавшихся в плену, а остатки их продал в рабство. Вернулись за огромный выкуп лишь самые богатые аристократы.

Для Болгарии начиналось затяжное пятисотлетнее османское господство, а с ним – полное разорение или запустение некогда цветущих балканских городов, избиение и унижение населения, вследствие чего оно значительно сократилось и до срока потеряло волю к жизни.

Возможно, все бы так и оставалось…

Но рядом столетиями крепло и отхватывало грандиозные по масштабам европейские и азиатские территории Российское государство, братское южным славянам по вере. Именно это и внушало уверенность в самые отважные болгарские сердца…

Все бы могло решиться еще тогда, в Крымскую кампанию, если бы не англичане и французы. «Да какие они христиане, – еще тогда, при Инкермане, думал Петр Алабин, – если творят такое! Да и свои генералы хороши, сколько дров наломали! Хуже всех англичан и французов, вместе взятых! Если бы русские победили в Крыму, то прямиком отправились бы на Балканы, а там и до Константинополя рукой подать!»

Не дали, не позволили западные державы пробиться к Босфору…

И вот – случилось, и первые шаги были сделаны. Царь Александр Второй решился любым способом освободить братьев-славян и взять Константинополь – древнюю христианскую столицу. Именно теперь все складывалось как нельзя лучше! Основным войскам оставалось переправиться через Балканы – и маршем до Адрианополя. Петр Алабин сжимал полупустой стакан чая в руках, тот уже остывал, но губернатор небольшого, но стратегически важного городка забыл о нем. Он все глядел в окно, где медленно ползли две арбы с сонными подмерзшими седоками в бараньих высоких шапках. Верно, крестьяне из ближней деревни. Такая она была – нынешняя София, как и другие болгарские города, долго хиревшая под властью турок.

Петр Владимирович знал: все теперь будет по-другому! Послевоенная София в этом знаменательном для нее, 1877 году только должна была назваться настоящим городом, обрести новое лицо! Одноэтажный, провинциальный город с большим количеством мечетей и церквей. Еще вчера тут опасливо звенели колокола стареньких христианских храмов, призывая паству к молитве, а вот муэдзины по утрам громко и назойливо с высоких минаретов звали под свою кровлю. Все изменилось в одночасье! Теперь церкви весело и звонко зовут прихожан к заутрени, обедне и вечерне, и стекаются под купола болгары, еще толком не веря, что наступили радостные дни, которые, дай-то бог, не закончатся! А вот глашатых мечетей и не слышно – сбежали с отступавшими турками. Тесно прилепленные друг к другу дома, узкие кривые улочки. Небольшой восточный лабиринт! Редкие повозки, запряженные мулами и ослами. Простые горожане, которых по одежде не отличишь от турок. Оравы счастливых русских солдат, оставшихся в гарнизоне города. Всегда одни идут дальше – на смерть, а другие, так положено, остаются. Есть и название этому явлению – необходимые коммуникации! Те, кто оставались, конечно, радовались – у них было куда больше возможности увидеть однажды родных и близких в далеких русских селениях. А сколько было домашнего вина у этих болгар – всему гарнизону и за десять лет не выпить! Солдатам подносили глиняные кружки с радостью и благодарностью. Только пейте за свое здоровье, «братушки»! Собираясь целыми ротами, русские солдаты позировали фотографам. И старшие чины могли устроить себе праздник: маленьких восточных забегаловок, с музыкой, тут было в достатке! Пусть развлекаются в этом зачумленном турками городке – заслужили!

Петр Алабин размышлял над тем, сколько лет понадобится этому городу, чтобы вновь обрести христианский облик. Десять? Нет! Лет двадцать пять, не менее! Поколение должно смениться, а то и два!

В его кабинет постучали.

– Да, – откликнулся губернатор.

На пороге стоял его заместитель с сияющим лицом.

– Отличные новости, Петр Владимирович! – входя в кабинет губернатора Софии, воскликнул Марин Дринов.

Этот энергичный профессор Харьковского университета, который брался за многое и все успевал, даже кулаки сжал так, точно к драке готовился.

– Вести с фронта! Самые что ни на есть свежие!

Из-за его плеча уже выглядывал секретарь и так же радостно улыбался и кивал.

– Ну-ну! – поторопил его Алабин.

– Гурко взял Пловдив и сейчас маршем идет к Адрианополю! Верите?! Не стал дожидаться другие войска! Все сам, все сам! – В глазах Дринова уже блестели слезы. – А там ведь и до Константинополя рукой подать! Петр Владимирович, – у него даже губы задрожали, – до священного города дошли-таки…

Алабин отвернулся к окну:

– Не говорите раньше времени, Марин Степанович, прошу вас… – Он почувствовал, что и у него дрогнули губы и перехватило в глотке. – А вы, Макар Макарович, – он заговорил не сразу, – в кассе деньги возьмете и коньяку купите, и получше. Я потом доложу. И быстрее!

– Так точно-с! – отрапортовал секретарь, и они только и услышали его быстро удаляющиеся шаги.

Алабин повернулся к коллеге.

– Господи, я ведь только что об этом подумал, Марин Степанович. О Константинополе. Что идет все так, как надо. Как нам Господь повелел. Только что. Верите?

Дринов растроганно кивнул:

– В святые дни живем, Петр Владимирович…

Все было так. К Сулейман-паше, получившему под Плевной титул «непобедимый», с восточного фронта пришла часть армии Шакира-паши, но в кровопролитном трехдневном бою со 2 по 4 января войска генерала Осипа Гурко разбили турков у Пловдива и в тот же день взяли город. Оставив в Пловдиве надежный гарнизон, в тот же день Гурко дал приказ генерал-майору Струкову, своему помощнику, которому доверял как самому себе, идти с его кавалеристами на Адрианополь. Это была хорошо укрепленная турецкая крепость, Осип Гурко знал об этом, но как полководец от Бога знал он и другое, что врага они застанут врасплох, и морального духа турок не хватит выдержать натиск противника. Такие вещи он чуял нутром, и ему не нужны были указания свыше, которые, как правило, всегда и все только портили!

– Если понадобится помощь, я последую за вами, – сказал Гурко своему генералу. – Но у меня хорошие предчувствия. С богом, Александр Петрович, с богом!

Чего не знали пока Алабин и его помощник Дринов, так этого того, что Струков взял город Адрианополь. Его даже не защищали! Осип Гурко оказался провидцем: турки не ждали русских и гадать не могли, что те так скоро продвинутся по горной Болгарии и выйдут на земли Османской империи.

Двухтысячный гарнизон сдался на милость победителя.

Путь на Константинополь был открыт – и на тропу войны вновь вышел генерал Осип Гурко. В середине февраля он занял небольшой городок Сан-Стефано в пригородах Константинополя, и «Блистательная Порта», как называла себя Турция во всех дипломатических документах, дрогнула и запросила пощады. Но русский царь уже почувствовал запах османской крови, да и прежние унижения все еще живо терзали его сердце, и отступать он не захотел. Весь Зимний дворец дрожал от восторга. Столетиями ждали – и дождались! Да и Гурко уже намеревался в один переход достичь Царьграда. Двадцать восемь верст, да по хорошей дороге, что это такое для его гвардейской кавалерии? Пара часов!

А пушки за сутки подкатят!

И тогда к проливу Босфор вышла мощная броненосная эскадра под флагом Великобритании. Она уже давно вошла в Дарданеллы и теперь активно курсировала то в Мраморном море, то в Босфоре, то в Черном, то вновь в Мраморном, ожидая развязки событий. Англичане с таким пылом пугали все восточные берега, что на здании английского посольства в Константинополе однажды утром оказалось объявление на двух языках: английском и турецком: «Между Безикой и Константинополем утерян флот. Нашедшему будет выдано вознаграждение». Шутки шутками, но пушки у флота были настоящие, корабли лучшими в мире, и англичане оставались королями на всех водных пространствах земного шара. Эти самые лучшие моряки, выглядывая в подзорные трубы берега Константинополя, гадали, как все пойдет, потому что напор генерала Гурко и потерявшая инициативу Порта поразили англичан. Они знали одно – Россия не должна иметь выход в Средиземное море. Это было строгое, бескомпромиссное условие главных европейских держав. Их корабли на горизонте красноречиво говорили: «Вам, русские, придется остановиться в Сан-Стефано, не далее! Константинополь не для вас! Это – наша сторона! В ином случае – берегитесь!».

Когда Александру Второму, уже торжествовавшему победу, ликовавшему сердцем, по телеграфу донесли о броненосной эскадре англичан, он сразу понял, что в случае дальнейшего продвижения русских войск по южной дороге новой войны не избежать. А Россия ее никак не потянула бы! Даже экспедиционные английские и австро-венгерские корпуса при поддержке морской артиллерии, равной которой не было, оказались бы сложной преградой. Так думал он, человек просвещенный, но невоенный по своей сути. Призрак Крымской войны, так позорно проигранной на своей территории, пугал дом Романовых до смерти, ставя их перед фактом собственного бессилия и позора. К тому же революционные волнения бродили по России и в случае еще одного военного поражения могли бы вылиться в бунт любой силы.

– Телеграфируйте Гурко: дальше Сан-Стефано не идти, – сказал в тот вечер в Зимнем дворце император Александр Второй своим придворным генералам. – Не будем рисковать. А там как бог даст!..

Третье марта 1878 года для всех балканских народов стал великим днем. Ненавистные османы отступили, смирились со своим поражением. И признали народы, которые они терроризировали, мучили и насиловали столетиями, как своих рабов, свободными.

Несомненно, в этот великий день все торопились. России надо было выдавить как можно больше из мирного договора, пока у врага тряслись руки от страха, а Турции заручиться гарантиями, что русские вдруг не передумают и не двинут войска из пригородов Константинополя на саму столицу.

Со стороны России в белый двухэтажный особнячок в восточном стиле приехали граф Николай Павлович Игнатьев и советник русского посольства в Константинополе Александр Иванович Нелидов, со стороны Турции – министр иностранных дел Сафсет-паша и посол при германском императорском дворе – Садуллах-бей. Последние были бледны. Они не ожидали такой развязки войны, когда вступали в нее. Что придется откупаться великими землями и жить в позоре. Вчерашних рабов терпеть как соседей – это ж какой удар по оттоманскому самолюбию! А ведь Турция, территориально расползаясь по Европе, веками стращала всех и своим оружием, и своей, чего боялись все, жестокостью по отношению к христианам.

Но дело того стоило. Позор и смерть стояли у порога!

Граф Игнатьев, старый дипломат, совершавший ошибки, но и видевший взлеты, незаметно кивнув на поджавшего хвост противника, с улыбкой подмигнул Нелидову:

– Не до жиру этим господам, быть бы живу!

Договор состоял из двадцати девяти пунктов. Более других повезло самой бесправной из славянских стран – Болгарии. Вот уже пятьсот лет она была задворками Османской империи, просто территорией, не более того. По мирному же договору Болгария становилась самой крупной славянской державой на Балканах, у нее был выборный народом князь и свое войско. Не существуя аж со Средневековья как государство, она вдруг появилась на карте Европы. Государства Сербия, Румыния и Черногория, прежде вассалы Турции, получали независимость. И какая контрибуция России – тысяча четыреста десять миллионов рублей! В счет большей части этой суммы Турции предложили отдать России на Кавказе – Карс, Ардаган, Баязет, Батум. И Южную Бессарабию, отнятую у нее после Крымской войны.

Уступки сраженной Турции были велики!..

И все же, подписывая тот или иной пункт, два посла великого султана всячески пытались отодвинуть границы новых держав от своей столицы – Стамбула. Они знали: будет жива столица – выживет и сама империя, их Блистательная Порта, отберет Россия долгожданный Константинополь – османы навсегда останутся на азиатском берегу и возврата им в Европу уже не будет. Они сойдут с исторической сцены как значимая нация…

И в этот же день кавалерийский генерал Осип Гурко, герой русско-турецкой кампании, сидел в седле черного скакуна на турецком берегу. Гурко окружали боевые генералы и полковники, его товарищи, офицеры штаба.

Они знали, что сейчас творится на душе их командира.

Несколько дней назад он получил орден Святого Георгия 2-й степени, золотую саблю с алмазами и был удостоен чина генерала от кавалерии. Император сам отписал ему: «За личные боевые заслуги и за целый ряд блистательных подвигов, оказанных войсками, находившимися под вашим начальством, как при двукратном переходе Балканских гор в 1877 году, так и во всех последующих делах с турками!»

Но теперь награды уже не так радовали его!

Там, впереди, высились минареты Стамбула. Чужого города. Нынче чужого. А некогда великого христианского города Константинополя, давшего и Руси ее священную веру. Но не только древние стены занимали сейчас генерала. Справа открывалось море. Запустив пальцы в окладистую седеющую бороду, генерал с гневом смотрел с легендарного берега на синий горизонт.

Там, на западе, маячили черные броненосцы.

– Выторговали-таки, сукины дети, этот мир, – гневно проговорил он другу и помощнику – генералу Струкову. – Ведь под пушками их подписываем, так неужто у нас своих пушек нет? Эх, надо было рискнуть, мне поверить. Взять Константинополь разом. Сколько их там на кораблях, три-четыре тысячи? Ну, пять. Когда бы еще англичане подсуетились, да и выслали бы армию! Одно дело – пугать, другое – воевать! А мы бы уже в Константинополе были, и турецкие пушки на англичан и австрияков повернули бы! Великий город этого дня четыре с половиной века ждал! Эх, Александр Николаевич, – понизив голос, пробормотал он, – ваше величество!..

5

«В день освобождения крестьян Вы освободили христиан из-под ига мусульманского», – именно такую телеграмму прислал 19 февраля уполномоченный российского двора граф Николай Игнатьев в Петербург. Он даже отказался от некоторых выгодных пунктов для России, за которые можно было еще поторговаться, лишь бы сделать эту новость как можно более символической и судьбоносной.

Настоящим даром свыше!

Двор воистину ликовал! Пусть они не дошли до самого Константинополя, не взяли его штурмом, но война была окончена, и как?! – с триумфом! Потому что все 29 пунктов говорили за себя: Россия победила в битве с Турцией! Вся карта Балкан оказалась перечерчена русским пером. Даже Александру Второму все его терзания, когда он решал, идти на Константинополь или нет, теперь казались не такими мучительными.

Все плохое забывается, когда хорошее вытесняет его из сердца!

И вот уже золотым дождем посыпались награды, в том числе и представителям царской фамилии, так или иначе участвовавшим в войне. Оба великих князя стали фельдмаршалами. Разумеется, радость от победы в войне волнами покатилась и по всей России.

Но так, как праздновали эту победу в Болгарии, трудно было себе представить. Она была сравнима разве что с изнуренным тяжелейшими кандалами человеком, который с ними родился, вырос и прошел долгий жизненный путь. И вот колодки его сняли, и ноги стали легки…

Один из национальных болгарских лидеров И. Чунчев из города Пазарджика передал всему народу следующее:

«Это день торжественный, день праздника всенародного. Торжествуй и веселись, болгарский народ, ты сбросил тяжкие оковы и свободен! Нет в истории примера этому славному и прекрасному делу, чтобы поднялись люди в суровой Сибири, далекой Казани, в холодном Архангельске, Астрахани, в славной Москве и великом Санкт-Петербурге и, преодолев такое большое расстояние, горы, реки и леса, пришли сюда проливать кровь, чтобы избавить нас от вековых страданий и несправедливости, освободить нас. Пусть же здравствуют храбрые русские воины, пусть живут и здравствуют все наши русские братья! А мы сегодня, братья, можем только петь и веселиться. Пусть заиграют все гусли, кавалы, свирели и волынки, которые молчали пятьсот лет на чердаках и в подвалах!.. Запоем же от радости!..»

26 февраля в селе Яблоницы губернатор Софии Петр Алабин устроил торжества по случаю великой победы. Болгары не верили своему счастью, и счастье это, полное искренней сердечной теплоты, легко передавалось и всем русским чиновникам. Тем паче, что в этом счастье была в первую очередь заслуга России! Петр Алабин умел устраивать торжества, и праздник удался на славу. Но без такого доброго помощника, как Марин Дринов, мог бы и не справиться. Болгарин по крови и по духу, Дринов посвящал своего руководителя во все тонкости местного фольклора. Одним словом, оказался хорошим помощником! Гулянья шли весь день. Болгарские девушки, нарядные и легкие, пели старинные народные песни. Все были свободны, равны, напоены и ранней весной, и своей новой жизнью, и духом обновленной Родины.

Профессор Марин Дринов, чуть-чуть во хмелю, с бокалом домашней кадарки подошел к своему старшему товарищу и коллеге:

– Красивая у меня Родина?

– Восхитительная, – улыбнулся Алабин.

– Вот именно – восхитительная! Со счастливым ветром мы сюда прибыли, а, Петр Владимирович?

– Это верно, Марин Степанович, с радостным ветром, – Алабин допил шампанское, поставил бокал на стол. – Только вот о чем подумайте, прошу вас. Это очень серьезно. Я от военных слышал, что русских полегло в этой войне едва ли не сто тысяч. Верите?

– Да ну?! – нахмурился Дринов, отставляя бокал с вином.

– Вот вам и «да ну». Полки-то посчитали первым делом, когда военные действия закончились. Обмозговали. Убито сто тысяч крепких здоровых русских мужчин – офицеров и солдат. Это не считая ваших болгар-ополченцев!

– Откуда ж вам такое известно?

– Вам скажу, Михаил Степанович. Это мне один из офицеров Осипа Владимировича Гурко, с которым я имею честь быть знакомым, рассказал. Буквально вчера. А Гурко я верю. Велика плата? Велика. Только за такую плату надо было не только Шипку и Плевну брать, но и до Константинополя добраться. Сколько было русско-турецких войн? Постойте, не хочу соврать, – он приложил палец ко лбу. – Аж девять! Эта – десятая. И что? Все то же. Как военный говорю, как русский офицер, который сам турок бил: со смертельным врагом только один путь – добить его. Окрепнет – ужалит. Вот увидите, Порта еще договорится – и с Англией договорится, и с австрияками. А то и с германцами, что куда хуже. Они ведь старые приятели! – Петр Владимирович усмехнулся, отер густые усы. – Подумаешь, разладилось у них, как у полюбовников. А германцы – наши соседи. Все они, кто Россию не любит, а они ее все не любят, Великой Болгарии никогда не забудут! И Сербии не забудут, и Румынии, и Черногории! И контрибуции почти в полтораста тысяч миллионов рублей! Это ж для турков позорище до конца света! Попомните мое слово!

Пока Петр Алабин справлял полномочия софийского губернатора, и в Самаре его не забывали. Что было особенно почетно, 16 марта указом Сената действительный статский советник Петр Алабин был утвержден почетным мировым судьей по Самарскому уезду.

Тем временем Петр Алабин взял на себя обязанности по устройству больниц и госпиталей в Софии. После кровопролитных битв каждый божий день десятками умирали раненые, не хватало ни докторов, ни медсестер, ни медикаментов. Разве что кладбищ поприбавилось в округе. Больше других умирало турок, и это понятно. Но и болгар, и русских солдат, обмороженных при переходе через горы, было предостаточно. Алабин смотрел на болгарина Дринова и восхищался, с каких жаром трудится этот человек! Оставив в Харькове кафедру, – ладно кафедру – молодую жену! – работает без устали на благо Отечества. Должны же быть еще такие болгары в России, не один же Марин решил заново написать историю своего Отечества! Счастливую историю! Петр Владимирович сел за стол и взялся за перо. Его письмо предназначалось старшему коллеге, председателю Московского славянского общества И.С. Аксакову:

«Уважаемый Иван Сергеевич!

Прошу Вас рекомендовать для работы в Болгарии врачей-болгар, проживающих нынче в России. В эти тяжелые дни нужна именно их помощь. Пусть они вспомнят о своей родной стране, которая ждет их, и о страждущих своих земляках.

С благодарностью, Алабин».

Именно от этого человека Петр Владимирович всегда, и не напрасно, ждал самой искренней помощи. Трудно было отыскать русского человека, более любившего Болгарию и ее измучившийся под игом османов народ. Но, запечатывая конверт, Алабин еще не знал, что над головой Ивана Аксакова уже собираются тучи, и не где-нибудь, а в Петербурге, и что скоро просветителю и славянофилу придется поплатиться за любовь к братьям по крови и вере…

6

Враги, как это понятно, могут лишь затаиться. Слабые – надолго, пока не окрепнут, сильные – на короткое время. Но рано или поздно они поднимут свою голову и бросят воинственный клич.

Сан-Стефанский мирный договор, поспешный и потому столь выгодный для России, по сути лишь завершал кровопролитную войну, в которой позиции Турции трещали по швам. Это было столкновение двух государств – России и Блистательной Порты. Англия, Австро-Венгрия, Германия и Франция обещали не вмешиваться в этот конфликт. Единственным отступлением от обещания была демонстрация силы в Мраморном море. Но это было лишь предостережение.

Так вот, Турция была врагом слабым, и она надолго уходила в тень, а вот Англия и Австро-Венгрия были сильными врагами.

Практичная Англия и заносчивая Австро-Венгрия внимательно разглядывали новую политическую карту Европы, которую вновь решила перекроить по своему усмотрению Российская империя, воспользовавшись слабостью Турции, и эта карта им не нравилась. Более того – пугала их! Англичанам в первую очередь не нравилось усиление самой России за счет балканских территорий и в первую очередь Болгарии, которая становилась самой крупной славянской державой на Балканах. Да что там, гигантской!

– Милорды! – говорил в английском Парламенте Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфильд, премьер-министр Великобритании, член палаты лордов и член консервативной партии, автор литературных произведений, как писали критики, «отмеченных духом байронизма». – Поглядите на эту карту Европы и подумайте, что вы видите перед собой? А я вам скажу, что. Вы думаете, что видите огромную территорию нового государства, именуемого Болгарским княжеством, которое по величине сравнимо с Великобританией? Государство, пребывавшее столетиями в дикости, которое вдруг получило выходы и к Черному морю, и к Мраморному, и, что самое интригующее, к Средиземному? Выходы с огромным количеством портов. Которые, кстати, всегда могут стать военными базами. Но не самих болгар, разумеется! Нет, вы видите форпост России на Балканах, получившей территории, которые ей прежде только снились в самых сладких снах! Глупцу ясно, что Болгария будет навек благодарна Российской империи за ее освобождение! И понять их можно. Согласитесь, милорды: с несчастных рабов сняли оковы. Но нам-то что до этого? В случае новой войны в Европе новоиспеченное варварское княжество просто окажется плацдармом гигантской азиатской империи с европейским лицом! Да что там, русские, несмотря на их инертность, уже завтра, хорошо, послезавтра, построят в Средиземном море верфи и будут держать свой флот в каждом из трех морей! Им поможет Германия – назло нам! И вы не успеете оглянуться, как они станут первой средиземноморской державой и дотянутся и до Африки, и до Индии! А вот этого, милорды, мы, англичане, позволить России никак не можем! Не приняв меры сегодня, завтра мы будем платить сторицей!

Члены Парламента аплодировали премьер-министру Дизраэли бурно, несмотря на свою природную островную сдержанность. Даже противники оратора – демократы. Уж больно он был прав! Наконец, все они – англичане, избранный народ! И что им делить между собой? Разве что места в Парламенте!..

Австро-Венгрия также ужаснулась подобной карте мира: мало того, что империю и так окружали славяне и состояли в ней на правах младших братьев, которых она недолюбливала и считала второсортными народами, а тут еще гигантская Болгария!

– Ясно и простаку, – говорил возмущенный пышноусый глава Австро-венгерской монархии Франц-Иосиф Первый своим приближенным в загородном дворце Бад-Ишле, – что в ближайшее десятилетие эта огромная варварская страна, именуемая Болгарией, станет главной опорой национальной борьбы всех балканских славян с нами! Они разбудят Боснию и Герцеговину, подтолкнут к бунту Богемию! И что тогда? А чехи ведь тоже славяне, хоть, слава богу, и онемеченные! – Франц-Иосиф носил еще и титул короля Богемии. – Но хоть они и тихие, так ведь и среди них есть свои революционеры и так называемые патриоты! Всего можно ждать при таком раскладе! И за всеми за ними будет стоять эта неповоротливая, но сильная и страшная в своей силе, если ее разозлить, Россия! Что же получается: несколько обозленных и голодных волков, охочих до крови цивилизованных наций, плюс страшный медведь в тылу? Да как же можно такое позволить?!

Императору и королю оживленно кивали: в рамках интересов империи Габсбургов он был абсолютно прав. Действительно, и простаку было ясно, что с такой Болгарией, воистину «Великой Болгарией», как было тысячу лет назад, когда она противостояла самой Византии, доминировать Австро-венгерской империи в этом регионе придется недолго!

Все началось 6 марта того же года с выступления министра иностранных дел Австро-Венгрии графа Дьюлы Андраши Старшего. Это была одиозная фигура. Он был героем венгерской революции 1848–1849 гг. и ревностным ненавистником Австрии, затем в Константинополе возглавлял венгерское революционное правительство. Эмигрировал во Францию, был заочно приговорен к смерти и даже символически казнен австрийскими властями. Но когда мытарства революционера ему надоели, он покаялся в грехах, вернулся в Венгрию и принес присягу Францу Иосифу. Все-таки граф, высокая кровь, как тут не простить аристократа? Наконец, все ошибаются! Тем паче, что с годами Дьюла стал прямо-таки почитателем политики Габсбургов. Да еще выступал за оккупацию австро-венгерскими войсками Боснии и Герцеговины. И вот добился значимого в империи кресла – министра иностранных дел.

Он официально попросил встретиться Россию и Турцию на нейтральной стороне, при свидетелях, и в подробностях разъяснить все пункты Сан-Стефанского договора, по которому так поспешно были поделены огромные европейские территории. А вот Англия вдруг стала готовиться к войне, и лорд Биконсфильд не скрывал, кто теперь его враг. Министр иностранных дел Великобритании Дерби, симпатизировавший России и ранее говоривший своему премьеру, что тот «ставит не на ту лошадку», подразумевая Турцию, публично ушел в отставку. Россия поняла, что дела начинаются нешуточные, а новую войну она не потянет. Тем более, с такими грозными державами, как Англия и Австро-Венгрия. Грезы о счастливой концовке войны с радужными перспективами вдруг начали меркнуть на глазах.

Придворные русского царя однажды увидели, как, стоя у окна, выходившего на Сенатскую площадь, он вдруг закрыл лицо руками и прошептал:

– Господи, возвращается тот же сон! – По спине императора точно пробежала дрожь. – Все тот же кошмар!..

Лишь немногие поняли, о чем идет речь. Это Александру Второму, а не его несчастному отцу, опозорившему страну, пришлось глядеть побитым псом в глаза иностранным дипломатам! А ведь это был первый год его царствования! Он должен был начаться по-другому!..

Россия обратилась к Бисмарку как к посреднику, ведь канцлер шел на сближение с восточным соседом. Но тот заявил, что является всего лишь «честным маклером», тем самым сказав, что его дело – сторона. Он мог только посоветовать соседу и впрямь-таки встретиться за круглым столом и объясниться с великими державами.

Бисмарк милостиво приглашал всех к себе и высказал желание быть председателем на правах хозяина.

Россия не смогла отказаться от встречи. Сам Александр Второй, разумеется, не поехал выяснять отношения. Два новоиспеченных фельдмаршала Романовых тоже отказались. Они сказали, что дипломатия – не их конек. И потом, еще недавно они были триумфаторами, а что теперь?

Исход конгресса оставался неясен.

Был послан князь Александр Михайлович Горчаков, самый авторитетный дипломат России, аж Николаевской закалки, лицеист и однокурсник Пушкина. Все бы хорошо, но ему уже исполнилось восемьдесят лет, и живость ума его давно присмирела. Тем более что и ошибки за ним водились, и его инертность была известна всем. А в Берлине нужен был боец. И с ним поехал граф и генерал Петр Андреевич Шувалов – герой недавней Балканской войны. На него, боевого офицера и дипломата, более и надеялся Александр Второй. Он думал так: Горчаков станет подсказывать, Шувалов – биться. Но в Берлине оказались политики почище и первого, и второго.

Сразу оказалось ясно: Германия, на которую так рассчитывал Александр Второй, не хотела поддерживать Россию. Недаром юлил канцлер Бисмарк. Он уже тогда, в первые дни после окончания Балканских войн, был обеспокоен чрезмерным усилением России. Недавно наголову разбитая Франция, тяготевшая последние годы к Российской империи, тоже ее не поддержала: она смертельно боялась сильной Германии. Премьер-министр Великобритании, хитрый политик и романист Бенджамин Дизраэли, прибывший на конгресс лично отстаивать интересы своей страны, видя упрямство русских, один раз при всех даже заказал поезд из Берлина, давая понять, что бросает конгресс и уезжает готовиться к войне. Его удержали. Дьюла Андраши Старший, как и Дизраэли, настаивал на полном пересмотре той политической карты, которую нарисовали во время Сан-Стефанского мира. Горчаков заботился о главном: Южная Бессарабия должна остаться за Россией. Его можно было понять – потеряв собственную территорию, он мог бы собирать вещи и ехать в самую отдаленную свою деревню доживать свой век. Болгария его интересовала уже мало. Доблестный командир Шувалов, попавший в клетку с такими асами, как Бисмарк, Дизраэли и плут Андраши, сдавался. Тем более, граф понимал, его настойчивость может повлечь за собой новый европейский конфликт. Но кто он такой, чтобы вот так, сходу, решать судьбы народов? Разумеется, ни хитрый Горчаков, ни боевой Шувалов никогда не сказали бы друг другу одной вещи, но им очень этого хотелось! Дипломаты не должны говорить о том, что думают! Но сказать хотелось безумно!.. В Берлине должен был присутствовать сам Александр Второй, царь всея Руси, и сам должен был решать – быть новой войне или не быть. Сталкивать народы лбами или не сталкивать. А не посылать статистов, хоть и родовитых, надеясь лишь на чудо. Все это понимал и сам Александр Второй, мучаясь от своего заведомо неверного решения в Зимнем дворце, но так не хотел позориться лично, понимая, что его будут ломать, выкручивать ему руки. Все же прекрасно знали, что Россия после Балканской войны порядком ослабела, поиздержалась, потеряла в живой силе. А два государства, Англия и Австро-Венгрия, могут хоть завтра живенько собрать армии и ударить и с моря, и с суши. И еще неизвестно, как поведет себя железный канцлер Германии! И тогда действительно Европа погрузится в ад. Да, скорбная тень Крымской войны, однажды в молодости накрыв Александра Второго, уже никогда не уходила. Он жил под этой тенью…

Так вот, на Берлинском конгрессе чуда не случилось. От «Новой Болгарии», придуманной в Сан-Стефано, осталась одна треть, и эта треть уходила на север за Балканы. На юге Болгарии образовывалось новое государство под властью османов, их автономная провинция, и называлась она Восточная Румелия. Этакая буферная зона между Оттоманской империей и Россией с ее союзниками-славянами. Часть территорий, открывавших несостоявшейся «Новой Болгарии» выходы к Мраморному и Средиземному морю, оставалась за турками. На Кавказе обратно пришлось отдать Баязет, под которым в разное время полегло столько русских солдат! Босния и Герцеговина оставалась за Австро-Венгрией. Были и другие значительные уступки. Бенджамин Дизраэли, совсем не желавший еще одной войны с Россией, а игравший по большому счету в Берлине спектакль, не мог даже поверить в такой поворот событий. К тому же его искусный спектакль и якобы серьезные приготовления к войне стоили Турции острова Кипр – она отдавала его Англии. Это было условие Дизраэли встать на сторону османов. Не ожидала такого благоприятного исхода событий и Австро-Венгрия, хотя она вела себя в лице бывшего графа-революционера Андраши еще настойчивее. Все цели западных держав были достигнуты. Россия не получала выхода в Средиземное море – это безумно радовало Англию. Россия не смогла создать на Балканах великий союз славянских народов – это утешало Австро-Венгрию. И наконец, Бисмарк тоже получил кусок – Россия, извечный враг Германии, не смогла стать сильнее благодаря этой войне. Более всего оказались удивлены турки: они отдали победителям почти все, что у них было дорогого, кроме Константинополя, но благодаря хитростям европейской политики большую половину без капли пролитой крови вернули назад. Но это и была ее Величество Политика! В служебной записке царю Александру Второму чуть позже Горчаков напишет: «Берлинский конгресс есть самая черная страница в моей служебной карьере». Царь ответит так: «И в моей тоже».

7

Итоги Берлинского конгресса громом среди ясного неба покатились по России. Конечно, простому народу было до этого конгресса как до Луны. Но в кругах русской интеллигенции, растущей и крепнущей с каждым годом, и прежде недолюбливающей монархический режим, возмущение рвалось наружу. На Берлинском конгрессе русской дипломатии переломили хребет – это было ясно всем. И западным державам, и самой России. Сто тысяч русских людей полегло в горах и на равнинах Болгарии за святое дело – человеческую свободу, за братьев-славян, которых веками мучили и унижали, появилась реальная возможность объединить весь славянский мир, шанс, дающийся раз в тысячелетие, а бездарные полусонные российские политики не смогли удержать этого почина!

Так не преступно ли все это?

Приблизительно с такой речью выступил 22 июня 1878 года Иван Сергеевич Аксаков, возглавлявший Славянский комитет в Москве и рекомендовавший Петра Владимировича Алабина агентом своего общества в Болгарию.

– Посмотрите на первую статью этого позорного соглашения! – за час до официального выступления говорил в кулуарах своим коллегам Аксаков, у которого на руках уже были «берлинские» документы. Он ожесточенно потрясал ими. – Читаю: «Болгария образует из себя княжество, платящее дань, под главенством его императорского величества султана!..» – Писатель и оратор негодовал и багровел от этого текста. – Да как же такое можно было позволить после пятисотлетнего ига, господа?! Я вас спрашиваю! И после Сан-Стефанского соглашения?! А статья номер три?! «Князь Болгарии будет свободно избираем населением и утверждаем Блистательной Портой с согласия держав»! Еще и Портой Блистательной утверждаем?! Да еще и с согласия держав?! – и понятно каких: Англии и Австро-Венгрии! – Он потрясал документами перед лицами своих не менее разгневанных коллег. – Куда же смотрели Горчаков с Шуваловым, два этих бездарных дипломата, когда подписывали такое?!

Через несколько дней Аксаков получил уведомление о том, что он должен покинуть Москву. Это был не арест, но ссылка. Это были репрессии против свободы слова и волеизъявления передовой интеллигенции. Причем репрессии несправедливые, по-николаевски злые! А ведь исходили они, что самое обидное, от Александра Второго. С которым интеллигенция связывала самые счастливые перспективы!

Впрочем, ссылка не была жесткой. Аксаков уехал в село Варварино Юрьевского уезда Владимирской губернии, принадлежавшее родственникам его жены, дочки поэта Тютчева. Но в эти месяцы его ссылки судьи и жандармы подсуетились, и московский Славянский комитет был закрыт и негласно запрещен раз и навсегда, а его члены благополучно распущены. Но каждый из них, и особенно приближенный к Аксакову, уходил с «темным пятном» вольнодумца на своей биографии.

Петр Владимирович Алабин, будучи губернатором Софии, вдруг перестал быть членом Московского славянского общества. Это его и задело, и оскорбило, и разочаровало. «Интересно, – думал он, – может ли английская королева взять и закрыть тот или иной джентльменский клуб? Вряд ли! А в России все возможно! Так и пахнуло суровой аракчеевщиной!..» Он наделялся, что царь даст добро взять Константинополь – и Гурко займет Второй Рим. Не вышло. Его несказанно обрадовал Сан-Стефанский мир, дававший простор для рождения великого славянского сообщества на Балканах. Вот когда бы началась новая эпоха в истории Европы! И этого не произошло. Берлинский мир, с которым он ознакомился по пунктам, был оскорбителен и унизителен для России. Болгары, жившие на севере от Балкан, конечно же, торжествовали, а вот живущие от горный гряды к югу вдруг, став жителями Восточной Румелии, ощутили на себе все последствия недавней народной революции.

И вот уже 21 августа Петру Алабину приходит телеграмма из Петербурга: «Императорский комиссар генерал-адъютант Дондуков-Корсаков. Предписание софийскому губернатору Алабину: по возможности приостановить массовое переселение болгар из районов, отходящих к Турции. Собрать сведения о количестве свободных земель в вверенной ему губернии, годных для предоставления их в пользу переселенцам».

– Горько мне это читать, Марин Степанович, – говорил Алабин в своем кабинете вице-губернатору Дринову. – Очень горько!

– У меня сердце не перестает болеть, когда я думаю, сколько человеческих надежд оказалось разрушено, – отвечал тот. – И сколько будет разрушено, когда у этих брошенных на растерзание туркам болгар вырастут дети, потом внуки… А какие были у нас надежды! Боже ты мой…

В эти недели тысячи отчаявшихся вернуть истинную Родину болгар потянулись из-за Балкан на север к своим родным и соседям, предчувствуя месть со стороны ожившей и набиравшей силы Порты. А все знали, как мстительны турки, да еще прежде униженные, растоптанные. Падали они с большой высоты и уже не надеялись туда вернуться. Думали только рычать и скалить зубы, а тут свезло! Взяли за шкирку и втащили обратно на Олимп. И как теперь они будут мстить болгарам-христианам, можно было только предполагать!

Тридцатого августа Петр Алабин отправляет телеграмму князю Дондукову-Корсакову: «Сообщаю Вам, ваша светлость, о вооруженных столкновениях в Джумайском и Кюстендильском округах между турками и болгарами и о нападении башибузуков на деревню Сушицу Джумайского округа».

Все случилось так, как и должно было случиться после подписания Берлинского договора. Миллионы болгар, только что решившие, что их родная земля вернулась к ним, во второй раз потеряли ее. Это было и горе, и великое разочарование, и крушение надежд. А турки, хоть и давали обещание на Берлинском конгрессе относиться с веротерпимостью к христианам на своей территории, конечно же, не могли простить им восстания и полной победы. Но там, где регулярные турецкие части не посмели бы вырезать тот или иной хутор, башибузуки, не знавшие никаких человеческих правил, творили все что угодно при полном молчании султана и его наместников.

Все начиналось заново – война точно и не прекращалась.

Целые дни Петр Владимирович проводил в заботах. И в губернаторском кресле, принимая мелких чиновников, слушая через переводчика жалобы и просьбы горожан и крестьян, подписывая бумаги, и в разъездах по городу и его окраинам. Иногда Дринов помогал ему, иногда он – профессору-болгарину. Надо сказать, оба они пытались не утонуть в рутине повседневной работы, и это им удавалось. А все потому, что оба оказались людьми с фантазией, были полны преобразовательскими идеями, неравнодушными, да и князь Черкасский, этот прирожденный администратор, тоже не давал им заскучать. Что помогало Петру Владимировичу, это серьезный опыт Вятки и Самары, где он выплавился в умелого и дальновидного администратора, и боевой опыт четырех европейских войн. Петр Владимирович прекрасно понимал, что болгар надо учить и администрации, и военному делу. Иначе говоря, ковать не только чиновничий аппарат, но и командно-офицерский. Пройдет еще несколько месяцев, и русские войска по предательскому Берлинскому соглашению должны будут покинуть Болгарию. А что дальше? Оставить их один на один с куда более предприимчивым и практичным врагом? Ну нет! И пока Марин Дринов занимался просветительскими делами, подъемом культуры своей страны, Петр Владимирович взялся за иные дела. Он подал интереснейшую идею князю Черкасскому, и тот ответил одобрительно и воодушевленно: «Не сомневался в Вас, Петр Владимирович! Сделаю все, что смогу». Что и говорить, связи у князя были колоссальные! Без его сиятельства дело, разумеется, не пошло бы. Князь обещание сдержал – пробил идею Алабина. В течение нескольких месяцев Петр Алабин открыл несколько военных училищ, а самых одаренных юношей, сразу проявивших себя в учебе, отправил в Россию. Лучших стрелков – в Елизаветградскую юнкерскую школу. Будущих топографов и пиротехников – в Петергоф. Будущих оружейников – в Тулу. Впрочем, на что упирал князь Черкасский, продвигая эти идеи при дворе и в министерствах, если болгары сами не смогут дать отпор туркам, придется это делать русским. Так не лучше ли воспитать бойцов из братского народа? Тем более что без регулярной армии не может быть полноценного государства!

Алабин и Дринов сделали все, чтобы Болгария в этот короткий срок, пока они были администраторами Софии, вступила в Международный почтовый союз. Были введены Медицинский и Аптечный уставы. Они же организовали первый народный банк на территории Болгарии и запустили в работу первые типографии. А работа этим типографиям была – там печаталась вся русская классика XIX века.

Болгарам только оставалось выучить русский язык!

– Петр Владимирович, уверяю вас как славист, филолог наши языки сверхъестественно близки! – горячо восклицал Марин Дринов, держа в руке новенький томик Пушкина с «Евгением Онегиным», только что присланный из типографии. – А что это значит?

– Продолжайте, Марин Степанович, – с улыбкой говорил Алабин, прекрасно понимая, что на просветительской ниве у Дринова конкурентов мало и у него есть чему поучиться.

Этот профессор не только имел живой и острый ум, но и умел заглядывать далеко вперед.

– А то, дорогой вы мой человек! Когда еще найдутся умельцы, которые переведут Пушкина и Лермонтова, – он потряс томиком в руке, – Гоголя и Достоевского, Тургенева и Толстого на болгарский язык! Чтобы это был не пересказ, а именно достойный литературный перевод! Для университетских библиотек! А другой, упаси господи, и не нужен: ваши писатели – великие мыслители и художники слова! Так вот, Петр Владимирович, десятилетия нужны для этого! И где еще взять такого болгарина-переводчика, что справится с подобной задачей? Его же самого для начала воспитать нужно! И чтобы Господь талантом наделил! А если мы мальчишку-болгарина, которого усадим за парту, будем учить русскому языку одновременно с болгарским? Сами подумайте! Уже через пять лет он будет бегло читать на обоих языках и обогатит свою душу великой русской культурой так, как мы и мечтать с вами не можем! А ведь мальчишек этих будут миллионы! Скоро уже будут! И всего-то на всего надо – научить русскому языку! Всего-то пригласить в Болгарию русских учителей! А языки наши, повторяю, как два родных братика. Только у одного носик покурносее, а у другого губка оттопырена. А так – одна кровь!

Алабин улыбался, слушая этого человека. Он был прав, профессор Марин Дринов, и Петр Владимирович не сомневался, что когда уедет из Болгарии, а рано или поздно это случится, у него есть на кого оставить и Софию, и всю болгарскую культуру.

– А что, если мы с вами настоящую библиотеку создадим, Марин Степанович? – предложил Алабин. – Первую в Болгарии академическую Софийскую библиотеку?

– Превосходно, превосходно! – оживленно закивал тот.

– На все стороны света напишем: присылайте книги, господа хорошие, как раньше присылали оружие и медикаменты, продовольствие и одежду?

– Именно так мы и сделаем! – кивнул Дринов.

Уже скоро по инициативе двух просветителей было создано «Общество публичной библиотеки». Главной задачей общества стал сбор пожертвований в фонд будущей библиотеки. Это могли быть и книги, и деньги. Известие сразу ушло в Россию и быстро взбудоражило умы сочувствующих Болгарии русских и в Москве, и в Петербурге. Двадцатидвухлетний публицист Владимир Гиляровский попросил читателей газет, где работал, присылать на адрес редакций книги для последующей их отправки в Софию. Александр Александрович Пушкин, генерал, сын поэта, предоставил Софийской библиотеки часть книжных накоплений своего отца. Откликнулся на призыв и знаменитый русский врач Владимир Бехтерев. Он хорошо знал Алабина еще по Вятке. Бехтерев переслал в Болгарию сто томов книг. Дринов связался с Харьковом, и вот уже его старший коллега – профессор И.В. Платонов, тоже откликнулся на просьбу двух энтузиастов и подарил две тысячи томов, а также обратился ко всем своим знакомым ученым и педагогам и попросил их помочь Софии книгами из своих библиотек. Более других растрогал Алабина и Дринова бывший полицмейстер Софии А.К. Пауль, который написал: «Преподношу в дар болгарскому юношеству всю собственную библиотеку из 228 томов».

Сердце Алабина, до того изболевшееся о сыновьях, успокоилось. Василий и Андрей вернулись домой. В Самаре было все спокойно, его ждали. Но ждали с нетерпением. И в думе дожидались – там не хватало его организующего начала. И все же дом, родной милый дом! – как часто он возвращался к нему в мыслях! Какие теплые письма он получал оттуда! Все соскучились по страннику, особенно доченьки, и более других – Мария. Варвара Васильевна звала и звала. А он все работал и работал над «своей болгарской библиотекой», как он называл ее про себя. И никак не мог решиться подать в отставку, отписывая родным: «Варварушка, еще месяцок поработаю, так надо, потерпите, мои родные!» А сам видел, как уходили в Россию из Болгарии одна за другой русские части. Миссия русских освободителей на Балканах на этом этапе истории заканчивалась. Берлинский конгресс диктовал свои права. И рано или поздно, понимал Петр Алабин, его место должен будет занять человек этой земли, болгарин.

Одновременно с созданием библиотеки Петр Алабин приступил к составлению проекта, который назывался «Устав Софийской публичной библиотеки и бесплатной при ней читальни». Он был написан на двух языках – русском и болгарском, и определял правила пользования книгами, их хранения и продолжения создания фонда.

– Что скажете, если мы посвятим наши труды двум великим вашим землякам и нашим святым – Кириллу и Мефодию? – спросил в один из этих дней Алабин у своего помощника, когда, окруженные стопками книг, они пили чай.

– Софийская библиотека имени Кирилла и Мефодия? – улыбнулся тот. – Петр Владимирович, воистину хорошо! – Он живо кивнул. – Воистину!

– Я так подумал: если уж и называть в чью честь нашу с вами библиотеку, так в честь двух этих великих людей, так удивительно крепко спаявших наши народы бесценным славянским языком.

– Именно так, – кивнул Дринов, – языком Евангелия, языком литературы. Эта библиотека останется на века. Пока София будет стоять…

Они подошли к открытым окнам библиотеки. Была ночь. Осень вышла теплой. В темноте мелодично трещали сверчки. Где-то лилась песня.

– Я люблю этот город, – сказал Дринов своему начальнику, улыбаясь и глядя в темноту ночной улицы. – У меня есть мечта, сумасшедшая, конечно, но лучше не бывает. Истинным Богом клянусь…

– И что за мечта? – спросил Петр Владимирович.

– Помните, я вам однажды сказал, что мечтаю сделать Софию столицей Болгарии?

– Припоминаю.

– Еще до нашего знакомства, когда я работал в канцелярии у князя Черкасского, я ему не раз говорил об этом. Доказывал свою позицию и с географической точки зрения, и с экономической, и с культурной. Велико-Тырново, настрадавшееся за века, уходит в прошлое. Его сиятельство передали проект на рассмотрение вашему правительству, и что вы думаете? Очень возможно, что его одобрят. Очень возможно…

Алабин уже знал, что этот человек, не уступающий ему ни в энергии, ни в интеллекте, имеет куда больше права вершить судьбу своей земли. Пройдут недели, и он, русский чиновник, уедет отсюда на Волгу, домой, а Дринов и его товарищи будут писать судьбу своей молодой и красивой страны.

И это будет правильно, и случится так скоро!..

– Что могу вам ответить, Марин Степанович, буду молиться, чтобы однажды ваша мечта сбылась, – кивнул он, – София того стоит…

Дринов не ошибется: проект придется по вкусу Российской империи, и уже в октябре 1878 года здесь заработает Русская канцелярия. Это случится через несколько дней после того, как Петр Алабин сядет в поезд, идущий из Софии на северо-восток. Они попрощаются с Дриновым на вокзале тепло, расцелуются по-православному троекратно.

У Дринова даже глаза заблестят, но светло, улыбчиво.

– Скажите честно, Петр Владимирович, не вернетесь более?

– Как бог даст, – ответит Алабин, уже зная, что уезжает навсегда. – Прощайте, голубчик! Прощайте!

А потом поезд выстрелит свистком, поддаст па́ром и поедет прочь из Софии, в которой останется навсегда частица его, Петра Алабина, сердца…

8

– Вот он, первый в истории свободной Болгарии губернатор софийский! – представит его на собрании уже Петербургского славянского общества освобожденный из ссылки Иван Сергеевич Аксаков. – Подвижник, болгаролюбец, великий русский человек! Петр Владимирович Алабин!

В этот день, 29 октября 1878 года, Петр Алабин выступит с подробным отчетом о проделанной в освобожденной Болгарии работе на посту губернатора Софии.

И хотя напрямую он попал на этот пост совсем не по рекомендации славянских обществ, но князь Черкасский, его комиссар, сам был известным славянофилом и другом Аксакова, а потому это назначение оказалось, можно так сказать, смежным предыдущей его работе. Подробный отчет о создании Софийской библиотеки более другого взволновал славянофилов. Все просвещенные люди прекрасно понимали, что может на века связывать народы, идти на помощь друг другу, проливать друг за друга кровь и принимать мученическую смерть на поле боя: «общие культурные и родовые корни, христианская вера и речь». Алабину аплодировали громко и долго, особенно когда он рассказал о том, что стоит учить болгарских детей не только своему, но и русскому языку как второму родному и такому же необходимому.

Когда он ехал домой в Самару, в «Русской старине» напечатали первую часть его работы «Иван Иванович Бутурлин, генерал-аншеф, 1661–1738 гг.». Редакция даже послала автору письмо, в котором «считала своим долгом сообщить, что все примечания к публикуемым документам составлены самим П.В. Алабиным».

Еще телеграммой из Воронежа он сообщил, когда приезжает. На вокзале его ждала не только вся семья, но и друзья, самые ближние товарищи по думе. Засидевшимся в Самаре гласным, решавшим повседневные задачи, их коллега представлялся героем. Губернатор Софии, города, который русское правительство уже готовило к столичному статусу нового государства на Балканах! А сколько должно быть рассказов, и каким рассказчиком был их герой!

И когда Алабин вышел, ступил на порожек вагона в простой шинели и высокой каракулевой шапке, грянул духовой оркестр: музыканты, в шинелишках и фуражках, едва подоспели. А вот построиться времени им не хватило. Антон Шихобалов грозил кулаком капельмейстеру. Разноголосая медь настраивалась по ходу веселого и торжественного марша.

А Петр Владимирович, жадно оглядывая глазами встречающих, уже видел бородатую физиономию Шихобалова, готового лично дирижировать оркестром, радостные лица возмужавших сыновей, своих бойцов и соратников, светящиеся радостью лица дочек, заплаканное и счастливое лицо Варвары Васильевны…

Он бодро соскочил со ступенек, распахнул объятия, крепко обнял жену. А к нему уже тянулись руки дочерей, сыновья обступали со всех сторон, и густо звучал голос Шихобалова:

– Ну что, вояка, надрал туркам жопу?! Ох, простите, Варвара Васильевна, это все от чувств, меня переполняющих!

Но она и не слышала именитого купца! Только плакала в шинель мужа. Алабин и сам не сдержался, закрыл глаза, сжал губы. Но все от счастья, от счастья!..

– А мы за тебя молились, папенька, – услышал он голос Машеньки, – каждый день молились!..

27 ноября 1878 года главное управление общества попечения о больных и раненых воинах утвердило Петра Владимировича Алабина в звании почетного члена Самарского местного управления общества Красного Креста.

А еще через три дня в Самару пришла официальная бумага из Петербурга. Там было следующее: «Приказом императорского российского комиссара в Болгарии Алабин, согласно его желанию, отчисляется от исправления должности софийского губернатора».

Страница долгих войн, мытарств и странствий длиною в тридцать лет закрывалась для него, чтобы открыть иную, не менее яркую и значимую в его жизни страницу…

Глава шестая

Городской голова

1

Он ощутил свою силу. Силу власти. Он шел к этой высоте. Упорно поднимался год за годом. Был трудолюбив. Никогда не упускал возможности сделать что-то важное, значимое для города, для своего государства, которому всегда оставался верен. Такой он был человек.

Вот уже два года, как его статус в городе изменился.

11 января 1885 года министр внутренних дел Российской империи утвердил его, Петра Владимировича Алабина, действительного статского советника, в должности самарского городского головы. Купец Субботин, заболев, отказался от этого кресла. А может быть, он просто понял, что стоит открыть дорогу лучшему? И вот на месте хозяина города оказался тот, кому было предназначено там быть.

Петр Алабин, в мундире, при орденах, стоял у окна в гостиной губернатора Александра Дмитриевича Свербеева. Хозяин дома должен был вот-вот выйти. Если была нужда, губернатор обращался за помощью к человеку, которому доверял в Самаре более, чем кому-либо другому. Именно ему, действительному статскому советнику Петру Алабину. И не только губернатор! Последние годы всё, что он говорил в думе, воспринималось почти что как наставничество. Он уезжал с Балкан бывшим губернатором не самого крупного болгарского городка, провинциального. В который он вложил и сердце, и душу, и все таланты до единого. Но у этого городка оказалась великая судьба! А в Россию он, Петр Алабин, вернулся экс-губернатором Софии – столицы нового славянского государства. Вернулся знаменитым, почти человеком-легендой. И, конечно, на него смотрели теперь еще с большим уважением, чем прежде. Конечно, были и завистники, и недоброжелатели. Но всем мил не будешь!

Особенно, если шагаешь быстро и широко. И когда фортуна на твоей стороне…

Это был и великий опыт, и великая удача, что однажды он вступил в общество славянофилов знаменитого Ивана Сергеевича Аксакова, стал агентом Красного Креста, встретил влиятельного князя Черкасского. Незыблемый авторитет, красноречие истинного оратора, былые воинские заслуги. И вся грудь в орденах и медалях. Что ж, это его портрет. И ничто не получено задаром! Все заслужено потом и кровью, отвагой, умом и честью. Это была судьба, его судьба, и подчас она вела вперед так упорно и точно, что ему даже не хватало времени оглянуться.

Что же он оставлял за спиной после того, как вернулся из Болгарии? Он часто вспоминал тот год, и сердце его билось чаще…

В гостиную тихонько вошли – шелест платья. Он оглянулся – ему улыбалась хозяйка дома.

– Может быть, чаю, Петр Владимирович?

Алабин обернулся:

– Благодарю вас, пожалуй.

Она ушла. Гость увидел себя в зеркале Свербеевской гостиной, пригляделся и поправил воротничок мундира. Ему всегда нравилось выглядеть так, точно он собирался предстать перед фотографом. С юности нравилось! Просто раньше он не придавал этому большого значения… Он вновь повернулся к окну: там была мягкая зима, неслись по Дворянской тройки, весело катили сани. И в стекле читалось его, Петра Алабина, слабое отражение…

В 1878 году, вернувшись в Самару, указом Сената Петр Алабин был избран одним из почетных мировых судей. Но это малость. Он по-прежнему заседал в думе, давал полезные указания, к примеру, по работе санитарной комиссии в Самаре, потому что «заразительные болезни» косили людей направо и налево. Но при этом он занимается литературной работой, и, как всегда, его кругозор восхищает окружающих. Журнал «Русская старина» публикует его работы «Польский поэт Трембицкий», «Еврейский ученый Исаак Бер Левензон». Последнего Алабин знал лично еще молодым человеком. А в Петербурге выходит в свет второе, дополненное, издание его словаря растений.

Одиннадцатого мая на заседании городской думы выступал городской голова Назаров. Он сказал:

– С радостью объявляю, господа, что Третья дружина болгарского ополчения доставила нашему коллеге – гласному думы Петру Алабину, для передачи Самарской думе образ святителя Иоанна Рыльского, и с надписью: «Третья дружина Болгарского ополчения подносит сей образ Великого болгарского святителя городу Самаре в благодарность за присланное им знамя, под которым она воскресила боевую славу болгарского народа в войну с турками за освобождение своего отечества в 1877–1878 годах. Командир дружины майор Чиляев». Так-то вот, господа. – Городской голова оглядел гласных. – Думаю, никто не будет против, если мы поблагодарим Третью дружину через гласного Алабина, а образ святителя Иоанна Рыльского установим в Спасо-Вознесенском кафедральном соборе.

«Против» никто не был. Все были «за».

13 июня 1879 года становится для семьи Алабиных страшным днем: безвременно уходит из жизни Василий Алабин. Всего двадцать девять лет! Врачи сказали: причиной стала старая рана, полученная на войне. Вот так мстили Алабиным турки! Отца и мать может отвлечь только работа, а успокоить – светлая молитва за душу их сына, более ничего. Другие дети в скорбные дни оказываются рядом.

Близился большой юбилей в царской России, а именно двадцатипятилетие восхождения на престол императора Александра Второго Освободителя.

20 января 1880 года на заседании думы Петр Алабин прочел доклад особой комиссии по вопросу о том, как и чем достойнее ознаменовать предстоящее торжество.

– Считаю, что лучшим памятником, какой в настоящее время возможно было бы воздвигнуть в Самаре по случаю предстоящего двадцатипятилетия юбилея царствования государя императора, может стать постройка нового здания публичной библиотеки. Она, конечно же, будет носить имя его величества Александра Второго. И при этой библиотеке необходимо устроить публичный музей, который будет иметь общеобразовательный характер. Вместе с тем он послужил бы средством изучения Самарского края в отношении естественном, сельскохозяйственном, промышленном, техническом и историческом… Но библиотека должна быть живой, господа!..

– Поясните, Петр Владимирович, что значит «живой»? – спросил один из гласных.

Алабин кивнул:

– Публичная библиотека – не домашняя библиотека, она принадлежит не кругу людей, а всей стране. Она должна быть учреждением монументальным, ей предназначено существовать ряд веков, и с каждым годом она должна расти. Только в этом случае библиотеку можно назвать именно «живой». Я, господа, отмечаю всю важность момента вот почему. Мы не должны поскупиться, когда речь зайдет о финансировании строительства. Это должно быть достойное здание, которым мы с вами могли бы гордиться. Такие заведения, как библиотеки, и делают города – городами!

2

Террористические акты волновали и лихорадили Россию.

2 апреля 1879 года террорист Соловьев совершил пять выстрелов в Александра Второго, но промахнулся. «Народная воля» на сходке «приговорила» императора к смерти. 19 ноября того же года террористы пытались взорвать императорский поезд, но ошиблись с вагоном. На воздух взлетели продукты, приготовленные к царскому столу.

5 февраля 1880 года в Зимнем дворце на первом этаже прогремел страшный взрыв. Это было еще одно покушение на императора, но куда более страшное. Тридцать килограммов динамита заложил террорист-народоволец Халтурин. Император был уже на подходе к столовой, где все и случилось. Погибло одиннадцать человек охраны из лейб-гвардейского Финского полка, ранено пятьдесят шесть. Бомба воистину оказалась убийственной. Вновь бессмысленные жертвы. И чудесное спасение императора.

Весть разнеслась по России мгновенно. Для Петра Алабина Александр Второй был не простым императором. Он знал его лично, и никогда не забывал трех всадников у Черной речки перед Инкерманом.

– Господа, коллеги, – сказал в тот день на заседании думы Алабин. – Не сомневаюсь, что чувства наши в этот день совпадают. И мы выразим единодушное желание немедленно составить и повергнуть к стопам нашего императора Александра Второго всеподданнейший адрес с выражением беспредельного восторга по поводу чудесного сохранения его жизни. Предлагаю послать от городской думы лейб-гвардии Финляндскому полку икону Божьей Матери на ризе и написать, в память какого именно подвига полка икона подносится.

Он прочитал адрес, составленный им в ближайшие часы, и текст телеграммы командиру Финляндского полка. Все члены думы приняли проект единогласно и с восторгом.

Некоторые даже со слезами.

Четвертого апреля в награду за ревностную службу по гражданскому управлению в Болгарии император Александр Второй жалует отставному губернатору Софии, действительному статскому советнику Петру Алабину орден Святой Анны 1-й степени.

Тридцатого августа был торжественный обед у самарского губернатора по случаю открытия моста через Волгу в районе Сызрани. Алабин знал: недаром он ездил в Петербург, недаром! Именно тогда, красноречием и здравыми доказательствами он смог повернуть это дело в пользу Самары! Ему, зная его неоценимую заслугу в этом деле, губернатор Александр Дмитриевич Свербеев и дал первое слово.

Алабин вспомнил, с чего все начиналось. Вспомнил он и ту ночь, когда проезжал по замерзшей Волге и подумал: «вот бы здесь быть мосту!» Он точно заглянул в будущее!..

Бывает такое, думал он уже про себя, дается человеку прозрение!..

– Да будет мост этот исходной точкой того железного пути, которому суждено соединить сеть русских железных дорог с Индией и Китаем, – завершал он свою речь перед именитыми жителями города, – и тем к ореолу, окружающему чело императора Александра Второго Освободителя народов, да присоединится новый луч немеркнущей славы! Ура!

Все встали и, громко крикнув: «Урр-раа!», весело и торжественно ударили хрусталем.

Еще одно великое дело было завершено.

1 марта 1881 года император Александр Второй решил лично сделать развод караульных Зимнего дворца. Он подъезжал в карете к Театральному мосту, когда раздался первый взрыв. Император остался невредим, но был убит один конвойный офицер и ранен другой. Александр Второй, несмотря на уговоры, вышел из кареты и хотел справиться о своих людях, но второй взрыв смертельно ранил его. Он едва успел прошептать: «Помогите».

Через полтора часа в Зимнем дворце он скончался.

Уже 2 марта два представителя от Самарской думы Петр Алабин и купец Петр Субботин прибыли в Зимний дворец к высочайшему выходу нового императора Александра Третьего и императрицы Марии Федоровны. Как представители других городов они дали верноподданническую присягу царствующим особам. Также они передали царственной чете только что полученную из Самары телеграмму, в которой говорилось, что «все самарские граждане всеподданнейше поздравляют императора Александра Третьего со вступлением на отеческий престол и поклоняются праху почившего в Бозе царя Александра Второго».

Седьмого марта Алабин и Субботин приняли участие в церемонии перенесения тела почившего императора Александра Второго из Зимнего дворца в Петропавловский собор.

Алабин смотрел на холодное лицо императора и верить не хотел, что его больше нет. Воистину – нелюди совершили это, дьявольское отродье. Или все же… люди? – размышлял он. – Но тогда кто они такие? Откуда явились? Как могла Россия породить такое? Эта мысль заразила его и он понял, что еще вернется к ней.

– Великого человека потеряли, Петр Владимирович, – точно читая его мысли, во время торжественной службы тихонько сказал купец Субботин. – Жалко, воистину жалко!

– И что самое печальное, – откликнулся Алабин, – этот великий человек не простым генералом был или министром, от которого мало что зависело, которому еще доказывать надо было свою правоту перед сиятельными особами, а сам был первым – и в первой империи на Земле! Вот что обидно и… страшно!..

Купец Субботин сурово кивнул:

– Прав ты, Петр Владимирович. Царствие небесное императору нашему! Упокой Господь его душу!

Да, Алабин был прав, смерть императора была и частью страшной судьбы России. Петр Владимирович даже не осознавал во всем объеме этой истины! В день смерти император должен был подписать проект новой либеральной конституции, составленной министром внутренних дел Лорис-Меликовым. Новая конституция стала бы еще одним шагом царского правительства навстречу своему народу. Но этому не суждено было сбыться. 6 марта Александр Третий уже получил письмо от обер-прокурора К.П. Победоносцева. Там были следующие строки: «Час страшный и время не терпит! Или теперь спасать Россию и Себя, или никогда. Если будут Вам петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надобно уступать так называемому общественному мнению, – о, ради бога, не верьте, Ваше Величество, не слушайте их! И не оставляйте графа Лорис-Меликова на его посту. Я не верю ему! Он фокусник и может еще играть в двойную игру! Если Вы отдадите Себя в руки ему, он приведет Вас и Россию к погибели!..»

В конституции Лорис-Меликова речь шла о представительном правительстве, иначе говоря о парламентской монархии. Александр Третий ответит Победоносцеву через несколько дней, и там будут строки: «Странно слушать умных людей, которые могут серьезно говорить о представительном начале в России. Более и более убеждаюсь, что добра от этих министров ждать я не могу. Вы могли слышать, что Владимир, мой брат, правильно смотрит на вещи и совершенно, как и я, не допускает выборного начала».

Так жизненно важные либеральные реформы в России вместе с царем-Освободителем «почили в Бозе». Александр Третий послушает Победоносцева, и уже в мае из-под пера грозного министра, но за подписью царя выйдет «Манифест о незыблемости самодержавия». Лорис-Меликов, Милютин и Абаза подадут в отставку, их места займут консерваторы и реакционеры. Придет время закручивания гаек, нового давления на общественность, нетерпимость к свободе совести и слова. Но сколько можно сдерживать пар в кастрюле, стоящей на большом огне? Все это станет прелюдией великого взрыва. И никакие казаки с плетками уже не помогут!

Но это будет чуть позже…

Четырнадцатого марта Алабин и Субботин были на панихиде по императору Александру Второму и возложили к его гробу венок от города Самары. 15 марта присутствовали на его погребении в Петропавловском соборе.

Восемнадцатого марта в Самаре на заседании думы прочитали телеграмму из Петербурга от двух гласных:

«Удостоились, в присутствии Их Императорских Величеств и всего Августейшего дома, а также иностранных принцев и владетельных особ, торжественно возложить венок от г. Самары, отслушать панихиду и поклониться праху в Бозе почившего Царя-Освободителя. Большой венок составлен из незабудок, в середине его крест на луне из белых роз и лилий, связанных белыми лентами с гербом города Самары и надписью золотом: «Бессмертному Царю-Освободителю Александру II. Самара».

А 19 марта в Аничковом дворце депутации со всех городов России «всеподданнейше» поздравляли Его императорское величество со вступлением на отеческий престол. Были среди прочих Алабин и Субботин.

– Господа, – чуть позже обратился Алабин к представителям других городов. – Предлагаю тотчас же отправиться к месту покушения на Александра Второго и возложить цветы на этом скорбном месте.

Депутации согласились единогласно. На месте трагедии как раз проходила служба. Цветы были возложены, и Алабин с Субботиным, как и многие другие, направились в Петропавловский собор. Там шла панихида по почившему императору. К вечеру двое самарцев были уже в Казанском соборе. Отстояв торжественный молебен за здравие нового императора Александра Третьего, императрицы и наследника, они с чистым сердцем отбыли домой.

В поезде, пока Субботин спал, Алабин взял из саквояжа листы бумаги, карандаш и при ночнике взялся писать. Подтолкнули его к ночному творчеству все те же размышления о том, кто же такие эти люди, взорвавшие императора, – одного из лучших и благороднейших русских людей!

Сердце колотилось, строка тянулась к строке…

26 марта в Самаре дума приняла решение воздвигнуть памятник царю-Освободителю на Алексеевской площади.

А 30 марта на заседании Алабин взял слово и вышел с листами бумаги. Полный праведного гнева и скорби, черновик обращения он и писал в поезде по дороге в Самару.

Алабин говорил горячо, ясно, со страстью истинного оратора:

– Не можем умолчать о душевной муке, нами пережитой в эти страшные мгновения. Мы чувствуем угрызение совести, как будто мы сами причастны к этому убийству, которое, может быть, и не совершилось бы, если бы мы с большим усердием исполняли свой долг к своему Отечеству и к нему, Богом над нами поставленному Верховному Вождю. – Петр Алабин перевел дух, губы его дрогнули. – Многие в ослеплении самообольщения убаюкивают свою совесть, говоря: эти убийцы – не наши братья, это – отребье Земли, это – исчадие ада, подставленные орудия исконных врагов России. Они нерусские! Но кого может ввести в заблуждение такое отречение? Если они не наши, то кто же они? – Он посмотрел в зал, все едва дышали. – Не вражьи же они латники, проникшие в сердце земли нашей, подобно тем, спасая царя от которых, не пожалел своей крови Иван Сусанин?! Не иноплеменные же они полчища, одолевшие нас в смертельных боях и вторгнувшиеся в наше Отечество, чтобы ниспровергнуть все его святыни?! Нет, то-то и ужасно, что они наши братья, что их, как и нас, царь, сраженный их святотатственными руками, звал не иначе как детьми Своими! Отцеубийство, ими совершенное, грозным призраком восстает поэтому и пред нашей совестью. И нам, не сумевшим охранить общего Отца нашего, теперь думается: «Кровь Его на нас и на чадах наших!»

Все гласные до единого после этой речи встали. «Дума выразила искреннюю благодарность господам Алабину и Субботину за то, что от лица Самары они выполнили высокое поручение, – записал секретарь собрания, – проводили в последний путь царя-Освободителя, великого русского императора».

3

26 июня 1882 года Москву потрясла смерть известного всей России полководца. И не только России, но Европе, Азии и Кавказу. В гостинице «Англия» скоропостижно скончался тридцатидевятилетний генерал Михаил Дмитриевич Скобелев, гордость русской армии.

Петр Алабин в эти дни болел, но секретарь собрания Злобин зачитал его письмо на заседании думы: «Внезапную смерть генерала Скобелева, нашего народного героя, оплакивает вся Россия, потому что он служению ей посвятил всего себя, тысячи раз с любовью и восторгом отдавая свою жизнь ее величию и славе, в лучезарный венец которых он вплел своими богатырскими руками не один свежий лепесток. В потоках материнских слез России да блещет навсегда и чистая слеза самарских граждан».

Алабин предложил отслужить вселенскую панихиду в кафедральном соборе и учредить три стипендии имени Скобелева. На первое дума согласилась, со вторым решила подождать.

Но вот что интересно, смерть Скобелева оказалась более чем загадочной. Свидетельства доходили самые противоречивые. Он был в месячном отпуске. Накануне смерти его видел князь Оболенский и сказал, что Скобелев был не в духе и больше молчал. В этот же день генерал пришел к славянофилу Ивану Сергеевичу Аксакову и передал ему связку документов, сказав: «Боюсь, у меня их украдут. С некоторых пор я стал подозрительным». С банкета, устроенного бароном Розеном, он и отправился в гостиницу, где жила известная всей Москве куртизанка Шарлотта Альтенроз. Заполночь она прибежала к дворнику и сказала, что у нее в номере умер офицер. Скобелева опознали сразу. Это был удар и для всей армии, и для государства. Говорили о самоубийстве. Но к чему такому человеку убивать себя? А здоровья он был богатырского. И еще молод. И очень скоро стали вырисовываться одна версия за другой. И все – политические! Германия могла вновь нанести удар по Франции, но Россия теперь стала бы союзницей последней. А такой талантливый генерал, как Скобелев, не знавший поражений, ой как был не нужен врагу! Шарлотта приехала из Австро-Венгрии, говорила по-немецки. Одним словом, для многих ниточка тянулась в Германию, прямиком во дворец Бисмарка. Так, по крайней мере, горячо толковали в интеллигентных кругах Москвы и Петербурга.

Но добраться до истины, увы, никому не удалось. Полиции в том числе. Смерть генерала Скобелева так и осталась загадкой. Как бы там ни было, но из жизни был вычеркнут один из самых талантливых полководцев России, который готов был победить в любой будущей войне.

С Кавказом ли, с Германией, с Австро-Венгрией.

Варвара Васильевна Алабина, как и ее муж, тоже не сидела дома. Она возглавила Самарский дамский комитет «Красного Креста». Комитет занимался и благотворительностью, и просветительской деятельностью, и заботой о страждущих. А тут решили сделать подарок молодой матушке-императрице Марии Федоровне.

15 ноября 1882 года председательница комитета Варвара Алабина получила письмо от товарища председателя российского общества «Красный Крест» генерал-адъютанта Гедеонова. Вот что он писал: «29 минувшего октября я имел счастье представить Августейшей покровительнице общества священную икону Иверской Божьей Матери, убрус и всеподданнейший адрес от членов председательствуемого Вами Дамского комитета с выражением верноподданнических чувств Ее Императорскому Величеству по случаю совершившегося Священного Коронования. Государыня Императрица была глубоко тронута этим выражением любви и преданности членов самарского Дамского комитета и повелела выразить членам его свое сердечное удовольствие и благодарность».

Так что на Варваре Васильевне был не только семейный очаг, но и общение с коронованными особами. Петр Владимирович понимал, что мало бывает дома, что мало уделяет времени супруге, оттого она, прежде женщина совсем домашняя, ищет занятий. И слава богу, что ее занятие благородное и чистое. Что может быть лучше помощи больным и страждущим? Вот так, думал он, его судьба выстраивает и судьбу его жены. Но как же иначе?

В следующем году Петр Алабин становится членом попечительского совета Александровской публичной библиотеки, за которую он так радел. На него же возлагается устройство зала Александра Второго. Он погружается в эту работу стремительно и со всей головой.

– Вот что, сыновья, – говорит он на семейном совете, – если вы любите и уважаете своего отца, а тем паче свой город, будьте так любезны, примите участие в этом благом деле. История вас не забудет!

Петр Алабин преподносит Александровскому залу два своих сочинения и 45 рисунков. Ротмистр Иван Петрович Алабин, двадцатипятилетний ветеран Балканской войны, дарит 11 рисунков. Андрей Петрович Алабин, двадцати четырех лет, тоже балканский ветеран, нынче отставной офицер, преподносит зале собственный акварельный рисунок с натуры.

В Самаре остро встает вопрос об устройстве водопровода. Летом город то и дело терзают пожары. 13 января на заседании думы Петра Алабина избирают в комитет по устройству первого в Самаре водопровода. На квартире городского головы Петра Субботина собираются члены комитета. Сюда же приглашается уже известный инженер-механик Николай Петрович Зимин. Выпускник Императорского московского технического училища, которое он закончил с золотой медалью, Зимин работал на Московском водопроводе, где заведовал всеми скважинами и насосными станциями, позже стал главным инженером. В 1882 году он построил Преображенский водопровод, а двумя годами позже спроектировал Мытищинский водопровод, который и сделал его знаменитым. По проекту Зимина и решили устроить самарский водопровод. Эти собрания становятся все более частыми, в разговорах уже идет обсуждение деталей работы.

Также Алабин включается в борьбу за Самаро-Уфимское направление Сибирской железной дороги в противовес Казанскому направлению. Он детально доказывает, что первое направление более выгодно.

Одновременно Алабин борется и за «нормальную» работу Александровской публичной библиотеки. «Самарский губернский вестник» печатает его полную раздражения статью:

«Читатели не просто небрежно обращаются с книгами. Они вырывают страницы и рисунки, которые им понравятся, делают подчеркивания, крадут библиотечные экземпляры. Как попечитель библиотеки настаиваю на том, чтобы ограничить выдачу книг и самый доступ в библиотеку, дабы таким образом устранить из числа ее посетителей элемент праздный и вредный и тем самым доставить большее удобство для занятия лицам, действительно ищущим в библиотеке пользы и образования».

30 ноября 1884 года гласный Арычкин приносит на заседание думы телеграмму от городского головы Субботина, в которой тот отказывается от своего поста из-за болезни. Субботина в городе нет. Коллеги шлют ему следующую телеграмму: «Городская Дума позволяет себе надеяться, что с Божьей помощью Вы поправитесь здоровьем и прибудете к нам желанным Городским Головой для служения интересам Ваших сограждан».

Четырнадцатого декабря все тот же гласный Арычкин приносит новую телеграмму от Субботина, который решительным образом отказывается возвращаться на свой пост.

Петр Алабин, обеспокоенный не на шутку, выходит к трибуне.

– В связи со случившимся, подробностей чего я не знаю, предлагаю назначить экстренное заседание по перевыборам городского головы.

Никто не возражает. Заседание назначается на 18 декабря.

В семь часов вечера гласные приходят на службу. Главных кандидата – два: Алабин и Назаров. Каждый гласный берет у секретаря по листку бумаги, пишет фамилию и кладет листок в урну. Еще через полчаса секретарь громко оповещает собрание:

– Алабин – тридцать девять голосов, Назаров – двадцать шесть.

Морозным зимним вечером самарская дума объявляет гласного Петра Владимировича Алабина городским головой.

Теперь остается только формальность – указ министра внутренних дел.

Но за этим дело не встанет…

4

– Благодарю вас, господа и коллеги, за ту честь и почет, которые вы оказали мне. – Он стоял у трибуны, мощный, гордый и спокойный. – И смею уверить вас, что употреблю все мои физические и умственные силы, чтобы, насколько с моей стороны возможно, быть полезным самарскому городскому сообществу на новом поприще общественного служения.

Это были первые слова Петра Алабина на посту городского головы, сказанные на собрании в думе 18 января 1885 года.

Теперь, став хозяином города, он берется не только строить, но и лечить его язвы. Того требует его новое кресло. Но Алабина хватает на все. Одна из этих язв – антисанитарное состояние Троицкого рынка, о котором корреспонденты пишут, что там можно голову сломать или буквально утонуть в кучах мусора.

«Прошу господ торговцев Троицкого рынка и лавок на Заводской улице, – призывает он через «Самарский губернский вестник», – не ставя в управу в неприятную необходимость обращаться к содействию полиции и, наконец, суда, привести торговые помещения и прилегающие к ним тротуары в надлежащий порядок, как требует того контракт».

Повседневные заботы, мелкие и суетные, сыплются на него горохом. Он борется с недоимками и с неплательщиками, вникает в аптекарское дело, читает жалобы на нехватку медикаментов, разбирается в том, сколько наименований тех или иных лекарств должно быть в продаже.

«В аптеке приемного покоя имеются медикаменты всего 190 наименований, приобретенные в видах подаяния помощи в начале заболеваний, – пишет Алабин через «Самарский губернский вестник», – и притом в болезнях несложных, тогда как в медицине употребляется медикаментов более 1000 наименований».

Как лучше устроить публику на хорах во время заседания городской думы, как заставить домовладельцев вычищать во дворах помойные и выгребные ямы, как заставить заводчиков соблюдать хотя бы элементарные санитарные нормы, как избавиться от завала навозом Ново-Соборной площади, – все это теперь в его ведении. А Самара, надо сказать, грязна, и ее жителей еще только надо приучать к чистоте! А тут и необходимость устройства плавучего моста для водовозов на Волге, и рассмотрение жалоб по поводу того, что крыша театра может рухнуть и, не дай-то бог, погубить зрителей и актеров прямо во время спектакля, и то, как увеличить количество дешевых квартир и столовых для бедных, а также приютов, который пока в городе только один!..

И забот этих – сотни!..

Глоток свежего воздуха – обсуждение с архитектором Жибером, как идет строительство нового кафедрального собора. А он растет, этот собор, гигант, будущая гордость Самары…

За искреннюю заботу о воспитанницах Николаевского сиротского дома, там обучавшихся, и за выдачу им наград в день тезоименитства императрицы, Мария Федоровна Романова 25 июля пишет в Самару: «Искренне благодарю Вас, Городского Голову Алабина, и попечительницу приюта Никонову за Вашу телеграмму. То, что Вами выбран день Моих именин для выдачи наград и денежных пособий восьми выходящим воспитанницам Николаевского приюта, Меня глубоко тронуло. Мария».

А 29 августа городской голова присутствует на закладке самарского водопровода чуть выше Иверского монастыря. Есть железная дорога и вокзал. Есть Александровская библиотека и музей при ней. Очень скоро в Самаре появятся колодцы с питьевой водой, и город можно будет назвать цивилизованным. Еще бы только новый театр отстроить! Впрочем, архитектор Михаил Николаевич Чичагов, сын легендарного Николая Ивановича Чичагова, автора храма Христа Спасителя, уже взялся за дело и даже получил от самарского головы инструкции: «Здание в Самаре устроить не менее чем на 1300 человек. Театр желательно выполнить в русском стиле».

Когда в думе Алабина спрашивают, где он собирается устроить новый театр, городской голова со всей серьезностью говорит:

– За Почтовой улицей, где приусадебные участки господ Шихобаловых и Великановых. Ничего, подвинутся. Ради города своего.

– Что?! – искренне удивляются в думе не самые ревностные почитатели, а скорее просто завистники Алабина. – Вы, Петр Владимирович, хотите построить театр за городом?! Почти в лесу?!

– Именно так, коллеги, – хладнокровно и явно с презрением отвечает он. – Самара растет не по дням, а по часам. Вы не успеете оглянуться, как новый театр станет еще одним центром города. И новым ориентиром для строительства новых кварталов, и не самых бедных, уж поверьте мне!

Да, он мог заткнуть любого недоброжелателя. И смотрел дальше и зорче многих своих современников-сограждан!

Но львиную часть своих сил Петр Владимирович тратит на возведение памятника его любимому и самому уважаемому императору Александру Второму. Сделать памятник произведением искусства Алабин поставил себе в обязанность. Поэтому его переписка с архитектором Владимиром Осиповичем Шервудом приобрела почти что родственный характер. Алабин то и дело получает эскизы памятника, вносит свои коррективы. Архитектором решено, а городским головой одобрено особое решение памятника почившему императору. Он не будет восседать на коне, как грозный военачальник, не будет тянуть руку вперед, призывая к неведомым далям. Хотя именно он эти дали и раздвинул – и во все стороны света! Он будет просто гордо стоять на пьедестале, в шинели и фуражке, но его окружат четыре фигуры, знаменующие четыре важнейших события царствования Александра Второго: освобождение крестьян от крепостного права, покорение Кавказа, освобождение от турецкого ига балканских братьев-славян и завоевания в Средней Азии. «Это будет грандиозный памятник! – получив эскиз Шервуда по почте, дома у себя думал Петр Алабин. – Стоит вот что еще сделать. На двух золотых щитах выбить в строках и другие заслуги Александра Николаевича, царство ему Небесное! Он ведь Приамурский край присоединил, отменил телесные наказания, создал земские учреждения, гласное судопроизводство… Надо, надо написать об этому Шервуду, пусть учтет!»

5

И вот теперь, полный несокрушимой силы, он стоял у окна в гостиной губернатора Свербеева, дожидаясь хозяина.

– Ваш чай, господин Алабин, – осторожно, точно боясь нарушить покой гостя, окликнула его горничная. – Конфеты, пряники и сахар. Милости просим.

Он обернулся к девушке:

– Благодарю, Дунечка. Так что Александр Дмитриевич?

– Хозяин сейчас будет, – поклонилась та и вышла.

Он отошел от окна, опустился за большой круглый стол, укрытый бархатной скатертью, взял блюдце с чашкой, сделал глоток. Вскоре послышались вяловатые шаги, и в гостиную вошел Свербеев, уже при параде, в мундире, при орденах и регалиях, но уставший, измученный, бледный. Губернатор был помоложе городского головы. Свербееву исполнилось пятьдесят два года, Алабину – шестьдесят три. Если городской голова был славен тем, что прошел четыре войны, то губернатор, закончив Московский государственный университет, вскоре попал в Министерство внутренних дел и на сегодняшний день в Табели о рангах уже числился тайным советником. Но как человек штатский, толком не нюхавший пороху, он испытывал уважение к человеку военному, который прошел с оружием пол-Европы, не раз ходил в атаку, не жалел своей жизни, своими руками убивал врага. И при этом еще, что касалось Алабина, был библиофилом, археологом и писал исторические книги. Свербеев часто прислушивался к более старшему коллеге. Вели они себя на равных: у одного перетягивал возраст, у другого – чин.

Едва губернатор вошел, Алабин встал.

– Здравствуйте, дорогой друг, – сказал Свербеев, протягивая руку, которая оказалась холодной и нынче слабоватой на пожатие.

– Доброго вам здоровья, Александр Дмитриевич, – сердечно кивнул Алабин. – Как себя чувствуете?

– Отпустило-таки, Петр Владимирович, – Свербеев приложил руку к солнечному сплетению. – Более или менее, но отпустило. Порошки помогли, слава тебе господи. А вчера было-о, – он покачал головой. – У-ух! Желудок мой, желудок…

В этот день, 11 января, они должны были вместе ехать на торжественное освящение самарского водопровода. Свербеев попросил Алабина сопровождать его. Это говорило о значимом доверии губернатора к городскому голове. Не всегда два больших хозяина – губернии и города – ладили друг с другом в Самаре. Бывали и войны! Но только не теперь. Конечно, получив приглашение, Петр Владимирович сразу же согласился. Но заехав за губернатором, узнал, что тот занемог. Ну так слава богу, как сказал Свербеев: «отпустило».

– Чай у меня славный, – улыбнулся губернатор. – Мне его прямиком с Востока высылают, старые связи. Скажите, каков?

– Отменный, – кивнул Алабин. – Ну так что, Александр Дмитриевич, в путь?

– В путь, Петр Владимирович, – кивнул губернатор.

В прихожей слуги набросили им шубы на плечи, и два хозяина – губернии и города – вышли на порог свербеевского дома. Было морозно, но безветренно. Падал тихонько снег. Деревья на Дворянской улице, их ветви, укрывал иней.

Свербеев вольно, по-мальчишески потянул воздух носом:

– Хорошо! А, Петр Владимирович?

У крыльца их ждали сани, запряженные в пару. Кучер терпеливо ждал, пока господа насладятся и морозным воздухом, и зимними городскими картинами. Все радовало глаз губернатора и городского голову. Свербеев первым ступил на лестницу, резко ухватившись за перила, покачал головой:

– Вот Митька, зараза, лед ведь оставил на ступенях! Чуток, но оставил! Выдрать бы его за такие проделки! – Оглянулся на Алабина. – Да время не то. Ох, не то! Тут едва конституцию не подписали, а подписали бы, вот Митьки-то бы и распоясались! – Свербеев, интеллектуал, был известен своими консервативными взглядами. Его так и звали «просвещенным консерватором». – Вы осторожнее, Петр Владимирович, а то нас соскребать с вами придется с этих ступеней! Надо выпороть Митьку, надо!

Сани понесли их прямиком к Иверскому монастырю, откуда и брал начало самарский водопровод.

– Все боюсь, Петр Владимирович, не кольнет ли! – с усмешкой признался он. – Шампанское пить не стану. И коньяк тоже. Врачи говорят – нельзя. Вот рюмку водки можно! Так и сказали: если захочется, только водку. А как может не захотеться, я вас спрашиваю? Да еще на банкете? Странные люди эти лекари!

Петр Алабин усмехнулся, пригладил усы. Свербеев и впрямь был человеком на своем месте. Умным, дальновидным, легким в общении. Чиновником на «ять». Таких мало! Если он кого и напоминал, так это второго по счету самарского губернатора Константина Карловича Грота, легендарного хозяина губернии.

Трудно поделить заслуги между губернаторской властью и городской, каждая вносит свою лепту. И каждая ведет отсчет от себя. Кому приписать те или иные свершения? Губернатору или городскому голове? Как не рассориться двум вождям? При Свербееве заработал механический завод Журавлева, паровая макаронная фабрика, а в 1881 году Альфред фон Вокано построил свой легендарный пивной завод, и два сорта пива «Венское» и «Венское столовое» тотчас же бросили золотую монетку в копилку Самары. Свербеев радел о добром состоянии школ и больниц, и, будучи человеком просвещенным, составил описание школ Самарской губернии, жалобы на чиновников рассматривал лично и сам ездил по всей подотчетной ему территории с проверками. Одним словом, на месте не сидел. А в 1883 году за полезную деятельность по взиманию окладных сборов Самарской губернии заслужил Высочайшее его императорского величества благоволение.

Они чуть припозднились. Тут уже был и предводитель дворянства, бывший губернатор Григорий Сергеевич Аксаков, и автор проекта водопровода Николай Петрович Зимин, и Федор Иванович Бромлей, строитель водопровода, выходец из Голландии, представитель товарищества на вере «Братья Бромлей и Компания». Водопровод проверили заранее – текла вода! Чедесный источник, не иначе!

Сначала отстояли молебен. Потом один из чиновников губернатора, поклонившись Свербееву и Алабину, обратился к своему начальнику:

– Ваше превосходительство, тут в одном из помещений стол для рабочих накрыли, ну для тех, кто строил водопровод. – Он сконфузился лицом. – Старшина их просил… не могли бы вы слово сказать… ободрить, так сказать… работы много было, сами понимаете… заслужили мужички…

Свербеев и Алабин переглянулись. С пониманием улыбнулись друг другу. К другому губернатору, может быть, и не подошли бы с такой просьбой, но тут знали – можно. Человек умный и нечванливый. Прост в общении. Это он революционеров бы в колодки да в Сибирь, а честный рабочий люд – дело другое!

– Легко, милейший! – улыбнулся губернатор. – Рабочих надо уважать! Где ваше помещение?

– Прошу-с за мной, ваше превосходительство! – поклонился чиновник.

– Речь скажете, Петр Владимирович? – спросил Свербеев. – Я не больно сегодня в ораторы гожусь, сами понимаете…

– С превеликим удовольствием, ваше превосходительство, – с улыбкой кивнул городской голова.

Они вышли в коридор. В отдалении стоял широкоплечий мужик, скромно тер крепкие кулаки.

– Это и есть их старшина? – спросил Свербеев у чиновника.

– Так точно-с!

Мужик, только два хозяина подошли, низко поклонился.

– Благодарствуем, господин губернатор, что соизволили…

– Как звать? – спросил Свербеев.

– Николаем.

– А по отчеству?

– Николай Степаныч.

– Да мы с радостью, Николай Степаныч, поздравим твоих умельцев! И я, и голова наш. Правда, Петр Владимирович?

– Истинная правда, – просто кивнул Алабин.

– Веди нас, Николай Степаныч, куда следует, – кивнул Свербеев.

Дверь перед ними открыл чиновник. За длинным столом сидели рабочие. Стол был накрыт, но никто не притронулся к праздничным яствам. Ждали. Комната гудела полусотней голосов. Увидав, кто пришел, рабочие, тыкая друг друга локтями, привлекая внимание, шумно встали, – ну как семинаристы при появлении директора! – затихли.

– Прошу внимания! – громко сказал чиновник. – Их превосходительства господин губернатор и господин городской голова пришли поздравить вас с окончанием работы!

Губернатор уже пристальней оглядел стол. Тут были и водочка, и пиво. И ведь не пригубили!..

– Вот когда я рюмку-то свою и выпью, – прошептал Свербеев. – С народом. Тут без этого никак нельзя! Не поймут! Слушай, Панкрат Панкратыч, – обратился он к чиновнику, – пусть нам с городским головой две рюмки нальют, что там из закуски? Только не острого!

– Блинчики подойдут? – тихо спросил чиновник.

– О! – улыбнулся Свербеев. – То, что надо! И по блинчику! Без икорки они, Панкрат Панкратыч?

– Увы, без икорки-с!

– Ну и ладно, все равно давай.

Чиновник подлетел к старшине, тот деловито кивнул. Старшина лично наполнил две рюмки водкой, чиновник аккуратно зацепил вилкой по блину, положил на блюдце. Все поставили на поднос, туда уложили и две полотняные салфетки. Старшина с подносом все так же лично поднес угощение губернатору и городскому голове, вновь низко поклонился.

– Будем благодарны, ваше превосходительство, за доброе слово…

– Спасибо, любезный, – кивнул Свербеев. – Спасибо, Николай… Степаныч.

Свербеев и Алабин взяли по рюмке. Старшина держал поднос крепкой рукой – закуска позже будет. Вначале слово. Рабочие, стоявшие тихо и смирно, подняли до краев полные рюмки.

– От своего лица всех вас благодарю за работу, – поклонился Свербеев. – Будем надеяться, работу хорошую, – улыбнулся он. – Впрочем, это мы узнаем чуть позже, когда поглядим, не станут ли трубы лопаться, не дай-то бог, не потонет ли кто-нибудь в собственном доме!

Рабочие хохотнули.

– А теперь предоставляю слово городскому голове Петру Владимировичу Алабину, настоящему виновнику торжества, потому что именно он более других радел за создание самарского водопровода. Прошу вас, Петр Владимирович! – кивнул он спутнику.

Алабин кивнул в ответ.

– Уважаемые рабочие, строители самарского водопровода, – громко и низко, как это бывало обычно на заседаниях в думе, начал он, – я действительно болел сердцем за то, чтобы этот проект осуществился, прошел много боев за него, инженер Зимин вложил в него все свои технические таланты до единого, придумал и разработал проект, но без вас, без ваших рук, он бы не обрел жизнь. Вы такие же соавторы этого грандиозного проекта, как и я, инженер Зимин и ваш руководитель Федор Иванович Бромлей. Спасибо вам. А тост в этот торжественный день я поднимаю за здоровье государя императора Александра Третьего!

– Неплохо, – процедил губернатор. – Только бы желудок не свело…

И Алабин со Свербеевым выпили до донышка свои рюмки. Рабочие с уважением последовали их примеру. За столом крепко и привычно выдохнули. Потянулись к закускам. Теперь эти люди будут рассказывать, что на открытии водопровода пили с губернатором и городским головой. Бывает же такое везение!

Через пару минут Алабин и Свербеев уже возвращались к ожидавшим их чиновникам. Для господ праздничный стол был накрыт неподалеку в начисто убранной и просторнейшей слесарной мастерской, проветренной и заново натопленной. И тут были блинчики, но уже с лососевой икоркой.

– Нет-нет, вина не буду, – отмахнулся от официанта губернатор. – А водочки, пожалуй, рюмочку еще выпью! Только одну, и более не искушать!

А выпить и впрямь было за что! Теперь Самару покрывала сеть колодцев. Не надо было ловить водовозов на улицах города, бери ведерко, подходи к колодцу, и вот тебе вода! В домах у состоятельных граждан, которые смогли оплатить столь роскошную услугу, появилась вода в кранах. Ну, это уже из разряда фантастики! Такому дивиться можно было ни один месяц! Но это была только одна сторона монеты. Водопровод именовался «противопожарным», потому что теперь пожарным командам, которые на месте в Самаре никогда не сидели, работать становилось легче в десятки, а то и в сотни раз!

Уже в начале застолья попросили выступить городского голову. Алабин рассказал, как все начиналось, сколько он вынес споров и прений, но наконец все вышло так, как он хотел. Говорил ясно и коротко. Завершил свою речь так:

– И вот, в определенный контрактом срок город Самара получила противопожарный водопровод по истине образцовый, которым может гордиться. Этот факт ставит меня в обязанность от имени всего городского общества поднять бокал в честь составителя проекта водопровода – инженера Зимина – и строителей водопровода – братьев Бромлей!

А следующий тост уже поднимал инженер Зимин. И говорил он о заслугах городского головы Петра Алабина, о человеке, без которого, возможно, этот проект и не был бы осуществлен.

– Петр Владимирович отдал всю свою душу этому делу и с замечательной энергией довел его до благополучного окончания. Я преклоняюсь перед этой выдающейся фигурой, перед деятельностью городского головы Самары. Пусть его самоотдача всегда будет живым примером тому, как надо трудиться на пользу общества!

Разъезжались к вечеру.

– Подвезти, Петр Владимирович? – спросил Свербеев, когда слуги помогали им одеваться. – Кажется, вы свои сани домой отправили?

– Да, буду благодарен, Александр Дмитриевич, – ответил городской голова. – Как желудок ваш?

– А вы знаете, улегся, – счастливо улыбнулся губернатор. – Утих. Водочка на пользу пошла! Пора, пора униматься, следить за здоровьем. Не юноша уже! Ох, не юноша! А жаль…

Они ехали на санях в сторону Алабинского дома. Город уже посверкивал огоньками в окнах домов. Густо скрипели полозья.

– Эх, Петр Владимирович, – неожиданно вздохнул Свербеев, глубоко отвалившись назад, на спинку. – Я ведь не вечно буду в Самаре, рано или поздно уеду в Петербург. Заберут меня. Тайный ведь советник, не шутка! И буду я заседать в Сенате. Кого бы я хотел оставить вместо себя, так это вас, честное слово! Но, жаль, не от меня то зависит. Впрочем, впрочем… – Он кутался в шубу. – Вы губернатором болгарской столицы были, так отчего же нельзя и в Самаре того же добиться? Вас многие в России знают. Будет у меня возможность, так я словечко замолвлю, уж будьте покойны! А вот и дом ваш, Петр Владимирович! – Довольный, он выдохнул. – Слава богу, желудок покоен и умиротворен!

Алабин поднимался по парадному своего дома с неясным чувством особого воодушевления. Ах, Свербеев, Свербеев! Ах, Александр Дмитриевич! Какую же яркую звезду он приоткрыл ему, показал самый ее краешек!

Ах, легкий на язык губернатор!..

6

14 февраля 1887 года Самарское городское общество устроило обед в честь переизбрания Петра Владимировича Алабина городским головой. Его искренне и сердечно поздравляли друзья, и сдержанно – недоброжелатели, немногие, которых он знал наперечет, но улыбался им, как и положено большому начальнику. Не станет же лев рычать на шакалов? К чему такая суета? Если они оскалятся на том же заседании думы, что ж, тогда и получат лапой по морде.

А пока молчат, пусть живут!

В этот раз он уже не сомневался, что выберут именно его. Раньше еще сердце как-то екало, даже болело, а вдруг не случится? Обойдет фортуна? Теперь же все было иначе. Он был именно тем человеком, который должен был опуститься в это кресло и по-хозяйски положить руки на подлокотники обитого красным бархатом кресла. Он был тем, кем должен быть: хозяином города. Хозяином Самары.

В разгар застолья один из гласных, держа в руке бокал с шампанским, бросил клич:

– Господа, господа! – он мелко ударил вилкой в хрусталь. – Предлагаю учредить стипендию имени Петра Алабина для одной из самарских школ! И немедленно, тотчас же!

Предложение прошло на ура. И на том же обеде собрали более шестисот рублей для сего благого начинания. Это предложение Петра Алабина тронуло. Оно было вполне заслуженным и разумным.

Одиннадцатого декабря пришла радостная весть: вылепленные академиком Шервудом фигуры для памятника почившему императору Александру Второму переданы для отливки на завод Постникова в Москве.

Дело, которое Алабин поставил во главу угла, шло своим чередом, и шло, слава богу, удачно!

И все же место, которое занимал Алабин, оказалось совсем непростым – и вовсе не из-за ежедневных хозяйственных забот! Готовься к битвам, если у тебя есть свое мнение и ты отстаиваешь его несмотря ни на что.

Зависти было и впрямь много. Можно заткнуть завистника и недоброжелателя в честном споре с ним. И Петр Алабин никогда не избегал подобной дуэли! Напротив – стремился к таким поединкам, и не с глазу на глаз, а при свидетелях, чтобы показать противника в истинном свете. А если это клевета? Да еще мастерски представленная?

Тогда она становится воистину зловещим ядом!

Еще в ноябре в газете «Волжский вестник» пустили злую утку, будто бы Петр Алабин заказал в Москве свой бюст аж за 2000 рублей! И более того, потребовал от думы, которую возглавлял, чтобы она приняла эти расходы на счет города! «Самарская газета» немедленно выступила с опровержением этой информации, но было поздно: та уже попала в столицу. Опус борзописца, которому искреннее поверили, перепечатали в Петербурге, и даже не в одной газете! Прямо-таки щедринский типаж с Волги! А известный фельетонист иудейской газеты «Новости» Василевский, воображение которого разыгралось донельзя, нарисовал и карикатуру, в которой произвел городского голову Самары из действительного статского советника в купца, торгующего рыбой.

Это было и обидно, и горько, и подло. Но подобный выпад стоило пережить и быть готовым к новым ударам.

8 июля 1888 года, в день Казанской иконы Божией Матери, все самые крупные чиновники Самары – члены управы, гласные думы, первые лица церкви – стояли на литургии в кафедральном Вознесенском соборе. Тут, разумеется, был и сам губернатор Свербеев, и городской голова Алабин, и архитектор и председатель техническо-строительного комитета Министерства внутренних дел Жибер, он же – автор строящегося нового кафедрального собора. Народ, кто сумел, тоже притерся к ним. А потом, отстояв службу, все потянулись на Алексеевскую площадь. Шли пешком, слишком много было народу – не одна тысяча! Дело-то какое? – святое дело! На площади уже ожидали первых лиц Самары строители.

Начали с торжественного молебствия и с пожелания многолетия императору, императрице и всему царствующему дому. А потом губернатор, городской голова и почетные граждане Самары положили по кирпичу в фундамент будущего памятника почившему в Бозе Александру Второму.

После того как закладка фундамента состоялась, рабочим предложили угощение.

7

Губернатор Свербеев и городской голова Алабин все чаще появлялись вместе, и непременно с женами, которые были деловыми самарскими дамами. Это придавало особую теплоту всем торжественным событиям. Все видели, как две власти доверяют друг другу. 30 августа губернатор и городской голова присутствовали на освещении здания первого мужского приходского училища на Почтовой улице, 5 сентября на открытии железнодорожной ветви от станции Самара до берега Волги, 6 сентября, встречая министра путей сообщения К.Н. Посьета, на открытии Самара-Уфимской железной дороги. Добился все-таки Петр Владимирович устройства именно этого направления, доказал его первоочередную необходимость в противовес всем другим!

17 октября 1888 года в два часа дня на линии Курск – Харьков – Азов – у станции Борки был взорван императорский поезд. Десть вагонов из пятнадцати сбросило с насыпи. 13 человек придворно-служащих и буфетной прислуги в вагоне-столовой раздавило всмятку. Всего погиб 21 человек, 68 пострадало с разными степенями увечий. Опять бессмысленные жертвы. Царская семья в раздавленном вагоне выжила воистину чудом! Александр Третий, человек огромной физической силы, держал крышу до тех пор, пока его жена и дети не выползли наружу. Позже это чрезмерное усилие подорвет здоровье российского императора и станет причиной его преждевременной смерти.

Поезд шел на большой скорости, и во всем обвинили и машинистов, и всех чиновников путей сообщения. Много министров вылетело из своих кресел. И только потом, когда за дело взялось следствие, выяснилось, что помощник повара императорского поезда вышел на предыдущей станции и позже скрылся за границей. Выяснилось, что этот террорист был связан с революционными организациями. Следствие пришло к заключению, что он заложил часовую бомбу огромной силы в вагон-столовую и завел ее как раз на то время, когда царская семья обедала. Бомба оказалась несовершенной, и погибли совсем другие люди.

21 октября Самарская дума начала заседание в 12 часов дня. Первым взял слово городской голова Петр Алабин.

– Предлагаю, господа, немедленно отслужить молебен за чудесное спасение Его императорского величества и его семьи, ассигновать тысячу рублей на сооружение в память об этом событии неугасимой лампады пред царскими вратами в строящемся кафедральном соборе и поднести адрес императору и императрице с всеподданнейшим выражением наших самых искренних чувств.

Предложение принято было единогласно. Сразу после заседания в присутствии губернатора, городского головы и гласных думы протоиерей отец Лаврский отслужил благодарственный молебен за спасение царствующей семьи.

Покушение в Борках взволновало Россию. Еще не улеглось чувство обиды и страшной потери от смерти Александра Второго, и вот уже взрывают его сына со всей семьей и двором. Действительно, только чудо, только ангел небесный и спас всю царствующую семью Романовых. Но беззащитность первой семьи, пока что самой сильной империи в мире, поставила граждан России в тупик: какова же та сила, которая взялась бороться с ними? Да просто решила истребить их?

Как царь мог позволить так поступить с собой, с женой, со своими детьми, наследниками престола?

Эти вопросы оставались открытыми для большинства граждан Российской державы. На чудо надейся, но сам не плошай! И оттого так велик был гнев самого императора, который уже не знал, на кого ему рассчитывать в его окружении. Ведь он и его семья буквально ступали по тонкому льду. Но только новый виток реакции – это все, что можно было ожидать после страшной трагедии.

Победу торжествовала ненависть…

Столичный журнал «Русская старина» публикует рецензию на книгу Петра Алабина «Четыре войны. Походные записки». Они охватывают Венгерскую кампанию, Дунайский поход, Крымскую кампанию и Русско-турецкую войну 1877–1878 гг.

В рецензии пишется:

«Самарский городской голова, основатель музея и библиотеки имени Александра II в том же городе, энергичный, живой, просвещенный, действительный статский советник Петр Владимирович Алабин известен в нашей литературе несколькими трудами: «Походные записки в войну 1853–1856 гг.», «Двадцатипятилетие города Самары как губернского города» и другими. В ныне выпущенной в свет книге г. Алабин с обычной бойкостью изложения сообщает множество интересных подробностей о Венгерской кампании 1849 г. и к «Дневнику» – заметкам своим как очевидца-участника прилагает очерк всей этой кампании, количество книг о которой на русском языке очень скудно. Вообще книга П.В. Алабина вполне заслуживает внимания любителей исторического чтения».

Петр Владимирович, конечно же, доволен. Он был и честным офицером, и стал лучшим, по мнению большинства, самарским головой, и его писательская карьера также складывается удачно. Четкий след в истории – вот что такое его жизнь! Он хорошо понимает, чего стоит в этом мире, и не стыдится этого. Только вот недоброжелатели, которые так же множатся, как и множатся его успехи, время от времени щелкают зубами, пытаются укусить его, льва. И от этого он становится жестче и злее. Сам чувствует это! Потому что далеко не в каждом человеке из своего окружение видит товарища и друга. И хотел бы он отказаться от этого чувства, но оно все прочнее укреплялось в нем.

8

Утро 30 августа 1889 года началось для всей Самары с божественной литургии в кафедральном соборе. Тысячи людей всех сословий подтягивались сюда. Столько было разговоров, столько ходило слухов – и вот наконец-то свершилось! Скоро, скоро он предстанет перед всеми! В полдень начался крестный ход к Алексеевской площади. Священники несли иконы и хоругви. Весь город устремился сюда. По ходу пели псалмы. Народ, из набожных, тихонько подтягивал. Впереди шел губернатор, городской голова, предводитель дворянства, гласные думы, чиновники земства и других управлений, первые лица города. Все остальные шли за ними. Только бы попасть на площадь! Не отстать!

А вся Алексеевская площадь была пестро и ярко украшена. Кругом были государственные флаги. Цепями стояла полиция. Сюда же стягивались и войска Самарского гарнизона – отдать честь памяти великого царя. И все при оружии!

Вот перед кем расступались ротозеи!

Внимание всех самарцев, попавших сюда, привлекал высокий, закрытый полотном постамент. И вновь началось молебствие, затем священники окропили святой водой укрытый памятник, и с него потащили полотно. И тогда все увидели величественную скульптуру, так живо напоминавшую великого человека, который ступал и на Самарскую землю, укладывал кирпич в основание кафедрального собора. А тот все еще строился! Александр Второй стоял гордый и величавый, чуть выставив одну ногу вперед. Стоял в окружении четырех фигур. Одобрительный и даже восхищенный гул охватил площадь. Кто-то пьяненько заулюлюкал, и полицейские сразу завертели головами. «Хорош! Хорош! – так и неслось по толпе. – Как живой царь-батюшка!» Памятник понравился! Узнали государя! Того государя, о котором жалели, которого жалели, потому что «добрым был, волю дал». А он смотрел над головами самарцев куда-то вдаль, в сторону Волги, и не было ему уже никакого дела до земных забот. Смотрел он ровнехонько в облака!..

А Петр Алабин, хоть и знал этот памятник наизусть и принимал живое участие в его создании, тоже неотрывно глядел на него и с душевным порывом говорил про себя: «Ваше величество! Врагов мы побили много, а вот до Константинополя так и не дошли. Чуточку не дотянулись!..»

Его кто-то взял под локоть. Он оглянулся.

– Это ваш день, Петр Владимирович, – улыбнулся губернатор Свербеев. – Я бы даже не посмел оспорить его с вами – духу бы не хватило! И совести. Ей-богу!

– Благодарю вас, Александр Дмитриевич, – с гордостью, которую и скрывать не имело смысла, отозвался Алабин. – И тут часть своего сердца оставил. И немалую часть…

– Ну так оно у вас большое, сердце ваше, – улыбнулся Свербеев. – Так вам ли не делиться?

Затем к пьедесталу понесли венки: от губернского земства, от самарского купеческого общества, от дамского комитета местного общества «Красного Креста» и многие, многие другие. А затем начался парад: все войска, собранные здесь, под громкую, раскатистую и задорную медь пошли вкруг памятника, отдавая честь почившему императору и гусеницей стали уползать в сторону Хлебной площади.

Было около трех дня, когда Свербеев и Алабин вошли в зал коммерческого клуба. Тут был назначен праздничный обед, сервированный аж на триста персон.

Губернатор оглядел стол, метавшихся с поручениями официантов, кивнул:

– А ведь мое новое назначение не за горами, Петр Владимирович. Да-да, уже веду переговоры. Благо дело, знакомых у меня в Петербурге в достатке…

– Без вас Самара не та будет, – честно заметил Алабин.

– Знаю, но что поделаешь? Труба зовет. Так говорите вы, военные?

Алабин усмехнулся:

– Что-то вроде того. И как скоро, Александр Дмитриевич?

– Думаю, годик еще побуду – и двинусь с места…

– Жаль, жаль…

Главный распорядитель банкета бросился показывать места двум первым людям города, и теперь они важно шли вдоль столов, вытянувшихся в зале целым лабиринтом.

– Интересно, они нас только коньяком будут поить или у них и водка будет? Любезный! – обратился он к распорядителю. – Водочка-то будет? Или только вина, а водку всю нижним чинам в казармы отдали? – Он озабоченно покачал головой. – У меня желудок тонкий!

– Будет водочка-с, ваше превосходительство, – на ходу поклонился тот, – обязательно будет-с!

– Нельзя долго в одном кресле сидеть, – уже усаживаясь на отодвинутый для него стул, заметил Свербеев. – Никак нельзя. Задница болит. Время от времени вставать надобно.

Уже через полчаса в коммерческом клубе разносились первые тосты. Шумно гремела посуда, гул трех сотен голосов все слышнее полз над столами.

Петр Владимирович Алабин по просьбе первых лиц города лично зачитал поздравительные телеграммы: от князя Черногории Николая, сербского митрополита Михаила, от петербургских, кишиневских и одесских болгар, от славянских благотворительных обществ Петербурга, Киева и Одессы, от командиров Гурийского и Либавского полков, от известных граждан России. У Алабина едва горло не перехватило, потому что одно письмо сменяло в его руке другое, и он читал своим ярким сильным голосом часто самые проникновенные строки, и весь зал, уже отпив шампанского, вин и коньяка, то и дело горячо аплодировал ему.

А когда корреспонденция закончилась, Алабин сел и перевел дух, Свербеев щелкнул пальцами у левого плеча. Тотчас же вынырнул официант из-за его спины, потянулся вперед и налил двум сиятельным людям Самары – одному бокал шампанского, другому – стопку водки. Свербеев трепетно заботился о своем желудке.

– Что ж, Петр Владимирович, вот вы и дождались своего часа, – с особым пониманием улыбнулся городскому голове губернатор Свербеев.

Держа в руке стопку водки, Александр Дмитриевич поднялся. Зал, увидев, что губернатор лично хочет произнести тост, стал быстро затихать. Гости шикали друг на друга, кивали на губернатора. А Свербеев терпеливо ждал, пока не услышит, как муха пролетает над столами. И дождался-таки.

– Дамы и господа! – начал он. – Мы поднимали тост за всеми нами любимого почившего в Бозе императора Александра Второго Освободителя, великолепный памятник которому несколько часов назад предстал обозрению всех самарцев. Но теперь я хочу поднять тост за человека, без которого не было бы ни этого памятника, ни многого другого в нашем замечательном городе. Я встречал много достойных людей в своей продолжительной жизни, мне есть чем похвастаться, но с такой яркой личностью я столкнулся впервые. Несомненно, вы уже понимаете, о ком я веду речь. – Свербеев многозначительно улыбнулся. – Есть такое понятие: «Человек Возрождения». Так говорят о том, кому под силу многое – и в самых разных направлениях! Знаменитые люди эпохи Возрождения были и художниками, и воинами, и химиками, и архитекторами. И все в одном лице. И мы должны гордиться тем, что и у нас в Самаре есть такой человек Возрождения: политик, администратор, воин – прошедший ни больше, ни меньше, а четыре кампании! – этнограф, блестящий писатель, историк, археолог и библиограф, садовод и музейный страж! Водопровод и театр, Александровская библиотека и музей, железная дорога и мост через Волгу, а ныне – памятник великому царю-Освободителю! Все это его заслуга! Его пот и кровь! Его душа и его сердце! И все это он, наш самарский голова, Петр Владимирович Алабин! Прошу вас, Петр Владимирович, встаньте и еще раз покажитесь всему честному собранию! – уже под нарастающие оглушительные аплодисменты предложил губернатор Свербеев. – Прошу вас, прошу!..

И он встал, гордый и счастливый, чувствуя, как пылает его лицо, как слезы восторга накатывают на глаза. Но он держался, держался! Залпами над столами забило шампанское. А разгоряченный зал, шумно поднимаясь, громко выдвигая стулья, рукоплескал ему, яростно бил в ладоши, выкрикивая что-то восторженное, яркое, сладко колющее в самое сердце…

Глава седьмая

Черная страница

(Эпилог)

1

Он выходил из темноты и видел, как обретает ясность в огромном зеркале его отражение. Выходил из темноты гостиной призраком, молчаливым и угрюмым. Подходил все ближе. Мундир с иголочки – не придерешься. Кроваво лучилась широкая алая лента через богатырскую все еще грудь, приглушенно посверкивали ордена. А вот глаза потухли. И еще – предательски серебрились волосы. Они стали совсем белы! Он окончательно поседел за последние полтора года.

За эти страшные полтора года. А нынче шел 1896-й…

Чем дальше ты шагаешь вверх, тем более кружится голова. Чтобы идти прямиком и не думать об опасности, надо как можно меньше глядеть по сторонам! Надо быть уверенным в себе, в том, что ты делаешь. И он никогда не терял этой уверенности. Она жила в его сердце, срослась с ним, стала его частью.

Он более не был городским головой – его переизбрали в 1891 году. Почетное место оспаривал его старый товарищ и коллега – купец Субботин, и оспаривал удачно. Но по хитрому стечению обстоятельств сел в завидное кресло гласный Неклютин. Его, Петра Алабина, уже привыкшего быть хозяином в городе, избрали на другую ответственную должность – председателем Самарской губернской земской управы, что также было почетно. Он вступил в эту должность 2 апреля 1891 года. В том же году уехал в Петербург тайный советник, губернатор Свербеев, как и предполагал, на сенаторское место. Губернаторское кресло занял действующий вице-губернатор, действительный статский советник Александр Семенович Брянчанинов.

Петр Алабин смотрел в зеркало и не хотел узнавать себя. Их семья сильно поредела. Уже пятерых они потеряли с Варварой Васильевной! А сами вот жили, жили! Крохой ушла Варечка, оставив по себе легкую скорбную тень. Потом исчезла, погрузившись во мрак склепа, их чудесная Лена. В 1879 году они лишились Василия, старшего, и смерть эта стала незаживающей раной, а в 1894-м от чахотки скончался неугомонный путешественник Иван, едва вернувшись в Самару. За ним в том же году умерла и дочь Ольга. Эти удары были невыносимы для родительских сердец. Но Господь дал, Господь и забрал. Варвара Васильевна стала неутомимой молитвенницей за своих детей – и покойных, и живых. Андрей Алабин, уволившись из армии, поступил на гражданскую службу и стал земским начальником 2-го участка Самарского уезда. Должность эта была небольшая для амбициозного молодого человека, но все же давала приемлемый достаток. Мария уехала с мужем в Болгарию. Самая младшая, Александра, их Сашенька, счастливо вышла замуж за известного самарского архитектора Александра Щербачева и родила сына Петра, назвав того в честь своего отца. Она более других и радовала Петра Владимировича. Вот кого бы он не смог потерять!..

Он видел в отражении уставшего, измученного человека. Что же сталось с тем молодым мужчиной, который ловко орудовал саблей на полях сражений, потом, на гражданской службе, брался за любое дело и справлял его на зависть всем?! Кто открывал библиотеки и музеи, с чьей легкой руки строились мосты и железные дороги? Теперь же он просто боролся за свою жизнь и честь. Теперь он, Петр Алабин, в свои семьдесят два года просто выживал. И совсем не был уверен, что победит. И сердце от этого стучало часто и нервно и точно грозило вот-вот сорваться. Тяжелое дыхание, свинцовые мешки под глазами, старое исстрадавшееся лицо. Вот только мундир с иголочки! Он не узнавал себя, и оттого порой было страшно. Он сжал кулаки непроизвольно, и лицо его исказилось и яростью, и болью.

– Кони, Кони! – прошептал он фамилию ненавистного ему человека, которому однажды – двадцать пять лет назад! – пожимал руку. – Анатолий Федорович, отчего же мы с тобой не в чистом поле встретились?! Не с оружием в руках, как мужчины?!

Все началось пять лет назад – в 1891 году. Тогда случился еще один страшный голод в России. Весна прошла спокойно, никто не ждал беды, но засушливое лето уже в июне вызывало у самарского правительства самые серьезные опасения. 15 июля Петра Алабина избрали в комиссию по обеспечению продовольственных нужд населения Самарской губернии. Стоило торопиться и все делать быстро. Обеспечение хлебом было возложено именно на губернскую земскую управу. Нужен был хороший опытный маклер для закупок зерна.

В сентябре Алабин выехал в село Богатое. И по делам управы, и по частным вопросам. В «Товариществе Заволжских сахарных заводов», директором которого является М.Д. Вайнштейн, у Алабина было несколько паев на сумму в пять тысяч рублей. Дорога туда и обратно утомила Петра Владимировича, он вернулся домой разбитым и больным. Вскоре в Самару приехал и Вайнштейн и навестил старого знакомца.

Алабин полулежал на диване, измученный недугом, в халате и с полотенцем на голове, рядом на столике грудились склянки с микстурами и пилюлями.

– Каков я вам? – спросил он у Вайнштейна. – Бревно бревном!

– У вас богатырское здоровье, Петр Владимирович, верю в это беспрекословно, – ответил тот. – Но печально, не скрою, видеть вас немного в разобранном состоянии. – Он сел у дивана больного. – А я вот зачем. Вы давеча обмолвились, что вам нужен хороший маклер для закупок хлеба. А я как-то мимо ушей и пропустил. И совсем не подумал вам рекомендовать Исаака, своего сына. Он же опытный киевский маклер. И вот представьте себе, получил буквально вчера от него письмо. Он-то вам и нужен! Он юг России, где хлеб и множится, знает как свои пять пальцев. Если хотите, я сегодня же свяжусь с ним по телеграфу. Только вы условия скажите. Через меня и обсудите все между собой. Ну, конечно, если вам то здоровье позволит.

– Киевский маклер – это хорошо. Это нам нужно, – оживленно кивнул Алабин. – А здоровье позволит, прикажу, если что. Заставлю!

Алабин долго не думал и решил доверить Вайнштейну-младшему дело по закупке зерна. И уже 3 октября Алабин телеграфирует в Киев: «По совету Вашего отца обращаюсь к Вам с просьбою приискать для Самарского земства партии возможно больших размеров ржи. В случае согласия прошу назначить цену на месте. Перевозка на наш счет по удешевленному тарифу». Также были подключены к закупкам, но уже в других местах, два крестьянина Семен Гужов и Петр Озернов, которых Алабин отправил в распоряжение члена Самарской губернской земской управы Дементьева в Ростов-на-Дону. Серьезными закупками муки занимается и старый товарищ Алабина – купец-миллионщик Антон Шихобалов и купец Алексей Шадрин. Десятки тысяч пудов муки пятого сорта по цене рубль двадцать, а то и пятнадцать за пуд должны то и дело прибывать в Самару на помощь уже голодающему крестьянству. Былой голод начала семидесятых хуже смерти пугал всех чиновников – тогда для простых людей пришла страшная година! Подобного допустить было никак нельзя!

Но уже в том же октябре в Губернскую земскую управу начинают сыпаться жалобы. Мука плохая! Начальник 8-го участка Самарского уезда Самойлов пишет Алабину: «Купленная управой мука непригодная для употребления. Прошу заменить ее другой!». Но так что же? – пятый сорт есть пятый сорт! Но даже крестьяне, не слишком избалованные жирной пищей, отказываются есть такой хлеб. Алабин негодует, ему надо накормить как можно больше людей, и он то и дело отписывает: «В жалобе отказать!» Дело доходит до губернатора Брянчанинова. Ему становится известно, что крестьянам двух волостей, Дубово-Уметской и Воскресенской, выдана совсем негодная мука. А она, мука эта пятого сорта, все идет эшелонами в Самару! Крестьяне не перестают жаловаться, что хлеб из такой муки выпекать невозможно. Там и лебеда может быть, и просто шелуха. И сетуют еще на земскую управу, что она их жалобы оставляет без внимания. И еще учит их, что «надобно эту муку пятого сорта смешивать с ржаной мукой, и хлеб тогда будет хорошим». И вот уже губернатор пишет в Петербург, сам давая объяснения: «Между тем большинство населения, получившего муку пятого сорта, ни ржаной муки, ни средства к ее приобретению не имеет, так что в подобных случаях выдача в ссуду указанной негодной муки равносильна неполучению никакого пособия».

21 октября на рабочий стол губернатора попадает буханка хлеба от Губернской земской управы. Подарок! Хлеб из муки пятого сорта. Губернатор, если ему захочется, может лично отведать этого хлеба. Управа в лице Алабина настаивает на том, что «заявления крестьян о негодности этой муки не имеют под собой никакого основания».

Губернатор не побрезговал, отломил кусок, сунул его в рот, прожевал и проглотил. Долго размышлял, молча глядя на своих секретарей и чиновников.

– В сущности, Алабин прав, и есть этот хлеб можно, – наконец пожал плечами Брянчанинов. – На войне такой хлеб за счастье был бы! А сейчас и есть почти что война. Или нет?

– Так точно, ваше превосходительство! – поддакнул ему один из наиболее исполнительных секретарей. – Война-с!

Но вот в чем все было дело. Может быть, хлеб, попавший на стол губернатора, и годился для употребления в пищу. Но закупщиков-то от Самары было много, а поставщиков и в десятки раз больше! И кто знает, в каком куле какая оказалась мука пресловутого «пятого сорта». Кто почестнее, и муку продаст получше, а другой и впрямь туда лебеды накрошит и прочей травы, да хоть коры молотой! Всю же муку не распробуешь, тем паче, находясь в Самаре, в чиновничьем кресле. Эти вагоны, десятки и сотни, мимо пролетят и по всей губернии разойдутся! Вот в чем дело-то!..

В дом к Алабину приезжает некто Сергей Яковлевич Кленов, представитель торговой фирмы Якунчикова из Петербурга, с ним также ведутся переговоры по закупке хлеба. Алабин раздражен, к тому же болен. После нервных переговоров сделка срывается и Кленов уезжает.

А на следующий день в перрон самарского вокзала упирается трость, а за ней и ступает нога важного чиновника: это представитель Министерства внутренних дел тайный советник Звягинцев. Его полномочия широки – вплоть до начала расследования, если есть нарушения на местах. Тайный советник ловит пролетку и отправляется в земство. Там он по-хозяйски входит в кабинет Алабина, представляется ему и просит предоставить все документы по закупкам уже ненавистной начальнику управы «муки пятого сорта».

– Я ознакомился с документами, господин Алабин, – на следующий день говорит Звягинцев. – И скажу вам, я нахожу неудовлетворительными эти сведения: ни о количестве закупленного хлеба, ни о том, сколько его прибыло на место, ни о количестве израсходованных на закупку хлеба денег.

– Что же вас не устраивает, господин Звягинцев? – спрашивает незваного гостя Петр Владимирович.

– Мне кажется, закупщики манипулируют вами, вы же не в состоянии контролировать их действия.

– Я никому не позволяю манипулировать собой, – явно с раздражением отвечает Алабин.

– Манипулируют – в лучшем случае, – цепляя его тяжелый взгляд, продолжает Звягинцев.

– Что это значит?

– В худшем – вы намеренно попустительствуете им.

Тон высокого петербургского чиновника категоричен. Вскоре служащие земства слышат, как в кабинете их начальника разговаривают на повышенных тонах. Еще через несколько минут из кабинета Алабина выходит Звягинцев с белым от гнева, но по-прежнему непроницаемым и твердым лицом. По его губам едва заметно бродит загадочная и устрашающая улыбка. Звягинцев уезжает в Петербург.

Алабин же продолжает работать с теми поставщиками, с которыми работал и прежде, в том числе с Шихобаловым и Вайнштейном. С торговым домом «Рубинштейн и сыновья», который представляет последний из маклеров, подписывается договор о закупке 106 тысяч пудов пшеницы по рублю и пятидесяти копеек за пуд.

Через газеты Алабин пытается бороться с теми, кто клевещет на него, но вот в столичных «Новостях» от 18 ноября 1891 года выходит статья, где автор пишет: «Множество таких вопиющих фактов, как маклачество земских агентов, командированных за покупкой хлеба, безбожное надувательство ими своих доверителей, местных чиновников, уже обнаружено в Вятской, Казанской, Нижегородской и Самарской губерниях». Самарская губернская земская управа посылает опровержение и на этот поклеп, приписывая, что «заявление лишено всякого основания, так как в Самарской губернии не только не обнаружено “множества” подобных фактов, но последние и не имеют места».

Эхо грубого разговора с тайным советником Звягинцевым возвращается в конце ноября. Сам государь император после доклада министра внутренних дел о закупках хлеба в Самарской губернии повелевает губернатору Самары взять под личный контроль все «хлебные дела». И тогда уже губернатор Брянчанинов выходит с жесткими требованиями на Петра Алабина: предоставить ему все сведения по закупкам. В тот же день маклер Вайнштейн, которому Алабин по-прежнему доверят, получает в Киеве телеграмму: «Предупредите Дрейфуса: поставка негодного зерна строго преследуется высшим Правительством, негодный вагон повлечет составление акта, на месте прибытия будет арестован, отправитель подвергнется уголовной ответственности и уплате убытков».

Торговый дом «Луи Дрейфус и Компания» испытывает притеснения на всех участках железнодорожного пути и уже не рад, что заключил сделку с Самарской управой, а в «Русской мысли» выходит статья писателя Глеба Успенского, который пишет в том числе так: «В настоящее время факт уже констатирован, что купленной г-ном председателем (Алабиным) мукой 5-го сорта питаться нет возможности, так как без значительной примеси ржаной муки выпечь хлеба из нее физически немыслимо». Была зафиксирована смерть одного из крестьян в губернии вроде бы от дурного хлеба, но точно ли мука была тому причиной? Может быть, он просто запил и умер? Как сейчас в этом разобраться? Просто невозможно! Но отравления были, это факт. В декабре прокурор Одесской судебной палаты отправляет телеграмму самарскому губернатору, в которой доводит до сведения, что в Одессе возникло дело о злоупотреблениях торгового дома «Луи Дрейфус и Компания» при отправке голодающим Самарской губернии хлеба и просит тщательно проверять все грузы по прибытии.

В январе 1892 года на Саратовской улице, у земства, Алабин увидел знакомое лицо – Чухонцев! Бывший его секретарь… Умный и проницательный чиновничек. Тот, сильно постаревший, в стареньком пальто, приподнял шапку, поклонился прежнему начальнику:

– Здравия желаю, Петр Владимирович.

– День добрый, Трофим Трофимович. Как вы?

– Терплю-с. Да что я, человек-сошка, как вы, Петр Владимирович? Как справляетесь с бурями дел мирских?

– Небось знаете, что творится?

– Слежу-с, Петр Владимирович, слежу-с, – вновь поклонился тот. – Это ж прямо детектив какой-то. С мукой да с зерном. Терзания для сердца и ума.

– Это верно. Я тоже терплю.

– Я в отставке-с и говорить нынче могу то, что думаю. Дошли слухи о том, как вы с чиновником из Петербурга разговаривали. В каких тонах. Вот это зря, Петр Владимирович, и сами знаете, что зря. Они ох как не любят, когда с ними с сердцем говорят, да еще провинциалы. Для них это что касторки дать выпить. Да еще силком. Переворачивает.

– Да, сердца было многовато в тот час у меня, – кивнул Алабин. – Не стерпел я. Ну да ладно, Трофим Трофимович, идти надо. Прощайте.

– Съедят они вас, Петр Владимирович, с косточками съедят, – покачал головой Чухонцев.

– Подавятся, – мрачно бросил Алабин и, более не сказав ни слова, зашагал в свою сторону.

– Дай-то бог, господин начальник губернской земской управы, дай-то бог! – бросил ему вслед бывший секретарь.

2

16 марта 1892 года в Самару прибыл американский «хлебный» поезд из 27 вагонов – помощь пострадавшим от неурожая. 22 мая на чрезвычайной сессии Самарского губернского земства рассматривался вопрос об оказании помощи крестьянам, посевы которых пострадали от морозов. Но поскольку заготовленных про запас семян не оказалось в связи с голодом, крестьяне помощи не получили.

А 12 июня в Петербурге, в Сенате, уже рассматривался иной вопрос – о привлечении к ответственности председателя Самарской губернской управы Петра Владимировича Алабина и членов его управы. Обвинение: бездействие власти во время голода в губернии. Постановление: «Назначить предварительное следствие с устранением председателя управы Алабина от занимаемой должности на время этого следствия». Еще через пять дней канцелярия самарского губернатора по указанию из Петербурга заводит дело на Алабина и членов его управы.

Ко всем самарским бедам присовокупляется еще и эпидемия холеры.

Пятнадцатого июля Петр Алабин складывает с себя полномочия председателя губернской земской управы. Он ничем не выдает своего унижения и лишь когда приезжает домой, силы оставляют его. «Съедят они вас, Петр Владимирович, ох, съедят», – голос Чухонцева так и стоит в его ушах.

– А ведь я уже не вернусь, – сказал он в тот день Варваре Васильевне. – Теперь точно знаю – не вернусь…

Она только молча обняла его. Теперь они оба знали – их жизнь изменилась раз и навсегда. В Самаре умирает генерал-майор Лишин, и Алабин пишет о нем очерк для Самарской газеты, который так и называется «Иван Андреевич Лишин». В Москве выходит 3-я часть книги «Четыре войны. Походные записки» – «Защита Севастополя». 25 экземпляров Алабин преподносит Александровской публичной библиотеке.

Он по-прежнему уважаемый в Самаре человек, ему кланяются, трепетно жмут руку, но что-то меняется в отношении к нему людей. И он понимает, что. Это проявляемая к нему жалость. То чувство, которое он в отношении себя прежде и представить не мог! Жалость к Петру Алабину! Это и унижало, и оскорбляло его. Но он не подавал виду, скрепив сердце, сжав зубы. А что еще ему оставалось делать?

Великий князь Михаил Николаевич Романов, заботящийся о севастопольских ветеранах, давно знающий Алабина, интересуется из Петербурга у губернатора Брянчанинова, что за «хлебное дело» такое и выражает крайнее удивление случившимся. Брянчанинов отвечает, что «была излишняя самонадеянность в ведении “хлебного дела”, неумелость в обширной операции по приобретению нескольких миллионов пудов хлеба, но сам он лично не сомневается в честности Алабина и надеется, что к такому же заключению придет и следствие».

Петр Владимирович участвует во всех делах города, присутствует на собраниях и благотворительных вечерах, на освещении нового кафедрального собора, в строительство которого он вложил столько сил, но ежеминутно находится под тяжестью груза – возможного будущего судилища. А тут еще и две смерти: вначале Ольги, затем Ивана. Как жить дальше? Проходя мимо комнаты жены, он слышит ее молитвы и слезы. Слышит ее один и тот же приглушенный вопрос: «За что, Господи?» У него сердце разрывается от горя и всех свалившихся на их семью мучений.

Теперь только официальное оправдание может спасти его…

14 ноября 1894 года по случаю бракосочетания императора Николая Второго выходит Манифест, 12-й пункт которого гласит, что все, состоящие под судом, имеют право оправдаться перед ним по желанию, и суд должен рассмотреть дело и вынести приговор в течение шести месяцев. Алабин решает воспользоваться этой льготой. Одновременно, чтобы быть занятым, он исполняет обязанности почетного попечителя Самарского реального училища и Самарской женской гимназии, работает в обществе «Красного Креста».

В марте нового, 1895 года Петр Алабин выдвигает свою кандидатуру в земское собрание от Николаевского уезда.

Двенадцатого июня в окружном суде Нижнего Новгорода при закрытых дверях Петру Алабину выносят оправдательный приговор. Вернувшись в Самару, Алабин получает от общественности Самары икону Божьей Матери в доказательство того, что в его честности никто и никогда не сомневался. Весь этот день Петр Владимирович стоит на службе в Казанском соборе.

– Счастье-то какое, – дома говорит ему Варвара Васильевна. – Воистину избавление… Не стоит тебе, Петруша, более возвращаться туда, даже если и хочется. Если гордость велит вернуться. Хватит, навластвовался. Пожалей свое сердце. И нас пожалей. Мало нас осталось…

Он понимает: жена права. Слишком тяжела оказалась ноша. Почти непосильна. Он вышел больным из этой передряги, уставшим до смерти – и душой уставшим, и телом. И ночью он говорит себе, точно убеждая самого себя: «Да, хватит, пора отдыхать. Пора, пора…»

Жизнь уже намеревалась войти в прежнее русло. 24 ноября в Самарской женской гимназии губернатор Брянчанинов и председатель попечительского совета гимназии Алабин вручают девицам медали по итогам учебного года.

И в этот же день обер-прокурор уголовного кассационного департамента Сената А.Ф. Кони подает кассационный протест, в котором настаивает на пересмотре «дела Алабина», указывая на нарушение уголовного судопроизводства, и возобновлении над ним суда. Кони любил громкие дела, которые могли бы принести в его золотую копилку пару-тройку монет. Это он еще в 1878 году оправдал террористку Веру Засулич, стрелявшую в губернатора Санкт-Петербурга Ф.Ф. Трепова. Юрист, писатель и литературовед, он обладал красноречием Цицерона, но, увы, не его принципиальностью. Каким нужно быть умным, изворотливым и беспринципным, чтобы из действительного тайного советника царской власти, ее судебной опоры, превратиться в преподавателя советской юриспруденции? И стать не менее уважаемым у новой власти, чем у предыдущей! Просто надо быть умнее любой власти и смотреть на всех сверху вниз. И Анатолий Федорович, шагавший расчетливо, широко и с огоньком, это умел.

Сенат прислушивается к А.Ф. Кони, определяет отменить решение Московского суда и открыть новое дело уже в Казанской судебной палате.

Гостиная спала. Алабин смотрел в зеркало. Алая лента через грудь. Два ордена Святой Анны и два Святого Станислава. Медали. Среди них главная – севастопольская! Вот таким он предстанет послезавтра перед судом в Казани. Перед своим вторым и решающим судом. Предстанет гордым, убеленным сединой.

– Ты же офицер, русский офицер, – глухо проговорил он, не отпуская свой взгляд в зеркале. – И не такое терпел! И не таких! Неужто Кони страшнее турка? Ну же, возьми себя в руки, очнись же! Очнись!..

Но он-то знал, кто таков этот Кони! Вся Россия знала это! У такого человека, похожего на змея, невозможно было выиграть суд. Кони не просто много моложе и живее, изощреннее в искусстве юриспруденции – он гениален в своем роде! Он черное может представить белым, а белое черным. Он мог и дьявола оправдать, и настроить присяжных против небес обетованных! Кони вцепится в него мертвой хваткой и уже не отпустит. И тот крестьянин, царство ему небесное, умерший вроде бы от плохой муки, а на самом деле неизвестно отчего, станет его, Петра Алабина, и клеймом, и проклятием! Кони постарается убедить суд в своей правоте, и присяжные уже через час станут ненавидеть его, Алабина, «бездушного чиновника, которому нет дела до чужих жизней».

И никакие прежние заслуги уже не спасут.

Вот отчего так болело сейчас в груди, и боль не проходила, а только все сильнее и сильнее мучила его сердце, пронизала все внутри.

3

Петр Владимирович Алабин до суда не дожил. Он умер неоправданным от разрыва сердца 10 мая в 5 часов пополудни. «Самарский губернский вестник» назвал его «видным, энергичным и полезным деятелем на поприще государственной и общественной службы», а «Волжский вестник» написал, что «Петр Владимирович должен был вынести всю тяжесть труда организации продовольственного дела в неурожайные годы, но, отдавшись весь этому делу, он не собрал плодов своих усилий: его отдали под суд по обвинению в бездействии власти. Процесс этот и доконал старика. Когда Сенат кассировал приговор Московской судебной палаты, оправдавшей Петра Владимировича, он заболел и с той поры не поправлялся».

Петр Алабин был похоронен 13 мая 1896 года в фамильном склепе на территории Иверского женского монастыря. На памятнике Варвара Васильевна Алабина наказала выбить трогательную надпись в память о муже.

Варвара Васильевна пережила супруга на два года. Сын Андрей унаследовал состояние, но, живя на широкую ногу, время от времени частями прогуливал его, в конце концов сильно преуменьшив. Дочь Мария ушла из жизни в Болгарии. А вот Александра, жена архитектора Щербачева, прожила долгую и насыщенную жизнь и умерла в возрасте 77 лет в 1943 году.

На то, чтобы под корешок уничтожить кафедральный собор, новой власти понадобилось двадцать лет – почти столько же, сколько его возводили другие люди! От взрывов сотрясалась вся старая Самара, стекла вылетали из окон! Величавое изваяние царя-Освободителя Александра Второго сбили с пьедестала и поставили на гранит коротышку-Ленина. Большевики разрушили Иверский монастырь, расстреляв половину монахинь за их веру, и уничтожили монастырские храмы, как уничтожили почти все храмы Самары. Прошлое России, как решила новая власть, было вычеркнуто навсегда из ее будущего и настоящего. В зданиях, где жили монахини, теперь обитали работники национализированного пивзавода. Недалеко от устроенного ими отхожего места и располагалась старинная могила с памятником и крестом над ним. Но никто не знал и не интересовался, что за человек тут похоронен. Да и читать работники пивзавода не умели. А надпись гласила: «Петр Владимирович Алабин. 1824–1896 гг. Действительный статский советник. Воин и летописец 4-х войн. 1849, 1853, 1877, 1878. Всецело посвятивший свою деятельность с достоинством и честью на пользу государству, земству и городу. Основавший общину сестер милосердия, устроивший водопровод, памятник Александру II и библиотеку. Способствовавший скорейшему окончанию собора и много другого сделавший. Вечная память, мой незабвенный, благородный, неутомимый труженик». Эта была та самая надпись, которую заказала на памятник Варвара Васильевна Алабина. Была и еще странность: городские дореволюционные кладбища, где были похоронены современники бывшего самарского головы, оказались буквально стерты с лица Земли и закатаны стадионами, а могила Петра Алабина и его родных оказалась единственной в городе, сохранившейся со старых времен.

Уже почти легендарных, исчезнувших навсегда…

Content

Дмитрий Агалаков
Волжский рубеж

Глава первая Балканы и Крым

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава вторая Битва при Инкермане

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава третья Новое назначение

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава четвертая Самарское знамя

1

2

3

4

5

Глава пятая Губернатор Софии

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава шестая Городской голова

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава седьмая Черная страница (Эпилог)

1

2

3