Андрей Синельников

Тайны петербургских крепостей. Шлиссельбургская пентаграмма

Предисловие

Все события, о которых повествуется в этой книге, не выдуманы и являются историческими фактами от начала до конца. Сомневающимся предлагаю начать чтение книги с конца. Там приведены документальные воспоминания узников Шлиссельбургской крепости, мемуары исторических персонажей, упомянутых в книге, а также интервью с компетентнейшими людьми – историками, посвятившими всю свою жизнь изучению отраженной в книге сложной исторической эпохи.

Идея книги родилась во время командировки совместной съемочной группы журнала «Живое время» и проекта «Неизвестная Планета» в Санкт-Петербург. Основным заданием группы было создание сюжетов об истории античной музыки и Российской Публичной библиотеки. Но… Находиться в Питере и не побывать в легендарной русской Бастилии, в стенах которой Николай Морозов написал свой знаменитый труд «Христос», давший толчок к созданию Новой Хронологии и ставший основой работ академика А. Т. Фоменко? Нонсенс! Ведь это давнее желание почти всех членов нашей съемочной группы. Поэтому в один из дней вся группа, взяв аппаратуру, отправилась в Орешек, он же Шлиссельбург.

Путешествие в Шлиссельбург и легло в основу книги. Уже находясь в стенах крепости, долгие годы бывшей царской тюрьмой, мы узнали поразительные вещи. Служители музея-заповедника поведали нам об узниках Шлиссельбурга, о его легендах и мифах. Одна из таких легенд – захватывающий рассказ о таинственном феномене, заключающемся в том, что все сидельцы этой тюрьмы, если они не умерли почти сразу по прибытии в Шлиссельбург или не погибли насильственной смертью, – дожили почти до ста лет. Многие из них, приехавшие сюда неизлечимо больными, – полностью излечились от недугов. Загадка такого феномена согласно легенде кроется в том, что узникам стал известен секрет долголетия, который передавался из уст в уста только среди заключенных.

Заинтересовавшись рассказом, мы постарались собрать как можно больше материала на эту тему и выстроить стройную логическую цепочку событий и фактов. В результате появилась эта книга.

Распятые на пятиконечной звезде

Глава 1

Темно-фиолетовая приземистая «акула» по имени «шевроле-люмина» заглатывала большими кусками автотрассу Москва – Санкт-Петербург, носящую гордое название «Россия». В теплом чреве авто, как святой Илья в чреве кита, уютно устроилась корреспондентская бригада журнала. Акула лихо отмахала половину дороги, не поперхнувшись ни ухабами, ни ямами «России» и, мягко покачиваясь на широких шинах, подкатила к придорожному трактиру, на фронтоне которого гордо было начертано «Харчевня». Учитывая, что расположился оный объект питания в населенном пункте с названием Харчевня, это навевало на мысль, что здесь можно ожидать чего-то необычного и удивительного. В смысле еды. Однако ожиданиям нашим не суждено было сбыться, и единственным набитым брюхом после выезда из Харчевни стало брюхо автоакулы, нажравшейся от пуза на разбитой и обледенелой дороге меж двух столиц.

Голодное состояние располагает к философиям не менее чем сытое. Только направление философских взглядов становится более злобным и изощренным. Ничего удивительного, что разговор потек в ожидаемое русло.

– Чего мы тащимся в эту культурную столицу? – первый философский вопрос повис в воздухе салона машины, как бы материализовавшись из желудочного сока.

– Действительно, какого рожна нам там надо? – поддержал тему Продюсер и телегений, – Все уже снято, переснято еще к 300-летию. Тема затерта, как старый доларь.

– Спокойно ребята, – лениво охладил всех Редактор, – Снимать будем в Шлиссельбурге, а не в Питере.

– Чего нам, мало ужасов царизма с экрана показали? – гнул свое Продюсер.

– Будем снимать полет мысли великих провидцев, – в тон ему ответил Редактор.

– Это кого ж? – ехидно заметил Оператор, – Уж не Саши ли Ульянова?

– Нет! – как выстрел прозвучал голос Издателя с переднего сидения, – Снимать будем про Николая Морозова.

– Скука! – Хором зевнули Продюсер и Оператор, и уютно устроились на заднем сидении, предвкушая еще полпути тряски по автобану. – Кстати, насчет пожевать…

– Там нас ждут, – прервал сибаритские изыски Редактор, дав повод засопеть в ответ, удовлетворившись голодным ожиданием вечернего пира.

Утро следующего дня оказалось на редкость солнечным, сытым и радостным. Предыдущий вечер оправдал все надежды и даже их превзошел. В кафе с милым названием «Чердак» не менее милые девчушки лихо наметали на стол множество сытных и вкусных блюд, приправив пивом и водочкой, так необходимой после долгой дороги. Злобная философия отступила и сменилась негой, остатки которой продолжали давать о себе знать утром нового дня. Акула, похоже, тоже отдохнувшая за ночь, радостно рванула с места и понесла нас к намеченному объекту съемок, оставляя за собой дворцы и мосты Северной Пальмиры, заводы и фабрики индустриального гиганта и памятники колыбели революции.

Все началось буквально за ямами стройки новой кольцевой дороги вокруг города-героя Санкт-Петербурга. Началось в стиле традиционных романов, заполнивших полки наших книжных магазинов яркими обложками с жуткими картинками, а головы наших читателей ― яркими образами вурдалаков и дев-оборотней. Только все было гораздо прозаичней и проще.

На очередном повороте, сверяясь с картой, выпущенной для шпионов и оккупантов, потому как найти на ней свое местонахождение не под силу даже агенту 007, мы, конечно же, повернули не туда. Дорога, идущая вдоль Невы, повела нас в том направлении, куда мы и стремились, но как-то… не так что ли… или не совсем так. В народе есть такое выражение: «Леший водит». Это как раз то. Это именно так и можно было определить. Точнее не скажешь. Кто уж и куда нас водил – загадка. Но что водили, ― точно. Дорогу, по которой мы ехали, если то, во что превратился широкий тракт, можно было назвать дорогой, на карте обозначить не удосужились. Однако впереди маячил разбитый рыдван, а с правого борту маняще блестела своими буро-свинцовыми водами Нева. Помня известную истину, что река обязательно выведет к жилью, и точно зная, что Шлиссельбург стоит на том месте, где Нева вытекает из Ладоги, мы были уверены, что потеряться нам просто невозможно и упрямо двигались вслед за рыдваном в неизвестность.

Неожиданно дорога вывела нас на перекресток, где аккурат на пересечении двух неизвестных картографии дорог стояла автозаправка, также не известная, по всей видимости, никому. Рыдван пропал как в воздухе растаял. Редактор, грязно высказываясь по поводу карт, дорог, автозаправок и всей их родни, вылез и пошел к заправке. Внутри стеклянного домика сидела странная девушка в буклях, напоминающая бедную Лизу, посаженную в аквариум. Одна удивленно вскинула глаза на вошедшего Редактора, будто в ее замок вломился Змей Горыныч.

– На Шлиссер где проедем? Здравствуйте! – раздраженно буркнул Редактор.

– Куда!!? – словно у нее спросили дорогу на Марс или, в крайнем случае, в Антананариву, переспросила девушка.

– На Шлиссельбург. На худой конец, к мосту через Неву, – уже спокойнее пояснил он.

– Туда! – она неопределенно махнула в сторону дороги.

– Куда? Направо, налево, прямо? Тут же перекресток.

– Тут не перекресток, – опять вскинула ресницы бедная Лиза, – Тут распутье!

– До свидания, – Редактор вышел из аквариума, чуть не столкнув странного деда, идущего навстречу.

– Налево сынок, – как бы прочитав его мысли, произнес дед, – Налево отсюда и все прямо. Прямо. Смотри, вправо не сворачивай, – и хитро добавил: – Направо пойдешь, ― голову потеряешь!

– Понял, спасибо, – кивнул Редактор, буркнув себе под нос, – Шутник хренов!

«Акула», сыто заурчав, кинулась доедать узкую дорожку. Но леший был парень не промах. Они все-таки свернули направо, прощелкав клювом поворот, и вкатились в мертвый город. Город не город, так городок. Он встретил их пустым клубом, бывшим когда-то усадьбой дворянских недобитков, потом, по всей видимости, очагом культуры и теперь просто домом без стекол и дверей. От него полукругом разбегались такие же мертвые флигели, а от них кругами, как от упавшего в озеро камня, ― дома. Такие же пустые и холодные. По центральной улице городка шли люди. Серые люди в серых одеждах и с серым выражением лица. «Акула», притаившись, замерла и, озираясь, притихла. Тишину городка не нарушало даже урчание ее мотора. Люди шли молча, двери открывались и закрывались без звука. Поэтому шум подъезжавшей машины был как гром среди ясного неба. Продюсер, задрав голову, с удивлением стал разглядывать некое серебряное чудо, двигающееся по улице в их сторону. Большой любитель всякого колесного транспорта, такое он видел впервые. Было даже трудно сказать, что это за марка, потому как в своей жизни таких он еще не встречал, хотя конструкцией напоминало агрегат смесь внедорожника и минивэна. Однако времени на размышления не было, потому как чудо уже проезжало мимо.

Продюсер выскочил из теплого нутра «акулы» и призывно замахал руками, изображая Робинзона Крузо при виде корабля. Чудо встало, и из него вылез обыкновенный парень. Вытаращил на нас глаза, будто это мы приехали в городок верхом на механическом верблюде.

– Дорогу на Шлиссельбург? – сразу выпалил Продюсер.

– Назад! – как приказ выдохнул парень, больше похожий на быка. – Назад и направо. Там ведь широкая трасса. Зачем вы сюда сворачивали!? Направо и прямо. Никуда не сворачивайте! Не сворачивайте, пока не попадете на нормальное человеческое шоссе. Широкое такое, вы в него упретесь. По нему доедете куда надо. Удачи вам! – неожиданно добавил он и приветливо улыбнулся.

«Акула», словно почувствовав, что борется за собственную жизнь, мигом долетела до поворота и свернула на широкую дорогу, пропустить которую было просто невозможно. Одним рывком вылетела на шоссе, сметая на пути сугроб, закрывающий въезд и выезд на дорогу, по которой мы приехали, и застыла, дрожа будто от счастья. По шоссе резво бежали обычные авто с обычными номерами. За спиной порывом ветра за один раз намело сугроб и скрыло дорожку, с которой мы выскочили. Мы трижды плюнули через левое плечо и рванули к виднеющемуся невдалеке новому мосту через Неву. Через пятнадцать минут, переваливаясь с боку на бок, «акула» вразвалочку вползла на улицы Шлиссельбурга, Петрокрепости, Орешка, Нотебурга, кому как больше нравиться. Так же вразвалочку проползла по его улицам и выкатилась на берег Невы у места ее встречи с Ладогой. Впереди, посреди свинцово-серой глади холодного то ли еще озера, то ли уже реки, из воды поднимались приземистые стены крепости Ключ-города. Самой страшной тюрьмы царизма. Русской Бастилии.

– Приехали!? – будто спросил кто-то с хрипотцой и скрытой усмешкой.

Но вокруг никого не было кроме нас. Только холод и ветер, насквозь пропитанный сыростью, ломящей суставы и проникающей в самое нутро. Еще раз оглядевшись, компания дружно потопала к пристани, возле которой, глядя на все это безобразие, стоял бронзовый Петр с отломанной кем-то шпагой. Взгляд его был сумрачным и печальным. Наверное, от размышлений о том, что окно-то надо было прорубать, но вот стекло в него вставить тоже не мешало, а то дует неимоверно, а главное сырым и противным морским ветром.

Тем временем живописная компания тружеников пера и кинокамеры полировала давно не крашенные доски пристани, тщетно пытаясь понять, отходит от нее в сторону Орехового острова хоть что-нибудь плавающее или нет.

– Вы чего там торчите, как три тополя на Плюще? – задал ядовитый вопрос дядечка в капитанской фуражке, по всей видимости, большой знаток советского кино.

– Пытаемся понять, от этой пристани хоть что-нибудь плавает к крепости? – мирно вступил в разговор Редактор.

– Ходит! – коротко поправил дядечка, – Плавсредства ходят, а не плавают, – казалось, он сейчас выпустит струю дыма, затянувшись из прямой капитанской трубки.

– Так что-нибудь ходит к острову? Лед-то разбит, вода чистая до самого острова, – пытался получить ответ Редактор.

– А чего там делать? – вопросом на вопрос ответил морской волк, – Музей не работает. Зима, – повернулся и пропал в своей каюте на стоящей у стенки пирса старой барже.

На наши лица стоило посмотреть. Если бы из ушей мужичка выросли пальмы и на них закачались бананы, я думаю, это произвело бы меньший эффект, чем его сообщение. Издатель наш, человек удивительно спокойный и рассудительный, иначе не издавал бы журнал о тайнах и тайных обществах, вывел нас из оцепенения:

– Если уж мы сидим в галоше… по полной… это не значит, что сидеть в ней надо голодными!

– Мудро! А главное вовремя. Мудрое слово, сказанное вовремя, мудро вдвойне! – поддержал его Редактор.

Кафе появилось перед нами как избушка на курьих ножках, приветливо распахнув двери. Девушка у стойки быстро объяснила, что кормить усталых путников ее призвание, чем и занялась незамедлительно. Время пролетело незаметно и, как говорилось в туристических плакатах времен развитого социализма, путники, «усталые и довольные», двинули к машине.

Тишину сонного Шлиссельбурга неожиданно разорвал… гудок парома, заставив всю съемочную бригаду застыть как жену Лота, разве что не обратившись в соляной столб.

– Какой к черту паром! – сорвался обычно спокойный Редактор, – Какой к черту паром на замерзшей реке в сторону музея, который не работает с ноября месяца!

– Что вы кричите, молодой человек? – раздался за спиной насмешливый старческий голос, – Обыкновенный паром, который возит сторожей в крепость. Смену очередную. А вам что, на остров надо?

– Да, – быстро просчитав ситуацию, выдохнули разом Редактор и Продюсер, – Нам надо чуток поснимать на острове!

– И что? – спросил еще один старичок, на вид древнее первого.

– Да так, – уклончиво протянул Продюсер, – Всяческие ужасы царизма. К тому же, – он глянул на небо, – Световой день уходит. Пока дочапаем на вашей лайбе, уже и снимать будет нельзя.

– А вам надо? Ужасы царизма-то снимать? Чего, интересно больно, али боле нечего? – он смотрел с хитрецой, и Редактор, давно имеющий дела с людьми странными и загадочными, начал понимать…

– А есть что-то еще? – встрял он в разговор.

– Так вы с нами? – крикнул с борта парома первый дед.

– Да! – неожиданно дружно отозвалась бригада, уже стоя на качающейся палубе.

Паром еще раз гуднул, как-то вяло и несильно, и действительно почапал к острову, носом раздвигая небольшие льдинки и ломая хрупкую кромку нарастающего льда. Редактор краем глаза отметил, что с той минуты как они встретили этих странных дедов, солнце на небе застыло, будто прибитое к небу гвоздями.

― Чур, меня, – прошептал он, не разжимая губ, однако про себя отметил, что светового дня им хватит с лихвой.

Паромщик похожий на Харона, что тоже не ускользнуло от Редактора, только не в хламиде или в какой-нибудь тунике древних греков, а по этой промозглой погоде ― в валенках и телогрейке с капюшоном, несколько раз высовывал нос из капитанской каюты, но в разговор не вступал. Ветхий дед сипло пояснял, что крепость построили в незапамятные времена то ли новгородцы, то ли вообще викинги и прозывалась она Орешком. Почему так, он не знал. То ли по названию острова ― Ореховый, ― на котором стоит, хотя орешника там он отродясь не видал, может, однако, наоборот, сама она орешком была, что врагам не по зубам, оттого и остров тот Орешек.

Деды скинули трап и, весело звеня связками ключей, бодро повели заезжую команду вокруг крепости в главные ворота, на ходу поясняя, что здесь что. Говорили они попеременно, умело сменяя друг друга и показывая на ходу на какие-то развалины, груды кирпича и камней, так что все вскоре слилось в одно большое предложение, поясняющее зачем и почему вообще все здесь стоит и для каких целей было надобно и в какие годы. Бесстрастное ухо диктофона зафиксировало все дословно:

«Первые упоминания о крепости есть в Новгородских летописях. Согласно этим записям, основана крепость в 1323 году внуком Александра Невского князем Юрием Даниловичем как пограничная твердыня Новгорода. Здесь пролегал великий водный путь из этих самых варяг в греки. Корабли, груженные товарами, из Варяжского, ноне Балтийского моря выходили в Неву, шли по ней в Ладогу, дальше по Волхову поднимались в озеро Ильмень, оттуда – в реку Ловать. Волоком тащили суда до верховьев Днепра, по Днепру спешили в Черное море, к Царьграду. Год основания крепости Орешек знаменателен еще и тем, что году этом был заключен первый в российской истории письменный мирный договор. Камень с договором этим на дворе крепости лежит. Глаза разуете, увидите. Назывался он Ореховецким. Договор, а не камень. Камень токмо сейчас выдолбили, можно сказать, что на ем еще муха не сидела».

Диктофон писал, а голоса дедков настолько убаюкивали, что никто уже и не слушал их пояснения, лупая глазами на остатки стен, вырастающие из белого снежного покрова, распластавшегося на весь остров. Деды же, не смущаясь, продолжали просвещать нутро механической машинки, фиксирующее их знания в истории:

«К концу века шестнадцатого по указанию царя московского… запамятовали какого, развернулись работы по реконструкции всех бывших новгородских крепостей – Ладоги, Яма, Копорья, Орешка. Старую новгородскую крепость разобрали почти до фундамента, и на острове подняли новую»…

Дряхлый дед закряхтел, откомментировал: «На хрена было нужно? Да кто ж то знает!», – и продолжил: – «В плане крепость стала как пятиугольник из двух частей: собственно «города» и дополнительного укрепления внутри него – цитадели. В крепости было семь башен, возведенных по всему периметру стен: Королевская, Флажная, Головкина, Безымянная, Головина, Государева, Меньшикова. А цитадель защищали три башни ― Мельничная, Светличная, Колокольная».

Редактор, на ходу погружаясь в какой-то туман, отметил, что крепость имела форму пентаграммы, но при этом дед врет откровенно. С каких это щей в XVI веке каким-то там московским царям надо называть башни именами Меньшикова и Головина, а уж тем более неизвестных им королей? Но он отбросил эту мысль как не интересную, продолжая погружаться в тягучую магию голоса сторожа. А тот продолжал бубнить как пономарь:

«Тогда цитадель окружал глубокий ров с водой, и через ров был построен подъемный мост. Все башни, кроме Государевой, круглые. Их диаметр внизу достигает 16 метров, толщина стен 4,5 метра. Каждая башня имеет четыре этажа. А в стене от одной башни к другой сделан боевой ход. Во дворе цитадели, перед входом в Мельничную башню, был вырыт колодец. В восточной стене, возле Королевской башни, существовал запасной выход к Ладоге-озеру, защищенный воротами и коваными решетками. Через «водные» ворота, что в толще северной стены, примыкающей к Светличной башне, в эту гавань внутреннюю заходили корабли. Внутри крепости дружина столовалась. Землепашцы, люд торговый да ремесленный жили на обоих берегах Невы. Такой вот был Ореховый уезд, из двух десятков сел да полторы тыщи деревень».

Редактор опять отметил, как заливисто врет дед и про села вокруг и про защиту простого люда от врага, дружиной сидящего на острове, но ему уже было на все наплевать в этом убаюкивающем и теплом словесном тумане. Разговор поддержал другой дед, тот, что помоложе:

– Государь Петр Алексеевич Великий, начиная строительство новой столицы государства Российского с Петропавловской крепости, опыт строительства крепости Орешек использовал.

Устройство крепостных стен, бастионов, башен, особливо форму с нее взял – пятиугольную. Их всего-то на весь Варяжский север и было три крепости таких: Орешек наш, Ниеншанц и Петрова Петропавловка. Они на Неве все и стояли. К этому времени Орешек как крепость стала никому не нужна. Утратила, так сказать, оборонное значение. Новая история крепости, названной с этого времени Шлиссельбург, то бишь Ключ-город, на невесть каком языке, ― энто история тюрьмы. Тюрьмы, из которой не удалось ни одного побега. Как говорят острые языки, ― «русской Бастилии». Это та тема, что вы снимать собрались? Редактор, да и вся команда шли молча.

– Эй! – вывел их из сонного тумана крик деда, – Эй вы! Заснули что-ль? Вы снимать будете про тюрьму? Ась?

– Про тюрьму, – очнулся первым Продюсер.

– Ну и хорошо, – подытожил молодой дед, – Про тюрьму, так про тюрьму. Он приветливо, как швейцар в пятизвездочном отеле, пригласил жестом войти в ворота цитадели.

– Вот это Секретный дом! – указал он на приземистое одноэтажное здание посреди маленького двора.

Группа дружно вошла под полукруглые своды ворот на двор небольшой цитадели, зябко поеживаясь на холодном сквозняке, продувающем дворик. Ветер влетал в такие же низкие ворота, выходящие на Ладогу, и вылетал в те, что остались у них за спиной. Редактор замешкался и, плотно запахнув полы черного кожаного пальто, уверенно шагнул за всеми. В мозгу словно что-то щелкнуло.

– Приехали, барин! – раздалось у него в ушах.

Он покрутил головой, пытаясь понять, к кому и кто так обращается. И вдруг увидел…

Вместо внутреннего двора цитадели крепости Орешек перед ним, словно огромная темная стена, предстала Ладога. Озеро будто поднималось и силилось закрыть собою весь горизонт. Он отшатнулся, инстинктивно ожидая, что вот-вот вся эта громада воды рухнет на него. Вместо солнечного зимнего дня и голубого весеннего неба над ним сияло яркое июльское солнце, пытаясь позолотить гребни угрюмых волн. Но они не блестели под его напором, а так и наваливались серой непрозрачной массой. Редактор отвел взгляд от серой водной стены. Напротив него, точно темный нарост на плоской поверхности озера, выступали прямо из воды стены крепости.

Он узнал ее сразу. Шлиссельбург. Его уже не удивило, что он не там, внутри крепости, а у пристани. Редактор прищурился, пытаясь различить, что происходит у крепости. От крепостного вала что-то отделилось и начало приближаться к пристани. Через минуту он увидел какое-то плывущее пятно, по обеим сторонам которого равномерно шевелились темные лапы. Вдруг показалась лодка, подвигавшаяся с помощью длинных морских весел. Еще минута, и она пристала к берегу. В эту минуту Редактор разглядел рядом с собой жандарма в голубом мундире. Тот подошел мерным шагом к сумрачному офицеру, сидящему в лодке, и, отдав честь, вручил белый пакет. Возница соскочил с козел стоящей рядом с Редактором пролетки, и перенес в лодку вещи, принадлежащие ему. Затем офицер повернулся к Редактору и поманил его пальцем. Тот сделал шаг и чуть не упал, удивленно почувствовав тяжесть кандалов и услышав их тяжкий звон. Светловолосый ямщик широко улыбнулся ему в спину и, сняв низкую черную шляпу, сказал сладеньким голосом:

– На водку бы, барин, за то, что счастливо доехали!

Редактор неожиданно для себя и для всех вокруг залился молодым заразительным смехом. И, теперь уже неожиданно для себя, ответил густым басом по-белорусски:

– Штоб ты пропау, – сунул руку в карман черного дорожного плаща, нащупал там две монетки и положил их в широкую лапу ямщика со словами: – Извини брат, тридцати сребреников нема, на хоть два, – спрыгнул в лодку и, повернувшись к офицеру, с лучезарной улыбкой лихо скомандовал, – Вези, Харон!

Офицер хрипло гавкнул, и весла одновременно коснулись свинцовой глади воды. Лодка резко сорвалась с места. Невзрачные домики и церкви уездного городка становились все меньше, черный лес на другом берегу Невы надвигался темной стеной. Чем ближе продвигалась лодка к тюрьме, тем яснее вырисовывались серые стены и зеленый низкий вал, окружающий крепость.

На пристань первым выскочил жандарм с багажом, а за ним по каменным ступеням поднялся Редактор. Спустя минуту его тяжелые кандалы, не привязанные, по арестантскому обычаю, к поясу, а нарочно, из какого-то удальства, распущенные по земле, со звоном поволоклись по плитам под сводами невысоких крепостных ворот. Он шел мимо вытянутых в струнку темно-зеленых часовых по длинному крытому коридору, состоящему из аркад, расположенных вдоль глубокого выложенного камнем рва. В коридор выходили двери и окна, а через ров, на расстоянии нескольких десятков шагов друг от друга, были перекинуты каменные сводчатые мостки. За рвом раскинулась широкая площадь с церковью и могильными памятниками. А за площадью, под крепостным валом, стояли казармы или что-то в роде этого, а с другой стороны виднелись какие-то садики и в них белые дома. Высоко над валом развевался желтый штандарт с царским двуглавым орлом.

Все шли в глубоком молчании, которое нарушалось только бряцанием кандалов по каменному полу. Перешли через мост, и тут Редактор увидел уже знакомый средневековый Секретный замок. Две круглые серо-желтые башни с узкими бойницами, такая же суровая гранитная стена, а посредине чернели огромные ворота со сводами. Перед замком, надо рвом, висел на цепях новый мост.

На стук пришедшего с ним офицера часовой тотчас отворил обитую громадными гвоздями калитку, и Редактор, сделав еще несколько шагов вниз по каменным ступеням под высокими сводами, очутился внутри уже знакомой ему клетки. Двор был тот же, с гранитными стенами и такими же башнями. В каждую башню вели железные двери, узкие окна освещали, по всей вероятности, казематы, а может быть и лестницу. Потрескавшиеся от северных морозов гранитные камни были шершавы, точно покрытые лишаями, а высокие стены бросали на узкий двор огромную тень. Низкий одноэтажный флигель перегораживал замкнутое пространство надвое.

Все это, и серые гранитные стены, и желтый флигель, и полосатые будки, и деревянный барьер, тянущийся перед всеми постройками, и какая-то полуразрушенная конура в углу двора рядом с железной дверью, было угрюмо, жестко и мертво. Выскочили несколько солдат с унтер-офицером впереди, и остановились в почтительных позах. Вокруг уже не было видно ни жандармов, ни офицера. Редактор обвел взглядом двор, уже знакомый ему по первому посещению, заметил, что в мрачной ржавой клетке что-то зеленеет. Усмехнулся, узнав в этом «что-то» чахлую рябинку, унизанную коралловыми кистями ягод. Рядом приткнулась на высоком столбе довольно неуклюжая голубятня, над которой вились белые и сизые голуби. Над темным двором сияло июльское небо. Белые тучки резвились, уносясь в те края, что наверное, и воспевал Пушкин. Редактор взглядом проследил за ними, вспомнив «…с милого севера в сторону южную…»… Затем взглянул на землю. Он стоял во дворе музея рядом с Продюсером и Оператором. Издатель уже заходил в приветливо распахнутую дверь Секретного дома, а в ушах звучало приглашение:

– Да вы проходите, проходите. Сейчас чаек поставим.

Глава 2

Все с радостью забились под крышу тюремного барака. Все равно лучше, чем сырой промозглый ветер с Ладоги. Деды засуетились как приветливые хозяева, сразу заскочив в свое жилище, находящееся при входе в длинный коридор справа. Ветхий дед, тут же начал сооружать чай на электрической плитке, а тот, что помоложе пояснял:

– Это при проклятом царизме у них тут кухня была. Значится, они тута питание варганили и кормили страдальцев четыре раза в день. Говорят, им царь-батюшка на день полтину отпущал на нужды бедных узников Бастилии русской.

– Только вот чайку не хватало, – ставя на стол чайник, поддержал его ветхий дед, – Чайку постоянно не хватало. И купить негде было. А полтина ― это много. Вон буревестник революции Максим Горький в юности на пятачок в день питался и смотри, еще романы поспевал писать. Садитесь, чайку погоняем, – повернулся он к журналистам.

– Спасибо, мы поработаем сначала, – поблагодарил Редактор.

– Спасибо в стакане не булькает, – философски заметил дед.

– Вы тут решайте проблемы, а я огляжусь, натуру прикину, – Оператор махнул рукой и вышел в коридор.

Не успел он прикрыть дверь в бывшую кухню, как ноги неожиданно отяжелели, раздался глухой звон… Что-то мешало ему идти, и он с удивлением увидел на ногах кандалы и понял, что это они звенят о каменные плиты пола. Еще минута, и с треском открылась темно-зеленая дверь с маленьким оконцем, тщательно закрытым кожаной занумерованной заслонкой, и солдат-смотритель объявил ему:

– Ну, вот и дотопали, барин, тута ваш дом на долгие годы. Милости просим до хаты. Я ваш, барин, ангел-хранитель. Прошу любить и жаловать, – после паузы добавил, – Другого пока не будет.

Оператор, опешив от грохота закрываемой двери и лязга металлической заслонки, даже не обратил сначала особого внимания на угрюмую камеру. От неожиданности и нереальности происходящего им овладело странное равнодушие ко всему в мире. Однако, придя в себя и, посчитав, что это просто сон, решил оглядеться. Три шага в ширину, шесть в длину, или, говоря точнее, одна сажень и две… он сам удивился, что думает такими категориями измерения. Тем не менее, думал, и таковы были размеры его номера. Белые стены с темной широкой полосой внизу подпирали белый же потолок. «Хорошо еще, что не своды», – опять подумал он, ― а то было бы вообще как в плохом голливудском сериале про вампиров».

В конце камеры находилось окно зарешеченное изнутри дюймовыми железными полосами, между которыми, однако, легко могла бы пролезть голова ребенка. Под окном, снабженным широким деревянным подоконником, «а стены-то наверное, толщиной в аршин», – опять подумал Оператор, стоял зеленый столик крохотных размеров, а при нем такого же цвета табурет. Он огляделся дальше. У стены обыкновенная деревянная койка с тощим матрацем, покрытым серым больничным одеялом; в углу, у двери, классическая «параша». Вот и все. С другой стороны двери выступала из угла высокая кирпичная печь, покрытая белой штукатуркой и служащая, очевидно, для двух камер. Подошел поближе. Топки не было. Поскреб затылок, понял, что печь топится из коридора.

Оператор постарался ущипнуть себя, как можно больнее, но видение не пропадало. За свою долгую жизнь в виртуальном мире телевидения, а тем более за время работы в журнале, который только тем и занимался, что совал свой нос в разные тайны и загадки, он привык ко всему. Оператор сел на табуретку, спокойно огляделся. Прикинул на руку вес кандалов на ногах и толщину цепей. Понял, что сделано добротно, со знанием дела. Обвел комнату, назвать это камерой язык не поворачивался, оценивающим взглядом. Окрашенный красноватой краской пол поддерживался, в чистоте. И вообще было видно, что все здесь часто освежалось, белилось и мылось. Однако, для человека, попавшего сюда впервые, все равно тесная и темная камера была невыразимо угрюма и мертва.

Он пересел на кровать.

Дверь мягко отворилась, и около Оператора засуетились солдаты, внося вещи, как он понял, его. Из окна, сквозь чистые стекла, были видны часть гранитной стены и расхаживающий с ружьем часовой.

– Извольте снять одежду, – произнес со снисходительной улыбкой смотритель.

Его маленькие глазки смотрели на Оператора почти с состраданием.

Оператор снял и отдал странный для него черный плащ, шляпу с широкими полями и полувоенный сюртук. Получил тюремную серую робу, серую же шинель и маленькую круглую шапочку. Сел на кровать и опять задумался: «Что же произошло?». Он просидел так довольно долго в полутемной камере, потеряв счет часам и минутам. Подумал как о чем-то отвлеченном, что праздность в одиночном заключении – подобна смерти, как, впрочем, и везде на свете. Эта мысль отвлекла его и повела раздумья в другом направлении. Бездеятельность телесная ведет постепенно, но неуклонно, к телесной смерти. Праздность духовная, или, вернее, постоянное перебирание в уме одних и тех же мыслей, запас которых невелик даже у наиболее образованных людей, приводит еще скорее к ужасному концу – к смерти духовной, к сумасшествию. А спастись от этого постоянного духовного пережевывания, а также и от желаний собственного молодого тела, жаждущего движения, жизни, наслаждений, можно только одним лекарством – работой.

Оператор поднатужился, извлекая на свет божий все свои знания о тюремной жизни. Вспомнил. Были такие люди, которые в течение нескольких лет голодали, а из тюремного хлеба лепили с поразительным терпением различные вещи, иногда чудеса искусства. Были те, что спали на досках, а из соломы, вынутой из матраца, создавали еще более чудесные изделия, даже окрашивали их собственной кровью, придумывали и выделывали из ничего непонятные инструменты. Еще вспомнил, что были узники, которые в казематах самых страшных тюрем изготовляли все, вплоть до химических препаратов.

– К сожалению, я не такой, потому что пресловутое политехническое образование вкупе с интеллигентным воспитанием отучило меня от самой мысли, что я обладаю парой здоровых рук, – вслух произнес он и, встав с койки, подошел к окну.

Он глядел в окно и думал о том, что бы это могло значить.

Если бы его душа переселилась в другое тело, он бы ощущал себя этим телом, а он ощущал себя Оператором и ни кем другим. Если бы ушел в астрал и вернулся, потеряв ориентацию и откатившись на сотни лет назад, то и здесь бы не контролировал ситуацию, как посторонний наблюдатель. Он бывал во многих местах и много чего видел. Ходил дорогами древних мистерий, бывал в храмах Изиды и на закрытых инициациях, фотографировал жрецов друидов и шаманов вуду, однако того, что происходило сейчас, понять не мог. Может, он приобщился к чужой смерти? О «загробной жизни» в награду он что-то слышал.

Впрочем, он очень хорошо знал, что при подобных обстоятельствах последняя мысль доводит только до галлюцинаций, а затем до идиотизма и до смерти.

– Что, вы не голодны? – вопрос, разорвавший тишину как взрыв гранаты, был по сути идиотским. Однако Оператор отметил, что такой вопрос является чем-то вроде кабалистической формулы для людей недалеких, но обладающих правом тебя накормить.

Он вспомнил, что точно так же спрашивали его в захудалом ресторане в далекой провинции. А еще очень похоже интересовались у него в заброшенной гостинице в Закопано, на местном горнолыжном курорте, только по-польски, а не по-русски, и в еще более элегантной форме:

– Что, здесь не голодно? – так спрашивали там.

Тогда он отвечал:

– Нет! – предпочитая питаться в ресторане у подножья трассы. Тогда, но не сейчас.

– Голоден! – коротко ответил он. Оператор обладал повышенным чувством выживаемости.

Рука в зеленом форменном рукаве подала в оконце обед: суп, мясо и овощи. Взяв миски, Оператор расставил их на столе.

– Барин! – рука протянула в окошко оловянный чайник с кипятком. Он взял его, застыл, ожидая кружку.

– Ты, сынок, заснул что ли? Взял чайник, так наливай! – ехидный голос заставил его очнуться от надоедливых видений.

Оператор стоял у порога кухни с чайником в руках. Вся компания расположилась вокруг огромного старого стола, на котором стояли стеклянные стаканы в подстаканниках, еще времен Великого кормчего, вперемешку с алюминиевыми кружками.

– Так мы чаю-то дождемся? – другой старик хитро смотрел на него с конца стола, – а то, как народовольцы, будем сейчас чайный бунт устраивать.

Словно очнувшись, Оператор начал споро разливать кипяток в кружки и стаканы.

– Что за бунт? Расскажите деды! – быстро пришел в себя он.

– Чаек здесь был роскошью, – охотно начал ветхий дед. – Самых первых дней так повелось. Еще Иоанн Антонович чаю вдосталь не пивал, не говоря уж о декабристах и всяких там повстанцах и разночинцах, – он колол кусковой сахар на маленькие кусочки, звонко лязгая серебряными щипчиками.

– Ловко у него получается, – подумал Редактор.

Действительно, сахарница наполнялась маленькими ровными кусочками, похожими друг на друга как горошины из одного стручка.

– Берите сынки сахарок. Старый сахарок. Такого не делают давно, купецкий, – подвинул сахарницу дед.

– Чай Высоцкий. Сахар Бродский. Бей жидов – спасай Россию, – пошутил второй дед, – И молочко берите. Шварце все рассказывал, что до того как его сюда определили, он страсть как любил пивать по утрам кофий с густыми сливками.

– Это какой Шварце? – отхлебнув чаю, спросил Издатель.

– Это ж тот, который Болеслав Антоний, – ответил ветхий дед.

– Но он тут долго и не засиделся, не зачаевничался, – добавил другой дед.

– Так вы ж хотели про бунт, – напомнил Продюсер.

– Так вот значит, чаек здесь был роскошью, хотя и настоящий китайский, не то, что сейчас фирма «Душистый веник». Однакось на месяц заварочки не хватало. Кончалась гдей-то за неделю до новой выдачи, – дед покряхтел, отхлебнул чаек, глянул хитро, – Вы пейте, пейте, чаек у нас тож китайский, не нонешний. Вот когда разночинцев всяких, бомбистов и царевых убивцев завезли, то чайку им давать престали. Они и взбунтовались.

– Здесь что ли? – переспросил Продюсер.

– Так нет! Они тута не сидели. Они сидели в новой тюрьме, что при входе в цитадель. Тут токмо особо шустрые, а остальные там. Сюда им ходу не было. Не по Сеньке шапка! – неожиданно добавил он.

– Пойду-ка я, пройдусь по двору. Гляну, чего там с солнышком, – Продюсер встал из-за стола и пошел к выходу.

– Ты, сынок, больно по двору-то не мельтеши! – вдогонку ему буркнул дед, что помоложе.

Продюсер вышел на крыльцо, потянулся. Солнце стояло как приклеенное на том же месте, где стояло, когда они взошли на паром. «Странно», – подумал он, – да чем черт не шутит, когда Бог спит». Продюсер, спрыгнув с крыльца, пошел к воротам в башне, выходящим на Ладогу. Краем глаза отметил, железную ржавую клетку с чахлой рябиной и невысокую голубятню. Опять подумал про себя, мол, староват стал, перестал замечать фактуру на натуре. Улыбнулся, сам себя пожурил, что скоро вообще каламбурами говорить начнет.

– Стой барин! Куды побег? – строгий голос за спиной заставил обернуться.

Под голубятней стоял солдат в темно-зеленой форме, в руках он держал ружье с примкнутым штыком.

– Что за черт! – вслух выругался Продюсер, подумав про себя: – Мы сюда массовку и артистов не привозили.

– Вы, барин, чертей не поминайте, а гуляйте, как всегда, во дворике. Нечего перед глазами мельтешить. Стрельну невзначай, – спокойно произнес солдатик.

– «А ружья у них кирпичом не чистють», – неожиданно вспомнил мультяшного Левшу Продюсер, глядя на ружье в руках у солдата, – Ружо-то кирпичом чистишь? – спросил он солдатика.

– С узниками говорить не положено. Забыли, чай, барин? Али головой тронулись? Бывает, – сочувственно отозвался солдат.

Продюсер понял, что-то здесь не так и начал оглядывать двор. Двор, как двор. В такой он и входил со всей киногруппой. Такой да не такой. Рябину и голубятню уже заметил. На проемах башен появились тяжелые кованные ворота. В открытые створки внутренних ворот был виден канал и подъемный мост. За каналом тянулся ряд каменных казематов с боковыми наружными галереями, посреди площади церковь. Все это, кажется, поднялось из руин и груды щебня и кирпичей, мимо которых он проходил, ведомый дедами-сторожами. По стенам мерно расхаживали часовые. У подъемного моста находилась полосатая будка. «Как в плохих фильмах про декабристов», – язвительно подумал он, – Я б за такую декорацию…»

Продюсер повернулся к Секретному дому. Три окна были явно окнами камер. В памяти неожиданно отчетливо всплыли их номера. Восьмая, девятая и десятая. Одна из них карцер. Он ясно вспомнил план тюрьмы. Невелика, состоит всего из десяти одиночек, или номеров, с коридором посредине. Другие семь номеров обращены окнами в противоположную, юго-западную, сторону, в палисадник, находящийся между тюрьмой и стеной замка. В семи камерах по одному окну, в первом, четвертом и седьмом номере – по два. Один ряд камер имел то преимущество, что там можно было разговаривать с соседом, конечно, если он имелся. Другая же сторона отличалась тем, что иногда сюда заглядывало солнце, а из окон открывался вид на двор, если только никто по нему не гулял, потому что во время прогулки окна заслоняли щитами. Не понимая, откуда он это знает досконально, Продюсер сделал вывод, что восьмая, девятая и десятая камера пусты, благо окна у них не забраны щитами. Он поерзал в тяжелом овчинном тулупе, накинутом на тюремную шинель, и медленно пошел по двору.

– Бежать, Бежать! Бежать!! – колотилось в мозгу, – Влезть на стену и бежать по льду озера. Другого пути нет!!!

– Эй, барин, – раздалось с крыльца, – Комендант приказали вас в другой номер определить.

– В какой? – машинально спросил Продюсер.

– В седьмой, где Бакунин сидели, – он напоминал важного церемониймейстера, объявляющего о выделении ему палат в королевском дворце, – Сам Михаил Александрович Бакунин.

Бакунин не Бакунин, а с мыслью о побеге можно распрощаться. Седьмой номер примыкал прямо к сторожке, и что-либо делать в нем совершенно невозможно, не говоря уж о том, что пилить решетку ― просто самоубийство. Притом неожиданно, из глубин памяти возникла история с Иваном Антоновичем…

Дочь Петра I Елизавета, захватив в 1741 году власть, посадила сначала в Рижскую крепость, а потом отправила в ссылку царя Ивана Антоновича, которому было в то время всего четыре годика, а вместе с ним его мать ― свою двоюродную сестру… правительницу Анну и всю царскую семью… Когда узник достиг 16 лет и узнал о своем звании, его посадили в Шлиссельбург, из опасения революции, а может быть и вследствие открытия какого-нибудь заговора. Свергнутый царь томился в крепости, когда Екатерина II, или, вернее, София фон-Ангальт-Цербст, приказала задушить своего мужа, Петра III, а сама сделалась царицей всея России… В 1764 году поручик Мирович чтобы… возвести на престол несчастного Ивана, взбунтовал шлиссельбургских солдат и овладел крепостью, но когда добрался до камеры царя, нашел только его труп. Тюремщики – неизвестно, по собственному желанию или исполняя приказ царицы, зарезали узника, когда он спал. Мирович растерялся, сложил оружие и кончил жизнь на эшафоте.

С этого-то времени и вошел в силу запрет офицеру, начальнику караула, входить в Секретный замок. Он доводил шедших на смену солдат только до ворот, и лишь комендант, да смотритель имели свободный доступ к секретным заключенным… Продюсер вспомнил все это, оставил мысль о побеге и понуро поплелся в Секретный дом, толкнул дверь и с порога был встречен вопросом:

– Ну что там солнышко, не закатилось еще? – Редактор довольно хохотнул.

– Знает. Он все знает, – мелькнула догадка у Продюсера.

– Чайку с мороза? – крякнул дед.

Глава 3

Оторопело помотав головой и подумав: «Пить надо меньше. Надо меньше пить!», он вошел в кухню и сел на лавку у стола. Заботливая рука подвинула стакан в тяжелом серебряном подстаканнике с рабочим и колхозницей по кругу. Продюсер машинально отхлебнул горячий чай, отметил вкус и аромат, так же машинально положил в рот маленький кусочек сахара, запил чаем.

– Ну, как чаек? – заинтересованно спросил ветхий дед.

– Хорош! – искренне ответил Продюсер.

– Напьешси еще на границах с Китаем-то… там этого добра…, – дед потянулся за чайником.

– Да я вроде на границу с Китаем и не собирался, – вслух удивился Продюсер.

– Человек предполагает, а бог располагает, – философски бросил, проходя мимо, второй дед.

– Деды, а где у вас… как это по-тюремному…. «параша»? – вставая, спросил Издатель.

– А тут в коридоре. Выйдешь, по коридору до конца. Там комната для солдатиков, кордегардия по-старому. Вот в ней и все удобства. А вообще мы на бережок бегаем, коли по-маленькому. Да ты иди сынок, – дед махнул рукой.

Издатель вышел в коридор и двинулся вдоль одинаковых темно-зеленых дверей. Нашел кордегардию. Выполнил миссию и пошел назад. Приоткрытая дверь с цифрой 7, аккуратно выведенной наверху, манила заглянуть, что там внутри. Издатель осторожно потянул дверь на себя, и она мягко подалась, ни скрипнув, ни грохнув, будто приглашала войти. Он вошел сел на койку. Дверь со стуком захлопнулась и тут же открылась.

– Его императорское величество в своей неизреченной милости соизволил повелеть, чтобы вас перевели для поправления здоровья в местность с лучшим климатом – в укрепление Верный, – сообщил вошедший унтер-офицер.

Перед мысленным взором Издателя промелькнула карта Азии. Но не такая, как он привык видеть на уроках географии. На этой карте были обозначены новозавоеванные или, вернее, новооткрытые земли за Балхашем, около китайской границы, там, где он привык находить в советское время целинный Казахстан, воспетый в книге одного из великих партийных гениев, а ныне вотчина нового среднеазиатского бая – отца развала СССР. На карте Издатель заметил в горах крохотный кружок с надписью «Верный». С трудом вспомнил, что когда-то так называли Алма-Ата.

«Боже мой, какая даль! Где-то за страшными пустынями, далеко за Аральским морем, в крае, еще совершенно неизвестном в то время, когда Алма-Ата называлась Верным, я должен свой век коротать. Боже, какая даль!» – как о чем-то совершенно естественном подумал он.

Встал, застонав от неожиданной боли в пояснице, и начал собирать книги. Протянул руку к тайнику, но отдернул, будто обжегся.

– Коли начнут проверять и найдут свиток, я отсюда, как Шлиссельбургский старец, никогда не выберусь. А так хоть в памяти что вынесу. И это немало, – быстро подумал он, и вовремя.

– Три кипы книг! Невозможно! У меня только одна тройка, а нас трое, кроме вас, – раздался мерзкий скрипучий голос. Таких он в крепости не помнил. Обернулся. Так и есть – столичный жандарм.

Жандарм нахально лгал. Но что делать? Не дашь же ему в рыло. Значит, в путь. Издатель бросил последний взгляд на белые стены, на этих немых свидетелей борьбы с самим собой, сомнений и восторгов, самоугрызений и самосовершенствования, отчаяния и надежды, жизни, которая стоила всех жизней, прожитых до этого. Повернулся к унтеру, что пришел вместе с жандармом:

– Поручаю, ангел мой хранитель, твоей заботливости души свои, – он кивнул на испуганных и с любопытством смотрящих на них с печи голубей.

Озорно подмигнул понимающему унтеру и оставил навсегда седьмой номер секретного шлиссельбургского замка, уводя за собой столичного жандарма, ничего не понявшего и решившего, что узник свихнулся.

Впереди шел генерал, отвечающий за узников великой секретности, за ним Издатель со смотрителем, потом жандарм. Процессию замыкали солдаты с двумя жандармскими унтер-офицерами, здоровенными украинцами из-за Днепра, судя по довольным и сытым мордам. Прошли мрачные ворота, мостик, аркады казематов, кордегардию. Издатель ждал, что на него наденут железные тяжелые кандалы, как он читал в различных книжках про иго царизма.

– По слабости здоровья оков не надевать, – неожиданно тонким голосом произнес генерал.

Не останавливаясь, миновали крепостные ворота, и очутились, не на той пристани, где они сходили с парома, когда приехали киногруппой, а на берегу огромной Ладоги. У пристани ожидала лодка с гребцами. За озером чернел финский бор, желтели дома и церкви городка. Почти с сожалением посмотрел Издатель на крепостной вал, неожиданно подумал: «Ведь не доеду, – прикинув расстояние до Казахстана и вспомнив, что ехать надо в кибитке, а не по железной дороге или авиалайнером, – дорогой затрясут меня до смерти. Но там видно будет!»

– С богом! – крикнул генерал.

Лодка отчалила, а на берегу стояли кучкой крепостные власти, до тех самых пор, пока шестивесельное средство передвижения Харона, наконец, приблизилось к городу. После получасового отдыха в каком-то трактире, смутно напоминающем Издателю кафе, где они ели перед поездкой в крепость, все вышли к крыльцу, и жандармы взяли его под руки и посадили в почтовую тройку. Рядом взгромоздился жандармский офицер.

Ямщик гаркнул:

– Эй, соколики! – и лошади пустились вскачь так, что Издатель понял, внутренности у него вылетят еще на околице этого убого городка.

Дорога шла на восток, берегом вечно угрюмой, свинцово-бурой, морщинистой Ладоги. На очередном ухабе кибитку так подкинуло, а в голове щелкнуло так, что издатель приготовился мозги потерять уже сейчас.

– Ты что, сынок, решил на себя шкуру арестанта примерить? – вернул его к жизни старческий голос.

Издатель вздрогнул. У открытой двери в камеру стоял дед-сторож и улыбался.

– Пойдем, там тюремные байки рассказывают, – он поманил Издателя.

– Какие байки?

– Я ж сказал, тюремные. Пошли, пошли, послушаешь про наши Шлиссельбургские чудеса. Про нашего аббата Фария. Старца Шлиссельбургского.

– Про кого? – Издатель уже пришел в себя и понял, что находится в нормальном мире.

– Про самого загадочного узника крепости. Про того, кто провел в ее стенах тридцать шесть лет.

– Сколько? – Издатель резко встал.

– Пошли. Чайку попьем, – сторож придержал дверь, давая ему пройти. Они пришли на ставшую уже родной кухню. Там все было так же, как и было. Те же стаканы в массивных подстаканниках и кружки, тот же заварочный чайник с розочками и китайским чаем, накрытый ватной бабой, тот же колотый сахар в сахарнице и серебряные щипчики рядом, и тот же большой жестяной чайник с кипятком. Издатель стряхнул с себя наваждение, как стряхивают снег, войдя в сени, и спокойно сел к столу. Ветхий дед рассказывал:

– Давным-давно, в начале века наверно девятнадцатого, еще до декабристов, это точно, но уже опосля войны с хранцузом. При ампираторе Александре Первом, вот это точно, в крепость его и привезли. Было ему лет под сорок…

– Да нет, сорок с гаком, – перебил второй дед, – а привезли его при императоре Николае Первом, уже после того как декабристов отсюда отправили. А вот под арест взяли точно при Александре.

– Ага… и гак года четыре, – ехидно оборвал его рассказчик, – Но привезли сюда действительно при Николае. В общем, мужик в полном соку. Красавец. Светский лев. По слухам, а слухами, как известно, земля полнится, был он майором армейским, но все гнул за освобождение Польши от царя российского. Еще говаривали, будто немалые чины имел он в масонской ложе «Рассеянный мрак» и основал Польское национальное масонство…

– В армии был малым офицером, а среди своих почти что генералом, али фельдмаршалом, – опять встрял второй дед.

– Звали энтого орла, – невозмутимо продолжал ветхий дедок, – Валериан Лукашинский. Со своими братами, что прозывались тогда вольными каменщиками, решили они все славянство под себя обротать и вообще все человечество, что и прописали в своей Конституции.

– Опасные игры тянуть за собой опасные дела, – философски подытожил его напарник. – Царев брат Великий князь Константин Павлович, что в Польше за наместника стоял, все эти ложи в Польше приказал закрыть, а вскоре и сам император Александр Павлович подписал указ «Об уничтожении масонских лож и всяческих тайных обществ», так прямо и прописав, что цель запрета лож – поставить преграду «всему, что ко вреду государства служить может», ибо «беспорядки и соблазны, возникшие… от существования разных тайных обществ, из коих иные под наименованием лож масонских, первоначально цель благотворения имевших, другие занимаясь сокровенно предметами политическими, впоследствии обратились ко вреду спокойствия государства», – он говорил, прикрыв глаза, и казалось, будто читает указ, держа его перед собой.

– Но Валериана того похватали, еще до царева указа, – невозмутимо продолжал ветхий дед, – Два годика мыкали по казенным судебным нарам и, наконец, вынесли приговор в присутствии войска и честного народа. Всем им там, кто из воинского звания был и с ним по делу проходил, погоны сорвали, награды всякие и значки тоже, мундиры поснимали, над головой сабли сломали. Тогда так делали. Затем им, болезным, головы обрили, заковали мужиков в кандалы, халаты серые тюремные надели и заставили тачки вдоль всего фронту войск везти. А потом прямо с плацу ― кого куда. Валериана отправили в крепость Замостье отсиживать семь годков, что ему военный суд приговорил.

Редактор задумался, пытаясь вспомнить, что знает о Замостье, Замосце, как говорят поляки. С удивлением понял, что почти ничего, кроме того, что это якобы первый словянский город бастионной системы и бывшая столица Замосцкого воеводства. Он попытался напрячь память, даже закрыл глаза. Показалось, что пахнуло дымком костра и запахом цветущей вишни…

Редактор раскрыл глаза. Он стоял на башне старой крепости, перед ним расстилалась польская равнина. Внутри крепости, превращенной в тюрьму, понуро прогуливались заключенные. Рядом с ним на стене стоял полковник Эрикс, член лож «Элезис» и «Едность», входящих в созданный им Союз. Редактор задумался и теперь понял, что смотрит на мир глазами майора Лукашинского, о котором им рассказывают деды.

– К вам посетитель, майор, – с почтением повернулся офицер к узнику.

– Кто?

– Полковник Лунин, ординарец Александра I, адъютант Beликого Князя Константина Павловича.

«Член «Союза благоденствия», «Союза спасения» и Северного общества, участник лож «Трех Коронованных Meчей» и «Трех Добродетелей», – про себя добавил Редактор.

Приму с радостью.

На стену уже поднимался Михаил Лунин, герой войны с Наполеоном, записной дуэлянт, бретер и любимец женщин, философ и глава многих тайных обществ. В мундире полковника Гродненского гусарского полка с тремя боевыми орденами и отличительным знаком золотого оружия «За храбрость». Однако Редактор выделил белый крестик ордена Святого Георгия.

– Какими ветрами? – встретил его Лукашинский, широко раскрыв объятия (Редактор отметил, глядя на себя со стороны, что он хорошо говорит по-русски и голос у него приятный).

– Да вот, приехал навестить можно сказать однополчанина, – подкручивая лихой гусарский ус, ответил Лунин, – Тут у вас в казематах Раевский Владимир Федосеевич. Великой храбрости человек. Вместе со мной золотую шпагу за Бородино имеет… имел, – поправился он, – Вот к нему. Поддержать сидельца.

– Так давайте вместе, полковник, и пройдем к Раевскому. Не имел чести знать лично, но наслышан от братьев Кишиневской ложи «Овидий» о сем достойном муже. Он ведь в наши палестины из Петропавловки отряжен?

– Именно так. Пойдемте, майор. Вы, я смотрю, и за стенами этими в курсе всех новостей, – Лунин пропустил Лукашинского вперед.

– Сороки, сороки на хвосте носят, – со смешком ответил тот.

Они прошли в дальний конец крепости к внутреннему дворику, где размещались тюремные равелины. Если бы не солдат, постоянно сопровождающий их, и не серая тюремная роба на Лукашинском, можно было подумать, что это в гости к крепостному офицеру завернул его старый боевой друг, и они вспоминают дела давно минувших дней. Во внутреннем дворике Лукашинский поманил солдата:

– Слетай-ка, братец, к офицеру дежурному. Попроси от моего имени, чтоб он позволил господину Раевскому побеседовать с нами. Скажи, коли опасается, пусть еще одного солдатика отрядит тебе в подмогу. Да еще упреди вопрос его. Скажи, что мы тут, во внутреннем дворике, погуляем. За закрытыми воротами. Беги братец, – повернулся к Лунину, – Слышал я, братья в российских ложах готовили переворот. Да не удалось!

– Так, – горестно кивнул Лунин, – Россия кровью умоется, чую я. Множество достойных братьев под арестом и следственным делом. Все это последствия декабрьских выступлений. С моей точки зрения авантюрных и не подготовленных.

– А вы, Михаил Сергеевич? Вы-то зачем здесь еще? Вы ученик Великого Сен-Симона. Ваше место там, в Европах.

– Мое место вместе с мучениками. Кроме того, я в заговорах не замешан, и бежать мне резона нет. Зачем понапрасну честное имя марать, – он повернулся к подходящему к нему арестанту, – Вот, кстати, и Раевский. Вам, Владимир Федосеевич, что, так еще и не вынесли приговор?

– Нет, полковник! Представьте, нет! – весело ответил моложавый, судя по выправке, кадровый офицер в тюремной робе. – В Тирасполе не вынесли, в Петропавловской крепости не смогли, теперь в Замостье отправили, считают что тут судьи послушней. Четыре оправдательных приговора. Так-то вот! Господа. Осудить за то, что не видимо и не слышно трудно в нынешнее время. Хотя, может, я не прав. Вон сколько достойных офицеров и дворян под следствием и на юге и в столице после декабря, – он говорил охотно не из болтливости, а просто оттого, что появились слушатели.

– Вот познакомьтесь, господи Лукашинский, – Лунин кивнул в сторону бывшего майора, – можно сказать, старожил здешних мест. Уже четыре года в арестантской робе.

– Извините, господа, за глупый вопрос, но еще в Тирасполе я слышал легенду Замостья, – Раевскому не терпелось высказаться.

– Что вы имеете в виду? – Лунин подергал себя за ус.

– Еврейский свиток или жидовский секрет. Разве вы не в курсе, Михаил Сергеевич? – Лунин и Лукашинский переглянулись, а вновь прибывший узник продолжал: – Есть легенда, что когда на землях этих бушевала вольница Богдана Хмельницкого, и казачки с татарами резали шляхту и жидов, в Замостье стекались беглецы со всего воеводства, да и с соседних тоже.

– Это вы правы, – задумчиво подтвердил Лукашинский, – Тогда сюда набилось народу тьма. Замосць, – он назвал крепость польским названием, – в те времена равных себе не имела. Укреплена была высокой стеной и глубоким рвом. Шляхта тогда собрала много отважных воинов за этими стенами. Опять же вы правы, что все жиды с округи сбежались сюда. Кто со всем скарбом, а кто и хозяйство свое побросал, дабы жизнь спасти. Когда бунтовщики во главе с самим сыном Хмельницкого Тимофеем подступили к крепости, воевода приказал сжечь предместье, и крепость так и стояла посреди пепелища, – он одернул себя, – Так вы что-то хотели рассказать из легенд этого края?

– Да. Да, господа. Один из узников Трубецкого бастиона, предки которого были в числе тех татар, что были в отрядах Тимофея, рассказывал, будто его прадеду, который командовал сотней отчаянных рубак, был приказ найти одного еврея-каббалиста, который хранил чудесный свиток со знаниями древних.

– И что? – в голосе второго узника послышалась заинтересованность, – Он поведал, что за тайну хранил этот свиток?

– Нет, конечно. Среди татар и казаков ходила байка, будто старый еврей хранил секрет то ли эликсира жизни, то ли делания золота. Конечно, про золото верили больше. Потому искали с усердием. Главное же в том, что еврей тот укрылся в Замостье, и якобы потому и послал Богдан Хмельницкий своего сына с тридцатью пятью тысячами лучших бойцов штурмовать крепость, потому что про свиток знал.

– Обычная казачья байка, – ухмыльнулся Лунин, – таких в каждой станице штук пять бродит, а уж по татарским аулам и еще шибче заворачивают.

– Подождите полковник, – неожиданно серьезно остановил его Валериан, – У нас в обществе «Рассеянный Мрак» был, достойный брат, предок которого рассказывал ему нечто похожее. Вроде, когда они обороняли крепость, в их сотне был молодой шляхтич, что влюбился в юную еврейку, прибежавшую сюда со старым отцом. Так вот, тот шляхтич погиб в рубке в бою и умер на руках у предка нашего достопочтимого брата, прося его взять под защиту ту еврейку.

– И что? – теперь заинтересовался Лунин, – Какое это имеет отношение к свитку?

– Он взял ее себе прислугой после снятия осады. Отец ее, к сожалению, не выдержал тягот и скончался. Она прожила в их семье долгие годы. Наш брат из «Рассеянного Мрака», застал ее уже старухой в их доме. Она кормила его с ложечки. Но главное, она рассказала, где спрятала когда-то тот самый свиток. Наш брат считал, что старуха просто выжила из ума, но делал вид, будто верит ей из сострадания и любви к ее сединам.

– Так вы знаете, где спрятан легендарный свиток!!! – вскрикнули разом оба.

– Да! – ответил Лукашинский.

– Не может быть!!! – одновременно выдохнули Лунин и Раевский.

Глава 4

В воздухе пахло гарью и смертью. Со стороны поля слышались гортанные крики татар и лихой свист казаков, гарцующих на ближайших холмах. Редактор кожей ощутил сухость и жар, доносящийся со стороны бывшего предместья, на месте которого догорали головешки. Легкий ветерок гонял пепел и перемешивал золу. Редактор поправил на поясе баторку, кривую саблю, доставшуюся ему от деда, облизал сухие потрескавшиеся губы и с горечью подумал, что народу набилось в крепости пропасть как много, а еды, и тем более воды, вряд ли хватит надолго. Судя же по тому, как казаки и татары разбивали лагерь и плотно брали крепость в кольцо, они в серьез собирались выкурить оттуда всех защитников и беглецов. Сзади послышался стук каблуков. Редактор обернулся.

– Джень добрый, Юрек, – раздался знакомый голос.

Этот голос он слышал всю свою восемнадцатилетнюю жизнь, потому что принадлежал он его лучшему другу Стефану, с которым они, когда еще без штанов бегали, вместе за чужими вишнями лазали по садам вкруг Замостья.

– Джень добрый, Стефан. Что, не сидится там, внизу?

– Не Юрек, тут ветерок, дышится легко, а там вой бабий, сопли, вопли, брань. Жидов поднаперло прорва. Откуда они, пся крев, взялись? Как воши повылазили изо всех щелей. Так что, тут у тебя свобода! – он сощурился как кот.

– Ты бы отошел от края, а то татарова лихо из луков целит. Не ровен час, снимут стрелой прямо на скаку, пикнуть не успеешь. Отойди, будь ласка. Ты еще и без панциря.

– Подышали братка, пойдем в замок. Воевода кличет. Дело у него к нам, – Стефан отошел от края башни, будто его кто в спину толкнул. На то место где он стоял, ударила длинная татарская стрела, звонко цокнув о каменный зубец башни.

– Матка бозка! – охнул Стефан, – Пошли, а то впрямь какой басурман выцелит нас.

Друзья нырнули в узкую дверь и скатились по крутой лестнице на внутренний двор крепости. Двор был забит телегами, возками, блеющими овцами, мычащими коровами, плачущими детьми и орущими бабами. Среди этого табора сновали юркие подростки и умело проскакивали солдаты из гарнизона крепости и тех отрядов окрестной шляхты, что отошли под защиту ее пушек, теснимые ордами Хмельницкого. Юрека поразило, что действительно было очень много жидов в темных длинных свитках и шляпах. Кажется, они сновали повсюду. Редактор опять глянул на себя со стороны. Он был, как говорят в тех краях, гарный хлопец, в короткой свитке, в шапке с пером, в серебряном панцире, надетом поверх малинового кафтана, и с кривой саблей на поясе. Беженцы почтительно расступались перед панами, перед ним и Стефаном, идущими, а скорее протискивающимися, через всю эту круговерть. «Значит, я теперь Юрек», – как о чем-то обыденном подумал Редактор. В этот момент какой-то старый еврей схватил его за руку.

– Панове! – прошамкал он беззубым ртом, – Панове, у меня до вас просьба.

– Ты что, старый горшок, совсем ополоумел от страха?! Кто тебе дозволил сиятельную шляхту руками мацать? – гадливо отстранился Юрек.

– Прошу пана, простить старика, – выскочила из-за спины старого еврея девушка в накинутом на голову темном платке.

– Панове! – опять протянул руку старик.

– Пошли Юрек, – дернул его за рукав побратим, – пошли. Воевода ждать не любит. А этих здесь как тараканов. Из кажного угла лезут, – он отодвинул уверенным жестом старика и слегка оттолкнул девушку.

Девушка оступилась, с головы упал платок и по плечам рассыпались длинные косы цвета воронова крыла. Лицо Стефана обжег быстро брошенный взгляд угольно-черных глаз, тут же потушенный упавшими заслонками длинных изогнутых ресниц.

– Эка курва!! – удивленно выпалил он, но уже вбегал под своды ворот, ведущих в цитадель. Легко обернулся и весело крикнул: – Найди меня, ведьма! Мы с приятелем тебе поможем и старику твоему тоже! Найди!!!

Воевода был краток. Надо выбраться из крепости, понюхать, поглядеть, как там в войсках гетмана Хмельницкого. Всерьез ли взялись они за Замостье и долго ли сидеть в осаде. Так как приятели Юрек и Стефан места эти знают как свои пять пальцев лучше их никто дела этого не осуществит и посему идти им, более некому. Стефан поскреб затылок, переглянулся с Юреком. Редактор опять глянул на себя со стороны. «Лихие парни», – подумал он, – Ведь точно головы сложат в этой бойне!». Но сам себе понравился, услышав простой ответ, прозвучавший из уст Юрека:

– Добже воевода. Нема вопросов!

Они опять вышли во двор. Теперь надо ждать, пока ночь наступит. Да лучше бы с облаками, луну упрятать. А пока…

– Пойдем братка, – хлопнул Юрека по плечу напарник, – Опрокинем по чарке, да соснем на дорожку. Я тут сеновал приглядел. Пока еще беженцы в него не набились. Больно там замок могуч, да вот доска легко отодвигается, – со смехом закончил он.

Они свернули в узкий извилистый проулок, идущий вдоль стены цитадели. Стефан быстро нашел темную монолитную стену сарая из толстых бревен, черных от времени, перекрытых такими же темными досками. На воротах сарая висел кованый старый замок. Ушлый шляхтич отодвинул одну из досок, и образовалась узкая щель. Они нырнули в полумрак сарая, наполовину забитого ароматным сеном.

– Побудь здесь Юрек, я к шинкарке слетаю и мигом назад. Прихвачу у нее корчагу с вином, да чего-нибудь на один зубок, – Стефан лихо сдвинул шапку на затылок и пропал.

В шинке было людно и дымно, но Стефан чувствовал себя здесь как дома. Он ужом проскользнул прямо к стойке, за которой стояла красавица-кабатчица, знакомая ему с детства, когда он ее еще за косы таскал. Она заулыбалась, увидев старого приятеля, о котором, не скрывая, часто вздыхала по ночам, но без взаимности. Они быстро перекинулись парой фраз, и удалец пошел к выходу из кабака с большой корзиной в руках, набитой припасами. Он крутнулся на каблуках, и, легко раздвигая толпу плечом, уже собирался нырнуть в извилистый проулок, когда его ухватила за рукав тонкая девичья рука.

– Пан наказывал его найти? Я нашла!

– Пся крев!!! – от неожиданности он чуть не выронил корзину, – Ты откуда, ведьма?

– Ты наказывал тебя найти? – упрямо твердила она свое, – Я нашла!

– Добже, добже, пани, – он уже пришел в себя и внимательно смотрел на девушку. Видимо, пришел к какому-то выводу, хлопнул себя по колену, – Где твой дед?

– Тут, панове, тут.

– Тащи его за мной. Да телегу свою бросьте, жадное племя.

– Так нема у нас ничего. Я, да дед – и все.

– Тащи, тащи его, я подожду здесь на углу. Да побыстрей, меня приятель голодный заждался, а я тут с тобой лясы точу, – он напустил суровый вид, но в глазах плясали смешинки. Стефан еще не умел в этой жизни что-то воспринимать всерьез.

В полутьму сарая первым, кряхтя, протиснулся пейсатый жид, чем вызвал неподдельное удивление Юрека. За ним тонкая и грациозная внучка, примирившая шляхтича с явлением старика, а в довершение огромная корзина со снедью и за ней довольно улыбающийся Стефан.

– Представляешь, братка, эта ведьма ведь запомнила мои слова и нашла меня в этом бедламе, – ставя корзину на пол, попытался оправдаться он.

– Таки вы ж сами кричали: «Найди!», – тихо напомнил старик, – Она и нашла.

– Куда ж вы пан, на грязный пол, – охнула девушка и, достав белоснежный плат, расстелила рядом с корзиной, – Давайте я сама накрою.

– Меня зовут Юрек, это Стефан, – опомнился шляхтич.

– Меня зовут весьма тривиально для еврея, Абрам, – задыхаясь, ответил старик, – Это моя внучка, как вельможные паны, надеюсь, догадались сами. Ее зовут тоже довольно актуально в эти горестные дни. Ее зовут Юдифь. Если панам не в тягость, мы приютимся тут в сторонке, не мешая вашей трапезе.

– Ну, нет, перед боем все равны – и шляхтич и холоп. Так меня учил отец.

– Юрек нарезал каравай большими кусками и клал поверх них такие же большие куски мяса, – Так что, садитесь все. Согрешим чем бог послал.

Еврей отщипнул чуток хлеба. Отодвинул мясо и кружку с вином.

– На здраве! – поднял свою кружку Стефан, – А ты, что жид, нашим угощением брезгуешь? Али не кошерне? Так это воловина, а не вепрезовина, – указал он на мясо.

– Да что вы панове, – зарделась девушка, – Ему уже все равно, что свинина, что курятина. Все зубы проел. Пожует хлебца малость, и все в радость. А я, пожалуй, поддержу. На здраве! – она подняла глиняную кружку, – Вам в ночь удача ой как нужна!

Друзья переглянулись. Вот уж точно, ведьма. Про их вылазку кроме них и воеводы не ведал никто.

Ужин пошел своим чередом. К середине бутыли дед вдруг сурово глянул на парней и спросил:

– Что панове, удержите Замостье?

– Удержим Абрам, удержим. Головы сложим, а врага в крепость не пустим! – сурово ответил Юрек.

– Я, сынки, до победы вашей не доживу, – Абрам со свистом закашлялся, – Старуха с косой уже рядом стоит… Буду вас о милости просить… не перебивайте. Хмельницкий отседа не уйдет, пока его не отгонят. Потому как… – он грозно глянул на внучку, пытавшуюся остановить его, – Я, Юдифь, вижу, кто передо мной. За годы свои я людей научился насквозь видеть. Витязям сиим доверять можно, они слово свое шляхетское ни на звонкую монету, ни на сладкую лесть не разменяют. По-перву попрошу вас паны, когда я умру, не оставить внучку мою заботой своей…

– Слово даем Абрам. Мы с тобой хлеб ломали, – за обоих ответил Стефан.

– Тогда так. Слушайте меня… – Еврей порылся в своих необъятных одежках и извлек на свет божий кожаный футляр, – В этом футляре спрятан свиток, на коем древние мудрые люди, цадики, еще во времена первых царей и жрецов записали тайны вечной жизни. У Хмельницкого в своре его есть волхвы, которые про свиток ведают, потому и послал он сюда сына своего, Тимоху, Замостье взять. Не ведают только у кого свиток волшебный, и где.

– И, слава Богу, – выдохнула Юдифь.

– Свиток этот, когда умру, вы спрячете там, где найти его никому кроме вас и в голову не придет. Знаю, что вы в этом городе как рыба в воде, потому верю, что место такое есть, и вы его знаете.

– Знаем? – друзья переглянулись и разом ответили: – Знаем!!!

– Значит, не ошибся старый ребе, – сам себя похвалил еврей, – Вы его спрячете до лучших дней. Будете хранить и беречь, пока не найдутся достойные. Они его сами отыщут. Судьба приведет. А пока… На здраве! – он вдруг взял из рук Юдифи кружку и разом осушил ее. – На здраве панове! – вытер рот тыльной стороной ладони, поцеловал в лоб внучку и отошел на сеновал, – Гуляйте дальше молодежь, а я посплю.

К тому времени как стемнело, и небо, внемля их молитвам, затянулось низкими тучами, оба друга и девушка доели принесенные припасы, допили вино из бутыли и даже немного покемарили. К полуночи оба юноши, свежие и полные сил, ушли за стены крепости, промелькнув серыми тенями так, что даже крепостная стража их не заметила. Под утро в расстилающемся белом тумане один раз в поле мелькнул серый плащ и пропал, а когда солнце ударило из-за верхушек ближнего леса первыми лучами, оба уже храпели в сене с двух сторон от свернувшейся клубочком Юдифи.

Доклад их воеводе ничего хорошего не предвещал. Казаки и татары устраивались надолго, и в планах, судя по всему, у них была добротная осада. Поэтому город и крепость они обложили так, что мышь не проскочит. По лесам и полям рыскали конные дозоры, зоркие и шустрые, привыкшие лису и зайца в полях загонять. На холмах стояли соколятники с беркутами и соколами на рукавицах. Если кого глаз человечий пропустит, того ловчая птица с высоты отследит.

Воевода крякнул, услышав все, и приказал готовить город к долгой осаде, собрав все припасы в одном месте и весь наличный боезапас в другом. Повелел всех, гарнизон и беженцев посадить на строгий паек еды и питья и распределить по дворам. Усилить дозоры на стенах и караулы на улицах. Город, как медведь, уполз в берлогу, готовясь дорого отдать свою жизнь.

Друзья вернулись в свое пристанище, пока не занятое другими, ― огромный замок висел на прежнем месте. Отодвинули доску и протиснулись в щель. Сдавленные рыдания в углу заставили их насторожиться и схватиться за эфес сабель. Там, где вчера лег спать Абрам, сидела маленькая Юдифь, распустив косы. Плечи ее сотрясались от рыданий. Шляхтичи подошли поближе и сразу поняли, что Абрам уже предстал пред своим богом и держит ответ за земную жизнь. В руке он сжимал кожаный футляр. Стефан слегка потянул его, и старый жид, будто дожидаясь этой минуты, разжал пальцы, отдавая сокровище в руки тому, кому поверил, надеясь на свое чутье. Стефан передал футляр Юреку, а сам обнял за плечи Юдифь, поглаживая ее по спине и пытаясь утешить.

– Ну что, брат, пора выполнять свои обещания, – кашлянул Юрек.

Как только солнце скрылось за зубчатыми башнями, и на город опустилась ночная мгла, как только на улицы вышли ночные караульные с чадящими факелами в руках, двое друзей и их новая подружка, переодетые в удобные серые одежды, в которых не раз уходили на вылазки в стан врага, скользнули в сторону цитадели. Промелькнув по улочкам крепости, пробежав, когда луна спряталась за тучку через центральный двор, они юркнули в главную башню замка. Прокрались мимо караульни, спустились по круто уходящей вниз лестнице. Затем Юрек нащупал секретный камень, открывающий тайный ход, нажал на него, и вот уже все трое очутились на потайной лестнице, ведущей к заветному колодцу. Тихо ступая вдоль стены, они спустились в подземелье и только тогда зажгли принесенный с собой факел. Прошли дальше под низкими сводами и оказались в небольшой зале с колодцем, накрытым дощатой крышкой, посередине.

– Ну что, Юрек, тебе лезть! – произнес Стефан. – Ты и в детстве всегда первым сюда лазал, – и передал ему кожаный футляр.

– Можно хоть глазком… – Юрек просяще смотрел на Юдифь.

– Можно, – она кивнула.

Шляхтич вынул свиток, развернул, поднес поближе факел. На темном пергаменте выступили незнакомые буквы, похожие на меленьких жучков, торопливо куда-то бегущих.

– Арамейский! – тихо подсказала Юдифь, – Это язык древних воинов и магов. Его уже никто не знает и не помнит, кроме волхвов, друидов и ведьм. Не смотри на меня так, Юрек. Я не ведьма, я просто маленькая еврейская девочка, оставшаяся сиротой.

– Арамейский, – повторил Юрек. Он поближе поднес факел. С него упала капелька смолы прямо на пергамент и застыла на нем. Юрек свернул его, уложил в футляр. Перчаткой снял смолу с факела и залепил в футляре все дыры, – Так надежней будет. С богом.

Он спустился в колодец по веревке, что они принесли с собой. В глубине колодца, почти у самой воды Юрек нашел маленькую нишу, о которой, похоже, кроме него и Стефана уже никто не знал. Встал в нее, вынул два камня из тайника, сделанного ими еще в детстве, и уложил футляр туда. Закрыл тайник камнями и обмазал глиной со стен колодца. Дернул за веревку и вылез наружу. Обратный путь они проделали молча и быстро.

Троица жила в своем сарае под надежной охраной кованого замка и потемневших от времени бревенчатых стен. Иногда друзья покидали Юдифь, уходя или в ночные вылазки или участвуя в коротких, но яростных стычках. Юдифь вела хозяйство, готовила, обстирывала их, перевязывала раны, готовя какие-то зелья, мази и микстуры. Осада тянулась день за днем. Юрек начал замечать, что Стефан и Юдифь теперь старались лечь спать на другом конце сеновала. Понял все, но не обиделся. Дело молодое. Он старался теперь к вечеру пойти в шинок к их старой детской подруге и вернуться оттуда попозже, а то и задержаться до утра, давая им вволю насладиться друг другом. По ночам, просыпаясь, он слышал их жаркий шепот, прерывистое дыхание и сдавленные приглушенные стоны страсти. Юдифь была достойной дочерью своего племени, умелой и страстной, отдающей мужчине всю себя и забирающей его всего. Он не мешал им и не завидовал.

В одной из вылазок они столкнулись с казачьим разъездом старых запорожских рубак. Из всего их отряда вернулись только Юрек и Стефан. Порубленные и пострелянные. Стефан умирал долго. Юдифь пыталась отогнать старуху смерть всеми известными ей способами, но не удавалось. В ту ночь она пришла к Юреку в полной наготе. Торопливо начала раздевать его, шепча:

– Любовью, любовью ее прогоним. Есть такое средство. Против любви она не устоит. Это ему надо. Ему. Ты должен, должен помочь Стефану.

Он не сопротивлялся, как опоенный зельем. Всю ночь они занимались любовью рядом с раненным. Такой любовью, что Юрек потом за всю свою жизнь не познал. В уши ему лился горячий шепот:

– Это ему, ему надо… Это магия такая древняя… Магия великих жриц… Руки ее, легкие, нежные, словно порхали, лаская его, сухие огненные уста находили его губы… Заставляли его руки делать что-то с ней, пробуждали в нем силы, которых он в себе и не знал… А ее страстный шепот одурманивал и лишал воли:

– Это ему, ему…

Когда они упали в изнеможении, старуха смерть, глядя на их неистовство, отступила. Им не хватило чуть-чуть. Им не хватило зачатия новой жизни, и она вернулась.

Утром Стефан открыл глаза. Позвал друга:

– Юрек… я все… ухожу… Юдифь оставляю на твоих руках… возьми ее в свой дом и береги… в память обо мне… клянись!

– Клянусь, Стефан. Пока жив буду. Никто, даже я, пальцем ее не тронет.

– Спасибо брат, – Стефан сжал его руку, – позови ее.

Юрек позвал Юдифь, посадил рядом с побратимом и удалился в шинок.

Замостье выстояло. Витязь Юрек стал одним из лучших в польской шляхте. В доме его жила сначала красавица еврейка, потом воспитательница его детей породистая еврейская домоправительница, потом воспитательница его внуков, старая еврейская ворожея, потом…

Глава 5

Стряхнув с себя дурман, Редактор ожидал увидеть себя в родной уже кухне Секретного дома, но наткнулся на вопросительные взгляды Лунина и Раевского.

– Да, – повторил он, – Я знаю, где искать свиток. Увидимся через три дня на башне. Я договорюсь с комендантом и дежурным офицером. Это все, достойные братья.

Через три дня в том же составе друзья встретились в условленном месте.

– Честь имею господа офицеры, – приветствовал их Лунин.

– Вас еще не арестовали, – хмуро то ли пошутил, то ли уточнил Лукашинский.

– Почти, – ответствовал Лунин. – Великий Князь отпустили на охоту, в надежде, что я уже пятки смазал до Вены. А я вот здесь. Привыкаю к арестантским будням, – столь же невесело отшутился полковник.

– Ближе к делу господа, – остановил их Раевский, – Я понимаю, у нас у каждого приговор не на один год и торопится некуда, но я бы все же поспешил. Не ровен час поляки революцию устроят.

– Ваш выигрыш Раевский. Юмор у вас действительно черный. Пошли в подвал, – ухмыльнулся Лукашинский.

Они спустились в подвал. Миновали комнату стражи, нашли лестницу вниз. На середине лестницы Валериан остановился, начал что-то искать. По лицу его было видно, что он пытается вызвать из памяти какие-то образы. Рукой он машинально шарил по стене, затем наткнулся на камень, как-то повернул его и, на удивление всем, кусок стены отъехал в сторону, открывая узкий лаз. Протиснувшись в него, офицеры попали на потайную лестницу, ведущую еще ниже. Спустившись теперь по ней, наощупь они вошли в небольшой зал.

– Господа у кого есть свет?

– Сейчас, – ответил Лунин. Он достал кресало, высек искру и запалил взятый с собой трут.

Слабый огонек осветил помещение и в нем, судя по всему, колодец. Лукашинский уверенно подошел к колодцу, вынул из-под тюремного халата веревку, обвязал себя в поясе.

– Ну, я пошел, держите, – кинул им свободный конец и начал спускаться в черноту колодца.

Обратно поднялся минут через тридцать. В руках его был цилиндрической формы футляр из потемневшей кожи, обмазанный чем-то, похожим на смолу для факела.

– На башне разглядим, – буркнул он.

Они поднялись на башню тем же путем, что и спускались. На легком весеннем ветерке затхлый запах гнилого колодца развеялся, и можно было рассмотреть футляр получше. Он был из толстой старой кожи, когда-то инкрустированной золотой и серебряной проволокой, складывающейся в странные письмена и рисунки звездного неба. Серебро потемнело в сырости колодца, а золото тускло поблескивало на солнце. Футляр был обмазан черной смолой, затвердевшей за долгие годы и превратившейся почти в камень. Лукашинский осторожно обколотил смолу, острым стилетом подковырнул и снял ее с футляра. Теперь крышка подалась легко, показав внутри желто-серый пергамент, свернутый в трубку.

Валериан осторожно вытащил его из футляра и аккуратно расстелил на каменном полу башни. Пергамент оказался на удивление тонким и мягким. Он развернулся на достаточно большую длину, открыв взору надпись, сделанную странной, похожей на арабскую, вязью, и небольшой рисунок посередине. Вязь, хотя и походила на восточное письмо, но была явно не арабской, не персидской и не еврейской. А вот рисунок смутно что-то напоминал. Лукашинский, Лунин и Раевский склонились над свитком. На челе полковника пролегла суровая складка раздумья. Наконец, он выпрямился:

– Господа, я не знаю, что это за язык, но предполагаю, что корни надо искать на востоке. А вот рисунок очень похож на схему музыкального инструмента.

– Вы правы Михаил Сергеевич, – поддержал его Раевский, – Это какая-то восточная вязь. Причем, читать надо не слева направо, а наоборот, как у татар. А рисунок точно музыкальный инструмент. Струнный музыкальный инструмент.

– Это монохорд! – уверенно заявил Лукашинский, – Монохорд символизирует музыкальную гармонию мира. А язык этот арамейский. Древний язык воинов и магов, – словно вспомнив что-то, добавил он.

– Монохорд? – переспросил Лунин, – Поясните, майор.

– Все в мире имеет гармонию. Все. Мир людей и мир богов, мир звезд и мир элементов. Все подчиненно музыкальному строю. Тот, кто умеет играть на инструменте, настроенном на гармоничные лады Вселенной, именуемом монохорд, тот может изменять мир под свою музыку. Тот может регулировать судьбу.

– Похоже на миф об Орфее, очаровавшем своей музыкой самого Аида, и пытавшимся увести от него Эвридику, – пошутил Раевский.

Лунин разглядывал свиток.

– Смотрите, здесь капля той же смолы, которой был запечатан футляр, – он поскреб каплю ногтем, – значит, кто-то открывал его в темноте, смотрел при свете факела, – А кстати, в списке книг Просперо, о которых мне говорил кто-то в обществе «Трех мечей», была такая фраза, – он потер лоб и вспомнив процитировал: – «Этот атлас содержит множество карт ада. Во время своего подземного путешествия в поисках Эвридики Орфей пользовался этой книгой, и листы ее обуглились и почернели от адского пламени, и кое-где содержат и хранят отпечатки зубов Цербера». Уж не лист ли из этого атласа мы держим в руках?

– Нет, скорей всего инструкцию, как заставить души умерших вернуться в этот мир, увлекая их таинством музыки сфер, – задумчиво произнес Лукашинский.

– Инструкция Нильса об одной палочке и восьми дырочках, что поведут за собой толпы крыс, – опять горестно пошутил Раевский.

– Откуда у вас такой запас черного юмора, – удивленно вскинулся Лукашинский.

– От большого запаса знаний, – парировал тот.

– Скажите, Владимир Федосеевич, – сменил тему Лунин, – Вы действительно были на короткой ноге с Пушкиным?

– На столь короткой, что он не побоялся предупредить меня об аресте, – грустно согласился офицер, – Великий поэт, легкий человек и гениальный провидец. Ему было дано видеть то, что нам, господа, не под силу, и знать такие тайны, от которых каждый из нас готов бежать.

– Не усугубляйте, господин Раевский, – попытался возразить Лунин, – Да, Александр Сергеевич, непревзойденный мастер слова… Но чтобы еще и пророк? Это вы лишку хватили. Признайтесь.

– Отнюдь полковник. Александр Сергеевич состоял в обществе «Зеленая лампа», девизом коего было выражение «Свет и надежда», аналогичное девизу Дельфийских оракулов и Дельфийских певцов, участников пифийских игр…

– А на пальце он носил, – горячо поддержал Раевского Лукашинский, – чугунный перстень-печатку с изображением античного светильника пифий. Это отличительный знак пифийских пророков. Я сам не раз видел этот перстень и не раз получал от него письма, запечатанные его оттиском.

Перед взором Редактора явственно предстала тонкая нервная рука с перстнями на пальцах, теребящая гусиное перо. Вот перо нырнуло в золоченую чернильницу и бойко побежало по бумаге, оставляя на ней буквы.

Редактор прочитал написанную только что строчку: «В пещере тайной, в день гоненья, Читал я сладостный Коран, Внезапно ангел утешенья, Влетев, принес мне талисман…», ― посмотрел на стих, присыпал песком и задумался, подперев голову рукой. Затем вытянул руку и, любуясь перстнями на пальцах, подставил зеленый изумруд массивного золотого перстня лучу пробившегося через плотные шторы солнца. Луч упал на грани изумруда и полыхнул волшебным огнем, преломившимся в зеленой густоте камня и осветившим поэту картины прошлого.

Он опять очутился во дворце графа Михаила Воронцова в Одессе. Старый его знакомец еще по Кишиневу Владимир Федосеевич Раевский встретил его на Приморском бульваре, познакомил с патроном своим генералом Орловым и пригласил на вечер к Воронцову – генерал-губернатору Новороссии. Пушкин тогда пытался найти предлог отказаться от сего мероприятия, но аргумент Раевского, что не увидеть супругу Воронцова, слывущую в высшем свете за одну из лучших дам, преступление, склонил его к согласию. Действительно, все, даже дамы, называли Елизавету Воронцову одной из привлекательнейших женщин двора, и восхищались ее грацией и приветливостью.

– Не нахожу слов, коими я мог бы описать прелесть графини Воронцовой, ее ум, очаровательную приятность в обхождении. Соединяя красоту с непринужденной вежливостью, уделом образованности, высокого воспитания, знатного, большого общества, графиня пленительна для всех и умеет занять всякого разговором приятным. В ее обществе не чувствуешь новости своего положения: она умна, приятно и весело разговаривает со всеми… – продолжал по пути соблазнять его Раевский, пока Пушкин не дал согласие.

Поэт, погруженный в созерцание прошлого, опять вернулся в тот вечер, к той милой беседе и первому знакомству с четой Воронцовых. Мимолетная встреча переросла в крепкую дружбу. Он вспомнил, как перед отъездом из Одессы Елизавета протянула ему перстень. Это было крупное золотое кольцо витой формы с большим камнем красного цвета и вырезанной на нем восточной надписью.

– Александр Сергеевич, – как сейчас он помнил милый и негромкий голос графини, – примите знак моего расположения к вам. Это не просто перстень. Это талисман, подаренный мне гаханом караимов в Крыму, самим Хаджи Бабовичем, – она достала тогда коробочку, в которой лежали два перстня. – Их два одинаковых. Один я оставлю себе. В Крыму есть пещерный город Чуфут-Кале, в котором живут святые люди, маги и кудесники племени караимов. В тайных храмах этого города были сделаны два этих перстня. Ярко-красный камень, вставленный в них, – сердолик со святой для караимов горы Кара-Даг. На нем надпись, сделанная на древнем языке: «Симха, сын святого старца Иосифа, пусть будет благословенной его память». Посвященный поймет, что надпись означает «Радуйся ты, сын святого Иосифа Аримафейского, память его благословенна». Тем самым древние маги причисляют владельца перстня к хранителям знаний Святого Грааля. Я дарю вам его как знак нашего с вами духовного единства.

– Слова святые начертила на нем безвестная рука, – тогда ответил он, целуя ее нежные пальчики в знак благодарности.

С тех самых пор не снимал Александр Сергеевич сей перстень с пальца руки. Талисман открыл ему многое в тайных путях знаний. Перстни эти никогда не спорили, гармонично дополняя друг друга. Вот и сейчас в зеленом свете изумрудного кристалла сердолик вспыхивал яркими красными звездами, складываясь в астральное созвездие, в немыслимый гороскоп, от которого на античном светильнике пифий начинал вспыхивать жертвенный огонь. Александру Сергеевичу такие минуты единства перстней доставляли истинное наслаждение, открывая такие дали, и такие глубины, о которых он и не мечтал.

Рука словно сама взяла перо и быстро начертала на бумаге адрес графини. Затем схватила конверт, сложила лист с посланием, вложила в конверт и запечатала горячим сургучом, приложив к нему дареный перстень. Пушкин помнил, что он и она, получив письмо с таким оттиском, после прочтения сжигали послание сразу. Слишком страшные тайны хранила их переписка. В памяти будто вспыхнули новые строки: «Уж перстня верного утратя впечатление, Растопленный сургуч кипит…»

«Неплохо», – подумал он, выбираясь из тумана воспоминаний и чужой жизни.

– Так что, господа, будем делать с жидовским свитком? – громкий голос окончательно вернул его на башню замка Замостье.

– Я так считаю, господа, что тайна в этом свитке велика, – Лунин опять теребил гусарский ус, – Настолько велика, что жжет руки. Потому я не вправе ее вынести на свет. Особенно в наше непростое время, когда на посвященных началось гонение. Я бы спрятал его до лучших дней.

– Я в чем-то согласен с полковником, – тихо отозвался Раевский, – Хотя можно попытаться поискать ключи к ларчику. Или хотя бы определить направление к разгадке.

– Господа, – Лукашинский усиленно тер бритую налысо голову, словно пытался втереть в нее мысли, – Господа. Вы отчасти правы. Не место и не время. Но что будет, если судьба не предоставит нам счастья выйти на волю? Вы, Михаил Сергеевич, будете арестованы как только вернетесь к Великому Князю. Арестованы и сосланы в Акатуйские рудники. Не смотрите на меня так! Не только Александр Сергеевич состоял в обществе пифийских оракулов. Вам, Владимир Федосеевич, здесь, в Замостье, через год вынесут приговор, – Он как-то необычно щелкнул пальцами.

С высоты башни все трое разглядели внизу на площади крепости выстроившееся каре польского полка, охраняющего Замостье. Посреди строя на небольшом пятачке можно было разглядеть офицера при полном параде, но без оружия. Ветер донес обрывки фраз, читающихся громким монотонным голосом: ― «…майора Раевского, лишив чинов, заслуженных им ордена Святой Анны четвертого класса, золотой шпаги с надписью «За храбрость», медали «В память 1812 года» и дворянского достоинства, удалить как вредного в обществе человека в Сибирь на поселение… – шум ветра заглушил слова, но потом опять принес: ―…его поведение, образ мыслей и поступки, изъясненные в рапорте Комиссии, столь важны, что он по всем существующим постановлениям подлежал бы лишению жизни.

Затем они увидели, как два офицера сняли со стоящего перед строем эполеты и военный мундир, сломали шпагу у него над головой и протянули ему черный гражданский сюртук.

– Так что, извините господа, – опять раздался ровный голос Валериана, – Вам будет не до разгадывания загадок. Да и утаить свиток при тщательном жандармском досмотре вряд ли кому из нас удастся. С одной стороны, мы его должны спрятать от посторонних глаз. С другой – необходимо искать его разгадку немедля… пока мы живы и относительно пользуемся свободой.

– Что вы предлагаете, Мастер, – слегка оторопев от увиденного спросил Раевский.

– Предлагаю использовать все наши связи и начать искать тех, кто может прочесть этот текст. Для начала каждый из нас троих скопирует одну первую фразу и начнет розыск знатоков. Буде такие отыщутся, тогда посмотрим. А пока я возвращаю свиток на место.

– Так. Так буде добже, – неожиданно по-польски согласился Лунин.

– Так, – кивнул Раевский.

Лукашинский, старательно скопировал первую фразу, скатал свиток, уложил в футляр, растопил смолу и обмазал его ею. Свиток лег на старое место дожидаться времени, когда кто-нибудь из друзей найдет кончик веревочки, дабы размотать клубок тайны.

Как ни странно, первым нашел знатока арамейских текстов Лунин, действительно арестованный сразу по возвращении в Варшаву, как и предрекал Лукашинский. Однако Великий Князь Константин не торопился отправлять своего бывшего адъютанта на расправу любезному братцу Николаю в Санкт-Петербург и содержал его пока под домашним арестом. Сидя дома, бравый гусарский полковник целиком ушел в разгадку скопированного текста. Подключив к этому братьев из общества «Трех Коронованных Мечей», он неожиданно быстро вышел на старого тракайского раввина, который, судя по слухам, что-то знал о забытом арамейском языке.

Просьба позвать к нему раввина, была встречена с удивлением, но без сопротивления. Может, узник решил перед ссылкой принять еврейскую веру? Чего не бывает от горя?

Старый книжник пришел к опальному гусару в полдень. Повертел в руках бумагу с нанесенными на ней значками и, почесав за ухом, спокойно спросил:

– Что господин офицер читает на арамейском?

– Это арамейский? – переспросил Лунин.

– Что, господин офицер еще и плохо слышит? – невозмутимо ответил вопросом на вопрос замшелый философ.

– Что там написано? Коли вы такой грамотный? – раздраженно кинул гусар.

– Зачем кричать? Я только спросил офицера, как он умудрился выучить мертвый язык.

– Мертвый! А ты откуда его знаешь? Крысиная ты душа!

– Опять же зачем кричать? Достопочтимые братья, что увлекаются таинствами древнееврейской науки каббалы, передали мне, что один весьма приятный молодой человек таки ищет того, кто знает этот язык. Я пришел. Он кричит. Зачем? Спроси: «Янкель, откуда ты, старый книжный червь, знаешь язык мертвых?» Спроси. Я отвечу. Мертвые никогда не уходят в никуда. Они всегда оставляют привет живым. Арамейский остался в этом мире. Как и все, для тех, кто ищет. Помолчите молодой человек, я еще не все сказал. В далекой Палестине живет племя самаритян. Вы правы. Это те добрые самаритяне, о которых говорил свои притчи ваш Христос. Они живут себе и живут, и разговаривают на этом самом мертвом языке, таки не зная, что он уже мертв. Мой старый учитель имел жену из этого племени, потому знал ее язык, а я узнал от него. И все. Никаких тайн и секретов. Так что вы, молодой человек, прежде чем кричать на стариков, узнайте за что?!

– Я извиняюсь, – смиренно склонил голову Лунин, – Господин книжник, вы действительно можете прочитать то, что здесь написано?

– Конечно! Здесь написано, – он потер лоб, прищурился и бегло прочел: «Да будет благословен тот, кто держит в руках слова мудрости». Хорошее начало. Продолжение, как я разумею своей глупой головой, должно быть ему под стать. А что, у вас есть весь текст?

– А что? – настороженно спросил офицер.

– Сдается мне, я слышал что-то об этом тексте. Но это все еврейские сказки.

– Что же вы слышали? Всезнающий ребе?

– Только одно. Текста этого быть не должно… даже если он есть, – тракайский раввин встал и шаркающей походкой пошел к выходу.

– Вы прочитаете его… если я вам дам? – тихо спросил Лунин.

– Да, – коротко ответил мудрец, не оборачиваясь.

Нажав на все рычаги, подключив связи во многих тайных обществах, где он состоял, полковник Лунин добился разрешения свидания раввина Янкеля с заключенным крепости Замостье Валерианом Лукашинским. Раввин посещал узника трижды за неделю, принося с собой огромный талмуд, который они читали почти весь день, уединившись на высокой башне замка. После третьего посещения Янкель распрощался с заключенным, сказав ему на прощание странные слова:

– Был один вечный жид – Агасфер. Теперь будет еще и Янкель, – и добавил: – Помни пан за все придется платить.

Глава 6

Текст прочитали. Это действительно было указание, как при помощи божественной музыки вернуть души ушедших в небытие людей обратно в человеческую обитель. Текст был прочитан, но еще далек от понимания. Далек от понимания и почти не досягаем для осуществления. Из текста следовало, что все, чего может достичь человек, не имеет пределов, надо только слиться с музыкой Вселенной. Самое легкое, как следовало из описания, это путешествовать из своего тела по волнам времени и пространства, не забывая вернуться. Вторым пунктом шло изготовление, как правильно понял Лукашинский, инструмента, играющего музыку сфер – монохорда и обучение игре на нем. И третья ступень познания – изучение музыки вселенной и умение ее воспроизвести.

Одно, что они сумели понять сразу, ― ухо человека не может вместить в себя звуки космоса по причине своего размера, как не может вместить в себя бокал бочку выдержанного старого коньяка.

Теперь настала пора обучаться, как из большой бочки нацедить драгоценный напиток в узкое горло бокала, ни капли не пролив. Еще Раевский это быстро понял и рассказал всем, из текста яствовало, что монохорд может изготовить только специалист, которому бесполезно рассказывать об инструменте, нужен рисунок. Специалисту необходимо видеть то, что он должен сделать, вникая во все тонкости не понятные взгляду профана.

Наконец, главное уже понял сам Лукашинский. За каждой фразой, каждым словом свитка был спрятан второй, а то и третий смысл, который можно было разгадать, только двигаясь вверх по лестнице знаний. Вывод напрашивался сам собой. Свиток надо было вынести из стен замка. Однако, легче понять, чем сделать. По негласным традициям крепости, ее нельзя было покинуть без обыска, и вынести можно было только то, что внес, если тебе разрешали это внести, а внести ты мог только то, что всегда с незапамятных времен вносилось в крепость. Футляра среди таких вещей не наблюдалось. Закон распространялся на всех без исключения, вплоть до коменданта крепости и гостей, даже на Великого Князя. Оставалось уповать или на приезд королевской особы, что вынесет свиток на себе, или на чудо.

Деятельный по натуре Лукашевский нашел третий выход. Он взбунтовал гарнизон крепости. Во главе заговора встал сам и верные ему офицеры из братьев общества «Едность». В бунте намеренно не участвовал Раевский, дабы остаться вне подозрений. Заговор провалился, восстание было подавлено силами гусарских полков, спешно прибывших из Варшавы. Лукашинского приговорили к расстрелу, но наместник Варшавы, брат царя Константин, заменил смертную казнь каторгой, срок которой был определен в четырнадцать лет. Конечно, не обошлось без нажатия всех тайных рычагов, однако Валериан понял, что за судьбой свитка следят еще какие-то силы. Другие тайные силы, стоящие на стороне заговорщиков, очень постарались, чтобы срок каторги бунтовщик отбывал здесь же, в Замостье.

Вскоре, опять же, как и предрекал Валериан, состоялся суд над Раевским, приговоривший его к высылке в Сибирь. На стороже свитка оставался теперь только сам Лукашинский, запертый в стенах крепости, но не потерявший связь с миром.

Пророчества, пусть даже сказанные в шутку, сбывались. Спустя три года после отъезда Раевского, в ноябре Польша полыхнула революцией. Восстание, охватившее польские земли, покатилось по полям Литвы, Западной Белоруссии и Правобережной Украины. Все началось выступлением тайного шляхетского военного общества в школе подхорунжих в Варшаве. Бравых шляхтичей поддержали тысячи ремесленников и рабочих города, захвативших арсенал. Вместе с присоединившимися к ним польскими воинскими частями повстанцы к концу осени овладели Варшавой. В крепости Замостье узник потирал руки, по сути, дирижируя из-за ее стен большим «оркестром», игравшим увертюру революции. Лозунг «За нашу и вашу свободу!», ставший символом нового революционного братства, реял над головами повстанцев. Войска Николая откатывались в укрепленные замки и крепости, забиваясь в них, как медведь в берлогу, обложенный шумливыми и злобными псами. В Замостье встали польский полк и Гродненские гусары.

Палата депутатов нового, свободного польского сейма обратилась к Николаю I с просьбой помиловать Лукашинского: «Трудно высказать, с какой благодарностью палата депутатов и народ, представителем которого она является, убедились бы, что все раны зажили, все скорби улеглись, все жалобы забыты», – так закончил письмо к царю секретарь сейма.

В ответ на эту просьбу Лукашинский был переведен из Варшавы в Бобруйск, под охраной того же польского полка и гродненских гусар, сдавших Замостье по приказу из Санкт-Петербурга без боя. Предупрежденный Валериан успел забрать с собой свиток, уверенный, что в этой заварушке соблюдать старые традиции уже никто не будет.

Вскоре он убедился в своей правоте. Досмотра не было, и футляр спокойно уехал с ним с Бобруйск. Приняв узника, комендант Бобруйской крепости генерал-майор Берг тут же доложил начальнику штаба войск: «Царства Польского государственный преступник Лукашинский содержится под строжайшим арестом во вверенной мне крепости… по важности его преступления в дневных рапортах будет показываться под названием неизвестного».

По поводу нового узника у него имелись свои тайные приказы и свои разумения. Ради абы кого армия крепости без боя не сдает, так рассуждал старый вояка. Но уже через несколько дней арестант «под названием неизвестного» покинул его крепость в сопровождении почти двух эскадронов гусар в неизвестном направлении. Перед отъездом его сопроводили в баню и тщательно обыскали. Высочайшей волею в дорогу ему было выдано все новое, от исподнего белья до серой арестантской бескозырки. Предусмотрительно переданный надежному гусарскому офицеру, футляр ехал за своим хозяином в дорожной кожаной сумке, притороченной к седлу залихватского вояки, сопровождающего тайного узника. Впереди процессии летело предписание коменданту Шлиссельбургской крепости генерал-майору Кблотинскому:

«Государь Император Высочайше повелеть соизволил одного арестанта, коего имя еще неизвестно, принять и содержать самым тайным образом, так, чтоб никто не знал даже имени его и откуда привезен».

Русская Бастилия готовила встречу своей Железной маске.

Указание царя было выполнено точно. Лукашинского заключили в одиночную камеру Секретного дома, сторожащим его солдатам было строжайше воспрещено вступать с ним в беседу. Тайна его заключения охранялась так строго, что спустя двадцать лет никто не мог ответить на вопрос шефа жандармов Алексея Орлова, в чем именно состояло преступление старого поляка.

Лукашинский, сойдя на пристань острова, первым делом нащупал пергамент, вшитый им в пояс шинели. Футляр он давно оставил лихому гусару, помогавшему ему в дороге до Шлиссельбурга.

Свиток был на месте. Крепостной офицер принял арестанта из рук жандармского офицера и конвоя гродненского полка. Протянул руку за пакетом с документами. Жандарм передал ему желтый пакет, запечатанный красным сургучом. Никто не спросил ни имени заключенного, ни откуда его привезли, ничего. Офицеры молча откозыряли друг другу, и лодка отчалила. Лукашинский поднял руку, то ли заслонившись от неизвестно почему выскочившего из-за облака солнца, то ли прощаясь с отплывающими.

Стражники в темно-зеленых мундирах встали по обе стороны узника. Третий взял его вещи, и они пошли через крепостной двор в ворота, ведущие в цитадель. Дальше процессия пересекла маленький дворик цитадели, и на крыльцо длинного одноэтажного дома вступил уже один заключенный, входя в услужливо распахнутые двери Секретного дома.

– Милости просим, господин хороший, – чуть ли не с поклоном встретил его крепостной унтер.

– Милости просим. Свежей заварочки? Задумался, что ль, сынок? – услышал Редактор трескучий голос деда.

– Задремал вроде, – ответил он, – Плесни покрепче, а то не ровен час сморит. А что, Продюсер опять погулять пошел?

– Да его чего-то на двор все тянет. Медом там, что ли, крыльцо намазали? – хитро сощурился, ответил ветхий дед.

Продюсер действительно вышел на крыльцо. Огляделся. Солнце стояло еще высоко. Оператор работал в коридоре тюрьмы. Редактор оживленно беседовал с дедами, разбалтывая их на всяческие байки. Все шло по накатанной колее, как не раз бывало в экспедициях. Он решил еще раз осмотреть двор с рябиной в клетке и голубятней на шесте. Огляделся, пытаясь найти рябину и голубятню, с удивлением понял, что их нет во дворе. Отвернулся и стал смотреть в ворота, выходящие во внутренний двор крепости, в створе которых виднелись руины Собора. Со спины послышался негромкий свист. Продюсер повернулся, и первое, что увидел ― скособоченную голубятню и кружащихся над ней белых и сизых голубок. По двору к нему приближался старец с длинными до плеч седыми волосами, с аккуратно постриженной окладистой бородой. «Экий аббат Фария», – подумал Продюсер, непонятно почему сравнивая незнакомца с возникшим в памяти образом узника замка Иф. Чуть поодаль он различил силуэт солдата надзорной команды, но не удивился этому. Старец приблизился к крыльцу и спокойно спросил:

– Который теперь год? Кто в Польше? Что в Польше? – подождал и, не дождавшись ответа, продолжил, – Позвольте представиться, Валериан Лукашинский. Здесь меня все называют Шлиссельбургским старцем. Вы не стесняйтесь, молодой человек, ноне величайшим разрешением мне и со мной позволено общаться. После тридцати лет заточения в крепости они решили, что я окончательно выжил из ума, – старик хохотнул, но отнюдь не смехом умалишенного. – Так что представьтесь, коли вас не затруднит.

– Шварце Бронислав Антоний…

– Поляк?

– Да. Но родился и вырос во Франции. Отец эмигрировал после подавления польского восстания…

– Я понял. Я знаю, – перебил его старик, – Прошу прощения продолжайте.

– Публицист.

– И что ж, сюда за статейки угодили? – глаза у старца словно насмешничали.

– Представьте, нет, – как-то сразу поддавшись его обаянию, поддержал тон Продюсер, – Был руководителем революционного крыла «красных спартаковцев»…

– Простите за глупый вопрос, но я давно не в теме. Кого?

– Тайное общество карбонариев. При аресте в Варшаве оказал вооруженное сопротивление. Приговорен к смертной казни. Казнь заменена вечной каторгой, – вспомнив вопрос старца, добавил: – На дворе 1863 год. Польша в составе Российской Империи. На троне Александр II Освободитель из династии Романовых.

– И за что батюшку царя Освободителем нарекли? – глаза старца опять заискрились смехом.

– Ну, кому как больше нравится. Крестьянам вольную дал, ― раз, – Шварце загибал пальцы, – Декабристам и петрашевцам амнистию, ― два. Польским повстанцам амнистию, ― три…

– А вас, значит, упрятали им на смену, – старик хрипло рассмеялся, – Извините, господин Шварце, пойду, пора. Вон ангел-хранитель манит, – он показал на тюремного солдата, – Ну да ведь, не на век расстаемся. Говорите вечная каторга… Выходит, нам здесь встречаться вечно, – он опять хохотнул, – До видзенья – и пошел прочь, напевая под нос: – Освободитель, освободитель…

Встречи их стали частыми. Почти ежедневно, а то и два раза на дню они встречались в маленьком дворике цитадели. Иногда старец кормил голубей, и они курлыкали у его ног, будто разговаривая с ним о чем-то. Порой Лукашинскому, в отличие от других заключенных, разрешали выходить за кованые ворота между Королевской и Мельничной башней, ведущие на узкую полосу прибоя, туда, где свинцовая Ладога методично колотилась о такой же серый карельский гранит острова. Старец в такие часы стоял один на ветру и долго смотрел на бегущие волны. Даже его личный надзиратель не мешал ему созерцать вечный бег воды. Шварце не окликал старика в такие минуты, не отвлекал ни от голубей, которых старец называл своими душами, ни от созерцания бега времени. Однако все равно времени у них доставало на все. На разговоры о Польше, о революции, о тайных обществах, о человеческой мудрости, о загадках познания… да мало ли о чем могут говорить два арестанта. Один, который отсидел уже более трети века, второй, у которого впереди вся жизнь, но жизнь на тюремных нарах.

В одну из таких встреч старец завел разговор о Вселенной, о созвездиях, о вечном движении звезд и о музыке их танцев на небесах.

– Дорогой Бронислав, – старец называл его так, когда беседовал о душе. Когда же они говорили о политике, он высокопарно называл его Антоний, – Вы слышите, как шепчут звезды?

– Я слышу, как они поют, когда танцуют, – попытался отшутиться юноша.

– О, если бы вы услышали, как они поют, вы бы оглохли, Бронислав. Мы можем слышать только шепот звезд. Матушка природа, спасая наши уши и наш мозг, не дает нам слышать музыку небес, – голос его был серьезен.

В этот раз они долго проговорили о музыке. В последующие несколько недель старец рассказал собеседнику про музыку сфер и про умение слушать ее и воспроизводить на инструментах, секрет изготовления которых знали легендарные герои древности, а теперь он утерян. Они побеседовали об Орфее и Пане, о сказочном Баяне и мифических скальдах и бардах. Старец поведал о чудесных превращениях душ под воздействием звуков волшебной музыки. А Шварце припомнил произведения последних лет: «Волшебную флейту» австрийского гения Моцарта, оперы Вагнера и кое-что по малости из новейших опусов.

– Не знаю, не знаю, – задумчиво протянул старец, – Может, они были частично посвящены в тайну. Мне это напоминает историю Сент-Жермена и Паганини.

– В какую тайну? – встрепенулся Шварце.

– Пожалуй, не сейчас… чуть позже… я буду готов скоро… но не сейчас, – старец задумчиво тер лоб.

Шварце распрощался с Лукашинским и пошел в дом в сопровождении солдата. За дверью сразу натолкнулся на выходящего ему на встречу Редактора.

– Пора сворачиваться. Почти все отсняли, – потянувшись, сказал он.

– Пора, так пора, – согласился Редактор.

– А скажите, деды, – спросил Продюсер, входя в кухню, – Заключенным разрешали всякую живность держать?

– Разрешали сынок, – отозвался ветхий дед, – Они тут и кроликов разводили, прямо в энтом дворе. А еще голубятню держали. Кажись, от Лукашинского это повелось? Ась?

– От него, от старца Шлиссельбургского, – подтвердил второй дед, – Он первый их и завел. Его солдатик голубятню и ставил. Тогда Валериан рябинку посадил у стены. Все говорил, она ему капли крови пролитой за свободу напоминает, когда ягодами покроется. И голубятню просил поставить. Откуда он голубей приманил, так ведь никто и не узнал, – в глазах его запрыгали хитринки, – А зачем спросил-то?

– Да так, интересно, – махнул рукой Продюсер, – Сидели сидельцы годами. Надо ведь о ком-то заботу иметь.

– Энто правильно, – вздохнул ветхий дед, – Были у них голубки сизые и белые. Так привыкали к своим хозяевам, что прямо в камеры влетали сквозь решетки. Влетали свободно и вылетали свободно. Такой вот дух свободы, – он тоже быстро спрятал за ресницами хитро блеснувшие глаза, – А Шварце того отправили из крепости, – неожиданно начал он рассказ, будто кто его попросил, – через два года, как Шлиссельбургский старец ушел из жизни. Оставил юдоль земную. Его и похоронили здесь, в крепости.

– А что, и могила есть? – Встрепенулся Издатель.

– Могилу потеряли. Да может, ее и не было никогда, – неопределенно пробурчал второй дед, – Перестали отчеты о старце поступать к царю батюшке… и пропал он из жизни этой навсегда.

– Так вот, Шварце через два года опосля энтого дела, как о старце забыли все, отправили в ссылку в крепость Верный, что на границе с Китаем. А тюрьму тут закрыли и более никого сюда не привозили, аж десять лет. Покликайте товарища вашего, пусть придет чайку попьет. Там, в коридоре, сырость промозглая, застудиться того гляди.

– Оператор! Оператор! – крикнул в коридор Продюсер.

Оператор в эту минуту находился не в коридоре. Он сидел на разостланном ковре в тени развесистого абрикосового дерева на берегу арыка неподалеку от крепости Верный. Компания собралась небольшая, но теплая. Кроме ссыльного Шварце, бывшего польского повстанца, участника последнего восстания, приговоренного в Варшаве к смертной казни, отсидевшего семь лет в Шлиссельбургской крепости и отправленного сюда волею высочайшего государя, за цветастой скатертью-дастарханом, на которой стояли блюда с кочевым вяленым бараньим мясом и овечьим ноздреватым сыром, лежали гиссарские лепешки, отливали белым в кувшине густые как сыр каймок-сливки и ожидала своего часа бутыль русской водки-араки, сидело еще трое бывших офицеров, теперь таких же сосланных, как и сам Шварце. Сегодня они ждали нового товарища, приехавшего из цивилизованных Европ к ним в азиатчину. Это был новый начальник реконструкции крепости Верный. По иронии судьбы его назначили строителем тюремного замка, в котором томился его соратник по польскому восстанию Бронислав Шварце и другие, сидящие нынче за достарханом. Ожидание было недолгим. Размашистым шагом военного к ним приближался штатский. Подойдя, склонил голову и представился:

– Иван Иванович Поклевский. Ян Козелл – Поклевский, полковник французской армии.

– День добже, Ян, – улыбнулся ему Шварце, – Проше пану до достархану.

– Дзенькую бардзо, – в тон ему ответил пришедший, усаживаясь на высокие мягкие подушки.

– Разрешите представить малость пошире славный путь нашего нового знакомца, – на правах хозяина, произнес Шварце и, дождавшись кивка от Яна, продолжил: – Ян из старой дворянской фамилии Козелл-Поклевских, ведущих свой род от воеводы Козла из Руси. Герб их один из старейших в Польше. Дай бог памяти… Да, наверное, так… – он призадумался, но потом скороговоркой выпалил: – «В красном поле на краю серебряного полумесяца три стрелы: одна в середине и две по бокам. Над шлемом в короне три страусиных пера». Коротко он имеет название «Меч и стрелы». Я прав?

– Точно, до каждого слова, – улыбнулся новичок.

– Сам же Ян, извините за сравнение, паршивая овца в отаре. Полковник французской армии, полковник русской армии. Он стал военным советником повстанцев последнего бунта в Польше, затем комендантом Варшавы, воеводой Гродненского воеводства. Потом бежал во Францию. Известен вам, да и многим, под именами Якуб, Ян Скала и Хлебович. Господина Яна я знал еще со времен подготовки восстания. Я прав?

– Точно, до каждого слова, – опять коротко одобрил Ян.

– Так вы что, нелегал? – удивленно воскликнул один из ссыльных.

– Нет, господа, я добровольно сдался властям и направлен сюда, в крепость Верный, как инженерный офицер для улучшения фортификационных свойств здешнего замка, который по странному стечению обстоятельств является для вас тюрьмой.

– Позвольте прежде представить вам моих приятелей, господин полковник, а потом уж вопросы, – Бронислав мягко улыбнулся. – Итак, выражаясь высоким штилем, перед вами опальные офицеры гвардии его императорского величества государя всея Руси и прочия и прочия. Бывший штабс-капитан Вышемирский Николай Николаевич, дворянин Минской губернии, бывший поручик Метелицын Игорь Афанасьевич и бывший майор Самарин Дмитрий Федорович, из тех самых дворян Самариных-Квашниных. Ныне разжалованы в рядовые чины и находятся в ссылке в крепости Верный. Все они когда-то состояли в различных обществах и ложах. Теперь здесь образовали что-то вроде кружка литературного или естественнонаучного, – он еще раз улыбнулся. – А вас, если не секрет, какая нелегкая к нам сюда занесла?

– Извините, Дмитрий Федорович. Юрий Федорович Самарин, философ, историк, общественный деятель, публицист, один из идеологов славянофильства, автор либерально-дворянского проекта отмены крепостного права, участник подготовки крестьянской реформы и так далее вам кем приходится? – полюбопытствовал Ян Поклевский.

– Братом родным, – неожиданно густым басом ответил бывший майор. – Он, по слухам, сейчас в Берлине. Отъехал от благодарного отечества. А я вот не успел, – горько усмехнулся.

– Благодарствую. Теперь, Бронислав, ответ на твой вопрос насчет ветра попутного и нелегкой, что занесла меня сюда. Видишь ли, в этом мире ничего и никогда не бывает случайно. И если вдруг, подчеркиваю вдруг, – он многозначительно поднял палец вверх, – эмигрант, преуспевающий в Париже службой Французской республике в офицерских, подчеркиваю в офицерских и не малых чинах, и, имея орден Почетного легиона в петлице, проникается раскаянием. Если он вдруг признает все свои грехи молодости и просит прощения у царской власти Российской Империи, тут что-то не так! Значит за этим стоит что-то высшее и главное!

– Брось, Ян! Ты не на трибуне сейма, не перед войсками повстанцев, и даже не перед братьями в ложе. Скажи простым человеческим языком. В робе арестантов мы отвыкли от патетики.

– Все ты, Бронислав, приземлишь и сделаешь доступным и пресным. Я тут с поручением от достойных братьев. С поручением ко всем вам.

– Мы внимательно слушаем Ян, – за всех ответил Шварце.

– Ты знаешь секрет Шлиссельбургского старца. Только, пожалуйста, не делай круглых глаз Бронислав! Не делай, пся крев! Ты знаешь. И тебе известно, где старец спрятал свиток. Броня, пся крев! Не делай круглых глаз, тебе это не идет. Братьям нужен свиток. В цитадель запрещен вход офицерам. Только унтерам и солдатам. Извините, господа, на солдат надежды нет. Сдадут тут же. Поэтому мы все, все общества, приложим усилия и нажмем на тайные рычаги и пружины, но кого-то из вас переведем отсюда унтер-офицерами в надзорную команду Шлиссельбургской крепости. Затем Бронислав расскажет вам, как найти свиток, и вы… Да, да, вы найдете способ вынести его из русской Бастилии. Такое задание дали нам всем братья! – он замолчал.

– Оператор! – раздался вдруг далекий голос. Оператор с трудом вышел из оцепенения.

– Топай сюда, погрейся чайком. Ты все там закончил? Еще чего снимать будем?

– Да почти все, – ответил Оператор, – Вот еще бы снять игровую сценку, как Морозов в камере сидит.

– Нет проблем! – поддержал его Продюсер, – Вот Издатель из себя узника изобразит.

Они были знакомы давно. Да и журнал выпускали скорее для души, чем для коммерции, поэтому отношения сложились дружеские, а не подобострастные.

– Эй, олигарх, – крикнул Продюсер, – не хочешь на себя шкуру арестанта примерить?

– Почему нет, – философски изрек Издатель.

– В этом плохой приметы не просматривается.

– Деды, – уже суетился Редактор, – можно мы шинельку арестантскую попользуем и на место повесим?

– Пользуйте сынки. Чего ей, шинельке-то, станет. Только моль разгоните. А он прав, ваш бородатый, – кивнул на Издателя дед, – В том плохой приметы нет, ― в камере узника посидеть. Бывает, наоборот, многое проясняется, то, что на воле не видно было. Как там народ-то говорит? От тюрьмы да от сумы не зарекайся… Пусть посидит, подумает. Глядишь, откроется ему глубина мыслей чужих, но много мудрых, – дед уже подавал серую тюремную шинель, – Держи сынок. В такой Морозов ходил. Энто точно.

Глава 7

В каждой камере Секретного дома висела такая шинель как образец арестантской одежды.

– В какую камеру пойдем? – весело спросил Редактор.

– Так в третью, где Морозов сидел, когда за провинности карцер получал, – отозвался ветхий дед.

– Так там своя шинель есть, – подсказал Оператор.

– Та шинель не Морозовская, – кряхтя, встал из за стола ветхий дед, – Ту так повесили. Перепутали, когда после войны музей восстанавливали.

– Подожди дед, – опешил Продюсер, – ты что, хочешь сказать, эти шинели те самые? Что они не сотлели, не сопрели, не потерялись за эти годы?

– А чего им сделается шинелям энтим? Их ни моль не берет, ни время не бьет. Они вечные, – дед любовно одергивал шинель, накинутую на плечи Издателя. – А похож, идрить твой корень, похож, на Морозова-то. Вылитый Николай. Только очки другие. У того были в таких проволочках тонких и круглые, А энти… но все одно похож. И борода так же лопатой, – он еще что-то забормотал себе под нос.

– Только волосы у того были назад зачесаны. Когда он в крепости сиживал, назад были зачесаны, – в тон ему добавил второй дед, – Это потом он их на пробор иногда носил. Но это уже когда академиком стал. Так ведь?

– Так, так, а тогда только назад, – ветхий дед подтолкнул Издателя в спину. – Ну, топай, что ли, убивец царев. Топай в камеру свою.

Издатель потопал по коридору в дальний его конец, где находилась камера номер три. Возле нее стоял Оператор, приветливо распахнув дверь. Чуть поодаль у стены, на которой висели фотографии узников Секретного дома, выделялись фигуры Продюсера и Редактора.

– Милости просим? – сделал ручкой Оператор.

– Вот к нам и еще один постоялец, – как бы продолжив за ним, сладко улыбнулся тюремный надзиратель, приглашая жестом Морозова в камеру.

У стены напротив камеры рядом с окном стояли два унтер-офицера. Они следили за тем, чтобы арестант, доставленный за провинности из Новой тюрьмы, был определен по положению. Самим же, по традиции, вход в камеры был заказан, так же как офицерам было запрещено входить в цитадель. Морозов поправил шинель, накинутую на плечи, и вошел в камеру, к стенам которой стремился последние два года.

Бесшумно захлопнулась за спиной тяжелая дверь. Неслышно повернулся ключ в замке. Не жалели в крепости Шлиссельбург масла на смазывание дверных петель и замков.

Издатель сел на табурет у стола. Склонил голову на руки и задумался. В окне чернильным пятном расплывалось ночное небо с проблесками звезд. Как давно выношенная и взвешенная, мелькнула, а затем плавно выстроилась мысль, уже в литературной законченной форме. Он покатал ее на языке и как хороший дегустатор понял, что это действительно подобно старому выдержанному марочному вину. Еще раз покатал на языке и вдруг увидел ее всю целиком. «Сознательная жизнь наполняет всю вселенную. Она мерцает и горит в каждой светящейся звездочке. И в тот момент, когда мы смотрим на ночное небо, миллионы мыслящих существ встречаются с нами на каждой звезде своими взорами».

«Действительно неплохо», – подумал он.

Строчки теперь рождались в его сознании чеканными, строго стоящими на своих местах. А главное, в них пульсировала мысль. Скорее всего, даже не его мысль, а мысль всех прошедших на земле веков. Морозов откинулся назад, руки за голову, и почти коснулся затылком пола. Это он теперь тоже делал с легкостью. Выпрямился, опять задумался. Встал из-за стола, подошел к окну. За окном ярко светило солнце, хотя казалось, только что было черное ночное небо. Он перестал удивляться мгновенной смене дня и ночи, несущейся череде дней и часов, сливающихся в одно мгновение. Посмотрел на голубок, бродящих по подоконнику, почесал бороду, уверенно развернулся, сел к столу и придвинул чернильницу. Строки легли на бумагу ровно.

«Если бы мы», – опять почесал бороду и уверенно продолжил: – не только пассивно уносились однообразным течением времени в какую-то неведомую для нас даль, но могли бы передвигаться по нему в прошлое и будущее по произволу! Тогда, конечно, время показалось бы нам лишь одним из направлений, совершенно таким же, как направления вверх и вниз, взад и вперед, направо и налево»… Отложил перо, и окунулся в воспоминания недавнего прошлого.

Все началось с разногласий в их организации «Земля и воля», которые и привели к ее распадению на «Народную волю» и «Черный передел». Теперь он понимал, что это было предопределено, тогда же все казалось просто разногласиями соратников. Однако вслед за этим по Петербургу прокатилась волна многочисленных арестов, и товарищи послали его в Финляндию, в школу-пансион Быковой. В это же время Плеханов и Попов, уехавшие в Саратов, организовали съезд в Воронеже, чтоб решить, какого из двух представившихся путей следует держаться. Уверенные, что нас исключат из «Земли и воли», мы, те, которых называли «политиками» в противоположность остальным – «экономистам», решили за неделю до начала их съезда сделать свой тайный съезд.

Тайна, тайна… Она уже тогда шла за Морозовым по пятам. Действительно все было предопределено. Собравшись вместе, они, самые ярые, наметили дальнейшую программу своих действий в духе всемирной борьбы. Но, приехав после в Воронеж, с удивлением увидели, что большинство не только не думает кого-то исключать, но относится к ним вполне сочувственно. С первой же минуты «политики» оказались в нелепом положении. Они стали тайным обществом в тайном обществе. Образовавшаяся в «Земле и воле» щель образно говоря была только замазана штукатуркой, но не срослась. К осени 1879 года окончательно организовался «Черный передел», и Морозов с друзьями – «Народная воля». Теперь он понимал, что с этого мгновения часы стали отсчитывать время его новой жизни.

В ту же осень их новой группой были организованы три покушения на Александра II. Одно под руководством Фроленко в Одессе, другое под руководством Желябова на пути между Крымом и Москвой, и третье в Москве под руководством Александра Михайлова, куда был временно командирован и Морозов. Как известно, все три попытки закончились неудачей, и, чтобы завершить начатое дело, организовали динамитную мастерскую в Петербурге, готовя взрыв в Зимнем дворце.

Он опять отчетливо вспомнил, что мало принимал в этом участия, так как находился в то время в сильно удрученном состоянии. Он уже тогда пребывал в непонимании происходящего, отчасти благодаря двойственности натуры, одна половина которой влекла его в область миропонимания, а другая требовала пойти вместе с товарищами до конца.

Арест типографии прекратил к тому же и литературно-издательскую деятельность. То ли видя его грустное состояние, то ли повинуясь провидению, товарищи решили отправить Морозова временно за границу, чтобы ко дню, назначенному для взрыва в Зимнем дворце, он был уже по ту сторону.

За границей он метался в поисках себя. Сначала в Женеву, потом к Кропоткину в Кларан, потом к Марксу в Лондон, но судьба неумолимо вела его к Шлиссельбургу. Он был арестован в конце января на прусской границе, когда ехал в Россию.

В тайное общество полетело сообщение одного из его членов:

«Николай арестован на прусской границе, около Вержболова, и заключен пока в местную тюрьму. Что произошло, никто не знает, так как контрабандист, что его вел, со страху немедленно перебрался в Германию и сообщаемые им дальнейшие известия в высшей степени сбивчивы. Сначала была надежда, что Николай взят как дезертир, но потом прошел слух, будто в дело вмешались жандармы. Это уже пахнет политикой. Что касается ареста, ясно только одно: контрабандист тут совершенно ни при чем. Он всячески оправдывается в письме и выражает свое душевное огорчение по поводу случившегося, просит прислать немедля следуемые ему деньги. Арест, очевидно, произошел благодаря неосторожности самого Николая: просидев целый день на чердаке, он не вытерпел, наконец, и вышел прогуляться. Это непростительная, ребяческая оплошность, так не похожая на него, или перст судьбы…».

Нахлынувшие воспоминания вызвали улыбнуться. «Это непростительная, ребяческая оплошность, так не похожая на него или перст судьбы…». Конечно же, перст судьбы, ― теперь в этом не было сомнения. А тогда… он опять погрузился в глубины прошлых лет.

Арестованный по смешному поводу, как дезертир, коих было пруд пруди, он был отправлен в Варшавскую цитадель, где товарищ по заключению стуком сообщил новенькому о гибели императора Александра II. Новость эта произвела на Морозова эффект взорвавшейся бомбы. Теперь он был точно уверен, что если его опознают, то непременно казнят. Его никто не узнал, но колесо фортуны катилось дальше. Никому не известный дезертир тотчас же был привезен в Петербург, где в охранном отделении услышал ненароком рассказ одного из сыщиков в соседней комнате о казни Перовской и ее товарищей. А колесо катилось. Николай был переведен в дом предварительного заключения, где кто-то вдруг обнаружил его настоящее имя, вероятно, узнав по карточке. Тут же последовал вызов на допрос, где следователь в лоб назвал его по имени. Это был конец. Морозов вспомнил, что он тогда решил только одно – умереть молча. Однако события развивались странно. Прямо из кабинета его отправили в Петропавловскую крепость, в изолированную камеру в первом изгибе нижнего коридора, и более не допрашивали ни разу.

Он вспомнил все и опять криво улыбнулся. Как мало он знал тогда о танцах звездных зверей и музыке сфер. Как мало понимал их влияние на жизни людей на маленькой планете Земля. Теперь он мог понять, как тянулись уже к нему руки других людей через коридоры времени, через то измерение, где законы природы совсем другие, чем в этом мире. Суд прошел тихо. Его приговорили к вечной каторге и посоветовали собираться в дальнюю дорогу, куда-нибудь на Сахалин или в Верхоянск, где, как пояснил ему судья, он и должен сгинуть для спокойствия общества российского.

Однако через несколько дней после суда, часа в два ночи, в камеру Петропавловской крепости с грохотом отворилась дверь и ворвалась толпа жандармов. Старший из них приказал скорей натягивать, куртку и туфли, затем они, схватив Морозова под руки, потащили бегом по коридорам куда-то под землю. Потом вновь взбежали вверх и, отворив дверь, выставили через какой-то узкий проход на двор. Там с обеих сторон выскочили новые жандармы, как посланцы сатаны появившиеся к нему из тьмы, опять схватили арестанта под мышки и побежали бегом по узким застенкам, так что ноги его едва касались земли. Преграждающие проход ворота отворялись при их приближении как бы сами собою, и так же закрывались, точно их открывала и закрывала нечистая сила. Тащившие Морозова выскочили на узенький мостик, вода мелькнула справа и слева, а потом вбежали в новые ворота, в новый узкий коридор и, наконец, очутились в камере, где стояли стол, табурет и кровать.

Николай решил, что все это или сон, или ему грезится от голода. Потом, он хорошо это запомнил, при свете лампы появился зверского вида то ли человек то ли посланец потусторонних сил. Он объявил, что это ― место ― пожизненного заточения. За всякий шум и попытки сношений с внешним миром арестант будет строго наказан. И еще отныне ему будут говорить «ты», как рабу. Когда дверь за видением закрылась, Морозов тотчас лег на кровать и закутался в одеяло, потому как страшно озяб при пробеге в холодную мартовскую ночь почти без одежды в это новое помещение, которое называлось Алексеевский равелин Петропавловской крепости, бывшее жилище декабристов. Ему было уже все равно. Даже смерть он бы считал наградой.

Вот тогда и началось первое испытание. Испытание ожиданием. Началась трехлетняя пытка посредством плохой пищи, отсутствия воздуха, и ожидания неизвестности. Большинство заточенных по его процессу умерло. Умерло от горя и болезней. А из четырех выживших Арончик сошел с ума. Остались только Тригони, Фроленко и он.

К первому испытанию прибавилось еще одно ― испытание скукой и никчемностью жизни. В первое полугодие заточения в равелине арестантам не давали абсолютно никаких книг для чтения. А то, что дали потом, была библия. Библия на французском языке. Возблагодарив бога и убиенных родителей за их настойчивость в изучении французского языка, он тогда проклинал только гувернера, что учил его кое-как. Однако это не помешало Морозову с жадностью наброситься на чтение старой книги и через несколько месяцев проштудировать ее от корки до корки. Странный батюшка, больше похожий на монаха древних времен, принес еще книг на ту же тему. Книги были разные, на разных языках, но вскорости Морозов прошел весь богословский факультет. Тогда это была область, ему еще неведомая, и он сразу погрузился в богатый материал, который дала ему древняя церковная литература. Он смотрел на нее глазами рационального человека, уже достаточно знакомого с астрономией, геофизикой, психологией и другими естественными науками. Знания открывались ему так, как не открывались никому. Поэтому тогда он не сопротивлялся и дальнейшим посещениям странного священника, напоминавшего средневекового брата, пока не перечитал все богословие. Сейчас он не без гордости вспоминал, что понимал прекрасно: режим Алексеевского равелина имеет целью извести медленной смертью узников, заключенных в нем, и осознание этого заставляло настойчиво сопротивляться болезни, одолевающей его от постоянного голодания. Мучимый цингою, преодолевая страшные колющие боли в ногах, Морозов старался тогда как можно более ходить. Да! Он ходил по камере все долгие три года там, в Петропавловке, и повторял про себя: «Меня хотят убить… а я все-таки буду жить!..»

И он выжил, Несмотря на то, что все эти годы харкал кровью и, казалось, неминуемо должен был погибнуть.

Издатель качнул тяжелой, насыщенной воспоминаниями головой и пустым взглядом уставился на руку, просунутую в открытое оконце в двери. Рука подавала книгу. Книгу на древнееврейском. И вновь нахлынули воспоминания…

В большом крепостном дворе, где стояла новая тюрьма, на одной из прогулок к нему подошел тюремный унтер-офицер.

– Если я не ошибаюсь, Морозов Николай Александрович, осужденный по делу общества «Народная Воля»?

– Осужденный по процессу 20-ти, приговорен к бессрочной каторге, которую отбываю в Шлиссельбурге, – растерявшись от обращения по имени отчеству и вообще от обращения к нему, ответил Морозов.

– В тайном обществе имели кличку «Воробей»? – полуутвердительно спросил унтер.

– Да, – еще больше растерялся узник, но не от осведомленности офицера, а от его обращения на «вы».

Со стороны они выглядели весьма комично. Еще бы. Представьте только картину: элегантный, затянутый в мундир унтер-офицер, по выправке и повадкам которого было видно, что он из бывших разжалованных дворян, что, в общем, не в диковинку и в политических тюрьмах, где в качестве тюремных надзирателей предпочитали брать бывших дуэлянтов, бретеров и прожигателей жизни, лишившихся чинов и званий за свои похождения. (Врагов отечества и смутьянов лучше было доверять таким). А рядом с ним колоритный узник.

В тюрьме, где все серо и однообразно, где видишь одни и те же лица и слышишь, в конце концов, все те же речи, добрый и веселый собеседник, пусть и с другой стороны баррикад – сущий клад. Морозов в нескладном арестантском халате, обвешенный, во избежание простуды, какими-то тряпочками и увенчанный серой шапкой с несуразным доморощенным козырьком, всегда вносил оживление и смех там, где появлялся с первых дней его перевода в крепость из Алексеевского равелина.

В заточении, когда пропала возможность всякой практической деятельности, Николай, отрешаясь от тяжелой действительности, сразу погрузился в работу, давая свободу мыслительному процессу. В тиши равелина в нем проснулся мыслитель, и тогда же у него в уме зародились основные идеи по вопросу о строении вещества, о строении мира о мироздании. Но в равелине не давали письменных принадлежностей, и вся работа мысли оставалась в голове. А главное, в равелине не было общения даже со стражей. Поэтому он тогда потянулся к унтеру, как росток, вынесенный из темного подвала, тянется к свету. Книги, вот что было ему надо, как свет ростку. Книги. И он сделал шаг к общению. Шагнув к собеседнику, будто в прорубь в лютый мороз.

– Николай Александрович, нам, – говоривший сделал ударение на слове «нам», – известна ваша потребность в книгах!.

– В книгах!!! – почти выкрикнул в ответ арестант.

– В книгах, – понизив голос, уточнил унтер, – Разрешите представиться, унтер-офицер Самарин Дмитрий Федорович. Направлен в команду крепости для дальнейшего прохождения службы из цитадели Верный.

– Из…

– Из столбовых дворян, – не дал он договорить Морозову, – Из тех самых Самариных-Квашниных. Разжалован по делу тайных обществ, – он сделал паузу, но не продолжил, а сменил тему, – Вы хотели изучить древние языки? Я сегодня передам вам книги по древнееврейскому и смежным с ним языкам. А также ряд книг по богословию, астрономии, астрологии и алхимии.

– А алхимия-то тут причем? Увольте, увольте уважаемый, я еще в своем уме, – возразил он.

– А вы полистайте, полистайте, ― спокойно отозвался новый знакомый, – Очень забавное чтиво, и познавательное к тому ж. Я вам еще Платона принесу. Помогает.

– Он не уточнил, в чем именно помогает Платон. На этом и закончилась их первая встреча.

С этой минуты Морозову в Шлиссельбурге начали давать книги, а через три года карандаш и бумагу. Вскоре Самарин познакомил его со своим другом и напарником – унтер-офицером Вышемирским Николаем Николаевичем, знакомцем его еще по Верному, откуда и был переведен вместе с ним отбывать срок в тюремной команде.

Оба офицера исправно снабжали два года одинокого сидельца книгами самых разных направлений, от физики до стихов и божественных откровений пророков, пока он не стал замечать и анализировать, что подбор книг, все-ж-таки имеет какую-то цель.

Но более книг ценил он в стенах крепости живое общение. Однако и оно носило целевой характер, о чем Морозов стал подозревать сразу после первого обсуждения. Через месяц после получения первых книг Самарин мимоходом спросил:

– И как вам, Николай Александрович, Платон? Прочитали его «Государство»? – и вместо дискуссии о политических изысках древнего грека неожиданно спросил: – Как вам его трактовка некоего странного феномена, когда мир поворачивается вспять и движется назад во времени?

– Назад во времени? У Платона? – опешил Морозов.

– Конечно! Вспомните, Николай Александрович! Там есть толкование мифа о Зевсе. В этом мифе бога Зевса рассердил несправедливый царь, который отобрал трон у своего предшественника. Вспомнили? Напоминаю. Зевс тогда перестал управлять миром, из-за чего время пошло вспять, и свергнутый царь был восстановлен на троне.

– Вспомнил! Платон там высказывает парадоксальную идею о том, что то боги управляют миром, то мир движется сам. Каждый цикл продолжается несколько веков. Когда боги управляют миром – мир движется вперед, когда они отдыхают – мир движется назад. Вспомнил! Забавно!

– А помните последствия? – собеседник и не думал смеяться, – Напомню, – Он процитировал: «Сначала всякое живое существо замрет на той стадии жизни, которой оно достигло. Все смертные существа прекратят стариться и начнут расти назад, то есть молодеть, и постепенно превратятся в младенцев. Седые волосы старцев начнут чернеть, бороды мужей поредеют, и их щеки станут гладкими, восстановив каждому давно прошедший расцвет молодости. Тела молодых потеряют признаки пола, уменьшаясь с каждым днем и ночью, пока не вернуться во младенчество, став младенцами телом и разумом. Затем они увянут полностью, пока совсем не исчезнут».

– Не помню, – честно признался узник.

– Перечитайте еще раз. Потом поговорим.

Во второй раз офицеры обсудили с ним этот миф и подход к нему Платона подробно и вдумчиво. Остановились подробно на том, что жители Земли не заметили, что время течет вспять, хотя Зевс это понимал. Вышемирский между делом заметил, что на самом Олимпе в обители богов все оставалось по-прежнему, иначе боги двигались бы назад вместе со всем миром. И неожиданно сделал вывод, что, следуя логике Платона, время может двигаться назад и вперед и за его направлением можно наблюдать со стороны, а значит можно перемещать и точку обозрения или перемещаться из одной точки обозрения в другую. Высказав эту мысль, он как старый учитель, глубокомысленно изрек:

– Подумайте над этим, Николай Александрович. Подумайте. Это будет позабавней всяких химий, физик. Это почти что алхимия! – и улыбнулся.

– Подумайте – в унисон добавил его друг, – А книг мы вам еще пришлем.

Глава 8

Время текло незаметно. Он впервые отметил это через полгода общения с Самариным и Вышемирским. Сформировавшиеся еще в Алексеевском равелине мысли просились на волю из темного заточения в узком пространстве мозга. Наконец он получил так долго ожидаемое право на карандаш и бумагу. Мысли вырвались, как бурный поток, затопив словесным водопадом все принесенные листы бумаги. Наверху первого листа он аккуратно вывел: «Откровение в грозе и буре». Немного подумал и добавил: «История возникновения Апокалипсиса». Глубоко вздохнул, и принялся писать. Когда он показал первую главу на очередной встрече, Самарин, склонив голову прочел написанное, так быстро, что Морозов опешил.

– Научим Николай, – Самарин уже давно обращался к нему по имени. – Научим, будешь читать как летать…

– А летать как читать, – смеясь, добавил Вышемирский.

– Поясните, вот вы написали, – и Самарин легко процитировал, будто долго учил наизусть: – «Неодушевленных предметов не было совсем: каждое дерево, столб или камень обладали своей собственной жизнью и могли передавать друг другу мысли…. Каждое произнесенное слово или звук не были простыми сотрясениями воздуха, а особенными, быстро исчезающими невидимыми воздушными существами, которые зарождались в груди произносившего их человека». Вы что имели в виду? Одушевленность всего в этом мире или возможность проникновения в сущность всего в этом мире? – он пытливо смотрел прямо в глаза Морозову.

– Видите ли, – немного замялся арестант, – Я полагал, что… есть некая мистика… некая неразгаданная тайна взаимодействия всего в мире, окружающем нас…

– Так, так, – подбодрил его собеседник.

– Вид звездного неба ночью вызывает во мне восторженное состояние. Мне кажется, я слышу… как звезды… разговаривают со мной.

– Он! – офицеры переглянулись, – Вы достаточно хорошо понимаете древнееврейский? А знаете о существовании арамейского?

– Да. Это такой мертвый язык, на котором были написаны все древние книги, в том числе Ветхий Завет.

– Вы могли бы понять его?

– У того, кто знает столько языков сколько знаю я, и обладает основами криптографии, всегда есть шанс, – уклончиво ответил узник.

– Но, шанс есть!? А если мы дадим вам небольшой словарик польско-арамейского?

– Почему польского? Понял! Кто меньше знает – лучше спит! – пошутил Морозов. В молодости он не любил шуток и возмущался, когда люди постарше дозволяли себе их. Но здесь, в тюрьме, сам стал шутить, при случае мистифицировал и выдумывал разные смешные истории и положения. Это бы очень помогло. Я в совершенстве знаю и польский и старо-польский.

– Вы в какой камере Николай Александрович? – серьезно уточнил Вышемирский, заранее зная ответ.

– В третьей!

– В той, где когда-то сидел Шварце? Все узники знают историю своих камер.

– Да. После того как я был наказан и переведен из Новой тюрьмы на месяц в Секретный Дом, в цитадель, я нахожусь в третьем номере, где сидели Шварце и до него Шлиссельбургский старец Лукашинский.

– Голубки к вам летают? – неожиданно спросил Самарин.

– Летают. Я их крошками балую.

– Много?

– Штук шесть. Три белых, три сизых. Право дело, господа, не считал.

– Хорошо. Слушайте Николай Александрович…

Он действительно нашел свиток там, где указали его друзья ― в углу камеры почти под стеной, в нише, прикрытой искусно замаскированным камнем, что входил в специально вырезанные углубления как крышка шкатулки с секретом в свои пазы. При свете свечи долго крутил его, пытаясь разобрать древние буквы сразу узнанного им арамейского текста. Помог словарик, написанный, как он понял по лексике, лет за пятьдесят до него. Часами разбирал тяжелые, как свинцовые капли, слова, складывавшиеся в удивительный сказочный текст. Перечитывал, искал другое толкование, иногда рождавшееся чисто интуитивно, иногда не принимаемое самим текстом, и словно выталкиваемое из строки. Дни шли за днями, а он сумел прочитать, еще даже не понимая смысла, только верхнюю небольшую часть свитка, в работе не замечая смены дня и ночи. Он потерял счет часам, определяя бег времени только по приходящему солдату, что приносил ему пищу, и по предложению выйти на прогулку, от которого отказывался, ссылаясь на недомогание и головную боль. Наконец солдат сообщил, что господа офицеры приказали, ежели узник откажется еще раз, тащить его силком на воздух. Тогда Морозов вспомнил про своих друзей унтер-офицеров. Оба они до сих пор оставались загадкой для него. Но он и не пытался ее разгадать, как не пытается утопающий решить проблему соломинки, за которую ухватился и пока еще барахтается на поверхности бушующих волн.

Морозов вышел на прогулку. Он представлял собой жалкую картину. Узник с иссохшим телом, но с трепетавшей в его уме живой мыслью, с удивительной и трогательной настойчивостью, день за днем, обдумывающий и набрасывающий на бумагу гипотезы и соображения, делающий бесконечные вычисления, составляя таблицы и схемы.

Позади была, как он считал, почти вся жизнь, а впереди одна безнадежность. И ничем не отмеченная могила на маленькой косе у крепостной стены, где легли его товарищи, когда-то, как и он, полные энергии и силы, но сломленные чахоткой и цингой…

Морозов едва волочил ноги. Однако в его памяти еще мелькали вспышки метеоров и свет далеких звезд. Солдат вывел его на берег Ладоги.

– И что? Николай, есть что, в списке достойного? – вопрос вырвал его из зыбкого мира сырых миазмов.

– Ну что вы, Дмитрий Федорович. Там… вы представить себе не можете… там бездна…

– Бездна чего?

– Бездна знаний, – он поник головой, – но у меня не хватить жизни ее понять…

– Чего не хватит?!! – в вопросе сквозила неподдельная издевка, – Вы Николай, свиток прочитали?!!

– Нет еще!

– Так читайте!!! Вы что там спите!!! У нас СЕЙЧАС, сей секунд, действительно времени нет!!! – глаза Самарина словно метали молнии, – Срок вам неделя, чтобы милейший, первую ступень преодолели сами! Сами!!! Это условие!

Через два года на дворе Шлиссельбургской крепости центром любого кружка, любой беседы был Морозов, если конечно не сидел за провинность какую в Секретном Доме, что случалось с ним в неизменным постоянством, входящем уже в традиции крепости.

Близкие товарищи, часто попадавшие с ним в карцер цитадели, дали ему прозвище «Третья сестра». Остальные заключенные знали его под тихим именем «Зодиак», данным ему за его вечный поиск «зодиакального света», который был никому из них не ведом, но грел всегда и неизменно. Обслуживающий же персонал, то есть офицеры и солдаты инвалидной тюремной команды, называли его уважительно «Маркиз», уже давно забыв, с чего это повелось.

Здоровье Морозова заметно улучшилось. Он уже не харкал кровью, и доктор заметил мимоходом, что заключенный и враг государства российского Морозов обманул смерть, и похоже навсегда. Арестант, улыбаясь, сверкал всеми зубами, несмотря на всегда таящуюся в засаде цингу. В карцере он свободно качал пресс, подсунув ноги под тюремную кровать, и сидя на табурете, легко доставал затылком до пола до ста раз. Но и это было не главное. В последнее время в карцер вместе с ним норовили попасть Вера Фигнер, и Людмила, иногда приходили поляки Людвиг и Юзеф из польского дворянского сопротивления, а также друзья из «Народной Воли».

Каждый раз, встречаясь с друзьями-офицерами, он рассказывал им о том, как продвинулись они в овладении тайнами свитка.

Оба офицера тоже стали словно моложе, и выглядели здоровее.

– И как вам в это раз? – заинтересованно спросил Самарин, – Нашли пути во Вселенную, Николай?

– Вы знаете, Дмитрий Федорович, хотя расшифровка и продвигается с трудом, так сказать, метод дикой кошки…

– Чего, чего?

– Метод дикой кошки. Когда пробуешь, не зная ожидаемого результата. Но как видите пока живы, – Морозов улыбнулся.

– Ну и как?

– По-моему, в макрокосм мы вышли. Притом вышли все, – он задумался и, будто вспоминая, начал рассказывать, – Все делалось, как было написано в свитке. Мы произнесли все слова и сделали все действия. Что это было? Сон или действительность? Где я находился? На свободе или в заключении? Этого я не мог определить. Но только происходящее казалось мне так живо, так ярко, что в его реальности трудно было усомниться. Однако оно выглядело так странно, так необычно… Совсем не походило на проявления настоящей земной жизни. Вот почему во время нашего удивительного путешествия мне часто приходило в голову: не сплю ли я? Ведь сны в долголетнем одиночном заключении заменяют собою действительность и потому бывают так поразительно ярки, – он опять задумался, и философски изрек: – А чем могу я отличить то, что вижу теперь, от того, что было перед этим? Может быть, все это наше бесконечное заключение только один мой тяжелый сон?

– Тогда уж кошмарный сон, – отозвался Вышемирский.

– Я так привык к мысли, что все яркое в моей жизни – сны или грезы. Каждый раз, когда со мной случалось что-то выходящее за рамки казенного распределения наших дней, похожих друг на друга, как чистые листы тетради, сомнения в реальности происходящего сейчас же зарождались у меня в голове, – улыбнулся Морозов.

– Так ли, Николай Александрович? Нам-то, зачем сказки травить? Вы дальше рассказывайте.

Он поведал им о путешествиях к неизвестным планетам и полетах в межпланетном пространстве и среди роя метеоров и мигающих звезд.

– Что ж, брат, – Самарин первый раз назвал его так, – эта ступень пройдена. Пора подняться на вторую. Пора искать пути на дороге времени.

– Вы хотите сказать, что можно путешествовать во времени?!

– Попробуй! Вспомни наш разговор о Платоне лет пять назад, – беззвучно засмеялся Самарин, – Вспомнил. Первый шаг сделан, ты сходил назад на пять лет. Но без шуток, продолжай расшифровывать свиток.

– А что, голубки не беспокоят!? – хитро прищурился второй офицер.

– Да нет, души наши в них в безопасности, пока мы не в телах. Что вам надо в потоках времени? Будущее?

– Нет, Николай Александрович. Вы искренне удивитесь, но нам желаемо прошлое! – глаза Самарина как всегда искрились смехом.

– Что ж вас так интересует в том, что миновало?

– Многое. Многое, господин Морозов. Эры Жизни. Эры прошедших эпох. Границы неведомого, тайны древних обрядов. Атомы души и ее песни. Прошлые пророки и прошлые герои. В конце концов, тайна философского камня и тайна Великого делания в алхимии. Но все это литература, Николай Александрович. Нас интересует песня Орфея. Нас интересует не Алый гримуар Орфея или как он спускался в ад и каким путем. Это мы и сами найдем. Нас, всех братьев, интересует, на чем играл и что пел Великий Мастер? При помощи каких таинств вывел Эвридику из царства Аида?! А приземлено и без поэзии нас интересует музыка сфер, которая позволяет не только перемещаться нашим душам пока в пространстве, а в скором времени и во времени, – Самарин опять улыбнулся случайно сложившемуся каламбуру, – но и регулировать вселенную. Так что удачи вам господа…

– И дамы, – закончил за него Вышемирский.

Еще через год Людмила и Людвиг были отправлены на поселение в Сибирь, он в Якутию, а она на Сахалин. За знания свитка боролись достойные друг друга силы. В Шлиссельбурге остались Морозов, Вера и малая толика друзей и соратников. Но Посвящение было получено, и текст во второй части манускрипта расшифрован. Еще до отъезда товарищей они слетали с ними к царю Соломону и друидам, побывали у египетских жрецов и волхвов Беловодья. Путь был определен. Нужна была встреча с Христом.

Оставшись один, Морозов мог теперь уповать только на поддержку друзей унтеров. На очередной встрече он поделился сомнениями.

– Дмитрий Федорович, вы поймите, я кожей чувствую, что ключ в нем, но я не могу, образно говоря, ухватить его за хвост!

– А что говорят пророки? – заинтересованно спросил Вышемирский, – В обществе «Рассеянный Мрак» считали, что ключ все-таки в пророках.

– Пророки указывают на Иисуса, но его нет нигде!

– Нет во времени!?

– Я не знаю! – Морозов всплеснул руками.

– А может, в пространстве! – хлопнул себя по колену Самарин, – А может, во времени и пространстве сразу. Какого пророка ты не успел опросить?

– Валаама! Валаама сына Веорова, того, кто предсказал явление Христа.

– Тогда ключ – он!

– Но его тоже нигде нет!! – опять в отчаянии тряхнул волосами Морозов.

– Нет где?

– Нет на горе Нево в Палестине, там, где он пророчествовал.

– Обернись. Имеющий глаза, да увидит! – великоречиво изрек Вышемирский, – Что там за воротами?

– Ладога, – хором ответили офицер и узник.

– Не Ладога, а озеро Нево. А что на север отсюда?

– Архипелаг Валаам!!! – понятливо, так же вместе, выкрикнули они, привлекая внимание солдата тюремной команды.

– Так ты, Николай Александрович, говоришь, в крепости только ты да Вера остались из твоей команды?

– Да, – пытаясь найти подвох в вопросе, ответил Морозов.

– Это немало. Ты. Да Вера! – засмеялся Самарин опять случайно получившемуся каламбуру.

И неожиданно за ним следом рассмеялись Морозов и Вышемирский.

Глава 9

Смех прервал его воспоминания. Громкий такой смех, нескольких человек.

– Ты слышал Издатель? Слышал, о чем эти стражи социалистической собственности толкуют? – смеясь, спрашивал его Продюсер, – Уморили деды. Ей богу, уморили. Они тут, пока ты из себя узника царизма изображал, рассказывали нам, как тюремные сторожа решили, будто все в карцере поумирали в одночасье от печного угара.

– Точно, точно, – поддержал его Редактор, – и образно так, словно в кино показали. Мол, пришли сторожа из инвалидной команды вьюшки в печах закрывать, а в камерах все заключенные по нарам лежат и богу душу отдали. Не шевелится никто и признаков жизни через глазок не видать. Сторожа засуетились…, – да что я-то рассказываю, пусть они повторят.

– А че вы ржете, как мерины? – обидчиво буркнул дед, – Тогда в карцере-то и было всего трое. Морозов, Фроленко и Вера. А солдатики, когда глянули, мол, как они там, ― увидели, что все трое лежат болезные. Белые как снег и не шавеляться. Солдатики и решили, что они того… угорели от печного жара. Бывает. И за унтерами бегом. Пока то да се, пока унтеров нашли, пока те прибегли, узники ожили все и сидят себе как ни в чем не бывало. Морозов книги пишет. Фроленко Миша читает себе, а Вера вышивает крестом. У солдат глаза на лоб, а унтера от хохота аж пополам согнулись, глядя на их рожи вытянувшиеся.

– А в чем дело-то? – полюбопытствовал Продюсер, – С чего им такой облом?

– Так слух был, что Морозов ваш с товарисчами своими, отсель в другие миры летали, али по другим странам и годам путешествовали, – хитро заметил ветхий дед, – Мол, было у него знание тако. Вот, мол, он с царем Соломоном улетели беседы беседовать, тела тут побросали…

– Куда? Куда улетели? – опешил Продюсер.

– Книжки читать надоть, – поучительно заметил дед, – Книжки того же Морозова Николая Александровича.

– И что? – обалдело уставился на него Продюсер.

– А то! Он в своей книжке, как бишь ее, ах да, «На границе неведомого», так все и описал. И полет… и Соломона. Неучи. Молодые еще, а неучи.

– Вы деды, нас тут не поучайте лихо, – заступился за своих Редактор, – Есть у Морозова такие книжки. Там так и написано: «научные полуфантазии».

– Во-во… Правильно ты их назвал. Неучи! – поддержал напарника ветхий дед, – Во-первых, книги те под таким названием опубликовали опосля смерти Николая, а он их называл при жизни «Письма из Шлиссельбургской крепости». То бишь письма… и к кому… загадка, – он глубокомысленно вздохнул, – Во-вторых, в названии, и то загадка. Оне и «научные» и фантазии только наполовину. Опять же умный не скажет – дурак не поймет…, – ветхий дед что-то еще гудел низким голосом, но Издатель опять провалился… в туман, словно надвинувшийся с Ладоги. С озера Нево, вспомнил вдруг он.

Он стоял на поляне посреди векового соснового бора. Рядом Вера в каком-то древнем наряде. Вокруг них высился круг из старых огромных валунов. На валунах высечены рунические письмена и удивительные кресты, напоминающие те, что он видел в книгах про кельтских жрецов. Да и все сооружение напоминало шотландский Стоунхендж, про который он тоже прочитал в книгах, любезно принесенных ему в крепость.

Из-за камней к ним шли волхвы в белых нарядах с распущенными седыми волосами. Морозов не сомневался, что это волхвы-веды. Он поклонился им в пояс.

– Здрав буде, мил человек, – обратился к нему старший, – Я Валаам сын Беров, старейший волхв в святилище Велеса, Святобора на острове Дивный. А вас с девицей как звать-величать?

– Я Никола, – ответил Морозов, – А девицу звать Вера. Мы, ведун, к тебе с вопросом, коли позволишь.

– Отчего не позволить. За спрос наказа нет. А я не ведун, а всего лишь страж Беловодья. Говори, коли начал.

– Ищу я человека именем Христос…

– Ищи и обрящешь.

– Там ли? – с сомнением глянул на него Николай.

– Скажи, молодец, как озеро наше прозывается?

– Нево.

– А почему? – волхв помолчал и сам пояснил: – Оттого, что «не-вем», неведомо, то есть. От этого и Навь. Означает «неведомое», «сокрытое», «заповедное». Место это Сокрытое для не посвященных. Понял ли?

– Понял, но…

– Из озера сего вытекает река с названием таким же – Нево. Местные ее еще Навой кличут. Пошукай там. Я тебе сейчас человека дам, он твоего Христа уму разуму обучал, в ближних при нем состоял, – ведун обернулся, тихо позвал: – Одрюс! – на его зов выступил человек в таком же одеянии, что и волхв, – Вот этот человек. Он тебе указку даст, но с тобой не пойдет. Обитель здесь на большом острове ставит. Новых стражей ростит. Ну, дай тебе силы и удачи, мил человек, – он посмотрел в сторону его спутницы и многозначительно добавил, – Вера, говоришь? Смотри… Веру не теряй!

Одрюс был могучим и нестарым волхвом, скорее воином, чем монахом. Монахом-воином, как про себя определил Морозов. Он подошел к ним, уверенный в себе, с длинными нестрижеными волосами.

– Вы хотите узнать о Христе? Зачем?

– Мне нужен ключ, – спокойно пояснил Николай.

– Ключ к чему?

– К пониманию музыки сфер.

– Ты знаешь имя Христа? – будто не услышав ответа, спросил Одрюс.

– Да, его звали Иисус, Иисус Назарей, – Морозов сделал паузу, ожидая реакции. Волхв молчал. – Я неправ?

– Прав, незнакомец, прав. Его звали Иисус, и он был назарей. Он был из братства назареев, тех, кто не стрижет волос и не бреет бороды. Он был из братства Самсона. И это было его полное имя. Но среди братьев мы звали его Никола, то есть победитель. Он был твоим тезкой. Так ты ищешь его? Ищи в обители братьев Самсона.

– Таких как ты?

– Таких как я! Но я был Первозванным…. Ищи его в братстве Самсона, у защитников морских караванов. Дорогу к ключу укажет ключ, – загадочно добавил он, и повернулся, чтобы уйти.

– Погоди Первозванный, – задержала его Вера, – Где ваше братство?

– Желание женщины закон. Наш основатель Самсон назарей, погиб из-за того, что нарушил заповедь братства – не общаться с женщинами, – в его глазах плясали смешинки, – Но, чего хочет женщина – того хочет Бог! Ты спрашивала дева, где наше братство? Оно здесь, вокруг Заповедного озера, как говорит легенда в крае Туле, о котором поется скальдами, что он омывается морем пресным и морем соленым. Морем Варяжским и морем Нево. Главный стан нашего братства там, где отца стол – на Волхове, там, где град, рекомый Старая Ладога. Обители братства раскинулись отсель на север лютый и туда, где солнце западает. На северном побережье моря Варяжского они, да на южных и восточных его брегах. В устье речки с таким же именем, что и озеро сие, в устах реки Навы, там, где она с морем Варяжским целуется, раскинулся торговый град Не-вин, Заповедный значит. Местный народ его по-своему кличет ― Ниен. Там и торг большой, и верфи, и обитель великая Александру Невинскому поставленная. Крупными городами оброс град сей. Малая толика их, где стоят братья наши: Псков, Юрьев, Колывань, Сертовала, Ямбург, Копорье, Выборг, Луго, Изборск, Разеборг. Много, много наших обителей вкруг оного места. Ищите там ключ, – он слегка поклонился и пошел в сторону сосен.

Морозову не давала покоя мысль, которую он никак не мог ухватить за хвост, но, услышав последние слова Одрюса, поймал. Ключ! Он сразу вспомнил, что Орешек, или Шлиссельбург, в котором они все продолжали отбывать свой срок, имел название «Ключ-город», закрывая исток Невы. С другой стороны в Маркизовой луже, именуемой гордо Финским заливом, стоял город Кронштадт, Коронный город, именуемый тоже «Ключ-город». «Вот он ключ!», – хотелось крикнуть Морозову. Меж двух ключей спрятан ключ к разгадке тайны, спрятано место, где он должен найти Христа. Герб! Он вспомнил герб Санкт-Петербурга. Два перекрещенных якоря с жезлом Меркурия посередине. Мысленно сравнил его с гербом Ватикана. Понял шифр. Два перекрещенных ключа, образующих букву Х – Христос и скипетр власти Магистра алхимии. Повернулся к Вере:

– Пошли Вера. Я знаю, где искать! – поклонился волхвам, – Спасибо старцы. Спасибо Одрюс!

– Имеющий уши да услышит… – раздалось в ответ.

Он уже понял свою ошибку, когда бродил по безлюдным скалам у Мертвого моря, под палящим солнцем Палестины. Понял, что-то здесь не так. Или ищет не там, или не в то время. Именно это ему и подтвердили волхвы. И не там… и не тогда. Теперь он искал Христа тем самым методом «дикой кошки», но уже точно зная, в каком регионе. Вокруг заповедного озера Нево, в краю Туле.

Прыжок на две тысячи лет назад в первый век от рождества Христова привел его в гости к воинственным племенам, поклоняющимся огню и солнцу. Тогда впервые зародилась в нем мысль, что кто-то нарочно изменил историю и время ее течения, дабы, не посвященный не смог найти в ней ключей. Он вернулся на остров Дивный, еще раз на поклон к волхвам. Навстречу ему вышел суровый Одрюс. Первозванный, как он назвал себя.

– Все мечешься Никола? Все ищешь? Вчерашний день потерял? – насмешливо поинтересовался он, но суровые складки на его лбу не разгладились.

– Истину глаголешь, Одрюс. Вчерашний день я и потерял. Ответь, какой год на дворе? – в вопросе его был скрыт подвох.

– Ишь, какой умелец! – открыто засмеялся монах, – Так тебе и скажи! А сам как считаешь?

– Ты говорил, что был правой рукой у Христа, Первозванным, то есть первым из тех, кто вкруг него образовал общину. Значит, вы с ним почитай ровесники, – он не спрашивал, рассуждал вслух. – Коли ты тут такой бодрый молодец, даже седина в бороду не ударила, значит тебе еще годков к полста, не более. Похоже, на дворе год пятидесятый от рождества Христова. Так?

– Предположим, – усмехнулся Одрюс.

– А коли так, почему, когда я в первый год попадаю, там все совершенно иначе?!

– А ты как считаешь? Время штука хитрая. Тут ведь точка отсчета правильная нужна, – глаза Первозванного искрились смехом.

– Считаю как? Просто. Я лечу, для простоты скажем, из 1900-го года. Откидываю назад тысяча девятьсот лет… и попадаю к костру шамана в непроходимой чаще.

– С чего так?

– Просто, – упрямо повторил Морозов, – От 1900-го года от рождества Христова отнять 1900…

– А кто тебе сказал, что 1900 год отсчитан от рождества Христова?

– Кто? – опешил Николай, – Так он так и называется «от рождества Христова»…

– Ну! – протянул Одрюс, – Мало ли что как называется… Рождество Христово надо считать… от рождества Христова, – и он засмеялся в голос.

– Сбил ты меня с толку совсем, – обиделся Морозов.

– Ты губы-то не надувай. Ты ведь звездочет, коли я не ошибаюсь?

– Ну, астроном.

– Так думай, думай звездочет. Когда и где могла звезда Вифлеемская зажечься? Понял меня? Коли уж совсем не сдюжишь, приходи. Но… лучше сам. Прощай, Никола!

Морозов засел за книги и расчеты, почти не выходя из камеры. Он чертил небесные сферы и звездные скопления, строил карты созвездий и пересчитывал гороскопы древних, перечитывал и перерисовывал звездные карты Птолемея, Джордано Бруно и Ньютона. Время отмеряло свои неспешные шаги.

Наконец он понял. Понял, что промахнулся почти на тысячу лет от того дня, как полыхнула в небе Вифлеемская звезда, отмечая рождение Иисуса Назарея. Теперь он понял, куда надо двигаться, хотя бы в пределах плюс-минус сто ― двести лет. Морозов злился, что нет приборов и толковых карт. Но все равно время поиска сузилось.

И опять он промахнулся. Когда очутился на берегу реки на крутом обрыве, внизу можно было разглядеть ладьи и лодки, снующие по воде от пирса к слиянию двух рек. Там же, где две реки сливались в одну, вернее, где малая река впадала в большую, на остром мысу, омываемом этими двумя потоками, стояла крепость. Даже не крепость, а так, укрепленный посад. Меж рек был прорыт сплошной ров. Земляной вал, насыпанный при рытье рва, был дополнительно укреплен деревянными стенами и восемью башнями с бойницами, расстояния между которыми составляли около полусотни метров. В одной из них имелись ворота, а через ров был устроен подъемный мост. Посреди посада стояла каменная башня, сложенная из бутового камня, набранного на косе, кое-как скрепленного глиной, замешанной на соломе. Вкруг башни стояла дружина, судя по доспехам и шлемам, ― из норманнов.

Морозов, как в детстве, сел на обрыве, свесив ноги, и попытался разобраться, куда попал. С востока ко рву приближалась рать в светлых доспехах. Встающее солнце играло на шлемах, кончиках копий и мечах, разбрасывая солнечных зайчиков и какие-то огненные сполохи. «Весьма красиво, – подумал Морозов, – Был бы живописцем, намалевал бы картину «Рать в походе». Он приложил ладонь ко лбу, пытаясь разглядеть стяги, развивающиеся над войском. Ага, на одном крыле на стяге явственно виден Святой Георгий. Значит, войско регулярное и относится к Владимирской Руси. К Орденской Руси. Для Морозова же витязь, поражающий дракона, определил время после объединения Руси вкруг Владимиро-Суздальского княжества, то есть после Андрея Боголюбского. «Промахнулся лет на двести», – почесал он затылок, но продолжал смотреть. Вот ветер дунул посильнее, на другом крыле рати развернулось второе полотнище с характерным гербом «Погоня», всадником на коне с занесенной над головой саблей. Вот и Ордынский герб поганцев, всадников степей. Выходит, точно лет на двести промахнулся. Уже Орден с Ордой объединились, уже вместе порядок наводят. Рядом с ним, горяча коня, остановился конный дружинник в легкой кольчуге, в шеломе и с притороченным каплевидным щитом, на котором вздыбился лев.

– Здрав буде, волхв, – кивнул с седла дружинник.

Морозов понял, что обращаются к нему. Чуть скосил глаза в блеснувшее зерцало нагрудной брони, увидел себя в белом одеянии волхва с красной перевязью на лбу.

– Здрав буде, вой, – ответил на приветствие, – Пошто пришли?

– Так надо супостатов на место обратать, – удивился дружинник, – А то ведь коли спустишь, оне по всей земле нашей будут налеты делать. Такое племя разбойное – варяги. Не, спуску давать никак не можно.

– Прав ты, отрок. Спуску давать никак не можно. Кто в воеводах у вас?

– Так сам Великий князь Андрей Александрович, – он помолчал, и с мальчишеским задором добавил: – Самого Александра Невского сын! Того, кто земли эти в порядок приводил.

– Ну, дай ему… боги, – туманно заметил Морозов, опасаясь назвать покровителя князя, – победы и удачи.

– Благослови меч, волхв, – юноша вытащил из ножен сверкающий меч, протянул ему.

Морозов забормотал старые молитвы, пришедшие на ум, и чуть подвернул меч под луч солнца. Тот охотно в ответ полыхнул светлым огнем. Дружинник восхищенно посмотрел на волхва, уверившись, что теперь меч заговорен, сунул его в ножны и, ударив коня ногайкой, помчался к войску. Николаю стало интересно, чем у них все закончиться, и он умело перескочил лет через тридцать на то же место.

Опять он сидел на крутом берегу на слиянии двух рек. С крутояра была хорошо видна крепость на старом месте, повернутая к острому мысу тремя бастионами. Вокруг крепости уже раскинулся немалый городок. По берегам рек стояло несколько крупных сел, а от них расположились и вниз и вверх по течению обеих рек деревеньки. Морозов приложил ладонь ко лбу, вглядываясь в башни, словно колеблющиеся в жарком мареве дня. Так он и думал ― по ту и по другую сторону реки стояли обнесенные крепкой стеной обители. По берегу к нему бежал маленький мальчонка. Он подскочил, безбоязненно встал рядом, шмыгая носом и удивленно хлопая ресницами.

– Ты, кто? – выпалил он.

– А ты?

– Я то? Я Олекса.

– А это что за город?

– Это? – опять зашмыгал носом малец, – Это Венец земли, али по простому Невский, то бишь Заповедный, – ему очень хотелось поговорить, а незнакомца он не боялся, – А тама, – мальчуган махнул рукой вдоль реки, – тама у Нево-озера, Орешек. А вона, – он опять махнул рукой, – Вона Корабельница. А за ней Кулза и Усть-Охта. А на той стороне. Ахкуево и Минкино.

– А обители чьи?

– Обители? Монашьи!

– А монахи чьи?

– Монахи наши, – он опять хлопнул ресницами на непонятливость старшего.

– А прозываются обители как?

– А! Прозываются? Вон та – Спасская. Вон та, – рука его мелькала перед носом Николая, – Самсоновская. Они корабли и лодьи в море берегут. Вон та – госпитальская, где Ивановы братья живут. Они больных и увечных обиходят.

– Богато у вас с монахами, – поощрил его Морозов.

– А в самом граде стоят братья Невские, то есть Сокровенные. Они энти земли берегут с запамятных времен. Потому как – Венец всей земли тута и заповедные места, – он понизил голос и выпучил глазенки, оттого, что говорил страшную тайну, – У них там Собор самого Архангела Михаила в их поселении, которое все вокруг кличут Усадище или Венчище. Опять же потому как они здесь всех усадили при венце земли. Вона там смотри, рядом с Государевым гостиным двором, – в этот раз его рука точно указала на середину крепости, где возвышался золотой крест над куполом собора.

– А ну брысь отсюда, постреленок! – Тень накрыла мальчишку, и его как ветром сдуло от грозного окрика.

– Здрав буде, волхв, – на Морозова смотрели знакомые глаза.

– Здрав буде, дружинник, – он узнал в седом воеводе юношу, что просил его заговорить меч, – Уберег, значит, клинок заговоренный?

– Уберег. Поклон тебе в ноги, кудесник.

– Пустое. Так отбили крепостицу?

– Отбили и стоим на месте этом крепко. Вишь, целый уезд теперь. Спасо-Городенский прозывается. По Спасским братьям, что здесь обосновались, и по граду сему. А ты пошто в наши края?

– Так. Любопытствую.

– Чего?

– Да чтите ли предков своих? – уклонился от ответа Морозов.

– Щуров всегда чтим! Священные огни жжем. Венки по реке пускаем. Так что, волхв, не держи гнева на нас.

– Так не держу, просто гляжу для порядка. Земли эти храните и хольте. Потому как есть тут Венец земли, – Морозов встал, поклонился воеводе. Тот – ему.

Рассчитав, где он, теперь узник Шлиссельбурга, должен находиться, точно попал в следующий раз туда, куда стремился и тогда, когда это надо было.

На том же самом месте еще не было ничего. Со стороны Ладоги, то есть озера Нево, неспешно шли лодьи. Штук пять – шесть. На носу передней был вырезан лебедь, изящно изогнувший шею. На парусах раскинуло свои лучи красное солнце.

По бортам лодей красной полосой смотрели в воду такие же солнечные лики с каплевидных щитов.

Весла дружно взбивали воду. Наконец, по знаку старшего кормчие резко направили лодьи к месту слияния рек, и лес весел, поднятых вверх, застыл салютом, приветствующим всех, кто жил на этом берегу. Но ответа не последовало. Берег был пуст. А с борта уже прыгали закованные в кольчуги дружинники и умело веером рассыпались по берегу.

Глава 10

Морозов почти инстинктивно почувствовал: вот оно! То, что искал. Точно в цель!

Дружинники, обезопасив себя от неожиданных гостей выставленными дозорами, начали рубить засеку и обустраиваться на новом месте. Вскоре к небу потянулись струйки дыма от костров, на которых уже висели походные казаны, и на вертелах жарилось мясо. На пригорке сноровисто возвели шатер, рядом с ним заполоскалось на ветру полотнище стяга с вставшим на дыбы золотым львом на красном поле. Рядом рассыпались семь бунчуков, развивались по ветру лошадиные хвосты, а чуть поодаль стяг размером поменьше с двумя рыбами, отвернутыми друг от друга в лазоревом поле.

Все делалось быстро и как-то привычно. Без спешки и суеты. Со стороны было видно, что это обыденная работа дружины на привале. Однако, что-то все же отличало на сей раз действия отлаженной команды. Что-то неуловимое, почти не ощутимое, как легкий привкус горькой травы в хорошо приготовленном мясе. Морозов попытался понять, что бы это могло быть? Напрягся и начал анализировать. Через несколько минут понял. Дружина вставала не на привал. Дружина обживалась здесь навсегда! Он видел момент рождения города, который потом назовут Венец Земли. Морозов встал, отряхнул песок с портов и уверенно пошел к тропе, что сбегала с обрыва прямо к узкой полоске берега, иногда захлестываемой серой водой.

Он шел уверенно, как ходят волхвы и чародеи во всех странах, где чтят мудрость. Подойдя к кромке воды, задорно и громко свистнул в два пальца и помахал рукой молодому дружиннику в маленьком юрком челноке. Парень резко оглянулся и махнул боевому стружку, вылетевшему из-за борта головной лодьи. В стружке сидели трое дружинников, уверенно направивших нос, украшенный оскалившимся медведем, в сторону стоящего у воды Морозова. Минут через десять, одолев стремнину, они подгребли прямо к его ногам. Сидящий на носу стружка хмурый седой вой неприветливо спросил:

– Что свистишь, волхв?

– Кличу! – коротко ответил Морозов.

– Пошто?

– Значит надо!

– Кому?

– Мне.

– Что тебе надо?

– Верховный ваш нужен.

– Верховный кто?

– Никола! – неожиданно даже для себя выпалил Морозов.

– Во как! – опешил вой. – А ты кто, волхв?!

– Никола! – так же неожиданно выдохнул он.

– Тогда давай руку. Ну, ты силен! – с благоговением протянул ему руку воин.

Дружинники гребли дружно и размашисто. Морозов сидел на корме и внимательно разглядывал доспехи и одежду. Судя по доспехам, это профессиональные воины, так сказать рожденные в броне и кольчуге. Так все было подогнано или сделано под заказ для каждого, от кольчужных рукавиц до высоких мягких ичигов. На головах каждого был круглый шелом с бармицей, кольчужной сеткой, закрывающей шею. Под шеломом мягкий толстый колпак, чуть выглядывающий из-под края стальной шапки. На крутых плечах легкие кольчуги с зерцалом на левой стороне груди. На поясах висели короткие мечи и граненые кинжалы. Только у старшего была кривая половецкая сабля с затейливой рукоятью в расшитых сафьяновых ножнах. Он незаметно глянул в сторону. На борту стружка стояли в специальных гнездах высокие овальные щиты. На красном фоне ― вставший на задние лапы золотой барс с высунутым языком, золотая корона на голове. «Золотой венец», – поправил себя Морозов. На одном щите в нижнем поле виднелась бирюзовая отбивка и в ней две серебряные рыбины. Он понял, что это щит старшего воина.

Лодка ткнулась в песок на самом конце мыса. Старший дружинник выпрыгнул из нее и подождал волхва. Затем размашисто зашагал в сторону шатра. Оттуда навстречу им шел, судя по одежде и золоченому шлему, или воевода или князь. Воин остановил Морозова, придержав его за рукав. Они встали и дождались, пока владелец шатра подойдет ближе.

– Кого привел, Ставр? – не обращая внимания на Морозова, спросил тот.

– Волхва. Похоже так, – сурово ответил вой.

– Ты волхв? – повернулся к Морозову воевода.

– Я Никола! – ответил он.

– Никола?!! – воевода тоже опешил, – Тогда пошли.

Они двинулись не к шатру, как думал Николай, а к росшим отдельной стайкой соснам. Зеленые разлапистые красавицы клином выпирали к реке, будто их специально кто-то посадил здесь для того, чтобы в них сделать жертвенник или возжечь колдовской костер на берегу двух рек. Прикрытый ветвями сосен, в бору действительно стоял старый жертвенник из огромных валунов. На одном из них упавшем от времени и покрывшимся зелено-коричневым мхом, сидел человек в светло-серой рясе с откинутым капюшоном. Длинные волосы ниспадали ему на плечи. На вид человечку было лет сорок ― сорок пять, не более. Однако в волосах обильно рассыпалась седина, лицо прорезали глубокие морщины.

– Великий Базилевс, – обратился к нему воевода, – Этот человек говорит, что его зовут Никола!

Сидящий пытливо посмотрел на Морозова, словно желая проникнуть в его мысли.

– Оставьте нас, – устало велел дружинникам. Подождал, пока они отойдут, – Значит, нашли свиток? Значит, начали читать? – тихо произнес он. – Садись, гость из будущего, – Базилевс показал на валун перед собой. – И как же ты меня нашел?

– Я астроном, Иисус.

– Кто?

– Звездочет. Я высчитал тебя по танцам звездных зверей. Я нашел тебя по Вифлеемской звезде. Но почему ты здесь?

– Значит, высчитал по звездам, – не слыша вопроса, задумчиво пробормотал Иисус, – по звездам. Да они не станут врать, как люди. От них не утаишь правды. Извини, я не расслышал, что ты спросил?

– Почему ты здесь?

– А где мне быть?

– В Царьграде!

– Ну, нет, изволь меня понять, звездочет. Если тебе дадут свободу, я думаю, ты не останешься жить в тюрьме?

– Конечно, нет!

– Так почему, ты думаешь, я мог остаться рядом со своей тюрьмой? Хуже того, с плахой? Ты неправ звездочет. Лучше слушай голос звезд. Они не обманут.

– Научи меня слушать голос звезд.

– О нет, этому могут научить только звезды.

– Кто эти люди вокруг тебя? Апостолы?

– Нет – Иисус улыбнулся, и морщинки на лице не разгладились, а стали мелкими и словно разбежались в разные стороны, – Нет. Апостолы разошлись по свету рассказывать про меня сказки. Это просто братья. Вроде тех, что окружали Иоанна Крестителя, вроде Сыновей Света. Они собрались вокруг меня и считают меня своим Учителем. Кто-то пришел со мной из Царьграда, кто-то присоединился ко мне во время пути, кто-то пришел к нам уже здесь, в Заповедных местах. Ты знаешь, что мы называем эти места Сокровенными, Не ведомыми, как принято говорить у здешних людей. Невыми.

– Да слышал, – кивнул Морозов.

– Так вот, они создали вместе со мной и Марией, – он кивнул в сторону шатра, – общину, маленькое такое общество равных. Мы дали ему имя Сокровенное. Невское. Так что эти люди ― братья Невской общины. Тот, кто привел тебя сюда, ― Александр, их князь. Они зовут его Александр Невский. Он старший в этих краях. Здесь мы поставим город. Я нарек его Венцом земли, потому как далее его на север уже нет ничего. Они называют меня Басилевсом. Потому что у тех воев, что пришли со мной, на щитах был герб Иерусалима, небесного града, с изображением льва. Они верные и смелые воины. Они почитают меня почти как бога, считают, что потомство мое несет в себе священную кровь, и клянутся защищать ее даже ценой собственной крови. Но это не так. Я не священный сосуд, и во мне не хранится священная кровь…

– Святой Грааль, – прошептал Морозов.

– Что ты сказал?

– Это так, не о том. Продолжай, – поспешно закрыл ладонью рот Николай.

– Так вот, я просто Учитель. Мастер, если хочешь, который должен передать своим ученикам те знания, что он приобрел за свою жизнь. Вот ты спросил, как слушать звезды? Это знания, друг мой, и они не дарятся, как цветок с полей. Они получаются в процессе долгих бесед, выращиваются, как тот же цветок. Знания звезд и знания земли, знания небес и знания времени. Многие знания могут получить люди, если не будут постоянно куда-то бежать, если научаться цедить их по капле, а не пить из ковша большими глотками. Жажда утоляется только, когда она есть. А ты приходи. Тебе ведь некуда спешить, – Иисус опять улыбнулся, – Приходи. Коли нашел… Но помни, от многие знания – многая скорбь.

Потом он встретился с Христом еще раз. И еще. Имел с ним долгие беседы о том, как тот проповедовал свое учение, как помогли ему братья ессеи из общины Сынов Света во главе с Иоанном Крестителем, и двое самых верных из них Симон и Одрюс. Долго беседовали они о людской темноте и неблагодарности, о казни и «воскрешении», о жизни. Морозов запомнил его таким, каким он был в их беседах. Внимательным и спокойным. Про себя он называл его магистром оккультных наук, а в душе уже знал, что напишет о нем большую книгу. Даже не о нем, а о том, как он жил. Хотя назовет ее кратко ― его именем «Христос», дав подзаголовок «Новая хронология классической и христианской древностей в связи с эволюцией оккультных наук и развитием техники». Он впрямую спросил Иисуса об этом и получил в ответ разрешительный кивок. Наконец в последней беседе Николай не удержался:

– Иисус, могу я задать тебе два вопроса?

– Отчего нет? – спокойно ответил тот.

– Среди своих тебя звали Никола. Почему?

– Потому что я победил. Победил тех, кто хотел смертью моей задушить учение мое. Я ответил?

– Да. Тогда второй вопрос. Почему ты ушел сюда, на север?

– Потому что здесь покой и воля… Ты ждешь еще ответа?

– Если не хочешь не отвечай.

– Потому что здесь хранилище тайных знаний и тайных обрядов…

– Это все?

– Имеющий глаза – да увидит…

– Ты знаешь ключ от тайны музыки сфер?

– Я не бог… Но, познавая мир, ты познаешь себя… Прощай Никола.

– Прощай, – Морозов понял, что путь ему указан.

Вернувшись в каземат, он засел за книги. Еще раз поднял всю богословскую литературу, еще раз перечитал пророков, еще раз пересмотрел свои взгляды. Бумага покорно принимала его мысли. Мысли о том, что создатели Священных писаний шифровали в их тексте описания астрономических явлений. Он выводил стройную теорию возникновения и развития христианской цивилизации, обязанной своему развитию обществу посвященных, хорошо знакомых с астрологией. Посвященные создали священные сочинения мировых религий, воспринимающиеся «профанами» как рассказ о реальных исторических событиях. Посвященные зашифровали в них пути к постижению мироздания, а главное, ― пути к пониманию музыки вселенной.

При общем взгляде Морозова на историю как на колоссальную фальсификацию он старался показать, что священные тексты есть ключи, которые одни «посвященные» оставили другим «посвященным».

Строчки и мысли ложились одна к одной, выстраиваясь в стройную картину. Он проинтерпретировал аллегорически и с астрономически-астрологической точки зрения все библейские события. При взгляде на результаты сразу можно было понять, что вся мировая «хронология» не верна. И он решительно отверг ее. А снявши голову по волосам не плачут. Следующим стал к его любимый и уже рассмотренный им «Апокалипсис». И он уверенно сделал вывод: «Апокалипсис» рассказывает об астрономических явлениях. О танцах звезд и звездных зверей. Выяснилось, что в таком случае, если верить или хотя бы придерживаться его версий, придется отменить всю мировую хронологию. И Морозов ее отменил. А заодно и историю, источниковедение, археологию… Он искал ключи к тайне. К тайне свитка старого еврея из крепости Замостье.

Тайна уходила сквозь пальцы, просачивалась как вода в песок. Он делал все, что мог. Даже его соратники по Шлиссельбургскому заточению научились путешествовать в пространстве, летая от планеты к планете, от звезды к звезде. Вера и Михаил Фроленко, после того, как многих их товарищей отправили на поселение в Сибирь и на Сахалин, еще более углубились в познание загадки свитка. Теперь они открыли для себя пути в прошлое и будущее. Троица так же легко, как путешествовала в пространстве, перепрыгивала через годы. Не остались в стороне от полученных знаний и оба унтер-офицера, открывшие им секрет Шлиссельбургского старца, узника камеры номер три. Они даже помолодели и расправили плечи, потеряв часть седины и старческих морщин. Сказывался побочный эффект от странствий в прошлое и возвращения назад. Впрочем, эффект этот давал о себе знать на примере всех, прикоснувшихся к чудесам свитка.

Сам Морозов престал харкать кровью, навсегда забыв о расшатавшихся зубах и скоротечной чахотке. Он удивлял приезжающих жандармов белозубой улыбкой. Фроленко, более чем кто другой, испытавший на себе страшные последствия заключения в Алексеевском равелине, здоровел на глазах. Он попал в Шлиссельбург, страдая цингою, ревматизмом и чем-то вроде остеомиелита, так что долгое время не владел рукой и был совершенно глух. Казалось, ни одна система органов не осталась у него не пораженной каким-нибудь недугом. Через некоторое время его было не узнать. По двору крепости ходил дюжий украинский хлопец с окладистой черной бородой и лопатой в руке, поставивший себе цель превратить бесплодный пустырь внутреннего двора крепости в яблоневый сад и почти достигший ее. По весне весь двор вокруг собора Иоанна, все аллеи у красных стен Зверинца и даже внутренний дворик цитадели и узкая полоса вдоль внешней серой стены крепости и свинцовой Ладоги покрывались белой пеной яблоневого цвета. В тюрьме, кроме того, его ум усиленно заработал, и насколько в жизни он был практиком, презирающим всякую отвлеченность, настолько же в заключении стал метафизиком. Он, этот рационалист, неожиданно для всех, пересмотрел свои убеждения, начиная с религиозных. Наконец, поборов сомнения, Михаил уверенно изрек после одного из путешествий к Христу, что бог безличный, бог отвлеченный, бог в смысле Идеи истины и добра, мировой души не дает ему удовлетворения. Подумал и так же неожиданно добавил, повергнув всех в оторопь, что он хотел бы бога, каким он нарисован в наивных иконостасах деревенских храмов. Бога в виде седого как лунь старца, сидящего на облаках и благосклонно взирающего оттуда на мир… Морозов тогда быстро перевел все в шутку, но больше с собой Фроленко на беседы с Христом не брал. Они уже и так вызывали удивленные взгляды офицеров тюремной команды и ожидали со дня на день рапорта в Петербург об их странном поведении и не менее странном внешнем виде и улучшающемся здоровье.

Время летело, а разгадка тайны не давалась в руки. Кажется, еще одно усилие, еще одна встреча в прошлом или еще один рывок мысли и все… но усилия были напрасны. Почти уже стало ясно, каким должен быть монохорд. Встречи с музыкантами древности и гениями музыки помогли нащупать, пусть еще не совсем явную, но все-таки правильную тропинку в эту сторону. Почти уже… но только почти.

Морозов сидел и грыз карандаш. Он никак не мог понять, где, где все же зацепка.

Так вы, мальцы, небось, и «Христа» Морозовского не читали? – вывел его из раздумья скрипучий голос ветхого деда. – Неучи, как есть неучи. Ох, ох, что ж я маленьким не сдох! Откель скажи, – он аппеллировал к напарнику, – откель такие берутся?

– Ну, не читали дед. Не читали! Вот такие мы безграмотные. Да и у кого сил хватит уйму томов таких громадных прочесть? – отбрыкивался Редактор, – Ты сам то читал?

– Я то-сь?

– Ты, ты?

– Я их не токмо читал, я их обсуждал не раз! Все энти шесть методов. Что он применил при написании своего «Христа». Он ведь тогда как написал, – ветхий дед покряхтел и молодым голосом процитировал: – «Основная же цель моей работы, как я уже сказал, была согласовать исторические науки с естественными, установив прежде всего научную хронологию взамен существующей до сих пор скалигеровской. При этом для критического разбора излагаемых в наших первоисточниках сообщений употреблены были мною шесть методов». Энто в предисловии к седьмому тому, так что не морщь ум, вспоминая, ты сынок дотель не дочитал, – усмехнулся он Редактору.

– Во, дед, дает! – восхитился Оператор.

– А мы его подправили чуток. И получилось по-другому. Во так, – он прикрыл глаза и сказал как прочитал: – «Основная задача этой моей большой работы была: согласовать исторические науки с естествознанием и обнаружить общие законы оккультного развития человечества». Только ноне везде пишут по первому варианту, а правленый не любят вставлять.

– Так ты, дед, и все методы, Морозовым примененные, помнишь? – подначил Продюсер.

– Сейчас, – ветхий дед вдруг щелкнул пальцами, словно включая магнитофон, и тем же молодым голосом перечислил: – «Астрономический метод – для определения времени памятников древности, содержащих достаточные астрономические указания в виде планетных сочетаний, солнечных и лунных затмений и появлений комет». Николай тогда гору всяких старых бумаг перерыл, более двух сотен. И греческих и латинских. Даже китайские какие-то и клинописные таблички изучал. Мотался по всем энтим древним царствам-государствам. Пришел к выводу, что от древности за началом нашей эры не осталось ничего, – он хитро улыбнулся и продолжал голосом магнитофона: – «Геофизический метод, – состоящий в рассмотрении того, возможны ли те или иные крупные историко-культурные факты, о которых нам сообщают древние авторы, при данных географических, геологических и климатических условиях указываемой ими местности». Этим методом Морозов, например, показал ну полную физическую невозможность образования в Малой Азии, да и на всем Сирийском берегу, от Яффы до Анатолии, какой-либо закрытой от ветров или вообще удобной для крупного мореплавания гавани. И опять сделал вывод жесткий, в своем стиле, что значит, и центра мореходства здесь не могло быть нигде, а только в Царьграде. Точно так же и гора Синай, никогда не бывшая вулканом, не подходит для места законодательства Моисея на огнедышащей горе, – голос у старика окончательно помолодел и потерял простецкие и старческие словечки и обороты.

– Ну-ну, – удивленно протянул Редактор, поразившись такой перемене.

А дед, престав быть ветхим, продолжал:

– «Материально-культурный метод, – показывающий несообразность многих сообщений древней истории при сопоставлении их с историей эволюции орудий производства и состояния тогдашней техники». Например, постройка Соломонова храма в глубине Палестины до начала нашей эры, – почудилось, что дед даже внешне помолодел и распрямился, – «Этико-психологический метод, – состоящий в исследовании того, возможно ли допустить, чтоб те или другие крупные литературные или научные произведения, приписываемые древности, могли возникнуть на той стадии моральной и мыслительной эволюции, на которой находился тогда данный народ», – второй дед молча разливал чай, не удивляясь происходящему с его товарищем.

– Вы хоть поняли чего? – буркнул он под нос, – Какова мораль, такова и литература. Все эти не убий, не укради. Все это рыцарство в пустом поле не взойдет.

– «Статистический метод, – состоящий в сопоставлении друг с другом многократно повторяющихся явлений и в обработке их деталей с точки зрения теории вероятностей». Образцом применения метода может служить статистка продолжительности царствования царей «израильских» и «иудейских», приведенная Морозовым в своих работах. И, наконец, – продолжал рассказчик, не обращая внимания на ворчание товарища. Затем победоносно взглянул на всех и завершил: – «Лингвистический метод, особенно выявление смысла собственных имен, – который часто с поразительной ясностью вырисовывает мифичность всего рассказа». Гениальный пример приведен Николаем Александровичем из начала библейской книги Бытие: «Супруга Адама Ева родила ему Каина и Авеля, и Каин убил Авеля». По внешности это вполне исторично, а переведите здесь собственные имена по их смыслу, и выйдет «Жизнь, супруга Человека, родила ему Труд и Отдых, и Труд убил Отдых». Вместо историчности обнаружилась аллегоричность. И такими курьезами полна вся древняя история, такой вывод Морозов и сделал. И тем самым показал, что практически вся древняя литература была аллегоричной, – дедок замолчал.

– Вы чего примолкли? – нарушил тишину голос второго деда, – Дмитрий все правильно изложил, – он впервые назвал напарника по имени. Да ему ли не знать? – голос его тоже начал крепчать.

– Откуда ж он так все подробно знает, на старости-то лет? И память, как у молодого, – с сомнением глядя на ветхого деда, которому теперь можно было дать на вид не более пятидесяти, спросил Продюсер.

– Видите ли, молодой человек, – вежливо обратился к нему второй дед, – Видите ли, тут есть некая, так сказать загадка, некая тайна Шлиссельбургских узников. И не только их. Человек, о котором вы изволите снимать кино, Николай Александрович Морозов, долгие годы в стенах этой крепости изучал вопрос о свойствах пространства и времени и их взаимосвязи. Согласно его первоначальным взглядам, он считал, что временная координата отлична от пространственных, так как по ней мы можем двигаться лишь в одну сторону, – от прошлого к будущему. Именно это свойство, как предполагалось первоначально, позволяет использовать время для измерения скоростей перемещения в трехмерном пространстве. Морозов в начале своего исследовательского пути полагал, что для полного описания физических явлений необходимо выбирать такие координаты, из которых хотя бы одна обладала такими же свойствами, как время, то есть была бы одновекторна в направлении. Я не сложно излагаю?

– Сложно, – буркнул Оператор.

– В более простом виде все укладывается в единственную формулу: «В одну реку нельзя войти дважды».

– Попроще пожалуйста, – не стесняясь, встрял Оператор.

– Время необратимо и течет только в одну сторону. Так считалось всегда и считается сейчас. Однако в процессе познавания мироздания наш герой, или точнее, ваш герой вплотную подошел к понятию и разгадке одного из главных вопросов вселенной. К вопросу, так сказать, единой меры всего. Анализируя, сколько измерений имеет реальный физический мир, Морозов столкнулся с проблемой, какие факты могли бы служить доказательством существования четвертого или более высоких пространственных измерений. И тогда он убедительно показал, что такие факты должны были бы казаться необъяснимыми с помощью известных физических законов, и воспринимались бы как чудеса, вроде проникновения предметов сквозь неповрежденную стену. Установив, что современное ему естествознание такими фактами не располагает, ваш подопечный… Точнее так ― наш подопечный, – он улыбнулся, – обратился к математике, с ее геометрией n-мерных пространств и неевклидовыми геометриями, а также с ее алгеброй, включающей теорию мнимых и иррациональных величин.

– Попроще, – опять забубнил Оператор.

– Извольте господа, – дед, которого уже трудно было назвать дедом, глубоко вздохнул и повторил еще раз: – Морозов понял, что мир не трехмерен. Что кроме высоты, ширины и толщины, грубо говоря, он имеет еще и четвертое измерение. Таким измерением Николай Александрович принял время. Но чтобы доказать саму возможность существования четвертого измерения в качестве инструмента абстрактного, подчеркиваю, абстрактного доказательства, он привлек неевклидову геометрию. Ясно?

– Еще проще, пожалуйста! – взмолился Оператор.

– Евклид, – менторским тоном вернулся к объяснению дед, внешне став похожим на статного лощеного офицера в расцвете лет, – это древнегреческий ученый, который согласно истории математики придумал геометрию на плоскости, то есть ту геометрию, которую в гимназии, тьфу ты черт, в школе проходят в начальных классах. Это понятно?

– Это понятно. Всякие там теоремы Пифагора, – кивнул Оператор, с шумом сглотнув слюну.

– Уже хорошо. Так вот, Николай Морозов пришел к выводу и доказал, что геометрия Евклида описывает лишь идеализированный и неподвижный мир, тогда как неевклидовы геометрии, хотя и не дают фактов о существовании пространства четырех и более измерений, описывают реальное пространство – время в движении. Короче говоря, он абстрактно доказал, что четвертое измерение – это время и оно также находится в прямом и обратном движении, как и любое измерение. Этому же вопросу он в дальнейшем посвятил ряд работ, написанных в Шлиссельбургской крепости, например, «Основы качественного физико-математического анализа» и «Начала векториальной алгебры». Но это вы совсем не поймете. Так же впрочем, как и его работы «Принцип относительности и абсолютное» и «Принцип относительности в природе и в математике». Там вообще полная алхимия, – за столом уже сидел не дедок, а лихой гусар с подкрученными усами, в руках которого даже стакан в подстаканнике смотрелся как кубок, или, в крайнем случае, как хрустальный бокал.

– Ну, вы даете! – восхищенно выдохнул Оператор.

– Николай у нас всегда отличался тягой к точным наукам и философии, – усмехнулся дед, ткнув пальцем в сторону гусара, – к философии больше. Это у них семейное. У него и брат был известным философом и славянофилом, – ответил Дмитрий, которого уже язык не поворачивался назвать ветхим дедом.

– Что, ребятки? Закончили свои картинки снимать? – весело спросил лихой гусар, названный Николаем, – Закончили? Пора и честь знать. Смотрите, солнышко в Неву клонится.

Все заметили, что за окном стало чуть смеркаться, да и чай в стаканах остыл. Редактор озорно свистнул, и Оператор с Продюсером начали спешно упаковывать аппаратуру.

– Спасибо… – Редактор замялся, размышляя как теперь назвать двух интеллигентного вида не старых сторожей, – Спасибо за помощь, – принял он соломоново решение, не называть их никак.

– Спасибо в стакане не булькает, – философски изрек Николай.

– Истина. Истина есть…, – жестом фокусника извлекая из сумки две бутылки водки, изрек предусмотрительный Издатель, – в вине.

– Вот это по-нашему! – отреагировал Дмитрий, – Хорошие вы ребята. И древние афоризмы в жизнь искусно превращаете, – он покрутил в руке бутылку, – Удачи вам и счастливой дороги. В Питере снимите памятник Петру и поинтересуйтесь у знающих людей, чего на нем написано… – он опять озорно улыбнулся.

– Можно вас в титрах написать? – задал вопрос Продюсер, – Как консультантов?

– Отчего ж нельзя? Пиши – согласился Дмитрий.

– А как? – доставая ручку и блокнот, уточнил Продюсер.

– Дмитрий Федорович Самарин и Николай Николаевич Вышемирский, – за них ответил паромщик.

Ручка с бульканьем упала в воду. Паром отошел от берега. Солнце клонилось к закату. С пирса крепости Орешек, Русской Бастилии, Шлиссельбургской тюрьмы им махали руками два сторожа, издалека напоминая бравых гвардейских офицеров. А на пароме, открыв рты от удивления, стояла съемочная группа журнала, да посмеиваясь в воротник телогрейки, крепко держал штурвал молчаливый паромщик, напоминающий Харона.

Глава 11

Темно-фиолетовая «акула» марки «шевроле» преданно ждала своих хозяев у памятника Великому Петру с отломанной шпагой. Издалека она напоминала верного Сивку-Бурку и Лукоморского дуба. Киношники дружно выгрузились с парома, пожав на прощание тяжелую руку Харону. Он мрачно улыбнулся, резко крутанул штурвал и погнал свою ладью назад в крепость. Все радостно разместились на мягких сидениях внутри «акулы» и, дождавшись когда она рванет с места, блаженно прикрыли глаза. Редактор на прощание глянул на улицу Шлиссельбурга. Из окна соседнего дома на него внимательно смотрел кот с разноцветными глазами. Одним голубым – другим зеленым, и хитро улыбался. Редактор плюнул три раза через левое плечо и громко сказал:

– Поехал что ли?!!

Темно-фиолетовое чудовище, словно желая оправдать свою нужность и привязанность к хозяевам, выпрыгнуло на дорогу и уверенно стало подминать всеми четырьмя колесами серую ленту бетона. Оно проскочило весь путь до города трех революций за считанные минуты, так, что показалось, это опять с ними шутят шлиссельбургские узники. Однако стрелки часов показывали наступление вечера и с должной прямотой объясняли, что весь обратный путь занял не более получаса. Не дожидаясь приказа, верный верховой зверь современного века подкатил к знакомому крыльцу, над которым красовалась надпись «Чердак». Несоответствие надписи и помещения первого этажа ни в коей мере не пугало честную компанию и не вводило в мистику, а дружеские улыбки девочек, уже накрывающих стол, примерили с ее полной несуразностью.

– День удался! – тяжко выдохнул Продюсер, осушая одним залпом большую кружку пива.

– Чем он нас и радует, – последовал его примеру Редактор, – Девочки, – повернулся он к барной стойке, – Мне как всегда грамм сто пятьдесят – двести, селедочки и огурчиков… и сразу. Заказывать на пустой желудок язык не поворачивается.

– Так что вы скажите, господа офицеры? – повернулся он ко всем, закидывая первую рюмку хрустящим малосольным огурцом.

– Так как бы… – Продюсер похрустел пальцами.

– Из этого может что-то склеиться… – неопределенно и задумчиво протянул Издатель, изучая меню.

– Из этого можно слепить бомбу, а можно все спустить в унитаз, пардон не к столу, – плеснув еще в рюмку, – поддержал Редактор.

– Извините тоже не к столу, – Продюсер опять похрустел пальцами, – С гавном съедят.

– Кто? – не преминул заметить Издатель.

– Все. Историки, физики, лирики, политики, – Продюсер перечислял, отхлебывая пиво из кружки, и слова будто тонули в пене, – Все, кому эта история с географией встанет поперек глотки. А она встанет.

– Встанет? Пусть пивом запьют, – Редактор доел селедочку и закусывал огурчиками, – Не в то горло лезет, когда в два горла жрут, – он уже все обдумал и стал благодушен и добр, – Будем делать бомбу! Наливай!

Вечер закончился как всегда сытно и радостно. Любой вечер заканчивается так, когда есть что выпить и чем закусить, в хорошем месте в теплой и дружеской компании, да еще с чувством выполненного долга. Умиротворенно откинувшись на сидения, компания позволила верной «акуле» довезти себя до мягких постелей в высотном тереме на берегу сумрачного Варяжского моря.

Пятый день подряд погода в Петербурге была на удивление солнечной, хотя и морозной. Солнце заменяло всю осветительную аппаратуру, так и не доставаемую за эти дни из бездонного чрева «акулы». Однако мороз вкупе с противным и промозглым морским ветром заставлял уже с утра ругаться грязной площадной бранью, запросто называемой в среде интеллигенции высшего разряда – матом. Ругаясь этим самым матом, вся компания вылезла утром из холодных постелей гостиницы, по всей видимости, не прогревавшихся со дня ее основания, и, глянув с удивлением на безоблачное голубое небо, стала собираться на съемки.

Съемки в этот день носили какой-то ленивый и плавный характер в стиле свадебного марша Мендельсона. Отзевав свое и вырулив в центр города, киношники вывалились на Невский у Торговых рядов. Нет, в этот раз действа, именуемого модным словом «шопинг», удавалось избежать, ибо объект интереса был совершенно другой. Мало кто из гостей города на Неве, да пожалуй, и самых питерцев современного поколения, знает, что бок о бок с храмом торговли находится самый больший в мире храм человеческих знаний. Имя ему – Российская Публичная Библиотека имени Салтыкова-Щедрина, или по-старому, Императорская Публичная Библиотека – самая большая по количеству единиц хранения библиотека в мире. Не будучи такими продвинутыми в деле хранения печатной и написанной продукции, мы тоже узнали об этом только в ее стенах.

В этот день съемки наши были не ахти как сложны, и состояли в работе внутри отдела рукописей вышеозначенной библиотеки, а точнее в интервью с одним из старейших ее работников.

Усталые с прошлого дня Оператор и Продюсер лениво расставляли свет и аппаратуру звукозаписи ― какие-то шнуры, микрофоны и микрофончики, прожекторы и штативчики, ― вокруг массивного старинного стола, чем немало позабавили и удивили всех работников означенного отдела, включая пожарного инспектора, оказавшегося милой девушкой, закованной в мундир хранителя огня.

– Это куда столько всего? – удивился представитель хранителей знания.

– Вообще-то, по науке так и надо снимать, я в книжках читала и в инструкции так написано, – неожиданно поддержала хранительница огня.

– А что у вас со светом никто не снимал? – лениво осведомился Издатель, разглядывая какой-то манускрипт.

– Так, в общем, пробежит молодой человек с кинокамерой на плече, и все, – уточнил представитель, – И так уже лет двадцать пять, Ну, насколько я помню.

– Понятно, – на ходу кивнул Продюсер, – Считайте, к вам наконец-то приехало телевидение, а не телебачение. У вас антураж, реквизит какой есть?

– Что? – удивился человек библиотеки.

– Ну, там фактурное что-нибудь? На стол бросить. Покрасивше, поярче.

– Грамота императрицы Екатерины подойдет? На ней печать большая.

– Тащи, – бросил через плечо Продюсер.

На столе появились: грамота Императрицы Екатерины Великой в подлиннике с подлинной гербовой печатью размером с чайное блюдце, разрядная книга Ивана Грозного толщиной с подушку спального вагона, морской атлас португальских мореплавателей XV века, по всей видимости, самого Христофора Колумба, и что – то еще. Правда. Милая девушка в очках, которая принесла атлас, села в углу и старательно следила, чтобы при съемках Продюсер не мацал старый атлас грязными лапами. Все шло хорошо, и съемка покатилась своим чередом. Продюсер и Оператор умело окручивали дающего скучное интервью ветерана боев на историческом поле, не забывая взять в кадр и печать, и полки, и портреты великих писателей и историков, висящие обильно по стенам комнаты.

Издатель и Редактор разбрелись, признавая свою ненужность, когда работают профи, по коридорам хранилища, роясь в шкафах и нюхая пыль времен.

Издатель прихватил с собой старательного библиотекаря и уныло выспрашивал о наличии в его отделе чего-нибудь эксклюзивного. Ученый муж моргал, пытаясь понять, что от него хотят, словно тяжело перекатывая в мозгу ненаучное слово «эксклюзив». Издатель теребил его за пуговицу и все-таки вдолбил, чего хочет. Весь его облик, скорбного раба науки, смутно напоминающий служителю книг то ли Менделеева, то ли Морозова, то ли еще кого из подвижников и столпов, по крайне мере бородой и очками, внушал доверие и располагал к диалогу. Наконец, книжный бог соизволил спуститься с высоты своих книжных Олимпов и повел Издателя в святая святых отдела рукописей – к пыльным шкафам раритетов и инкунабул. Он величественным движением руки достал папирус и тихо произнес:

– Ему почти три тысячи лет!!!

– То есть он ровесник библейских патриархов? – уточнил Издатель.

– Не знаю! – искренне растерялся хранитель.

– Его изучают?! – то ли спросил, то ли восхитился Издатель.

– Да нет, – огорошил собеседник, – Вы вообще первый за пятнадцать лет, кто про рукописи спросил!

У них завязался спокойный размеренный разговор о рукописях, о жизни, о том о сем. В общем, о чем обычно в наше время беседуют оставшиеся в живых интеллигентные люди, то есть… ни о чем.

Редактор же пошел смотреть портреты на стенах, потому как его привлек первый же из них с нарисованным надутым дворянином и подписью под ним «Фон – Визен». Он напевал себе под нос: «Забавно, забавно» и шел от портрета к портрету.

Где-то в дальнем темном углу, возле посмертной маски Пушкина его вдруг озарило. Видимо аура великого поэта подействовала. Медный всадник!!! Что там вещал дед из Шлиссельбурга? Ах, да! Тот посоветовал, поинтересоваться, что написано на памятнике. У знающих людей! Значит здесь! Редактор как радар закрутил головой, отыскивая этих самых знающих людей. Заметил в углу даму в очках с выражением святости и научности на челе и уверенно направил к ней свои стопы.

– Добрый день! – он вложил в приветствие все свое обаяние.

– Здравствуйте, – отозвалась дама.

– Не подскажите, где бы я мог найти знатока латыни?

– Латыни или древней латыни? Вам по какому поводу?

– Видите ли, у меня очень прозаический вопрос. Можно сказать, не исторический, а скорее филологический, – Редактор умело замел хвостом.

– Филологический? Из древней латыни? – с удивлением и уважением дама смотрела на него из-под очков.

– Я не уверен, что из древней. Скорее, из обозримой истории государства Российского.

– В таком случае может я чем смогу быть полезной, – скромно произнесла дама, потупив взор, – Я немного знакома с латынью.

– Видите ли, – быстро сориентировался Редактор, уже поняв, что это немного ― чуть больше чем филологический или исторический факультет университета, – Это очень короткий вопрос дилетанта. Мне хотелось бы знать, как в дословном переводе звучит надпись на Медном всаднике и соответствует ли она надписи на русском?

– Что?!!! – глаза у дамы распахнулись как черная дыра после взрыва сверхновой.

– На памятнике Петру Великому есть надпись, – искренне удивленный реакцией, а потому еще более заинтересованный в ответе, гнул свое Редактор. – С одной стороны на латыни «Petro Primо Catharina Secunda», а с другой «Петру Первому Екатерина Вторая». Я бы хотел получить консультацию и разъяснение специалиста. Они тождественны?

– Вы действительно не знаете? – она смотрела на него выжидающе, – Или просто морочите мне голову?

– Прошу прощения, если чем-то вас обидел, – Редактор был мастак заколачивать Мике баки, – Но я действительно хотел получить ответ только на этот вопрос. Без всякого подвоха, – он уже понял, что попал в десятку.

– Молодой человек, – дама, не спросясь, определила его в эту категорию, хотя сама была явно моложе его, – я искренне рада, что еще существуют в нашем государстве пытливые люди. Молодой человек, – она сделала эффектную паузу, – Это общая надпись. Ее надо читать целиком. Поясняю. Это две части одной надписи, – она опять сделала паузу, – а не перевод, – и замолчала.

– Извините за назойливость, и не сочтите это за наглость, – старый лис умел охмурять женщин, – Но раз уж вы открыли мне глаза, то не гремите ключами от тайны. Дайте перевод всей фразы, – и он не менее эффектно трагически замолчал.

– Всей? – она немного поборолась с собой, но польщенная уважением и преклонением перед ее ученостью, сдалась, – Всей. Извольте. Это будет выглядеть приблизительно так: «Краеугольному Камню Высшая или Верховная Посвященная или Просветленная или Очищенная (если дословно) Петру Первому Екатерина Вторая».

– Позвольте уточнить, но ведь «секунда» – это точно «вторая»? Как там? – он наморщил лоб, – Прима, секунда, терция…

– В старой латыни у нее было еще одно значение, почти забытое, но оставшееся в музыке. Там секундой называют верхнюю ноту. Это значение – Верхняя, Высшая, – она была сама собой довольна.

– Так верхняя или высшая?

– Молодой человек, в великой латыни таких нюансов нет. Они есть только в грубом языке северных варваров, то бишь в нашем с вами. А у них и высшая и верхняя все одно – секунда.

– Тогда почему Катарина…

– В латыни Екатерина и есть Екатерина. А вот Катарина идет от катаров, то есть «чистых», «совершенных». Можете перевести как просто «Чистая» или «Совершенная». Я не отважусь. Уж больно мистически получается. «Высшая Совершенная», – она улыбнулась.

– А так, значит, не мистически? – тоже улыбнулся Редактор.

– Так значит, дословно, – в тон ему ответила служительница музея и сама испугалась своей откровенности, – Но вы это не от меня услышали! Хорошо? – в ее голосе появились просящие нотки.

– Что вы, сударыня. Обижаете. Буду нем как рыба! – он галантно приложился к ручке, – Премного благодарен. Не смею более отрывать у вас драгоценное время, – и пошел в зал, окончательно обворожив и покорив знатока латыни.

Продюсер и Оператор уже сворачивали свои прибамбасы. Продюсер, строя глазки охранительнице португальского атласа и получив в ответ разрешение, быстро снимал на цифровой аппарат страницы плавания Колумба. Издатель завершил умную беседу с библиотекарем. Все заканчивалось.

Поблагодарив деятелей науки и культуры или культуры и науки, было сложно сказать, как правильно сформулировать сферу деятельности работников Императорской Публичной Библиотеки, команда вывалилась на улицу.

– Куда? – буркнул Продюсер.

– К Петру! – тут же отозвался Редактор.

У памятника Петру Оператор мастерски снял на камеру копыта, руку, змею, Гром-камень, надписи и все, что необходимо снимать у Петра, начиная с громады Исаакиевского собора за спиной императора и заканчивая гордой посадкой головы с лавровым венком на челе.

– Венцом, – сам себя поправил Издатель, – Венцом! – он неожиданно даже для себя хлопнул по плечу Редактора, – Ты в курсе, что раньше здесь город стоял, Венцом Земли назывался?

– Что?! – тот от неожиданности поперхнулся пирожком с капустой.

– Город здесь был до Петра. Назывался Венцом Земли. По-шведски Ландскроной.

– И чего? Ради этого надо человека по загривку бить? Какой город и кто ставил? Тут был «приют убогого чухонца». В курсе?

– Тут был город Невский, по-свейски Ниен, то есть Заповедный. Еще его звали Венец Земли, – уверенно, сам не ведая, откуда у него такие знания, излагал Издатель, – Основали его братья ордена Святого Самсона, сокровенного ордена, Невского, на местном диалекте убогих чухонцев.

– Так вот почему у него на голове венец. И вот почему у него Самсон пасть льву дерет! Ну, ты и пылеглот!!! – Редактор дожевал пирожок и с восторгом смотрел на издателя, – Эй вы, герои! – крикнул он Продюсеру и Оператору, – Давай крупным планом реформатора на коне и общий вид Северной Пальмиры из-под его руки. Типа «Здесь будет город заложен!». Кстати, ты, Зоркий глаз, – он толкнул в бок Оператора, – Что там, напротив? На том берегу?

– Академия художеств, – вяло ответил тот.

– Да нет, на набережной?

– Египетские сфинксы.

– Из самого Египта?

– Из самого Луксора!

– Из самих Фив египетских, – мимоходом поправил Издатель.

– Все, все, убедили, просветили, – Редактор поднял руки вверх, – Поехали, посмотрим, что там за сфинксы. А ты, – он повернулся к Оператору, – если знаешь чего про этих человеко-львов, ― вещай.

Все попрыгали в «Шевролейку». Оператор занудным голосом, не потому, что зануда, а оттого, что имел такой голос с рождения, начал вещать, как его попросил Редактор:

– Сфинксы – самые древние памятники Санкт-Петербурга. Возраст этих раритетов насчитывает около трех с половиной тысяч лет. Давным-давно они украшали аллею сфинксов, ведущую к дворцу Аменхотепа III, фараона XVIII династии, жившего в 1419–1383 годах до нашей эры. Лицам сфинксов, высеченных из сиенита, неизвестный египетский скульптор придал черты лица самого Аменхотепа. Головы мифологических существ венчают короны Верхнего и Нижнего Египта, а иероглифы, высеченные на статуях, означают титулы Аменхотепа. Одна из надписей гласит: «Сын Ра, Аменхотеп, правитель Фив, строитель памятников, восходящих до неба, подобно четырем столпам, несущим небесный свод».

Прежде чем украсить Университетскую набережную Санкт-Петербурга, сфинксы проделали долгий путь. В ходе археологических раскопок 1820 года они были найдены египтологом Янисом Атоназисом, который проводил научные экспедиции на деньги, выделенные английским консулом в Египте Сольтом. За это Янис вынужден был отдать консулу большинство находок. Сфинксы, найденные в Фивах, также пополнили коллекцию Сольта. Он отправил древние статуи в город Александрия, в устье реки Нил, надеясь выгодно продать. Именно там сфинксов увидел русский офицер Андрей Муравьев, который путешествовал по Египту после окончания русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Муравьев в срочном порядке написал прошение на имя русского посла в Константинополе Рибопьера, предлагая ему обсудить возможность покупки сфинксов с российским императором Николаем I. Несмотря на то, что император дал согласие, приобрести сфинксов оказалось не так просто: египтолог Шампольон хотел заполучить статуи для Франции и предлагал владельцу древних скульптур большие деньги.

– Это тот Шампиньон, однофамилец гриба, что иероглифы расшифровал? Откуда у него такие башли, чтобы с русскими тягаться? – вставил свое Продюсер, – А Муравьев не из тех Муравьевых был, что в роду декабристов и наместников Новороссии имели?

– Из тех, – кивнул Издатель.

– Тогда все на своих местах. Он бачил, чого мав! – со смехом заключил Продюсер, – Родственница его Пушкину Александр Сергеевичу мистические перстни-талисманы дарила, второй родственник дворцы в Крыму в виде египетских храмов старых обрядов бога Птаха строил. Да и остальные не чужды были мистике. Ну, да я все не о том. Купил он сфинксов этих?

– В конце концов, замяли они француза, и сфинксов прикупили, за бешеные бабки. В 1832 году их привезли в Петербург и временно поместили во дворе Академии художеств. На набережной реки Невы архитектор Тон соорудил высокие гранитные пьедесталы специально для древних изваяний, – они уже подъехали к набережной, и Оператор показал рукой, – Вот эти. На каждом из пьедесталов высечена надпись: «Сфинкс из древних Фив в Египте перевезен в град святого Петра в 1832 году».

– Пошли, почитаем, – весело предложил Продюсер, – А ты знаток, камеру не забудь и штатив. Видишь, солнце уходит. Натура, значит, уходящая.

Он пошел к фигурам, лениво лежащим на каменных тумбах и безразлично смотрящим на копошащихся у их ног людишек, на город, наводненный этими земными муравьями, на холодные воды странной реки, никак не напоминающей великий Нил. Подошел, навел объектив фотоаппарата на правого сфинкса. На него смотрело спокойное и умиротворенное лицо египетского фараона, об имени которого до сих пор идут споры. Одни, как Оператор, утверждают, что это лик Аменхотепа III, поклонника Мемнона, героя троянцев и сына Эоса ― царя эфиопов. Фараон, при котором были построены дворцы и храмы древних Фив. Наиболее известны колоссы Мемнона – огромные статуи Аменхотепа III в Луксорском храме, издававшие на рассвете звук, который считался приветствием самого царя Эоса. Другие, напротив, оспаривают, что это лицо его сына Аменхотепа IV, более известного как фараон Эхнатон, мужа еще более известной Нефертити. Именно он в царствие свое забросил Фивы, престал поклоняться одной из ипостасей Солнца, известного в Египте как бог Ра, главной в то время ипостаси – Амона, и стал поклоняться другой ипостаси ― Атона. В общем, реформировал Египет как мог, но не кардинально, а потому как только приказал долго жить, так все вернулось на круги своя. Однако это позволило в его отсутствие зародиться в Фивах первому монашеству. Все это Продюсер прокинул в памяти, фотографируя, или лицо, второго сфинкса. Когда же он посмотрел в экран цифрового аппарата, то заметил, что умиротворенное выражение на лике сфинкса начало меняться. «Во, как», – подумал Продюсер, – Так, глядишь, я и новую версию выдвину, что вообще двум разным фараонам – два разных сфинкса!». Он поторопился к первому, поскольку солнце уже бежало к закату. На ходу обратил внимание, что и грифоны на скамьях рядом словно приподняли крылья. Посмотрел уже невооруженным глазом в глаза первому сфинксу. Тот стал приобретать какой-то зловещий и угрожающий облик. Вернулся ко второму. Второй сфинкс смотрел на него злобным и не сулящим ничего хорошего взглядом. За спиной Продюсера раздался скрежет, он обернулся. Ему показалось, что крылатые грифоны роют лапами гранит набережной, пытаясь дотянуться до него. Еще раз глянул в лица сфинксам. То ли заходящее солнце так отбрасывало свои лучи, то ли от реки с воды плясали солнечные зайчики по гранитным монстрам, но ему показалось, что оба лежащих льва зловеще улыбаются, показывая звериные клыки.

– Считается, что этого зрелища лучше избегать, особенно если натура впечатлительная, – раздался сверху с набережной спокойный голос. – Увидевшие, как лицо сфинкса меняет свое выражение, могут сойти с ума. Вы не смотрите в глаза истуканам. Ну их с этим колдовством бога Птаха.

Продюсер начал узнавать голос, взглянул вверх. Свесившись через парапет, совет ему подавал бравый гвардейский офицер в штатском, идеально сидящем на его фигуре. Как было не узнать Дмитрия Федоровича Самарина, сторожа и гида по Шлиссельбургским казематам.

– Вы, каким ветром, Дмитрий Федорович? – Продюсер уже избавился от наваждения и поднимался по ступеням.

– Дав вот, знакомец ваш, господин Вышемирский, как в воду глядел. Говорит, они ведь поедут Петра снимать, а оттуда как пить дать потащатся к сфинксам. А это точно под закат. Как бы беды не вышло. Езжай, говорит Дмитрий, в Питер. Ты и старше и со сфинксами знаком не первый год. И оказался как всегда прав Кассандра наша, – он протянул руку, крепко пожал, – Хорошо, что успел. Эти твари не такое вытворяли, многих до умопомрачения довели. Пожалуй, пойду.

– Постойте, Дмитрий Федорович. Может, в кабак с нами? У нас сегодня отвальная. Завтра в Москву. Мы свое отснимали. Извольте, – вступил в разговор Редактор.

– Извините ради бога, сегодня никак. Обещал Николаю вернуться, как все выполню. Он беспокоиться будет, неугомонная душа. Так что вы уж без меня. В следующий раз, пожалуй.

– Следующего раза может и не быть, чего нам тут!? – настаивал редактор.

– Вам тут!!? – искренне удивился гид. – Вы только вдумайтесь – Санкт-Петербург! Вам название это ни о чем не говорит? Апостол Петр по христианской мифологии является хранителем ключей от врат рая «И дал Тебе (Петру), – сказано в Евангелие, – ключи от царства небесного и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах». Что это соответствует замыслу Петра, когда он сюда пришел, говорит и то, что Петр называл город сей «парадизом», что на французском языке означает «рай». Петр, давая название городу, считал, что он должен стать «ключом» к чему-то. А свое имя расценивал как предназначение стоять у этого ключа. Интересно, что название «Питер» сохранилось и до нынешних дней.

– Ладно, – примирительно согласился Редактор, – Ждите нас еще.

– Вы никогда не задумывались, почему в Петербурге столько мест, связанных с историей и культурой Древнего Египта?! Египетский мост, разноликие сфинксы сразу в нескольких районах города, внутреннее убранство и архитектурные украшения самых обыкновенных домов, выполненные в этом стиле. Египетский дом, египетские ворота, сумрачные залы Эрмитажа, где покоится мумия египетского жреца…

– Сдаюсь, сдаюсь, – взмахнул руками Редактор.

– И вообще, Санкт-Петербург – уникальный город. Только здесь пересекаются две космические эстафеты: эстафета культуры, межнационального общения и торговли – из Александрии, и эстафета государственной мощи – из Персеполя. Только здесь они сбалансированы! И лежит город на оси веретена космических волхвов.

– Где? Где лежит? – опешил Продюсер.

– На оси Мемфис – Фивы – Александрия – Царьград – Киев – Санкт-Петербург. Все, ребятки, до следующей встречи. Николай заждался, а я ему гостинца обещал.

– Держи-ка спаситель, – Издатель извлек жестом фокусника из сумки подарочную бутыль французского коньяка.

– Благодарствуем барин, – улыбнулся офицер, в голосе его слушалась тонкая издевка. – Сто лет такого не пивали. До встречи!

– Поклон господину Вышемирскому, – хором ответили все.

Глава 12

Обратная дорога началась с казуса, впрочем, не очень омрачившего начало путешествия или точнее, его конец, потому как это было возвращением назад в порт пяти морей столицу нашей родины Москву.

Издатель, уверенно направляющий нашего автозверя в сторону дома, на развилке Московского шоссе твердой рукой подвернул руль в сторону широкой бетонной полосы. Продюсер вяло возразил:

– Ты уверен, что мы в Москву едем?

– А ты как считаешь?

– Увидим, – философски рассудил Продюсер, и оказался прав. Широкий проспект через дом оказался совершенно не Московским, а очень даже Дунайским, правда, надо отдать должное, тоже проспектом. Однако через пять минут уперся в железнодорожные пути, на чем и прекратил свое существование. Издатель крутанул руль.

– Не понял… – удивился он, – Это что ж, та хилая тропка и была дорогой на Москву?

– А то! – хмыкнул Продюсер, – Чуть дальше поверни налево, и по параллельной улочке выскочим на трассу «Россия».

– Не пущает нас Питер! – хихикнул Редактор, – Крутит, как лешак. Водит по кругу. Колдовское место.

– Да имел я их в виду, – сквозь зубы процедил всегда спокойный Издатель, – Вот и трасса!

Машина рванула, как хороший конь, чующий дорогу к дому. За окнами отлетали назад, к берегам Невы, километровые столбы. Домой! Домой! Хватит Шлиссельбургских старцев, вечных сторожей, Харонов на пароме, улыбающихся злобных сфинксов, египетских мостов, Медных всадников, кусающихся грифонов. Хватит! Домой!

«Акула» опять уверенно глотала куски раздолбанного автобана с гордым именем «Россия». Не обращая внимания на призывную вывеску, пронеслась мимо уже знакомой деревни с аппетитным названием «Харчевня».

– Так что, будем делать кино? – как о чем-то совершенно не известном спросил, протирая глаза, Продюсер.

– И ты как считаешь? – откликнулся Редактор.

– Материала не хватает.

– Материала!!!

– Ну, не то что бы материала так сказать видового ряда кот наплакал. Стены там, казематы, ужасы царизма, свинцовые воды, кровавые закаты, всадник, поднявший Россию на дыбы. Салат, одним словом, гарнир. Нет основного блюда. Как там пишут, – Продюсер почесал затылок, – «От шеф-повара». Нет самого цимуса. Изюминки. Всего того, что нам деды наговорили и того, что в Шлиссельбурге привиделось. Этого-то нет.

– И что ты предлагаешь? – не отрывая взгляда от дороги, спросил Издатель.

– Давайте все это сделаем компьютерной графикой. Скажем так. Извержение Везувия. Дым столбом. Пепел в небеса вместе с огнем и камнями. Потом этот гриб превращается в крест. Огненный крест с дымом пожарищ. Потом отъезд камеры, и это уже крест, который несет Христос. Потом крупно лицо Христа с терновым венцом… И таких картинок штук десять.

– И потянет это штук на пятьдесят в баксах, – закончил за него Редактор.

– Не меньше, – согласился Продюсер, – Зато картинка, зато размах.

– Как в «Турецком гамбите» ― одни эффекты и два грамма мысли. Думай, что предлагаешь.

– Предложи сам, – буркнул и обиделся телегений.

– Не знаю! Не знаю, господа офицеры, не знаю. Но все не так. Все надо делать не так, – Редактор погрузился в раздумья.

Перед его мысленным взором мелькали образы Христа и Марии Магдалины, крест Иоанна Крестителя и картина извержения Везувия. Иисус Навин, ведущий в бой полки израильтян, очень напомнивший ему князя из Ордена Нево, ведущего в бой своих дружинников. Затем он увидел город Ниен в устье Невы как бы с высоты. Словно он парил над городом. Редактор попытался рассмотреть его получше, но это уже был другой город, чуть в другом месте и с другой крепостью. Редактор узнал ее: Петропавловка. Затем он увидел Медного всадника, скачущего по мостовой Невского проспекта и высекающего подковами коня искры из гранитных камней. «Чушь какая-то, – подумал он, – Я у Пушкина эту поэму как раз и не люблю». Редактор отскочил от мчащегося императора и очутился прямо между сфинксами. Гигантские кошки привстали на своих пьедесталах и злобно смотрели на него, охаживая себя по бокам хвостами и готовясь к смертельному прыжку. Четыре их стражника-грифа распустили крылья и так же жутко улыбались своими кошачьими мордами. «Вот грифонское отродье, – опять зло подумал Редактор, – Так бы и врезал по мяукающим харям».

Он опять перескочил реку, отлетев аж к Фонтанке. Но и здесь рыли лапами четыре чугунных сфинкса. Их женские лики с высокими золотыми гребнями странных головных уборов, напоминали лица валькирий с надвинутыми на самые брови шлемами. Гибкие сильные тела скорее партер, а не львов, изогнулись в готовности прыжка. Глаза метали молнии. На высоких чугунных воротах, у подножья которых они сидели, странным мерцающим светом зажглись надписи из древних египетских иероглифов. Он не знал, каким образом, но понимал их. Редактор вгляделся в фосфорицирующие надписи и прочитал, удивляясь своим способностям. «Мир должен крутиться вкруг своего веретена, как нить судьбы крутится вкруг веретена Бога Птаха!». «Причем здесь Птах? – опять подумал Редактор, – Он вообще из Мемфиса, а не из Фив. Да к тому же Богиня судьбы – Макошь ― у язычников или норна в мифологии, ― так и называется Пряха».

Однако чугунные львицы уже изготовились к прыжку, и он не стал испытывать, так ли крепко держит его нить судьбы в своих руках Пряха. Умело уклонился от встречи с ними и отлетел на берег Невы рядом со стенами Лавры. Опять ему в голову пришла мысль о мировом веретене. Он вдруг понял, что это знаменитый Пулковской меридиан, 30–й меридиан, на котором и расположились все города, о коих упомянул Самарин. Он напрягся, вспоминая их. Вспомнил. Действительно, Мемфис, Фивы, Александрия, Константинополь (Стамбул), Киев, Петербург… Редактор мысленно увидел карту и приложенную к ней рейсшину. Все города находились на одной линии. Даже расстояния между ними были одинаковы. Где-то около 10 градусов, если считать по параллелям. «Смешно! – улыбнулся он, – И каждый город правит лет 300 не более. Надо будет эту тему покопать».

Лавра раскинулась по берегу Невы, словно напоминая ему, что она-то и есть первый монастырь Ордена «Нево», потому она и Невская Лавра. Как Киевская – в Киеве, Боголюбово – во Владимире, Ватикан – в Риме.

Очнулся он оттого, что «акула» стояла.

– Привал. Перекус, – бодро объявил Оператор.

– Вам не надоело жрать? – вдруг буркнул Редактор.

– Ты чего? Тебя какая муха укусила? – опешил Продюсер, – И смотришь-то, как те сфинксы на набережной.

Редактор глянул в боковое зеркальце. Действительно, в глазах у него была какая-то сумасшедшинка, какой-то отсвет красноватый.

«Не выспался, видать, – решил он, – Приеду домой отосплюсь. А на зубок надо, что-либо кинуть». Примирительно прогудел:

– Чего встали? Пошли, пожуем, чего бог послал…

Он сразу вспомнил: «А бог послал им нынче поросенка с хреном…».

К вечеру, раскидав пассажиров по домам, «акула» уползла в свою нору. Экспедиция окончена, и она могла отдыхать до следующего раза, пока не позовут в новую дорогу.

Продюсер и Оператор занялись доведением до ума рабочих материалов, отснятых в Питере, надеясь все-таки сделать из них фильм.

Издатель, став с этого момента не только Издателем, но и Олигархом, занялся делами, далекими от книг, истории и разных мистических штучек, настолько, насколько бывает человек культуры далек от денег, если он человек культуры.

Редактор остался один на один с мыслями обо всей этой эзотерике и ерундовине, что навалилась на них в Шлиссельбурге, а потом крутилась под ногами в Санкт-Петербурге весь следующий день.

Мысли эти не давали ему покоя, въедливо зудя в ушах как майские комары. Он не выдержал, обложился книгами и, сев у компьютера, погрузился в пучину всемирной информационной паутины, скромно называемой Интернет. Забрасывая сети в это море, он вытащил, на свое удивление, первую рыбку. Это были материалы об основателе польского Патриотического общества Валериане Лукашинском. Материалы слово в слово подтверждали то, что они узнали в Шлиссельбурге. А дальше все покатилось как снежный ком с горы.

К тому моменту, когда до сбора в Исторической гостиной любителей покалякать на такие темы и послушать отчет журналистов об экспедиции в Северную Пальмиру оставались сутки, куча материалов на полу его кабинета начала превращаться в небольшой Монблан. Голова шла кругом, и он принял соломоново решение:

– Гуртом и батьку легче бить! – вслух выпалил Редактор и уверенно отстучал в раздел «Объявления» на сайте журнала, – Сегодня на гостиной «Мистическая загадка Санкт-Петербурга и Шлиссельбурга».

Выполнив сей тяжкий долг, честно говоря, сбросив с плеч ответственность за все это, или, еще более честно говоря, ― переложив ответственность на плечи общественности, Редактор почувствовал облегчение. Откинулся в кресле и задремал, ощутив великое счастье.

Он увидел, как растворилась дверь и в кабинет вошел неизвестный с посохом в руке. У Редактора екнуло сердце. «Ожившая мумия фараона» – мелькнула мысль. Но, покопавшись в помойке своих знаний, он вспомнил, что именно так изображали на стенах древнего Мемфиса бога Птаха. Незнакомец действительно был завернут в погребальную пелену, борода убрана в специальную сетку. Надо лбом качалась голова змеи, обвившей своим телом плотную шапочку на его челе. Птах был не один. За спиной бога-творца и бога мертвых стояла его супруга Сехмет ― богиня войны и палящего солнца, грозное око бога Солнца Ра, целительница, обладавшая магической силой напускать болезни и излечивать их, покровительница врачей, считавшихся ее жрецами. Она носила имена Великая и Владычица пустыни. Ее голова львицы на изящной женской шее поворачивалась во все стороны, выискивая, нет ли опасности для ее божественного супруга.

– Человек, – не разжимая губ, произнес бог, – Тебе дано право увидеть это! Птах повернулся к богине войны и взял у нее из рук свиток папируса. Слегка развернул его.

– Это «Завещание бога Птаха». В нем повествуется о божественных откровениях, которые были даны мною египетским жрецам задолго до основания Белостенья, так назывался сначала Мемфис, древнейшая столица Египта, первый город на оси мира.

Он сделал неуловимое движение рукой. Папирус пропал, но в его руках появилась стопка глиняных табличек.

– В древнем царстве Аккада, задолго до Ассирии и Вавилона мудрые читали трактат «Огненные истины Рубрума». Это было тоже завещание, только записанное их письмом, известным вам как клинопись. Они считали, что эта мудрость спустилась к ним с небес. Люди смешны.

Он опять изобразил жест фокусника и явил на свет свиток с древнегреческими письменами.

– Античный философ Геродот связывал тексты бога Птах, мои тексты, с загадочной и древнейшей цивилизацией Атлантидой, выдуманной им. Он вообще был больше поэт, чем историк. Его товарищи по мудрствованию знали эти тексты как «Тайны подземного бога Аида», и связывали их со знаменитым путешествием Орфея. Поэты. Древние все были детьми и поэтами.

Бог, напоминающий ожившую мумию, повернулся к своей львицеликой жене, перебирая что-то у нее в руках, но продолжал говорить:

– На древнем Тибете эти знания известны как «Суть бытия», или на санскрите, языке древних монахов… как «Чакра-Муни». Будто бы, познав их, Сиддартху Гаутаму, принц древнего непальского княжества, в результате озарения испытал духовное перерождение и стал называться Буддой, что на санскрите значит «просветленный истиной».

Птах нашел то, что искал, повернулся к Редактору. В руках он теперь держал кипу бамбуковых палочек, связанных между собой странным образом, с нанесенными на них иероглифами.

– В древнем Китае символическое осмысление основных положений «Завещания Птах» было дано в древнейшем их основополагающем философском труде «Книга перемен», по-китайски «Идзин», – посох ударил об пол. В руках бога уже ничего не было. – Переводы, переводы, интерпретации и философские школы. Сколько всего наслоилось на мои мысли… Даже за последние два ― три столетия делались неоднократные попытки новых переводов и новых пониманий, – Птах вздохнул, совсем по-человечески. – К сожалению, ни одну попытку интерпретации текстов нельзя признать достаточно успешной. Но даже в ваше время мои мысли влияют на умы. Бэкон, Спиноза, Ломоносов, Вольтер, Спенсер, Геккель… В конце концов, ваш Булгаков, и их Юнг. Это все дети моих идей.

– С тех пор, как человечеству стало известно это откровение, – неожиданно промяукала львица, – с его познанием связывают потрясающее, почти мистическое преображение людей. Считается, что тот, кто познает в целом смысл трактата, познает истину бытия. Ему откроется мир совершенно с другой стороны, и он приобретет новые способности в свете преображенных знаний и новых взглядов на жизнь, мир, смысл существования. За всю историю человечества, так или иначе связанную с осмыслением знаний, заложенных в текстах, лишь некоторые люди смогли познать эти наставления.

– Моя Великолепная супруга права. Открыть истинный смысл писаний почти невозможно, – бог с нежностью посмотрел на жену. – Каждый вариант текста трактата, прежде чем дойти до вас, переводился с языка на язык десятки раз. Не всегда переводчики могли найти значения слов, уже утерянные в веках. Некоторые слова полностью потерялись в пыли времени, у других изменился смысл. Искажения неизбежны. Например, я знал свыше двух десятков понятий пространства, а вы только три-четыре. То же самое можно сказать про такие великие категории как дух, душа, поле, разум, которые не имеют современных толкований. К сожалению, сейчас ваша наука не в состоянии дать хотя бы одно приемлемое для всех объяснение об источниках, послуживших основой для создания «Завещания бога Птах» кроме… наличия самого Бога Птах, – он хрипло рассмеялся.

У редактора по спине побежали мурашки. Он первый раз видел, как смеется египетская мумия.

– Но я здесь не для этого, – резко замолчал Птах, – Все определяется не мной. Есть высший разум. Он сказал, что ты ищешь ключ к музыке сфер. Тогда слушай:

Есть тайна тайн у мирозданья:

В гробнице мозга власть лежит,

Способная чрез расстоянья

Материю преобразить.

На острие могучей силы

Взлети над замкнутой средой

И ощути весь мир всесильный

И мир ничтожный под собой.

― Я не понимаю! – отважился выдавить из себя Редактор.

– Ты ищешь ключ! – Птах кивнул на лежащую на столе открытую книгу Дэна Брауна «Код Да Винчи», – ОН не там!

Неожиданно книга съежилась, вспыхнула неестественным сине-зеленым пламенем, как на уроках химии, и растворилась в воздухе. На ее месте лежал пожелтевший свиток из рукописи с выцветшим рисунком. Редактор сразу узнал в нем известную схему Леонардо да Винчи. Это был человек, распятый на пятиконечной звезде, на пентаграмме. Великий Маг и Мастер Леонардо, изобразил, таким образом, человека совершенного. Редактор силился понять, что хотел донести до его сознания древний египетский бог своим фокусом? К чему хотел подтолкнуть его?

– Слушай, – неожиданно промяукала львица, – Слушай, ты маленький человек, или маленькое подобие человека…

Громкий голос, звучащий прямо из воздуха, размеренно произнес.

Для разума пределов нет,

Посредством воли и уменья

Ты, как стрелой пронзишь мысль тех,

Чье поле выбрано для цели.

И как вершитель их судьбы,

Своею властью, данной духом,

Ты будешь управлять людьми

За горизонтом глаз и слуха.

Так сказано у Великого бога Птах. Повелителя мертвых и создателя всего. Слушай и постигай!

Редактор глянул на львицу, но она уже начала растворяться вместе со своим мужем в лучах солнца, пробивающихся через плотную гардину, на окне. Он вздрогнул и окончательно проснулся. В комнате никого не было.

Приснится же такое, удивленно подумал Редактор, потянулся, поводил компьютерной мышкой, надо почту проверить.

Экран монитора засветился. Вместо заставки на экране стояла на задних лапах львица в венце. Теперь он понял: это не барс и не лев, потому как гривы нет. Это львица. Богиня войны Сехмет. Око бога Солнца. Супруга бога Птах.

Львица неожиданно повернулась к нему и улыбнулась. Не оскалилась, а именно улыбнулась. Во всю пасть.

Орешек-Нотебург-Шлиссельбург

Первые упоминания о крепости есть в Новгородских летописях. Согласно этим записям, основана крепость в 1323 году внуком Александра Невского князем Юрием Даниловичем как пограничная твердыня Новгорода. Для Новгорода крепость имела огромное значение, так как позволяла удерживать за собой путь по Неве к Финскому заливу, важный для торговли со странами Западной Европы. Здесь пролегал великий водный путь «из варяг в греки». Корабли, груженные товарами, из Варяжского (ныне Балтийского) моря выходили в Неву, шли по ней в Ладожское озеро, дальше по Волхову поднимались в озеро Ильмень, оттуда в реку Ловать. Волоком тащили суда до верховьев Днепра, по Днепру спешили в Черное море, к Царьграду.

Водная дорога связывала север и юг, народы двух морей. Выгодное положение маленького острова служило причиной постоянных сражений за него между новгородцами и шведами.

Год основания крепости Орешек знаменателен еще и тем, что в том году был заключен первый в российской истории письменный мирный договор (договор между русскими и шведами). Назывался он Ореховецким. При строительстве крепости новгородцы учли естественную защищенность и неприступность острова: он отделен от материка двумя широкими, с сильным течением, протоками Невы.

Первоначально построенная деревянная крепость простояла недолго: в августе 1348 года шведы захватили Орешек, а 24 февраля 1349 года русские отвоевали крепость. Во время этих боев и сгорели деревянные постройки. В 1352 году русские приступили к строительству новой, на этот раз каменной крепости. Две стены, восточная и южная, следовали изгибам береговой линии острова. Крепостные стены протяжённостью 351 метр, высотой пять-шесть метров, и шириной около трех метров были сложены из крупных валунов и известковых плит на известковом растворе. По верху стен был устроен боевой ход с квадратными бойницами. Крепость имела три приземистых башни, которые возвышались над стенами. Двор крепости и посад были тесно застроены одноэтажными деревянными домами, в которых жили воины, земледельцы и рыбаки, купцы и ремесленники. В крепости имелся только один вход ― через Воротную башню.

К концу XV и началу XVI века, когда при осаде крепостей стали применять мощную артиллерию, стены и башни Орешка, построенные новгородцами, утратили свое значение как неприступный военный бастион. В 1478 году Новгород Великий утратил политическую самостоятельность, и его земли, в том числе крепость Орешек, вошли в состав Московского централизованного государства. По указанию Москвы развернулись работы по реконструкции всех бывших новгородских крепостей ― Ладоги, Яма, Копорья, Орешка. Эта реконструкция должна была обеспечить их обороноспособность в условиях применения огнестрельного оружия. Старую новгородскую крепость разобрали почти до фундамента, и на острове поднялась новая мощная твердыня. В плане крепость представляла собой вытянутый шестиугольник. Она состояла из двух частей: собственно «города» и дополнительного укрепления внутри него – цитадели.

В крепости было семь башен возведенных по периметру стен: Головкина, Безымянная, Головина, Государева, Меньшикова, Светличная, Колокольная, а цитадель защищали три башни: Королевская, Мельничная, Флажная.

Тогда цитадель окружал глубокий ров с водой. Через ров был построен подъемный мост.

Все башни, кроме Государевой, прямоугольные. Их диаметр внизу достигает 16 метров, толщина стен 4,5 метра. Каждая башня имела четыре этажа (яруса). А в стене от одной башни к другой был сделан боевой ход. Система обороны цитадели отличалась рациональностью. Во дворе цитадели, перед входом в Мельничную башню, был вырыт колодец. В восточной стене, возле Королевской башни, существовал запасной выход к Ладожскому озеру, защищенный воротами и коваными решетками. Канал, огибающий цитадель с западной и южной сторон, не только преграждал подступы к цитадели, но и служил внутренней гаванью. Через «водные» ворота, арка которых выложена в толще северной крепостной стены, примыкающей к Светличной башне, в эту гавань заходили корабли. В XVI веке Орешек был типичным русским городом, административным и военным центром обширной округи. Внутри крепости находился гарнизон. Земледельцы, торговые люди, ремесленники жили на обоих берегах Невы. Ореховый уезд, существовавший с XV века, занимал большую территорию. В него входило 20 сел, 1274 деревни и 3030 дворов. При приближении врага население спешило укрыться за крепостными стенами.

В октябре 1702 года в крепости были начаты большие строительные работы. Петр Первый придавал отвоеванной у шведов крепости такое большое значение, что оставался в ней до декабря 1702 года и лично руководил работами по сооружению новых укреплений.

В 1703 году, начиная строительство новой столицы Российского государства с Петропавловской крепости, Петр Первый использовал опыт строительства крепости Орешек – устройство крепостных стен, бастионов, башен. По всей России было запрещено строить каменные дома, кроме Петербурга и Шлиссельбурга. Знаменитый архитектор Трезини, построивший Петропавловскую крепость, проектировал и руководил строительством в Шлиссельбургской крепости. По его проекту была реконструирована Колокольная башня, построены солдатские казармы. Очень мало городов могут гордиться тем, что в них существуют здания, построенные по проектам великого Трезини. Строительство оборонных сооружений в Шлиссельбургской крепости закончилось в конце XVIII века. К этому времени она утратила оборонное значение. Начиналась новая история крепости, которая стала использоваться как политическая тюрьма. Тюрьма, из которой не удалось ни одного побега, тюрьма, узниками которой были люди, влияющие на судьбу страны, имена которых вписаны в историю России.

Из интервью Игнатьевой ГОДАП

Секретные узники Шлиссельбургской крепости

Шлиссельбургская крепость (Орешек) расположена на небольшом островке в истоке Невы. Крепость, основанная новгородцами в 1323 году, получила первоначальное название по местонахождению на Ореховом острове. С ХVII века она называется Шлиссельбургом, что в переводе с немецкого означает «Ключ-город». Так назвал старый Орешек Петр I, после того, как отвоевал его в 1702 году у шведов.

Крепость играла важную роль в истории нашей Родины. Форпост Новгорода Великого на границе со Швецией, она стояла на страже рубежей Русского государства. В середине ХIV века на месте сгоревшей во время боя со шведами деревянной новгородцы построили каменную крепость. Ее фрагмент, открытый в 1968–1969 годах ленинградскими археологами, законсервирован и стал одним из ценных экспонатов музейной экспозиции. К концу ХV – началу ХVI века, когда при осаде укреплений стали применять мощную артиллерию, стены и башни Орешка перестали соответствовать уровню новой военной техники. Старая новгородская крепость была разобрана почти до фундамента, и на острове поднялась новая мощная твердыня. Стены и башни Орешка начала ХVI века в значительно измененном виде сохранились до наших дней.

В ХIV–ХVII веках крепость не раз выдерживала ожесточенные осады. В 1612 году Швеция захватила Орешек, и 90 лет под названием Нотебург (Ореховый город) он находился в ее владении. После освобождения Шлиссельбургская крепость в течение почти 200 лет была политической тюрьмой, в которой царское правительство расправлялось со своими противниками и соперниками ― членами царской семьи, всесильными временщиками, общественными деятелями, представителями революционных движений.

Положение Шлиссельбургской крепости оказалось очень удобным для ее нового назначения. Узники, попадавшие туда, были отрезаны от внешнего мира не только стенами тюрьмы, но и водой. Нева в этом месте имеет сильное течение, которое не позволяет ей замерзать зимой. Единственный вход в крепость охранялся караулом. Часовые следили за всяким, кто приближался к острову на лодке. За все время существования тюрьмы здесь произошел только один побег.

В феврале 1917 года все узники были освобождены, и тюрьма навсегда прекратила свое существование. В 1928 году тут открылся музей. В годы Великой Отечественной войны небольшой гарнизон советских воинов почти 500 дней героически оборонял Орешек. С 1965 года Шлиссельбургская крепость является филиалом Государственного музея истории Санкт-Петербурга.

История Шлиссельбургской крепости не знает заключения более длительного, чем заключение Валериана Лукасинского, майора польской армии, организатора патриотического общества для борьбы с российским царизмом, за свободу Польши. Он провел в одиночном заточении в крепости более 37 лет (1830―1868). За эти годы не раз менялись коменданты, часовые на стенах, сменились десятки секретных арестантов, только Лукасинский оставался бессменной жертвой царского произвола.

В. Лукасинский был арестован в 1822 году, 36 лет от роду. После двух лет следствия и предварительного заключения над ним и другими осужденными был исполнен приговор военного суда в присутствии войска и народа. Палач сорвал погоны, знаки отличия, мундиры, сломал над их головами сабли. Затем осужденных одели в серые тюремные халаты, обрили головы, заковали в кандалы и заставили везти ручные тачки вдоль всего фронта войск, поставленных четырехугольником. Первым шел Лукасинский, ноги его путались в кандалах весом 22 фунта, но он сильно толкал тачку вперед, глядя прямо в глаза командирам и солдатам. Прямо с площади Лукасинского отвезли в крепость Замостье, где его содержали семь лет.

В 1825 году за попытку организации заговора в крепости с целью освобождения Лукасинский был приговорен к расстрелу, но наместник Варшавы, брат царя Константин заменил смертную казнь каторгой, срок которой был доведен до четырнадцати лет.

В 1830 году палата депутатов польского сейма обратилась к Николаю I с просьбой помиловать Лукасинского: «Трудно высказать, с какой благодарностью палата депутатов и народ, представителем которого она является, убедились бы, что все раны зажили, все скорби улеглись, все жалобы забыты».

В ответ на эту просьбу Лукасинского перевели из Варшавы в Бобруйск. 16 декабря 1830 года комендант Бобруйской крепости генерал-майор Берг докладывал начальнику штаба войск: «Царства Польского государственный преступник Лукасинский содержится под строжайшим арестом во вверенной мне крепости… по важности его преступления в дневных рапортах будет показываться под названием неизвестного».

В Бобруйске Лукасинский оставался недолго. Через несколько дней, уже 28 декабря 1830 года, последовало предписание коменданту Шлиссельбургской крепости генерал-майору Кблотинскому: «Государь Император Высочайше повелеть соизволил одного арестанта, коего имя еще не известно, принять и содержать самым тайным образом, так, чтоб никто не знал даже имени его и откуда привезен».

Указание царя выполнили точно. Лукасинский был заключен в одиночную камеру Секретного дома, сторожившим его солдатам было строжайше воспрещено вступать с ним в беседу. Тайна его заключения охранялась так строго, что спустя 20 лет никто не мог ответить на вопрос шефа жандармов Алексея Орлова, в чем именно состояло преступление старого поляка. М. А. Бакунин, узник Шлиссельбургской крепости в 1854―1857 годах, рассказал о встрече с Лукасинским. Он увидел во время прогулки неизвестного ему сгорбленного старика с длинной бородой под охраной особого офицера, не позволявшего приближаться к узнику. Бакунин узнал от расположенного к нему офицера фамилию узника. Это был Лукасинский. Через несколько дней этот же дежурный офицер разрешил Бакунину подойти к Лукасинскому, который задал Бакунину три вопроса: «Который теперь год? Кто в Польше? Что в Польше?» Бакунин ответил, и старик пошел в другую сторону с опущенной головой. После этого Бакунин больше не видел Лукасинского.

Родственники последнего в 1858 и 1863 годах просили Александра II разрешить им свидание «по естественному чувству родства и человеколюбия», но получили отказ.

В положении узника за шесть лет до его смерти наступило облегчение. Комендант Лепарский добился разрешения перевести Лукасинского в нижний этаж солдатской казармы, «оставив на его содержание порционные деньги по 30 копеек в сутки; для присмотра же за ним назначать по очереди рядового надзорной команды, с которым дозволять ему гулять внутри крепости».

Лепарский подчеркивал в своем ходатайстве 75-летний возраст Лукасинского, пребывание в крепости более 31 года, дряхлость, слабость, потерю слуха. Лукасинский мог читать и писать в своей камере, но в его письмах и записках было уже заметно помрачение рассудка.

27 февраля 1868 года Лукасинский умер на 82-м голу жизни. Тело его зарыли на территории крепости.

21 год (1846―1867) оставался узником Шлиссельбургской крепости мелкий чиновник, смотритель Гдовского городского училища Иван Ромашов, переведенный сюда из Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Ему было поставлено в вину не только составление проекта конституции с республиканским устройством России, но и уголовное преступление в виде подлога ценных бумаг. Однако решающее влияние на выбор наказания – заключение в Шлиссельбург – оказало, конечно, составление им проекта конституции.

На допросе в Ш отделении Собственной Его Величества Канцелярии 30 октября 1846 года он подробно рассказал о себе: дворянин Харьковской губернии, от роду 33 года, воспитывался в Харьковском университете, в 1835 году поступил старшим учителем в Житомирскую гимназию, в 1840 году вышел в отставку для устройства разоренного имения в 140 душ в Харьковской губернии. В апреле 1846 года определен смотрителем Гдовского уездного училища. «Либеральные» идеи начал питать со времени бытности в Харьковском университете от профессора Павловского, ученого человека, но не совсем хорошего христианина, которого правильнее назвать волтерьянцем. Он подробно объяснял о составе правления Северо-Американских Штатов. «Предавшись мыслям о республиканском правлении», Ромашов начал чаще размышлять об этом и составил проект конституции. В то же время, «желая принести практическую пользу Отечеству, сделал много полезных изобретений: написал грамматику для солдатских детей, составил военную игру вроде шахматной для старших воспитанников военно-учебных заведений; создавая проекты улучшения вооружения тяжелой кавалерии на время атак, осушения окрестностей Чудского озера, способов управления аэростатами и прочее.

О предъявленном ему уголовном преступлении он объяснил, что фальшивые билеты Харьковского приказа общественного призрения он купил в Харькове, в литографии Быковского, в которой они печатались, за триста рублей. Вместе с фальшивыми билетами получил и фальшивые печати, но использовать их для изготовления новых билетов не хотел.

Преступление Ромашова было раскрыто, когда его жена предъявила один билет для оплаты в банке. Святейший Синод предъявил Ромашову обвинение «в двоебрачии и положил: второй брак, повенчанный еще при жизни первой его жены, признать недействительным, оставить Ромашова навсегда в безбрачном состоянии и подвергнуть церковной эпитимии на семь лет».

Все эти «подвиги» Ромашова находились в полном противоречии с теми отзывами, которые он получал от высших чиновников, добиваясь повышения по службе. Например, почетный смотритель Гдовского уездного училища дал ему такую характеристику: «Ромашов может быть полезным как своей деятельностью, так и энциклопедическими сведениями, примерной нравственностью и совершенной честностью».

Ромашов, скрывавшийся под именем Потапова, был арестован в Нарве, доставлен в Петербург и заключен в Алексеевский равелин С.-Петербургской крепости. При аресте у него были найдены: «шесть тетрадок проекта конституции, собрание стихов свободного содержания, одно из них за подписью Рылеева, пять билетов Харьковского приказа общественного призрения, из коих некоторые имеют на себе фальшивые надписи и печати; коробка с типографскими буквами и четырьмя поддельными печатями». 10 ноября 1846 года его перевели в Шлиссельбургскую крепость.

Ромашов оказался единственным, кому удалось совершить побег из Шлиссельбургской крепости. Он бежал из камеры верхнего этажа солдатской казармы в ночь с 4 на 5 апреля 1849 года при помощи часового – рядового солдата Дудкина, бежавшего вместе с ним. Ромашов был пойман на окраине Шлиссельбурга через два часа и возвращен в крепость, но уже не в казарму, а в Секретный дом в цитадели. Более тяжелые условия заключения не сломили его энергии. Он составил целый ряд проектов по разным отраслям хозяйства, в том числе по военному ведомству. Его проекты скорострельной пушки и особых щитов для ограждения солдат вызвали одобрение военного министерства: «Военно-Ученый Комитет нашел, что исполнение некоторых частей проектируемой пушки довольно остроумно и обнаруживает в изобретателе познание в технике».

В связи с этим военное министерство ходатайствовало перед III Отделением об облегчении участи Ромашова, принимая во внимание его «благородное стремление быть полезным Отечеству, его труды и усердие при составлении означенного проекта». Но в ответе, подписанном начальником III Отделения князем Долгоруковым 3 ноября 1856 года, говорилось, что «Государь Император по известным Его Величеству причинам изволил признать облегчение участи заключенного преступника невозможным».

Неволя очень тяготила Ромашова. Смотритель Секретного замка писал в рапортах, что узник «ведет себя тихо и кротко, но положение свое переносит нетерпеливо, грустит, тоскует и сам сознается, если б предстоял случай, готов бы был снова решиться на побег». В 1861 году комендант крепости докладывал в III отделение: «Не считая этого арестанта благонадежным, сомневаюсь, чтобы облегчение участи его было ему полезным; а потому нахожу лучшим оставить его по-прежнему в Секретном домике и при постоянном наблюдении следить за образом его мыслей».

В 1864 году Ромашов подал записку, в которой раскаивался в содеянном и просил перевести его в монастырь. Долгожданное освобождение пришло летом 1864 года. Ромашов был увезен в Бабаевский монастырь Костромской губернии. Но каким сильным должно было быть его разочарование и потрясение, когда через три месяца жандармы вновь водворили его в ненавистный Секретный замок Шлиссельбургской крепости! Такова была воля Александра II в ответ на жалобу игумена монастыря, который опасался, что Ромашов может оказать вредное влияние на монахов и с их помощью бежать. Коменданту крепости было приказано «объявить заключенному, что возвращение его в Шлиссельбургскую крепость признано было необходимым». Через два с половиной года, в мае 1867 года, узник был вновь переведен в монастырь, но уже в другой, Кирилло-Белозерский Вологодской губернии. Он писал отсюда в III отделение, что его жизнь протекает здесь как будто за тысячью замками, в голодной нужде, без возможности найти работу. Третье отделение ограничивалось присылкой в год пятидесяти рублей. Деньги эти пришлось высылать недолго: Ромашов умер 1 мая 1873 года и «был погребен на монастырском кладбище».

В истории Шлиссельбургской крепости уникальна судьба Филиппа Беликова – сотрудника монетной канцелярии, экономиста и алхимика. В отличие от многих авторов, заключенных в крепости и тюрьмы по царским указам за произведения, в которых критиковалось, обличалось правительство, Беликов был заключен в Шлиссельбургскую крепость не за то, что он писал, а для того, чтобы он там писал. Но прежде чем его туда заточили, он был наказан плетьми по именному указу императрицы Анны Иоанновны в 1738 году «за некоторую его вину» (неизвестно какую именно) и сослан в Тобольск для службы. Через восемь лет он объявил, что желает сделать тайной канцелярии заявление о важных для государства делах. С места ссылки он с женой и тремя детьми был доставлен в Петербург. Здесь он предложил написать две книги – «Натуральную экономию» для «Всероссийской пользы» и алхимическую, которая может дать дохода десять тысяч рублей. Исход этих предложений Беликова оказался совсем необычным даже для тогдашней русской действительности. 21 мая 1746 года Сенат определил позволить Беликову писать обе книги, взял с него подписку, чтоб «ничего противу богу и ее императорского величества и Российской империи отнюдь не писать, и о том, что будет писать, никому не объявлять». Будущему автору была обещана награда от имени императрицы Елизаветы Петровны, если он напишет книги, полезные для государства. Удивительнее всего, что Сенат местом для научной работы избрал Беликову Шлиссельбургскую крепость: «Для лучшего сочинения оных книг его, Беликова, с женою и детьми послать за конвоем, в Шлиссельбургскую крепость, в которой отвесть ему два покоя и из той крепости никуда его не выпускать». Ему было разрешено посещать церковь и ходить по крепости, но под конвоем. На содержание «колодника Беликова с женой и детьми из гарнизонной канцелярии отпускать по двадцать пять копеек и три свечи на каждую ночь». Уже через год, в 1747 году, подневольный автор прислал в Сенат свою первую книгу – «Натуральную экономию». Книга не принесла ему ни свободы, ни награды. Он продолжал оставаться узником. Вторая книга – алхимическая – подвигалась медленно. А между тем, Беликов претерпевал в крепости всякие невзгоды и лишения. Он страдал с семьей от холода и голодал, ему не хватало свечей, и он писал при свете лучины. Семья его увеличилась с рождением еще двоих детей, а ему по-прежнему выдавали по двадцать пять копеек на день. Он взывал к Сенату: «Смерть лучше такого житья». Но «такое житье» продолжалось 18 лет. Только 30 января 1764 года указом императрицы Екатерины II Беликов с семьей был освобожден из крепости. В докладе Сената говорилось, что его сочинения вызывают подозрения в помешательстве автора.

Б. Шварце

Из книги Семь лет в Шлиссельбурге

Перевод с польского С. Басов-Верхоянцев.

Издательство всесоюзного общества Политкаторжан и сс. – переселенцев.

Москва – 1929. (Отрывок).

Предисловие к запискам Б. ШВАРЦЕ

Судьба этой промелькнувшей лет 25 тому назад книжечки, переведенной с польского, довольно печальна. Только что выпущенная в 1906 году книгоиздательством «Друг народа» в Петербурге, она была немедленно изъята правительством из обращения и уничтожена.

Трудно даже сказать, что именно так взволновало при этом царское правительство. Скромная ли революционность автора, участника польского восстания 1863 года, человека, уже физически приведенного в негодность и года за два до того умершего, или же подпись переводчика книжки (С. Верхоянцев), разыскиваемого русской полицией как автора популярной в массах в те годы сказки «Конек-скакунок».

Самой книжке Б. Шварце, озаглавленной «Семь лет в Шлиссельбурге», были предпосланы следующие строчки от переводчика:

«Автор настоящих воспоминаний – Бронислав Шварце, французский гражданин, сын польскогo эмигранта, состоял членом центрального комитета организации, подготовлявшей польское восстание 1863 года. Был арестован в Варшаве и приговорен русским правительством к смертной казни, которую, однако, заменили ему вечной каторгой. С дороги в Сибирь он был возвращен и заключен в Шлиссельбургскую крепость, где пробыл семь лет. Из Шлиссельбурга его отправили в ссылку, на поселение в Среднюю Азию, в город Верный, Семиреченской области. Впоследствии он был поселен в Западной Сибири, где сошелся с ссыльными русскими революционерами и принимал деятельное участие в организации побегов из Сибири политических ссыльных. За это он еще раз поплатился многолетним тюремным заключением».

Возвратился из Сибири Б. Шварце зимой 1891-92 года. Записки свои о Шлиссельбурге издал на польском языке в 1893 году. Умер в Галиции, в конце 1904 года…

Н. Чужак

Оставь надежду у входа… (Данте)

– Приехали, барин!

Перед нами, словно огромная темная стена, стоит Ладога. Озеро как будто поднимается и силится закрыть собою горизонт. Так и ждешь, что вот вся эта громада воды рухнет на тебя. Даже яркое июньское солнце не в силах позолотить угрюмые волны. Они не блестят, а кажутся серой непрозрачной массой. Напротив нас, точно темный нарост на плоской поверхности озера, выступают прямо из воды стены крепости. Это и есть знаменитый в русской истории Шлиссельбург, где умерщвляли царей и где должны были гнить наиболее опасные из врагов Готторп-Гольштинской династии…

Но вот от крепостного вала что-то отделилось и начало приближаться к нам. Через минуту даже мои слабые глаза разглядели плывущее пятно, по обеим сторонам которого равномерно шевелились темные лапы, и вдруг показалась лодка, двигающаяся с помощью длинных морских весел, хорошо мне известных еще с детства, когда я жил на берегу бурливого Атлантического океана. Еще минута, и к берегу пристало судно с шестью гребцами, сумрачным рулевым и суровым, с сильной проседью, офицером. Главный жандарм подошел к нему мерным шагом и, отдав честь, вручил белый пакет. Возница соскочил с козел и перенес в лодку мои вещи, затем, звеня кандалами, спустился в нее и я вместе с жандармами.

Светловолосый ямщик широко улыбнулся и, сняв низкую черную шляпу, пропел сладенько: «На водку бы, барин, за то, что счастливо доехали!»

Я не мог удержаться от смеха, так мне понравилась эта невинная ирония. Не помню, что я ответил ему по-белорусски: «Штоб ты пропау», или еще что-нибудь в том же духе, всунул в широкую лапу ямщика два сребреника и, напутствуемый его пожеланиями, отчалил от берега на долгие, долгие годы…

Все меньше и меньше становились невзрачные домики и церкви уездного городка. Вдали, на другом берегу Невы, темнел хвойный лес. Чем ближе подвигалась лодка к тюрьме, тем яснее вырисовывались серые стены и зеленый низкий вал, окружавший всю крепость.

Вскоре мы были у пристани. Первым выскочил жандарм с моим багажом, а за ним по каменным ступеням поднялся и я. Спустя минуту, мои тяжелые кандалы, не привязанные, по арестантскому обычаю, к поясу, а нарочно, из повстанского удальства, распущенные по земле, со звоном поволоклись по плитам под сводами невысоких крепостных ворот.

Мы прошли мимо вытянувшихся в струнку часовых и вступили вместе с жандармами и смотрителем в темную кордегардию. Это была обыкновенная гауптвахта, каких я видел много, начиная от Варшавы: лавки, ряд ружей, грязные стены, но здесь мне сразу бросилась в глаза длинная овальная скамейка, на низких ножках, покрытая сильно засаленной кожей. Я догадался сразу, что это солдатская «кобыла». А если бы мне понадобились еще объяснения, то и они были налицо: за кобылой ― в углу лежали целые пуки серо-бурых розог.

Должен признаться, вид этих инструментов, служащих для приведения в верноподданность, произвел на меня далеко не благоприятное впечатление, и мне тут же пришел на мысль отрывок из какого-то «Положения», которое я видел еще в варшавской ратуше: «На основании таких-то и таких-то статей закона, если допрашиваемый преступник, не принадлежащий к привилегированному, сословию, держит себя дерзко во время дознания и не хочет помогать следствию надлежащими показаниями, он может быть наказан телесно»…

От кордегардии тянулся длинный крытый коридор, состоящий из аркад, расположенных вдоль глубокого, выложенного камнем рва. На коридор выходили двери и окна, тюремные или другие какие, этого я тогда разобрать не мог, а через ров, на расстоянии нескольких десятков шагов друг от друга, были перекинуты каменные сводчатые мостки. За рвом лежала широкая площадь с церковью и могильными памятниками. За площадью, под крепостным валом, стояли казармы или что-то в роде этого, а с другой стороны виднелись какие-то садики и в них белые дома. Высоко над валом развевался желтый штандарт с царским двуглавым орлом. Мы шли в глубоком молчании, которое нарушалось только бряцанием кандалов по каменному полу.

Перешли через мост, и тут я увидел знакомый мне по Европе, но редкий в России, средневековый «секретный» замок. Две круглые гранитные серо-желтые башни с узкими бойницами, такая же гранитная стена, а посредине чернели огромные ворота со сводами. Перед ними, над заворачивающимся рвом, висел новый мост, больше прежних. Все указывало на то, что некогда здесь был мост подъемный, совершенно так, как и в старых замках Франции или Германии. Узкий, проросший травой сток отделял стены от канала.

На стук смотрителя часовой тотчас отворил обитую громадными гвоздями калитку, и мы, сделав еще несколько шагов вниз по каменным ступеням под высокими сводами, очутились внутри исторической клетки, служившей местом заключения для важнейших преступников Российской империи.

Мрачен был вид моего нового жилища. Двор представлял собою четырехугольник, шириною шагов в 100, с гранитными стенами и такими же башнями. В каждую башню вели железные двери. Узкие окна освещали, по всей вероятности, казематы, а может быть, и лестницу. Потрескавшиеся от северных морозов гранитные камни были шершавы, точно покрытые лишаями, а высокие стены отбрасывали на узкий двор огромную тень. Низкий одноэтажный флигель перегораживал замкнутое пространство надвое и неприятно резал глаза той казенной грязно-желтой краской, которой отличаются русские острог, и казармы и больницы. Его окна, с толстыми железными решетками, были довольно велики, но почти все заслонены остроумными «щитами», пропускающими свет только сверху, и не позволявшими несчастному узнику видеть того, что происходит на дворе.

Вершина кровли доходила почти до уровня окружающих замок стен, а громадный чердак сквозился маленькими полукруглыми оконцами. Там и сям торчали белые трубы, а прилепленные с двух сторон дома деревянные пристройки с будками указывали, что и здесь находится кордегардия.

Все это, и серые гранитные стены, и желтый флигель, и почерневшие кордегардии, и полосатые будки, и деревянный барьер, тянущийся перед всеми постройками, и какая-то полуразрушенная конура в углу двора, рядом с железной дверью, было серо, угрюмо, жестко и мертво. Выскочили несколько солдат с унтер-офицером впереди и остановились в почтительных позах. Не было видно ни жандармов, ни офицера.

Мои больные, полузакрытые от усталости глаза сразу заметили, что в мрачной, оставшейся от шведов клетке что-то зеленеет. Мне усмехалась чахлая рябинка, унизанная коралловыми кистями. Перед ближней кордегардией стояла на высоком столбе довольно неуклюжая голубятня, над которой вились белые и сизые голубки. Что-то живое мелькнуло также под голубятней, побелелось на мгновение и исчезло в землю. Только после узнал я, что это тюремный кролик. Над темным двором сияло июльское небо, по которому бежали белые тучки, уносясь в те края, куда даже самодержавнейший всея России царь не может найти дороги.

Все это увидел на одно только мгновение, потому что мы тотчас же вошли в желтое здание, а снова мои оковы загремели по каменным плитам коридора, мимо какой-то отворенной комнаты ― кухни, как я узнал позже. Еще минута, и с треском открылась темно-зеленая дверь с маленьким оконцем, тщательно закрытым кожаной занумерованной заслонкой, и смотритель объявил мне, что я нахожусь у цели своего путешествия.

Я не обратил сначала особого внимания на угрюмую камеру ― от усталости мною овладело странное равнодушие ко всему в мире, но зато после я так часто измерял этот «третий номер» метром своего собственного изготовления (могу похвастать, что ошибся всего лишь на 1/4 сантиметра), так часто рисовал это сводчатое окно, эту решетку, столик и грязно-зеленую койку, что могу описать со всеми подробностями предназначенный для меня «чертог».

Три шага в ширину, шесть в длину, или, говоря точнее, одна сажень и две, ― таковы были размеры «третьего номера». Белые стены с темной широкой полосой внизу, подпирали белый же потолок, хорошо еще, что не своды. В конце, на значительной высоте, находилось окно, зарешеченное изнутри дюймовыми железными полосами, между которыми, однако, легко могла бы пролезть голова ребенка. Под окном, снабженным широким деревянным подоконником (стены, наверное, толщиною в аршин), стоял зеленый столик крохотных размеров, а при нем такого же цвета табурет. У стены ― обыкновенная деревянная койка с тощим матрацем, покрытым серым больничным одеялом, в углу, у двери, ― классическая «параша». Вот и все. С другой стороны двери выступала из угла высокая кирпичная печь, покрытая белой штукатуркой и служившая, очевидно, для двух камер. Топки не было, печь топилась из коридора.

Окрашенный в красноватую краску пол поддерживался, по-видимому, в чистоте. Вообще было видно, что все здесь часто освежалось, белилось и мылось. Однако, для человека, пришедшего сюда впервые, тесная и темная камера была невыразимо угрюма и мертва. Утомленный, я сел на кровать. Около меня суетились солдаты, внося вещи. Из окна, сквозь чистые стекла, я видел часть гранитной стены и расхаживающего с ружьем часового.

– Извольте снять одежду ― велел с снисходительной улыбкой смотритель. Его маленькие глазки посмотрели на меня почти с состраданием.

Начались долгие однообразные дни в полутемной камере, из которой ни днем ни ночью не было выхода. Сколько времени так продолжалось, – два или три месяца, – теперь уж не помню, но знаю, что у меня не было ни книжек, ни чего-нибудь другого, чем бы можно было заняться. А праздность в одиночном заключении – это смерть, как, впрочем, и везде на свете.

Бездеятельность телесная ведет постепенно, но неуклонно к телесной смерти. Праздность духовная, или, вернее, постоянное перебирание в уме одних и тех же мыслей, запас которых невелик ведь даже и у наиболее образованных людей, приводит еще скорее к ужасному концу – к смерти духовной, к сумасшествию. А спастись от этого постоянного духовного пережевывания, а также и от желаний собственного молодого тела, жаждущего движения, жизни, наслаждений, можно только одним лекарством – работой.

Есть люди, которые в течение нескольких лет голодают, а из тюремного хлеба вылепливают с поразительным терпением различные вещи, иногда чудеса искусства. Есть те, что спят на досках, а из соломы, вынутой из матраца, создают еще более чудесные изделия, окрашивают их собственною кровью, придумывают и выделывают «из ничего» непонятные инструменты, изготовляют химические препараты. К сожалению, я к их числу не принадлежу, потому что пресловутое классическое воспитание отучило меня от мысли, что я обладаю парой здоровых рук.

Постоянная дума о гибнущих братьях в Польше могла довести лишь до отчаяния даже и при непоколебимой уверенности в успехе дела. Думать же только о собственной смерти, да о «загробной жизни» в награду, забыв о тех, кому мы обязаны помогать здесь, на земле, я считал преступлением. Впрочем, я очень хорошо знал, что при подобных обстоятельствах последняя мысль доводит только до галлюцинаций, а затем до идиотизма и до смерти…

– Что, вы не голодны?

Замечу здесь, что такой вопрос является чем-то в роде кабаллистической формулы для подобных господ, потому что – точно так же спрашивали меня и в цитадели, только по-польски, а не по-русски, и притом в чрезвычайно элегантной форме:

– Что, здесь не голодно?

И так надоедали изо дня в день. В Варшаве я отвечал: «Нет!»-так как мне присылали из дома различные яства, даже лакомства, но шлиссельбургскому плац-майору всякий раз говорил:

– Голоден!

В самом деле, хотя пища была и хорошая, даже с сладким, но давали ее мало и только по разу в день. Три года я голодал, пока ни привык. Куда девались отпускавшиеся на меня полтинники, не знаю, но уверен, что не все они попадали по назначению. Черная одутловатая фигурка, бывало, пробормочет что-то, повернется и выйдет, а на другой день тот же самый вопрос и такой же ответ. Нет ничего на свете лучше регулярности!

…Итак, вот какова была моя пища, опишу раз и навсегда. Утром приносили в оловянном чайнике кипяток – пил чай; вьпросил немного молока, но и с ним, в течение долгого времени, мне было голодно, потому что раньше я пивал по утрам кофе с густыми сливками, по-польски. В полдень обед: суп, мясо, овощи. Вечером вышеупомянутый ужин, состоящий из куска мяса, и наконец, если захочу – чай. Однако, я скоро убедился, что последний был роскошью и роскошью совершенно нежелательной, так как первое время в конце каждого месяца я, по крайней мере, с неделю, сидел без чаю, ― не хватало. Тогда я пустился на хитрость: как только замечу, что чаю в коробке остается немного, сушу выварки и подбавляю их по мере надобности. В конце концов так приспособился, что в последний вечер каждого месяца у меня выходила последняя ложка чаю.

Правда, такой двойной чай был порою слишком жидок, но все-таки не хуже того, который во всей цивилизованной Европе должен представлять собою китайский напиток.

…Направо, за каменным каналом, тянулся ряд одноэтажных казематов с боковыми наружными галереями. За казематами, вероятно, окопы, потому что с открытой стороны, за стоящей посреди площади церковью, виднелся похожий вал, на котором расхаживали часовые. Следовательно, и тюрьма была обнесена таким же валом, так как на стенах моего двора часовых не стояло. Если влезть на крышу, с крыши на стену замка, то нужно еще спуститься на вал, и только тогда – на озеро. Мало утешительного.

Но зато я убедился, что здесь вполне полагались на крепостные стены и окружающую их воду, так как стражи было очень мало, к тому, же она не могла видеть, что происходило внутри крепости, разве только там, где стояли казематы. Днем солдат смотрел на озеро, а ночью должен был самым спокойным образом спать, особенно в мороз или вьюгу, – ну, вот, как будто вижу его собственными глазами: сидит себе в будке и дремлет. Можно пройти в пяти шагах от него, и не заметит. Посмотрим, когда у нас в руках будут средства для побега!

…Настала зима. Для меня это первая русская зима. Она вполне соответствовала моему мрачному настроению. Должно быть, я сильно изменился, потому что его превосходительство приказал перевести меня в другую камеру, в первый номер, прилегающий к самой кухне. Воспользуюсь этим обстоятельством, чтобы нарисовать подробный план всего Секретного замка.

Тюрьма была невелика. Она состояла всего из десяти одиночек, или номеров, с коридором посредине. Три номера, 8-й, 9-й и 10-й, выходили окнами во двор камеры и отделялись друг от друга пустыми промежутками, выходящими в коридор. На них отворялись двери одиночек. Другие семь номеров были обращены окнами в противоположную, юго-западную, сторону, то есть в палисадник между тюрьмой и стеной замка. Туда могли входить только солдаты. В семи камерах было по одному окну, в 1-м, 4-м и 7-м номере – по два. Один ряд камер имел то преимущество, что там можно было разговаривать с соседом, конечно, если он имелся. Другая же сторона отличалась тем, что иногда сюда заглядывало солнце, а из окон открывался вид на двор, если только никто по нему не гулял, потому что во время прогулки окна заслоняли щитами.

В конце коридора, ближе к воротам, были сени с кухней и кордегардия для крепостных служителей. На другом его конце находилась такая же казарма для солдат. Офицера нигде не было, и сейчас скажу, почему.

Дочь Петра I, Елизавета, захватив в 1741 году власть, посадила сначала в Рижскую крепость, а потом отправила в ссылку царя Ивана Антоновича, которому было в то время всего четыре года, а вместе с ним его мать, а свою двоюродную сестру, правительницу Анну, и всю царскую семью… Когда узник достиг 16 лет и узнал о своем звании, его посадили в 1756 году в Шлиссельбург, из опасения революции, а может быть, и вследствие открытия какого-нибудь заговора. Свергнутый царь томился в этой крепости, когда в 1762 году Екатерина II, или, вернее, София фон-Ангальт-Цербст, приказала задушить своего мужа, Петра III, а сама сделалась царицей всея России…

В 1764 году поручик Мирович чтобы… возвести на престол несчастного Ивана, взбунтовал шлиссельбургских солдат и овладел крепостью. Но когда добрался до камеры царя, то нашел только его труп. Тюремщики – не известно, по собственному желанию или исполняя приказ царицы, зарезали узника, когда он спал. Мирович растерялся, сложил оружие и закончил жизнь на эшафоте.

С этого-то времени и было запрещено офицеру, начальнику караула, входить в Секретный замок. Он доводил шедших на смену солдат только до ворот, и лишь комендант, помощник его плац-майор да смотритель имели свободный доступ к секретным заключенным…

… Я не сошел с ума, а было от чего сойти.

Как сейчас помню, была ночь. Я спал, меня разбудил стук в стену. Вскакиваю, зажигаю свечу. Другой стук, третий – внятно так, словно кто бьется головой в стену, потому что удары кулаком раздавались бы иначе. Потом стоны, снова стук и дикий крик: «Я бог! Я…» – дальше нельзя было понять.

Сосед сошел с ума!

Я сидел в одном белье на кровати, с широко открытыми глазами, и, когда сумасшедший кричал, бился о стену головой, ходил и стонал, в моем мозгу теснилась неотвязчивая мысль: «Вот что тебя ждет!»

А несчастный продолжал бесноваться. Когда же он, очевидно, утомившись, умолкал, я слышал только громкое биение собственного сердца, осторожные шаги и шепот в коридоре. И больше ничего. Тишина. Как раньше, ― тишина… Вот солдат осторожно берет пальцами и поднимает кожаную заслонку, чтобы заглянуть ко мне. И снова крик, проклятие, потом плач, плач громкий, мужской отчаянный стон:

– Соня! Соня моя!

И так целыми часами. Этих часов я не забуду до смерти. На другой день меня не пустили на прогулку. Спрашивал у надзирателей, даже у смотрителя, но никто не захотел сказать мне, в чем дело: «Не могу знать».

Целых два дня продолжалась эта мука. Мозг мой выдержал. И только после, в третьей уже тюрьме, я испытал на себе, как начинаются тюремные галлюцинации: как в ушах постоянно звучит одна и та же отвратительная фраза, как ходишь по камере весь день без отдыха и орешь, насколько хватит сил, пока не охрипнешь, все какие только знаешь песни, лишь бы заглушить этот неустанный шепот. Через два дня у меня все прошло, но как я тогда напугался, передать невозможно. Мысль, что ты уже не будешь владеть собой, что какая-то внешняя сила играет тобою как мячиком, что ты говоришь, думаешь, видишь и слышишь то, чего не хочешь, – эта мысль, из которой родились все понятия об адской силе, об искушении, о наваждении, может умертвить самого здорового человека. В Шлиссельбурге дело до галлюцинаций не дошло, но настрадался я досыта. В самом деле, какой страшный призрак вставал предо мной!

…Начинать этой зимой было уже поздно. Бежать нужно непременно по льду, а здесь так часто все осматривают, исправляют, белят и моют, что невозможно ни подкапываться под стену, ни пробивать ее ― работу открыли бы очень скоро. Положим, я слыхал о легендарных побегах из других тюрем, но они происходили при совершенно другой обстановке: подземелья Бастилии, казематы Шпандау были темны и грязны, а надзор за узниками не так тщателен. Здесь же на белых стенах заметно каждое пятнышко, а пол точно натерт воском ― видно, даже и царь находит более выгодным держать арестанта в чистом помещении. Что ж, доброе дело, хотя бы и такое, никогда не пропадает.

Сначала я думал о подкопе. Можно оторвать доску, а потом уложить ее так, чтобы не было заметно, и начать копать. Я даже взялся было за это, но меня, неженку, устрашило количество предстоящей работы. Ведь нужно спуститься под фундамент тюрьмы, потом прокопать подземный канал под палисадником до стены замка и под ней прорыться на вал. А стена эта толщиной в две сажени и выстроена из огромных гранитных глыб. Разве и тут подкапываться под фундамент?

Трудно! Попробовал пилить решетку, но пилки оказались негодны. Да, впрочем, пытаться бежать через окно не имеет смысла: для того, чтобы попасть на двор зимой, нужно было бы вырвать две рамы, а летом меня сейчас же заметили бы. Но если бы и удалось вылезть из камеры, что делать дальше? Не буду же я карабкаться на стены как кошка. Попробую осмотреть одну из башен, нельзя ли взобраться на стену чрез нее…

Из собственных простынь (сохрани бог, – не из казенных) свил себе веревку с узлами, для спуска на озеро, а так как, по моему расчету, спускаться нужно было приблизительно с семисаженной высоты, то сообразно с этим я сделал ее в девять саженей длины.

Насколько она была прочна, – вопрос другой. Я спрятал ее в коробку, где у меня хранились свечи, выдававшиеся сразу на месяц, и где их было всегда много. Я старался, по-возможности, не увеличивать веса коробки.

Затем я стал шить себе рукавицы, так как при спуске без них можно было поранить руки. Не помню теперь, каким образом я сумел обойтись без иглы и ниток, довольно того, что из вырванной подкладки верхней одежды я сшил себе пару хороших рукавиц; ни одна швея не гордилась своей работой более, чем я.

Одежда у меня была. Имелась даже шуба, в которой я гулял по двору, она обыкновенно находилась у меня в камере, хотя, по правилам, после прогулки ее следовало относить в кордегардию. В самом деле, чего им было опасаться такого спокойного, веселого и покорного узника? Но как приняться за работу? Самый простой план был таков.

Выйти ночью на коридор (сделав предварительно в дверях пролом), затем по двору пройти до башни, из башни – на стену, по стене добраться до озера, а там спуститься на лед ― и прощай навсегда Шлиссельбург! План самый простой, но вместе с тем и самый трудный.

Мне было известно, что ключи каждый вечер относят к коменданту, но я не знал, запирают ли весь замок или кордегардия остается отпертой. Ворота на замке, это наверно, но если и дверь из тюрьмы на двор тоже заперта, что с ней делать? Часовой будет спать, в этом нет сомнения, но если он проснется, что тогда? Разве не ожидать его пробуждения? Бррр!..

Наконец, двери, ведущие в башню, всегда открыты. Но если на ночь их запирают? А ведь это старинные, хорошо окованные железом двери. Обо всем нужно хорошенько разузнать. Наконец, когда приступить к делу? С начала зимы или позже? А морозы уже начались, и, кажется, в ноябре Ладога встала…

…До сих пор я был здоров. Одиночка меня еще не сломила. Но все-таки организм мой начал подаваться ― у меня страшно разболелись зубы. Хотя в моей камере чисто, даже очень чисто, но чистота эта не могла изменить климата, ― наоборот.

На острове было необыкновенно сыро, особенно на северной стороне, где сидел я и где никогда не показывалось солнце. Только впоследствии я убедился, что достаточно белью пролежать несколько дней в камере, как оно совершенно покрывается плесенью. А способ, которым поддерживалась в тюрьме чистота, можно было назвать радикальным или, вернее, мокрым.

Мало того, что стены белились по крайней мере два раза в год ― перед Пасхой и Рождеством. Через каждые несколько дней, а потом и ежедневно, ко мне приходил солдат со шваброй и мыл крашенный пол, причем никогда не вытирал его досуха, предоставляя сырости испаряться самой. Не удивительно поэтому, что в тюрьме появилась цынга, жертвой которой сделались мои несчастные десны. Впоследствии болезнь развилась до такой степени, что я вышел из крепости только с четырьмя зубами в верхней челюсти. Смешно было, но нельзя сказать, чтобы приятно, когда запустишь, бывало, зубы в черствый тюремный хлеб и оставишь в нем часть инструмента. Только вздохнешь и спрячешь зуб на память в коробку от табаку. Таким образом, у меня набралось их порядочно. Но так было только впоследствии, а сначала я испытывал лишь, почти ежедневно, те жестокие муки, которых шотландский поэт Бернс желал врагам своей родины. Страдал и скрежетал зубами, пока было возможно, а вырывать не хотел. Выпадут, думал я, и сами…

Моя новая камера № 7 находилась на противоположном конце коридора. Она соприкасалась с другой тюремной кордегардией, той самой, где помещался ежедневно сменявшийся караул и в которую мне, за всë время пребывания в крепости, ни разу не удалось заглянуть. Таким образом, мне снова приходилось жить в ближайшем соседстве со стражей. Видно, меня стерегли как следует. Это очень лестно, но нельзя сказать, что выгодно для того, кто не сжился с царскими порядками да и вовсе не желает привыкать к ним. Моя новая комната ни чем не отличалась от прежней, только казалась посветлее и повеселее, – может быть, просто потому, что была более обращена на юг.

– Тут жил Михаил Александрович Бакунин, – сообщил смотритель, показывая мне мое новое помещение.

Никогда еще гофмейстер или церемониймейстер его императорского величества государя всея России никому не показывал исторической комнаты с таким удовольствием, с каким мой шлиссельбургский сановник открыл предо мною эту двухсаженную клетку. На лице его рисовалось и чувство собственного достоинства по поводу того, что ему пришлось быть тюремщиком такого знаменитого человека, как Михаил Бакунин, и величественная вежливость, и, наконец, гордость за того, кому выпала на долю высокая честь – сидеть в камере Бакунина. Однако, что касается меня, то простак ошибся: положим, я не раз слышал о русском революционере, отце анархистов, но не был знаком с его деятельностью настолько, чтобы почувствовать всю важность положения.

Живы и свободны! Все существо мое так и рвется излиться в одной благодарственной песне! Еще есть что-то, связывающее меня с давно утраченным мною светом, луч которого проник, наконец, ко мне в глубину Ладожского гроба… Из каждого слова этого связывающего меня с живым миром куска бумаги исходит утешение, любовь, вера, надежда:

«…Я понимаю и чувствую весь ужас твоего страдания, и ни на минуту, мой дорогой, ты не выходишь из нашей мысли и нашего сердца… О! если бы ты мог проникнуть в это мгновение в мою душу и узнать, что я чувствую, чего желаю!.. Ибо никогда, никогда я не утрачу веры в то, что честно, законно, свято»…

С этих пор часть, лучшая часть моего существа, жила далеко, далеко, за гранитными стенами четырех шведских башен. Жила, правда, как в тумане, потому что разве возможно было узнать о чем-нибудь наверно из этих слезливых слов, прошедших сквозь сито жандармских управлений? И как долго все это просеивалось! Напишешь на Пасху, а на другой Пасхе получишь письмо с рождественскими поздравлениями. Доходили ли мои каракули в целости, этого я не знаю и поныне. Но все же переписка была для меня утешением.

Да, она служила целебным средством для моей больной души, но вместе с тем усыпляла мою энергию ― уж слишком хорошо мне было теперь. Уж я не рвался на волю с прежним упорством. Теперь меня перестали занимать исключительно планы побега. Впрочем, для этого вскоре явилось новое препятствие ― мое здоровье отказалось, наконец, служить мне.

Зубы разбаливались все сильнее, никакие лекарства не помогали. День ото дня усиливался кашель, по временам с кровью, – я был уверен, что приближается конец. Вечная сырость, недостаток света и свежего воздуха должны были постепенно разрушить мой организм.

Впрочем, я не хочу слишком жаловаться на шлиссельбургскую тюрьму. У меня давно уже был кашель, хоть и не в такой степени, а co времени смерти матери и затем отца я был убежден, что у меня наследственная чахотка, и потому не обращал на него внимания. Может быть, потому я и жив до сего дня, что не лечился?..

Прошло еще два однообразных года, без каких бы то ни было попыток нарушить это однообразие, как с моей, так и с той стороны. Я точно окаменел в своем решении, а болезнь ничего не позволяла мне предпринять. Голода больше не было, потому что желудок у меня почти не варил, а лекарства почтенного Мясоедова мало помогали. Правда, мне велели как можно меньше сидеть, сделали для меня даже пюпитр, чтобы читать стоя, но доктор сказал, что это мало поможет – необходима «перемена положения». Да и я знал это как нельзя лучше, но только ни сам ни о чем не просил, ни мне ничего не предлагали.

Пюпитр сделался для меня новым развлечением, совершенно непредвиденным властями. Когда мне надоедало молчать, когда приходилось по нескольку дней не выходить на прогулку из-за болезни, слякоти или чего другого, когда я подолгу не видел человеческого лица, кроме молчащего служителя с обедом или чаем, и мною овладевало желание слышать человеческий голос, я начинал петь песни, для аккомпанемента барабаня по доске пюпитра, так что по всему замку шел гул. Никто не мешал мне, да и зачем? Ведь я был один во всем Секретном замке «его императорского величества».

…Весною 1870 года исполнилось семь лет моего пребывания в крепости. К моему удивлению, я все еще жил и начал даже новый десяток, дотянуть до которого уже не рассчитывал. Несмотря на неоднократные намеки в письмах, я уже давно не надеялся ни на царскую милость, ни на заступничество своего правительства. Тем не менее, чувствовал себя спокойно и весело, хоть постоянно прихварывал, кашлял, исхудал и сделался слаб, как ребенок…

…

– Его Императорское Величество в своей неизреченной милости соизволил повелеть, чтобы вас перевели для поправления здоровья в местность с лучшим климатом – в укрепление Верный.

В моем уме промелькнула карта Азии где-то в новозавоеванных или, вернее, новооткрытых землях. За Балхашом, возле китайской границы я заметил в горах крохотный кружок о надписью «Верный». Боже мой, какая даль! Где-то за страшными пустынями, далеко за Аральским морем, в крае, еще совершенно не известном в то время, когда я учился географии. Боже, какая даль!

…Но хуже всего было с книжками. Когда я их упаковывал, стоная от боли в пояснице, обливаясь потом и поминутно останавливаясь для отдыха, пришел Степанов и схватился за голову:

– Три кипы книг! Невозможно! У меня только одна тройка, а нас трое, кроме вас.

Жандарм нахально лгал. Но что же мне было делать? Только после, за Уралом, он признался мне в пьяном виде, что ему дали на две тройки до самого Ташкента, да кроме того еще 500 рублей на «непредвиденные расходы»…

Наконец, за мной пришли, и мы двинулись в путь. Я бросил последний взгляд на белые стены, на этих свидетелей моей внутренней жизни, моей борьбы с самим собой, моих самоугрызений, сомнений и восторгов; поручил заботливости унтера (и, вероятно, напрасно) испуганных и с любопытством смотревших на нас с печи голубей, и оставил навсегда седьмой номер «секретного шлиссельбургского замка».

Впереди шел генерал, за ним Степанов со смотрителем, потом ковыляла со стоном, поддерживаемая солдатом, сгорбленная, начинающая седеть фигура. Процессию замыкали солдаты с двумя жандармскими унтер-офицерами, здоровенными украинцами из-за Днепра – Кривошеем и, кажется, Шевченкой.

Прошли мрачные ворота, мостик, аркады казематов, кордегардию. Я ждал, что на меня наденут железные украшения, но в инструкции было сказано: «По слабости здоровья оков не надевать», – спасибо и на том.

Не останавливаясь, миновали мы крепостные ворота, и я очутился, весь потный от чрезвычайных усилий при ходьбе, на берегу огромной Ладоги. Меня ожидала та же самая лодка с теми же самыми, или, по крайней мере, похожими на них, гребцами. За озером чернел тот же самый финский бор, желтели дома и церкви городка. Почти с сожалением посмотрел я на крепостной вал. «Ведь не доеду, – думал я, – дорогой затрясут меня до смерти. Но там видно будет!»

– С богом! – крикнул генерал.

И лодка отчалила, а на берегу долго еще стояли кучкой крепостные власти, пока мы, наконец, ни приблизились к городу. После получасового отдыха в каком-то трактире жандармы взяли меня под руки и посадили на почтовую телегу. Рядом со мной сел офицер. Солдаты примостились как могли, ямщик гаркнул: «Эй, соколики!»– и мы пустились так, что я думал, из меня вылетят все внутренности. Дорога шла на восток, берегом вечно угрюмой, серо-бурой, морщинистой Ладоги.

Это было 17 сентября 1870 года.

В. Н. Проскурин

«Очерки истории Алма-Аты»

Узники тюремного замка

В октябре 1870 года этапом Петербург – Верный прибыл арестант Бронислав Шварце, один из наиболее известных инсургентов Польского восстания 1863 года. На берегах Невы в Шлиссельбургском каземате он содержался долгих семь лет. Судя по сопроводительным документам, личность его была до такой степени опытная, предприимчивая и изобретательная, что жандармы предупреждали: «Шварце будет всегда лицом высшей степени опасным». Однако, просьбы родственников и ходатайство правительства Франции о своем поданном возымели действие. Бронислав Шварце был переведен в укрепление Верное. Его товарищ по ссылке вспоминал: «Долгое пребывание в Шлиссельбургской тюрьме лишило его энергии. Он не мог сам о себе заботиться, забывая о себе и своих житейских нуждах. Единственное, что отвлекало узника, ― переводы на польский язык русских поэтов. Шварце заслуживает того, чтобы его назвали пионером изучения Некрасова в Польше».

В Верном государственный преступник Шварце не был одинок. С начала 60-х годов XIX столетия в Верном уже находились опальные офицеры Вышемирский, Метелицын, Самарин. С годами этот список умножился. В октябре 1872 года в Верный доставили еще одного польского повстанца. Им был Иван Иванович Поклевский (Koziell-Poklewski Jan) (1837―1896), полковник французской армии, псевдонимы – Scala, Jakub, Хлебович). По иронии судьбы, он был назначен строителем тюремного замка, в котором томился его соратник по польскому восстанию Бронислав Шварце.

Надо заметить, что местное начальство часто закрывало глаза на революционное прошлое узников Верненского замка. Да и воля Государя Императора была к отверженным благосклонна. Высочайше изволялось не предавать преступников суду и не лишать их прав дворянства. Но определять на военно-инженерную, медицинскую службу в Туркестанский край, где особенно ощущался дефицит в специалистах.

Николай Александрович Морозов. (1854–1946) Кличка «Воробей». В 1874 году был членом кружка О. Алексеевой, вел пропаганду в Ярославской губернии и других местах. Редактировал журнал «Работник». При возвращении в Россию арестован на границе в марте 1875 года. По процессу 193-х вменено в наказание предварительное заключение. Весною 1878 года вступил в «3емлю и Волю», редактировал ее орган. Член Исполнительного Комитета и редактор «Народной Воли». 5 февраля 1880 года уехал за границу, в январе 1881 года арестован при переходе границы, по процессу 20-ти приговорен к бессрочной каторге, которую отбывал в Шлиссельбурге до 1905 года. После революции жил в Ленинграде, занялся целиком научной деятельностью (научные труды в области химии, физики, астрономии и математики). С 29 марта 1932 года – почетный член АН СССР. Последние годы жизни проживал в поселке Борок Ярославской области.

Награжден орденом Ленина. Умер 30 июля 1946 года последним из революционеров-народников.

«Этого – особого – рода люди убеждены, что мир прекрасен. Это верно постольку, поскольку он оказывается способным порождать таких, как они».

Д.Н. Овсянико-Куликовский

Из жандармского рапорта о Н. Морозове, 1879: «..Весьма опасный революционный деятель вследствие особенности характера его деятельности, не дающей возможности уличить его во вредном направлении».

В. Н. Фигнер: «Морозов… был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления».

Из «Отчета о процессе 20-ти народовольцев»: «…Морозов – больше среднего роста, очень худощавый, темно-русый, продолговатое лицо, мелкие черты лица, большая шелковистая борода и усы, в очках, очень симпатичен; говорит тихо, медленно».

Н. А. Морозов: АВТОБИОГРАФИЯ

Я родился 25 июня (7 июля н. ст.) 1854 года в имении моих предков, Борке, Мологского уезда, Ярославской губернии. Отец мой был помещик, а мать – его крепостная крестьянка, которую он впервые увидал проездом через свое другое имение в Череповецком уезде Новгородской губернии. Он был почти юноша, едва достигший совершеннолетия и лишь недавно окончивший кадетский корпус. Но, несмотря на свою молодость, он был уже вполне самостоятельным человеком, потому что его отец и мать были взорваны своим собственным камердинером, подкатившим под их спальную комнату бочонок пороха, по романтическим причинам.

Моей матери было лет шестнадцать, когда она впервые встретилась с моим отцом и поразила его своей красотой и интеллигентным видом. Она была действительно исключительной по тем временам крестьянской девушкой, так как умела и читать, и писать, и прочла до встречи с ним уже много повестей и романов, имевшихся у ее отца-кузнеца, большого любителя чтения, и проводила свое время большею частью с дочерьми местного священника. Отец сейчас же выписал ее из крепостного состояния, приписал к мещанкам города Мологи и в первые месяцы много занимался ее дальнейшим обучением, и она вскоре перечитала всю библиотеку отца, заключавшую томов триста.

Когда я достиг двенадцатилетнего возраста, у меня уже было пять сестер, все моложе меня, а затем родился брат.

Я выучился читать под руководством матери, а потом бонны, гувернантки и гувернера и тоже перечитал большинство книг отцовской библиотеки, среди которых меня особенно растрогали «Инки» Мармонтеля и «Бедная Лиза» Карамзина и очаровал «Лесной бродяга» Габриеля Ферри в духе Фенимора Купера, а из поэтов пленил особенно Лермонтов. Но кроме литературы, я с юности увлекался также сильно и науками. Найдя в библиотеке отца два курса астрономии, я очень заинтересовался этим предметом и прочел обе книги, хотя и не понял их математической части. Найдя «Курс кораблестроительного искусства», я заучил всю морскую терминологию и начал строить модельки кораблей, которые пускал плавать по лужам и в медных тазах, наблюдая действие парусов при их различных положениях.

Поступив затем во 2-й класс московской классической гимназии, я и там продолжал внеклассные занятия естественными науками, накупил на толкучке много научных книг и основал «тайное общество естествоиспытателей-гимназистов», так как явные занятия этим предметом тогда преследовались в гимназиях. Это был период непомерного классицизма в министерстве графа Дмитрия Толстого, и естественные науки с их дарвинизмом и «происхождением человека от обезьяны» считались возбуждающими вольнодумство и потому враждебными церковному учению, а с ним и самодержавной власти русских монархов, якобы поставленных самим богом.

Понятно, что мое увлечение такими науками и постоянно слышимые от «законоучителя» утверждения, что это науки еретические, которыми занимаются только «нигилисты», не признающие ни бога, ни царя, сразу насторожили меня как против церковных, так и против монархических доктрин. Я начал, кроме естественнонаучных книг, читать также и имевшиеся в то время истории революционных движений, которые доставал, где только мог. Но все же я не оставлял при этом и своих постоянных естественно-научных занятий, для которых я уже с пятого класса начал бегать в Московский университет заниматься по праздникам в зоологическом и геологическом музеях, а также бегал на лекции, заменяя свою гимназическую форму обыкновенной одеждой тогдашних студентов. Я мечтал все время сделаться или доктором, или ученым исследователем, открывающим новые горизонты в науке, или великим путешественником, исследующим с опасностью для своей жизни неведомые тогда еще страны центральной Африки, внутренней Австралии, Тибета и полярные страны, и серьезно готовился к последнему намерению, перечитывая все путешествия, какие только мог достать.

Когда зимой 1874 года началось известное движение студенчества «в народ», на меня более всего повлияла романтическая обстановка, полная таинственного, при которой все это совершалось. Я познакомился с тогдашним радикальным студенчеством совершенно случайно, благодаря тому, что один из номеров рукописного журнала, издаваемого мною и наполненного на три четверти естественно-научными статьями (а на одну четверть стихотворениями радикального характера), попал в руки московского кружка «чайковцев», как называло себя тайное общество, основанное Н.В. Чайковским, хотя он к тому времени уже уехал за границу. Особенно выдающимися представителями его были тогда Кравчинский, Шишко и Клеменц, произведшие на меня чрезвычайно сильное впечатление, а душой кружка была «Липа Алексеева», поистине чарующая молодая женщина, каждый взгляд которой сверкал энтузиазмом. Во мне началась страшная борьба между стремлением продолжать свою подготовку к будущей научной деятельности и стремлением итти с ними на жизнь и на смерть и разделить их участь, которая представлялась мне трагической, так как я не верил в их победу. После недели мучительных колебаний я почувствовал, наконец, что потеряю к себе всякое уважение и не буду достоин служить науке, если оставлю их погибать, и решил присоединиться к ним.

Моим первым революционным делом было путешествие вместе с Н. А. Саблиным и Д. А. Клеменцом в имение жены Иванчина-Писарева в Даниловском уезде Ярославской губернии, где меня под видом сына московского дворника определили учеником в кузницу в селе Коптеве. Однако через месяц нам всем пришлось бежать из этой местности, так как наша деятельность среди крестьян стала известна правительству благодаря предательству одного из них.

После ряда романтических приключений… мне удалось бежать благополучно в Москву, откуда я отправился распространять среди крестьян заграничные революционные издания в Курскую и Воронежскую губернии под видом московского рабочего, возвращающегося на родину. Я приехал обратно в Москву и потом отправился вместе с рабочим Союзовым для деятельности среди крестьян на его родину около Троицкой лавры. Но и там произошло предательство, и мы оба ушли под видом пильщиков в Даниловский уезд, чтобы восстановить сношения с оставшимися там нашими сторонниками. Нам удалось это сделать, несмотря на то, что меня там усиленно разыскивала полиция. Я и Союзов по неделям, несмотря на рано наступившую зиму, ночевали в овинах, на сеновалах, под стогами сена в снегу, так что, наконец, Союзов заболел, и мы с ним отправились в Костромскую губернию под видом пильщиков леса и ночевали уже в обыкновенных избах. Однако здоровье Союзова так попортилось, что мы должны были возвратиться в Москву, куда мы перевезли из Даниловского уезда Ярославской губернии и типографский станок, на котором первоначально предполагали печатать противоправительственные книги в имении Иванчина-Писарева. Он был зарыт до того времени в лесу и потом был отвезен для тайной типографии на Кавказ.

Снова возвратившись в Москву, я участвовал там в попытке отбить на улице у жандармов вместе с Кравчинским и В. Лопатиным нашего товарища Волховского, но она не увенчалась успехом, и я вместе с Кравчинским уехал в Петербург, откуда меня отправили в Женеву участвовать в редактировании и издании революционного журнала «Работник» вместе с эмигрантами Эльсницем, Ралли, Жуковским и Гольденбергом. В то же время я начал сотрудничать и в журнале «Вперед», издававшемся в Лондоне П. Л. Лавровым.»

В.Н. Фигнер: «…Искренний, детски доверчивый мальчик, беспредельно преданный революции. В то время он хотел закалить свою волю: не тратил денег на отопление комнаты и терпел стужу», совершенно пренебрегал костюмом и жаловался только, что не может преодолеть свою любовь к фруктам».

Н.А. Морозов: «Я возобновил свои научные занятия, уходя с книгами на островок Руссо посреди Роны при ее выходе из Женевского озера, но после полугодичного увлечения эмигрантской деятельностью почувствовал ее оторванность от почвы и в январе 1875 года возвратился в Россию, причем был арестован при переходе границы под именем немецкого подданного Энгеля. Несмотря на мое пятидневное утверждение, что я и есть Энгель, меня, наконец, принудили назвать свою фамилию, арестовав переводившего меня через границу человека и заявив, что не отпустят его, пока я не скажу, кто я.

Меня привезли в Петербург, посадили сначала в особо изолированную камеру в темнице при «III Отделении собственной его императорского величества канцелярии» на Пантелеймонской улице, но, продержав некоторое время, перевезли в особое помещение из 10 одиночных камер, арендованное III Отделением в Коломенской части по причине огромного числа арестованных за «хождение в народ» в 1874–1875 года.

Там проморили меня поистине жгучим голодом около месяца и отправили в Москву, в тамошнее «III Отделение его императорского величества канцелярии». Там на допросе я, по примеру апостола Петра, решительно отрекся от знакомства со всеми своими друзьями и заявил, что не знаю никого из них и даже никогда и не слыхал о таких людях и о том, что необходимо низвергнуть царскую власть, а на вопрос, что я делал в усадьбе Иванчина-Писарева, ответил, что просто гостил и не заметил там решительно ничего противозаконного. Записав в протокол эти мои показания и убедившись, что все приставания и угрозы не могут меня сбить с этой позиции, меня не только не похвалили за отреченье от своих друзей и товарищей, но отправили в особый флигель, бывший против генерал-губернаторского дома во дворе Тверской части, тоже арендованный Третьим отделением, в изолированную камеру, объявив, что, пока я не буду давать искренние показания и не сознаюсь в знакомстве с подозреваемыми людьми, мне не будут давать никаких книг для чтения.

Вскоре о моем пребывании тут узнали мои товарищи, оставшиеся на свободе, и организовали несколько попыток для моего освобождения, но все они не могли осуществиться в решительные моменты, и меня через полгода перевезли в Петербург, в только что построенный дом предварительного заключения. В нем я, совершенно измученный не удовлетворяемой более полугода потребностью умственной жизни, получил, наконец, возможность заниматься. Я читал в буквальном смысле по целому тому в сутки, так что обменивавшие мне книги сторожа решили, что я совсем ничего не читаю, а только напрасно беру их. На мое счастье, в дом предварительного заключения сразу же была перевезена какая-то значительная библиотека довольно разнообразного содержания и даже на нескольких языках, и, кроме того, была организована дамами-патронессами, сочувствовавшими нам, доставка научных книг из большой тогдашней библиотеки Черкесова и других таких же. Надо было только дать заказ через правление дома предварительного заключения. Я тотчас же принялся за изучение английского, потом итальянского и, наконец, испанского языков, которые мне дались очень легко благодаря тому, что со времени гимназии и жизни за границей я знал довольно хорошо французский, немецкий и латинский. Потом я закончил то, чего мне недоставало по среднему образованию, и, думая, что более мне уже не придется быть, как я мечтал, естествоиспытателем, принялся за изучение политической экономии, социологии, этнографии и первобытной культуры. Они возбудили во мне ряд мыслей, и я написал десятка полтора статей, которые, однако, потом все пропали. По истечении года отец, узнав, что я арестован, взял меня на поруки, и я поселился с ним в существующем до настоящего времени бывшем нашем доме № 25 по 12 линии Васильевского острова, купленном после смерти отца фон Дервизом.

Однако моя жизнь в отцовском доме продолжалась не более двух недель, так как следователь по особым делам получил от Третьего отделения «высочайшее» повеление вновь меня арестовать и держать в заточении до суда. Я вновь попал в ту же камеру и просидел в непрестанных занятиях математикой, физикой, механикой и другими науками еще два года, когда меня вместе с 192 товарищами по заточению предали суду особого присутствия сената с участием сословных представителей. Я отказался на суде давать какие бы то ни было показания и был присужден на год с четвертью заточения, но выпущен благодаря тому, что в этот срок мне засчитали три года предварительного заключения.

Я тотчас же скрылся от властей и, присоединившись к остаткам прежних товарищей, поехал сначала вместе с Верой Фигнер, Соловьевым, Богдановичем и Иванчиным-Писаревым в Саратовскую губернию подготовлять тамошних крестьян к революции. Но перспектива деятельности в деревне уже мало привлекала меня, и, после того как прошел целый месяц в безуспешных попытках устроиться, я возвратился в Петербург, откуда поехал вместе с Перовской, Александром Михайловым, Фроленко, Квятковским и несколькими другими в Харьков освобождать с оружием в руках Войнаральского, которого должны были перевезти через этот город в центральную тюрьму. Попытка эта произошла в нескольких верстах от города, но раненая тройка лошадей ускакала от освободителей с такой бешеной скоростью, что догнать ее не оказалось никакой возможности».

В. Н. Фигнер: «Выступление с оружием в руках, нападения там, сям, повсюду, насильственное освобождение товарищей, попавших в руки правительства, как нельзя более соответствовали его пылкой натуре и давнишним мечтам о «геройских подвигах».

Н. А. Морозов: «Мы спешно возвратились в Петербург, где мой друг Кравчинский подготовлял покушение на жизнь шефа жандармов Мезенцова, которому приписывалась инициатива тогдашних гонений. Мне не пришлось участвовать в этом предприятии, так как меня послали в Нижний Новгород организовать вооруженное освобождение Брешко Брешковской, отправляемой в Сибирь на каторгу. Я там действительно все устроил, ожидая из Петербурга условленной телеграммы о ее выезде, но вместо того получил письмо, что ее отправили в Сибирь еще ранее моего приезда в Нижний Новгород, и в то же почти время я узнал из газет о казни в Одессе Ковальского с шестью товарищами, а через день – об убийстве в Петербурге на улице шефа жандармов Мезенцова, сразу поняв, что это сделал Кравчинский в ответ на казнь.

Я тотчас возвратился в Петербург, пригласив туда и найденных мною в Нижнем Новгороде Якимову и Халтурина, и вместе с Кравчинским и Клеменцом начал редактировать тайный революционный журнал, названный по инициативе Клеменца «Земля и воля» в память кружка того же имени, бывшего в 60-х годах.

После выхода первого же номера журнала нам пришлось отправить Кравчинского, как сильно разыскиваемого по делу Мезенцова, за границу, и взамен его был выписан из Закавказья Тихомиров, а до его приезда временно кооптирован в редакцию Плеханов. По выходе третьего номера был арестован Клеменц, произошло организованное нашей группой покушение Мирского на жизнь нового шефа жандармов Дрентельна, и приехал из Саратова остававшийся там после моего отъезда оттуда Соловьев: он заявил, что тайная деятельность среди крестьян стала совершенно невозможной, благодаря пробудившейся бдительности политического сыска, и он решил пожертвовать своей жизнью за жизнь верховного виновника всех совершающихся политических гонений – императора Александра II. Это заявление встретило горячее сочувствие в Александре Михайлове, Квятковском, во мне и некоторых других, а среди остальных товарищей, во главе которых встали Плеханов и Михаил Попов, намерение Соловьева вызвало энергичное противодействие, как могущее погубить всю пропагандистскую деятельность среди крестьян и рабочих. Они оказались в большинстве и запретили нам воспользоваться для помощи Соловьеву содержавшимся в татерсале нашим рысаком «Варвар», на котором был освобожден Кропоткин и спасся Кравчинский после убийства Мезенцова.

Так началось то разногласие в двух группах «Земля и воля», которое потом привело к ее распадению на «Народную волю» и «Черный передел». В Петербурге начались многочисленные аресты, вследствие которых мои товарищи послали меня в Финляндию, в школу-пансион Быковой, где я прожил первые две недели после покушения Соловьева и познакомился с Анной Павловной Корба, которая вслед затем приняла деятельное участие в революционной деятельности, а через нее сошелся и с писателем Михайловским, который обещал писать для нашего журнала. В это же время Плеханов и Попов, уехавшие в Саратов, организовали съезд в Воронеже, чтоб решить, какого из двух представившихся нам путей следует держаться. Уверенные, что нас исключат из «Земли и воли», мы (которых называли «политиками» в противоположность остальным – «экономистам») решили за неделю до начала Воронежского съезда сделать свой тайный съезд в Липецке, пригласив на него и отдельно державшиеся группы киевлян и одесситов того же направления, как и наше, чтобы после исключения сразу действовать, как уже готовая группа. Собравшись в Липецке, мы наметили дальнейшую программу действий в духе Соловьева. Но, приехав после этого в Воронеж, мы с удивлением увидели, что большинство провинциальных деятелей не только не думает нас исключать, но относится к нам вполне сочувственно. Только Плеханов и Попов держали себя непримиримо и остались в меньшинстве, а Плеханов даже ушел со съезда, заявив, что не может итти с нами.

В первый момент мы оказались в нелепом положении: мы были тайное общество в тайном обществе; но по возвращении в Петербург увидели, что образовавшаяся в «Земле и воле» щель была только замазана штукатуркой, но не срослась. «Народники» с Плехановым стали часто собираться особо, не приглашая нас, и мы тоже не приглашали их на свои собрания. К осени 1879 года была организована, наконец, ликвидационная комиссия из немногих представителей той и другой группы, которая оформила раздел. Плеханов, бывший тогда еще народником, а не марксистом, организовал «Черный передел», а мы – «Народную волю», в которой редакторами журнала были выбраны я и Тихомиров.

В ту же осень были организованы нашей группой три покушения на жизнь Александра II: одно под руководством Фроленко в Одессе, другое под руководством Желябова на пути между Крымом и Москвой и третье в Москве под руководством Александра Михайлова, куда был временно командирован и я. Как известно, все три попытки закончились неудачей, и, чтобы закончить начатое дело, Ширяев и Кибальчич организовали динамитную мастерскую в Петербурге на Троицкой улице, приготовляя взрыв в Зимнем дворце, куда поступил слесарем приехавший из Нижнего вместе с Якимовой Халтурин. Я мало принимал в этом участия, так как находился тогда в сильно удрученном состоянии, отчасти благодаря двойственности своей натуры, одна половина которой влекла меня по-прежнему в область чистой науки, а другая требовала как гражданского долга пойти вместе с товарищами до конца. Кроме того, у меня очень обострились теоретические, а отчасти и моральные разногласия с Тихомировым, который, казалось мне, недостаточно искренне ведет дело с товарищами и хочет захватить над ними диктаторскую власть, низведя их путем сосредоточения всех сведений о их деятельности только в распорядительной комиссии из трех человек на роль простых исполнителей поручений, цель которых им не известна.

В. Н. Фигнер: «Деятельность и значение распорядительной комиссии, насколько я видела, были незначительны и не имели ничего общего с диктатурой».

Н. А. Морозов: «Да и в статьях своих, казалось мне, он часто пишет не то, что думает и говорит иногда в интимном кругу.

В это же время была арестована наша типография, и моя обычная литературно-издательская деятельность прекратилась. Видя мое грустное состояние, товарищи решили отправить меня и Ольгу Любатович временно за границу с паспортами одних из наших знакомых, и Михайлов нарочно добыл мне вместе с Ольгой билет таким образом, чтобы ко дню, назначенному для взрыва в Зимнем дворце, мы были уже по ту сторону границы.

Так как при особенно критических событиях такие отъезды из центра уже практиковались нами и я сильно боялся за Ольгу Любатович, не хотевшую уезжать без меня, то сейчас же поехал и узнал о взрыве в Зимнем дворце из немецких телеграмм на пути в Вену.

Оттуда я отправился прямо в Женеву и поселился сначала вместе с Кравчинским и Любатович, а потом мы переехали в Кларан, где впервые близко сошлись с Кропоткиным. Написав там брошюру «Террористическая борьба», где я пытался дать теоретическое обоснование наших действий, я поехал в Лондон, где познакомился через Гартмана с Марксом, и на возвратном пути в Россию был вторично арестован на прусской границе 28 января 1881 года под именем студента Женевского университета Лакиера».

С. М. Кравчинский: «Николай был арестован на прусской границе, около Вержболова, и заключен пока в местную тюрьму. Что произошло дальше, никто не знал, так как контрабандист со страху немедленно перебрался в Германию и сообщаемые им дальнейшие известия были в высшей степени сбивчивы: сначала думали, что Николай взят как дезертир, но потом прошел слух, что в дело вмешались жандармы: это уж пахло политикой.

Что касается самого ареста, то ясно было только одно: контрабандист тут был совершенно ни при чем. Он всячески оправдывался в письме и, выразив свое душевное огорчение по поводу случившегося, просил прислать немедля следуемые ему деньги. Арест, очевидно, произошел благодаря неосторожности самого Николая: просидев целый день где-то на чердаке, он не вытерпел наконец и вышел прогуляться. Это была непростительная, ребяческая оплошность».

Н. А. Морозов: «Я был отправлен в Варшавскую цитадель, где товарищ по заключению стуком сообщил мне о гибели императора Александра II, и я был уверен, что теперь меня непременно казнят. Я тотчас же был привезен в Петербург, где в охранном отделении узнал из циничного рассказа одного из сыщиков в соседней комнате о казни Перовской и ее товарищей, и был переведен в дом предварительного заключения, где кто-то обнаружил жандармам мое настоящее имя, вероятно. Узнав по карточке, меня вызвали на допрос, прямо назвали по имени, а я отказался давать какие-либо показания, чтобы, говоря о себе, не повредить косвенно и товарищам. Меня пробовали сначала запугать, намекая на какие-то способы, которыми могут заставить меня все рассказать, а когда и это не помогло, отправили в Петропавловскую крепость, в изолированную камеру в первом изгибе нижнего коридора, и более не допрашивали ни разу.

Из показаний на следствии: «По убеждениям своим я террорист, но был ли террористом по практической деятельности, предоставляю судить правительству. Я не считаю для себя возможным дать какие-либо сведения по предмету обвинения меня в Липецком съезде, в участии в покушении 19 ноября 1879 года в Москве и вообще на все вопросы по существу дела, так как моя жизнь до ареста была тесно связана с жизнью других лиц, и мои разъяснения, хотя бы они относились лично ко мне, могли бы повлиять на судьбу моих знакомых и друзей, как уже арестованных, так и находящихся на свободе».

На суде особого присутствия правительственного сената я не признал себя виновным ни в чем и до конца держался своего метода как можно меньше говорить со своими врагами, благодаря чему меня и осудили только на пожизненное заточение в крепости, а тех, кто более или менее подробно описал им свою деятельность, – к смертной казни. Через несколько дней после суда, часа в два ночи, ко мне в камеру Петропавловской крепости с грохотом отворилась дверь, и ворвалась толпа жандармов. Мне приказали скорей надеть куртку и туфли и, схватив под руки, потащили бегом по коридорам куда-то под землю. Потом взбежали снова вверх и, отворив дверь, выставили через какой-то узкий проход на двор. Там с обеих сторон выскочили ко мне из тьмы новые жандармы, схватили меня под мышки и побежали бегом по каким-то узким застенкам, так что мои ноги едва касались земли. Преграждавшие проход ворота отворялись при нашем приближении как бы сами собою, тащившие меня выскочили на узенький мостик, вода мелькнула направо и налево, а потом мы вбежали в новые ворота, в новый узкий коридор и, наконец, очутились в камере, где стояли стол, табурет и кровать.

Тут я впервые увидел при свете лампы сопровождавшего меня жандармского капитана зверского вида (известного Соколова), который объявил, что это – место моего пожизненного заточения, что за всякий шум и попытки сношений я буду строго наказан и что мне будут говорить «ты». Я ничего не отвечал и, когда дверь заперлась за ним, тотчас же лег на кровать и закутался в одеяло, потому что страшно озяб при пробеге в холодную мартовскую ночь почти без одежды в это новое помещение – Алексеевский равелин Петропавловской крепости, бывшее жилище декабристов. Началась трехлетняя пытка посредством недостаточной пищи, отсутствия воздуха, так как нас совсем не выпускали из камер, вследствие чего у меня и у одиннадцати товарищей, посаженных со мною, началась цынга, проявившаяся страшной опухолью ног; три раза нас вылечивали от нее, прибавив к недостаточной пище кружку молока, и в продолжение трех лет три раза снова вгоняли в нее, отняв эту кружку. На третий раз большинство заточенных по моему процессу умерло, а из четырех выздоровевших Арончик уже сошел с ума, и остались только Тригони, Фроленко и я, которых вместе с несколькими другими, привезенными позднее в равелин и потому менее пострадавшими, перевезли во вновь отстроенную для нас Шлиссельбургскую крепость. В первое полугодие заточения в равелине нам не давали абсолютно никаких книг для чтения, а потом, вероятно благодаря предложению священника, которого к нам прислали для исповеди и увещания, стали давать религиозные. Я с жадностью набросился на них и через несколько месяцев прошел весь богословский факультет. Это была область, еще совершенно неведомая для меня, и я сразу увидел, какой богатый материал дает древняя церковная литература для рациональной разработки человеку, уже достаточно знакомому с астрономией, геофизикой, психологией и другими естественными науками. Поэтому я не сопротивлялся и дальнейшим посещениям священника, пока не перечитал все богословие, а потом (в Шлиссельбурге) перестал принимать его, как не представлявшего по малой интеллигентности уже никакого интереса, и тяготясь необходимостью говорить, что только сомневаюсь в том, что для меня уже было несомненно (я говорил ему до тех пор, что недостаточно знаком с православной теологией, чтобы иметь о ней свое мнение, и желал бы познакомиться подробнее)».

В. Н. Фигнер: «…Рассказывая в Шлиссельбурге об условиях этой ужасной жизни, Н. А. не без гордости говорил, что понимал прекрасно, что весь режим Алексеевского равелина имеет целью извести медленной смертью узников, заключенных в нем, и что это сознание заставляло его настойчиво сопротивляться болезни, одолевавшей его от постоянного голодания. Мучимый цынгою, преодолевая страшные колющие боли в ногах, он старался как можно более ходить. Да! Он ходил по камере и повторял в уме: «Меня хотят убить… а я все таки буду жить!..»

В. Вильмс: «Морозов обманул медицинскую науку и меня и остался жив. Здоровье его удовлетворительно».

В. Н. Фигнер: «Во все время заключения в Шлиссельбурге Н. А. сохранял полное самообладание и неизменную доброту. Для заключенных он был «третьей сестрой», как его в шутку называли товарищи (двумя первыми были: Волкенштейн и я), к которым он всегда был готов придти со словами утешения; а за отменно учтивое обращение с жандармским персоналом его звали «Маркизом». Но самым употребительным прозвищем было название «Зодиак» за пристрастие к астрономии и поиски на небе так называемого «зодиакального света».

Н. А. Морозов: «Тогда же сложились у меня сюжеты и моих будущих книг: «Откровение в грозе и буре», «Пророки» и многие из глав, вошедших в I и II томы моей большой работы «Христос». Но я был тогда еще бессилен для серьезной научной разработки Библии, так как не знал древнееврейского языка, и потому по приезде в Шлиссельбург воспользовался привезенными туда откуда-то университетскими учебниками и курсами, чтобы прежде всего закончить свое высшее образование, особенно по физико-математическому факультету, но в расширенном виде, и начал писать свои вышедшие потом книги: «Функция, наглядное изложение высшего математического анализа» и «Периодические системы строения вещества», где я теоретически вывел существование еще не известных тогда гелия и его аналогов, а также изотропов, и установил периодическую систему углеводородных радикалов как основу органической жизни. Там же были написаны и некоторые другие мои книги: «Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам», «Основы качественного физико-математического анализа», «Векториальная алгебра» и т. д., напечатанные в первые же годы после моего освобождения или не напечатанные до сих пор…»

В. Н. Фигнер: «Но сказать о Н. А., что он был неизменно мягок, добр и ровен – было бы сказать очень мало. Только первые, самые удручающие годы он был молчалив и всегда словно погружен в мечту или грезу. Но и тогда он находил силы утешать Буцевича, умиравшего от чахотки и данного ему в первые товарищи по прогулке. Когда же тюремные условия изменились к лучшему, Н. А. поражал своей живостью и веселостью.

В тюрьме, где все серо и однообразно, где видишь одни и те же лица и слышишь – в конце концов – все те же речи, добрый и веселый товарищ – сущий клад. Высокая фигура Н. А., в нескладном арестантском халате, обвешенная, во избежание простуды, какими-то тряпочками и увенчанная серой шапкой с несуразным доморощенным козырьком, всегда вносила оживление и смех там, где появлялась. В молодости он не любил шуток и возмущался, когда люди постарше дозволяли себе их. Но в тюрьме он сам стал шутить, при случае мистифицировал и выдумывал разные смешные история и положения.

В заточении, когда пропала возможность всякой практической деятельности, Н. А., отрешаясь от тяжелой действительности, погрузился в работу мысли. В тиши равелина в нем проснулся интерес к вопросу о строении вещества, которому он посвятил потом свое главное произведение. Но в равелине не давали письменных принадлежностей, и вся работа мысли оставалась в голове. Зато в Шлиссельбурге, когда стали давать научные книги и через три года разрешили карандаш и бумагу, Н. А. всецело отдался любимым занятиям.

В последние 10–12 лет этот узник с высохших телом, но с трепетавшей в его уме живой мыслью, с удивительной и трогательной настойчивостью, день за днем обдумывал и набрасывал на бумагу гипотезы и соображения, делал бесконечные вычисления, составлял таблицы и схемы. Позади его была почти уже вся жизнь, а впереди – с холодной точки зрения. – одна безнадежность, ни чем не отмеченная могила на маленькой косе у крепостной стены, где легли его товарищи… когда-то, как и он, полные энергии и силы, но сломленные чахоткой и цынгой…

И все-таки он работал. Он мыслил и писал, воодушевленный несокрушимой надеждой, что его идеи когда-нибудь да увидят свет. Порой измученный, больной, в дружеском излиянии он признавался, что источник жизни в нем иссякает, что сил у него остается мало, но это служило лишь стимулом к тому, чтобы спешить поскорее занести на бумагу все, что он имеет сказать и что может внести хоть небольшую крупицу знания в общую сокровищницу человеческой мысли».

Н. А. Морозов: «Революционная вспышка 1905 года, бывшая результатом японской войны, выбросила меня и моих товарищей из Шлиссельбургской крепости после 25-летнего заточения, и я почувствовал, что должен прежде всего опубликовать свои только что перечисленные научные работы, которые и начали выходить одна за другой. Почти тотчас же я встретил и полюбил одну молодую девушку, Ксению Бориславскую, которая ответила мне взаимностью и стала с тех пор самой нежной и заботливой спутницей моей новой жизни, освободив меня от всех житейских мелочных забот, чтобы я безраздельно мог отдаться исполнению своих научных замыслов.

Естественный факультет «Вольной высшей школы» избрал меня приват-доцентом по кафедре химии тотчас же после выхода моих «Периодических систем строения вещества», а потом меня выбрали профессором аналитической химии, которую я и преподавал в Высшей вольной школе вплоть до ее закрытия правительством. Вместе с тем меня стали приглашать и для чтения публичных лекций почти все крупные города России, и я объездил ее, таким образом, почти всю.

В 1911 года меня привлекли к суду Московской судебной палаты с сословными представителями за напечатание книги стихотворений «Звездные песни» и посадили на год в Двинскую крепость. Я воспользовался этим случаем, чтоб подучиться древнееврейскому языку для целесообразной разработки старозаветной Библии, и написал там четыре тома «Повестей моей жизни», которые я довел до основания «Народной воли», так как на этом месте окончился срок моего заточения».

Л. Н. Толстой, по прочтении их первой части: «…Прочел с величайшим интересом и удовольствием. Очень сожалею, что нет их продолжения… Талантливо написано. Интересно было взглянуть в душу революционеров. Очень поучителен был для меня этот Морозов».

В. Н. Фигнер: «Азеф… звал его не для революционной пропаганды. Нет! «Ваше имя, – говорил он Морозову, – будет привлекать молодежь, и это очень важно для партии». Это было вскоре после выхода Морозова из Шлиссельбурга. Морозов инстинктивно не доверял Азефу и отклонил предложение. У Азефа под руками была целая партия, и все же ему были нужны мы, чтобы нашими руками загребать жар».

Н. А. Морозов: «В то же время я был избран членом совета биологической лаборатории Лесгафта и профессором астрономии на открытых при ней Высших курсах Лесгафта, стал членом многих ученых обществ, а потом был приглашен прочесть курс мировой химии в Психоневрологическом институте, который продолжал вплоть до революции 1917 года А перед этим, когда началась война, я был еще командирован «Русскими ведомостями» на передовые позиции западного фронта со званием «делегата Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам», но в сущности для ознакомления публики с условиями жизни на войне. Из статеек, которые я посылал в эту газету, составилась потом моя книжка «На войне». Но мое пребывание «под огнем» продолжалось не особенно долго: от жизни в землянках и окопах у меня началось воспаление легких, и я был спешно отправлен домой, в Петербург.

В 1917 года, в первые месяцы революции, у меня опять началась борьба между стремлением продолжать свои научные работы и ощущением долга – пожертвовать всем дорогим для закрепления достижений революции. Оставив на время научные работы, я участвовал на Московском государственном совещании, созванном в 1917 года, потом был членом Совета республики и участвовал в выборах в Учредительное собрание. Все это время я был тревожно настроен. Я предвидел уже неизбежность гражданской войны, бедствий голода и разрухи как ее результатов и потому сознательно занял примиряющую позицию среди враждующих между собою партий, но вскоре убедился, что это совершенно бесполезно и что удержать от эксцессов стихийный натиск взволновавшихся народных масс будет так же трудно нашим политическим партиям, как остановить ураган простым маханьем рук. Необходимо было дать урагану пронестись, и я решил использовать это время для завершения тех исследований Библии, которые начал еще в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Я мог теперь употребить все силы для уничтожения суеверий и усиленно принялся за подготовление материалов к осуществлению своей книги «Христос», задуманной еще в шлиссельбургском заточении, но осуществить которую при старом режиме не было никакой возможности.

Я с радостью принял предложение совета Петербургской биологической лаборатории Лесгафта стать ее директором, преобразовал ее с помощью своих сотрудников в существующий теперь Государственный научный институт имени Лесгафта, провел его через самые тяжелые годы народных бедствий и борьбы и теперь буду считать цель своей жизни достигнутой, если удастся укрепить его дальнейшее существование и завершить и опубликовать вместе с тем научные работы, намеченные мною еще в шлиссельбургском заточении.

…Я считаю, что со времени революции цель моей бывшей политической деятельности достигнута, и я посвящаю свою трудовую жизнь исключительно науке, в которой вижу главное орудие для будущего счастья человечества».

С. И. Вавилов: «Н. А. Морозов сумел в ряде случаев увидеть то, к чему пришла наука много позднее в результате усилий громадного коллектива ученых».

Н. А. Морозов: «Я старался только расшатать старые исторические бастионы и лишь наметить общими чертами возможность построения на развалинах старой исторической крепости… новой, осмысленной исторической науки на эволюционных началах, в связи с географией, геофизикой, общественной психологией, политической экономией, историей материальной культуры и со всем вообще современным естествознанием».

И. В. Курчатов: «Современная физика ядра полностью подтвердила утверждение о сложном строении атомов и взаимопревращаемости всех химических элементов, разработанное в свое время Н. А. Морозовым в монографии «Периодические системы строения вещества».

Н. А. Морозов: «Будем накоплять в своей душе больше хорошего и не портить ее свежесть накоплением в ней всякой житейской мерзости!»

В. Каверин: «Это было в середине 30-х годов, в доме отдыха ученых в Старом Петергофе.

Сестра-хозяйка…вошла с бумагами в руках и спросила:

– Есть партийные?

Высокий старик в очках, с седой бородкой, неторопливо отозвался:

– Я партийный. – И пояснил: – Член партии «Народная воля».

Это был Николай Александрович Морозов, известный революционер, участник террористической организации «Свобода или смерть», тайно возникшей внутри «Земли и воли», член ее Исполнительного Комитета, один из редакторов ее печатного органа журнала «Работник» и член Центральной секции Интернационала.

В крепости он в течение одного месяца изучил немецкий язык, а потом английский, испанский и португальский. Шведский и датский не были изучены только потому, что в России еще не были изданы самоучители, с помощью которых можно было их изучать.

В годы его испытаний вырабатывался характер, и надо сказать, что это был необыкновенный характер, о котором рассказать почти невозможно, потому что он был одновременно и сложен и прост. Глубокий и беспощадный самоанализ соединялся в нем с детской наивностью, боязнь смерти, естественная для любого существа (будь то человек или зверь), отсутствовала полностью, и крайне редкие случаи, когда он ее чувствовал, рассматривались как постыдная слабость, а подчас – как преступление. Он чувствовал ответственность не только перед своими друзьями, ежеминутно находившимися перед лицом смертельной опасности, а перед всем человечеством и, как это ни странно, больше того – перед природой.

Любовь к риску – черта, которую я часто наблюдал в годы войны, – обычно соединявшаяся с осмотрительностью, осторожностью, трезвостью, у Морозова сопровождалась юношеским воображением, – кстати, воображение характерно и для его научных трудов. (В этом отношении он был очень похож на Циолковского, для которого интересы человечества были бесконечно выше личных интересов) Влюбившись в Веру Фигнер, он начинает мечтать, что спасет ее от гибели, «пробравшись к ней, захваченной врагами». Занимаясь «хождением в народ» и встречая полное непонимание или равнодушие, он тем не менее живо представляет себе, что вскоре народ поднимется и начнется «такая счастливая жизнь, которую мы даже не можем себе представить».

Нельзя сказать, что он не боролся с этой склонностью, которая (он это чувствовал) даже вредна для дела, – боролся и побеждал, потому что был создан для неустанной деятельности, которая бы его главной чертой.

Если у Морозова не было намеченного дела, которое он должен был совершить в намеченное время, он брался за любое. Как аббат Сийес, ответивший Конвенту на вопрос, что он делал после того, как Конвент приговорил к смерти короля Людовика XVI, сказал: «Я жил», Морозов на вопрос, что он делал в течение 29 лет в крепости, мог бы ответить: «Я мыслил». Его нормой был двенадцатичасовой рабочий день, прерывавшийся лишь десятью или двадцатью минутами для прогулки. В эти короткие минуты Морозов любовался природой, будь это камни, валявшиеся на тюремном дворе, или привыкшая к заключенным собака. Или пролетевший голубь, или надвигавшаяся туча.

Он не мог позволить себе сойти с ума (хотя однажды был к этому очень близок) или, тем более, умереть – ему было некогда заниматься собственной смертью, которая годами неотступно грозила ему. Мне кажется, именно эта удивительная способность позволила ему прожить такую долгую жизнь.

И еще одно: врожденный оптимизм. Каждый день он говорил товарищам – после долгих лет, проведенных в одиночке, им разрешили встречаться, – что их вскоре должны выпустить. Он предвидел крушение империи и был уверен, что оно произойдет очень скоро.

В дни рождения Николая Александровича к нему собирались все ветераны революционного движения конца XIX века. Там были родственники и наиближайшие друзья Дейча, Гершуни и других. Приходилось подчас дожидаться на лестнице тех минут, когда Николай Александрович будет свободен и сможет принять наше поздравление. Лидию Николаевну (жена В. Каверина ― прим. А. Синельникова) он всегда целовал, и она говорила, что это было очень приятно: «У него такая мягкая, приятная бородка». С мужчинами не целовался. Потом Ксения Алексеевна (жена Н. Морозова) читала поздравления, полученные от Веры Фигнер, и показывала том ее «Воспоминаний», надписанный кратко, но выразительно: «Николаю Морозову – Вера Фигнер». И Ксения Алексеевна прибавляла, смеясь: «Петру Первому – Екатерина Вторая».

Он рвался во все рискованные мероприятия. Он вызывался помочь друзьям, устроившим взрыв поезда с целью убийства Александра Второго. Когда поднимался вопрос о спасении товарища, он первый брался за дело, даже если ни у кого не было надежды на успех. Страха смерти он никогда не испытывал. А смерть за свободу считал естественным концом жизни каждого революционера».

Основные труды Н. А. Морозова

Село Рябково. Работник, 1875, № 3.

Даниловское село. Вперед, март 1875.

Из-за решетки. Сборник стихотворений русских заключенных. Женева: Работник, 1877.

Разные известия. Земля и воля, 1878, № 1.

Хроника арестов. Земля и воля, 1878, № 2.

Убийство шпиона Рейнштейна. Листок «Земли и воли», 1879, № 1.

Фомин. Листок «Земли и воли», 1879, № 1, 2.

По поводу политических убийств. Листок «Земли и воли», 1879, № 2.

Февральские аресты в Петербурге. Листок «Земли и воли», 1879, № 2, 3.

Передовые статьи. Листок «Земли и воли», 1879, № 1, 2.

Суд над Бобоховым. Листок «Земли и воли», 1879, № 2, 3.

Киевские события. Листок «Земли и воли», 1879, № 5.

Дело братьев Избицких в Киеве. Листок «Земли и воли», 1879, № 6.

Хроника военного положения. Листок «Земли и воли», 1879, № 6.

Урюпинское дело. Листок «Земли и воли», 1879, № 6.

Суд над Дубровиным. Листок «Земли и воли», 1879, № 5.

Хроника преследования. Народная воля 1879, № I, – 1880, № 3.

Попытка освобождения Войнаральского. Земля и воля, 1879, № 4.

От исполнительного комитета. Листок «Земли и воли», 1879, № 1, 2, 3, 4, 5, 6.

От Исполнительного комитета. Народная воля, 1879, № 1, 3.

Террористическая борьба. Лондон: Русская типография, 1880.

Стихотворения (1875–1880). Женева: Типография Работника и Громады, 1880.

Из стен неволи. Сборник стихотворений. Ростов н/Д.: Донская речь, 1906.

Периодические системы строения вещества. Теория образования химических элементов. М.: Сытин, 1907.

Откровение в грозе и буре. История возникновения Апокалипсиса. СПб.: Былое, 1907.

Д. И. Менделеев и периодическая система химических элементов. СПб.: Изв. СПБ. биол. лаб., т. 8, вып. 3, 1907.

Теоретический вывод периодической системы современных химических элементов. СПб.: Изв. СПб. биол. лаб., т. 8, вып. 4, 1907.

Андрей Франжоли. Былое, 1907, № 3.

Эры жизни. Научная полуфантазия. Современный мир, 1907, № 1.

Основы качественного физико-математического анализа и новые физические факторы, обнаруживаемые им в различных явлениях природы. М.: Сытин, 1908.

Д. И. Менделеев и значение его периодической системы для химии будущего. М.: Сытин, 1908.

Свидание с Толстым. Русские ведомости, 1908, № 229.

Почему мы не рассыпаемся? Современный мир, 1908, № 12.

Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам. СПб.: Т-во художественной печати, 1908.

Вновь открытые превращения эманаций радия с точки зрения эволюционной теории строения атома. СПб.: Изв. СПб. биол. лаб., т. 9, вып. 3. – 1908.

В поисках философского камня. СПб.: Общественная польза, 1909.

Начала векториальной алгебры в их генезисе из чистой математики. СПб.: Общественная польза, 1909. Атомы души. Современный мир, 1909, № 11.

Письма из Шлиссельбургской крепости. СПб.: Аверьянов, 1910.

Звездные песни. М.: Скорпион, 1910.

На границе неведомого. М.: Звено, 1910.

Эволюция вещества на небесных светилах по данным спектрального анализа. М.: Тип. Моск. унив-та, 1910.

Что может принести нам встреча с кометой. М.: Сытин, 1910.

Вселенная. В кн.: Итоги науки в теории и практике, т. 2. М.: Мир, 1911.

По поводу авиационных катастроф. Речь, 1911, № 190.

Природа и математика. В кн.: Ф. Л. Кольрауш. Введение в дифференциальное и интегральное исчисление и дифф. уравнения. СПб.: Общеcтвенная польза, 1911.

Свободный полет на воздушном шаре. Русская мысль, 1911, № 2.

Звездные рои. Известия русского общества любителей мироведения, 1912, № 1.

Солнечное затмение 4(17) апреля 1912 года Полет на аэростате во время затмения. Известия русского общества любителей мироведения, 1912, № 2.

Поэзия в науке и наука в поэзии. Русские ведомости, 1912, № 1.

Прошедшее и будущее миров с современной геофизической и астрофизической точки зрения. Природа, 1912, № 3.

Функция. СПб. – Киев: Сотрудник, 1912.

Пророки. М.: Сытин, 1914.

Повести моей жизни. Т. I. М.: Задруга, 1916.

Как прекратить вздорожание жизни. М.: Сытин, 1916.

Завоевание воздуха. В кн.: Итоги науки в теории и практике. М.: Миру 1916.

Эволюционная социология, земля и труд. Пг.: Свет и свобода, 1917.

Революция и эволюция. Пг.: Копейка, 1917.

Наука и свобода. Природа, 1917, № 5–6.

Семь дней революции. События в Москве. Дневник очевидца. М., 1917.

Повести моей жизни. Т. 2, 3, 4. Задруга, 1918.

Принцип относительности и абсолютное. Пг.: Госиздат, 1920.

Звездные песни. Кн. 1–2. Задруга, 1920.

Принцип относительности в природе и математике. Пг.: Начатки знаний, 1922.

Христос. Т. I. Л.: Госиздат, 1924.

Среди облаков. Л.: Путь к знанию, 1924.

Поезд сознания. Человек и природа, 1924, № 7–8.

Христос. Т. 2. Л.: Госиздат, 1926.

Христос. Т. 3. М. – Л Госиздат, 1927.

Христос. Т. 4. М. – Л. Госиздат, 1928.

Христос. Т. 5. М. – Л. Госиздат, 1929.

Христос. Т. 6. М. – Л. Госиздат, 1930.

Христос. Т. 7. М. – Л. Госиздат, 1932.

Повести моей жизни. Т. 1, 2, 3. М.: Изд-во политкаторжан, 1933.

Факторы биологической эволюции. Л.: Изв. науч. ив-та им. П. Ф. Лесгафта, Т. 19, вып. 1, 1936.

Повести моей жизни. Т. 1, 2, 3. М.: АН СССР, 1947.

Повести моей жизни. Т. 1, 2. М.: АН СССР, 1961.

Повести моей жизни. Т. 1, 2. М.: АН СССР, 1962.

Лунные кратеры и цирки. Техника молодежи, 1963, № 7, 8.

Вера Николаевна Фигнер (24.06 (07.07).1852 – 15.06.1942). Из дворян. Училась в Швейцарии в университете. Там вступила в один из русских социалистических кружков. В 1877 году участвовала в самарском, а с осени 1878 до весны 1879 года, в новосаратовском поселении. В 1875 году уехала в Россию для работы в народе. Видя невозможность революционной работы в условиях царизма и неподготовленность крестьянства к идеям социализма и революции, Фигнер после раскола «Земли и Воли» вступила в «Народную Волю». Принимала участие во всех террористических предприятиях партии, а также в ее пропагандистской работе. После 1 марта работала по восстановлению центра партии. Когда в 1882 году вожди «Народной Воли» были арестованы, вся тяжесть работы легла на Фигнер, избегшей ареста. Организовала покушение на Стрельникова, устроила типографию в Одессе. Арестована 10 февраля 1883 года. По процессу 14-ти в сентябре 1884 года была приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой, которую отбывала в Шлиссельбурге до 1904 года. Выехала за границу в 1906 году. Она выполняла различные задачи партии эсеров в разных странах. После дела Азефа вышла из партии эсеров.

Основала в начале 1910 года Парижский комитет помощи политическим каторжанам в России. В 1911 году написала брошюру «Les prisons russes».

Вернулась в Россию в феврале 1915 года без разрешения правительства, но благодаря усилиям ее брата, солиста Императорских театров Николая Фигнера, ей удалось избежать репрессий.

После революции жила в Москве, занималась литературной работой.

Сквозь стены двадцатого века

стучитесь бессмертно, слова:

«Я Вера, я Вера, я Вера…

Вы живы еще? Я жива…»

Е.Евтушенко

В. Н. Фигнер: «Как отец, так и мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие.»

1876 г. «Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии».

Работа в Саратовской губернии: «Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и пределы уезда». Вскоре была открыта и первая школа, «собралось сразу 25 человек учеников и учениц… Во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы».

«Каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягательной силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть»

Воронежский съезд

1879 год

М. Р. Попов: «…Одного согласия Веры Николаевны достаточно, чтобы она стала членом организации… предложил ей ехать в Воронеж и приготовить все нужное к приему съезжавшихся на съезд землевольцев.»

1879 года Организация «Народной Воли»

«…Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов.»

«Процесс 14-ти»:

«Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычной, трагической обстановке, и последний, быть может, последний в жизни случай – выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков и своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что он должен сказать и что может сказать.

…Могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: Нет!»

Н. К. Михайловский: «В чем состояла эта сила, это обаяние, которым она пользовалась, трудно сказать. Она была умна и красива, но не в одном уме тут было дело, а красота не играла большой роли в ее кругу; никаких специальных дарований у нее не было. Захватывала она своею цельностью, сквозившею в каждом ее слове, в каждом ее жесте: для нее не было колебаний и сомнений. Не было, однако, в ней и той аскетической суровости, которая часто бывает свойственна людям этого типа».

И. И. Попов: «С конца 1881 года имя В. Н. Фигнер уже было достоянием широких кругов общества и было окружено особым ореолом. Для нас, примкнувших к революции, В. Н. явилась, я бы сказал, сверхреволюционером. Много говорилось о ее красоте, изяществе, воспитанности, уме, умении держать себя во всех кругах общества, не исключая аристократических. Как революционер, она являлась для нас идеалом, женщиной с железной волей, одним, а с 1882 года единственным вождем и водителем партии «Народной воли», не желающим покидать Россию и обрекшим себя на служение народу».

Стогова И. Э., мать А. Ахматовой, член «НВ»: «Вера Николаевна была такая красивая, как точеная, ей надо было ехать – я дала ей свою парижскую шубку».

Л. А. Тихомиров: «Фигнер сама по себе была очень милая и до мозга костей убежденная террористка. Увлекала она людей много, больше своей искренностью и красотой. Но, собственно, она ровно ничего не смыслила в людях, в голове ее был большой сумбур, и, как заговорщица, она хороша была только в руках умных людей (как А. Михайлов или Желябов). «Старые» деятели терроризма пришли бы в ужас от одной мысли, что Фигнер руководит делами.

Она была незаменимая агитаторша. В полном смысле красавица, обворожительных, кокетливых манер, она увлекала всех, с кем сталкивалась. Между прочим, она принимала большое участие в создании петербургской военной организации. Но у нее было полное отсутствие конспиративных способностей. Страстная, увлекающаяся, она не имела понятия об осторожности. Ее близким другом сделался Дегаев, который впоследствии выдал ее самым бессовестным образом».

А. В. Тырков: «Из моих воспоминаний о Вере Николаевне Фигнер приведу небольшой эпизод встречи с ней в день акта в университете, когда министру народного просвещения Сабурову были нанесено оскорбление. Идя по Невскому, по направлению к университету, я встретил Фигнер. «Что вы тут делаете? Ведь вам давно надо быть в университете». Я сказал, что мне эта история не нравится, потому не тороплюсь… «Не нравится?..» – бросила она мне решительно и кратко, повернулась и побежала дальше. У нее всегда был бодрый, смелый вид; гордость женщины соединились в ней с гордостью бойца; движения были быстры и решительны. Она обладала при этом таким звучным, музыкальным разговорным контральто, что ее речь лилась, как музыка. Такого голоса я никогда не слыхал. Низкие, грудные тоны его сообщали характер особенного мужества и глубины всему ее существу. Все вместе взятое было удивительно красиво».

B. Н. Фигнер: «После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова. Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода».

Н. А. Морозов: «Я и Вера были друзья с самой нашей юности. Я встретился с ней впервые в Женеве, где я был самым молодым из всех политических эмигрантов, а она студенткой Бернского университета. Я тотчас в нее влюбился, но скрывал это от всех и в особенности от нее. Я считал себя, прежде всего, недостойным ее и, кроме того, уже обреченным на эшафот или вечное заточение, так как непременно хотел возвратиться в Россию и продолжать с новыми силами и с новыми знаниями начатую борьбу с самодержавным произволом, беспощадно душившим свободную мысль. Потом мы встретились с ней оба на нелегальном положении в России и работали вместе в «Земле и воле» и в «Народной воле» и, наконец, очутились рядом в Шлиссельбургской тюрьме».

C. Иванов: «Есть натуры, которые не гнутся, их можно только сломить, сломить насмерть, но не наклонить к земле. К числу их принадлежит Вера Николаевна…

М. Ю. Ашенбреннер: «Лучший, любимый, самоотверженный товарищ, нравственное влияние которого было так спасительно для изнемогающих…»

Г. А. Лопатин: «Вера принадлежит не только друзьям – она принадлежит России».

В. Розанов: «… Вера Фигнер была явно революционной «богородицей», как и Екатерина Брешковская или Софья Перовская… «Иоанниты», всё «иоанниты» около «батюшки Иоанна Кронштадтского», которым на этот раз был Желябов.

Полковник Каиров, рапорт: «Арестантка № 11 составляет как бы культ для всей тюрьмы, арестанты относятся к ней с величайшим почтением и уважением, она, несомненно, руководит общественным мнением всей тюрьмы, и ее приказаниям все подчиняются почти беспрекословно; с большой уверенностью можно сказать, что проявляющиеся в тюрьме протесты арестантов в виде общих голодовок, отказывания от гуляний, работ и т. п. делаются по ее камертону».

И. А. Бунин: «Вот у кого нужно учиться писать!»

В. Н. Фигнер – Н. П. Куприяновой, 21 сент. 1917 года, во время работы Демократического совещания: «Все утомлены фразой, бездействием и вязнем безнадёжно в трясине наших расхождений. Только большевики плавают, как щука в море, не сознавая, что своей необузданностью и неосуществимыми приманками тёмных масс постыдно предают родину немцам, а свободу – реакции… Ни у кого нет и следа подъёма благородных чувств, стремления к жертвам. У одних потому, что этих чувств и стремлений у них вообще нет, а у других потому, что они измучены духовно и телесно, подавлены величиной задач и ничтожеством средств человеческих и вещественных для выполнения их. У меня лично, конечно, оттого, что в прошлом был громадный, тяжёлый опыт, разбивший бесполезные иллюзии относительно духовного облика средних людей, – с самого начала не было радостного возбуждения, великого чаяния, что свобода будет водворена без тяжких потрясений, а Россия не раздавлена несчастной войной.»

В. Н. Фигнер, 1918 года: «Переворот 25 окт. ст. ст., к-рым началась наша социальная рев-ция, и всё последовавшее затем я переживала крайне болезненно. К борьбе соц. партий – этих родных братьев – я была неподготовлена… Я была чл. «Предпарламента», оценивала его, как говорильню, к-рую стоит уничтожить, тем не менее, когда пришли солдаты с приказом очистить Мариинский дворец, я чувствовала себя глубоко униженной и была в числе меньшинства, голосовавшего за то, чтоб не расходиться и быть удалёнными силой. Роспуск Учред. Собр. был новым унижением заветной мечты мн. поколений и наивного благоговения веривших в него масс…»

П. Н. Кропоткин – В. И. Ленину, 1918 год, после объявления «красного террора»: «…В 1794 года «Террористы Комитета Общественной Безопасности оказались могильщиками народной революции.

…Неужели не нашлось среди вас никого, чтобы напомнить, что такие меры – представляющие возврат к худшим временам средневековья и религиозных войн – недостойны людей, взявшихся созидать будущее общество на коммунистических началах. Даже короли и папы отказались от такого варварского способа самозащиты, как заложничество. Как же вы, проповедники новой жизни и строители новой общественности, можете прибегать к такому оружию для защиты от врагов? Не является ли это признаком, что вы считаете свой коммунистический опыт неудавшимся и вы спасаете уже не дорогое вам дело строительства новой жизни, а лишь самих себя.

Я верю, что для лучших из вас будущее коммунизма дороже собственной жизни. Один помысел об этом будущем должен заставить вас отвергнуть такие меры».

В. Н. Фигнер – П. А. Кропоткину, 20.12.1918: «Твое письмо о заложниках я прочла и удивилась, что ты предлагал сделать замечания: ибо письмо превосходно. Сначала, когда я прочла его только глазами, оно не произвело сильного впечатления, но вчера я прочла его вслух, с толком, и оно показалось мне прекрасным. Таково же было впечатление Муравьевых – мужа и жены, Кусковой и Прокоповича, и мы единодушно говорим тебе – нужно его послать.

Жаль, что недели три прошло уже со времени этого распоряжения. И когда, собравшись на совет, мы обсуждали, какое мы могли бы сделать выступление, то было постановлено теперь уже не выступать, так как время упущено. Но впредь вменяется в обязанность президиуму реагировать тотчас же. Что касается твоего письма – мы все думали, что оно так хорошо, что необходимо пустить его в дело, тем более, что оно исходит от тебя».

П. А. Кропоткин, из дневника 15 июля 1920 года: «Только что проводил Веру Фигнер. Та же прекрасная, достойная поклонения!»

В. Н. Фигнер, 8 февраля 1922 года, на годовщину смерти П. А. Кропоткина: «Стыдно перед другими, больно за себя, что я не сумела взять от него всего того, что он мог дать».

В. Н. Фигнер, Е.Фигнер, М. Шебалин, Л. Дейч, М. Фроленко, А. Якимова-Диковская, заявление в Президиум ЦИК СССР, конец 1925 года: «Вот в эти торжественные дни столетия восстания декабристов, совпадающего с двадцатилетием революции 1905 года, мы обращаемся к ЦИК СССР с нашим словом, посвященным тому, что волнует и тревожит ежедневно и не дает покоя.

Тысячи русских граждан заполняют тюрьмы и самые отдаленные и глухие, лишенные малейших признаков культурной жизни углы нашей страны, ссылка в которые по политическим мотивам при старом порядке самым решительным образом осуждалась общественным мнением демократически настроенных передовых кругов всех государств мира. Сотни, тысячи других находятся за рубежом своей родины.

Поэтому мы думаем, что всеобщая политическая амнистия – мера самая лучшая, самая существенная, наиболее отвечающая духу свободы, который одушевлял как первых организаторов восстания против самодержавия в 1825 году, так и поднявших знамя восстания в 1905 году.

Второй проблемой является расстрел и прежде всего расстрел без гласного суда и даже вообще без суда.

Такой порядок не может и не должен продолжаться. Это не нужно Советской власти. Это не нужно и мешает ее росту. Это деморализует сознание граждан. Это отравляет и портит жизнь наиболее чутких и честных из них. Итак, мы, которые долго боролись за революцию, перенесли многие, многие тюрьмы и каторги, подчас были лицом к лицу с самою смертью, мы, во имя той же Революции и ее окончательного торжества, просим: отменить расстрел и по крайней мере его внесудебное применение. Просим широкого помилования всех политических заключенных, просим смягчения режима ссылки, просим уничтожения административных репрессий с тем, чтобы только суд назначал меры социальной защиты».

Письмо от землячества бывших шлиссельбургских узников, 1932 год: «Когда после разгрома революции пятого года нас ввергли в оставленные народовольцами одиночки Шлиссельбургской крепости, когда слуги реакции обрушились на нас своими притеснениями и издевательствами, когда царские тюремщики хотели убить в нас честь революционера, мы всегда вспоминали Вас, Вера Николаевна, и Ваших товарищей. Ваш энтузиазм, Ваша смелость и выдержка, Ваша вера в конечное торжество идеалов, за которые десятки и сотни Ваших друзей шли на виселицу и на каторгу, вселяли в нас огромную бодрость, будили в нас готовность к борьбе.

Михаил Федорович Фроленко (1848–1938) Студент Технологического, института, затем Петровской Академии. С 1873 года член кружка чайковцев, в 1874 году ходил в народ. В 1875 году участник кружка Ковальского в Одессе, вел пропаганду среди штундистов. В 1876 году участник кружка киевских бунтарей, привез оружие из Петербурга. В 1877 году в Одессе увез В. Костюрина из тюрьмы. В мае 1878 года вывел Дейча, Бохановского и Стефановича из Киевской тюрьмы. Участвовал в попытке освобождения Войнаральского. Осенью 1878 года принят в «Землю и Волю». Член Исполнительного Комитета «Народной Воли». Участвовал в подготовке покушения под Одессой и в деле 1 марта. Арестован 17 марта 1881 года. По процессу 20-ти приговорен к смертной казни, замененной пожизненным заключением сначала в Алексеевском равелине, а с 1884 года до 1905 года в Шлиссельбурге. С 1905 года до 1917 года жил в Геленджике. После революции жил в Москве, занимался литературной и общественной деятельностью.

В. Н. Фигнер: «Михаил Федорович Фроленко вышел из бедной семьи, видевшей много нужды и горя. Когда в Шлиссельбурге он писал свою семейную хронику, то дал ей название: «Семейство Горевых», намекая этим на горькую жизнь своих родных. Его отец был отставным фельдфебелем и служил смотрителем каменноугольных копей в Кубанской области, в 10 верстах от небольшого укрепления Хумара, а мать, рано оставшись вдовой, билась вместе с дочерь всю жизнь из-за куска хлеба и умерла в богадельне, к великому огорчению сына, бессильного помочь ей чем-либо в стенах Шлиссельбургской крепости. Тщетно просил он Департамент полиции разрешить ему посылать матери тот небольшой заработок, который мог бы сколотить физическим трудом в тюрьме. В этом ему было отказано, но сам Департамент решил послать ей из казенных сумм 50 рублей; однако, вскоре известил, что тифлисская полиция возвратила деньги обратно, так как измученная старуха уже умерла. Эта гордая, любившая независимость женщина, всегда живущая своим трудом, никогда никому не обязывавшаяся к ненавидевшая современные формы филантропии, умерла, униженная, как раз в одном из ненавистных ей учреждений, заставив преданного ей сына страдать невыразимо.

На грошевые деньги, которые мать с трудом собирала поденщиной и швейной работой, Михаил Федорович учился сначала в жандармских казармах у писаря (в Ставрополе Кавказском, где он и родился), а потом у отставного чиновника, забулдыги и, пьяницы, обремененного громадной семьей и с трудом прокармливавшего себя и детей рублевыми взносами, которые его ученики делали ежемесячно. Инспектор училища при посещении этой частной школы обратил внимание на мальчика и принял его в уездное училище, где тот и пробыл пять лет. Учился Михаил Федорович хорошо. В последний год на экзамене по географии он возбудил интерес в самом губернаторе, присутствовавшем при этом. Из всех учеников он один хорошо рисовал географические карты.

…С помощью добрых людей Михаил Федорович все же поступил в Ставропольскую гимназию и в свое время окончил ее. Вместе с однокурсниками, такими же бедняками, он добрался до Петербурга с тем, чтобы поступить в Константиновское военное училище. Но это не удалось, и после многих мытарств по разным высшим учебным заведениям, он поступил, наконец, в Технологический институт. Это было в 71 году, в год процесса нечаевцев (Успенский, Ткачев, Кузнецов, Орыжев и др.). Михаил Федорович живо помнит интерес, с которым учащаяся молодежь относилась к этому громкому делу. Вместе с другими студентами он старался проникнуть на заседания суда, но это не удалось.

Определенного плана насчет будущего у него тогда еще не было, и на следующий год он переехал в Москву и поступил в Петровско-Разумовскую земледельческую академию, где еще была свежа память об убийстве Иванова: молодежь этого заведения при поступлении первым долгом отыскивала место трагического происшествия, тот грот, где совершено было это печальное дело.

В Петровско-Разумовском Фроленко жил уроками и получал маленькую стипендию, воспоминание о которой, как о бесполезной трате общественных денег, тяготило его чуткую душу даже в стенах Шлиссельбурга, так как студентом, в тесном смысле слова, М. Ф. был, по правде сказать, плохим и занимался больше сходками, студенческими делами, чтением и дебатами. Его материальное положение были из рук вон плохо. По временам случалось буквально голодать, и в Шлиссельбурге он чрезвычайно мило рассказывал, как в один, весьма критический в этом отношении, день, перебрав все ресypcы и источники займов и денежных оборотов, он решил, что ему ничего не остается, как только, искать чего-нибудь на улице. «Я был уверен, – говорил он, – что в таком большом городе, как Москва, ежедневно происходят потери, и не может быть, чтобы в этот день кто-нибудь чего-нибудь не потерял». С этой уверенностью он пошел бродить по улицам, упорно глядя себе под ноги и ища глазами по земле. Он исколесил таким образом много улиц и переулков. Все поиски были напрасны. Но вот он видит небольшой буроватый комочек… поднимает, развертывает… и., о радость! оказывается, что это две смятые рублевые бумажки. Нечего и говорить, что в этот вечер на столе его мансарды были хлеб и колбаса, чай и сахар.

Среди этого полуголодного существования, надрывавшего силы молодого организма, одна мысль тревожила и занимала М. Ф.: Как надо жить? Что должен человек делать? И, так как жить для себя невозможно, то какого рода пользу приносить обществу? Как служить народу?..

Вместе с другим петровцем, Аносовым, состоявшим в московском кружке чайковцев, он начал первые практические шаги на почве альтруистической деятельности. Они подобрали молодых рабочих и стали обучать их грамоте, арифметике и другим предметам в размере низшей школы. Но идеалом обучаемых юношей было занятие торговлей, и меркантильные инстинкты этих учеников внушали отвращение бескорыстным подвижникам – учителям.

Бросив эту затею, весной и летом 1874 года Михаил Федорович совершил вместе с тем же Аносовым путешествие на Урал, с наивно-простодушной верой найти там квинтэссенцию русского революционного духа. Носителями его предполагались «беглые» из Сибири и сектанты «бегуны». По представлению путешественников, Урал должен был кишеть этими бунтарями и протестантами против существующего строя, и социалистам-пропагандистам стоило лишь войти с ними в соприкосновение, чтобы без особенного труда завербовать эти энергичные элементы в революционную армию. Совершив большое путешествие на пароходе, но большею частью пешком, неопытные, неумелые и всегда голодные, переодетые в крестьянское платье, путники основались кое-как на одном плохоньком заводе и, потеряв месяца три, возвратились восвояси, не видав в глаза ни одного сектанта, ни одного беглого. По прибытии в Москву оказалось, что М. Ф. должен сделаться нелегальным, потому что там, до ухода в Пермскую губернию, на его имя была открыта столярная мастерская, где интеллигенты обучались ремеслу. Один юноша, посланец Войнаральского, скомпрометировал этот адрес, а в то время малейшее подозрение, пустая записка или оговор, были достаточны, чтобы поплатиться несколькими годами предварительного заключения. Нежелание ни за что ни про что сесть в тюрьму раз навсегда оторвало М. Ф. от всех уз и благ легального и буржуазного существования. Во время процесса 193-х он числился привлеченным, но не разысканным. Так с 74 года он жил жизнью революционной богемы, без постоянного имени и пристанища, среди ряда странных метаморфоз и чудесных приключений, герой и бродяга, не знающий, кем и чем он будет завтра, где и как кончит свое сегодня. Долго не попадая в руки искавшей его полиции, он вел это фантастическое и беспокойное существование до 17 марта 1881 г., когда был схвачен в Петербурге близ квартиры Кибальчича, где была устроена западня. За этот период 74–81 гг. его жизнь полна скитаний и героических дел. Необычайная искренность, простота и отвращение к фразе и к теории были его характерными чертами за этот период. Он не любил говорить и относился с нескрываемым пренебрежением ко всяким отвлеченным спорам и разглагольствиям. Если бы в организации такого взгляда придерживались все – это было бы большое зло: революционная партия должна иметь своих теоретиков и своих ораторов, которые не только умеют, но и любят поговорить. Но, если бы она состояла исключительно из последних – дело было бы еще хуже.

Рассудительный и хладнокровный человек практики, каким он был, Фроленко имел громадный вес в организации. Ни одно серьезное дело не обходилось без того, чтоб «Михайло», как его звали товарищи, не был призван для совета или участия. Психология революционера еще ждет своего исследователя и художника, но великое «искание» души, не укладывающейся в нормы существующего, есть одна из характернейших черт этой психологии. Просматривая жизнь Михаила Федоровича, как нельзя более убеждаешься в этом. На свободе он искал путей и средств, как перестроить жизнь и переделать самих людей. Сначала студент-технолог, студент-агроном, затем – член кружка чайковцев, учитель-пропагандист; потом, на юге, вместе с Дебагорием-Мокриевичем и М. Ковалевской, – бунтарь, прислушивающийся к народному брожению, чтобы поднять массовое восстание. Позднее – участник Липецкого и Вopонежского съездов, член партии «Народной Воли», агент Исполнительного Комитета. Что это, как не дух мятежника, который смотрит на жизнь, как на здание, в котором тесно жить и которое, так или иначе, надо перестроить.

Простой, необыкновенно скромный, без всякой мишуры и блеска, он принадлежит к людям, которые ничего не теряют оттого, что стоишь к ним близко. Напротив, чем больше узнаешь его, тем больше любишь. Если героизм состоит в том, чтобы становиться в положение огромного риска, хладнокровно и отважно совершать самые опасные дела, относясь притом к совершению их как к самому обыденному поступку, то Фроленко, несомненно, истинный герой. Освобождение в 77 г. Костюрина из тюрьмы в Одессе, еще более чудесное освобождение в 78 года трех товарищей из киевской тюрьмы (Стефановича, Бохановского и Дейча) – эти дела, осуществленные единоличными силами, с громадным риском для себя и без малейшего риска чужою жизнью, не могут не внушать восхищения к их исполнителю и навсегда останутся одною из самых блестящих страниц нашей революционной истории.

Л. А. Тихомиров: «Фроленко… был человек очень хороший, простой, добрый. По наружности он совершенно походил на рабочего, как и по привычке к самой скромной жизни, не нуждаясь ни в каких удобствах. Замечательно хладнокровный и неустрашимый, он не любил никаких собственно террористических дел и в них, полагаю, не участвовал во всю жизнь, но всегда готов был помочь освобождению кого-либо. Он взялся выручить и Стефановича.

Фроленко пошел на рынок в качестве ищущего работу. Он рассчитывал, что, может, понадобятся рабочие для острога, и не ошибся. Через несколько дней пришли нанимать на какое-то дело в острога Фроленко был и физически довольно силен, и знал понемножку разные отрасли труда, в котором был вообще очень сообразителен. Начав работу в тюрьме, он понравился и своим тихим характером, и внимательностью к делу, а между тем как раз понадобился служитель по камерам арестантов – то, что и нужно было ему. Он, конечно, немедленно согласился поступить на это место. Остальное пошло у него как по маслу. Он подделал ключи к камерам Стефановича и Бохановского, припас для них костюмы служащих в тюрьме, высмотрел путь для побега, подготовил способы перелезть через стену, и затем оба заключенных благополучно бежали. Сам Фроленко тоже скрылся. Этот побег тогда наделал много шума и принадлежит к числу самых ловких и необыкновенных.»

В. Н. Фигнер: «…В железнодорожной сторожке на 10-й версте под Одессой караулящий царский поезд; роющий минную галерею на Малой Садовой, – он везде один и тот же: спокойный, невозмутимый, самоотверженный и великий.

Осужденный в феврале 1882 года по процессу 20-ти народовольцев он, вместо казни, был заключен сначала Алексеевский равелин Петропавловской крепости, а потом, в 84 году, перевезен в Шлиссельбурга.

Более, чем кто-нибудь, испытал он на себе страшные последствия заключения в этих казематах. Он страдал цынгою, ревматизмом и чем-то вроде остеомиелита, так что долгое время не владел рукой и был совершенно глух, – и, кажется, ни одна система органов не осталась у него не пораженной каким-нибудь недугом.

В тюрьме его ум усиленно работал, и насколько в жизни он был практиком, презиравшим всякую отвлеченность, настолько же в заключении стал метафизиком. Он пересмотрел все свои убеждения, начиная с религиозных. Вопрос о бытии личного Бога долго занимал его, тем более, что первым товарищем его по прогулке (в Шлиссельбурге) был Исаев, в тюрьме уверовавший в милосердного Бога и страстно прильнувший к религии, утешавшей его в скорбях. Преодолев, наконец, свои сомнения, М. Ф. с сожалением говорил потом, что бог безличный, бог отвлеченный, бог, – в смысле Идеи истины и добра, мировой души и т. п. – не дает ему удовлетворения, что он хотел бы Бога, как его рисуют наивные иконостасы, деревенских храмов: Бога в виде седого как лунь, старца, сидящего на облаках и благосклонно взирающего оттуда на весь мир…

В области экономики он подверг критике трудовую теорию стоимости Маркса и стал ее противником в духе Бем-Баверка, как потом оказалось. В области политики, забывая за тюремными стенами жизнь как она есть, с ее вынужденной кровавой борьбой и невозможностью широкой культурной деятельности в рамках полицейского государства, он все время мечтал о школах и народных университетах, библиотеках и артелях…

Родившись на Кавказе, Михаил Федорович страстно любит юг, с его теплом и солнцем. Тоска по солнцу, которого в тюрьме так мало, проходит красной нитью в его тюремных настроениях».

М. У. Крицкий, Геленджик, 1905 год: «Осенним утром, часов в 10–11, от бывшего цементного завода в центр Геленджика пришла рабочая демонстрация. Люди несли красные знамена, пели «Марсельезу», «Варшавянку». К рабочим цементного завода присоединились рыбаки, крестьяне, учащиеся… Все друг друга радостно поздравляли со свершившейся революцией. Из центра города демонстранты направились на Толстый мыс, где жил политкаторжанин Фроленко. Во главе с ним переместились на пристань, где начался митинг. Товарищ Фроленко выступил перед собравшимися людьми и сказал, что надо кончать войну, переходить к мирной жизни».

В. Н. Фигнер: «Отличаясь с виду, пожалуй, хохлацкой флегматичностью, М.Ф. обладает натурой чрезвычайно деятельной. Полная праздность в первые годы заключения была для него крайне тягостна. Потом, когда устроили огороды и завели мастерские, он стал усердно работать и прошел целый цикл увлечений. Первым было огородничество, в котором он хотел применять самые интенсивные методы обработки. Многочисленные яблони, красующиеся еще и теперь в пределах Шлиссельбургской тюремной ограды и разбросанные всюду, где только было возможно их сунуть, посажены, главным образом, его руками. Всего трогательнее было то, что целью насаждений были, собственно, не яблоки, а мысль, что товарищи, которые явятся в Шлиссельбург после нас, найдут не бесплодный пустырь, песок и камень, а прекрасно обработанную землю, деревья и плоды.

Простота и доброта делали Михаила Федоровича одним из любимейших товарищей, как на свободе, так и в заточении. Как общественный деятель и высоконравственная личность, он всегда имел самую высокую ценность в революционном мире в глазах всех, кто его знал, и память о нем запечатлеется, конечно, в умах всех, кто будет знать его жизнь, его дела и страдания

Один товарищ как-то выразился о нем: «Это алмаз, не получивший полировки»… И это правда: Фроленко, действительно, – алмаз!»

Людмила Александровна Волкенштейн (урожденная Александрова) (1857–1906). Родилась 18 сентября 1857 года в дворянской семье. Ее отец – Александр Петрович Александров, сын мелкопоместного дворянина, был главным лесничим в казенном киевском лесничестве. Мать – Евдокия Карповна (урожденная Крыжановская) была достаточно богата, ей принадлежало несколько домов в Киеве.

Через год после окончания гимназии Л. А. вышла замуж за Александра Александровича Волкенштейна, молодого земского врача. Летом 1877 года он был арестован за пропагандистскую деятельность. Этот факт стал переломным в дальнейшей судьбе Людмилы Александровны. Она отказалась от покойной семейной жизни и бесповоротно приобщилась к самоотверженной революционной деятельности. Участвовала в подготовке покушения на харьковского губернатора, князя Кропоткина, известного своими жестокостью и деспотизмом. После удачного исполнения террористического акта она была вынуждена выехать за границу, хотя ее участие в акте заключалось только в том, что она содержала конспиративную квартиру, где разрабатывался план убийства Кропоткина.

Несколько лет под именем Анны Андреевны Павловой провела в Швейцарии, Франции, Италии, Болгарии. По процессу 14-ти 24–28 сент. 1884 года приговорена к смертной казни, замененной 15 годами каторги. Отбывала в Шлиссельбурге. Затем отбывала ссылку на Сахалине. Погибла во время расстрела демонстрации в 1906 году во Владивостоке.

Из филерского отчета:…» Роста среднего, хорошо сложена, лицо красивого овала, глаза карие, довольно большие; брови тонкие, темные; волосы густые, темно-каштанового цвета; …лоб высокий, чистый, цвет лица довольно белый, румяный; вообще тип малороссийской девушки».

В. Н. Фигнер: «…Людмила Александровна Волкенштейн, с которой в первый раз я встретилась 24 сентября 1884 года в Петербурге, в зала суда, а рассталась в Шлиссельбурге, 23 ноября 1896 г., после 12 лет жизни в этой крепости. Наша встреча на суде была слишком мимолетна, чтоб я могла вынести определенное впечатление от личности Л. А. На скамье подсудимых мы сидели далеко друг от друга и не могли перекинуться ни единым словом. Только раз, после данного подсудимым «последнего слова», нам, трем женщинам, судившимся по этому процессу (Волкенштейн, Чемодановой и мне), удалось в коридоре приветствовать друг друга. Эпизод убийства князя Крапоткина в Харькове, по поводу которого Л. А. была привлечена к процессу 14-ти, по времени и действующим лицам не имел никакой прямой связи с остальными судившимися. В самом деле, участники этого убийства (Кобылянский, Зубковский) были осуждены уже давно, а главное действующее лицо Гольденберг еще раньше покончил с собою в Петропавловской крепости, как о том в свое время донес Исполнительному Комитету Клеточников, служивший помощником делопроизводителя в III Отделении, а с преобразованием его, ― в той же должности в департаменте полиции. Участие в деле убийства Крапоткина было единственным обвинением против Л. А. и основывалось на показании Гольденберга, рассказавшего во время своего предательства, что Волкенштейн была посвящена в его намерения относительно харьковского губернатора и вместе с Гольденбергом, Кобылянским и Зубковским отправилась из Kиева в Харьков, где наняла конспиративную квартиру, в которой совещались и укрывались заговорщики. На суде, кроме показаний умершего Гольденберга, были прочтены старые показания горничной, якобы признавшей в предъявленной ей карточке Волкенштейн ту самую особу, которая нанимала вышеупомянутую квартиру. Самой свидетельницы на суде не было. Улики были не велики, но Л. А, не желала скрывать свои убеждения: она открыто признала свое полное сочувствие террористической деятельности партии «Народной Воли», свое участие в деле Крапоткина и заявила, что вернулась из-за границы с целью отдать свои силы на дальнейшую деятельность партии в том же направлении. Надо заметить, что раньше, чем Гольденберг был арестован осенью того же 79 года, в котором был убит Кропоткин, Л. А. эмигрировала и возвратилась в Россию лишь осенью 1883 года и через самое короткое время, в сентябре того же года, была арестована в Петербурге, выслеженная сыщиками, по-видимому, еще в Румынии, где она перед тем жила.

На суде Л. А. не имела защитника, отказавшись от такового по принципу. Военный суд, щедро назначавший смертную казнь, приговорил к ней и Л. А. По прочтении приговора судьи, по рассказам одного из присяжных поверенных, в разговорах между собой цинично говорили: «Однако… мы ей закатили!» Присяжный поверенный Леонтиев 2-й тщетно предлагал Л. А. подать кассационную жалобу в Сенат: она отказалась от этого наотрез. Однако, вероятно, в виду полной несоразмерности этой кары, смертная казнь была заменена Л. А. 15-ю годами каторжных работ. 12 октября 1884 года из Петропавловской крепости ее увезли в Шлиссельбурга Мать и муж Л. А., случайно опоздавшие приехать в Петербург ко времени суда, тщетно хлопотали, чтоб им дали проститься с нею. Этого утешения они не добились, Л. A. не увидала и своего единственного сына Сергея, оставленного ею в 79 году двухлетним ребенком на попечении отца и бабушки. Эти обстоятельства все время составляли предмет горьких воспоминаний Л. А.

Людмила Александровна Волкенштейн (урожденная Александрова) родилась в Киеве 18 сентября 1857 года. Ее родители принадлежали к дворянскому сословию, и отец был военным, в отставке. Они были довольно богаты, но по смерти отца мать увлеклась строительной горячкой, одно время свирепствовавшей в Киеве, и в спекуляциях домами потеряла все средства, так что впоследствии пользовалась материальной поддержкой двух сыновей (один служил на железной дороге, другой был ветеринаром на Дальнем Востоке) и жила с младшей дочерью, занимавшейся на бактериологической станции в Киеве. В Киеве же Л. А. провела свое детство и раннюю молодость. Отца своего Л. А. не любила и не уважала. По ее отзывам, это был грубый и во всех отношениях несимпатичный человек, и отношения в семье были дурные. Когда Л. А. была уже взрослой гимназисткой, отец дошел до того, что однажды поднял, было, на нее руку… После этого мать, страстно любившая дочь, устроила ее отдельно от семьи, наняв у знакомый комнату и дав средства для самостоятельной жизни. Свою мать Л. А. любила беспредельно и уважала глубоко, как человека доброго, гуманного и вместе с тем твердого. Все, что в ней самой было хорошего, Л. А. приписывала воспитательному влиянию и наследственности со стороны матери, об отце же сохраняла лишь тяжелое воспоминание.

Училась Л. А. в Киевской женской гимназии, но, имея хорошие способности, относилась к сухим школьным занятиям довольно. В силу этого срезавшись на экзамене, не захотела подвергнуться переэкзаменовке и оставила гимназию, не получив диплома об окончании ее.

Между одноклассницами Л. А. имела больших приятельниц, носивших среди знакомых шутливое прозвище «галки», кажется из-за черных платьев. Хотя этот кружок не преследовал никаких общественных целей, но с социалистическими идеями Л. А. познакомилась еще в гимназии. В числе ее знакомых был Александр Александрович Волкенштейн, студент-медик Киевского университета, за которого, окончив гимназию, она вышла замуж. Александр Александрович стоял довольно близко к киевской группе чайковцев. Члены петербургского кружка чайковцев считали его членом организации, но затем, без резкого разрыва, он постепенно отдалился от всех революционных дел. Тем не менее в глазах полиции он был скомпрометирован, и его судили по процессу 193-х. (18 октября 77-го – 23 января 78). Во время заключения Александра Александровича в тюрьме родился его сын Сергей; Л. А. тогда было 19 или 20 лет. Во время самого процесса она была в Петербурге и посещала мужа, а после суда вместе с Ал. Ал., который был оправдан, возвратилась в Киев, где встречалась с различными революционерами (Самарская, Григорий Гольденберг, Зубковский, Кобылянский и др.). Мысль об убийстве харьковского губернатора, князя Крапоткина, возникла в Киеве в декабре 1878 году и принадлежала Гольденбергу. Мотивом, как известно, было дурное обращение с политическими заключенными в центральных тюрьмах (Змиевской и Белгородской) и избиение харьковских студентов во время уличных беспорядков. Находившийся в то время в Киеве Валериан Осинский, бывший душой всех террористических актов на юге, доставил Гольденбергу деньги, оружие и адреса в Харькове. Волкенштейн и Зубковскому было предложено ехать туда же для основания конспиративной квартиры. Выследивши с помощью Кобылянского время выездов губернатора, Гольденберг смертельно ранил его 9 февраля 1879 года выстрелом из револьвера. Он вскочил на подножку кареты в то время, когда князь, возвращаясь с бала, ехал через Вознесенский сквер, расположенный перед губернаторским домом.

Заговорщики благополучно скрылись. Через четыре дня после убийства Л. А. возвратилась в Киев, а осенью того же года покинула Россию.

За границей Л. А. проживала короткое время во Франции и в Швейцарии.

Заграничная жизнь с ее оторванностью, отсутствием живой деятельности и платоническими мечтами о родине не удовлетворяли Л. А. и, оставив друзей, она возвратилась в Россию с паспортом болгарской подданной. Вскоре по приезде в Петербург она была приглашена в участок, где подверглась подробному допросу насчет знания болгарского языка и почему хорошо говорит по-русски. Ответы были более или менее правдоподобны, и ее отпустили. Но по прошествии недели или двух без всяких дальнейших поводов она была арестована.»

Л. А. Волкенштейн, после вынесения смертного приговора, 28 сентября 1884 года: «В моей казни будет больше пользы, чем моя средней руки деятельность. Ранее или позже выдвинет многих взамен одной моей погибающей силы… Теперь логически мне следует желать всей душой именно казни, как фактической проповеди моих убеждений… Даже сам факт казни женщины без преступления, за одни убеждения, был бы лишней тяжелой каплей в чашу общественного терпения».

В. Н. Фигнер: «С большой горечью, пробегая в воспоминаниях свое прошлое, Л. А. говорила, что всю жизнь стремилась к настоящим людям и к настоящей деятельности, и что ей так и не пришлось найти себе удовлетворения. В связи с этим она признавалась, что суд был для нее праздником, так как на нем она могла, по крайней мере, открыто исповедать свои убеждения. Поэтому-то она не взяла себе защитника, отказалась от кассации и была чрезвычайно довольна вынесенным ей суровым приговором. Характерна и следующая подробность ее настроения и поведения после суда…

Когда перед увозом в Шлиссельбург, ей надели ручные кандалы…это не произвело на нее тяжелого впечатления. Напротив, она почувствовала прилив гордости и «на пароходе я все время демонстративно побрякивала ими», рассказывала она мне в Шлиссельбурге.

Искренность и простота Л. А., ее готовность понести какую угодно кару за свои убеждения и необыкновенная сердечность в обращении скоро вполне обворожили меня. Мы подружились дружбой самой нежной и идеальной, какая возможна только в таких условиях, в каких мы тогда были.

Не знаю, что давала я Л. А., но она была моим утешением, радостью и счастьем.

В Шлиссельбурге и на Сахалине она была одна и та же, великая силой любви своей к людям, полная благородного мужества и неуклонной стойкости.

В Шлиссельбурге Л. А. проявляла особенную бережность к насекомым и тем немногим животным, которые были нам доступны. Она так приучила воробьев, что они целыми стаями сидели у нее на коленях и ели крошки хлеба с ее халата… Часто, когда мы ходили под руку, я вдруг замечала, что она делает обход и тянет меня в сторону. Некоторое время я недоумевала, что это значит, а когда услыхала ответ, то не могла не рассмеяться, а потом умилилась. Эта террористка, замечая ползущую гусеницу или жука, боялась раздавить насекомое!..

Человека, более гуманного по отношению к людям, трудно было встретить, и в первые годы, когда мелкая борьба с тюремщиками не омрачала ее души, эта гуманность и добросердечие сияли чудным блеском. Л. А. знала жизнь и знала людей и не идеализировала ни того ни другого. Она брала их так, как они есть, – смесь света и тени. За свет она любила, а тень прощала. Она имела счастливую способность находить и никогда не терять из виду хороших сторон человека и непоколебимо верила в доброе начало, таящееся в каждом. Она была убеждена, что добро и любовь могут победить всякое зло; что не суровый приговор, не репрессия, а доброе слово, участливое, дружеское порицание – самые действенные средства исправления. Бесконечная снисходительность во всех личных отношениях была характерным свойством Л. А. «Все мы нуждаемся в снисхождении» было ее любимой поговоркой.

Прекрасная душой, Л. А. обладала и красивой внешностью: она была довольно высокая, очень стройная. Темные, слегка вьющиеся волосы тяжеловесной косой, падали на ее спину. Прекрасный цвет лица и мягкие славянские черты с бровями, проведенными широким мазком, хорошо очерченный рот и чудные серые глаза, неотразимые в минуты серьезности, вот ее портрет в лучшие годы жизни в Шлиссельбурге.

А. А. Волкенштейн, март 1897 года, Одесская пересыльная тюрьма: «Я не мог наглядеться на милые черты лица, ставшего таким серьезным, с резко выраженной печатью продуманного, выстраданного».

Л. Н. Толстой – А. А. Волкенштейн, ноябрь 1900 года: «Знаю, как эта однообразная и глупая жестокость жизни, которая окружает Вас, должна быть тяжела, и как хочется уйти от нее, и как кажутся ничтожными усилия борьбы с нею. Но своим опытом (хотя и не в таких исключительно резких положениях, как Ваше) знаю, что именно среди такого мрака и драгоценен свет, который Вы вносите в него. Передайте от меня мой сердечный привет Людмиле Александровне… Пожалуйста, напишите поскорей о ней и о себе сначала хоть коротенькое письмо, чтобы я почувствовал Вас, и я, если буду жив, сейчас же отвечу».

Л. А. Волкенштейн, г. Александровск, 1902 год: «Уже второй год живу здесь, фельдшерствую. Больных много, но больше страдают не столько от болезней, сколько от жестокости администрации. Здесь каждый сторож, надзиратель и Царь, и Бог по своей власти, и дикий зверь по своей бессердечности, неумолимости. Малейший проступок уголовных наказывается розгами… Ведем с Александром Александровичем отчаянную борьбу с начальством, стараемся уговаривать, доказывать. Как бываешь счастлив, когда удается кого-либо уговорить и освободить от телесных наказаний. Страшно устаю, задыхаюсь в этой ненормальной атмосфере…»

Л. А. Волкенштейн – М. Н. Тригони, декабрь 1905 года: «Во Владивостоке движение солдатское очень усилилось, толчок идет от России… Открываем кружки для собеседований по социально-политическим вопросам. Решено игнорировать запрещение митингов… Ждали нападения казаков, но, очевидно, власти убоялись!»

В. Н. Фигнер: «Л. А. убита 10-го января 1906 года во Владивостоке, где она жила последние годы по отъезде с Сахалина. Одна из пуль, направленных в безоружную толпу манифестантов, среди, которых была и она, порвала ее жизнь. Она покоится в земле на расстоянии девять тысяч верст от того места, где она мучилась, и страдала, где погребены те, кто не перенес физических и нравственных тягостей нашей Бастилии».

В. С. Панкратов: «Жизнь ее была полна страданий. Лишений и душевных мук за обиженных и обездоленных. Ей не выпало на долю увидеть воочию эту желанную свободу, делу которой она отдала 30 лучших лет своей жизни».

Н. А. Морозов

Светлый ангел

Людмиле Волкенштейн

Полна участья и привета

Среди безмолвия и тьмы,

Она сошла, как ангел света,

Под своды мрачные тюрьмы.

Была чарующая сила

В душе прекрасной и живой,

И жизнь она нам обновила

Своей душевной чистотой.

В глухой тюрьме она страдала

Среди насилия и зла,

Потом ушла и не узнала,

Как много света унесла.

Есть в мире души, – их узнаешь

Лишь в дни гонений и утрат,

Но мир за них благословляешь

И жизнь за них отдать бы рад!

Content

Андрей Синельников
Тайны петербургских крепостей. Шлиссельбургская пентаграмма

Предисловие

Распятые на пятиконечной звезде

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Орешек-Нотебург-Шлиссельбург

Из интервью Игнатьевой ГОДАП Секретные узники Шлиссельбургской крепости

Б. Шварце Из книги Семь лет в Шлиссельбурге

В. Н. Проскурин «Очерки истории Алма-Аты»