Алексей Воронков

Когда зацветет сакура…

© Воронков А. А., 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

* * *

Светлой памяти родителей-фронтовиков

Чем хуже этот век предшествующих?

Разве тем, что в чаду печали и тревог

Он к самой черной прикоснулся язве,

Но исцелить ее не мог…

Анна Ахматова

Пролог

По серому августовскому небу скользнула птица. Задев своим крылом кучевое облако, она скрылась из виду. Одинокий самолет летел в огромном азиатском небе. Никто с земли не обратил на него внимания, разве что радары на японских кораблях. Что им одинокая машина, скользящая где-то там, за сутолокой набухших от влажности туч? Один, как говорится, в поле не воин. В одиночку никто Перл-Харбор не повторит. Для этого нужно поднять в воздух бесчисленную крылатую армаду. Как это сделали они, японцы, в декабре сорок первого, внезапно атаковав на Гавайях американскую военно-морскую базу, выведя из строя основные силы Тихоокеанского флота США. А один самолет…

Впрочем, и летчик, сидевший в кабине машины, не мог назвать себя библейским Голиафом, способным сокрушить весь мир. В его мыслях даже не было такого, чтобы отомстить за позор Перл-Харбора. Ну что он может сделать? Разве что разбомбить какой-нибудь японский заводик или же разнести в щепки сторожевик, барражирующий вдоль вражеского берега… У него всего-то одна бомба. Однако на базе ему сказали, что эта бомба непростая. Более того, она способна удивить самого дьявола…

«Ты летишь, парень, чтобы стать героем, – провожая его, заявил какой-то важный господин. – Тебе выпала историческая миссия поставить последнюю точку в этой страшной войне».

Вот в это поверить летчик никак не мог. «Ерунда какая-то», – решил он. Если бы все было так просто, то войну давно бы уже закончили. И не было бы этих почти пятидесяти миллионов жертв, о которых пишут газеты. И не горела бы земля в экстазе отчаяния, и не плакали бы от горя женщины и дети, и мужчины не возвращались бы с фронта калеками. Но этого не произошло. А вот теперь ему говорят какую-то чушь о спасении человечества… Нет, он не Христос! Он обыкновенный боевой летчик, которому дали обыкновенное боевое задание отбомбиться над одним из японских городов и вернуться на базу.

А самолет, захлебываясь в ярком солнечном ливне, стремительно продолжал свой полет. Пьянящее мгновение счастья, когда ты свободен от дурных мыслей и поступков, когда твоя просветленная душа готова объять добротой весь мир. «Быстрее бы закончилась эта проклятая война», – думал летчик. Тогда он демобилизуется и вернется домой. Как же ему надоели эти бесконечные тревоги, эти ночные полеты, эти заупокойные тосты по невернувшимся с задания товарищам. Нет, война – это страшное дерьмо. Мало того что она несет смерть – она еще уносит веру в справедливость, более того, в саму ценность человеческой жизни. Ну зачем, зачем вся эта кровь? Неужели на свете есть что-то дороже детского смеха, доброй материнской улыбки, прикосновения ласковых женских рук? Нет, нет и нет! Жизнь дается для того, чтобы испить счастье и увидеть свет. Иначе зачем вообще жить?

Самолет быстро вычерчивал в небе свою параболу. Еще быстрее летело время. Так, что мысли летчика не поспевали за ними. А в наушниках постоянно раздавались эти голоса с земли. То о самочувствии справятся, то скорректируют какие-то моменты или дадут прогноз погоды. «И что они так суетятся?» – удивлялся он. И вообще почему к нему такое пристальное внимание? Прежде такого не было. Что происходит?..

Из раздумий его вывели умные приборы, которые координировали его в пространстве.

– Нахожусь над целью! – неожиданно произнес он.

– С Богом, парень! – кто-то сказал ему с земли. И он привел в действие механизм сброса…

Бомба, словно тот бешеный пес, выпущенный из вольера, тут же устремилась к цели. Летчик этого не видел. Да ему и не надо этого видеть. Его задача – немедленно убраться из этого квадрата. Это приказ. Он сделал в небе широкий вираж и ушел на базу. А тем временем бомба с той же безмолвной остервенелостью продолжала свой путь, пересекая пространство и приближаясь к земле. Пробив толщу заряженных осенней сыростью облаков, она, кажется, на мгновение повисла над городом, чтобы запечатлеть его для истории. Таким, каким он больше никогда не будет. О, эти странные человеческие мозги, которые вместо того, чтобы заняться проблемой бессмертия, пытаются разом уничтожить всю планету!..

Огромный город, разбитый хитросплетениями узеньких ленточек улиц на кварталы, заселенные бесконечными кубиками и прямоугольниками домов. Среди этих кварталов в правильных и неправильных геометрических плоскостях застыли островки площадей, скверов, стадионов… С востока город омывало море. Вся в золотых блестках рябилась вода в бухте, отражая скупые солнечные лучи. В порту – скопище каких-то темных точек. Морские посудины… Ворочали свои длинные шеи портальные краны, выгружая из трюмов-сухогрузов лес, какие-то тюки, ящики, контейнеры, механизмы, поддоны с кирпичом… Бороздили акваторию порта почти невидимые сверху катера; натужно ревели дизели буксиров в попытке оторвать от стенок причалов груженые суда, чтоб увести их из бухты в открытое море.

Людей почти не видно – слишком малы масштабы человеческой жизни, – но они где-то там, среди домов и в самих домах. Они занимались своими мирными делами и даже не подозревали, что сверху на них движется смерть… Несчастные. Еще мгновение – и они сгорели в огненном аду. Счастливые – они не почувствовали этой смерти. Хуже всего тем, кто остался в живых и всю жизнь корчился в бреду потухшего сознания и страдал от физической немощи. Слепые, глухие, безногие, безрукие, а то и вовсе лишенные движения…

Но хватит. Бомба существует не для того, чтобы созерцать мирное течение жизни, она должна убивать.

Яркая вспышка… – будто солнце упало на землю. Говорили, она была видна за сотни километров. Люди решили, что это обман зрения или же на крайний случай какие-то природные катаклизмы. Летчик этой вспышки не увидел, как не увидел он и того, что творилось внизу. А там… Это был ад, доселе не описанный ни в одной книге. Взрыв – и космический вихрь, разрушив своей ударной волной дома, поднял в воздух машины, людей, корабли, обломки зданий и сооружений… Весь этот ужас длился всего несколько секунд, и за эти секунды успела погаснуть жизнь целого города. Он превратился в сплошные руины, среди которых лежали десятки тысяч обугленных трупов…

Когда ничего не подозревавший летчик узнал о результате своего боевого полета, он сошел с ума. Но об этом газеты не сообщили. Слава героя не должна была померкнуть в жиденьком свете палаты для умалишенных. Она должна была звездой сиять в торжественном гуле победы.

Потом американцы оправдывались, заявляя, что только так можно было покончить с врагом. Дескать, сравнив количество людских потерь при возможном вторжении в Японию с размером жертв среди гражданского населения противника при использовании атомной бомбы, президент Трумэн выбрал атомное оружие. После американского ядерного удара Советский Союз, выполняя обещание Сталина вступить в войну против Японии через три месяца после полной капитуляции нацистской Германии, нанес удары по Квантунской армии в Маньчжурии. 15 августа 1945 года император Хирохито попросил японский народ смириться с поражением. И 2 сентября того же года на борту американского крейсера «Миссури» официально был подписан акт о полной капитуляции Японии. Закончилась Вторая мировая война.

Часть первая

Глава первая

1

Получив накануне телефонограмму с требованием немедленно явиться в особый отдел, Жаков недовольно поморщился. «Ну что за спешка? – подумал он. – Неужто нельзя было подождать? Ведь выходной на носу. Выходит, поход с женой в офицерский клуб откладывается? А Нине так хотелось потанцевать…» Впрочем, за эти последние годы он уже привык ко всему. Скажи ему сейчас, что он должен лететь на Северный полюс, – и это бы проглотил. Человека, который еще недавно в составе разведывательно-диверсионных групп совершал глубокие рейды в фашистский тыл, наверное, уже ничем нельзя было удивить. Тем более напугать. Но сейчас война закончилась, и лететь ему никуда не придется. Разве что домой…

Оставив ординарца охранять дом, Алексей сел за руль своего служебного «виллиса» и под покровом ночи отправился в путь. Время было тревожное, поэтому приходилось быть осторожным.

В Пхеньян, где располагался отдел контрразведки СМЕРШ, он приехал рано утром, когда еще были безлюдными рыночные площади. Обогнав деревенских торговцев зеленью, которые, выстроившись в длинный цуг, привычно катили свои тележки с овощами по размытой дождями дороге, он, не сбавляя скорости, въехал в город. Тишина. На пустынной мостовой, где еще только-только проклевывалась жизнь, мирно расхаживала тощая общипанная курица. Эта сермяжная картина развеселила Алексея, и он улыбнулся. Хорошо-то как! Будто бы и не было этой войны. Будто бы так и было всегда… «Как же быстро мы привыкаем к хорошему и забываем про все свои беды! – думал капитан. – Наверное, только это нас и спасает. Иначе бы сердце не выдержало, обливаясь кровью недобрых воспоминаний».

«Какая все-таки странная эта жизнь, – думал Алексей. – Казалось, живи себе и радуйся – так ведь нет. Все воюем, воюем… И так – веками… Но почему?.. Почему люди не могут жить без того, чтобы убивать друг друга, чтобы приносить горе в чужие семьи и взамен самим страдать от потерь? Или это уже закономерность? Но ведь человек – сам себе Бог! Ему все подвластно в этом мире, отчего же он тогда не сделает так, чтобы зло навсегда уступило место добру? Или же мы еще находимся на такой низкой ступени развития, что не понимаем, что творим?..»

Было по-осеннему свежо. Как-никак конец сентября, когда с гор нет-нет да повеет прохладой или небо вдруг затянет тучами и прольется дождь. А то и с моря потянет сыростью, которую принесут с собой сизые густые туманы. Бывают и шквальные ветры – это море, почувствовав близкую зиму, начинает гулять штормами, прогоняя на берег многочисленных рыбаков.

Вот и сейчас откуда-то вдруг налетел холодный ветерок – и сразу стало неуютно. А говорят, тут и летом так. Днем жарко, а по утрам туман бродит по улицам, оседая сыростью на мостовых и стенах домов. Не случайно корейцы издревле называют свою родину Чосон – Страной утренней свежести.

Пхеньян – город немаленький, однако он скорее был похож на большую деревню. Дома одноэтажные, глинобитные, а то и просто дощатые. Попробуй перезимуй в таких. А ведь как-то же зимуют. В общем, бедность – не приведи господи. И среди этой неприкрытой многовековой убогости, словно островки добротной жизни, – административные здания бывшего оккупационного режима и жилые дома японских колонистов да местной знати. Теперь, после того как японцев прогнали, в большинстве из них разместились государственные учреждения, в том числе Центральный Комитет Трудовой партии Кореи, городская управа и управление народной милиции.

Поплутав по узеньким кривым улочкам, Алексей наконец добрался до центра города, где в небольшом тупичке приютился трехэтажный особняк из красного кирпича, у входа в который стоял часовой. В нем разместились службы военного гарнизона и городская военная комендатура; здесь же находился и особый отдел – одно из структурных подразделений Управления контрразведки СМЕРШ Приморского военного округа.

На подъезде к зданию была небольшая площадка, где стояли трофейный «оппель-адмирал», на котором ездил начальник гарнизона, и дежурный «виллис».

Оставив автомобиль на стоянке, Жаков показал часовому удостоверение и прошел в здание. К его удивлению, там уже вовсю кипела казенная жизнь: кто-то бегал по коридору с какими-то папками, кто-то громко разговаривал по телефону или уже с утра давал нагоняй подчиненным. Алексею не впервой приходилось бывать здесь, поэтому он без труда отыскал кабинет начальника особого отдела. Полковник Дудин был на месте.

– Подождите, товарищ капитан! – сказал Жакову дежуривший в приемной помощник Дудина старлей Пахомов. – Я сейчас доложу о вас начальнику.

Дудин долго не заставил ждать.

– Ну проходи, проходи, Алексей! – вставая ему навстречу и протягивая руку, дружелюбно произнес он. – Рад тебя видеть… Ну как ты? Нормально добрался?

– Да… все хорошо… – коротко ответил Алексей. Человеком он слыл серьезным и немногословным. Скорее всего, причиной тому – тяжелое сиротское детство, где приходилось не жить, а выживать, отсюда и эта не по годам серьезность. А ведь и тридцати еще не было. Но это фактически, по документам же этот самый тридцатник он еще в марте отметил, перед самым концом войны. Когда-то, чтобы его, четырнадцатилетнего пацана, взяли учеником на завод, он попросил председателя сельсовета приписать ему в документе два года – тот за два куриных яйца и приписал.

С Дудиным они вместе работали почти с самого начала войны. Полковник помнит, как Жаков пришел к нему в особый отдел бригады совсем «зеленым» лейтенантом. Его еще тогда не успели переобмундировать, поэтому на нем была энкавэдэшная форма – зеленая гимнастерка с шевроном на рукаве и «шпалой» в петлице, синие галифе, хромачи, на голове – фуражка с синим верхом и красным околышем. Все это он в тот же день сменил на обыкновенную армейскую полевую форму.

Вначале Дудин подумал, что Алексей – новичок в их деле, но, как оказалось, за его плечами уже был некоторый опыт оперативной работы: после окончания в сороковом году свердловской школы Главного управления госбезопасности его направили уполномоченным в Куйбышевское областное управление НКВД, где он и встретил войну. А когда Дудин познакомился с Жаковым ближе, когда узнал, что это за человек, то и вовсе проникся к нему уважением. Парнем тот был смышленым, рассудительным, а главное – у этого бывшего беспризорника был богатый жизненный опыт. А таких Дудин любил – у самого была непростая биография.

За свои неполные пятьдесят ему столько пришлось пережить всего, что иным бы этого с лихвой хватило на целую жизнь. Он и в революции участвовал, и в Гражданскую воевал. Потом были народные стройки… Строил Днепрогэс, Комсомольск-на-Амуре. Позже по комсомольскому набору попал в органы. Этот период он не любит вспоминать. Говорит, много ошибок было в их системе, а как-то в разговоре с Алексеем и вовсе высказал крамольную мысль. Дескать, за те ошибки с них еще когда-нибудь строго спросят, потому как это великий грех – изводить людей, пусть даже эти люди были трижды не правы.

За спиной подчиненные называли Дудина дедом. С ними он вел себя уважительно, всех знал по имени-отчеству. Более того, он знал, как зовут их жен, родителей, братьев, сестер, а у кого были дети, то и детей. В общем, человеком он был внимательным и чутким, хотя и требовательным. Он не спускал тем, у кого были постоянные просчеты в оперативной работе, тем более, кто злоупотреблял своим положением или нарушал воинскую дисциплину.

– Да ты садись, садись, что стоишь? – указывая капитану на стул, произнес Дудин. – Может, чайку? – спросил. – С дороги-то, а?..

– Да я б не отказался… – ответил Алексей. – Утром не хотел будить жену – уехал, не позавтракав…

– Ах, даже так!.. Пахомов!.. – позвал он помощника. – Где там наш Ерохин? – Когда ординарец появился на пороге его кабинета, приказал: – Ты вот что, Паша… Принеси-ка капитану чего-нибудь поесть… И чтоб чай был горячий, ты понял меня?

– Слушаюсь, товарищ полковник! – проговорил тот и, прихрамывая на одну ногу, отправился выполнять приказание.

Этого рядового Ерохина Дудин взял себе в ординарцы в сорок третьем, когда их корпус вел бои на Украине. Раньше тот служил в разведроте, при этом разведчиком он был отменным. А тут вдруг тяжелое ранение, госпиталь… После этого стал волочить ногу. Хотели комиссовать, а он ни в какую: буду дальше воевать – и все тут! Ну, Дудин и сжалился… Теперь вот выполняет его поручения и никак не может свыкнуться с ролью денщика. Не мужское это дело, мол. Но нынче все, война закончилась. Скоро домой…

– Ну, как там твоя Нина? – глядя на то, как капитан не без аппетита уплетает гречневую кашу с тушенкой, спросил Дудин.

Если бы на полковнике не было погон, то в нем трудно было бы угадать военного. Он больше был похож на заводского мастера. Чуть седоватый непокорный чуб, добрый, хотя порой и строгий, взгляд, и эти большие натруженные руки в толстых венах, какие бывают только у работяг. И никакого барства. Так было и на фронте, где, что уж греха таить, все делалось с оглядкой на «особистов», где их принимали за тех же энкавэдэшников, которые еще недавно наводили ужас на людей. Ведь многие еще помнили и эти ночные аресты, и политические процессы, и расстрелы, и этапы на Колыму… Так что незавидной была участь тех, кто, будучи людьми совестливыми, невольно стал частью карательной системы. К таким людям принадлежал и полковник Дудин, бывший начальник особого отдела СМЕРШ одной из прославленных механизированных бригад, а ныне руководитель одного из структурных подразделений Управления контрразведки СМЕРШ Приморского военного округа.

Ни разу в жизни не подписавший ни одного смертного приговора, он тем не менее и себя чувствовал виновным в недавних репрессиях. Но самое страшное для него заключалось в том, что он не мог бросить свою работу и заняться другим делом. До войны ему не хватило духу написать рапорт об увольнении, а сейчас он просто был не вправе что-то менять. «Вот кончится война, тогда…» – думал он.

А вот Жаков пришел в органы тогда, когда репрессии пошли на спад. «Тебе хорошо, – говорили ему сослуживцы, тайно переживавшие все случившееся, – тебе не пришлось марать руки – чистеньким останешься. А вот мы…»

2

Придя на работу в областное Управление НКВД, Алексей с жадностью набросился на документы, хранившиеся в здешнем архиве, пытаясь познать изнанку того, что происходило в последние годы в стране. Кое-что он уже знал. И про Особое совещание, и про «тройки», что порой без вызова свидетелей и присутствия адвокатов, так сказать по упрощенной форме, выносили людям приговоры. Но то казалось ему чем-то далеким, совершенно не касающимся его. Не было среди его знакомых ни врагов народа, ни диверсантов, ни вредителей. Его в основном окружали работяги с завода, а какие они враги? Все, как говорится, от сохи. Старые пролетарии – те из революции вышли, молодые же были в основном детьми тех, кто погиб за советскую власть в Гражданскую. В общем, здоровое окружение.

Правда, и на его родном заводе не обошлось без арестов. А поводы для этого были. Неполадки на производстве, брак расценивались как вредительство, диверсия, за что можно было получить лет двадцать пять лагерей, а то и «вышку». При этом суд не учитывал того, что освоение нового производства всегда сопряжено с большими трудностями. Что на предприятиях остро ощущалась нехватка инженерно-технических кадров и квалифицированных рабочих. На производство пришли сотни тысяч людей, не имевших никакой квалификации: молодежь, женщины, бывшие крестьяне. Массовый характер носили нарушения технологической дисциплины. Дорогостоящее оборудование нередко ломалось из-за неумелого обращения, повышался процент брака. В этих условиях недостатка во «вредителях» и «диверсантах», ясное дело, не было.

Первым тогда на заводе, где работал Жаков, арестовали директора, посчитав, что он покрывает этих самых «вредителей». И то: мужик он был хоть и крутой, но добрый, который понимал, что, как говорится, и Москва не сразу строилась, поэтому на первых порах без ошибок не обойтись. Слухи ходили, что он из «бывших», однако к рабочим относился с уважением, оттого и сам был у них в почете. Не любили они только иностранных мастеров, которых тогда приглашали обучать пролетарскую молодежь премудростям новых технологий. В ту пору полным ходом шла индустриализация страны, но, чтобы выпускать современную, конкурентоспособную на мировом рынке продукцию, требовалось новейшее оборудование. Его и закупали за границей, а заодно и иностранных спецов везли, чтобы те учили уму-разуму советских пацанов. А эти были не то, что наши мастера, которые по-отцовски относились к ученикам. Чуть что – сразу по рукам железной линейкой да в крик. Это сильно задевало парней. Как они смеют так на советских комсомольцев! А тем наплевать, кто ты, – главное, чтобы науку успешно осваивал. Теперь-то Жаков с благодарностью вспоминает этих людей, которые смогли сделать из безграмотных мальчишек первоклассных токарей-автоматчиков, таких, что потом с успехом подняли советскую индустрию. Но тогда этих всех итальяшек и немцев, этих иностранных мастеров они откровенно ненавидели.

На директоре дело не остановилось. Следом попытались арестовать двух молодых инженеров – братьев Тарасовых, которые лишь недавно после окончания промышленной академии прибыли на завод. Но за тех вступилась молодежь: мол, дайте нам самим вначале разобраться во всем…

А заводилой в этом деле стал Лешка Жаков, этот невысокий крепыш с красивым русским лицом, портрет которого висел у проходной в ряду других стахановцев производства. У него был большой авторитет среди заводской молодежи. Мало того что он к своим восемнадцати стал одним из лучших наладчиков токарных автоматов, он еще и в общественной жизни преуспел. Когда правительство страны призвало молодежь идти в авиацию, это он первым записался в городскую авиашколу. И борьбу с безграмотностью на заводе тоже организовал он. Да и субботники, и стахановская вахта, когда молодежь вставала к станкам, чтобы выполнить по нескольку дневных норм, – это тоже его заслуга. Ну а местные бандиты?.. Ведь они проходу не давали молодым работягам. Тогда невозможно было в клуб на танцы прийти – там всем рулили эти ухари с косыми челками и надраенными до блеска сапогами, из голенищ которых торчали рукоятки финских ножей – «финок». Дня не обходилось без драк, которые часто заканчивались поножовщиной. А тут Лешка Жаков… «А давайте, – сказал он товарищам, – создадим добровольную дружину и покажем этим жиганам, кто в заводском районе хозяин». Ну и дали они этим ухарям. Да так, что те дорогу в клуб забыли.

…В тот день в клубе яблоку негде было упасть. Вся молодежь заводская пришла на комсомольское собрание, а вместе с ней и старики. Сидят волнуются. Еще бы! Решалась судьба их товарищей. Так им и сказали: если не докажете на своем собрании, что они не враги, – мы их арестуем. И с ними не шутили. Как только народ расселся по местам, тут же у дверей встал энкавэдэшный конвой. Ждали, когда сидевший в президиуме представитель областного Управления НКВД даст им сигнал.

Собрание тогда открыл секретарь парткома Степан Савельевич Батин. Мужик он был справедливый, вот и сейчас он хотел все по справедливости решить. Но только напористым оказался энкавэдэшник. Он такие аргументы против Тарасовых привел, что, по идее, их нужно было тотчас же заключить под стражу. Народ растерялся. И тогда на трибуну вышел Жаков. Сделав небольшое вступление, содержащее несколько сталинских цитат, он стал с аргументами в руках опровергать все обвинения в адрес братьев. При этом он говорил с таким жаром, так убедительно, что ему в конце зааплодировали. После этого энкавэдэшнику ничего не оставалось, как подняться с места и чуть ли не под улюлюканье заводских проследовать к выходу.

Но этим дело не кончилось. От Тарасовых отстали, зато завели уголовное дело против самого Жакова. Его обвинили в том, что он будто бы тайно встречается со своим отцом-белогвардейцем, хотя говорит, что вырос сиротой. «Да ты поезжай, покажи им могилку отца – тогда, может, отстанут», – посоветовал Лешке секретарь заводского парткома. Он так и сделал. В свою родную деревню он прикатил тогда на новой казенной «эмке» в сопровождении двух оперов. Те пошли по домам в надежде выяснить, на чьей стороне воевал Лешкин батя. Однако ничего вразумительного им так никто и не сказал. Дескать, все мы тут воевали, а пойди разберись, кто на какой стороне. Да и важно ль, мол, это сейчас?..

А вот могилку показали. Тут, говорят, и лежит Серега Жаков. Ну а жена его в другом месте похоронена – в голодовку умерла, оставив пятерых детей горе мыкать.

Тогда от Лешки отстали. Но ненадолго. Однажды вызывали в управление: так, мол, и так, поедешь в Свердловск, в спецшколу НКВД учиться. Тот на дыбы. Дескать, я в авиацию пойду – меня уже пригласили как лучшего курсанта авиашколы. Однако его и слушать не стали. Ты, говорят ему, парень идеологически подкованный и грамотный, а нам именно такие и нужны. Так что забудь про свою авиацию…

Вот так он против своей воли и оказался в органах. Одно его успокаивало: дескать, если здесь больше будет таких, как он, меньше будет зла на земле. Ведь все в этой жизни зависит от самих людей. Главное – быть честным и не бояться ничего. Чтобы потом не оправдываться: а что, мол, я мог сделать? Приказали – вот и выполнял… Но ведь выход всегда есть. Та же пуля, выпущенная себе в висок из револьвера. Уж лучше так, чем потом всю жизнь мучиться угрызениями совести…

– Ну, что молчишь?.. Спрашиваю: как твоя Нина? – повторил свой вопрос Дудин, глядя на то, как Алексей неторопливо уплетает кашу. Худой, изможденный, под глазами черные круги – и это все она, война… А ведь в отдел к нему в сорок втором пришел совершенно другим. Не то чтобы этаким розовощеким офицериком, но, во всяком случае, он выглядел намного моложе и свежее, чем сейчас.

Слова Дудина вывели Жакова из задумчивого состояния.

– Нина-то?.. Да все нормально… – улыбнулся он. – Как обычно, с больными своими возится…

– С больными – это ничего… – кивнул Дудин. – Раньше-то все раненые были. Ох, и досталось бедняжке! Ведь всю войну прошла, стольким бойцам жизнь спасла. Помню, помню, как она под пулями в своей операционной палатке колдовала… Молодчага! Золотые руки… Кстати, я слышал, она рапорт подала на увольнение?

– Есть такое дело… Ну а что? Хватит ей уже в казенной робе-то ходить – женщина ведь, – улыбнулся капитан. – Спит и видит себя в платье.

– Понимаю ее, – снова кивнул полковник. – Такая красавица и все в сапогах… Понимаю…

Они помолчали. Покончив с кашей и попив чаю, Алексей попросил разрешения закурить.

– А у тебя что за табачок? – спросил его Дудин.

– Да барахло какое-то… Японские, что ли… В лавке у корейца купил, – он показал пачку с иероглифами. – Хотите попробовать?

Дудин замотал головой.

– Упаси Боже… У меня наш «Беломор». На-ка, возьми пачку… Да не отказывайся – у меня еще есть, – сказал Дудин.

Капитану такой подарок по душе – ведь это его любимые папиросы.

– Товарищ полковник! Я готов слушать… – насладившись родным табачком, произнес Жаков и даже попытался встать, однако начальник жестом остановил его.

– Ты сиди… – он посмотрел на часы. – Сейчас подойдут люди – тогда и начнем разговор.

Не успел он это сказать, как дверь в его кабинет распахнулась, и на пороге появился этакий богатырь, затянутый в полевую офицерскую форму. Жора… Бортник! «Откуда?» – удивился Алексей. Ведь они с ним с самого Харбина не виделись. Тот обслуживал сорок пятый танковый полк, тогда как Жаков был уполномоченным контрразведки корпуса в тридцать пятой гвардейской танковой бригаде. Они плотно дружили, и Дудин об этом знал.

– Давайте, обнимитесь, что ли, друзья-товарищи… – улыбнулся полковник, заметив, как заблестели глаза у капитанов.

Они бросились друг другу навстречу, обнялись.

– Ну, как ты?

– С четвертинки на половинку… Хреново, говорю, но не до конца.

– А ты как?

– Ну, хватит, хватит… У вас еще будет время наговориться, – усладив свою душу чужой человеческой радостью, произнес наконец Дудин. – Присядьте. Сейчас придет один товарищ – и мы начнем.

Глава вторая

1

Тем человеком, о котором обмолвился полковник, оказался некто в штатском, которого Дудин называл товарищем Козыревым. На вид ему было лет пятьдесят. У него была довольно упитанная холеная физиономия, лысый череп и круглые очки в золотой оправе, отчего он сильно смахивал на портретного Берию. Вел он себя важно, даже, можно сказать, несколько нагловато, будто бы перед ним были не прошедшие фронт люди, а какие-то сермяги. «Видно, важная птица», – решил Алексей.

При Козыреве был моложавый переводчик с корейского в звании майора. Лицо азиатское, однако звали его Артемом Ивановичем. И только фамилия его – Цой – говорила о его корейских корнях. Позже Жаков узнал, что родина этого человека – Приморский край, откуда в середине тридцатых почти всю корейскую диаспору выселили в Среднюю Азию, где Артем Иванович окончил университет, после чего его забрали в Москву. Где он там служил, Цой не сказал, но можно было и так догадаться, что не в пехоте…

– Товарищи, – обращаясь к Жакову с Бортником, начал Дудин. – Я вас вызвал для того, чтобы… – он на мгновение задумался, подбирая нужную фразу. Не найдя ничего путного, решил закончить по-простому: – Короче, вам предстоит выполнить очень важное…

– При этом исключительно секретное… – беспардонно перебивая его, подчеркнул незнакомец в штатском.

– Да, гм… и одновременно секретное задание… – продолжил полковник. – Вы люди проверенные и опытные… Весь ваш славный боевой путь тому подтверждение. Когда встал вопрос, кому поручить это дело, командование группы советских войск в Корее, политический отдел и, естественно, руководство Управления контрразведки СМЕРШ Приморского военного округа, которое я здесь представляю, не раздумывая, назвали ваши фамилии… Вот и товарищу Козыреву, когда он ознакомился с вашими личными делами, к вам не было никаких претензий. Правильно я говорю? – обратился он к очкастому. – Тот в ответ многозначительно кивнул. – Ну а сейчас товарищ Козырев сам вам обо всем расскажет.

Очкастый не сразу начал говорить. Вначале, прикрыв глаза и пожевывая губами, о чем-то некоторое время поразмыслил, и только потом, вскинув свой толстый подбородок, измерил взглядом сидящих перед ним офицеров. Вначале посмотрел на одного, потом на другого и наконец уставился в какую-то точку между ними.

– Товарищи офицеры… – начал он. – Я не случайно употребил слово «секретное»… Поясняю… Как вы знаете, после разгрома японских милитаристов и освобождения Кореи эта страна автоматически была поделена нами и нашими союзниками в борьбе против оси Рим – Берлин – Токио на две части. Северную часть заняли наши войска, в южной пока что правит американская военная администрация. Кстати, с самого начала эта администрация вынашивает реакционные планы, препятствуя естественному процессу, происходящему на Корейском полуострове. При поддержке американцев реакционные силы страны пытаются подавить демократическое движение и, по существу, ведут к расколу Кореи.

– Можно вопрос? – неожиданно произнес Жаков. Очкастый кивнул. – Впрочем, это даже не вопрос, а так, кое-какие размышления… – получив разрешение, начал капитан. – Скажите, товарищ Козырев, в Москве уже решили, что будет с Кореей? Точнее сказать, с ее северной частью… Надо полагать, юг так и останется за американцами. Ведь они никогда не пойдут на то, чтобы уйти из этого региона. Китай они уже, по существу, профукали, теперь вот Корея… Хотелось бы узнать, какие планы у Москвы на этот счет? Даст ли она корейцам возможность самим определиться в выборе, или же мы предложим им нашу модель развития?..

Этот вопрос мог бы смутить многих. Отсюда и эта внезапно повисшая в кабинете тишина.

– Тебе это надо? – недовольно ткнул товарища в бок Бортник. – Тоже мне, нашел время…

А Жаков уже и сам понял, что допустил ошибку. Вон как пристально посмотрел на него этот москвич. Видно, недоволен: дескать, не по Фомке шапка. Но, к его удивлению, тот даже не повысил голос, напротив, он снизошел до того, что стал что-то объяснять.

– Пока, – говорит, – правительство наше не решило что-то окончательно. Да, нас не устраивает поведение американцев, и поэтому мы попытаемся взять инициативу в свои руки. О юге Кореи мы пока говорить не будем – корейцы в будущем сами решат этот вопрос. Нам нужно здесь, на севере, утвердить народную власть. Во-первых, мы должны помочь корейцам создать органы управления, укрепить обороноспособность этой части страны, поделиться с корейскими товарищами опытом политической борьбы, в конечном счете – создать полнокровное государство.

– Государство? – удивился Алексей.

– Да, вы не ослышались – именно государство, – ответил Козырев. – Вспомните наш опыт. Когда-то во время Гражданской войны советское правительство пошло на то, чтобы на Дальнем Востоке страны была создана отдельная республика – ДВР. Кстати, буржуазно-демократическая по форме. Это было вызвано главным образом международной политической обстановкой. Нам нужен был буфер, этакий волнорез, который бы сдерживал натиск интервентов.

– Выходит, будут две Кореи?.. – произнес Алексей и покачал головой.

– Выходит, так… – подтвердил Козырев. – Однако никаких установок наше руководство еще не давало. Но, я думаю, в любом случае оно не пойдет на то, чтобы в ближайшее время вывести наши войска с Корейского полуострова.

– Будем ждать революции? – тут же отреагировал на эти слова Жаков.

Козырев нахмурился.

– Революций не ждут, товарищ, их готовят, – жестко проговорил он. – Ну да ладно… теперь о главном… Как я уже сказал, мы должны помочь корейцам установить народную власть. Для этого в первую очередь нужно создать государственные институты управления… Кое-что товарищи из руководства Трудовой партии Кореи уже предпринимают. Наша с вами задача – доставить с территории Советского Союза группу корейских революционеров, которые во время японской оккупации работали в подполье, но потом по разным причинам вынуждены были покинуть свою страну… Это задание может показаться кому-то легким, – заметив, что его слова не вызвали большого восторга у капитанов, произнес он. – Но это не так. Американская разведка не дремлет. Она прекрасно осведомлена о том, что несколько видных руководителей корейского революционного подполья находятся в настоящее время на нашей территории. Поэтому ее лазутчики постоянно отслеживают каждый наш шаг – видимо, кто-то хочет воспрепятствовать возвращению этих людей на родину. Об этом говорят и донесения, полученные нашей внешней разведкой. Так что в пути может случиться всякое. Я имею в виду провокации, диверсии и все в этом роде. Поэтому мы должны быть очень осмотрительными.

– Так это понятно… – произнес Бортник, и его широкое скуластое лицо покрылось румянцем. Он уже начал глубоко переживать суть момента. И так у него перед каждой серьезной операцией.

Бортник был года на два старше Алексея, однако эту разницу вряд ли кто мог заметить. Более того, внешность пышущего здоровьем Георгия часто обманывала людей, и они считали, что старшим по возрасту среди них двоих является не он, а Жаков. Может быть, это болезненная худоба так старила Алексея – незадолго до окончания войны он получил серьезное ранение, – а может, людей просто сбивала с толку эта вечная его сосредоточенность и задумчивость.

Жора – балагур, весельчак, известный бабник, тогда как Алексей отличался сдержанностью, рассудительностью и аккуратностью в моральном плане. Да и внешность их являла полную противоположность. Бортник был на полголовы выше своего товарища и выглядел гораздо мощнее. Такое впечатление, что этот славянский темноволосый Голиаф был вырублен из ноздреватой глыбы застывшей вулканической породы. У него были огромные кулаки, которые не раз выручали его в рукопашном бою. Что касается Алексея, то он, несмотря на свою болезненную худобу, был хорошо сложен – до войны был чемпионом города по спортивной гимнастике. У него чуть бледное умное лицо с ярко выраженным мужским подбородком и темно-каштановые с ранней проседью волосы, которые он аккуратно зачесывал назад.

До войны Жора жил где-то под Киевом и так же, как его товарищ, работал в органах НКВД. Только пришел он туда не в сороковом, как тот, а несколькими годами раньше, и не из заводских цехов, а сразу после окончания школы. Что-то подсказало ему, что это именно то, что ему надо.

Он был женат, более того, в отличие от Алексея, он даже детей успел «настрогать». Двое у него их было – мальчик и девочка. Когда началась война, когда люди в панике рванули из своих разрушенных городов и селений в глубь страны, Бортники побежали вместе со всеми. О том, что тогда творилось, Жора не любил вспоминать. Слишком больная это была для него тема. И все ж однажды, не имея, видимо, уже больше сил держать эту боль в себе, он вдруг открылся другу. Знал, что тот никому ничего не расскажет.

Так и узнал Жаков всю правду. Оказывается, вовсе не в эвакуации была его семья, как было написано в его личном деле. Убегая от немцев вместе с толпами таких же отчаявшихся и несчастных людей, Бортники проделали большой путь, пока вдруг не вышли к широкой реке. Там еще каким-то чудом работала переправа, хотя немецкие самолеты то и дело бомбили ее. Им пришлось выстоять большую очередь, прежде чем попасть на паром. Крики, давка, плачущие дети… Первым взошел на спасительный плот Георгий. И в этот момент в небе появились немецкие штурмовики. Людские пронзительные крики тут же смешались с диким ревом моторов. Потом раздались взрывы, засвистели пули… Паромщик отдал швартовы и повел свой плот на другой берег.

– Давай руку!.. Руку давай! – кричал Георгий жене. – Прыгайте, прыгайте!..

Но было уже поздно. Несколько потерянных секунд – и все: жена и дети остались на берегу. Он метался, рвал на себе рубаху, с ужасом глядя на то, как паром, удерживаемый натянутым через реку тросом, все дальше и дальше уходит от пристани.

Хотелось крикнуть паромщику: «Стой!», но разве тот остановится, когда вокруг свистят пули, когда то справа, то слева вода в реке вздымается от взрывов бомб, норовя всей своей тяжестью обрушиться на дощатую платформу плота и перевернуть его.

Так и остались в его памяти наполненные ужасом глаза жены и эти утонувшие в тумане времени беспомощные образы его детей – пятилетней Дашки и трехлетнего Тараса. А еще немецкие штурмовики, которые с воем летали над пристанью и безжалостно расстреливали находившихся на ней людей.

2

После того случая Жора решил, что остался вдовцом. А тут перед самым концом войны, когда корпус вел бои на вильнюсском направлении, сошелся с полковой радисткой Зинаидой, которая и стала его гражданской женой. И если раньше они часто встречались с Жаковыми, то сейчас это было делом достаточно сложным. Это тебе не Рига и не Харбин, где их воинские части стояли рядом, отчего они могли ходить друг к другу в гости хоть каждый день. Теперь все было по-другому: Бортник из Харбина вслед за Жаковым выехал в Нампхо, что на побережье Желтого моря, тогда как Алексея направили в небольшой портовый город Гензан, расположенный на берегу Японского моря, где они с Ниной теперь и обретались, с нетерпением дожидаясь отправки на родину.

…Им даже с женами не дали проститься. Все, что необходимо было в дороге – бритвенные принадлежности, полотенца, зубные щетки с порошком, вплоть до последней бархотки для обуви, – друзьям принесли в штаб в небольших чемоданчиках. А потом их заставили снять военную форму и переодели в гражданское платье. Теперь они в этих новеньких бостоновых костюмчиках мышиного цвета, в пальто из легкой ткани и фетровых шляпах были похожи на лондонских денди. Смотрели друг на друга и не узнавали.

На улицу во избежание всяких случайностей им выходить запретили. Вот и сидели они взаперти до самой ночи, словно проштрафившиеся школяры, с неподдельной завистью глядя в окно, за которым кипела городская жизнь. Работали магазины и лавчонки, суетились люди, дышали восточными ароматами небольшие ресторанчики и харчевни, у которых обычно не было вывесок с названиями – только характерные для этих заведений красные бумажные фонарики у входа. То и дело мимо окон штаба, смешно семеня короткими ногами, рысью пробегали дзинрикиси, перевозившие в двухколесных колясках знатных корейцев. А то вдруг среди потока рикш апофеозом последней здешней моды возникал новенький педикеб – этакая забавная коляска с велосипедом, в которой восседала какая-нибудь местная купчиха в японском цветастом кимоно. И повсюду велосипеды, велосипеды, которые непрерывной волной, вереща звонками, катили в обе стороны улицы. И тысячи узкоглазых лиц. В широкополых остроконечных соломенных шляпах, в холщевых кепках, в простеньких синих штанах и таких же простеньких сермяжных халатах, сосредоточенные и задумчивые, улыбчивые и безликие… Молодые, старые, мужчины, женщины, дети… И все куда-то спешили, и все чего-то ждали от этой жизни, подспудно понимая, что только в этом хаосе движения рождается высокий смысл их существования, что только так, спеша куда-то, они достигнут чего-то нужного и важного.

– Прямо муравейник какой-то! – сказал Жора, глядя на все это. – Вроде война закончилась, япошек прогнали из страны – можно и отдохнуть. Так нет ведь, крутятся будто заведенные… Послушай, – обратился он вдруг к Алексею, – а тебе не кажется, что наше начальство немного переигрывает? – ему надоело скучать у окна, и он решил поделиться с товарищем своими мыслями.

– Ты что имеешь в виду? – не понял его Алексей.

– Да я про секретность эту… Кому они нужны, эти корейские подпольщики? Ну, убьют одного – и что? На его место десять таких придут, – Бортник вытащил из пачки, что специально оставил для них Дудин, «беломорину», закурил. – А нам из-за этого страдай… – выпуская из ноздрей дым, сказал он. – Сейчас бы сидели в какой-нибудь харчевне и попивали сури, нет ведь, торчим у этого окна…

Жаков хлопнул его по плечу.

– Потерпи, Гоша, скоро все кончится…

– Ты это об операции? – спросил Бортник.

– Я это про то, что мы скоро с тобой домой поедем, – улыбнулся Алексей. – Вот там и погуляем… Да так, что стены будут дрожать! За все отгуляем, за все эти годы… И-их! – взмахнул он в чувствах рукой.

Бортник хмыкнул.

– А кто-то еще с весны празднует… – с нескрываемой завистью проговорил он. – Как только объявили о победе – так и началось… Счастливые!

– Ничего, мы свое наверстаем, – сказал Алексей. – Жизнь впереди большая – еще напразднуемся. Главное, что мы живы… А ведь сколько нашего брата полегло – жуть… Ты понимаешь, капитан? Вся страна в могилах да руинах! Считай, фашист нас на несколько десятков лет назад отбросил… А сколько людей из-за этого не родится на свет!

Жора согласно кивнул.

– Много не родится… Вот где-то и мои лежат в сырой земле… А ведь мы с женой приготовились сто лет в счастье и согласии прожить. И кто бы мог подумать!..

Жаков внимательно посмотрел на товарища.

– Никак не забудешь?

– Да разве забудешь такое! – сказал Бортник, и глаза его стали влажными.

Чтобы как-то убить время, они решили переброситься в картишки. Жаков вырос среди самарской беспризорной шпаны и потому толк в картах знал. Его ни в «дурака» никто в корпусе не мог обыграть, ни в покер, ни тем более в преферанс. «Штукарь! – говорили о нем. – Играет, будто бы живет. Да его ни один шулер на свете не обыграет. В общем, без куска хлеба на гражданке не останется. Главное, чтоб по статье за азартный промысел не привлекли».

Но у Алексея и в мыслях не было, чтобы промышлять карточной игрой. Нет, он будет жить честным трудом. Вернется на родной завод, выучится, станет инженером. Потом у них с Ниной родятся детки. И будут они жить долго и счастливо. Впрочем, можно ли загадывать? Вон Жора с женою загадали – и что? Только и осталось, что страдать мужику.

Жаков любил Бортника, потому ни разу не упрекнул его за то, что тот когда-то не смог спасти своих близких. «Видно, такая была обстановка, когда человек не в силах был что-то сделать», – мысленно оправдывал он его. Конечно, сам бы Алексей никогда не оставил любимую женщину в беде. Тем более своих детей. Правда, детишек у него покуда нет – о них они с Ниной только мечтают. Ведь скоро будет десять лет, как они женаты, но пока тишина… Нина-то, как оказалось, в сорок первом на фронт беременной ушла. И никому ничего не сказала, а то бы не взяли… А тут контузия, выкидыш… Теперь бы ей полечиться, но кто отпустит?.. Но ничего, скоро ее демобилизуют, и уж тогда Алексей сам отвезет ее на курорт. На самый лучший! Пусть его героиня придет в себя после всего, что ей пришлось пережить. Ведь столько лиха хватила! Однако никогда не пожаловалась на судьбу. Так и несет в себе терпеливо все эти годы как неизлечимый хронический недуг это светлое чувство некоего ожидания.

…Как только стемнело, за ними прислали машину. Жаков думал, что их придут провожать товарищи из Центрального Комитета Трудовой партии Кореи, но этого не случилось. Тех даже не поставили в известность о предстоящей операции, боялись, что об этом узнает американская разведка – «Каунтер интеллидженс кор», или, как ее сокращенно называют, Си-Ай-Си. А это чревато…

Даже машины с охраной не было. Так распорядился руководивший операцией Козырев. Причина все та же – боязнь, что это насторожит тех, кто неусыпно наблюдает за передвижением русских. Интересно, мол, куда это они под покровом ночи рванули? Уж не задумали ли чего?..

Впрочем, присутствие русских на полуострове сейчас тревожило не только американцев. Вся Корея внимательно следила за их действиями. Вроде и рады освободителям, и рукоплескать им готовы, однако что-то все-таки не давало им свободно дышать. Вроде как подвоха какого-то ждали. Что ни говори, а чужая армия всегда непредсказуема. А вдруг возьмут эти освободители да начнут перестраивать все на свой лад? А они уже устали от всего чужого. Сорок лет под японцем жили, но разве то жизнь была? Одно сплошное рабство. Со скотиной и то лучше обращаются. А попробуй не подчиниться – тут же поставят к стенке. Многих людей замучили эти самураи и еще больше бы замучили, если бы не пришли русские. Но теперь и этих нужно бояться. Ведь неизвестно, что они замышляют. Вот говорят же, что они уже и правительство свое хотят здесь поставить. Но пока чего-то тянут. Может, ищут подходящие кандидатуры?..

Была глубокая ночь, когда они подъехали к военному аэродрому, где их уже ожидал фронтовой бомбардировщик ТБ-7, один из тех, что еще недавно в составе эскадрильи дальней авиации летали бомбить Берлин, а позже громили японские позиции на севере Китая и в Корее. Машина надежная, оснащенная пушкой и двумя пулеметами, за штурвалом которой прошедшие две военные кампании опытные летчики. Этих, как говорится, на испуг не возьмешь. Если что – будут драться до последнего.

В целях конспирации взлетали при погашенных огнях. Взлетная полоса была короткой, а так как был полный штиль, самолет пришлось поднимать на форсаже. Короткий разбег, прыжок – и вот они уже растворились в черном бархате неба, на котором крупными светлячками выступили осенние звезды. Огромное ночное небо и в нем, кажется, никакого движения. Только полет тишины…

«Интересно, что там сейчас делает Нина?» – думал Жаков. Спит или переживает за него? Обычно он сам сообщал ей о своих командировках, а тут вон как вышло… Пришлось просить старлея Пахомова, чтобы тот сделал это за него. Обещал позвонить. И с Васей Гончаруком обещал переговорить, чтобы тот не спускал глаз с Нины. Время-то вон какое серьезное. А на нее уже было одно покушение. А где одно, там может быть и второе…

…Козырев оказался человеком душевным, если не сказать простым. Это он на земле из себя начальника строил, а как только сел в самолет, тут же вытащил из большого, слегка потрепанного в казенных поездках портфеля бутылку коньяка и закуску. Так, мол, полагается – это чтобы полет был счастливым.

С собой у него был только один походный стаканчик. Тот и пошел по кругу.

– Лететь нам, братцы, часа четыре, так что кто хочет, может поспать, – сказал старшой, когда они почти в полной темноте опорожнили бутылку.

Но разве уснешь – ведь на душе такое творится… Не в чужие края летят – на родину! Странно как-то… Вроде бы недавно оттуда, а кажется, будто вечность прошла.

Заметив, что офицеры проигнорировали его предложение, Козырев достал из портфеля вторую бутылку. Дескать, коль не берет сон, давайте выпьем еще. Глядишь, и поможет…

Когда прикончили и эту бутылку, их потянуло на разговоры. Говорить было трудно – мешал гул работающих моторов. Вот они и старались перекричать его. В основном говорили о том, как они будут жить после войны. Всем хотелось в мирной профессии себя найти. Например, Козырев с удовольствием бы вернулся в школу, где он начинал когда-то свой трудовой путь, работая учителем русского языка и литературы. Он знал много стихов и постоянно их цитировал: когда к месту, когда просто так – от любви к искусству. После выпитого все были в ударе чувств. Даже чуть было петь не начали. И запели бы, если бы кто-то вдруг не выглянул в иллюминатор и не увидел слева по борту какие-то две пульсирующие точки. Взглянули вправо – та же картина…

– Американцы! – долетело вдруг до их слуха из кабины пилота, и тут же двое пулеметчиков, которые до этого сидели тихо, ничем не проявляя себя, заняли свои места.

– Вот собаки, так их перетак! – чужим голосом проговорил бывший учитель. – Что им надо?.. – он прильнул к иллюминатору и, неотрывно глядя в него, тихонько паниковал. – Но как же они нас заметили? Мы ж без огней летим… А может…

Вот это «а может» больше всего и тревожило его. Он знал, что американские самолеты стали все чаще и чаще совершать ночные полеты над территорией, занятой советскими войсками. Видимо, пытались вести разведку, а заодно и следить за передвижением наземного и воздушного транспорта русских. Что и говорить, те прославились в войну своими хитроумными стратегическими решениями, так что за ними глаз да глаз нужен. Особенно ночью, которая давно стала им верным союзником в их потайных делах. А тут самолет без огней – разве не подозрительно?..

Козырев человеком был необстрелянным – испугался. Впрочем, и бывалые встревожились. Дескать, не хватало еще, чтобы их сбили! Ладно бы на войне – а то в мирное время. Что люди будут говорить на их похоронах? Досадная оплошность союзников? Так бесславно и уйдут в землю. Уж лучше бы тогда на войне убили – не так было бы обидно…

Истребители, заняв место по обе стороны «тэбэшки», будто бы и не собирались улетать. А чего им было бояться? Русские шли без прикрытия, так что, по сути, большой угрозы для них не представляли. А вот сами были ничем не защищены. Это понимали и те, кто находился внутри бомбардировщика. В любую минуту их могли сбить, а у них и парашютов-то нет.

– Но ведь это не их территория! – не выдержал вдруг Бортник. – Есть же, в конце концов, соответствующие договоренности с американской администрацией.

Козырев усмехнулся.

– Договоренности!.. А когда их кто соблюдал? Ты думаешь, мы не пасемся на чужих территориях?.. А тут еще все так зыбко… Корея-то вроде пока одна – так что кто им запретит?

– Тогда их хотя бы пугануть стоит! Ведь кого кусать вздумали? Победителей! – Бортник после выпитого был в ударе, и его тянуло на подвиги.

– Стрелять нам никак нельзя… – все так же неотрывно глядя в иллюминатор, как-то подавленно проговорил Козырев. – Мы сейчас должны думать лишь об одном – об операции. Нам доверили… На нас надеются… – он умолк.

Бортник угрюмо сопел. Он уже и сам понял, что спорол горячку. Но, может, хотя бы сообщить на землю о прецеденте?

– Товарищ Козырев! – обратился он к старшому. – Может, стоит подмогу вызвать?

Тот покачал головой.

– И этого нельзя делать. Опять же подозрение вызовем. Так что надо терпеть.

Однако летчики были настроены по-другому. Они велели всем, кто находился в машине, надеть кислородные маски и, чтобы уйти от американцев, попытались поднять самолет на запредельную высоту. Однако истребители не отставали. Тогда пилоты принялись маневрировать, то и дело меняя высоту и направление полета. Но и это не помогло…

Глава третья

1

В отличие от товарища, Жаков наблюдал картину молча. Вот ведь как… Он-то думал, путешествие на родину станет для них легкой прогулкой, а оно вон как вышло! Впрочем, ему было не привыкать. Всю войну он только и делал, что рисковал собой. Как началось все под Сталинградом, так и не отпускало до конца. Их корпус постоянно бросали в прорыв – вот и доставалось. Не успевали людей хоронить.

Алексея тоже однажды только чудо спасло от смерти. Это случилось в январе сорок пятого в Курляндии, где тогда шли ожесточенные бои. Немец стоял насмерть. Раненый зверь он и есть раненый зверь. Ему ничего не остается, как зубами цепляться за жизнь.

Жаков, не любивший отсиживаться в тылу, и в этот раз не вылезал с передовой. То в атаку с пехотинцами сходит, то оборону с танкистами организует, а то и из пушки возьмется палить, выйдя на позиции какого-нибудь артдивизиона. Он ведь казак вольный – где пристанет, там и воюет. Оттого и наград была полная грудь. Это Жора Бортник был человеком опасливым. Он и Жакову говорил, чтобы тот не лез на рожон. Дескать, не наша то забота, наша – лазутчиков ловить да с агентурой работать. Но разве Алексей слушал его! Я, говорит, заговоренный, меня пуля не берет…

Но на этот раз ему не повезло. Знал бы, что так случится, может, и поостерегся бы, хотя вряд ли. Надо было знать его характер. Тогда в одной из танковых рот убило командира орудия – вот Жаков и решил его заменить. В ходе боя его танк оторвался от других машин и был окружен немцами. Ночью Алексей передал по рации: «Я один. Машина застряла. Веду бой». На вторые сутки в роту вернулся раненый радист и рассказал, как сражался экипаж танка. Их было четверо: Жаков, механик-водитель танка, помощник механика-водителя и радист. В течение суток экипаж дрался с противником в глубине его обороны. Танк утюжил окопы неприятеля, давил тяжелыми гусеницами дзоты, пушки, минометы, автомашины. Преодолев первую и вторую линии траншей, машина попала под перекрестный огонь. Справа вели обстрел вражеские орудия, с фронта двигались неприятельские танки. Поставив свою машину в укрытие, экипаж поджег два немецких танка и бронетранспортер, а затем точными выстрелами разрушил два дзота. Но тут и ему досталось. Немецкий бронебойный снаряд прошил боковую броню и вывел танк из строя. В живых тогда остались двое – Жаков и радист. Его-то, этого радиста, и послал Алексей за помощью, потому как сам был тяжело ранен и не мог выбраться из машины.

Потом за ним пришли. Оставляя на снегу длинную кровавую полосу, его под покровом ночи поволокли к нашим позициям. Потом он попал к хирургу на стол. Глянув на его синюшное лицо, пощупав-потрогав и заглянув в его остекленевшие глаза, тот посчитал, что он уже мертв, и приказал отнести в сарай, приспособленный под мертвецкую. Так и пролежал Алексей всю ночь на морозе, а утром, когда команда санитаров пришла в сарай, чтобы похоронить убитых, кто-то из них услышал негромкий стон. Глянули, а там среди трупов живой офицер шевелится. Доложили хирургу, тот: на стол его! Так и спасли человека. Однако после этого у Жакова стала барахлить почка. Чуть непогода или простуда какая – тут же хватается за бок. Так и мучился до сих пор…

– Я же тебе говорил… говорил, чтобы ты себя берег. Нет ведь, не послушал меня! – выговаривал ему потом Бортник. – Хотя, – махнул он рукой, – горбатого только могила исправит…

Рейды в немецкий тыл тоже, казалось, были не его делом, но разве его можно было удержать! Только услышит, что где-то формируют очередной спецотряд, – он тут как тут. Дескать, пошлите меня – не пожалеете. А начальству что? Коль не дорожишь собственной жизнью, иди. Он и шел. А что ему? Он ведь круглый сирота – так что некому будет плакать. Разве что Нине сердце разорвет. Но она должна была понять его… Ведь он за нее мстил немцу, за все причиненные ей душевные и физические раны, в конце концов, за ту маленькую загубленную в ее утробе душу, которая по его, немца, вине никогда – никогда! – не увидит свет.

Впервые он попал к немцам в тыл, когда его корпус вел наступательные бои на харьковском направлении. Тогда отряд особого назначения СМЕРШ, которым командовал Жаков, только чудом уцелел. Их было двенадцать человек, большинство из которых – необстрелянные пацаны. Их наспех научили стрелять из винтовки, так что основную науку командир преподал им в пути. И это стало для них лучшим университетом. Одно дело – на мирном полигоне показать ту же взрывчатку в действии, другое – подорвать полицейский участок или хранилище с горючим на немецком аэродроме. Да и стрелять приходилось по живым мишеням, а не по фанерным. Но, самое главное, парни научились ненавидеть врага. «Есть люди, а есть нелюди, – говорил им Жаков. – В людей стрелять нельзя – это грех, можно только в нелюдей. Этих надо убивать беспощадно. Иначе они убьют ваших жен и матерей. За этими нелюдями мы и охотимся».

Вроде незатейливая психология, но без нее никак. Ведь убить человека, пусть даже если он враг, непросто. Психика потом расстраивается настолько, что впору на стену лезть. Алексей на себе это испытал, поэтому понимал новичков. Вот и надо было вбить в их голову мысль, что они не людей убивают, а извергов. Потихоньку те освоились и их чувства притупились. Страшно, конечно, когда у человека теряется чувство жалости к себе подобным, но что было делать? Если не ты врага, то он тебя…

Правда, у немца уже не было той прыти, как в начале войны. Это он тогда пер, словно тот бешеный слон, сметая все на своем пути. И то была поистине психологическая драма. Бойцы, которые в свое время восприняли доктрину о войне на чужой территории, о войне малой кровью как должное, теперь не могли ничего понять. Как же так? Мы же «непобедимая и легендарная», отчего же нас так бьют? Вот и командиры, на которых они еще недавно молились, бегут вместе с ними, рядовыми, да так, что только пятки сверкают. Да и те, что в Кремле, притухли. Ну а что так вдруг? Или слабо что-то придумать?.. И-их! Болтуны вы, болтуны…

Но теперь время другое. После поражения под Сталинградом, после успешного наступления советских войск на Северном Кавказе, на Верхнем Дону, под Ленинградом, на курском и харьковском направлениях и в Донбассе немец явно сдал. Той спеси, которую он показывал вначале, уже не было, но на смену ей пришла отчаянная ярость. Вот он теперь и цеплялся за каждую пядь земли, норовя подороже продать свою жизнь.

В ту пору в тыл противника забрасывались многие десятки, а то и сотни диверсионных групп. Кто-то шел с конкретными заданиями, кто-то действовал по обстановке. Но задача была одна – вызвать у немцев панику, деморализовать их, заставить их пугаться собственной тени. Это была большая психологическая война, в которой участвовали кроме партизан созданные контрразведкой многочисленные отряды особого назначения. Им здорово доставалось. Потому из каждых десяти посланных в тыл противника разведывательно-диверсионных групп добрая половина не возвращалась назад. И это считалось вполне нормальным. Жаков помнит, что говорил им на совещании прибывший в ставку командующего фронтом большой начальник из Главного разведывательного управления. Дескать, даже если одна группа из ста уцелеет и выполнит задание, уже будет хорошо. Так что, мол, продолжайте в том же духе. «А люди? Как быть с людьми?» – спросили московского гостя. Тот пожал плечами. Война, говорит, все спишет…

Зная об этой политике, Жаков старался лишний раз не рисковать людьми. Прытких и отчаянных останавливал, осторожных поощрял добрым словом и даже ставил их в пример. «Самая главная наша задача – это остаться живыми, – постоянно говорил он бойцам, уходящим вместе с ним на задание. – Понимаете? Живыми! Жизнь человеческая бесценна, и ее нельзя сопоставлять с лишней взорванной немецкой цистерной с горючим». Иных бойцов это удивляло. Как же, мол, так, их ведь учили совсем другому – что жизнь ничто по сравнению с долгом. А в пример ставили того же Александра Матросова, Зою Космодемьянскую, летчика Гастелло – тех, кто был на слуху в армии. Жаков и сам восхищался героизмом этих людей, однако понимал, что для разведчика важна не столько отвага, сколько умение шевелить мозгами.

«С Гастелло, – говорил он своим бойцам, – все ясно: у него другого выхода не было, кроме как направить свой горящий самолет в колонну немецких бронемашин. А вот насчет Матросова я бы поспорил. Зачем было рисковать жизнью? Хороший командир должен был найти другое решение. Не было, говорите, других вариантов? Нет, братцы, в жизни всегда найдется правильный выход, надо только башкой думать. Грош цена такой победе, которая достигнута не за счет умения, а за счет бесчисленных человеческих жертв. Вы посмотрите, как немцы воюют… Они не прут на рожон, да и геройство особо не выказывают. Они головой воюют, ищут варианты, тщательно все выверяют… Как будто в шахматы играют. Вот и нам надо так… А что касается Зои Космодемьянской, то она настоящая героиня, только это геройство было излишним. Коль шли на задание, надо было к нему хорошенько подготовиться. Ведь для того, чтобы сжечь вражескую конюшню, тоже голова на плечах нужна».

По сути, Жаков говорил крамольные вещи, отчего так испуганно и смотрели на него бойцы. В общем, рисковал – народ-то разный… У него в корпусе тоже была своя обширная агентура. Чуть что – сразу к нему бегут.

Бортник не раз говорил ему, чтобы он поостерегся откровенничать с бойцами. Дескать, сам знаешь, что за это бывает. Ляпнешь что-то лишнее – вот тебе и трибунал. А там не посмотрят, что ты контрразведчик и что за твоими плечами славный боевой путь.

Конечно же Жаков все понимал, но продолжал действовать в том же духе. Он вообще меньше думал о себе, чем о людях. Достаточно вспомнить хотя бы то, как в августе сорок пятого он в нарушение всех инструкций и приказов позволил двум подозрительным дамочкам сесть в набитый красноармейцами вагон.

Это случилось на подъезде к Харбину, куда его, прошедшего с боями вместе с механизированным корпусом до маньчжурского города Гирина, срочно командировали для выполнения ответственного задания. Машины под рукой не нашлось, поэтому до места пришлось добираться с какой-то воинской частью из второго эшелона, которая, перейдя в районе приморской станции Краскино границу с Маньчжурией и погрузившись в эшелоны, отправилась по следам недавних боев.

Откуда тогда вынырнули эти две гражданочки, неизвестно, только они очень спешили, пытаясь догнать сбавивший на подъеме скорость армейский эшелон. Одна из них была пожилой женщиной, другая – миловидная молодая девица, видимо, ее компаньонка или родственница. Удивляло то, что обе были в цивильных, хотя и не новых, платьях и шляпках из нэпманских времен на голове. И это в стране, где все вокруг было сиро и убого, где на сотни верст не встретишь ни одного европейского лица. «Неужто русские? – встрепенулись бойцы. – Но откуда они здесь? Не иначе эмигрантская сволочь…» Ну а те просят их взять с собой. Машут руками… Бегут и машут.

– Эй!.. Эй! Возьмите нас, возьмите…

Но в ответ – тишина. Бойцы сгрудились возле приоткрытых дверей теплушек и молча взирали на бедных женщин. А как иначе? Попробуй возьми их – потом греха не оберешься. А тут вдруг этот командированный особист выпрыгивает из вагона и бежит по заросшей желтыми саранками и голубыми колокольчиками насыпи. Схватив женщин за руки, потащил наверх.

– А ну-ка, братцы, помогите! – скомандовал он бойцам. Те нехотя втащили женщин в вагон.

Ну, дает капитан! Хотя – что ему! Это же контрразведка. А попробуй им то же самое проделать – тут же загребут. Знаем мы их, этих «смершевцев». Мягко стелют, да жестко спать.

Потом Алексей подружился с этими женщинами. Как оказалось, они были русскими эмигрантками. Та, что постарше, была женой покойного царского генерала Ольховского, другая – его дочерью. Жили в Харбине. Бедствовали так, что не приведи господи! Он бывал у них в гостях. При этом каждый раз приходил с гостинцами. То банку тушенки принесет, то булку хлеба, а когда и сахар в комках. Подкормить людей хотел, а то ведь посмотришь – одна кожа да кости.

2

Эти походы ему потом припомнят. На первом же совещании у начальника Особого отдела Управления контрразведки СМЕРШ Приморского военного округа в Харбине встанет вопрос о его личных контактах с белой эмиграцией. Пришлось объясняться. Дескать, черт возьми, а как вы еще прикажете работать с этой публикой? Да, мол, я могу их арестовать, но будет ли от этого прок? Не лучше ли их использовать в качестве агентов? Нам нужны свои информаторы, потому что без них мы никогда не узнаем, где прячутся те же головорезы из русской фашистской партии Родзаевского, которые с нашим приходом ушли в глубокое подполье, а заодно и бывшие белогвардейцы, работавшие на японцев…

Дело замяли. Однако Жаков по-прежнему продолжал навещать своих новых знакомых, которым представился обыкновенным танкистом. Знали бы они, с кем имеют дело, наверное, поостереглись бы, а тут полное доверие. Этим доверием Алексей, конечно, пользовался. Но не настолько, чтобы потом мучиться угрызениями совести. Да, ярых антисоветчиков, тех, что работали на японскую разведку, он арестовывал. Среди этих арестованных были и бывшие боевики знаменитой банды Полякова, которые в свое время собирали разведывательную информацию и устраивали диверсии в Приморье, в частности на Гродековской железнодорожной ветке, и «слушатели» курируемой японцами разведшколы в Синьцзине, и бывшие агенты второго, разведывательного, отдела Квантунской армии… Тех же эмигрантов, которые питали какие-то добрые чувства к Советской России и не участвовали ни в каких заговорах против своей бывшей родины, он не трогал. Будучи большим любителем поэзии, он посещал их литературные посиделки, музыкальные вечера, ходил в театр, где давала спектакли русская труппа. Особый отдел давил на него: дескать, мало арестовываешь – давай-ка поднажми! И не жалей подлецов – все они здесь одним миром мазаны. И главное, Дудин был сторонником этих жестких мер. А ведь он сам ему говорил когда-то, что враг не тот, кто живет и думает иначе, а тот, кто нам жить иначе не дает. Но вот и он туда же…

Вот в какие рамки его тогда поставили. Все-таки как-то удавалось крутиться. Нет, долгу своему не изменял, но и грех на душу старался не брать. Так и шел, держа, словно канатоходец, какое-то немыслимое равновесие, пытаясь не соскользнуть и не упасть с высоты. Это ему давалось с трудом, потому что кругом была стена из непонимания, постоянных подозрений, сплетен, наговоров, предательства, дури и страха…

…Но то будет потом, а тогда, летом сорок третьего, Алексею и его разведывательно-диверсионной группе было приказано совершить глубокий рейд во вражеский тыл и уничтожить ряд военных объектов.

Незадолго до этого тем же путем прошел небольшой партизанский отряд, который здорово наследил. Особого вреда немцам он не причинил, но шуму наделал много. Те и устроили на партизан охоту. Алексей мудро поступил, выставив головной дозор. Они, те двое парней, что шли впереди, и напоролись на немцев. Тут же Жаков дал команду к отступлению. Кто-то из бойцов предложил устроить круговую оборону, а он: нет – и все тут. Я, говорит, живыми и невредимыми должен вас доставить домой – кому-де вы мертвые нужны?

Долго гнался за ними немец, пока группе не удалось оторваться от него. Усталые и измученные, набрели они под вечер на какую-то небольшую деревушку, где на одном из заборов жалко и одиноко пел худющий бесцветный петушок – последнее, видимо, достояние этого разграбленного и опустошенного немцами живого уголка.

– Ой, боже ж ты мой! И куды ж це вас, соколки, несе? – выглянув из-за плетня, спросила их старая хохлушка. – Тут даже полицаи-ироды зверствують… А якщо вони вас побачать?..

– А где они… эти полицаи? – насторожился Алексей.

– Так в полицейському виделку… Ви-ин он… – указывает она рукой на крепкий рубленый пятистенок, который на фоне здешних покрытых соломой мазанок выглядел настоящим княжеским теремом. Раньше в нем, скорее всего, находился местный сельсовет, но теперь с его крыши мочалом свисала красная тряпица со свастикой.

– И много их? – спросил Жаков.

– Богато! Ныни двох хлопцив повисили… Казав, що партизаны. Теперь вона святкуют, горилку пьют, подлюки… Ой, звири, ой, звири! – сокрушенно произнесла она.

Тут же было принято решение уничтожить иуд. Все произошло так быстро, что полицаи, а их было с добрую дюжину, даже опомниться не успели. Убивать их сразу не стали – вначале велели снять обмундирование. Переодевшись в черные полицейские кители и бриджи, «смершевцы» вывели пленников из дома и открыли по ним огонь. Не успели они это сделать, как в конце улицы появились немцы. С десяток их сидело в кузове грузовичка, остальные двигались пешим строем.

– Спокойно! – заметив, как заметались бойцы, напуганные появлением фашистов, произнес Жаков. – Будем изображать из себя полицаев. И не дрейфить, понятно?

Они быстро сменили ППШ на немецкие «шмайсеры» и стали ждать. Бежать было бесполезно – прямо от села начинались бывшие колхозные поля, которые, заросшие сорняком, уныло простирались до горизонта.

Когда немцы поравнялись с переодетыми разведчиками, из кабины вылез офицер.

– Хайль Гитлер! – громко прокричал он и вскинул руку. В ответ недружное: хайль!

Это Жаков их научил. Так, на всякий случай. «Ну, погодите, мы вам еще этот “хайль” припомним», – подумал Алексей, сжимая в руках автомат.

Немец по-русски не говорил, он стал общаться через переводчика. А того трудно было понять. Переводить на немецкий он еще переводил, а вот в обратную сторону у него плохо получалось.

– Это есть партизан? – выслушав командира, перевел он, указывая на лежащих у забора полицаев.

– Так точно! – ответил Жаков. – Только что поймали – и в расход…

Переводчик его недопонял.

– Что есть расход? – спросил он.

– Кых-кых! – ткнув стволом автомата в сторону убитых, проговорил Алексей и улыбнулся.

– О, я, я… понимаю! – закивал тот и перевел сказанное командиру. Тот театрально похлопал в ладоши.

– Гут! – произнес он. – Отчень карашо… – И снова: – Гут!

Он что-то сказал солдатам, и те тут же принялись загружать кузов телами убитых. Потом они покинули село.

– Уф!.. – вытер рукавом вспотевший лоб Алексей. – На этот раз, кажется, пронесло… Жаль только ребят… – это он про тех дозорных, что попали под пули сидевших в засаде немцев. Парни угрюмо промолчали.

Они сели на завалинку бывшего сельсовета и коротко перекурили.

– Ну теперь пора!.. – произнес Жаков. – Будем возвращаться. Немцы не дураки – быстро все поймут… Тогда уж нам точно несдобровать. Сами видите: тут ни лесов, ни кустиков. Сплошная степь. Тогда куда прятаться?

И они ушли, оставив после себя густой дух махры вперемешку с запахами солдатского пота. Так в чужих ненавистных кителях и вернулись в часть.

Глава четвертая

1

Американцы, взяв бомбардировщик в тиски, продолжали играть у русских на нервах.

– Да что они, в самом деле! – злился Бортник. – Была б моя воля, я бы…

– А чем тебе не нравится такой эскорт? – с усмешкой произнес Жаков. – Разве не знаешь? Так ведь только глав государств сопровождают!

Тот ухмыльнулся.

– Да нужны мне их эскорты! – говорит. – Тоже мне герои!.. Вот бы так на войне, но там этих американцев что-то не очень видно было…

Помолчали.

– Ой, не нравится мне все это, – неожиданно заявил Козырев. – После того как эти америкашки сбросили на японцев свои атомные бомбы, я уже ничему не удивлюсь.

– Это вы о чем? – не понял его Жора.

– О чем?.. А о том, что эти гады могут запросто открыть по нам огонь. Бандиты, они и есть бандиты!..

«Это точно, – мысленно согласился с ним Алексей. – Эти не пожалеют. Но зачем они их ведут? Или что-то прознали? Но откуда?..»

О том, что американцы не всегда испытывали братские чувства к союзникам, Жаков знал давно. Ему приходилось знакомиться с документами, которые наводили на грустные мысли: а друзья ли нам эти бравые американские ребята? Может, это они только показывают вид, что хотят вместе с нами одолеть Гитлера? Ведь если бы они этого по-настоящему хотели, то, как говорится, не вставляли бы нам палки в колеса.

В самом деле, начавшиеся во второй половине 1944 года столкновения между советскими и американскими авиагруппами отнюдь не были следствием традиционной для любой войны неразберихи. Уже тогда Штаты считали весь европейский континент своей зоной влияния. Однажды командующий американскими ВВС Спаатс даже демонстративно отказался обсуждать с маршалом Жуковым порядок полетов над советской зоной, заявив, что для американской авиации, дескать, нет и не будет никаких ограничений.

Демонстрируя свое право летать где угодно, американское командование заодно проверяло русских, попросту говоря, «на вшивость», одновременно отрабатывая методы тотального воздушного террора, которые союзники собирались в будущем применять в различного рода межгосударственных конфликтах. Алексею было известно, что наряду с бессмысленным с военной точки зрения уничтожением жилых кварталов немецких и японских городов янки не менее свирепо бомбили Югославию. Начало воздушному геноциду положила «кровавая Пасха» 16 апреля 1944 года. В этот день целая авиадивизия тяжелых бомбардировщиков с характерным названием «Либерейтор» («Освободитель») обрушила на югославские города тысячи бомб, от которых только в Белграде погибло более тысячи человек.

Ну а для первой атаки на Красную армию четыре десятка тяжелых американских истребителей «Лайтнинг» выбрали не менее символическую дату – 7 ноября 1944 года. В результате штурмового удара по штабу 6-го гвардейского стрелкового корпуса и аэродрома 866-го истребительного авиаполка у сербского города Ниш погибли командир корпуса Герой Советского Союза Григорий Котов и еще 30 человек. Кроме того, были уничтожены два наших самолета и сожжено полтора десятка автомобилей. Лишь когда взлетевшие советские истребители сбили несколько стервятников, остальные обратились в бегство. Что интересно, на карте, которую контрразведчики нашли среди обломков одного из сбитых «Лайтнингов», город Ниш был обозначен как воздушная цель, хотя американцы прекрасно знали, что в нем находятся советские войска. После этого официальной американской версии о потере курса уже мало кто верил.

Летавший над Германией заместитель командира 176-го гвардейского истребительного авиаполка 25-летний майор Кожедуб сталкивался с обнаглевшими «союзниками» дважды. Сначала 22 апреля 1945 года его машину атаковала пара американских истребителей типа «Мустанг», но вскоре им пришлось горько пожалеть о своей наглости. Не прошло и двух минут, как один из «Мустангов» разлетелся на куски, а пилот второго еле успел выпрыгнуть с парашютом.

Буквально через полчаса другая группа американских самолетов атаковала колонну советских войск, следовавшую через Ниш по шоссе. Их тоже удалось отогнать, но дел они натворить успели. В результате налета погиб командир стрелкового корпуса генерал Степанов. Его последние слова были: «Проклятые империалисты!»

– Товарищ Козырев… – вспомнив об этом, Жаков обратился к москвичу. – Как вы думаете, мы сможем в ближайшее время обзавестись собственной атомной бомбой? А то ведь Америка наглеть начинает. Чувствует, сволочь, свою неуязвимость.

– А еще союзниками называются! – проговорил Жора, глядя в иллюминатор, за которым пульсирует сигнальный маячок чужого истребителя. – Впрочем, мы им нужны были только до тех пор, пока не покончили с Гитлером. Они ж его как черт ладана боялись…

– Боялись… – подтвердил Козырев. – А что касается атомной бомбы… – мельком взглянув на Алексея, произнес он. – Будет бомба, будет… Не знаю когда, но она обязательно будет. Мы уже работаем в этом направлении.

«Поскорее бы уж, – подумал Жаков. – А то ведь можем и не успеть. Что-то уж больно сильно завозились эти янки. Наверно, увидали, что весь мир потянулся к нам, вот и испугались. Впрочем, им есть что терять. Это у нас в одном кармане – вошь на аркане, в другом – блоха на цепи».

Эти мысли не случайно возникли в его голове. Ладно бы одни газеты читал, где все чаще говорилось о начавшемся похолодании в отношениях с союзниками, а то ведь он на собственной шкуре все испытал. Это началось еще там, в Харбине, где он столкнулся с достаточно странными вещами. Ему-то казалось, что главной задачей советской контрразведки была борьба с японской агентурой, а тут вдруг выясняется, что среди всякого рода арестованных по подозрению в сотрудничестве с японцами были и те, кто работал против СССР на американскую разведку. Как? Откуда? Да не может этого быть!.. Ведь мы покуда союзники! Неужто это начало какой-то невидимой глазу тайной войны?

Впрочем, эта война никогда и не кончалась. Ведь Жакову еще на фронте приходилось иметь дело с американской разведкой. Вначале это удивляло, но потом пришлось привыкнуть. Алексей помнил, что сказал ему один заброшенный к ним в тыл американец. Дескать, война подходит к концу, теперь вы, а не японцы с немцами становитесь объектом нашего пристального внимания. Он тогда не обратил на это внимания – слишком много хлопот было с немецкими лазутчиками, а вот сейчас вдруг вспомнил…

Однако в Харбине то были еще цветочки – там американцы не шибко донимали, так что в основном приходилось иметь дело с японской агентурной сетью, которая в связи со скоротечной капитуляцией Квантунской армии тоже начала активно капитулировать. А вот в Корее все было гораздо сложнее. Там, в отличие от Китая, страна уже к концу войны была поделена на две зоны влияния. Север оккупировали советские войска, тогда как юг оказался под американцем. Тут же и началась война двух разведок.

Что ни говори, а американцы оказались в более выгодном положении, потому как после капитуляции Япония отдала свое предпочтение не Советскому Союзу, а Америке, и это несмотря на то, что та дважды подвергла ее атомной бомбардировке. Но, как говорится, пути Господни неисповедимы, оттого и творятся в мире порой всякие странные вещи. Быстро сориентировавшись, агенты японской разведки начали работать на Си-Ай-Си, которая поставила перед собой задачу в короткие сроки наладить на севере мощную агентурную сеть. В основном то были корейцы, но случались и бывшие русские эмигранты, а то и пустившие здесь корни японские колонисты. В общем, поработав в Гензане с полмесяца, Алексей понял, что советской контрразведке придется нелегко в этой стране, которая была буквально нашпигована всякого рода лазутчиками. Впрочем, и советская разведка не дремала, засылая на юг полуострова своих агентов. Так и шпионили друг за другом. Вначале это был обыкновенный сбор информации, но постепенно, в связи с ухудшающимися отношениями между двумя странами, борьба разведок стала приобретать все более жесткий характер. Так что уже скоро ни похищения людей, ни политические убийства, ни взрывы на промышленных предприятиях и железной дороге, прочих важных объектах северной части полуострова уже никого не удивляли.

В отличие от американцев, советской контрразведке в Корее приходилось начинать с нуля. До этого здесь не было своей широкой агентурной сети, хотя отдельные разведывательные операции на территории этой страны и до войны, и во время ее все же проводились. Когда Жаков прибыл в Гензан, ему доставили из Союза копии документов, хранившихся в архивах органов госбезопасности, которые помогли ему разобраться во многих вещах и наметить какие-то ориентиры в работе. Больше всего его заинтересовало дело некоего корейца Пак Чен Хи, который в свое время здорово потрепал нервы оперативникам из дальневосточных органов НКВД.

Все началось в мае 1939 года, когда после нападения японо-маньчжурских войск на монгольские пограничные заставы весь мир узнал о Халхин-Голе – небольшой речушке, на берегах которой и развернулись тогда главные события.

В те самые дни, когда советские войска, следуя союзному договору с Монголией, выбивали захватчиков с оккупированной ими территории, в Хабаровское управление НКВД от агента, работавшего на смежной территории, поступило донесение о том, что японская военная миссия (ЯВМ) готовит в маньчжурском городе Синьцзине человека для засылки на территорию СССР.

В одну из июньских ночей, когда инцидент на реке Халхин-Гол еще только набирал силу и Первая армейская группа советских войск, которой командовал в ту пору мало кому известный комкор Жуков, еще только готовилась нанести удар по частям Шестой японской армии, на таежном участке советской границы был задержан очередной нарушитель. Это был невысокого роста худощавый человек азиатской внешности, одетый в бедное крестьянское платье. Если бы он не назвался коммунистом и не потребовал, чтобы его отвели к «большому русскому начальнику» для важного разговора, можно было бы подумать, что это обыкновенный перебежчик, каких множество в ту пору переходило границу в поисках лучшей доли.

Просьбу его выполнили. Позже в беседе с сотрудниками НКВД он рассказал о том, что был послан коммунистической организацией для установления контактов с русской разведкой. Что организацией этой руководит некий товарищ Пак Джон Хи, который в будущем сам хочет прибыть в Союз по одному очень важному делу, но для этого ему нужно согласие русских властей.

«Уж не тот ли это самый человек из Синьцзиня, о котором докладывал агент с той стороны?» – глядя на перебежчика, вспомнили контрразведчики. Если так, то оставалось выяснить, что же задумали эти японцы, о хитрости и коварстве которых ходили легенды.

Связник Пак Чен Хи вернулся назад с доброй вестью – русские согласны принять маньчжурского товарища.

Через несколько дней на том же участке границы был задержан еще один посланец Пак Чен Хи. Тому дали задание выяснить, был ли их товарищ на русской территории и на самом ли деле их руководителя ждут здесь для переговоров. Его стали расспрашивать об организации. Он сказал, что она большая и что руководит ею очень активный и уважаемый коммунист, который якобы недавно бежал из японской тюрьмы и теперь находится на нелегальном положении.

Этот связной, как и первый, вернулся назад с добрыми вестями. В это время советская разведка через свою агентуру в Корее и Маньчжурии попыталась выяснить о Пак Чен Хи и возглавляемой им подпольной коммунистической организации, однако тем так и не удалось этого сделать. Впрочем, иного результата никто и не ожидал, потому как с самого начала было ясно, что все это происки японцев.

Время шло. Потерпев поражение на Халхин-Голе, японцы притихли, однако тайная война разведок продолжалась.

В середине октября того же года, когда в воздухе закружил первый снежок, советскую границу перешли сразу три человека, назвавшиеся членами подпольной коммунистической организации Маньчжурии. Возглавлял группу заместитель Пак Чен Хи – товарищ Хван, как он назвал себя.

Выяснилось, что эти люди прибыли для того, чтобы договориться о возможной переброске на территорию Союза большой группы корейских коммунистов, – якобы для подготовки идеологических кадров, которых, по словам связников, так не хватает в Корее и Манчжурии.

Хвана попросили поподробнее рассказать об их организации. Как и у его предшественников, у этого тоже складно совралось – будто бы с курка сорвалось. «Научились брехать, сучьи дети, ничего не скажешь! – подивились контрразведчики. – Ну давай, мол, ври дальше, а мы послушаем». Ну тот и врал…

– Организация наша очень, очень большая, – говорил Хван. – В основном это проверенные товарищи, за которыми охотится японская полиция и которые хотят бороться против японцев. А руководит нами старый коммунист Пак Чен Хи. Он долго сидел в японской тюрьме, откуда и бежал с помощью товарищей. Теперь он на нелегальном положении. Хочет поскорее попасть в Советский Союз для решения важных вопросов.

Добившись от советских товарищей согласия принять на учебу группу корейских коммунистов, Хван вернулся назад. Но, перед тем как уйти, он попросил оставить на советской территории двух сопровождавших его молодых парней. Знал бы, чем все это закончится, никогда бы этого не сделал. А то ведь с теми поговорили по душам – они во всем и сознались. Так что если раньше и оставались какие-то сомнения, то теперь они полностью рассеялись: японцы и в самом деле затеяли какую-то игру. Однако пока что было неясно, какова конечная цель всей этой, тут не было никаких сомнений, хитро задуманной операции.

2

Нервничали японцы… Захватив в 1931 году Северо-Восточный Китай, они попытались развить свой успех и продвинуться дальше. Однако это им давалось с трудом. Главным образом потому, что китайцы в своей борьбе опирались на всестороннюю поддержку Советского Союза. К началу Второй мировой войны количество убитых и раненых на японо-китайских фронтах достигло миллиона. Япония делала отчаянные попытки, чтобы завладеть инициативой, но все больше и больше увязала в трясине собственного безрассудства.

Нужно было что-то делать. Начинать войну против СССР было рано – прежде необходимо было создать плацдарм для броска, которым должен был стать повергнутый Китай. Оставалось единственное – тайная война, которая бы изнутри подорвала этого коммунистического исполина. Для этого могло сгодиться все, начиная с диверсий и кончая убийством политических лидеров. Нужен был хаос, в котором бы Союз погряз, как в трясине.

Но японское правительство пугало и другое – расползающаяся по планете, словно чума, красная опасность, которая могла уничтожить мировую цивилизацию. И опять же эта угроза исходила от Советского Союза. Поэтому в перспективе войны было не избежать. Вот уже и ось для противостояния коммунистической заразе была создана, которую назвали Рим – Берлин – Токио. Союзники готовились к войне против СССР, но прежде нужно было ослабить этого монстра. И этому должно было послужить создание в короткие сроки на территории Союза мощной диверсионной базы. Той самой, которая смогла бы парализовать тылы русских на случай войны. Это и было на тот момент главной задачей в военно-оперативной работе японской армии. Не случайно реализацией этого плана занялась самая дерзкая и активная организация Японии – Общество Черного Дракона, членами которого были многие руководители японского профашистского движения, в том числе и его родоначальник Тояма.

Операция под кодовым названием «Голова самурая» была частью той операции, в задачу которой входило парализовать тылы русских и создать хотя бы для начала в Сибири и на Дальнем Востоке красной России хаос.

Название это было выбрано не случайно. Когда старый японофил кореец Пак Чен Хи на секретном совещании в Токио, где присутствовали многие влиятельные люди Японии, предложил свой план по переброске корейских диверсантов на территорию СССР и его спросили, каким способом он намерен осуществить этот переход, тот ответил: их много. Один из них – явиться к большевикам с отрубленными головами японских офицеров…

Эти слова заставили японцев содрогнуться, однако на что не пойдешь ради достижения высокой цели…

Своей резиденцией старый лис Пак Чен Хи избрал древний маньчжурский город Чаньчунь, переименованный с легкой руки японцев в Синьцзин, что в переводе означает Новая столица, где поселился последний цинский император Пу И.

Историю жизни Пак Чен Хи можно было бы назвать героической, если бы не одно «но»: все, что он делал, он делал не во благо своего народа, а ради собственных амбиций. Он любил богатство и власть и очень хотел стать правителем корейской империи. При этом Япония для него, как и для многих светлых умов Кореи, в своей борьбе с феодализмом черпавших поддержку в заинтересованных японских кругах, была образцом для подражания.

К началу Второй мировой войны он уже был глубоко пожилым человеком, однако продолжал мечтать о славе и деньгах. Это был могучий старик с густой белой бородой и умным проницательным взглядом, который редко носил национальную одежду, – чаще его можно было видеть в цивильном европейском платье. Родился он в одном из горных сел Северной Кореи, где в ту пору отбывал ссылку знаменитый террорист У Бем Шен, который был настолько яркой фигурой, что за ним тянулась молодежь. Среди этих молодых был и Пак Чен Хи, оставшийся до конца верным идеям своего учителя-японофила.

Отбыв ссылку, У Бем Шен, взяв с собой несколько преданных ему молодых людей, вернулся в столицу Кореи Сеул и снова принялся за старое. В ночь с седьмого на восьмое октября 1895 года, выполняя авантюрный план главного организатора заговора против корейской королевы Мин японского посла в Сеуле, У Бем Шен с сообщниками устроил резню в королевском дворце. В результате королева, эта ярая сторонница сближения Кореи с Россией, была убита. Труп ее облили бензином и сожгли. Прошло три года, и уже новую террористическую группу, попытавшуюся расправиться с преемником убитой королевы Мин королем Ко Чжоня, возглавил молодой Пак Чен Хи. Эта попытка им не удалась, зато главного заговорщика заприметили в Японии.

Во время русско-японской войны, развязанной Страной восходящего солнца, стремившейся завладеть территориями Северо-Восточного Китая и Кореи, где находились русские протектораты, Пак становится резидентом японской разведки. Его агенты под видом торговцев разъезжали с обозами в местах дислокации русских войск и собирали информацию. После победы японцев он сделал многое для того, чтобы Корея превратилась в японскую колонию.

Работая на японцев, Пак не забывал и про себя. К началу Второй мировой войны он был уже богатым человеком, владельцем горнопромышленных предприятий в Маньчжурии. Но этого для него было мало – хотелось власти. Он мечтал о создании на территории Восточной Сибири и Приморья корейского государства по типу Маньчжоу-Го. Но для этого нужна была победоносная война против СССР. Впрочем, подготовка к ней уже велась. Вот и старому разведчику Паку японцы предложили вспомнить молодость и поработать на них. Главное, что от него требовалось, – это создать на территории противника шпионско-диверсионную базу. Пак принял предложение, но взамен попросил, чтобы после войны японцы осуществили его давнюю мечту, создав на захваченной советской территории новое корейское государство. Так вот и родилась идея провести операцию под кодовым названием «Голова самурая».

Людей для заброски на советскую территорию готовили в Синьцзине. Разведывательно-диверсионная школа находилась в большом особняке, окруженном глухим забором. Обитателей этого дома никто из соседей никогда не видел, потому как они выходили из укрытия только ночью. Посетив рестораны и публичные дома, эти люди также под покровом ночи возвращались назад, чтобы, проснувшись утром, продолжить постигать премудрости шпионско-диверсионной науки, которую преподавали им опытные разведчики из местной организации ЯВМ, стоявшие на довольствии в Квантунской армии. Их учили стрельбе из разных типов оружия, радио– и фотоделу, обращению со взрывчаткой, приемам тайнописи, знакомили по макетам и плакатам с советской военной техникой… Работали с ними и всякого рода политические деятели и идеологи. Так, сам Пак Чен Хи читал им лекции по истории Японии и Кореи, а индиец Наиру проповедовал модную в ту пору в Японии теорию паназиаизма, призывающую к объединению под эгидой японцев всех «желтых народов» для жестокой борьбы против американцев и европейцев, в том числе против русских.

В синьцзинской школе прошли обучение более полусотни человек, в основном молодых корейцев. В большинстве это были сломленные в японских застенках люди, которых только страх заставил работать на чужую разведку. Бывшие коммунисты, комсомольцы, просто патриоты своей родины… И лишь незначительную часть курсантов составляли убежденные японофилы, готовые посвятить свою жизнь строительству Великой Азии от восточных морей до Урала. Эти были надежнее, однако у первых было преимущество в том, что у них было какое-никакое революционное прошлое, которое должно было дезориентировать русских чекистов. Тех и других приучали к мысли, что даже в случае их разоблачения органами НКВД они должны оставаться японскими агентами и, отбыв сроки наказания, продолжать разведывательно-диверсионную деятельность. И еще: чтобы, не дай Бог, курсанты не пришли в себя и не взбунтовались, посчитав свою деятельность мерзкой и недостойной патриотов, им внушали мысль о том, что это всего лишь маскировка, что на самом деле они служат не японцам, а борются за независимость Кореи. Будучи прекрасным психологом, Пак Чен Хи даже специально для этого создал свою собственную партию Синхындон, что в переводе означает «Вновь возрождающийся Восток», в которую предложил вступить всем курсантам. В спешном порядке отделения этой партии были созданы по всей Маньчжурии, члены которых были потенциальными кандидатами для заброски на территорию СССР. Партия существовала на средства японской разведки и была хорошо законспирирована. В дальнейшем отделения Синхындона занимались разведывательной и диверсионной деятельностью на территории советского Дальнего Востока.

Создав разведшколу, а следом и свою партию с отделениями по всей территории Маньчжоу-Го, Пак Чен Хи стал искать каналы, по которым можно было бы осуществлять переброску на советскую территорию своих людей. Для этого его агенты разбрелись по всей границе, пытаясь найти лазейку. К этому делу подключали завербованных граждан из приграничных селений. Денег не жалели – лишь бы был результат. Однако дело шло туго – советская граница хорошо охранялась. Пытались подкупать пограничников – не прошло. Тогда люди Пака вышли на маньчжурских партизан, у которых, по сведениям японской разведки, были тесные связи с СССР. Но и здесь им не повезло. Почувствовав неладное, партизаны сменили дислокацию. Попытались завербовать сотрудников одного из посольств, находившихся в Синьцзине, у которых была возможность бывать в красной России. Та же история…

Не помогли господину Паку и его агенты в окружении лидера Гоминьдана Цзян Цзе-ши, возглавившего в 1927 году Китай после поражения национальной революции и продолжавшего отстаивать в борьбе с японцами интересы своей страны. То же самое произошло, когда агенты Пака попытались действовать через коммунистов китайских провинций, где у власти были революционеры. Контакты установить с ними смогли, но дальше этого дело не пошло.

Японцы, а вместе с ними и старый лис Пак Чен Хи были в отчаянии. Денег на подкуп людей было потрачено много, но результат, по сути, оставался нулевым. Это то же самое, если бы ты вырастил волка, а тот вдруг взял да сбежал в тайгу. Что ни говори, а поставить цель и достичь ее – это вещи совершенно разные. Можно всю жизнь идти к своей мечте, но так и не добраться до нее…

А тем временем японские войска стягивались к монгольской границе – назревал очередной инцидент, который мог обернуться войной с СССР. Нужно было срочно создавать диверсионную базу на его территории, перебрасывать туда людей, задача которых – войти в доверие советских органов с тем, чтобы собирать разведывательную информацию, а в случае открытия военных действий вести борьбу против Красной армии с помощью диверсий и террора.

Наконец Паку повезло: русские пошли на то, чтобы на своей территории организовать идеологическую учебу для своих «корейских товарищей». И вот уже первые партии перебежчиков устремились через советскую границу. Для них был приготовлен большой дом на станции Океанской, что под Владивостоком. Место живописное. Сюда, на берег Амурского залива, летом приезжали тысячи отдыхающих со всего Дальнего Востока. Это были семьи военных и сотрудников НКВД, советские служащие, стахановцы, учителя, врачи, молодежь… И среди этого социального разноцветья жестоким напоминанием о близкой войне стала школа для японских диверсантов, которые называли себя маньчжурскими коммунистами. Однако вряд ли бы кто из этих расплавленных солнцем и предающихся неге советских граждан мог предположить, что прямо у них под боком разместились столь опасные и коварные люди, прибывшие из-за границы только для того, чтобы нести смерть их семьям.

«Слушателям» идеологических курсов были созданы идеальные условия для занятий и отдыха. Кормили их тоже неплохо – для этого даже повара корейского нашли, чтобы тот готовил им национальные блюда. Все это не прошло даром. Уже скоро гостей было не узнать. Они стали более разговорчивыми, более общительными, с них спало то напряжение, которое чувствовалось вначале. Почуяв эти перемены, контрразведчики решили, что настал момент, когда с корейцами можно поговорить начистоту. Беседу вели с каждым отдельно. После этого сделали анализ, сопоставили рассказы гостей с тем, что оперативникам было известно от своих агентов в Маньчжоу-Го, – так и вырисовалась вся картина. Теперь они знали, что среди гостей есть как опытные разведчики, так и те, кто принудительно вошел в команду господина Пака или кого он завлек туда обманом.

Теперь все козыри были в руках чекистов. Они даже знали, с какой целью японцы затеяли свою игру. Оставалось обезглавить организацию. Конечно же ключевой фигурой здесь являлся Пак Чен Хи. Но это был тертый калач. Всю жизнь он работал на японскую разведку и ни разу не попадал в руки противника. Значит, чекистам нужно было сыграть свою роль так достоверно, чтобы даже этот дошлый старик Станиславский, будь он жив, мог воскликнуть: «Верю!» То есть решить ту самую сверхзадачу, которая бы привела если и не к бурным историческим аплодисментам, то, во всяком случае, к естественному и закономерному финалу…

Глава пятая

1

Когда переводчик Алексея Ли Ден Чер (его Жакову порекомендовали в городской управе как большого друга Советского Союза) однажды за дружеским ужином в ресторане, куда Алексей с Ниной пригласили его, поведал ему о том, что человек, которого они недавно наняли садовником, – член партии Синхындон, он насторожился. Ведь ему уже было известно, что эту партию когда-то создал один из лучших японских разведчиков Пак Чен Хи и что синхындоновцы во время наступления советских войск на Корейском полуострове отчаянно сражались на стороне Квантунской армии.

– А ну-ка, расскажи мне про этого садовника да поподробнее, – попросил он помощника.

Тот виновато посмотрел на него.

– Моя, товарища, плохо знай его… Знай только, что он Синхындон…

– Жаль, – вздохнул Жаков и, подумав о чем-то, произнес: – Запомни, Ли: то, о чем ты мне сейчас рассказал, никто не должен знать. Ты понял меня?

– Моя все поняла, капитана, – прошептал заговорщицки Ли.

Подходила к концу первая неделя пребывания Жакова в Гензане, куда его назначили заместителем военного коменданта города с особыми полномочиями представителя контрразведки фронта.

Алексею не пришлось участвовать в освобождении этого города – нужно было завершить кое-какие дела в Харбине. Так что прибыл он сюда уже после того, как власть в Гензане, впрочем, как и на всем севере полуострова, взяли в свои руки народные революционные комитеты.

Скоротечной была эта война с Японией. Объявленная 8 августа 1945 года, она продлилась всего двадцать четыре дня. При этом уже с 19 августа японские войска повсеместно приступили к выполнению требований о капитуляции. Старые фронтовики удивлялись: вот, мол, как, а мы-то думали, что японец и в самом деле силен. Что ж мы тогда все эти годы боялись самураев?

Но это уже была бравада победителей. На самом деле почти полуторамиллионная хорошо вооруженная Квантунская армия представляла большую опасность для Советского Союза. Напади она в сорок первом, когда немец, захватив инициативу, пер и пер на Москву, еще неизвестно, чем бы все закончилось. Ведь для того, чтобы отстоять столицу, Верховному командованию пришлось снять несколько дивизий с дальневосточных рубежей и перебросить их под Москву. Только так и удалось одержать первую победу.

А японцы просто опоздали. Можно даже сказать, прозевали свой шанс. Памятуя о своих недавних поражениях в районе реки Халхин-Гол и у озера Хасан, они, видимо, посчитали, что пока не готовы к войне с русскими, и стали ждать развития событий. Это во многом и позволило последним успешно решить стратегические задачи на западе. А после разгрома немцев под Сталинградом картина и вовсе изменилась. Теперь уже русские войска завладели инициативой, которую так и не отдали до конца. И тут японцы прижали хвосты. Впрочем, провокации с их стороны, которые начались еще до войны и которые порой оборачивались настоящими военными действиями, так и продолжались. Мало того что японцы представляли большую угрозу для Союза, они еще угрожали дружественной ему Монголии, от оккупантов страдали народы Китая, Кореи, других стран. Это и заставило русских объявить Японии войну.

Подготовка к этой войне началась сразу после разгрома фашистской Германии. В течение нескольких последующих месяцев русские сосредоточили на границе с Маньчжурией огромные силы, которые и по числу штыков, и по количеству боевой техники значительно превосходили противника. Для ведения войны с японцами было создано три фронта – два Дальневосточных и Забайкальский. Кроме того, большие надежды были возложены на корабли Тихоокеанского флота и на военно-воздушные силы. Таким образом, уже в первые часы войны Квантунская армия была атакована на суше, с воздуха и моря на всем огромном пятитысячекилометровом фронте. Внезапность мощных первоначальных ударов позволила советским войскам сразу же захватить инициативу. В правительстве Японии успехи русских вызвали панику. Не случайно уже в первый день войны японскому премьер-министру Судзуки ничего не оставалось, как заявить следующее: «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны».

Перейдя в составе 1-го Дальневосточного фронта границу с Маньчжурией, механизированный корпус, в рядах которого находились супруги Жаковы, устремился в глубь оккупированной японцами территории. Вот уже за спиной остались освобожденные от врага Муданьцзян, Ванцин, Гирин… Отсюда, из Гирина, Алексей вместе с группой офицеров СМЕРШ был направлен для ведения оперативной работы в Харбин – этот бывший советский город, который в 1935 году под нажимом японских оккупационных властей был передан вместе с построенной русскими в начале двадцатого века Китайско-Восточной железной дорогой марионеточному правительству Маньчжоу-Го.

Жакову повезло: по его настоятельной просьбе Нине разрешили выехать к нему в Харбин.

Усталой, исхудавшей предстала она тогда перед мужем. «Бедная ты моя, бедная…» – увидев ее, с горечью подумал Алексей. И то: чуть отдохнула, чуть посвежела после этих долгих четырех лет войны – и снова бои, снова бессонные ночи – и операции, операции…

О Гензане, куда им было суждено отправиться после Харбина, Нина уже кое-что знала со слов хорошо разбирающихся в географии бойцов.

– Там море, – с улыбкой говорила она мужу, когда они, уносимые ветрами истории, тряслись по разбитым дорогам Маньчжурии на стареньком «виллисе», подаренном Алексею одним шустрячком-интендантом. – Тихое такое, теплое… Если повезет, сможем и искупаться в нем…

– Конечно, искупаемся! И не раз… – левой рукой крутя баранку, а правой прижимая жену к себе, сказал он.

Они задыхались от счастья. Как же – вместе! Им даже трудно было припомнить, когда им приходилось испытывать подобные чувства. Наверное, это было еще до войны. Но с тех пор, кажется, прошла целая вечность! Думали, в Харбине им повезет, там им удастся побыть вдвоем – куда там! Алексей сутками порой не приходил домой. Аресты в городе следовали за арестами, и нужно было разбираться, кто там из этих арестованных шпион, кто диверсант, а кто просто случайно попавшийся под руку гражданин. Можно было бы, конечно, плюнуть на все, как это делал Жора Бортник, и жить себе в удовольствие. Ну что там со всяким отребьем разбираться? Коль арестовали – значит, за дело. Но Жакову совесть не позволяла пойти на это. Не дай бог, невинная голова ляжет на плаху – потом ведь Алексей до конца жизни себе этого не простит. Вот он и пытался добраться до истины, вот и сидел по ночам в прокуренном кабинете, то допрашивая арестованных, то копаясь в каких-то бумагах. Коль требовалось, мог прямо среди ночи поднять своих помощников и тоже заставить их работать. Дел свалилось на голову много, так что какой там отдых!

Жора подтрунивал над ним: «Тебе что, больше всех надо? Да брось ты, мол, ерундой заниматься – пора о себе подумать».

– Нина!.. А ты-то что смотришь? – порой, когда выпадала свободная минута и Бортники (теперь и они были вместе после того, как капитан по примеру Алексея тоже выхлопотал командировку для своей гражданской жены, которая тут же и примчалась к нему в Харбин) с Жаковыми собирались вместе, чтобы посидеть за столом, спрашивал Жора. – А ну-ка заставь его вовремя приходить домой…

Но разве она его заставит? Да и надо ли? Человек дело делает – зачем ему мешать?

Впрочем, ей было не привыкать. Алексей и до войны был вечно занятым человеком. Однажды она спросила его, почему он так редко бывает дома, так тот прямо сказал: «Такая у нас работа, милая. Понимаешь – мы страну от врагов охраняем…» После этого она уже больше никогда не спрашивала его ни о чем. Если Алексей считал нужным, он сам посвящал жену в какие-то детали. Так, незадолго до войны, когда в их промышленный город, напичканный секретными военными заводами, толпами повалили всякого рода лазутчики, он сказал ей, чтобы она немедленно уезжала. И чем дальше, тем лучше. Можешь, мол, завербоваться на тот же Север… Она удивилась: зачем? И вообще, разве я могу куда-то от тебя уехать? А он: да ты пойми – вот-вот начнется война, и тебя как врача тут же мобилизуют. А там неизвестно еще, что будет. Немцы очень сильны, так что много кровушки прольется. Поэтому я и боюсь за тебя…

Как он тогда ни пытался ее убедить, она никуда не уехала. А вскоре и в самом деле началась война, и Нину мобилизовали. Пока Алексей забрасывал начальство рапортами с просьбой отправить его на фронт, на ее счету уже были две контузии и одно тяжелое осколочное ранение. Особенно ей досталось под Москвой, где она служила в полковом лазарете. Немец тогда так жал, что не приведи господи… За несколько месяцев боев он перемолол в своих жерновах сотни тысяч русских солдат. Так что к концу битвы в полку почти не осталось ни одного человека из тех, что начинали войну. Раза два, а то и три пришлось обновлять состав. Нина тогда только чудом осталась жива. Красный крест на белом полотнище не смущал немецких летчиков, и они сыпали сверху на санитарные палатки свои тяжелые бомбы. А бывало, что и из пушек били по ним прямой наводкой, и из пулеметов обстреливали, и гранатами забрасывали. А куда убежишь, если на твоем операционном столе раненый стонет?..

Здесь ей тоже досталось. Вначале-то все вроде шло гладко. Ранним утром 9 августа бомбардировочная авиация 1-го Дальневосточного фронта нанесла удары по железнодорожным узлам и военным объектам Харбина, Чанчуня, Гирина, портам Юки, Расин и Сейсин. На этом фронте в час ночи одновременно перешли государственную границу и внезапно атаковали укрепленные районы японцев тридцать передовых батальонов. В густой непроглядной тьме, под дождем они стремительно блокировали и уничтожили гарнизоны долговременных сооружений и к утру овладели передовыми позициями врага. После этого в наступление двинулись главные силы фронта.

Механизированный корпус Жаковых, перейдя границу в районе поселка Гродеково, что на юге Приморья, вел наступление на Муданьцзянском направлении. Взломав полосу вражеских укреплений, 5-я армия, в составе которой действовал мехкорпус, еще недавно штурмовавший восточно-прусские рубежи, неожиданно наткнулась на мощный укрепрайон японцев, отчего за первые сутки боев смогла продвинуться лишь на двадцать километров.

Чего только стоил один Волынский узел сопротивления! Недалеко от границы горбилась высота «Верблюд», подступы к которой были прикрыты болотами и речушками. Здесь японцы создали настоящий неприступный бастион. Они опоясали гору эскарпами и противотанковыми рвами, окружили ее шестью рядами проволочных заграждений на металлических кольях, оборудовали на ней десятки огневых точек, среди которых были огромные доты – ансамбли, врезанные в скалу и с флангов защищенные пятнадцатиметровой толщей гранита, откуда могли вести огонь противотанковые и противопехотные орудия. Толщина железобетонных стен этих дотов достигала полутора метров, а амбразуры закрывались броневыми щитами. И все это – бронированные колпаки НП, доты, дзоты – соединялось несколькими ярусами траншей и подземных галерей, выдолбленных в камне и облицованных железобетоном. Чтобы взять эту высоту, потребовались огромные усилия. А это новые жертвы, новая кровь. И снова Нина при деле, снова она штопает раненых, снова борется за их жизнь. Поесть было некогда – уже за первые сутки боев она исхудала так, что на нее было жалко смотреть.

2

А ведь «Верблюд» был не единственным в японской обороне. На пути наступающей армии то и дело встречались укрепленные рубежи. Бывало, на каждом километре находилось до десятка долговременных сооружений, и все их надо было брать с боем. Часто сразу это не удавалось, и тогда находились бойцы, которые в пылу атаки забывали, что у них всего одна жизнь, и повторяли подвиг рядового Матросова, закрывая своим телом амбразуру дота. Такие подвиги кого-то восхищали, но только не умных командиров, которые стремились добыть победу малой кровью. Вот и появилась тогда на свет новая тактика взлома, казалось бы, неприступных позиций противника, когда на начальных стадиях наступления стали обходиться без «бога войны». Мысль была в общем-то правильная: даже при всем старании никакой артиллерии не удастся полностью уничтожить огневые точки японцев, потому что они тут же начнут бить по пехоте, как только она двинется вперед. Надо, стало быть, начинать наступление ночью, при этом стараться ничем не обнаружить себя.

Таким вот образом и была взята высота «Верблюд», и не только она… Нет, без жертв не обошлось, но их было бы значительно больше, примени генералы обычную тактику.

Нина, колдуя в санитарной палатке над первыми ранеными, не знала, что ее муж только чудом не попал на операционный стол. Впрочем, это в лучшем случае, а в худшем… Да что тут говорить! Ведь он тогда находился в самой гуще событий. Там, где закладывалось будущее этой войны, где решались первоначальные стратегические задачи фронта.

Бесшумно сняв пограничные заставы, передовые отряды, в одном из которых действовал Алексей, под прикрытием темной ненастной ночи незаметно зашли противнику в тыл и, блокировав его опорные точки, стали взрывать доты. Вслед за штурмовыми группами в наступление пошли танки, самоходки, артиллерия… На рассвете они обрушили на гранитные горбы «Верблюда» всю силу огня своих орудий. По высоте били тяжелые самоходные установки, ее сокрушали прямой наводкой полковые пушки, отчего бетон и сталь разлетались вдребезги. Содом и Гоморра! Апокалипсис локального масштаба…

Тяжелым был бой и за станцию Пограничная, который продолжался всю ночь. Японцы стреляли с чердаков, крыш, из окон. Штурмовые группы, одной из которых командовал Жаков, несмотря на шквальный огонь противника, сумели к утру десятого августа сломить его сопротивление.

А перед тем не менее ожесточенное сопротивление советские передовые отряды встретили на участке железной дороги от границы до станции Пограничная, где имелись три тоннеля, входы в которые были защищены железобетонными укреплениями. Дело решили саперы-штурмовики. Преодолев минное поле, они обошли укрепления с тыла и взорвали пять самых мощных дотов. Выход из тоннелей просматривался врагом сверху, с укрепленных сопок. За работу взялись пушкари, которым помогали корректировщики. В гористой местности, где сильно пересеченный рельеф не позволял зачастую видеть свои взрывы, это было особенно необходимо.

Передовой стрелковый батальон захватил все три тоннеля, после чего ключи к железнодорожной магистрали оказались у русских в руках. Утром командующий 5-й армией генерал Крылов ввел главные силы – началось широкомасштабное наступление. Прокладывая пути колоннам техники и одновременно ломая сопротивление противника, соединения и части двигались вперед. Напуганные таким напором японцы никак не могли поверить, что через эту дикую тайгу, сплошь заваленную буреломами, где не было ни дорог, ни троп, кто-то сможет пройти. Но произошло чудо: эту задачу решила огромная хорошо вооруженная армия.

Особенно трудно было подниматься на Восточно-Маньчжурские горы, где каждый шаг стоил огромных усилий, где каждый метр брался с боем. Веревки резали плечи солдат, соль выступала на гимнастерках. Ноги скользили в грязи. А дождь, сильный и нахрапистый, в этот августовский день беспрерывно, безжалостно, свирепо молотил по спинам людей. Грозно шумела тайга, на пути наступавших огнем ощетинились дзоты. Танки, следуя за саперами в сопровождении автоматчиков, прокладывали путь пехоте. А когда они застревали, пехота приходила им на помощь. Чтобы обескровить, напугать, ошеломить врага, с воздуха действия армии прикрывала истребительная авиация. Наступавшим приходилось постоянно преодолевать препятствия, штурмовать огневые точки в железобетонных сооружениях или на труднодоступных скальных, таежных и болотистых участках, уничтожать засады японских смертников, которых было пруд пруди. Квантунская армия жила по самурайским законам, а те, как известно, никогда не сдаются живыми. Многие японские младшие командиры зачастую даже отказывались выполнять приказы своих генералов, склонявших их к капитуляции. Во многих дотах и дзотах находились прикованные к орудиям люди, которые по собственной воле или по воле своих начальников были обречены драться до последнего.

Все это время Нина была рядом с передовой. Медики не успевали тогда разбивать санитарные палатки. Только устроятся – тут же команда: собрать все шмотье и бегом за наступающими войсками.

Где-то впереди был ее Леша, действовавший в составе штурмовой группы. Эти группы тогда создавались стихийно для того, чтобы проделывать бреши в японских УРах. Обычно они состояли из отделения саперов, взвода стрелков, отделения противотанковых ружей, взвода противотанковых орудий, одного-двух танков или самоходно-артиллерийских установок, взвода минометчиков и одного-двух ранцевых огнеметов. Эти группы были хорошо оснащены, в их составе были опытные бойцы, еще недавно громившие фашистов. Это давало им возможность успешно проводить разведывательные операции, блокирование и быстрое разрушение долговременных огневых сооружений противника, что обеспечивало быстрое продвижение советских войск, несмотря на упорное сопротивление врага.

О, эти нескончаемые бои, когда шагу нельзя было ступить, чтобы не напороться на японцев. Только возьмут один укрепрайон – так следующий уже впереди маячит. А дождь все льет, и нет ему конца и края. И грязь кругом, и непроходимая тайга. Поскорее бы все это кончилось! Поскорее…

Очень тяжелыми были бои за Муданьцзян. Этот город, находившийся на пути выхода главных сил фронта в Центральную Маньчжурию, оказался, что называется, крепким орешком. Крупный узел железных и шоссейных дорог, административно-политический центр объединенной провинции Дуньман, он одновременно являлся мощным узлом сопротивления, прикрывавшим Харбинское направление. Здесь, на оборонительных рубежах по рекам Мулинхэ и Муданьцзян, японское командование, стремясь не допустить прорыва советских войск к центральным городам Маньчжурии – Харбину и Гирину, сосредоточило крупные силы – 5-ю армию в составе пяти пехотных дивизий, усиленных артиллерией, и два больших отряда смертников. Подступы к Муданьцзяну прикрывали многочисленные долговременные железобетонные сооружения, насыщенные пулеметами и орудиями различных калибров.

В течение 13 и 14 августа противник усилил на Муданьцзянском направлении свои контрудары и, активно применяя минно-взрывные заграждения, приводившиеся в действие смертниками, пытался задержать наступление советских войск.

Было опасение, что бои за город примут затяжной характер и замедлят наступление ударной группировки войск 1-го Дальневосточного фронта. С выходом в этот район передовых частей Забайкальского фронта произошла перегруппировка сил, и начался бой за Муданьцзян. Первым в прорыв был введен 10-й механизированный корпус, бывший в составе забайкальцев. Советские танкисты сломили сопротивление японцев к юго-востоку от этого города, чем воспользовались стрелковые части, бросившиеся в наступление. Эта тактика танковых таранов, обходов, охватов, окружения опорных пунктов была теперь в ходу. На том же Муданьцзянском направлении танки то и дело таранили оборону противника, расчищая дорогу пехоте и артиллерии. Разгромив один японский опорный пункт, они вместе с десантом пехоты устремлялись к другому. Жакову не раз приходилось участвовать в таких рейдах. Пока танки крушили редуты, десантники, действуя на флангах и в тылу японцев, деморализовали неприятеля, вынуждая его отступать.

С Муданьцзяном вышло не все так просто. Собрав группировку в составе четырех пехотных дивизий, а также охранных, строительных и железнодорожных частей, враг нанес сильный контрудар. Ему удалось оттеснить передовые части русских, но брошенные им на помощь свежие силы выровняли положение. Ожесточенно обороняясь, японцы вновь и вновь переходили в контратаки, и только 16 августа, после шестидневных упорных сражений, Муданьцзян пал. Было много убитых и раненых с обеих сторон, так что работы для военного хирурга капитана Нины Жаковой и ее коллег хватало.

Чего только она не насмотрелась тогда! Что касается убитых и раненых – это дело обычное, но ведь приходилось видеть и нечто другое. Да, фашисты были те еще звери, но, как оказалось, им было далеко до японцев. Не раз случалось, что они учиняли кровавые расправы над попавшими в их руки ранеными русскими бойцами.

Однажды в санбат, где служила Жакова, привезли истерзанное тело солдатика.

– Кто это его так? – ахнула Нина. Многое она повидала на своем коротком веку, но такого еще не приходилось. У парнишки была отрублена одна нога, выколоты глаза, на правом боку была вырезана звезда, разорваны ноздри, содрана кожа с черепа, обожжена нижняя часть туловища…

Оказалось, во время штурма одной из высоток японцам удалось отбить первую атаку русских, которые не успели унести с поля боя раненых. Так и попал тот мальчишка в руки озверевших в своем отчаянии японцев. И когда во время следующей атаки бойцам удалось взять высотку, они обнаружили возле одного из дотов изуродованное тело своего товарища.

Позже Жаковой еще не раз приходилось сталкиваться с подобными вещами. Изуродованные солдатские тела стали делом обычным. Это была месть слабых сильным, знак безнадежности и безысходности. А попросту – неслыханная звериная жестокость.

– Варвары… Какие же они варвары! – принимая все это близко к сердцу, постоянно говорила Нина. – Да как же земля-то держит таких?

А тут новое известие. Когда советские войска дрались за Хоэрмоцзиньский узел сопротивления, под покровом темноты японцы проникли в расположение одной из санитарных рот и зверски замучили врача и двух медсестричек. Изверги вывернули им руки и ноги, изрезали их ножами и искололи штыками. Узнав об этом, Жаков примчался к Нине в санбат. Увидев ее живой и невредимой, вздохнул.

– Будь осторожна, – сказал он ей. – Ведь ты – все, что у меня есть на этом свете…

…А наступление советских войск продолжалось. С каждым днем противник все больше и больше терял силы. Ошеломленные таким напором русских, японцы порой чувствовали себя, словно потерявшиеся в лесу грибники, внезапно столкнувшиеся нос к носу с медведем. Разве они могли предположить, что кто-то сможет взять все эти неприступные с виду УРы? Жили не тужили, зная наперед, что до них никто не доберется, а тут на тебе…

События разворачивались так быстро, что время не поспевало за ними. Сами же бойцы не успевали запоминать названия освобожденных ими населенных пунктов. Муданьцзян, Ванцин, Гирин… Что там еще? Да разве все упомнишь!..

Однако японцы продолжали сопротивляться. На иных рубежах противник не сдавался до тех пор, пока не кончались патроны или в живых не оставалось ни одного солдата. Было много смертников, которые, будучи накрепко прикованы к орудиям, показывали образцы сумасшедшего фанатизма и преданности своему долгу. Бежали редко – сражались до последнего. Даже видавших виды русских бойцов эти обреченные на смерть люди поражали своей стойкостью и дерзостью. Но что могло тогда остановить этот огненный смерч? Нет, не было такой силы, которая бы сдержала натиск этих обреченных на вечную славу людей, освободивших Европу от фашистов и теперь добивавших остатки тех, кто развязал Вторую мировую. И мчались танки, вспарывая воздух рокотом дизелей, и давили гусеницами все, что попадалось на их пути – орудия, бронемашины, людей, – оставляя после себя груды искореженного металла и сотни трупов чужих солдат.

Но были потери и среди русских. Санитары не успевали уносить с поля боя раненых. Убитых жалели. Как же так, всю войну прошли, а тут вдруг…

По улицам освобожденных городов потянулись колонны пленных. Их отводили в поля и размещали в спецлагерях, которые разбивали прямо под открытым небом. Основную часть пленных потом в «телячьих вагонах» и в трюмах сухогрузов отправляли в Союз на принудительные работы. Тем же, кому не выпала дальняя дорога, пришлось еще долго восстанавливать разрушенные войной китайские и корейские города и селения…

Глава шестая

1

…Жаков не стал спешить с арестом садовника. Вначале решил присмотреться к нему, понять, чем он дышит, выявить его связи.

– Капитана, зря ты так! – укорял его Ли. – Это плохой человек, очень плохой… Бойся его, бойся! Он и жену твою не пожалеет.

Мысль о Нине заставила Жакова вздрогнуть. «Пусть только посмеет! – сжал он кулаки. – Однако надо срочно выяснить все об этом человеке. Завтра же поговорю с товарищами из городского комитета Трудовой партии Кореи: может, у них есть какая-то информация о нем?»

А Ли не унимался: арестуй, капитана, садовника – и все тут! «А может, и впрямь арестовать? Но что я ему предъявлю? – думал Алексей. – То, что он состоит в партии, которую создал злейший враг Советского Союза? Так ведь он может сказать, что давно уже вышел из нее… Более того, что попал туда по ошибке или недомыслию. Нет, надо все же понаблюдать за ним», – решил капитан. Одна беда – людей у него нет. Спасибо местным патриотам, согласившимся составить костяк городского отдела народной милиции и службы государственной безопасности – к ним и приходится обращаться всякий раз за помощью. А то ведь одному Жакову не справиться с ситуацией. Вот ведь что получается: задачу-то ему поставили сложную – выявлять врагов народного режима, а в помощь никого не дали. Оставили только одного ординарца Васю Гончарука, но он же не оперативник.

– Ничего, – успокоил его тот, – мы и вдвоем все смогем…

С Васькой они с сорок третьего года. Тот готов был идти за ним и в огонь и в воду. Здоровяк, каких мало. Раньше Алексей только слышал о том, что кто-то подковы гнет да двухпудовой гирей крестится, и вот увидел все своими собственными глазами. И не только это – видел, как этот бугай кочергу в узел завязывает, а потом вновь развязывает ее. «Я, – говорит, – всю жизнь мечтал помериться силами с Иваном Поддубным, но теперь поздно – тот старым стал, какой из него уже борец?». Он уверял, что до войны специально в своем родном Донецке в цирк ходил, чтобы побороться с именитыми русскими силачами, и всякий раз побеждал их. Его не раз в труппу приглашали, но он отказывался. «А кто, – спрашивал, – за меня под землю полезет? Кто уголек будет стране давать?»

Он и стрелял хорошо. При этом обладал завидной реакцией. Однажды, а было это под Калачом, когда их бригада замкнула кольцо окружения армии Паулюса, они на трофейном «опель-капитане» заехали в одну деревню. Та лежала в руинах, и только один домишко пыхтел в небо трубой. А была зима – видно, какой-то крестьянин печку затопил. Открыли дверь, глядь, а там полон дом немцев. Сидят, шнапс пьют. Увидели русских – и за оружие. Тут-то их всех и положил Вася из ППШ. Другой бы растерялся, а этот нет.

Был еще случай, когда он снова спас Жакова. Они тогда ходили на задание в тыл врага – необходимо было установить связь с партизанами и получить списки предателей, которые работали на немцев, чтобы в будущем по горячим следам произвести их аресты. Оставив отряд в лесу, Алексей лично захотел осмотреть дом, который стоял на опушке и где должна была произойти встреча с руководителями одного из белорусских партизанских отрядов. Дом был крепкий, двухэтажный. Раньше в нем лесник жил. Но теперь стоял сиротой – будто бы вымерли все или разбежались. Тихо, и только слышно, как аист, птица перелетная, копошится в гнезде. Весна, брачное место себе готовит.

Хорошо, что он взял с собой тогда Гончарука, а то еще неизвестно, чем бы все закончилось. Думали, в доме никого нет, а когда вошли – тут и попали в ловушку. То была засада, которую устроили им немцы с полицаями. Как они узнали о встрече – неизвестно, но подготовились к ней хорошо. Арестовав прибывших к намеченному сроку представителей партизанского отряда, они стали дожидаться разведчиков. Вася и теперь не дрогнул: вначале кулачищем своим пудовым зубы им пересчитал, а после и очередью полоснул. Потом еще раз и еще…

– Интересно, долго бы он у меня сопротивлялся, если б мы вдруг схватились с ним? – указывая в открытое окно на садовника, с блаженной улыбкой кота, наблюдавшего за мышью, проговорил Гончарук.

Кван Пен Сон – так звали садовника – выглядел внушительно. Толстая, словно у быка, шея, энергичный взгляд, бойцовская осанка. Такого на испуг не возьмешь. Прижмет так, что мало не покажется. Вот у Васи и зачесались руки.

Усевшись по-азиатски за низеньким столиком на циновки, они за обе щеки уплетали куриный суп-лапшу. Суп, как говорится, с пылу-жару – его Нина только что приготовила. Любимое блюдо Алексея, который как однажды попробовал его у будущей тещи, так и полюбил на всю жизнь. Теперь чуть что: Нина, вари суп-лапшу. В войну-то редко когда приходилось побыть вместе – то бой, то еще что, – а вот теперь сошлись в семейном тепле. Алексей специально ездил отпрашивать жену у начальника санбата майора Личмана. Санбат-то на другой стороне полуострова развернули, так что бывать там Алексею было несподручно. А тут Нина под боком. Мало того что это чертовски приятно, так ведь он теперь еще и спокоен за нее. Теперь уже не надо думать, что там да как.

Все было хорошо до тех пор, пока Ли не намекнул ему о том, что человек, который работал у них в саду, был членом партии Синхындон. Надо было срочно проверить этого Квана. В здешней тюрьме находились люди, арестованные по подозрению в сотрудничестве с японской разведкой, так вот, может, они что-то расскажут о нем?

Чтобы больше узнать о партии Синхындон и той роли, которую она играла в борьбе против Страны Советов, Алексей запросил о ней дополнительные сведения из Хабаровского управления НКВД вместе со списками всех ее членов.

Внимательно изучая присланные ему документы, Жаков постоянно задавал себе вопросы, ответы на которые он не нашел в бумагах. Во-первых, он никак не мог понять, что толкало порой корейцев идти на контакт с японской разведкой. Деньги? А может, страх за собственную жизнь? Не ненависть же, в конце концов, к русским, которые всю жизнь только и делали, что защищали их от японцев. Жаков хорошо знал историю, и поэтому ему не составляло труда проводить какие-то параллели с прошлым. Он знал, сколько крови было пролито русскими солдатами и моряками, защищавшими эту землю во время русско-японской войны. Какие там были интересы у царского правительства, неизвестно, известно лишь то, что русские пытались воспрепятствовать оккупации Японией Корейского полуострова. И от этого факта никуда не уйти. Так почему же?..

Впрочем, эти вопросы русские теперь могут задавать себе постоянно. А почему болгары, за которых они проливали кровь, воюя с турками, предали их и вступили в коалицию с фашистской Германией? Почему предали румыны и прочие бывшие братушки?.. Ведь это же неслыханно! Предавать тех, кто на протяжении всей истории спасал твою родину от врагов…

Нет, в целом Корея не встала на сторону Японии. Народ сопротивлялся, многие годы страдая от оккупантов, которые уничтожили, замучили в полицейских застенках, вывезли на чужбину тысячи и тысячи корейцев. Разве можно после этого любить захватчиков? «Это только отдельные выродки, – думал Жаков, – способны равнодушно наблюдать за действиями палачей, более того, помогать им в их кровавых делах».

Пак и все члены Синхындона были, по мнению Алексея, именно такими выродками. Иначе как назвать людей, которые из кожи лезли, чтобы выслужиться перед японцами?

Взять ту же операцию «Голова самурая». Ведь идея провести ее созрела не в недрах японской разведки, ее придумал кореец. Жестокий, хитрый, коварный.

2

Поначалу все шло у Пака хорошо. Его люди десятками переходили границу и концентрировались на советской территории. Недалек был тот день, когда они разбредутся по всему русскому Дальнему Востоку и начнут действовать.

Но пока они «учились» в спецшколе на Океанской тому, как в условиях подполья вести революционную борьбу. И неведомо было Паку, что в это самое время советская разведка ведет кропотливую работу по перевербовке его людей и подготовке решительного удара по организации корейских террористов. Потихоньку контрразведчикам удалось выяснить, кто из курсантов-«стажеров» есть кто. Большинство из этих людей, как и предполагалось, никогда не были коммунистами, но зато активно сотрудничали с различными японскими организациями. Нашлись даже те, кого японская полиция ранее засылала в уездные комитеты корейской компартии в качестве провокаторов. Стало ясно, что именно эти люди и являются ядром организации, созданной господином Паком, его надеждой и главным орудием в тайной борьбе против русских. Что созданная им в Сеуле компартия Кореи, вся эта «искренняя» ненависть к японцам, национально-освободительная борьба есть не что иное, как хорошо разыгрываемый спектакль.

Но одно дело – держать под контролем деятельность Синхындон, другое – обезглавить эту организацию и уничтожить ее. Необходимо было выманить господина Пака с территории Маньчжоу-Го. А тот и сам через своих связных выражал желание побывать в СССР и даже встретиться с руководителями красной России. Однако, будучи человеком осторожным, он постоянно оттягивал этот момент. Чтобы не вызвать у него подозрения, чекисты не стали настаивать. Передавали ему приветы, снабжали политической литературой – в общем, пытались усыпить его бдительность.

В августе 1939 года Пак вроде бы решился. Но опять же выказал свою осторожность, предложив провести встречу с советскими представителями где-нибудь в Америке или Японии. Мотивировал он это тем, что постоянно находится под наблюдением жандармов, из-за чего переход его через границу невозможен. Русские были согласны и на такой вариант. Это успокоило Пака. Испугавшись, что дальнейшее затягивание вопроса может насторожить русских, он решил рискнуть. Но перед тем послал выяснить обстановку своего самого проверенного и опытного человека. Чекисты встретили посланца по традиции хлебом-солью, отвезли его на дачу под Владивостоком и дали возможность встретиться с корейскими курсантами со станции Океанской. Тот остался доволен беседой с ними. Вернувшись в Синьцзян, он подробно рассказал патрону обо всем, что увидел. И тогда Пак принял окончательное решение отправиться в Союз. 7 июля 1940 года начальник штаба Квантунской армии Иимура дал прощальный обед в честь самого опытного резидента японской разведки в Маньчжурии.

Получив от японцев соответствующие документы на право выхода на территорию СССР, Пак с верными ему людьми, в числе которых был его личный телохранитель, переводчик и человек, не раз переходивший границу, поездом из Синьцзина добрались до Дунина, после чего пересели в роскошный лимузин, предоставленный разведчикам Дунинской военной миссией.

Пак заметно нервничал, однако проводник успокоил его: дескать, вам всю жизнь везло – повезет и на этот раз.

Пак возлагал большие надежды на эту поездку. Первым делом он конечно же попытается заручиться полным доверием со стороны советских властей, что даст ему и его людям возможность подготовить базу для шпионской деятельности, террора и диверсий на территории советского Дальнего Востока и Восточной Сибири. А еще он хотел своими глазами увидеть, как проходит «учеба» его людей в Приморье. Хотел прощупать их, узнать настроение, дать конкретные задания по сбору разведывательной информации, добиться того, чтобы часть курсантов осталась на территории Советского Союза, якобы для того, чтобы получить дополнительные навыки, которые им пригодятся после освобождения родины от оккупантов, при строительстве народного Корейского государства, а на самом деле для выполнения секретных заданий.

В сумерках они прибыли на жандармский погранпост. Там переоделись в простые крестьянские одежды и на рассвете следующего дня с котомками за плечами перешли границу. Пограничникам представились как корейские коммунисты и попросили, чтобы те связались с контрразведчиками.

Перед чекистами Пак предстал этаким могучим седобородым стариком. Ну, прямо вещий образ из легенды. Горделивая осанка, умный, пронизывающий взгляд из-под толстых желтых век, растянутые в улыбке бледные старческие губы… Руки большие, однако холеные – совершенно не крестьянские. Вот ты каков, господин Пак Чен Хи!.. Впрочем, таким тебя и описывали твои люди. Да, легендарная личность, ничего не скажешь. Однако все. Длившаяся почти два года охота за одним из главных японских резидентов в Маньчжурии окончена.

И все же это только полдела. На территории Маньчжурии и Кореи оставались сотни людей, которые, окончив в Синьцзине возглавляемую Паком школу, работали теперь на японскую разведку. А это тоже потенциальные враги, обладающие навыком шпионской и диверсионной деятельности.

Пака и прибывших с ним лиц контрразведчики трогать до поры не стали – они нужны им были для приманки. А те времени зря не тратили. Особенно Пак, которому нужно было торопиться, – ему японцы дали всего месяц на все про все. А он еще должен в Москву съездить, чтобы встретиться с советскими руководителями и обсудить кое-какие важные вопросы. В Москву он попадет, но несколько позже, когда оттуда поступит команда арестовать Пака вместе со всеми «слушателями» школы.

Главные мероприятия по выманиванию оставшихся членов Синхындона начались в ходе расследования деятельности синьцзинской шпионско-диверсионной организации, когда одному из ближайших помощников Пака было переправлено письмо, в котором патрон сообщал о том, что курсы со станции Океанской в скором времени переведут в один из западных городов красной России, в связи с чем необходимо срочно переправить на советскую территорию большую группу надежных людей из числа бывших курсантов разведшколы. Его просьбу выполнили, и вскоре еще несколько десятков воспитанников Пака во главе с ближайшими его соратниками оказались на советской территории.

Но и тогда игра не закончилась. Японцев еще долго водили за нос, передавая им «липовую» информацию, так что те думали, что на территории СССР действует настоящий националистический центр, созданный Пак Чен Хи. По просьбе руководителей этого центра японцы засылали на советскую территорию своих опытных агентов, которые потом бесследно исчезали. Однако только в середине сорок пятого года японцы поняли, что их план провален.

Для Пак Чен Хи его арест вылился в настоящую трагедию. Попав в тюрьму, он решил, что его карьера разведчика окончена, и покончил жизнь самоубийством. Многих его агентов судили. Генералы Итагаки и Доихара, вместе с Паком разрабатывавшие операцию «Голова самурая», были после войны приговорены к смертной казни.

«Да, исторьица!» – ознакомившись с документами, покачал головой Жаков. Особенно его заинтересовала информация о том, что далеко не все члены Синхындона, а вместе с ними и бывшие выпускники синьцзинской разведшколы были арестованы в ходе операции по разгрому секретной организации господина Пака. Не случайно из Главного управления госбезопасности НКВД СССР во все особые отделы соединений, находившиеся на освобожденных территориях Кореи и Китая, были разосланы шифрограммы с требованием в ходе оперативной работы в первую очередь выявлять лиц, в предвоенные годы прошедших подготовку в разведывательно-диверсионной школе города Синьцзиня.

Глава седьмая

1

По приезде в Гензан Жаковы поселились в небольшом особнячке, расположенном в квартале, где жила зажиточная часть горожан – бывшие чиновники, купцы, промышленники, владельцы недвижимости, биржевые дельцы, адвокаты, доктора, ведущие частную практику. Здесь же находились дома, ранее принадлежавшие японским колонистам. С уютными чистыми двориками, асфальтированными дорожками, ухоженными фруктовыми садиками и беседками для отдыха.

Небольшого полета интеллигенция, всякая мастеровая и мелкая торговая публика ютилась в бедных кварталах с невероятно узкими улочками, образованными длинными рядами прилепившихся друг к другу глинобитных лачуг, из дверей которых и днем и ночью исходил дух острых приправ. Тут же были харчевни с красными бумажными фонариками у входа, небольшие мастерские, лавчонки, где продавались японские и корейские товары и продукты.

Был здесь и деловой квартал, не такой, как, скажем, токийский Маруноути, но все же. Там находились несколько кирпичных административных зданий, два банка, несколько больших магазинов, бывшая японская и корейская школы, биржа, бывший японский госпиталь и еще что-то в этом роде.

Особнячок, который местная власть предоставила Жаковым, ранее принадлежал какому-то сбежавшему колонисту. Он был построен в традиционном японском стиле и выглядел достаточно просто – широкая крыша, опирающаяся на каркас из деревянных стропил и опор, в нем ни окон, ни дверей, ибо в каждой комнате три стены из четырех можно было в любой момент раздвинуть, а в теплый летний день и вовсе снять. Все эти створки-каркасы, которые японцы называют седзи, были сделаны из тонких бамбуковых реек наподобие решеток и служили наружными стенами. Промежутки между рейками были оклеены плотной белой рисовой бумагой и частично обиты деревом. Тонкие раздвижные перегородки – фусума, – что делили внутренние помещения и одновременно служили дверями, были также оклеены бумагой и расписаны драконами, экзотическими деревьями с ветвями-змеями и хитроумно сплетенными корневищами.

Когда Жаковы впервые вошли в этот дом, их поразило то, что в нем отсутствовала мебель. Там не было ни шкафов для одежды, ни книжных полок, ни дивана, ни кресел… И стульев не было, и буфета с посудой… Да что там – не было даже кровати. Вместо громоздких шкафов – встроенные с раздвижными дверями, повторяющими фактуру стен. Вместо стульев – подушки. Вместо основательного обеденного стола – низенький столик с перламутровой инкрустацией. Диваны же и кровати заменяли футоны – матрасы, наполненные прессованным хлопком, которые японцы после пробуждения убирают в специальные ниши в стенах или во встроенные шкафы, освобождая пространство для жизни.

«Довольно скромно», – подумал Жаков, поочередно разглядывая то обнаженное дерево опор и стропил, то потолок из выструганных досок, то решетчатые переплеты, рисовая бумага которых мягко рассеивала пробивающийся снаружи свет. Под ногами (Нина буквально заставила мужа снять обувь, предварительно подав ему пример) слегка пружинили татами – жесткие, пальца в три толщиной маты из простеганных соломенных циновок. Пол, составленный из этих золотистых прямоугольников, был совершенно пуст. Пусты были и стены. Нигде никаких украшений, за исключением ниши, где висел свиток с каким-то изображением – какэмоно, – под которым стояла фарфоровая ваза с цветами.

Такое было впечатление, что это не настоящий дом, а некие декорации для самурайского фильма, воссоздающие атмосферу Средневековья. Подобные Жаковым доводилось видеть в харбинских кинотеатрах.

Таким же традиционно для японцев скромным выглядел и небольшой дворик подле дома с цветником, а также сад с вырытым посредине него прудом, которые достались супругам по наследству.

Что и говорить, за четыре столетия до того, как Корбюзье впервые заговорил о минимуме пространства, необходимого для жизни человека, такая мера уже прочно вошла в обиход строителей японских жилищ. Ведь те же татами есть не что иное, как наименьшая площадь, на которой взрослый человек может сидеть, работать, отдыхать и спать. Говорят, что именно жизнь на татами привела к миниатюризации изобразительного искусства, так как японец привык любоваться картиной, сидя на полу. Даже правители Японии издревле предпочитали обходиться без тронов, восседая на подушках, положенных на татами. Татами – это как бы основа японского образа жизни. Едва коснувшись этой золотистой циновки, едва вдохнув ее своеобразный запах, люди инстинктивно перевоплощаются. Позы, жесты, слова – все это само собой наполняется духом традиционной Японии.

– Тебе нравится? – спросила Нина мужа. Он пожал плечами. И то: ни стола тебе, ни кровати… А где они будут обедать? В конце концов, на чем они будут спать?

– А мне нравится, – сказала она. – Я где-то читала, что японцы предпочитают минимализм. В их стиле ничто не перегружает внимание. Они очень ценят пространство, поэтому используют минимальное количество мебели.

– Ну и бог с ними! – поморщился Алексей. – А я все равно велю Васе добыть для нас обеденный стол и кровать. Ну и стулья, конечно. Зачем нам уподобляться этим япошкам? Это они пусть чаи на своих циновках распивают. А русскому человеку без стула или табуретки, на худой конец без деревенской лавки, никуда. Как и без койки.

– И еще: японцы буквально помешаны на чистоте и гигиене, – будто бы не услышав его, говорит Нина. – Они у входа в помещение ставят специальные тапочки. Поэтому и грязи с пылью у них в комнатах почти не бывает. Надеюсь, и ты теперь не будешь топать в своих сапожищах по дому. А то знаю я тебя… Учти, дом-то чужой… – она снова улыбнулась.

Жаков ничего не ответил на это – только буркнул что-то себе под нос. Он-то уже успел побывать у соседей, у того же доктора, что живет от них неподалеку. У того дом был полная чаша: и мебель была, и украшения в доме всякие. Шкатулки, миниатюры-нэцке, куклы из дерева, бронзовые статуэтки, свитки с иероглифами, карликовые деревья – бонсаи, икебаны, вазы, светильники, изящный фарфор. Дошлый! Это он о корейце. За годы оккупации этот человек так и не смог впитать в себя японскую умеренность и непритязательность – ему подавай европейский комфорт. Впрочем, что касается украшений, сам Жаков никогда не был на них падок. Это, мол, женщины любят всякие безделушки. А вот без мебели и он никуда…

…Место, где располагался особняк, было высокое, и оттуда хорошо было видно море. Оно всегда было разное. То тихое и ласковое, а то вдруг менялось на глазах и становилось буйным и недобрым. Во время штиля чайки стаями садились на воду и потом мирно и сонно покачивались на ленивых лазурных волнах. Однако стоило только подуть сильному ветру, как они тут же взмывали вверх и потом с отчаянными криками долго носились над ревущим морем, то ли жалуясь кому-то на свою переменчивую судьбу, то ли, напротив, задыхаясь от восторга стихии.

В ясные дни отсюда, с высоты, хорошо просматривался горизонт. Бывало, появится какая-то маленькая точка вдали, а утром эта точка вдруг превратится в корабль, который, зайдя в акваторию залива, встанет неподалеку на рейде или же пришвартуется к стенке причала в порту.

Жаковы любили порой постоять на высоком берегу и полюбоваться морем. Хорошо-то как! С моря тянет свежестью просторов, навевая мысли о доме. Скоро, скоро они уедут отсюда – нужно только немного потерпеть. Трудно, невыносимо трудно, однако терпели четыре года – и тут потерпят. Сожмут волю в кулак – и будут ждать… Главное, что они вместе. Живые, пусть и надломленные войной и не по годам повзрослевшие.

В эти края зима приходит поздно, поэтому в сентябре еще по-летнему тепло. Однако что-то уже говорило о том, что наступает осень. Воздух становился прозрачным и насыщенным запахами спелых фруктов. Сады тут кругом – оттого и запахи эти. Медвяные, хмельные. Надышишься всем этим – голова закружится.

Целый день на море суета. Снуют вдоль берега небольшие купеческие пароходики с грузом, гуляют по волнам рыболовецкие баркасы – одни отправляются на промысел, другие возвращаются с рыбой. Тут же, вспарывая волны, носятся советские военные катера, охраняя от лазутчиков береговую полосу. Приходят сухогрузы, другой транспорт. И чем дальше, тем все больше появляется этих кораблей. Везут продукты для корейцев, технику, горюче-смазочные материалы… А то и пассажирский кораблик появится и доставит пассажиров. Это русские специалисты. Кто-то из них будет восстанавливать разрушенное войной здешнее хозяйство, кто-то преподавать науки, кто-то врачевать. «Пошла жизнь, пошла, – с улыбкой думал Алексей. – Так и должно быть. Не вечно же быть войне. Люди ведь созданы для счастья, а не для беды».

Заметив, что капитан и его жена любят бывать на свежем воздухе, Ли Ден Чер однажды привел с собой строителей и те за один присест построили им беседку. Точно такие же – замысловатые, выполненные в восточном стиле и окрашенные в яркие цвета – были в местном парке, куда по вечерам приходили горожане. Там были буфеты, кафе, танцевальная площадка. А кроме всего прочего, аттракционы, которые остались от японцев: несколько качелей-лодочек, расписная карусель, «комната смеха» и тир.

Жаковы были благодарны Ли Ден Черу за заботу. Теперь, когда выпадала свободная минута, они шли в свою новую пахнущую свежей краской беседку, чтобы отдохнуть после трудового дня. Здесь они пили чай, который приносил им в красивых трофейных фарфоровых чашечках с блюдцами нанятый ими повар (его привел переводчик Ли, заявив, что это проверенный человек), любовались заходом солнца, читали, бывало, даже вслух, книжки. Книг у них было немного, так что иные из них пришлось перечитывать по нескольку раз.

Большинство из этих книг они привезли из Харбина. Частью приобрели на рынке, но в основном это были подарки эмигрантов, с которыми они водили знакомство. Большинство из них были очень милыми и образованными людьми, которым по разным причинам после Гражданской войны пришлось оставить родину. Например, солидные в дорогом переплете фолианты Лермонтова и Некрасова подарили Алексею Ольховские – Мария Федоровна и Женечка, с которыми он часто делился своим офицерским пайком. Они бы еще больше прониклись к нему уважением, если бы вдруг узнали, что только благодаря участию Жакова им удалось остаться на свободе. И это несмотря на строгий приказ сверху вести крайне жесткую политику по отношению к «бывшим».

Надо сказать, Ольховские были людьми неназойливыми и скромными в своих желаниях, но случалось, не зная другого пути, они обращались к Алексею, чтобы тот посодействовал в освобождении из-под ареста того или иного своего знакомого. И он шел им навстречу. Конечно, все это было не так просто. Прежде ему приходилось тщательным образом изучать биографии этих людей, чтобы, не дай бог, не выпустить на свободу какого-нибудь негодяя… Одного из таких все-таки пришлось оставить под арестом, потому как, по агентурным сведениям, он являлся членом Русской фашистской партии, которая сотрудничала с японцами.

Созданная на японские деньги Русская фашистская партия (РФП) занималась в Маньчжурии не только идеологической и пропагандистской работой – из ее членов японцы вербовали агентов, которых потом забрасывали на территорию СССР с разведывательными и диверсионными заданиями.

Арестованный оказался бывшим заместителем редактора русской фашистской газеты в Харбине, типография которой размещалась на первом этаже двухэтажного здания, что на Китайской улице. Жаков позже специально ходил туда – хотел своими глазами увидеть это логово фашистской пропаганды, которое некогда частенько навещал сам вождь РФП Родзаевский.

По словам тех, кто знал Родзаевского, личность то была малоприятная и малозначительная. По характеру – трус, интриган, эгоист. В 1925 году он бежал из Советского Союза и поселился в Харбине, где поступил в местный университет, из которого, по слухам, его однажды чуть было не выгнали за то, что он подделал подписи преподавателей в зачетной книжке. Дело уладили японцы. Именно тогда они и обратили на него внимание: человек, способный на нечестный поступок, – прекрасная находка для разведчиков. А этот еще и деньги любил, кроме того, был крайне амбициозен. Однажды, решив разбогатеть, Родзаевский со своим собутыльником Василенко устроил лотерею, которая закончилась громким скандалом. И снова на помощь пришли японцы. Скорее всего, именно они и подбросили ему идею создать русскую фашистскую организацию, где главной приманкой для людей, оставшихся без родины, служила бы мысль о возвращении в Россию, а еще этот русский патриотизм, который сидит в каждом из нас.

Русскую фашистскую партию Родзаевский создал вместе с приятелями Василенко и Дудукаловым. Они установили связь с фашистами Европы и Америки, завязали дружбу с чинами японской разведки. Их конечной целью было освобождение России от коммунистов и образование русской фашистской республики.

Нельзя сказать, что Родзаевский был бездарным человеком. Обладая широким кругозором, а главное – даром красноречия и умением увлечь людей своими идеями, он быстро приобрел себе сторонников среди тех, кто мечтал вернуться в Россию на белом коне. Интриги, сплетни, доносы, соперничество – вот та атмосфера, которая царила в организации русских фашистов, где японская разведка вербовала себе кадры.

– Неужели вы не понимали, что фашизм – это зло? – спрашивал на допросе газетчика, высокого сорокалетнего очкарика, Жаков.

Тот усмехнулся.

– Да понимал я… все понимал… – Он снял очки в роговой оправе и протер их платком. Он не выглядит испуганным – разве что усталым. На нем старенький твидовый пиджак и давно не видавшие утюга брюки из тонкого английского сукна.

– А тогда что же?.. – смотрел на него в упор Алексей.

Они сидели в его небольшом прокуренном рабочем кабинете. Часового он попросил удалиться, и тот стоял за дверью, готовый в любую минуту прийти начальнику на помощь.

Так кто же перед ним – матерый волк или заблудшая овца? Такие вопросы Жаков задавал себе постоянно, когда ему приходилось допрашивать людей. Нет, не любил он решать все с кондачка, всегда пытался понять, с кем имеет дело, а потом уже принимать решение. Кого ему только не приходилось видеть за эти годы! Когда-то вот также перед ним сидели опытные вражеские разведчики и совсем сопливые полицаи, ярые антисоветчики и обыкновенные трусишки, сбежавшие с поля боя, законченные негодяи-предатели и поддавшаяся немецкой пропаганде молодежь… Казалось, ну что с ними возиться? Стриги под одну гребенку – и баста! А он возился. А вдруг что-то просмотрит в человеке, вдруг не увидит истинную его душу? Потому и прозвали его коллеги психологом. Дескать, вместо того чтобы всех этих сволочей отправить на виселицу, он копается в их дерьме.

Но зато у Алексея душа спокойна. Скольких заблудших он спас от неминуемой смерти теперь и не счесть! Нет, наказание он считал мерой правильной. Коль ты провинился перед человечеством – изволь получить свое. Но вина ведь бывает разная, как и причины, толкнувшие человека на преступление. А жизнь нам дается одна. Поэтому надо ли всех под корень? Пусть человек отсидит свое и вернется к семье. Может, это станет для него великим испытанием, после которого он прозреет…

Вот и с газетчиком он хотел по-хорошему. А вдруг его силой заставили заниматься пропагандой фашизма? Не может нормальный человек принять эту идеологию человеконенавистничества, не может! Разве что только сумасшедший или маньяк… А этот вдруг:

– Расстреляйте меня! Слышите? Я – ваш злейший враг! Навсегда!.. Навсегда…

Он даже не говорил – он визжал. Ну, право, сумасшедший.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь? – стукнул по столу кулаком капитан. – За тебя достойные люди просят, а ты…

Тот смолк и недоверчиво посмотрел на капитана:

– За меня?.. Просят? И кто же это, интересно знать?

– Кто? Ольховские! Знаешь таких? – спросил Алексей.

Арестованный опустил голову.

– Женечка… Милая Женечка… Как же ты добра, – произнес он.

Этого человека пришлось отправить в лагерь для перемещенных лиц. Был бы террорист какой, тогда бы Алексей принял другое решение, но тут всего лишь писака. Обиженный судьбой человек, попавший на чужбину после того, как в Гражданскую убили его отца. Где-то в Шанхае у него была жена. Там же жили его престарелая мать и сестра. В общем, сможет выкрутиться – его счастье, не сможет – придется хлебать тюремную баланду. Тоже ведь не ангел. Да, многое можно простить, но трудно понять того, кто верой и правдой служил этой проклятой всеми идее человеконенавистничества. Ведь Алексей только недавно зубами рвал этих фашистов, которые посмели напасть на его землю. Которые убили его старшего брата, многих его товарищей, в конце концов, кто посмел поднять руку на женщину – на его женщину! – которая все никак не может оправиться от этой страшной войны…

2

Как ни стремился Алексей обустроить новый дом на свой манер, ему это не удалось. Нина, которой нравилась вся эта восточная экзотика, настояла на том, чтобы он не шибко загромождал помещение и оставил все так, как было при прежних хозяевах. Ну разве что самое необходимое из мебели позволила завезти. Поэтому уже скоро в их доме появился и письменный стол, и стулья, и даже книжный шкаф, в котором они могли теперь хранить привезенные из Харбина ценные дореволюционные издания.

Однако, несмотря на это, в доме по-прежнему было все аскетично просто. В центре самой большой комнаты, отданной под гостиную, служившей заодно и столовой, стоял все тот же прежний низенький столик, вокруг которого аккуратно были разложены циновки. В углу – огромная напольная фарфоровая ваза с павлиньими перьями, которую принес им в подарок Ли. Над головой – небольшой абажур из разноцветного шелка. У одной из стен – невысокая миниатюрная софа с инкрустированным деревянным каркасом из гевеи – тоже чей-то подарок. И все. То же самое было в других комнатах. Только все необходимое – и ничего лишнего. Например, в комнате, где спали Жаковы, стоял лишь один широкий диван с круглым теплым ковриком у ног и небольшой окрашенный в белый цвет фанерный гардероб с одеждой.

Чтобы соответствовать всей этой экзотике, Нина купила себе очень красивое в сине-красных тонах шелковое кимоно для дома. Теперь она стала похожа на этакую складную миниатюрную японочку. Чуть позже у нее появилось светлое авасэ – то же кимоно, но только на легкой подкладке, в котором, подпоясавшись шелковым полосатым оби и сунув ноги в гэтэ, можно было гулять по саду и даже ходить к морю, куда почти от самого их дома вел крутой спуск с каменными ступеньками.

Соскучившись по цивильным нарядам, Нина теперь каждую лишнюю копейку тратила на то, чтобы купить новую тряпку. Сняв офицерскую робу, она превратилась в этакую светскую даму. Правда, на работу не выряжалась, довольствуясь скромным платьем, но в театр, ресторан или на званый ужин она отправлялась при полном параде. Больше всего, по ее собственному мнению, ей шла светлая кофточка из натурального китайского шелка, которую она надевала вместе с такой же шелковой волнующейся темной юбкой до самых щиколоток. Для наиболее торжественных случаев у нее имелись темное бархатное платье и лаковые туфли на высоком каблуке. Здешние женщины даже в сильную жару традиционно носили чулки, поэтому и Нине ничего не оставалось, как следовать их примеру. Не случайно в их квартире теперь в каждом углу можно было найти эти шелковые и капроновые прелести с модными в ту пору стрелками.

Не забывала она и про мужа. В первую же вылазку в город она заставила его купить себе элегантный двубортный костюм из темно-синего бостона. Выбор тряпок здесь был огромный – такого они никогда не видели. Так что это был у Алексея первый настоящий костюм в его жизни, такой, о котором можно было только мечтать.

К этому костюму они тогда прикупили несколько сорочек и галстуков, и теперь Жакову уже не стыдно было пойти в гости. А то ведь первое время он чертовски неуютно чувствовал себя в своем тесном кителе среди этой разодетой в бостоны и шелка публики. А когда себя чувствуешь неловко в гостях, то это уже не отдых, а настоящая каторга.

У Алексея в доме был свой кабинет, где он работал по ночам. Ничего особенного: письменный двухтумбовый стол с массивной столешницей, книжный шкаф, кожаное кресло да теплый коврик под ногами, который заботливо положила ему Нина. Этот кабинет был единственным местом, где он мог спрятаться и побыть наедине со своими мыслями, где его никто не тревожил, разве что какая заблудившаяся муха, случайно залетевшая в приоткрытое седзи. Порой, не желая отрываться от дел, он отказывался идти в столовую и просил, чтобы еду ему принесли прямо сюда. Чаще это делала жена, но, когда она задерживалась на работе или ее вызывали к больному, этим занимался повар Ким Ден Сан. Готовил он отменно. При этом знал не только корейскую, но и японскую кухню, потому как раньше, по его словам, он работал в японском ресторане. Жаковым все его блюда казались экзотическими. Нина больше теперь налегала на фрукты и на шоколад, который, чтобы подкормить жену, Алексей покупал целыми килограммами. Сам же с удовольствием ел все, что ему подадут, будь то домбури с сушеной рыбкой, сашими или же суси. В доме теперь постоянно стоял могучий дух восточных гастрономических ароматов. Нине это не особо нравилось. Дескать, неудобно перед гостями. А Алексей ей: да ведь здесь в каждом доме так. Одна кимчхи чего стоит! Ну а ты, мол, сама знаешь, что ни один кореец не сядет есть, пока ему эту вонючую капусту, заквашенную на рыбе с душком, не подадут.

Теперь самым притягательным местом в доме была кухня, где целыми днями колдовал Ким Ден Сан. Жаков, будучи человеком интересующимся, любил порой заглянуть к нему на огонек, чтобы понаблюдать за тем, как он работает. Грузный и, казалось, малоподвижный, тот на удивление ловко орудовал всеми этими многочисленными столовыми ножиками, сковородочками и кастрюльками. Однако самое интересное было то, как он управлялся с хибати – металлической жаровней, в которой, изредка постреливая и попыхивая дымком, лениво ворочался горящий древесный уголь. После того как Алексей в первый раз отведал блюдо, приготовленное на этих углях, он перестал признавать обыкновенную плиту. Этак вкуснее получался и приготовленный на японский манер рис – домбури, и якина – жареное мясо, и омурэцу – омлет, и нидзакана – отварная рыба…

К этим блюдам Ким обычно ставил на стол острые закуски из лобы, моркови и обязательно сеу – соевый соус.

Как правило, за продуктами на рынок он отправлялся сам, прихватив с собой ординарца Васю. Тот был у него и за носильщика, и за консультанта – кто лучше него мог ведать о вкусах своего начальника?

После таких походов на столе капитана, бывало, появлялся какой-нибудь экзотический продукт, о котором тот раньше и не слыхивал. Так он узнал, что такое лобстер, шейки лангуста, криль, кальмары… А еще были какие-то диковинные рыбы, коренья, растения, были изумительно вкусные фрукты, названия которых ничего им с женой не говорили. Как и названия некоторых десертов, таких как, например, «барсучьи мандзю». Эти пирожки с фасолевой начинкой, по словам Ли Ден Чера, обожали японцы, оставившие после себя их рецепт корейским кондитерам.

Ким вечно был готов услужить капитану, стараясь полностью освободить хозяйку дома от кухни. Он ее и в кабинет-то к мужу с подносом не пускал – сам все хотел сделать. Однако Алексей в силу своей профессии был человеком осторожным, испытывающим некоторое недоверие ко всем этим местным, – кто знает, что там у них на уме! – поэтому не хотел, чтобы кто-то из посторонних входил в его кабинет. Ведь у него на столе постоянно лежали секретные документы, которые он приносил с собой, чтобы поработать с ними ночью.

Но Нина и сама была рада поухаживать за мужем. Соскучилась по семейным обязанностям. До войны-то каждый день этим занималась. Но вот наконец все возвратилось на круги своя.

Обычно принесет поднос с едой, оставит его на рабочем столе Алексея и сама тихонько ретируется, задвинув фусума. Порой он даже поблагодарить ее забудет, а если и поблагодарит, то машинально. Потому как с головой уходил в работу. «Ну и ладно, – вздохнет Нина. – Такова жизнь. Вот вернемся домой – там, глядишь, и изменится все». А пока и ей, и мужу приходится нелегко. Конечно, на фронте было гораздо тяжелее, но и эту жизнь нельзя назвать сахарной. Ни днем, ни ночью им покоя не давали. То Алексея куда-то вызовут среди ночи, то ее… Лечить-то приходится не только своих, но и местных. Отсюда и это уважение к ней. Только и слышно: «Мадам! Комапсым нида!» То есть «спасибо». А то, по старой привычке, и по-японски произнесут: «Аригато!» Так и мешают корейские слова с японскими. Японский у них по-прежнему в ходу. Когда здесь хозяйничали оккупанты, они требовали, чтобы корейцы обращались к ним только по-японски. И документы все печатались на японском, и афиши, и газеты…

Весть об искусном русском докторе быстро разлетелась по городу. И потянулись люди к небольшому одноэтажному зданию, где Нина вела прием. Приходили взрослые, приводили детей, и она всем помогала. А порой люди приходили просто для того, чтобы полюбоваться этой красивой «мадам». Нина, попав наконец в спокойную обстановку, расцвела. Она стала женственной, у нее появился тот довоенный шарм, который заставлял мужчин останавливаться на улице и долго смотреть ей вслед. Белолицая, с чуть приметным румянцем и нежными ямочками на щеках, она не оставляла никого равнодушным. Но больше всего поражала ее неправдоподобно тонкая талия, такая тонкая, что многие офицеры из местного гарнизона стали уверять, что она носит корсет. Другие же настаивали, что это не так, что это у нее от природы. Бывало, что и пари заключали. Однако как проверить? Спросить – неудобно. Да и в баню с ней не пойдешь, так что одна надежда на пляж… Но там военврач Жакова никогда не появлялась – времени не было. Так что спорщикам оставалось лишь надеяться на случай.

Но обо всем этом Нина не знала. Только когда она шла по городу, останавливались рикши; замирали с открытыми ртами прохожие. «О, мадам!» – только и слышно было вокруг. Если же она заходила в лавку, чтобы купить зелень или фрукты, ее тут же окружали женщины и дети. Они с любопытством рассматривали ее, а самые смелые даже пытались до нее дотронуться. «О, мадам! Танъсин арымдаун!» – какая же вы, мол, красивая.

Алексею было приятно видеть, как люди тянутся к Нине. У нее, как и у него, появилось много знакомых среди корейцев. Их стали приглашать в гости. Чаще всего это были известные в городе люди: политические деятели, богатые предприниматели, известные врачи, профессора. Нина всегда была украшением вечера. Мужчины смотрели на нее с легким смущением, а то и восторгом. Женщины тоже были благосклонны к ней, помня, что это жена одного из руководителей советской военной администрации, по сути, хозяина города, от которого сейчас многое зависело – вплоть до назначения властных структур и распределения заказов на поставку продовольствия, топлива и товаров народного потребления.

Скорее всего, именно последнее стало причиной того, что Жаковых пытались всячески привечать. При этом, видимо, кто-то решил, что для этого сгодится все – и званые ужины, и подарки, и авансы с намеком… Дескать, у этих за душой ничего нет. Воевали-воевали, а ничего и не навоевали. Всего-то в наличии один немецкий трофейный аккордеон, фонарик да еще какая-то мелочь. А они им предложат деньги и золото – ну кто от такого откажется?

Однако первая же попытка подкупить Алексея закончилась ничем. «Еще раз, – сказал, – попытаетесь это сделать, арестую!»

Тогда умные корейцы решили действовать через его красавицу жену. Дескать, женщина – существо слабое, любое украшение вскружит ей голову. Капитан ее обожает, поэтому сквозь пальцы будет смотреть на ее слабости. Так мало-помалу и приручат они этих русских…

Но и с Ниной у них не вышло. Первым, кто получил отлуп, был один известный здешний торговец недвижимостью, который решил как бы в знак признательности подарить ей золотые часики.

– Чтобы больше этого не было – вам понятно? – жестко предупредила Нина. – Если это повторится, я скажу мужу…

Тот так и остался стоять с открытым ртом, держа в руках небольшую красивенькую коробочку из красного бархата.

Эти попытки продолжались и позже, но и они закончились ничем.

– Ты правильно делаешь, что не поддаешься на их провокацию, – сказал как-то жене Алексей.

Нина удивилась.

– А ты думаешь, это провокация? Может, они это делают от чистого сердца… – Нина всегда относилась к людям с уважением и вечно пыталась их оправдать.

Алексей и слышать этого не хотел.

– «От чистого сердца!» – передразнивал он жену. – А тебе не кажется, что, взяв из рук человека какую-то ценную вещь, ты начинаешь чувствовать себя обязанным?..

– Кажется, кажется!.. – с улыбкой отвечала Нина и прижималась к нему. Щека у него колючая, хотя он и брился с утра. – Поэтому я и не собираюсь брать у них все эти подарочки.

– Вот и молодец! – легонько гладил ее по голове Алексей. Волосы у нее густые, шелковистые – рука в них тонет. Неожиданно среди этой каштановой гущи, уложенной в красивую модную прическу, он заметил несколько седых волосков. Чтобы не расстраивать Нину, он не сказал ей об этом. Лишь молча пожалел ее. Вот, мол, как расправилась с ними жизнь – раньше времени постарели. И у него-то тоже все виски белые, а еще и тридцати нет.

– А иногда так хочется… – вздохнув, неожиданно произнесла Нина.

– Ты это о чем? – не понял он.

– Да об этих подарках, будь они неладны… – усмехнувшись, сказала она. – Вчера такое красивое кольцо мне пытались всучить… И знаешь, кто это был? Наш знакомый Хван Чен Сан. Ювелир… Помнишь такого?..

– Так в чем же дело – давай купим это кольцо! – тут же предложил Алексей.

Она была в восторге.

– В самом деле? – повернула она к нему счастливое лицо.

– Ну конечно! Мы что, бедные, что ли? Деньги есть – так что давай…

На следующий день, даже не взяв с собой переводчика, они отправились в ювелирную лавку, принадлежавшую тому самому господину Хвану. Магазин был небольшой, однако такого количества украшений, как здесь, они раньше никогда не видели. Одних только часов с золотыми браслетами была целая витрина. Они рядами лежали под стеклом и притягивали к себе взгляды посетителей. А еще была витрина с золотыми и платиновыми колье, были кольца с серьгами, всевозможные цепочки и браслеты…

Увидев Жаковых, Хван даже вначале растерялся. Еще бы! Такие важные гости. Он засуетился, начал бегать от прилавка к прилавку. «Кольцо? О, мадам! Хоросе, хоросе… Момент!.. Один момент…» Он немного говорил по-русски. Без этого теперь никак нельзя. Русские теперь здесь повсюду. Взяв двумя пальцами небольшое золотое колечко с сапфиром, он показал его Жаковым. Нина покачала головой. Нет, мол, я хочу то, которое вчера видела у вас в руках. Тот делал вид, что не понимает ее. Но она упорно стояла на своем: вчера… вчера… То кольцо… Ваше… И тут он вдруг будто бы что-то сообразил:

– Э… Да… Хоросе… Понимая тебя… Только момент…

Он куда-то побежал, принес кольцо. Оно?.. На лице у него даже не улыбка, а стоматологический всплеск любезности. Его изумительно белые зубы, обнажившись в легком сиянии дня, все, как один, сейчас работали на него.

– Да, это оно! – обрадовалась Нина.

Она померила кольцо – в самый раз! Алексей был рад за нее.

– Сколько стоит? – спросил он корейца.

Тот машет руками. Нет, мол, продавать я его не буду – оно ваше. Положив кольцо в бархатную коробочку, он протянул его Нине.

– Нет! – строго посмотрел на ювелира Жаков. – Говори цену!

Тот заморгал глазами.

– Цена больсой…

– Сколько? – спросил Алексей.

Тот назвал цифру. Жаков вздохнул.

– Нет у нас таких денег, Нина… Слишком дорого…

Кореец вновь расплылся в улыбке.

– Недорого… Это диамант…

– Что? – не понял Жаков.

– Бриллианты… – подсказала Нина.

– Ну и что с того – все равно дорого. Вот что… – вдруг обратился он к ювелиру. – Ты это кольцо никому не продавай. Скоро я у тебя его куплю… Ты меня понимаешь?

Тот быстро-быстро кивал в ответ.

– Скоро?.. Хоросе!.. Хван не продавай кольцо… Он будет ждать мадама с капитана…

Эта история сильно расстроила Алексея. «Да что же я за мужик, коль несчастного кольца не мог купить своей жене?» – сокрушался он. Однако у него и в мыслях не было, чтобы воспользоваться своим положением. «Нет, – думал, – я лучше накоплю денег и куплю это проклятое кольцо, чем приду с протянутой рукой к тому же Хвану».

Позже он и впрямь купил это кольцо. И был горд оттого, что смог-таки это сделать без всякого урона для своей совести.

Глава восьмая

1

Возвращаясь со службы домой, Алексей часто заставал садовника играющим с поваром Ким Ден Саном в японскую игру го – что-то наподобие русских шашек. Или в дзянкэнпон, смысл которой заключался в том, чтобы выбросить на пальцах удачную комбинацию, к примеру, именуемую «бумагой», «ножницами», «молотком», «камнем», где «ножницы» побеждают «бумагу», «камень» – «ножницы», а «молоток» – «камень». Жаков ко всему этому относился с пониманием. Люди сделали свое дело – почему бы им не отдохнуть?

Приехав как-то на обед, Жаков застал Квана за чтением.

– Ты умеешь читать? – удивившись, спросил он его через переводчика. Тот кивнул. – И что же ты читаешь?

– Любовную драму… – угрюмо произнес Кван Пен Сон.

Ли вырвал у него из рук книгу и глянул на корочку.

– Это книга на японском! – воскликнул он. – «Повесть о зеленщике» называется. Автор Икара Сайкаху…

– Не слыхал про такого, – пожал плечами Алексей. – Ну и о чем пишет этот… Как там его, Сайкаху? – снова обратился он к садовнику.

Тот что-то начал быстро-быстро говорить, так, что Ли не успевал за ним с переводом. Тем не менее из отрывочных фраз, сказанных переводчиком второпях, Жаков понял, что речь в книге шла о шестнадцатилетней дочери зеленщика О-Сити, которая, не найдя иного способа увидеться с возлюбленным, подожгла родительский дом, за что была предана казни.

– Интересно… – выслушав перевод, произнес Жаков. – Значит, ты японский знаешь? – Но Ли, вместо того чтобы переводить, сказал:

– Тут, начальник, все его знают… Японцы тридцать лет нас оккупация… Как не знать?

– Ну да, ну да, – поняв свою оплошность, закивал Алексей. – В самом деле, столько лет…

И тут заговорил Кван. Говорил он напряженно, глядя то на переводчика, то на капитана.

– Он говорит, не ругайте его… Он хороший работник… А книгу взял только потому, что уже выполнил всю работу, – перевел Ли.

Жаков махнул рукой. Дескать, пустое. Я ведь не об этом.

– Кстати, как будет по-японски «желаю вам хорошо провести время»? – неожиданно спросил он переводчика.

– Таносику асондэ ирассяй! – ответил тот.

Жаков почесал затылок. Сложно. Однако можно попробовать…

– Та… носику… асондэ ирассяй! Так? – он взглянул на Ли. Тот улыбнулся.

– Правильно, капитана, правильно! – похвалил он начальника.

– Ну вот значит… – Он обернулся к садовнику и уже более уверенно произнес ту же самую фразу. Тот поклонился.

– Иттэ маирамас! – проговорил он и пошел своей дорогой.

– Что он сказал? – спросил Алексей.

– Он попрощался… – ответил Ли. И тут же вслед садовнику: – Саенара!

– А ты что ему сказал? – снова полюбопытствовал Жаков.

– Я тоже попрощался, – улыбнулся кореец и вдруг: – Капитана, надо аристуй Квана… Кван – враг… Ой, боюсь я, капитана… Зачем ты такой неосторожный?

– Ладно-ладно, – похлопал его по плечу Алексей. – Всему свое время.

Ли Ден Чер был невысоким, хорошо сложенным молодым человеком с ежиком густых волос и вечной, будто приклеенной улыбкой на лице. Он не улыбался только тогда, когда видел садовника или когда Жаков допрашивал арестованных. Правда, на допросах он вел себя по-разному – в зависимости от того, кто был перед ним. Если чувствовал перед собой врага, то хмурил брови и в его голосе звучали стальные нотки, и, напротив, когда видел в допрашиваемом друга, буквально светился радостью.

– Капитана, капитана!.. – шептал он в этих случаях на ухо Алексею. – Я знаю, это хороший человек… Он не враг, точно не враг…

И что удивительно – каждый раз он оказывался прав. «Вот это, я понимаю, интуиция!» – удивлялся Жаков.

– Тебе надо в органах государственной безопасности работать, – сказал он однажды переводчику. – Давай-ка я замолвлю за тебя словечко перед товарищами из городского партийного комитета. Они как раз сейчас подыскивают надежных людей для этой службы.

Тот развел руками.

– Как хочешь, капитана… Но мне и с тобой хорошо.

Он был прав. Работать на русских было сейчас выгодно. Тут и покормят, и заплатят за работу, а когда и паек дадут. Сытно, в общем. Это у государства пока что ничего нет. Вот когда будет – другое дело…

На первых порах Алексею трудно было сориентироваться в здешней обстановке. Центр был постоянно недоволен работой контрразведчиков, ругая их за мягкотелость и требуя увеличить количество арестов, но ведь не будешь арестовывать первого встречного! Для этого нужно оглядеться, наладить агентурную работу, понять психологию здешних людей. Без этого никак. Без этого можно наломать дров. Легко сказать: арестуй, но ведь у каждого здесь огромная родня. Такой шум поднимут! А это не входит в планы контрразведки и вообще в планы временного оккупационного режима. Здесь иная задача стоит – наладить с корейцами деловые и дружеские отношения. Усилишь карательные меры – тут же население к американцам переметнется. В общем, перспективу надо видеть. А перспектива здесь одна – это создание условий для продвижения социализма на восток, а в целом – установление зоны влияния Советского Союза в этом регионе. Для этого существуют все предпосылки. Главное то, что именно Красная армия освободила эти территории от японцев.

С Китаем проще: там существовало мощное коммунистическое движение, даже были территории, где в течение многих лет правили коммунисты. Жаков был знаком с некоторыми людьми, которые во время Второй мировой были связными Коминтерна в руководстве ЦК Компартии Китая, обосновавшемся в провинции Шэньси. Однажды в Харбине ему вместе с товарищами довелось встречать транспортный самолет из Яньаня, на котором прилетела группа этих связных, возвращавшихся в Москву. Разговор тогда с ними случился недолгий – те торопились на поезд, однако кое-что они все же успели рассказать. После этого у Жакова сложилось впечатление, что недалек тот день, когда к власти в Китае придут нацеленные на дружбу с Советским Союзом люди, которые возьмут курс на строительство социализма. А иначе и быть не могло. Ведь именно СССР, отвлекая на себя основные силы японцев, не дал им расправиться с коммунистическим режимом в Яньане. Впрочем, и там существовали свои проблемы. И опять же причиной тому была эта вездесущая Америка, у которой были далеко идущие планы на счет этой страны. Пытаясь заигрывать с китайскими коммунистами, власти Соединенных Штатов одновременно оказывали всяческую поддержку гоминьдановскому режиму, который правил в Китае с 1927 года и пользовался славой прогрессивного, так как боролся против японцев. Но теперь это, по сути, была марионетка в руках американцев.

В Корее тоже были коммунистическое подполье и даже свои красные партизаны. Но эти силы были настолько незначительными, что японцам не составило труда подавить их. После этого большинство революционеров, боровшихся против феодалов и оккупантов, бежали в СССР, а тем, кто остался, ничего не оставалось, как только уйти в глубокое подполье и наносить оттуда японцам незначительные уколы. То где-то японского чиновника расстреляют в собственном автомобиле, то мост взорвут, то склад ГСМ… Но с этим с каждым днем становилось все труднее и труднее. У японцев была широкая агентурная сеть, и они легко вычисляли подпольщиков. Так что, когда советские войска вошли в Корею, первое, что бросилось в глаза, – переполненные здешние тюрьмы. А ведь было много и тех, кому не довелось дождаться освободителей, – их безвестные могилы были теперь разбросаны по всей стране.

Вот об этом сейчас размышлял Алексей, сидя на жесткой лавке в темной, похожей на акулью, утробе самолета. Пытался таким образом забыться и не думать об этих наглых американцах, которые, сжав советскую машину в тиски, продолжали играть в какую-то непонятную игру. Но разве забудешься! Вон они, эти ангелы смерти. Летят, будто бы провожая тебя на тот свет… Обидно, черт возьми! Особенно если вспомнить, что ТБ-7 в свое время вместе с великим Коккинаки испытывал двоюродный брат Жакова, Александр. Это Сашка когда-то сказал ему, что новый русский бомбардировщик очень надежен и ничем не уступает американскому Б-7, который называли «летающей крепостью». И вот сейчас этот хваленый ТБ, словно тот несмышленый лисенок, попался в капкан…

«Чего они хотят? – в сердцах спрашивает себя Алексей. – Может, просто решили поиздеваться над нами? Или ждут, когда им подадут команду уничтожить русский самолет? Но тогда это будет неслыханная провокация! За это не прощают… И что тогда – война?.. Но ведь начинать войну со страной, у которой в руках страшное оружие, равносильно самоубийству! Американцы, видно, это понимают, потому и ведут себя так нагло. При этом не только в воздухе, но и на суше, и на море. Что ни день – то новая провокация. Где-то советскую колонну с продовольствием обстреляют, где-то на катерах атакуют идущее под советским флагом транспортное судно, а то и убьют или похитят кого-нибудь из советских военнослужащих… А сколько этих шпионов да диверсантов развелось!.. Сволочи! И это называется союзники?..» – думал Алексей.

Нервы не выдерживали напряжения, но американцам, казалось, только того и надо было. «А может, это они нас спровоцировать пытаются? – неожиданно подумал Алексей. – Ведь эти господа буржуазные демократы всегда все делают с оглядкой на мировую общественность. Если что – мы, дескать, тут ни при чем. Это они, русские, первые начали. Вот вам и фотографии в доказательство, а хотите – и киносюжет предоставим. Поэтому ни в коем случае нельзя поддаваться на провокацию. Даже если они начнут стрелять. Уж лучше погибнуть, чем подвести целую страну. Однако нужно успокоить экипаж. Вон ведь как нервничают пилоты! Оттого и бросает самолет из стороны в сторону, оттого он и прыгает то вверх, то вниз. Да и стрелки держатся из последних сил. Не дай бог, сорвутся…».

– Товарищ Козырев, пожалуйста, прикажите экипажу успокоиться. А то всякое может случиться… Вон ведь как психуют! – почувствовав, как самолет вновь качнуло в сторону, произнес он.

А Козырев, казалось, и сам уже готов был на все. Испуг прошел, и теперь он скрипел от злости зубами. Однако мысль о том, что он выполняет исключительно важное государственное задание, ни на минуту не покидала его, оттого он и пытался быть благоразумным и держать себя в руках. Выслушав Жакова, он тут же потребовал, чтобы экипаж перестал паниковать. И только после этого прекратились все эти воздушные прыжки, а стрелки убрали с гашеток побелевшие от напряжения руки.

Время переплеталось с пространством, пространство – с человеческими нервами, отчего небо по-прежнему казалось огромным черным куполом, накрывшим все человеческие надежды. Какое это испытание – быть бессильным перед обстоятельствами! То же самое, наверное, испытывает человек на глубине, встретившись один на один с акулой. Убежать – не убежишь, и одолеть невозможно… Яма судьбы. Ее тупик. Ее крах. Невозможно!

Алексею не раз приходилось быть на волоске от смерти, но разве к этому привыкнешь? Жизнь – она одна, поэтому ее так ценишь. Даже когда тебе не хочется жить, что-то удерживает тебя от последнего шага… Нет, жизнь надо любить, потому что, какой бы она ни была, это все равно жизнь.

Однажды Жакова так прижало, что он готов был под трамвай броситься. Это произошло еще до войны – они тогда с Ниной только-только поженились. До этого все шло хорошо. Была любовь, были средства для существования – что еще нужно? А тут вдруг заказы перестали поступать заводу. Месяц сидят без зарплаты, другой… Работали-то сдельно. А зарплата врача с гулькин нос – на нее не проживешь. А он мужик – стыдно на шее у жены сидеть. И главное – никаких перспектив. Сам не понимает, как он тогда устоял от соблазна враз покончить со всеми этими бедами… Но не для того выживал, не для того жизнь свою сиротскую голодную сохранил, чтобы положить ее на трамвайные рельсы. И потом слабаком запомнят, а он гордый. Даже смерть не так страшила, как худая слава. Выдержал. Выстоял. А жизнь – она полосатая. Все равно когда-нибудь наступит просветление. И у них с Ниной такое просветление наступило. Она до сей поры не знает, что с ним тогда творилось. И не узнает никогда. Чтобы не нести через всю свою жизнь эту его нечеловеческую боль, чтобы не жить с грузом недобрых воспоминаний – их и без того хватает.

2

А фронт он и есть фронт. Тут за каждым кустом прячется смерть. И Алексея она не раз касалась своей холодной костлявой рукой. Думал, что после войны станет легче. Куда там! После войны оставалось немало тех, кто не смирился с победой русских. Так было на Западной Украине, так было в Прибалтике, где Жаковы встретили победу.

Когда отгремели последние бои, танковой бригаде, в которой служил Алексей, было приказано разбить палаточный городок под Ригой и ждать дальнейших распоряжений. Для контрразведчиков тогда сразу нашлась работа: нужно было выявлять тех, кто сотрудничал с немцами. Для ведения оперативно-следственной работы было создано спецподразделение СМЕРШ, которое разместилось в старинном особняке в центре города – бывшем управлении гестапо. Здесь все напоминало о бывших хозяевах: и темный сырой подвал, где еще не выветрился тленный запах смерти, и узкий коридор с отполированным немецкими сапогами полом, и кабинеты с открытыми сейфами и разбросанными повсюду служебными бумагами, которые второпях оставили после себя немцы. Сюда теперь вместо граждан, арестованных по подозрению в связях с русскими, стали приводить всякого рода предателей, членов местной профашистской организации, прятавшихся по подвалам бывших легионеров войск СС, просто мелких немецких прихвостней. И снова бессонные ночи, снова операции по разоблачению и поимке всей этой пестрой публики, добросовестно работавшей на немцев. Так что дома Алексей бывал редко. А ведь так хотелось побыть в тишине после всех этих бесконечных боев, после воя сирен и рева моторов, после взрывов снарядов, свиста пуль, криков и стонов раненых… После всего-всего на свете, что страшной болью вошло в кровь и плоть этого человека и лишило его сознания счастья.

Дом, который им выделили, был большой, с просторным холлом и лестницей, ведущей на второй этаж. Рядом был небольшой католический храм, во дворе которого в ладном двухэтажном особняке жила семья священника – человека еще не старого, принявшего приход русских как промысел Божий. Он участливо отнесся к своим новым соседям, по сути, предложив им свою дружбу. Дескать, если что – обращайтесь. Он человек местный и всегда может чем-то помочь.

Однако помогать больше приходилось ему. То дров Алексей ему подвезет, то куль муки подбросит… После войны в городе царила полная неразбериха. Продовольствия не хватало, коммунальные службы работали плохо… А людям надо было жить. Это чуть позже стало все налаживаться, а поначалу хоть в петлю лезь. Даже дров некому было подвезти. А как без них? Речь шла уже не о комфорте – еду бы приготовить. Вот и делали люди вылазки по ночам, чтобы разобрать на дрова очередной забор или палисадник. Местная милиция их гоняла, но разве за всеми уследишь?

Пастырю Гунару Лесснеру и его семье в этом смысле повезло. У него теперь и дрова были, и хлеб. Из-за экономии камин разжигать своим домочадцам запрещал. А как хорошо было до войны! Тепло, уютно в доме – чего еще надо? Хлеб тоже был. И мясо было, и вино. А сейчас ничего нет. Проклятая война! Многие тут надеялись, что при немцах станет жить сытнее, – обманулись. Сытно жили только те, кто им служил. Но для этого нужно было превратиться в зверя и убивать, убивать, убивать. При этом часто ни в чем не повинных людей. А это грех. По крайней мере Лесснер никогда бы на это не решился. Лучше уж бедность, чем кровь на руках. Ее ведь не отмоешь. Он это и своей пастве всегда говорил, из-за чего у него были большие неприятности. Особенно недовольна была немецкая администрация. «Ты что, мол, святой отец, не понимаешь, какое сейчас время? Нужно с коммунизмом бороться, а ты проповеди пацифистские читаешь. Гляди у нас!..»

Но теперь вот русские… Что-то при них будет? Да, бомбы теперь не падают на голову – и это уже хорошо. Но как быть с остальным? С той же религией?.. Снова, что ли, как до войны будут с ней бороться? Эти новые хозяева – законченные безбожники. Впрочем, что толку с того, что немцы ходили в церковь? Утром причастие примут, помолятся, а днем людей пытают, вешают, расстреливают. А разве этому учил Христос?..

А соседи хоть и безбожники, но люди милые и в общем-то положительные. В гости идут – всегда что-то для детей несут. А у Лесснера их трое. Два мальчика и девочка. Мальчишки уже в школу ходят, осенью пойдет и дочурка. Еще хлопот прибавится. Но ничего – лишь бы войны больше не было.

Война кончилась – и у всех сейчас мысли о будущем. А то ведь не до чего было. Главное было – выжить.

Нина, попав в мирную обстановку, несколько оттаяла. У нее и платье появилось цивильное, и обувь, и мысли стали другими. Сразу планы захотелось строить. Жаль, Алексей редко бывает дома. Когда уходит, даже не говорит, когда вернется. Жди, приду – и все. А после этого, случалось, по трое суток не приходил. Ну, где он там? Что с ним? Жив ли?..

Этот вопрос она задавала себе не случайно. Это поначалу ей казалось, что с окончанием войны все вернулось на круги своя. Но тишина та оказалась обманчивой. Почти каждую ночь в городе слышны были выстрелы. А то вдруг где-то вдалеке прозвучит взрыв, наполнив дом легким звоном стекла. Или, сопровождаемые милицейскими свистками, мимо окон, тяжело дыша, промчатся какие-то люди, оставляя в твоей душе тревожный след. Порой, возвратившись под утро домой, Алексей говорил о том, что ночью бандиты убили очередного активиста. Бывали потери и среди сотрудников их оперативной группы, смерть которых Алексей остро переживал. А однажды он сам вернулся с прострелянной рукой. «Да ты, – сказал Нине, – не бойся – всего-то царапина». Но разве Нина отстанет! Тут же решила осмотреть рану. Когда поняла, что она и впрямь не представляет никакой опасности, что кость не задета, залила ее йодом и, наложив повязку, усадила мужа за стол.

А тут снова беда. Однажды поздно вечером, когда они с Алексеем вышли на веранду, чтобы подышать свежим воздухом, наполненным июньскими запахами цветущих садов, со стороны дома священника неожиданно раздался крик. Муж как был в пижаме, так и бросился к Лесснерам, прихватив на всякий случай пистолет.

Перемахнув через невысокий металлический заборчик и оказавшись в небольшом уютном, мощенном камнем дворике, осмотрелся. Дверь особнячка была распахнута, и из нее доносились чьи-то громкие грубые голоса. Разговор шел на латышском языке, поэтому он ничего не понял – лишь насторожился.

Неслышно вошел внутрь и увидел жуткую картину: на полу гостиной, плохо освещенной маломощной электрической лампочкой, весь в крови и корчась от боли, лежал пастор Лесснер, а рядом с ним, стоя на коленях, плакали напуганные до смерти жена и дети. Здесь же, размахивая немецкими «шмайсерами», метались какие-то люди. Они что-то кричали, и от этого женщина и дети еще больше пугались и впадали в истерику.

– Руки вверх! – направив на незнакомцев пистолет, срывающимся от напряжения голосом воскликнул капитан.

От неожиданности один из ночных гостей Лесснеров выронил автомат, другой поднял руки, у третьего же оказались крепкие нервы – он тут же пришел в себя и уже готов был нажать на спусковой крючок, когда Алексей произвел один за другим два выстрела… Тот упал.

– Быстро на пол! – приказал остальным двум. – Ферштейн? На пол, говорю!.. – Те нехотя выполнили его команду. Алексей жестом подозвал к себе жену Лесснера Вию. Она была потрясена, махала руками, плакала.

– Они… они убили его! Герр капитан, убили! – она пыталась вернуться к мужу, но Жаков удерживал ее за локоть.

– Успокойтесь, он жив… А вы берите детей и бегите к Нине – пусть она позвонит в комендатуру и вызовет наряд… Впрочем, она все сама знает, – прошептал он ей на ухо.

– А как же он?.. – указывая глазами на мужа, дрожащим голосом произнесла женщина.

– Идите!.. Все будет хорошо…

Вия с детьми пошла к дверям. Она шла и оборачивалась, шла и оборачивалась… Все ждала, что муж позовет ее. Вот сейчас почувствует, что ее нет рядом, – и поднимет голову. Дескать, где моя Вия, разве я могу без нее? Ведь мы всегда с ней были неразлучны… Но он так и остался лежать, поэтому она уходила с тяжелым сердцем. Да она бы и не ушла, если бы не капитан…

Прошло какое-то время, и у входа в храм остановились два «виллиса» с особистами, которые увезли бандитов. Тот, которого подстрелил Алексей, по дороге скончался, двух других этой же ночью допросили и отправили в тюрьму. Они оказались бывшими «айсергами» – членами латышской фашистской организации. Вступив после поражения немцев в один из отрядов «лесных братьев», они занимались тем, что совершали диверсии, убивали местных партийных и комсомольских активистов, нападали на военнослужащих Красной армии. От них страдало мирное население. Террор «братьев» был настолько жестоким, настолько они чувствовали себя неуязвимыми, что люди боялись их пуще немцев. Они беспощадно уничтожали всех, кто готов был сотрудничать с новой властью, при этом, дабы неповадно было другим, не щадили и членов их семей, будь то женщины, старики или дети. Та же участь ожидала тех, кто пытался выдать их, указав чекистам место, где они скрываются, или просто назвав их имена. Огнем и мечом они прокладывали себе путь в никуда…

Секрет живучести националистических банд контрразведчики быстро разгадали: уже на первых допросах арестованные бандиты признались в том, что они действуют при полной поддержке иностранных разведок, более того, что именно они, эти разведки, активизируют их деятельность. Поэтому приходилось не только бороться с бандитами, но и противостоять питающей их среде, перекрывать каналы, по которым они получали оружие и взрывчатку из-за рубежа, вести работу с колеблющимися, обманутыми, случайно вовлеченными в банды людьми. Часто тому мешал страх, который люди испытывали перед «лесными братьями». «Вот покажите, что вы сильнее их, тогда, может быть, мы и пойдем за вами», – не раз приходилось в те дни слышать Алексею. В самом деле, лучшая агитация – это положительный результат. Поэтому против террора решили действовать тем же террором. Практика такая уже была: после Гражданской, когда бандитизм набрал такую силу, что стал угрожать существованию самого государства, при заводских ячейках, райкомах, горкомах, губкомах партии в помощь советским органам для борьбы с контрреволюцией и бандитизмом стали создаваться военно-партийные отряды особого назначения – ЧОНы. У членов этих отрядов были особые полномочия, вплоть до расстрела на месте тех, кто не выполняет их приказы. Меры то были чрезвычайные, порой не совсем оправданные и даже бесчеловечные, но лучшего способа, чтобы спасти молодую республику Советов, не могли придумать даже самые умные головы. Да, республику спасли, но какой ценой!

Сейчас была похожая ситуация, хотя и уступающая по размаху той, что была в двадцатые годы. Все-таки тогда от бандитов страдала целая страна, теперь же только ее малая часть. Но и этого было достаточно, чтобы забить тревогу. Ведь дошло до того, что националисты начали действовать чуть ли не в открытую, с каждым днем усиливая свое влияние. И в этой ситуации силами одних только органов государственной безопасности уже нельзя было что-то сделать.

Глава девятая

1

Знала бы Нина… Нет, это хорошо, что он никогда ничего не рассказывал ей о своей работе – разве что в общих чертах. Иначе бы сердце ее не выдержало. Ведь у контрразведчика что ни день, то новые приключения. Впрочем, можно ли назвать приключением борьбу с врагами твоей родины? А у Жакова эта борьба бесконечная. Слава богу, их много таких, как он, преданных своему делу и тем идеалам, на которых они выросли. Да, многое не нравилось Алексею в этой жизни. Взять хотя бы эти колхозы – будь они неладны! Для него, крестьянского сына, это больная тема. Он помнит, как в начале тридцатых ему пришлось их единственную с братом Александром коровенку на общий двор свести. «Иначе, – сказали, – к кулакам причислим и сошлем на Соловки». А какие они кулаки? Ни лошади, ни плуга, дом и тот на ладан дышит… Потом Лешка долго ходил на этот общий двор, чтобы посмотреть, как там их Манька себя чувствует. А та, бедная, чахла на глазах. В колхоз-то ее отдали справную, а тут кожа да кости, а еще глаза – печальные, несчастные, – сердце разрывалось. Подзовет, бывало, Маньку, соломки ей бросит, а потом гладит ее, гладит, а у самого слезы рекой. Наплачется-наревется, прежде чем вернется домой. «Ну как там?» – спросит брат, а Лешка снова в слезы.

Быстро тогда обнищала семья. Землю-то тоже объединили. Ничего не осталось. Пожили они так, помаялись, потом Александр и говорит: «Давай-ка, Лешка, дуй в Ташкент к сестрам, а мы с женой уже не можем тебя кормить. Кабы не было у нас детей, а то ведь двое…»

Сунул он Лешке рубль – больше, говорит, нет, так что извини, брат, – и поехал тот в далекий неведомый край в надежде разыскать старших сестер, которые еще в начале двадцатых вышли замуж и умчались в Среднюю Азию.

Долгими были эти Лешкины детские университеты, пока он наконец снова не вернулся домой. А там все та же унылая картина: грязь, ревущие от голода коровы, пустые глаза людей… «Да неужто так будет всю жизнь? – испугался Лешка. – Нет, надо бежать в город, иначе конец…» Вот и сбежал. В городе тоже пришлось несладко. Всякое бывало. Случалось голодать, случалось скитаться по чужим углам. И все же кое-что было светлое в той жизни. Во-первых, это знакомство с Ниной, интересная работа, аэроклуб… Казалось, все, кончились мучения, а тут война… Вот такая невеселая судьбина. «Но, может, после войны будет лучше?» – думал Алексей.

Но вот война закончилась. И что? Он снова целыми неделями не видит свою жену, снова каждый день рискует своей жизнью. Да когда же это кончится!..

Впрочем, Алексей принимал жизнь такой, какая она есть. Иные паникуют, злятся, ругают все на свете, а он живет в том ритме, какой задала ему судьба. Надо искать недобитых фашистов – он ищет, надо бороться с националистами – он берет в руки оружие и идет вместе с товарищами в лес. И снова атаки, снова этот привычный свист пуль, снова крики раненых… Черт возьми, ну когда же, когда всему этому будет конец?..

«А ведь на фронте все проще было, – иногда вдруг думал Жаков. – Там была позиционная война. Все знали: мы – здесь, враг – впереди… Наступай, побеждай, гони немца с родной земли – и вся недолга». А тут с какой-то горсткой «лесных братьев» они никак не могут справиться. Правда, на то были причины. Мало того что с этими бандитами приходилось воевать ограниченными силами, так ведь еще они действовали у себя дома, где им был знаком каждый кустик, каждое деревце, где их и накормят, и напоят, и предупредят, когда надо, об опасности. И то: хуторская система, густые леса, запасы оружия, оставшегося после немцев, – все это облегчало действия националистических банд, в основном состоявших из фашистских пособников – карателей, полицаев, сотрудников СД, гестапо, доносчиков и предателей всех мастей. Они убивали людей, грабили села и хутора, срывали мероприятия народной власти, направленные на восстановление советского режима. Свои же действия они оправдывали тем, что борются против коммунистического рабства за свою национальную независимость. Все это выглядело бы вполне объяснимо, если бы не одно «но»: банды эти были остатками недобитых фашистов. А фашизм, будь он немецкий, итальянский или какой другой, уже получил свой исторический приговор. Так что ни о каком национальном движении и речи не могло быть. Не получится у дьявола рядиться в тогу добродетели – все равно уши выдадут.

Однако, имея перед собой такого изощренного и опытного противника, органам госбезопасности вряд ли удалось бы справиться с ним в одиночку. Поэтому в операциях по уничтожению бандитов нередко принимали участие подразделения внутренних войск МВД и специально созданные из местных жителей отряды бойцов защиты народа. Все было направлено на то, чтобы в кратчайшие сроки произвести зачистку территории Прибалтики от врага.

Несмотря на сложную ситуацию, Алексей с самого начала испытывал трепетные чувства к этим местам. Богатые леса, небольшие хутора, цветущие луга, поля с озимыми, ухоженные дороги, сотни больших и малых озер с чистой водой и осокой… Красота! Приволье! Да, если бы не эти «лесные братья», они бы каждый выходной выезжали с Ниной на природу. Купались бы, ловили рыбу, варили уху на костре. Но пока что об этом можно было только мечтать. Бандитов развилось – что тебе грибов. Под каждым кустом скрывалась смерть. Быстрее бы настало то время, когда можно будет, не опасаясь ничего, и в лес сходить по грибы, и съездить к морю, чтобы позагорать в этих знаменитых балтийских дюнах, посмотреть города, полюбоваться природой…

Что касается Нины, то ей настолько понравилась Рига, что она готова была остаться тут жить. Город красивый, ухоженный, и люди все какие-то интеллигентные. Одним словом, Европа. «Так в чем же дело? – сказал ей Алексей. – Вот покончим с бандитами, попрошусь, чтобы меня перевели на работу в местное Управление НКВД». «Значит, ты уже передумал возвращаться на свой завод?» – как бы нечаянно спросила его Нина. Тут-то он и растерялся. «Нет, конечно, я не забыл про завод, но если ты хочешь остаться, то я готов пожертвовать своей мечтой. В конце концов, на завод никогда не поздно вернуться, но зато мы поживем в настоящей Европе!»

Договориться о переводе ему не составило большого труда. Начальником местного Управления НКВД был бывший особист-«смершевец», которому сразу пришелся по душе этот не по годам рассудительный и толковый капитан. «Давай, – говорит, – служи, а я тут займусь оформлением документов. Мне такие люди, как ты, позарез нужны – на вас только вся и надежа».

Нина такому известию, кажется, обрадовалась. «Ну все, – подумала, – коль остаемся, нужно вплотную заняться квартирой». Алексей завез в дом купленную по случаю трофейную немецкую мебель, а тюль, занавески, покрывала, прочие тряпки приобрела на блошином рынке жена. Обставив жилище, они вдруг решили справить новоселье, на которое пригласили Жору Бортника с супругой и соседей Лесснеров. Разгулялись тогда так, что только с первыми лучами солнца разошлись по домам. Они и пели, и танцевали под трофейный патефон, безудержно хохотали, рассказывая друг другу байки. Лесснеры оказались людьми компанейскими. И пили наравне со всеми, и подпевать пытались, и фокстроты танцевали с вальсами-бостонами. Не старые ведь еще – разве что чуть постарше служивых, – поэтому куража хватало. А тут еще по мирной жизни соскучились…

Они были благодарны Жаковым. То, что Нина лечила всю их семью, – это одно, но ведь эти люди, по сути, спасли их от верной гибели. Алексей не побоялся тогда вступить в неравную схватку с бандитами, а Нина, не сумев дозвониться до военной комендатуры по телефону, переборов в себе страх, одна среди ночи помчалась за подмогой по кишащему бандитами городу. В общем, не соседи, а находка, если вспомнить еще, что те и дровами их обеспечивали, и продуктами питания, и деньги взаймы давали. Жаль, что они не католики, не то бы пастор Лесснер обязательно уговорил их стать его прихожанами.

2

О банде бывшего командира одного из подразделений латышской дивизии СС Круминя ходило много легенд. Говорили, что за его спиной стоит сам дьявол, – потому якобы русским и не удается его одолеть. Говорили также, что он большой поклонник Байрона и Муссолини – то, чего в природе быть не должно. Тут так – или то, или другое. Но ему удавалось соединить несоединимое, привести к единому знаменателю великий свободолюбивый дух романтика и тень амбициозного диктатора.

Банда эта действовала в районе Елгавы, наводя ужас на население. На ее счету было много преступлений: убийства партийных и советских работников, рядовых граждан, поджоги, грабежи, диверсии. Однажды руководству оперативной группы контрразведки СМЕРШ, где работал в то время Жаков, из надежных источников стало известно, что в ближайшее время бандиты собираются провести расширенное совещание командиров отрядов, действующих по всей территории Латвии. Это был шанс обезглавить националистическое движение в регионе. Но для этого нужно было тщательно подготовиться. Однако времени было в обрез – уже повсюду рыскали связные Круминя, созывая бандитов на совещание. Необходимо было захватить кого-то из этих связных, чтобы узнать, что там задумал этот бывший эсэсовец.

В рейд за «языком» решено было отправить группу латышей из отряда бойцов защиты народа, возглавить которую поручили капитану Жакову. Человек-де он опытный, так что ему и карты в руки.

Что касается Алексея, то для него такие операции были чем-то вроде глотка свежего воздуха. Не любил он сидеть в кабинетах – ему подавай что-то с перчиком. Эта его слабость давно была известна начальству, потому и посылали его во время войны за линию фронта чаще других офицеров СМЕРШ. Знали, что он хотя и человек отважный, но зря рисковать и собой, и людьми не будет, зато дело доведет до конца. И ему везло. Десятки, сотни спецгрупп, посылаемых в тыл врага, не возвращались назад, а этот всегда возвращался, при этом почти каждый раз обходился без потерь. Так действуют первоклассные асы в небе – уходят на задание и возвращаются с победой. Таким асом когда-то хотел стать и Жаков, который считался лучшим курсантом Куйбышевского аэроклуба. Ему не повезло. А может, напротив, повезло: все его товарищи в первые же дни войны погибли. И не потому, что они были плохими летчиками, – просто у немцев самолеты были лучше. Это то же самое, что со средневековым луком пойти против автомата. Из того и из другого можно убить, однако разница большая…

Ранним утром, когда еще не растаял туман, в котором, словно сахар в чае, растворились и лес, и озеро в конце хутора, и дорога, и сама природа, группа Жакова подошла к дому, где, по их данным, находились люди Круминя. Оцепив двор, они осторожно начали прочесывать его. Вначале решили проверить ригу – высокий сарай, где по осени сушат и молотят снопы. Там никого не оказалось.

Следующей была конюшня, над которой находился сеновал. Жаков хотел сам обследовать ее, но его опередил один из бойцов отряда защиты народа.

– Товарищ капитан, давайте я… – сказал он и, не дожидаясь ответа, приоткрыл створку ворот…

Негромко заржала лошадь. «Фу ты, черт!» – дрогнуло в груди у капитана, когда, оказавшись вслед за бойцом в конюшне, он попытался что-то рассмотреть в полутьме.

Неожиданно наверху послышался шорох. Потом снова все стихло. Заметив лестницу, боец стал осторожно подниматься наверх. И снова шорох. На этот раз более отчетливый. Боец вскинул винтовку и лязгнул затвором, но в ту же секунду его прошила автоматная очередь.

– Здесь они, товарищ капитан… – падая, только и успел проговорить бедняга.

Алексей выбежал из конюшни и тут же приказал бойцам оцепить ее. Не успели они выполнить его приказ, как сверху чуть ли не на голову им один за другим спрыгнули двое, которые тут же бросились наутек.

– Стой, стрелять будем!..

Раздались выстрелы. Один из беглецов упал и, охая, стал кататься по земле, второй метнулся вон со двора. Прозвучал еще один выстрел, и тот, споткнувшись, замертво рухнул на землю.

Задержанным оказался молодой парень, который, как выяснилось, был сыном зажиточного хуторянина, служившего в войну в латышском легионе СС, а ныне командовавшего одним из отрядов «лесных братьев». В ответ на обещание сохранить ему жизнь он рассказал все, что знал о предстоящем совещании.

Совещание это предполагалось провести в лесу неподалеку от Елгавы. На него должно было собраться не менее полусотни «братьев», а если учесть, что рядом будут находиться люди из банды Круминя, то было понятно, что малыми силами с ними не справиться. Поэтому тут же был создан специальный отряд, куда кроме группы «смершевцев» вошли рота внутренних войск и около ста бойцов защиты народа. Отрядом доверили командовать капитану Жакову. Дескать, ты начинал операцию, ты ее и заканчивай.

Дело ответственное. До этого Алексею никогда не приходилось командовать большой операцией. Мелкие – да, их были десятки. Правда, однажды пришлось командовать целым полком – но это так, случайность. Просто не было выхода.

Это произошло в декабре 1942 года. Тогда передовые части 6-й и 23-й танковых дивизий врага вышли в район населенных пунктов Заливский, Водянский и захватили хутор Верхне-Кумский. Окруженным в районе Сталинграда немецким войскам Гитлер приказал держаться до последнего патрона, пообещав, что будут приняты все меры для того, чтобы вырвать их из кольца. В конце ноября противник создал группу армий «Дон» во главе с генерал-фельдмаршалом Эрихом фон Манштейном, которая должна была деблокировать окруженную группировку. То был старый опытный вояка, прославившийся еще в начале войны, когда его 11-я армия участвовала в захвате советского Крыма. Это была последняя надежда Гитлера – иного выхода, чтобы поправить положение в битве за Сталинград, он не видел.

В армию Манштейна были включены войска, действовавшие к югу от среднего течения Дона до реки Маныч, – всего около тридцати дивизий, а также войска Паулюса, окруженные на волжском рубеже. Для усиления группы Манштейна спешно перебрасывались танковые и пехотные дивизии с Кавказа, из-под Воронежа, Орла, а также из Франции, Германии, Польши. Основные силы группы армий «Дон» сосредоточивались в районах населенных пунктов Котельниково и Тормосино, которые получили название котельниковской группировки.

Вот такую армаду нужно было не просто сдержать, но и одолеть – в противном случае можно было потерять Сталинград, а вместе с ним полностью лишиться инициативы в войне.

В ту пору контрразведчикам корпуса, где служил Жаков, пришлось на время оставить оперативную работу и взять в руки оружие. Кто-то из них примкнул к пехоте, кто-то – к танкистам, кто-то – к артиллеристам. Понимали: каждый штык сейчас в цене.

Алексею выпало сражаться в пехотном полку, который был придан в помощь его родной танковой бригаде. Командиром его был пожилой мужик, больше похожий на райповского бухгалтера. У него было лицо как у сытого барбоса и отвислое брюшко. Его только что прислали из тыла на место убитого в бою «полкана». До этого служил в штабе одного из округов, а тут вдруг не стало хватать командиров – вот и послали на фронт. Так этот каждого выстрела боялся. Чуть что – тут же бежит в укрытие. «Да, – думал Жаков, – с таким каши не сваришь». Хотя что заранее говорить – время покажет.

Советское Верховное командование разгадало замысел гитлеровцев. С 16 по 30 декабря войска Юго-Западного фронта и часть сил Воронежского фронта начали большое наступление в районе Среднего Дона. Прорвав фронт обороны противника в районе Новая Калитва, Монастырщина, они стали успешно громить врага. Однако давно известно, что, когда у зверя нет выхода, он готов на все. У немцев выхода не было, и они дрались до последнего. Порой это их упорство позволяло им на какое-то время завладеть инициативой – и тогда они торжествовали.

В районе Котельниково противнику удалось создать значительную группировку войск из вновь сколоченной 4-й танковой немецкой и 4-й румынской армий. Вскоре в состав этой группировки вошли также 17-я танковая и две мотострелковые дивизии – 16-я и СС «Викинг». Этой мощной группировке удалось переломить ход сражения, тем более что на ее пути оказалась ослабленная в предшествующих боях 51-я армия с приданными ей соединениями и частями. В этот смертельный водоворот однажды попал и полк Жакова, когда 12 декабря противник перешел в наступление, пытаясь прорваться к окруженным войскам 6-й армии генерал-фельдмаршала Паулюса. Главный удар наносил 57-й танковый корпус, фланги которого прикрывались 7-м и 6-м румынскими армейскими корпусами. После сильной авиационной и артиллерийской подготовки крупные силы танков и мотопехоты противника прорвали фронт 51-й армии, державшей оборону на внешнем левом фланге Сталинградского фронта, и вклинились в центре ее расположения на глубину до сорока километров.

Оказавшись в окружении, полк Жакова занял оборону. Степь… Ни деревца вокруг, ни хотя бы худого холмика. Где-то поблизости затаился враг, готовясь к своему смертельному броску.

Пришлось быстро зарываться в землю и готовить окопы к бою. Немец сделал пару попыток захватить рубеж русских силами танковых подразделений и мотопехоты, а когда это ему не удалось, напустил на них авиацию. Та отутюжила их позиции так, что после этого трудно было понять, где люди, а где орудия, – все смешалось с землей. Теперь бы немцам атаковать противника, пока тот приходит в себя, но тут наступила ночь.

О, эта спасительная ночь! Хоть на час да оттянет она твою смерть. Даст мысленно вернуться назад, побывать в родном доме, попрощаться с родными. А потом можно и помирать…

«Надо что-то делать – иначе мы погибнем», – решил Алексей. Кинулся искать «полкана», но того и след простыл. «Где он?» – спросил бойцов, но те ничего не знали. Сидели угрюмые и подавленные – смерти ждали. Попытался найти кого-то из заместителей, но ему сказали, что они еще вчера все погибли. Одни – в бою, другие – под немецкими бомбами. Тогда он принял решение взять командование на себя. Чтобы расшевелить бойцов, он заставил их рыть траншеи, готовить позиции для уцелевших полковых орудий, а заодно и для бронемашин. И тут же все пришло в движение. Так что, когда наступил рассвет, все было готово к отражению противника. Вокруг оборонительной линии теперь были минные поля, бронетехника, противотанковые орудия, зенитки, минометы были рассредоточены и тщательно замаскированы, люди были накормлены и сосредоточены. Всю ночь их по просьбе Жакова обрабатывали политработники, так что теперь большинство из них были уверены в победе.

С восходом солнца немцы провели артподготовку, а затем бросились в бой. Впереди – танки, за ними – пехота. По танкам били прямой наводкой. Били из противотанковых ружей, из пушек, а когда кому-то из них удавалось прорваться, они тут же подрывались на фугасах. Подрывались на противопехотных минах и шедшие за танками фашисты.

Потом была еще одна атака, и еще, и еще… Когда немцам наконец удалось проделать в минных полях проходы и танки, несмотря на шквальный огонь, стали один за другим прорываться к полковым позициям, тут же нашлись смельчаки, которые, выступив вперед, забрасывали их противотанковыми гранатами.

– Ура! – кричали бойцы после очередной отбитой атаки. – Всыпали мы им, всыпали! Победа! По-бе-да!..

А тут вдруг на командный пункт, откуда Жаков все это время руководил боем, пришел какой-то солдатик.

– Товарищ капитан, – говорит, – я тут по большому ходил, так там товарища полковника видел… – Жаков не понял его. Какого полковника? О чем он говорит? – Да нашего нового «полкана», – пояснил тот. – Ну того, что сбежал…

У Алексея кровь прихлынула к лицу.

– Мертвый, что ли? – сердито спросил он бойца.

– Да нет, живой… Только трошки напуганный… Забился в воронку и вылезать не хочет…

– А ну-ка пойдем, покажешь!.. – потребовал капитан.

Тот привел его к воронке.

– Ты давай дуй к своим – и чтобы ни звука! Ты меня понял?

Парнишка этак заговорщицки подмигнул ему. Дескать, заметано. Проговориться не проговорюсь, разве что случайно с языка слетит…

– Так точно, товарищ капитан!..

– Ну что, отдохнул, полковник? – когда солдат ушел, произнес Алексей. – Тогда давай вылезай!..

Тот зашевелился – будто бы бурундук в норе. Воронка была глубокая, и в ней, видимо, бывший штабист чувствовал себя в безопасности. Алексей подал ему руку. Рука у того была мокрой и дрожала. «Трус! Какой же он трус!» – покачал головой капитан. Он помог комполка вылезти из ямы. Угрюмый и до смерти напуганный, опустив глаза, стоял полковник перед «смершевцем».

– Ну, что будем делать? – спросил его Алексей. – Тот пожимал плечами. – Давай так: или я тебя сейчас расстреляю как труса, или же ты пойдешь и примешь команду полком на себя.

Полковник мотал головой.

– Что-то я не пойму тебя… – сказал Жаков. – Ты мне ясно скажи…

– Я боюсь… – чуть не плакал тот. – Боюсь, вы понимаете меня?

Жаков даже крякнул от возмущения.

– Да что же ты делаешь, сволочь! – повысив голос, произнес он. – Речь идет о твоей жизни, а ты… – он не знал, что делать. – Послушай, полковник… у тебя есть семья? – Тот кивнул. – И дети есть?

– Двое… Парень и девка… В институте в Москве учатся…

– Вот! – будто бы нашел наконец нужный аргумент капитан. – А ты подумал, какое пятно на них ляжет, если я тебя расстреляю? Ты же всю жизнь им испортишь! Ведь все узнают, что отец у них трус… Ну, а трус у нас, сам знаешь, – это тот же предатель… В общем, решай… У меня нет времени, чтобы с тобой тут в бирюльки играть, – воевать надо… Ты пойми, полковник: лучше умереть героем в бою, чем предателем. Ты посмотри на своих бойцов: воюют – и ничего! Три атаки уже сегодня отбили – и четвертую отобьем. А там и помощь придет.

Лицо у полковника было бледное – он еле стоял на ногах.

– Ладно… я согласен… Куда идти-то? – наконец произнес он.

Все вышло так, как и говорил капитан: несмотря на превосходство противника в силе, они выстояли. Когда командующий корпусом собственными глазами увидел десятки пылающих на подходе к полковым позициям танков и сотни немецких трупов, тут же велел оформлять наградные документы. Алексей тогда получил высшую награду войны – орден Отечественной войны первой степени. Ну а «полкану», как и положено, присвоили звание Героя.

Уж как он потом благодарил Алексея! «Спасибо, – говорил, – брат, теперь я тебе по гроб жизни обязан». «Ладно, чего уж… – поморщился Алексей. – Главное, вы, товарищ полковник, приняли правильное решение. Представляю, как обрадуются ваши жена и дети…»

Глава десятая

1

Операцию проводили под покровом ночи. Оцепив плотным кольцом ту часть леса, где предположительно должен был находиться отряд Круминя вместе с прибывшими на совещание командирами других отрядов, бойцы затаились в ожидании очередной команды. Однако время шло, а командир молчал. «Что случилось? Почему мы сидим?» – занервничали бойцы.

А Жаков решил не торопиться. Прежде он выслал вперед разведчиков, чтобы те выяснили обстановку. Уж слишком подозрительной показалась ему тишина в лесу. Ну не может быть такого, чтобы жизнь, если она тут есть, не дала о себе знать. Кому-то случится по нужде сходить, кто-то захочет цигарку выкурить или там костерок разжечь, – вот и спала завеса тайны. Да и запахи у жизни есть, а тут ничего.

Разведчики вернулись ни с чем. Начали прочесывать лес – та же история. Потом выяснилось, что в стане бойцов защиты народа окопался предатель, – тот и сообщил «лесным братьям» о готовящейся операции. Тут же отряд Круминя снялся с места, а вместе с ним и прибывшие на совещание бандитские чины.

Неудача болью отозвалась в сердце Жакова. «Как же так? – думал он. – Ведь так тщательно готовились…» Да и действовали они под покровом ночи. Впрочем, даже если бы кто-то и заметил эти грузовички с бойцами, идущие в сторону Елгавы, все равно бы бандиты не успели уйти. Значит, они были предупреждены заранее. Иных вариантов нет. Но кто тот предатель, что успел сообщить врагу об операции? Ведь он здесь, среди его людей. Но разве его вычислишь? Разве что по глазам… А какие глаза должны быть у предателя? За время войны Алексею часто приходилось иметь дело с этими мерзавцами. Но все они были не похожи друг на друга. Но то были люди, которые уже стояли на краю могилы, а этот тайный их враг, должно быть, торжествовал в душе. Еще бы: он помог своим уцелеть! Тогда какие у него должны быть глаза?..

Вечером того же дня, вернувшись в Ригу, он под видом «разбора полетов» выстроил своих людей перед зданием, в котором разместилась оперативная группа СМЕРШ по зачистке тыла. Чтобы не спугнуть предателя, он не стал делать исключение даже для особистов, участвовавших в операции, – их тоже поставил в строй.

А потом он долго ходил перед строем, вглядываясь в лица бойцов. Возле шеренги, где находились чекисты и солдаты из внутренних войск, он долго не задержался – те все были не здешние, потому с местными никаких дел не имели, – его больше интересовали люди из отряда защиты народа. Здесь он задержался подольше. Говорил что-то, а сам, неторопливо следуя вдоль строя, внимательно вглядывался в эти молодые и не столь, умные и простоватые, серьезные и наивные лица, пытаясь по каким-то особенным признакам найти того, кто ему нужен. Однако не получалось. Он снова и снова глядел им в глаза, напрягая зрение и мозги, так что в конце концов все эти лица превратились для него в одно размытое бесцветное пятно. И тогда он прекратил свой эксперимент.

Нина так и не дождалась его в тот вечер. Хотел позвонить ей, да передумал. Впрочем, все равно бы не дозвонился: накануне кто-то в очередной раз повредил телефонную линию. Не иначе как происки каких-то злоумышленников… А попробуй уследи за всем, если милиционеров не хватает даже на то, чтобы отлавливать на рынке карманников. В милицию люди идут с неохотой, хотя там и зарплату платят регулярно, а ко всему еще дают продуктовые пайки, – боятся бандитов, которые жестоко расправляются с теми, кто решил помогать русским.

Всю ночь просидели они с Жорой Бортником в кабинете. Пили трофейный коньяк и говорили о жизни. Алексею нужно было прийти в себя после неудавшейся операции, а еще нагоняя, что он получил от начальства. И без того больно, а тут еще честь его задели. Дескать, мы-то на тебя надеялись, однако ты не оправдал наших ожиданий… Думал, если пойдет домой, точно поссорится с женой. Решил остаться на работе. Ну а тут Жора ему с намеками: дескать, что-то давно, дружище, мы с тобой по душам не говорили – давай-ка напьемся с горя.

А у того какое горе? Он в операции не участвовал. Сам про себя говорил, что человек он кабинетный, – лучшим специалистом по допросам в опергруппе слыл. Вот и в этот раз он остался, чтобы подчистить хвосты за другими, – не все опера умеют до конца дело довести. Кто-то в чем-то сомневается, кто-то колеблется, а у Жоры все просто: коль арестовали – значит, за дело, а потому никаких сантиментов…

– Бабу тут мне одну подсунули… – разливая по стаканам коньяк, рассказывал Жора. – Немецкий в войну в школе преподавала… Так вот она, падла, назвала этот язык, мать его в шкворень, великим. Ты представляешь?

Думал, что Жаков, угрюмо сидевший за столом, молча переживая свою нынешнюю неудачу, тоже начнет возмущаться, но тот вдруг удивил его.

– Правильно она говорит, – неожиданно заявил он. – Это же язык Шиллера… Язык Гете и Гейне… Так почему он не должен быть великим?

Жора заморгал глазами, споткнувшись о его мысль.

– Да ты что такое говоришь, Леша? Ведь это же немцы!

– Немцы немцам рознь, – спокойно парировал товарищ. – Точно так же, как и русские, как американцы, как те же эскимосы… Нельзя стричь людей под одну гребенку, понимаешь?

Бортник растерялся. Хотел сказать что-то резкое в ответ, да передумал.

– Ладно, давай-ка лучше выпьем!.. – произнес он и, не дожидаясь Жакова, махом опорожнил свой стакан.

– А ведь ты не прав, Сергеич… – ткнув вилкой в тарелку и наколов на нее небольшой ломтик сала, сказал он, с удовлетворением отмечая, как кровь горячей волной растекалась по его телу. – Ей-богу, не прав. Немец он и есть немец. И Шиллер твой, и… как там ты их назвал?

– Это не важно… – недовольно буркнул Жаков, зная упертый характер этого человека. «Я ведь хохол, – часто говорил Бортник, – а хохла никто не переубедит». При этом он так заразительно смеялся, что тому, кто решил затеять с ним спор, ничего не оставалось, как последовать его примеру.

– Правильно, не важно… – кивнул Жора и снова полез вилкой в тарелку. Неожиданно он поморщился. – Послушай, Жаков… – недовольно произнес он. – Я сколько раз тебе говорил, чтобы ты не резал сало по-бабьи! Ну, что это?.. – поднял он вилку, на которой, стыдливо скукожившись, обреченно висел тонкий кусочек сала. – Нет, мужики так не режут… Они режут так, чтобы едва в рот помещалось, усек? Впрочем, ты же кацап, тебе не понять… – улыбнулся он и вдруг: – А откуда тебе про этих всех шиллеров-миллеров известно? У тебя же всего-то семь классов за плечами…

Алексей хмыкнул.

– Школа школой, а человек еще сам должен над собой работать, – сказал он. – Слышал, что такое самообразование? Ну вот… Когда я пацаном попал на завод, сразу понял, что мне грамотешки не хватает, вот и начал самообразовываться. В библиотеку записался, книжки стал всякие покупать. А вот со школой рабочей молодежи не получилось… Как пошло одно за другим – ФЗУ, аэроклуб, депутатство в горсовете… Думал, вот разберусь со всем этим – и за парту. Дудки! Вместо этого меня в школу НКВД отправили, ну а потом война… Но я обязательно выучусь! И школу закончу, и в институт поступлю. Вот только поставим последнюю точку в войне.

– Да, правильно… – кивнул Жора. – Учиться надо. Я вот тоже хочу в институт поступать.

В отличие от Жакова, Бортник успел до войны окончить десять классов. Но ему было легче – у него были родители. Отец ему прямо сказал: учись и ни о чем не думай – куском не попрекнем. Он работал в банке бухгалтером, так что жили хоть и небогато, но все же не голодали.

В то время у них в городе орудовала банда некоего Пузыря, состоявшая из матерых уголовников. Говорили даже, что они не только занимались грабежами и убийствами, но и работали на польскую разведку. На них и засады устраивали, и агентов к ним засылали – все без толку. Будто бы рука провидения их вела. А тут вдруг им вздумалось ограбить банк. Прижали они Жору – убьем, говорили, если не поможешь нам. Ну, он тут же и согласился. Жить-то хотелось…

А всего-то и нужно было украсть у отца ключи от банковского сейфа, где лежали деньги. Дело плевое, хотя и неблагодарное – что ни говори, а родного батьку подставлял. Ведь, случись что, тому конец. Хорошо, если тюрьмой отделается, а ведь могли и расстрелять. Но Жора пораскинул мозгами и решил, что в тюрьму отцу идти не надо. Вручив ключи бандитам, он тут же побежал к гэпэушникам: так, мол, и так, я знаю, как Пузыря с его бандой накрыть. Те ему: ну ты даешь, парень! С ними наши самые опытные опера ничего не могут поделать, а куда тебе, сопляку?.. Ну он все им и рассказал. И как его бандиты прижали, и как он для них ключ от сейфа у отца собственного украл. Те удивлялись: вот сволочь! Отца родного не пожалел. А он: я о родине думал! Знаете, что сказал философ?.. Ну… – застыли в ожидании чекисты. По кочану! – ухмыльнулся он. Цель оправдывает средства – вот как!

Банду тогда эту взяли. Устроили засаду – и все, как говорится, дела. «Хороший ты парень, – сказали Жоре в ГПУ, – мыслишь по-пролетарски. Так что после школы добро пожаловать в наши ряды…» Так он и попал в органы.

– Ну и что ты собираешься делать с этой женщиной? – спросил товарища Жаков.

– С этой учителкой-то? – плеснув в оба стакана коньяку, переспросил Жора. – Ясное дело что – ведь она же призналась…

– Как призналась?.. В чем? – не понял Алексей.

Жора широко улыбнулся, обнажив свои крепкие лошадиные зубы.

– В чем надо, в том и призналась. У меня же, брат, опыт за плечами – и не таких раскалывал… – пьяно хвастался он.

Алексея поразило то, с какой легкостью он это говорил. Но, может, это все коньяк, а на самом деле он думает совершенно по-другому?.. Жаков молчал, не в силах что-то сказать.

– Ну, ты что загрустил? – спросил его товарищ. – Давай-ка хряпнем. А то пьем-пьем и никак одну бутылку допить не можем! Так что лично у меня ни в одном глазу…

«Ну да, так уж я тебе и поверил! – беззвучно усмехнулся Алексей. – Когда трезвый, ты так не хвастаешься».

– Послушай, Жора, а тебе приходилось когда-нибудь убивать? – неожиданно сорвалось у Жакова с языка.

Бортник растерянно посмотрел на него.

– Ты это о немцах, что ли?.. Да, было дело. Кто ж на фронте не убивал?..

– Нет, я не о них… – Жаков сделал паузу, будто бы собирался с силами, чтобы произнести следующую фразу. – Я о наших…

– О наших? – Жора машинально поставил стакан на письменный стол – аккурат рядом с настольной лампой. – Ну, я не знаю, кого ты нашими считаешь… Если ты говоришь о нормальных людях, то нет, не убивал, а вот врагов народа… Этих, да, приходилось…

У Алексея от сознания невероятности услышанного даже дернулось левое веко.

– И много таких на твоем счету? – спросил.

Жора не чувствовал подвоха в его словах, поэтому говорил прямо.

– Хватает. Время-то серьезное было…

– Значит, и у вас там стреляли? – глухо прозвучал под высокими сводами прокуренного кабинета голос Жакова.

– Стреляли – как же не стрелять?.. – усмехнулся Бортник. – А потом… – он вздохнул. – Потом вдруг все стихло… Тут уже нас начали шерстить. Что было, Леша!.. Думал, все, конец… Однако мне повезло. Когда меня допрашивали, я сказал, что с меня взятки гладки, что я человек подневольный: мол, с начальства спрашивайте… Тогда почти все наше управление разогнали. На смену старикам пришла молодежь… И стали мы жить по-новому… Смешно! – покачал он головой. – Только что размахивали карающим мечом революции, а тут вдруг о справедливости запели. Смешно! – снова повторил он. – Конечно, дел мы тогда натворили, но лично я ни о чем не жалею… – пьяно икнув, проговорил он. – Это была революционная и, если хочешь, историческая необходимость, без которой – никуда. А тебе повезло – ты чистенький. Но зато у меня опыта больше! А сейчас без опыта никуда… Вот попомни мое слово: придет время, и товарищ Сталин снова обратится к нам, чекистам, за помощью. Гляди, сколько гадов кругом развелось! Так что надо чистить эти авгиевы конюшни. Иначе потонем в дерьме…

Так откровенно Жора еще никогда не говорил с Алексеем. Вот, значит, ты какой! Нет, коньяк здесь ни при чем. Он только помог тебе раскрыться. Так всегда: голова хмельная – язык помело… Выпил лишка, тут и выскочил из тебя твой бес – вроде как покрасоваться. Потом он снова спрячется и будет по-прежнему управлять тобой изнутри, как послушной лошадью. Но мы как-нибудь без бесов обойдемся. Главное, не поддаться им…

А ведь всякое случалось… Нет, все эти чистки с арестами и расстрелами, которые позже назвали «ошибками» и «перегибами», он уже не застал, однако был уверен, что, попади он в то время в органы, то повел бы себя достойно. Это неправда, что человека формирует только внешняя среда, что от него ничто в жизни не зависит, – зависит, и еще как! Да, убить человека можно, и бедным материально его можно сделать, но его нельзя сломать, нельзя сделать негодяем, если он этого не захочет сам. Сопротивляться можно всему, даже смерти. Что такое страх? Это твоя слабость. Но у нормального человека должна быть воля, которая способна подавить эту слабость.

Как-то Жора в разговоре с Алексеем произнес интересную фразу: «Зачем ругать тех, кто совершал все эти “ошибки”, – время было такое. Дескать, тогда не было ангелов, все были одинаково жестоки». Другой бы ему поверил, но только не Жаков. Разные были люди, разные. В тех же органах. Да, кто-то одним росчерком пера мог отправить человека на плаху, но ведь были и такие, кто старался работать на совесть, кто считал великим грехом поставить невинного к стенке.

Когда Алексей работал в Куйбышевском областном управлении НКВД, ему не раз доводилось слышать о том, как вершились эти средневековые суды. Впрочем, можно ли было назвать эти пресловутые «особые совещания», которые в народе еще называли «тройками», судами? После вынесения приговора арестованных расстреливали тут же, во внутреннем дворике управления, после чего трупы их вывозили за город и закапывали в общих безымянных могилах. Не жалели и своих – в первую очередь тех, кто не хотел участвовать в пытках невинных людей и заводить на них расстрельные дела. Им также выносили смертные приговоры, причисляя к «врагам народа». А чтобы это стало примером для остальных сотрудников, их в приказном порядке заставляли наблюдать за казнью. Обычно расстрелы происходили ночью. Выведут, бывало, очередного приговоренного во двор, завяжут ему глаза – и на колени. А ты стой у окна и смотри, как убивают твоего товарища. Выстрел в затылок – и нет человека…

Но и после этого находились те, кто отказывался брать на себя грех. И этих стреляли, но им на смену приходили другие. И так раз за разом…

2

На фронте жесткие меры снова стали в ходу. Только Алексей понимал, что здесь все обстоит иначе. Подписавший себе смертный приговор бедный школьный учитель, которого всуе обвинили в шпионаже, и настоящий диверсант, что проник в расположение воинской части, – вещи разные. Ну а тут кроме этих диверсантов и трусы были реальные, и предатели, и вредители, и лазутчики всех мастей…

Сколько же было с ними мороки! Можно было бы, конечно, поступать, как другие опера, которые не любили долго возиться с этим народом. Струсил, смалодушничал, сбежал с поля боя – получи пулю. Однако для Алексея даже жизнь отпетого негодяя была священной. Ведь не он же ее человеку давал – почему же он должен ее отбирать? Суд постановил? Но кто такие судьи? Это тоже люди, а людям, как известно, свойственно ошибаться. Как, впрочем, и заблуждаться, и быть субъективными. Вот и приходилось ему тщательно разбираться в каждом отдельном случае. Бывало, смотрит: молодой парень – ему жить да жить еще. А у него статья расстрельная. Струсил, черт этакий, сбежал с поля боя. «Что же ты наделал! – выговаривал ему Жаков. – Ты же смертный приговор себе подписал. А заодно и своим родителям: разве выдержит их сердце, когда они узнают, что их сын – трус? Что он пал не в бою, а был расстрелян…» Тот в слезы: «Простите меня! Я никогда больше, ни при каких условиях…» Что с ним делать? Другой бы опер отдал его под трибунал, а этот нет. «Ну ладно, – говорит, – поверю тебе, но гляди…» И ведь, что самое интересное, никто из этих людей его не подводил. Сражались так, будто бы пилюлю какую от страха выпили. А если бы их расстреляли?..

Другое дело – перебежчики. Этих Жаков не жалел. Видит, что бегут, тут же дает команду «Огонь!». Ведь эти не домой бежали – к немцу.

И с предателями он не церемонился. Хотя и здесь рубить сплеча не любил. Приведут, бывало, парня, что в полицаях служил, так он вначале разберется, что да как. А вдруг он по заданию партизан работал? Или советской разведки? Это в первую очередь нужно было выяснить. Так бывает у врачей, которые хотят поставить точный диагноз. Вначале исключат одну болезнь, потом другую – и так до тех пор, пока не доберутся до сути. То же самое делал и Жаков. Если случалось, что перед ним настоящий душегуб, – оформлял протокол допроса и передавал дело в военный трибунал с пометкой «идейный враг советской власти». Если же речь шла о каком-нибудь безобидном старосте, который спасал жизнь себе и своей семье, он приписывал другое: «Неопасен. Может еще принести пользу Родине». В отличие от первых, таких обычно отправляли в тюрьму. А бывало, что и давали возможность искупить вину, сражаясь против немцев, чаще в дисциплинарной роте или дисбате.

Труднее всего было разговаривать с теми, кто целыми деревнями или станицами переходил на сторону фашистов. Тут уже не отдельно взятый случай – тут целая эпидемия. Вот и нужно было выяснить, отчего это бывшие коммунисты и комсомольцы, бывшие активисты и стахановцы переметнулись вдруг на сторону врага? Заставить силой такую ораву сложно – все равно кто-нибудь сбежит к своим. Значит, все дело в идее…

Однажды на Дону Жакову довелось вести дела казачков, что в составе Донской казачьей дивизии сражались на стороне фашистов. Собрал он тогда станичных девчат. «Комсомолки?» – спрашивает. «Ну да», – отвечают. «Так что ж вы тогда своим братьям да женихам позволили к фашистам уйти?» Те мнутся: «Спросите сами у них». А те тоже ничего не могут сказать. А кто говорит, так с пеной у рта. Дескать, а что нам было делать? «Ваша власть все у казака отобрала – так можно ли такую власть любить?»

И защемило у Алексея сердце. Ведь он тоже, по сути, был из тех же самых обиженных. И у него когда-то отобрали землю. И не только землю… Но он не пошел воевать за фашистов, а эти… Нет, это всего лишь отговорка. Родина может обидеть, да что там – предать тебя, а ты ее нет. Никогда! Потому что она Родина. Потому что это последнее, что у тебя есть. Это священно, это навсегда… Всякое в жизни бывает. Бывает, придут какие-то идиоты к власти, так прижмут народ!.. Но нельзя же их отождествлять с родной землей и из-за них ненавидеть свой народ и эту землю. А эти забыли про священное. Тогда какой с ними разговор?

И все же Жаков решил разобраться по совести. Не все же из этих казачков упыри. Допросил, составил протоколы. Потом его за эти протоколы здорово взгрели. «Миндальничаешь ты, Жаков, с врагом, – сказало начальство. – Так дело не пойдет. Заблудшие овцы, говоришь? Да какие же они овцы, когда они не одну тыщу наших бойцов положили!..»

Но главное, чего не любил делать Алексей, – это расстреливать. Бывало, проведет следствие, передаст документы начальству, а ему: «Ну а теперь, голубчик, расстреляй их». Но не тут-то было! «Нет уж, – говорит Жаков, – мое дело – тщательно разобраться, а уж вы сами решайте, что с этим народом делать…» Так и пошла о нем слава как о странном опере. Кто-то называл его чистоплюем, кто-то – порядочным мужиком. Ну а Жора Бортник сказал просто: ты сумасшедший.

…Долго не мог успокоиться Жаков после той неудачной операции. Он готов был в одиночку идти в лес, чтобы отыскать следы бандитов, – иначе как еще восстановишь свой пошатнувшийся авторитет? А тут вдруг из надежных источников стало известно, что отряд Круминя вместе с прибывшими на большой совет командирами бандитских формирований ушел в сторону Литвы, где и затаился в лесах возле Игналинских озер. Места здесь вольные, глухие – попробуй сунься. Однако было решено повторить операцию. Но как незаметно подойти к врагу? Тем более что в их истребительном отряде окопался предатель. Конечно, сейчас ему будет труднее известить своих. Во-первых, расстояние увеличилось, во-вторых, он понимает, что теперь начальство будет более осмотрительным и предпримет все меры, чтобы не было утечки информации.

Но вот беда – у бандитов действует хорошо отлаженная связь, когда все сведения передаются по эстафете. Но не станешь же арестовывать всех, кто пехом ли, на велосипеде или же телеге движется по лесным дорогам. Так можно все здешнее население причислить к врагам, хотя это далеко не так. И все же какие-то меры нужно было принимать. А самое главное – до конца держать в секрете дату начала операции. Впрочем, хорошо бы вообще запустить «утку», что операцию отменили ввиду отсутствия информации о местонахождении бандитов. Это должно усыпить их бдительность.

Так и сделали. Однако теперь нужно было думать, как незаметно подобраться к врагу. Отправиться на грузовиках – тут же все станет понятно. Поэтому необходимо было придумать что-то другое.

И ведь придумали! Договорились с военной авиацией – и вот результат: под покровом ночи транспортные самолеты перебросили ничего не подозревающих бойцов спецотряда поближе к Игналинским озерам, после чего оставалось только прочесать лес, где, по сведениям, скрывались бандиты.

Командовать операцией вновь было поручено Жакову. Дескать, ты учел свои ошибки – так давай, действуй.

Расположив отряд на краю леса, Алексей выслал вперед разведчиков. Когда разведка доложила, что кругом полно бандитов, он приказал оцепить лес, после чего основные силы бросил на врага.

Бандитов никто тогда не успел предупредить. Успокоившись, они разбили лагерь и стали готовиться к совещанию. Потом выяснится, что это было не простое совещание – на него прибыли трое представителей американской разведки, которые должны были скорректировать действия отрядов «лесных братьев».

Захваченные врасплох бандиты, однако, быстро пришли в себя. Они дрались отчаянно, боясь попасть в плен.

– Эх, сюда бы пару пушечек, – неотступно следуя за начальником, говорил Вася Гончарук. – С пушечками мы бы быстренько их того…

– А «катюшу» не хочешь? – припав в очередной раз на колено, чтобы сделать точный выстрел из своего ТТ, невольно усмехнулся капитан.

– Так ведь еще лучше! – встав за дерево и прищурив правый глаз в поисках цели, проговорил он. – «Катюша» – она всегда нас выручала… Помните, товарищ капитан, что на Днепре творилось? Да если бы не эти «катюши»… – он выпустил длинную очередь.

– Вперед! Вперед! – командовал капитан. – Ура-а!

И следом:

– Ура-а!

Свист пуль, взрывы гранат, крики, стоны… Казалось, это многострадальный лес, где еще недавно шли бои с немцами, стонал от безысходности. Да когда ж это кончится! – будто бы обращался он к людям. – Неужто так всю жизнь и будете воевать?..

Но разве люди бросят оружие! У каждого своя идея, а это страшно… Всех можно примирить, но только не идейных. Вот и воюют.

– Ура-а! Бей их, братцы! – кричали бойцы и падали один за другим, сраженные автоматными очередями.

– Сдавайтесь! – сделав руки рупором, предложил Жаков. – Вы окружены!.. Вас все равно отсюда не выпустят!

В ответ со всех сторон в него летели пули. Он спрятался за толстую старую сосну. Вот пуля срезала ветку, и она упала ему на голову.

– Ну как хотите! – снова крикнул он. И тут же: – Товарищи, вперед! За Родину!..

– За Родину! – неслось со всех сторон. – За Сталина!

Вот так же они когда-то кричали под Сталинградом… Под Курском… На Днепре… И когда Кенигсберг брали – тоже кричали… И потом кричали… Всегда кричали! Потому что главнее этих слов ничего на свете не было. Потому что только эти слова связывали их в единый узел, делали их сильными и лишали страха.

– Ура-а-а!

– Сдавайся, Круминь! – продвинувшись вперед и снова встав за дерево, кричал капитан. – Пощади своих людей! У них ведь семьи есть!.. Отцы, матери, дети!..

– Пошел к черту! – летело в ответ. И снова пули. Они свистели совсем рядом, впивались в деревья, срезали ветки, отчего сверху на Алексея беспрерывно сыпалось хвойное крошево.

Бандиты пытались прорваться сквозь кольцо окружения, но им не дали. По ним стреляли со всех сторон. Огонь был таким плотным, что нельзя было поднять голову. Те же, кто пытался бежать, падали, изрешеченные пулями.

– Сдавайтесь!.. Вам все равно не выбраться!

Наконец стрельба потихоньку начала стихать, и из-за деревьев стали показываться бородатые угрюмые люди с поднятыми руками. Лица их были худыми и изможденными. А в глазах – страх, отчаяние, боль… Все, проиграли. Теперь мы в ваших руках – делайте с нами, что хотите.

Их тогда привезли на базу под Ригу. Сутки они сидели под дождем, прежде чем начались допросы.

На первом же допросе Жора застрелил какого-то молодого латыша, который с криком «Ненавижу!» плюнул ему в лицо.

– Ты что наделал! – возмутилось начальство.

– Так ведь он мне в рожу, сука такой, плюнул, – сказал Бортник, а ему:

– Чекист должен уметь сдерживать себя. Что получится, если мы их всех перестреляем?

– Да туда им и дорога! – огрызнулся Бортник.

Наказывать его не стали, лишь сделали выговор, предупредив, чтобы он забыл про самосуд.

– Ну дела!.. – жаловался он Алексею. – Скоро нас в институток превратят. Этого нельзя, того нельзя, а что можно?

– По закону надо жить, Гоша, вот что, – сказал ему Алексей.

Тот усмехнулся:

– Закон у нас один должен быть – смерть всем, кто против советской власти!

«А может, он прав? – подумал Алексей. – Может, именно такими и должны быть чекисты? Что сказал Ленин? Революция должна уметь защищаться! Вот Бортник и защищает ее. Ведь революция, по сути, еще не закончилась, коль стране со всех сторон угрожает враг…

А что же он, Алексей?.. Нет, он тоже по мере своих сил боролся с врагами. Только Бортник его считал мягкотелым. Дескать, ты слишком сентиментален для чекиста. Но ты же не баба! Мужик должен быть воином, жестоким, беспощадным. Иначе ему не выжить в этом мире. Добро, мол, бывает только в книжках, в жизни же все не так. Здесь люди живут по жестоким законам. И это хорошо. Все это помогает природе делать искусственный отбор, дабы на земле оставались только сильные духом и телом люди».

Жакова коробило от таких слов, однако он старался не спорить с другом – что спорить с тем, кто уже все давно решил для себя? – только после таких разговоров он долго потом не мог успокоиться, пытаясь понять, что толкало Гошу быть беспощадным к себе и к людям. А то, что он и к себе был беспощаден, – так это факт. Ведь ненависть разрушает личность, а Гоша, несмотря на свой веселый характер, умел люто ненавидеть все, что, на его взгляд, мешало революции. Но не обманывал ли он тем самым себя? Не обманывал ли окружающих его людей?.. Жаков кое-что успел повидать в этой жизни и знал, что порой больше всех кричат о своей преданности революции те, кто на самом деле ненавидит ее. Жора, видно, уже забыл, но он-то помнил, что тот ему однажды рассказал по пьяной лавочке.

…Тимофей и Матрена Бортники не работали только в православные праздники – в такие дни они шли в церковь. Справный дом этих зажиточных людей, которых в селе беднота за глаза называла «проклятыми кулаками», был крыт черепицей, рядом два турлучных сарая с пристройкой, в хозяйстве – две рабочие лошади, жеребенок, свиноматка, тачка, косилка, сеялка-скоропашка, плуг, конные грабли, веялка, две телеги, бричка, пресс для давки семечек… Жили и кормились с земли. В чужой огород не заглядывали, но и в свой не давали нос совать. А когда в начале тридцатых стали создаваться колхозы, их вдруг признали кулаками.

Гоша до сей поры помнит тот суровый январский вечер тридцать первого года. Они тогда всей своей большой семьей сидели за столом и ужинали, когда раздался громкий стук в дверь. В дом ворвались вооруженные люди, скомандовали: на сборы – пять минут, стариков не брать, пусть здесь подыхают.

– Никто горя не вкусит, пока своя вошь не укусит, – вздохнув, произнес Гошин отец. Он тогда смысла его слов не понял – понял это уже позже, когда подрос. «В самом деле, – думал он, – ничего нет страшнее, чем получать в зубы от своих же. При этом было бы хоть за что…»

Несколько суток семья тряслась в товарняке – Матрена с Тимофеем и их семеро детей, из которых старшей Марии было двадцать, а младшему Мишке только пять лет. Привезли их на Урал и отправили на лесозаготовки. Тимофей работал конюхом, Матрена же больше была по дому. Жили впроголодь. Лес, в лесу барак, набитый вшами и людьми. Постоянно хотелось жрать. Сразу пришли на память бабушкины блины да сало, которое лучше Гошкиного отца Тимофея никто в селе не солил. Он ведь не просто любой кусок для этого дела выбирал – искал с тонкой мягкой корочкой да чтобы нерыхлое было. Обычно брал грудинку, при этом чтобы обязательно была с прослойкой, ну а для корейки – только спинную часть. Так и выросла детвора на сале, которое Жора до сей поры любит больше жизни. Память детства – это одно, но еще была голодная память, которой он и сейчас живет.

А здесь, в холодном уральском краю, о сале нужно было забыть навсегда. Ели что Бог послал. Чаще всего суп из клюквы, которую Жора Бортник с той поры возненавидел. Казалось бы, спасибо должен сказать, что не дала помереть, что от цинги спасла и голодомора, а он вишь как…

Старшие Мария, Иван и Георгий работали на лесозаготовках. Если дневную норму не выполняли, им урезали пайку. Скоро Машка вышла замуж за такого же доходягу, как и сама, – семью его выслали на Урал из-под Новгорода Великого. Жили без регистрации, потому как никто в тайге браки не оформлял.

– Если мы тут останемся, все передохнем, – однажды заявил Тимофей. – Надо что-то решать.

В одну из ночей апреля тридцать второго года они втихаря снялись с места и на нанятой ими подводе отправились за тридцать верст на станцию. Там, в небольшом городишке Краснотурьинске, они сели на поезд и умчались к себе на Украину. Домой на Полтавщину возвращаться не стали – боялись, что их арестуют и, если не расстреляют, то отправят назад. Осели под Киевом. У Тимофея кое-какие деньжонки оставались, и ему удалось за взятку выправить свои документы. Человеком он был грамотным – сразу пошел по денежной части, и Гошке таким вот образом школу удалось окончить. Сначала они постоянно боялись каждого стука в дверь, но, когда Жора начал работать в органах, тут все страхи и улетучились. И только вопрос остался у каждого в душе: дескать, неужто это справедливо, чтобы наказывать человека только за то, что он любит и умеет работать на земле? Да в какие веки такое было? Но этот вопрос никто из Бортников никогда и никому не задавал. Ушли в себя, затаились – и выживали…

Глава одиннадцатая

1

Американские истребители исчезли так же внезапно, как и появились. Видно, гроза их напугала. Где-то к концу первого часа полета ТБ-7 оказался в эпицентре этой самой грозы. Картина была жуткая. Мощные вихревые воздушные потоки, грохочущее небо, нескончаемые вспышки молний, которые, казалось, били прямо в борт самолета… Штурвал буквально плясал в руках первого пилота, и машину то и дело бросало из стороны в сторону. Пришлось поднимать бомбардировщик на пятикилометровую высоту. Но американцы уже за ними не последовали.

– Ну наконец-то! – выдохнул Козырев и потянулся к портфелю, где у него была припрятана еще одна бутылка коньяка. Достав ее, сказал: – Армянский! Только вот закусить будет нечем – все съели…

Жора, еще не успевший прийти в себя от переживаний, рассеянно улыбнулся.

– Армянский? – машинально переспросил он. – А до этого какой мы пили?

– Грузинский… Но этот считается лучше, – заметил Козырев.

Рассветная муть. Начало всех начал. Робкое движение всколыхнувшихся добрых чувств. На душе полегчало, и можно было говорить о всякой ерунде.

– А вы пробовали когда-нибудь немецкий шнапс? – неожиданно спросил Жора москвича, который в эту минуту пытался открыть бутылку.

– Приходилось, а что? – у Козырева лицо покраснело от натуги, однако в предрассветной мгле этого никто не видит.

– Да так, ничего… Дрянь несусветная, – заявил Бортник, проглатывая слюну. «Ну что же ты, дядя, так долго возишься с этой бутылкой? Разве не видишь, что мы с Лешкой сгораем от нетерпения. Ведь столько пришлось пережить – пора бы и расслабиться. А ты… Сразу видно, тыловая крыса! Это у них, фронтовиков, на войне не было времени, чтобы разводить канитель. Зубами все пробки рвали. Лишь бы поскорее выпить и забыться…»

– Верно, дрянь, – соглашается москвич. – Да у них все дрянь. Возьми колбасу или кофе – сплошной эрзац.

– Наверное, потому и погнались за чужим добром, коль свое ни к черту, – усмехнулся Алексей.

– А то! – произнес Козырев. – У них ведь ни нефти своей, ни золота, ни древесины… Нет, вы понимаете? Плодородный слой земли – и тот вывозили с наших полей! В общем, грабили – будь здоров. Но за это и поплатились. Получилось, как в той поговорке: на чужой каравай рот не разевай.

Ему наконец удалось справиться с пробкой, и вот уже янтарная тяжелая влага, вырвавшись наружу, забулькала в стакане.

– Давай, брат, за победу, – сунул он стакан Жакову.

Алексей медленно выпил коньяк и, крякнув, занюхал его рукавом.

– Теперь ты, – снова плеснув в стакан, сказал старшой Жоре.

Козырев пил последним. Налив себе с полстакана, он на мгновение застыл в каком-то сосредоточенном припадке мысли, потом вдруг с шумом выдохнул и выпил.

– Ну, а теперь давайте сразу по второй, – даже не закусив, предложил он. – Не каждый ведь день за тобой гоняются американские самолеты.

– Да они вроде и не гонялись, – проговорил Алексей.

– Все равно было жутковато, – честно признался москвич. – Со мной, например, такое впервые случается.

Они снова выпили. На душе порозовело. С новой силой захотелось жить. Вот так всегда: стоит человеку испытать стресс, как у него тут же меняется отношение к жизни. Той самой, которая еще недавно казалась ему скучной и серой. Он начинает ее больше любить, больше ценить. И так длится до тех пор, пока не успокоится его душа. Но потом его снова охватывает хандра, которая не оставит его до следующего испытания нервов.

Выпив и чуть захмелев (прежний хмель из них выветрил страх), Козырев стал рассказывать о том, как Москва пережила войну. Голодно, говорит, было и холодно. Но ничего, народ выдержал. Главное, что Сталин был рядом. А когда Сталин рядом, ничего не страшно. Все ведь знают: где Сталин, там и победа.

А ведь лукавил москвич. Если бы он не боялся, то мог бы многое рассказать этим молодым людям.

«Интересно, – думал он, – знают ли они что-нибудь о голодоморе, который случился в зиму с тридцать второго на тридцать третий год, который унес сотни тысяч человеческих жизней и сведения о котором так тщательно скрывались от исследователей и общественного мнения? Потому как это был очередной просчет партии, которая, начав коллективизацию, разорила крестьянство, отобрав у него землю и орудия производства».

Козырев тогда работал в партийных органах Краснодарского края, и ему пришлось пережить много неприятных моментов.

Накануне голода на Кубани собрали неплохой урожай зерна, большая часть которого хранилась как семенной фонд в амбарах. Но так было не везде. «Раскулачивание» обернулось тем, что в стране стало не хватать хлеба, и тогда возникли эти специальные отряды, которые должны были ездить по селам и станицам и изымать зерно. Бойцов этих продотрядов люди называли «щупальцами» – из-за щупов, которыми в поисках спрятанного добра они протыкали землю, скирды, лазали с ними по сеновалам и еще бог весть где. Чаще всего продотрядовцами были приезжие люди. Особенно жестоко они обращались с казачьим населением, у которого изымался весь урожай до последнего зернышка.

Именно в те годы была введена система «черных» досок позора – в отличие от «красных» досок почета, – куда заносились названия станиц, не справившихся в 1932 году с планом хлебосдачи. У них изымалось не только все зерно, но и съестные припасы, из магазинов вывозился товар, после чего запрещалась всякая торговля. Окруженные войсками станицы и хутора превращались в резервации, откуда был единственный выход – на кладбище.

Группы активистов отбирали у обессилевших от голода людей последнее, что могло еще поддержать их жизнь, – картофель, тыкву, свеклу, подсолнуховые семена, макуху, горох… Цель была одна – под страхом смерти заставить людей отдать спрятанное от государства зерно и любой ценой выполнить утвержденный план хлебопоставок.

Вспоминать об этом и то страшно. В тот голодный тридцать третий в селах и станицах была съедена вся живность, в том числе и собаки с кошками. Да что там – ворон стреляли на полях, и были даже случаи людоедства.

Помнит все это Козырев, помнит… Не забыл он и про то, что только с ноября тридцать второго по январь тридцать третьего решением Северокавказского крайкома ВКП(б) на «черную доску» было занесено пятнадцать станиц – две донских и тринадцать кубанских. Он и названия их до сих пор помнит и даже точное количество репрессированных. К примеру, из Полтавской, Медведовской и Урупской в Сибирь в тот страшный год выслали всех от мала до велика. Больше сорока пяти тысяч человек. А сколько еще было тех, что были расстреляны в тот год. Уничтожая людей, пытались уничтожить саму память о них. Тогда даже вышел специальный приказ, чтоб не оставлять никаких следов в местах массовых захоронений, которыми часто служили обыкновенные ямы, овраги и глиняные карьеры. В Тимашевской жертв голодомора свозили на так называемую «Попивьску могылу», которая находилась на южной окраине станицы. Жертв не считали, тех же, кто пытался вести их учет, расстреливали как злейших врагов народа.

Тогда всю ответственность списали на крестьян и казаков, которые, якобы саботируя мероприятия по коллективизации, прятали от народа зерно и другую сельхозпродукцию, отчего и случился голодомор. Полетели головы многих партийных и советских работников, которые не сумели справиться с ситуацией. Козыреву повезло. Про таких обычно говорят: мол, мужик не промах – вечно держит нос по ветру. Он тогда составил хитроумный отчет, в котором вывел из-под удара руководство страны и, как говорится, перевел стрелки на низы. После этого его и взяли в Москву, где он поступил в распоряжение политических органов, занимающихся выполнением особых поручений правительства. Эти органы были тесно связаны со службой государственной безопасности.

Однако голодомор – это далеко не единственный крупный промах Сталина, и об этом Козырев также знал. Война с Гитлером – тоже, по сути, его просчет. Он-то был уверен, что Договор о сотрудничестве, заключенный с Германией, так называемый пакт Молотова – Риббентропа, исключает возможность войны, а тут вон чем все обернулось. Мало того, перед самой войной немецкой разведке удалось провернуть такую хитроумную операцию, от которой Сталин, поди, до сих пор не может опомниться. Ему, по сути, подсунули фальшивку, выдав ее за действительный список советских военных, якобы готовых в случае нападении Германии на СССР перейти на сторону Гитлера. Надо было тщательно разобраться, но это было не в правилах вождя. Вместо этого он тут же приказал расстрелять всех, кто был в том злополучном списке. Так вот и лишилась Красная армия в одночасье сорока одного генерала и всех командиров двухсот с лишним советских дивизий. Гитлер ликовал, а Советская страна тогда погрузилась в пучину страха. И вот результат: вчерашние младшие командиры, назначенные Сталиным на высокие должности, с началом войны не смогли ничего противопоставить опытным фашистским генерал-фельдмаршалам, разбиравшимся в сложной стратегии боя лучше, чем тот повар в своих щах. Пришлось срочно выпускать из тюрем генералов, которых еще не успели поставить к стенке…

2

– Ну что, мужики, осталось совсем немного, – включив фонарик и взглянув на часы, произнес Козырев. – Пока что все идет по плану. Если бы не эти американцы, можно было бы сказать, что нам вообще повезло. Вот сволочи! – он покачал головой. – Прибудем на место – позвоню в Москву… Пусть наши вэвээсники получше за небом смотрят. А то не ровен час…

– Зря мы без огней взлетели, – тут же подал голос Жора. – Этим, наверно, мы и вызвали подозрение. В нашем деле как: станешь хитрить – себя перехитришь, так что надо играть в открытую. Тот, кто маячит перед глазами, на того меньше всего обращают внимание.

Козырев развел руками.

– Так-то оно так, но меня еще в Москве предупредили: действуй осторожно и скрытно, – сказал он. – А я привык прислушиваться к высоким советам. Так хоть будет, в случае чего, на кого-то сослаться, а вот самодеятельность точно не простят. Уж поверьте мне – я калач тертый.

– Мы тоже тертые, – многозначительно проговорил Бортник. – Окажись я на вашем месте, я, наверное, так же поступил бы. Это у нас Алексей Батькович, – он с улыбкой кивнул на Жакова, – любит все делать по-своему. За то ему вечно и достается от начальства.

Алексей в ответ только хмыкнул.

– Вы правда все любите делать по-своему? – удивленно посмотрел на него москвич. – Да-а, – протянул он. – Если бы я это знал, я бы никогда вас не включил в свою группу. Мне-то говорили другое… Дескать, человек вы дисциплинированный, ответственный, а главное – надежный. Или это неправда?

– Да правда, все правда, – вместо Жакова отвечает Бортник. – Хотя и любит этот черт рогатый иногда в самодеятельность поиграть. – Он этак панибратски похлопал товарища по плечу. Рука у него тяжелая. Не случайно среди всех контрразведчиков корпуса у него был самый высокий процент раскрываемости. Пока Алексей занимался педагогикой, пока пытался расположить арестованного человека к себе, этот с помощью своих чугунных кулаков успевал из троих выбить «признание». Его за это ругали: мол, такие, как ты, порочат звание чекиста, но он-то знал, что в душе те же начальники довольны его работой. Цель оправдывает средства… Эти слова давно уже стали формулой его жизни. Знал: в его родном государстве скорее ангела осудят, чем погрязшего в грехах иного мерзавца. Государство любит силу, а не мягкотелую толстовщину. Как ни странно, но выживает чаще агрессивный, безжалостный организм, тогда как мирные твари вечно становятся жертвами.

– Новая школа… – взглянув на Жакова, задумчиво произнес Козырев.

– Ну да, это ж не мы… – проговорил Жора и усмехнулся.

– А вы, стало быть, старая?.. – спросил Бортника москвич.

– Будем считать, что старая… – ответил тот. – Я ж раньше пришел в органы…

– Ну-ну… – неопределенно произнес Козырев. – Значит, старая школа…

Солнце, приподнявшись над горизонтом, высветило лица сидящих в самолете людей. Даже переводчик Цой, который незаметно дремал все это время в углу, ожил в своем усталом облике и просветлел. Сидел, потирая спросонья азиатские свои глаза, – солнце мешало. Алексей, чтобы понаблюдать за рождением нового дня, пересел на другую сторону и теперь завороженно смотрел в иллюминатор. Вот она, картина, достойная кисти великого художника! Впрочем, разве может кто-то распорядиться красками лучше самой природы? Просто поразительно! Кто тот великий творец, что мог создать такую красоту? Все здесь поражало воображение – и это воспрянувшее ото сна и дышащее жизнью, тронутое золотом небо, и эти просветленные пурпурные дали, и эти исключительно белые, словно сахарная вата, облака внизу… И в центре всего – этот яркий огненный шар, что медленно и величаво всплывал из-за дальних островов и устремлялся вверх, зажигая собою пространство и время. И казалось, это сердце Вселенной, вырвавшись из ее груди, освещало людям дорогу к счастью.

Такое чудо Алексею пришлось наблюдать лишь однажды. Жизнь не баловала его. Это благополучные люди могли каждый выходной проводить за городом, а он все вкалывал, вкалывал… Надеяться было не на кого – только на себя. Ну разве что порой старший брат Александр приезжал из деревни и привозил ему с десяток яиц и кринку сметаны. Вот он и крутился. Когда две смены подряд отбарабанит, когда и выходной прихватит. А когда женился, то и вовсе забыл про отдых. Нина ему: как же так? Ты же себя гробишь. А он: ты же знаешь, что мне не на кого надеяться. А у нас с тобой ни мебели, ни других вещей. Даже порядочной одежонки не имеем. Лишь изредка удавалось им вырваться в город. Больше всего они любили ходить в Струковский парк. Придут – и сразу в павильон. Нине Жаков возьмет бутылку лимонада и мороженое, а себе рюмку водки. А то и бокал пива. Посидят, потешат себя – и на танцы. Танцевали они хорошо – специально для этого в школу танцев при заводском клубе ходили. Они и вальс умели со всякими выкрутасами танцевать, и быстрый фокстрот, и аргентинское танго… Любили и вальс-бостон – шикарный больно танец, богатый на эмоции и чувства. А сколько в нем элегантности!

Не обходили они и театры. Здесь они предпочтение отдавали опере. Всех композиторов знали, более того, даже арию иную могли наизусть воспроизвести. Особенно Алексей. Запоет порой по радио какой-нибудь тенор – он тут же начинал подпевать ему.

А еще они любили бывать на Жигулевских горах. Такое случалось редко, но уж если они туда попадали, то обязательно совершали лодочный поход по Самарской луке. Это был излюбленный маршрут для туристов, который молодежь называла «кругосветкой». Сядешь в лодку в одном месте и, обогнув Жигули, туда же вернешься потом…

Вот там, на этих горах, они однажды и встретили с Ниной рассвет. Специально поднялись на кручу, чтобы понаблюдать за восходом солнца.

Вокруг тяжелая цепь гор, покрытых широколиственными и хвойными лесами. Берендеево царство – не меньше. Войдешь в лес и заблудишься. Алексей помнил, как, поднимаясь в темноте на гору, Нина боялась оступиться, а еще больше боялась, что они заблудятся. Он подтрунивал над ней: дескать, я и не знал, что ты такая трусиха. Ты же, мол, спортсменка, лыжную гонку выиграла на городских соревнованиях. А она: то лыжи, а здесь горы… Успокоилась, когда они оказались на вершине, откуда хорошо просматривался горизонт. Но это днем, а тогда еще было темно, и лишь где-то далеко-далеко на востоке тонкой пурпурной полоской обозначился рассвет. Ждать пришлось недолго, и вот уже огромный раскаленный шар, пробив земную толщу, медленно всплывал над горизонтом, покрывая золотом все вокруг: и далекие леса, и пашни, и луга, и речки, и озера… Вспыхнуло небо, и померкли звезды. А огненный шар продолжал величественно и гордо подниматься над землей. Вот, оторвавшись от нее, он поплыл вверх…

– Как красиво! – прижавшись к мужу, восхищенно произнесла Нина. В ее зеленых глазах отразились все краски возникшего чуда – и золото, и бездонная голубизна небес, и сахарная свежесть плывущих над головой облаков, и сизый шорох беззвучно плывущего снизу от Волги тумана…

«Вот… вот это то, для чего мы живем! – очарованный зрелищем, радостно думал Алексей. – А мы, дураки, все ищем ответ, в чем смысл жизни… Да здесь он, здесь, в этом чудном миге рождающегося дня! Ведь это начало всех начал. Здесь и мир, и покой, и сила энергии, и надежда, и свет… То, что необходимо нормальному человеку. Иного не должно быть. Иное сродни плоду больного воображения. Все эти кровавые войны, революции, политика, погоня за деньгами… Это ничто по сравнению с тем, что они видят сейчас. Ничто! Это всего-навсего жировые отложения нашего порой бесплодного сознания, превращающегося часто от этой бесплодности в нечто агрессивное и уродливое».

Однако этот миг счастья длился недолго. Поднявшись выше и обозначив перспективы жизни, солнце поблекло и превратилось в обыкновенный день, напомнив об обыденности и бренности мира. Очарованные и одновременно растерянные спускались они тогда с высот своих чувств на грешную землю, где было все, как всегда: и эти кровавые войны, и революции, и политика, и погоня за деньгами, и где была лишь капелька надежды на то, что увиденное ими чудо вновь когда-нибудь повторится. Эта капелька только и питала их все эти годы, не давая им упасть и запутаться в череде мировых обстоятельств. Она сохраняла им силы и веру в то, что все у них будет когда-нибудь хорошо…

Глава двенадцатая

1

Обычно к командировке готовишься загодя, однако на этот раз все вышло как-то быстро. Не дав даже закончить начатые дела, более того, попрощаться с женами, их посадили на самолет – все, ни пуха ни пера. Но почему именно они… – не понял Алексей. Вон их сколько – «зеленых» лейтенантиков – бесцельно бродит по казенным коридорам, любой бы сошел. Нет, им обязательно подавай тех, у кого и без того дел невпроворот.

А тут еще эта шифрограмма из Москвы, будь она неладна. Ее Жакову доставили прямо на дом, когда была глубокая ночь. Он еще выговорил тогда бойцу: дескать, не мог утра подождать? А тот: срочная, товарищ капитан!

Прочитал тогда Алексей бумагу и тут же за голову схватился. Да что они – с ума, что ли, все посходили в этом Кремле? Ведь сейчас тут такое начнется!..

Это был приказ, отправленный в адрес политических отделов соединений и оперативных групп СМЕРШ, находившихся в Корее: обеспечить всемерную поддержку здешним властям в их стремлении в ближайшие время начать коренные социально-экономические преобразования в этой стране.

«Ну хотя бы чуток подождали», – подумал Жаков. Вот наладилась бы немного жизнь – тогда другое дело. А пока еще все так зыбко. Ни тебе гражданской власти, ни государственных институтов – ничего. Беднота – ладно, той терять нечего, но попробуй сейчас тронь этих всех купцов да заводчиков – такой вой поднимут! Это ж у них собственность придется отнимать, а он помнит, как они с братом даже за единственную лошаденку, которую у них забрали в колхоз, готовы были советской власти горло перегрызть. А тут не лошаденка, тут цена вопроса намного выше.

Жаков тут же живо представил себе, как поведет себя здешнее население, когда утром узнает, что его ждет впереди. Известие это явно произведет эффект разорвавшейся бомбы. Куда там Хиросиме! И сразу отвернутся от него все эти довольные жизнью люди, которые еще недавно заискивали перед ним и его женой, сразу перестанут приглашать к себе в гости, наносить визиты, просто дружески улыбаться… Боже мой, какая чудовищная ошибка! Японцы и те не отнимали у этих людей всю их собственность – лишь заставляли платить налоги в императорскую казну. Оттого и отношение к ним со стороны здешней публики было более-менее лояльное. Конечно, русским они не преминули пожаловаться на оккупантов, но это в основном так, для порядка. Чтобы, значит, найти сочувствие у новых завоевателей, а заодно и выказать свою лояльность к ним.

Но потерю собственности они не переживут. Неизвестно, как они себя поведут, только на русских они теперь будут смотреть как на врагов.

Так оно и вышло. Не успело местное радио, а за ним и газеты сообщить новость, как город забурлил. Все вдруг пришло в движение. На улицах появилось большое количество автомобилей, в том числе и грузовых, которые вдруг нескончаемым потоком потянулись в сторону юга. Туда, где хозяйничали американцы. Даже ночью не прекратилось это движение. А утром недалеко от города под железнодорожным мостом военный патруль обнаружил двух повешенных советских бойцов, у которых на шее висели дощечки с корявой, сделанной наспех надписью на русском: «Смерть оккупантам!»

«Началось! – сокрушенно вздохнул Жаков. – Впрочем, все это я предполагал. Но это только цветочки – ягодки будут впереди».

Уже скоро город стал неузнаваемым. Встали заводы и фабрики, закрылись двери мелких мастерских, магазинчиков, харчевен, перестали вести прием частные клиники. Вслед за этим на улицах исчезли улыбки, и в глазах людей появились не то страх, не то растерянность.

Однажды, придя поздно вечером домой, Алексей застал свою жену в слезах.

– Ты что это? – спросил. – Или что случилось?..

– Случилось… – сказала она и протянула ему какую-то записку.

«Капитан! Если ты не уедешь из этого города, мы убьем тебя и твою мадам», – прочитал он.

Ну, это было уж слишком. Тут же пришлось организовать охрану дома, кроме того, с этой поры Нина ходила на работу только в сопровождении ординарца Васи Гончарука. Она было хотела протестовать: дескать, со мной ничего не случится – это тебе, Леша, нужна охрана, но он и слушать ее не стал. Его же теперь охранял вооруженный винтовкой кореец из местной службы государственной безопасности – этакий невысокий молодой человек, у которого была большая голова и крепкие узловатые руки. «Крестьянский сын», – тут же определил Жаков и проникся к нему уважением. А тот вскоре и выручил его.

Был обеденный перерыв. Вместо того чтобы ехать домой, Жаков, вспомнив, что еще накануне его повар отпросился у него по каким-то срочным делам, решил пообедать в ресторанчике. Он тогда сразу обратил внимание на этого скромно одетого человека средних лет, который, как только они с охранником вышли из здания комендатуры, медленно поплелся за ними следом. Те вошли в ресторан – и он за ними.

Юркий официант в синем авасэ, которое было надето поверх длинного нижнего кимоно, усадил капитана на циновку за низенький столик, что находился в самом центре небольшого помещения, украшенного разноцветными бумажными фонариками, тогда как его охранник остался караулить у дверей. Что же касается незнакомца, то он расположился в углу, укрывшись за лимонным деревом, которое росло в неимоверно большом глиняном горшке. Там было меньше света, а он, видимо, не хотел, чтобы видели его лицо.

Алексей тогда и не заметил, как этот незнакомец очутился подле него.

– Коннитива! – произнес тот, и в его руках сверкнул нож.

Жаков инстинктивно почуял беду и отпрянул в сторону, одновременно опрокинув на незнакомца глубокую чашку с горячей рисовой лапшой, которую он перед тем обильно полил корейским соусом и с которой еще только намеревался расправиться с помощью двух деревянных палочек.

Тот вскрикнул от боли и попытался стряхнуть с себя остатки испорченного блюда, но длинная корейская лапша повисла на нем, словно серебряный «дождь» на новогодней елке, и никак не хотела подчиняться. Вот эти несколько секунд замешательства и спасли капитана. Выбив нож у незнакомца, он свалил его на пол. Но не тут-то было! Тот оказался человеком подготовленным. Вывернувшись, он тут же без подготовки нанес Алексею ногой мощный удар в живот, отчего у того перехватило дыхание. Незнакомец потянулся за ножом… В этот момент и прозвучал выстрел…

– Ну что же ты наделал! – пожурил своего телохранителя Алексей. – Видишь, не дышит… А нам бы надо знать, кто его подослал.

Кореец его не понимал.

– Хоросе, капитана, хоросе! – растянув в улыбке свой белозубый рот, кивал он ему. – Пав-пав – хоросе!..

Ну что мог ему сказать на это капитан? Тот и впрямь поступил «хоросе». Он выполнил свой долг, спас начальника. Теперь его свои обязательно наградят. И, что самое интересное, об этом похлопочет сам Жаков. Ведь этому корейцу некогда было рассуждать, что да как. Срезал подлюгу из «винтаря» – и все дела. Это Алексей теперь ломает голову над тем, кому это понадобилось его убивать. Но на то он и контрразведчик, чтобы докопаться до сути. А телохранителя ругать не надо. С него взятки гладки. Алексей сам виноват в том, что не забил тревогу, когда ему показалось, что за ним следят. Не сработал на опережение – вот он и результат. Нет, не чутье его подвело – подвела беспечность. А ведь он опытный контрразведчик, ему непростительно. Впрочем, и на старуху бывает проруха. Посчитал, что война закончилась, – вот и успокоился. А она, оказывается, не закончилась. Она продолжается. Пусть тайная, но это все равно война. Иначе бы Алексея не пытались убить. А здесь пытаются. Но почему? Почему?..

Впрочем, тут и так ясно. Врагов у него теперь больше, чем звезд на небе. Куда ему только не подсовывали эти записки с угрозами! Утром встать не успеет, как ему уже несут очередное послание: так, мол, и так, если сегодня же не освободишь из тюрьмы такого-то, то тебе конец. Приезжает на работу – та же картина.

Сам он плевал на все эти угрозы, а вот за Нину боялся. Уже была одна попытка напасть на нее – спасибо Васе, который оказался на месте. Но ведь и Вася может однажды недоглядеть. Он ведь не Бог, он обыкновенный солдат, у которого просто нюх собачий. Отправить бы ее на родину – хватит, навоевалась. Иным мужикам не довелось столько испытать, как ей. Маленькая, хрупкая – и за что ей такое! Есть ли справедливость на свете? И если она есть, тогда почему беда не отпускает ее? Неужели все ее раны и контузии не стали ей платой за нормальную жизнь?

2

То, что за ним началась охота, Алексей не сомневался. Оставалось только выяснить, кто стоит за всем этим. Глаза ему решил открыть вездесущий Ли…

Как обычно, в то утро Гончарук ровно в семь подал машину, и Жаков, прихватив с собой приставленного к нему телохранителя, отправился в комендатуру. С некоторых пор Вася серьезно стал опасаться за жизнь начальника и потому уговорил его уволить корейского шофера – не доверяю, говорит, я этим местным – и сам сел за руль. Ли уже был на месте. В ожидании капитана он сидел в его приемной и слушал, как что-то монотонно отстукивала на клавишах старенького «Ундервуда» секретарь Жакова сержант Петрова – маленькая веснушчатая женщина средних лет, которая служила в особом отделе корпуса с самого Сталинграда и которую теперь командировали в Гензан в помощь Алексею. Поздоровавшись, Жаков прошел в свой кабинет. Ли Ден Чер – следом.

– Капитана, я знаю, кто хочет тебя убивать! – едва они переступили порог кабинета, заявил переводчик.

– Ну и кто же? – усаживаясь за стол, спросил Алексей.

– Это Кван Пен Сон… Твой садовник, капитана, – не моргнув глазом, выпалил Ли. – Я говорить ему, что скоро капитана его арестуй, и он решил твоя убивать…

Жаков побагровел.

– Как?.. Разве мы с тобой не договаривались, что ты оставишь все свои домыслы при себе? Ну, отвечай?..

Переводчик сделал жалобное лицо и опустил глаза.

– Говорила капитана… Однако Ли не послушался… – он вздохнул.

А произошло следующее. Вечером третьего дня Ли Ден Чер решил заглянуть на огонек к Жаковым, чтобы передать им учебник корейского языка, который они давно искали. Прежние учебники не годились, потому как были написаны на чужом языке, а этот специально был составлен для русских эмигрантов.

У входа в дом он застал садовника и повара, которые, усевшись на корточки, играли в го. Вечер выдался теплым, а к тому же хозяев не было на месте, поэтому грех был не воспользоваться этим. Оставив в доме книгу, Ли хотел направиться к калитке, когда его что-то заставило остановиться. Он подошел к играющим. Немного понаблюдал за игрой и вдруг:

– Ну что, Кван Пен Сон, не пора ли и тебе бежать к американцам? – спросил он садовника.

Тот сделал удивленное лицо:

– А зачем мне бежать? У меня дом, семья в Гензане.

Этому Ли замолчать бы, а он снова открыл рот:

– Ваши-то почти все уже убежали, а ты все сидишь. Или тебя что-то держит? – он усмехнулся. – Думаешь, мой начальник не знает, что ты за рыба? Знает! Ну ничего, скоро таким, как ты, придет конец. – Он торжественно посмотрел на садовника. – И тебя он арестует. Вот только кое-какие сведения соберет…

Настроение у садовника испорчено – какая уж тут игра!

– Ну ладно, вы разговаривайте, а я пойду, – видя такое дело, произнес повар и поднялся с земли. – Обед надо готовить.

– Иди, иди, Ким Ден Сан! – сказал ему Ли. – Что тебе сидеть с этим злодеем? Сторонись его, он – враг!

Обо всем этом Ли и рассказал капитану. Тот был вне себя от ярости.

– Я тебя выгоню! – не сдержавшись, воскликнул он. – Разве могут такие болтуны работать у меня? Ты же, сукин сын, провалил все дело.

Ли и не возражал. Да, дело он провалил, но ведь так хотелось сказать в лицо этому Кван Пен Сону все, что он думает о нем.

– Ладно, иди! – приказал ему капитан. – Но далеко не отлучайся – ты мне скоро понадобишься.

Когда Ли ушел, он вызвал к себе Гончарука. «Давай-ка, возьми пару бойцов из комендантского взвода и дуй за садовником. И чтобы через десять минут он сидел у меня».

Васе не надо было ничего объяснять – он все понял с полуслова. Спросил только мимоходом: дескать, кто теперь у вас за садом будет следить? Сад-то уж больно хорош – не запустить бы…

Когда садовника брали, он даже не сопротивлялся, что очень удивило Гончарука. А он-то готовился потягаться с ним силой. Струхнул, что ли, этот Кван? Сдался без боя – тогда какой же ты самурай или кто ты там?..

Его привезли со связанными руками.

– Развязать? – втолкнув арестованного к начальнику в кабинет, спросил Гончарук. – Да вы не бойтесь, товарищ капитан, я рядом буду, – улыбнулся он.

Алексей усмехнулся:

– Я, Вася, ничего уже в этой жизни не боюсь, разве что дураков…

О дураках он неспроста вспомнил. Это они мешают людям жить, часто говорил он Гончаруку. А их, мол, везде хватает – и в политике, и на базаре, и даже в родной нашей армии. Не было бы их, мы давно бы жили при коммунизме. И родное правительство он не побоялся поругать при подчиненном, заявив, что только дураки могут принять решение о начале строительства коммунизма в бедной, еще не успевшей отойти от долгой оккупации стране. Мол, это то же самое, если бы в каменном веке людей выгнали из пещер и заставили сесть на трактор. Дойди эти слова до чужих ушей, Жакову бы точно не поздоровилось. Но он знал, что Вася не из тех, кто сдает своих. Потому и доверял ему.

– Ладно, развяжи его, – сказал капитан. – А сам постой за дверью…

– Но так ведь он… – кивнув на садовника, хотел было что-то сказать ординарец, но Жаков остановил его:

– Иди, говорю! Да заодно кликни там Ли Ден Чера. Скажи, начальник срочно зовет…

Кван с самого начала вел себя как-то странно. Глаз он не опускал и говорил ровно и спокойно.

– Назовитесь своим полным именем, – макнув перо в чернильницу и придвинув к себе поближе листок бумаги, приказал ему капитан. Чтобы было лучше дышать, он расстегнул у кителя верхние крючки. Он бы и пуговицы расстегнул, однако это было бы уже чересчур – не дома же на диване сидит.

Ли перевел Квану слова капитана, и тот без запинки назвал себя: Кван Пен Сон.

– Это ваше настоящее имя? – поднял на арестованного глаза Алексей.

– Да, – твердо ответил тот.

Жаков покачал головой.

– А по нашим сведениям, у вас другое имя. Вы не тот, за кого себя выдаете… – прищурив левый глаз, произнес он.

Садовник взглянул на него с удивлением:

– Я говорю правду, начальник… Мое имя Кван Пен Сон…

– Врешь! – не выдержав, грохнул кулаком по столешнице капитан. – Ты – Ким Пен Хва! У нас есть данные, что ты агент американской разведки и тебя специально подослали ко мне…

Глаза садовника покрылись легкой мутноватой поволокой. От прежнего спокойствия не осталось и следа – наружу медленно выползал этот всепоглощающий страх за свою жизнь. Кван с отчаянием помотал головой.

– Нет, я Кван! Спросите мою жену… – попросил арестованный.

– Жену? – переспросил капитан. – Но какая же жена выдаст своего мужа!.. У тебя есть другие свидетели?

– Нет…

– Нет?.. – Жаков хмыкнул. – Скажите, – немного успокоившись, снова переходит он на «вы». – Скажите, где вы жили до того, как попали в Гензан?

– В Пусане, – выслушав перевод, произнес садовник.

– В Пусане? Где это? Уж не за тридцать ли восьмой параллелью?

– Там, там, – поспешил подтвердить догадку начальника Ли. – Это большой порт… Американская зона…

Жаков даже крякнул от удовольствия.

– Ну вот, что и требовалось доказать! – сказал он и машинально потер руки. – Конечно, кто тут может знать Квана? Потому его и забросили к нам, – сделал он вывод. Он некоторое время о чем-то думал. – Ну, пойдем дальше?..

А дальше он задавал вопросы, на которые Кван часто не отвечал, делая вид, что он не понимает капитана. Когда Алексей спросил его, где он проходил диверсионно-разведывательную подготовку, тот только пожал плечами. Дескать, никакой подготовки он не проходил, а в Гензан переехал с семьей только потому, что много хорошего слышал о русских. «Врешь ведь!» – снова хотелось крикнуть капитану, но он сдержал себя. Сидел бы сейчас здесь вместо меня Гоша Бортник – ты бы быстро забыл про «хороших русских». Что ни говори, а порой крепкий кулак лучше всякого психолога способен скорректировать наше сознание. Хотя нет, с кулаками тут никак нельзя. Зло – оно затягивает. Человек ведь существо слабое: он всегда ищет легкий путь, чтобы добраться до цели. Даже формулу специальную для этого нашел: дескать, цель оправдывает средства. По этой формуле сейчас многие живут, но ведь это же махровое средневековье! Гитлер тоже по этой формуле жил – и где он сейчас?..

– Господин Кван или как там вас?.. – произнес Жаков. – Я должен заявить вам следующее: чистосердечное признание только облегчит вашу участь… Вы же, я думаю, не хотите оставить свою семью без кормильца?.. Кстати, сколько у вас детей?

– Пятеро… – ответил Кван.

– Вот. И их всех поднять надо. А я знаю, как это трудно, – сам в большой семье вырос. В три года лишился отца, потом умерла мать… И остались мы сиротами. Это хорошо еще, что советская власть не дала нам умереть с голоду, а так бы… – он тяжело вздохнул. – В общем, я не хочу, чтобы такая же участь постигла ваших детей. Поверьте, нет в мире ничего дороже, чем родные дети… Вас ничто не оправдает, если вы их предадите.

Выслушав перевод, Кван побледнел.

– Я не хочу… не хочу их предавать!.. Но я ни в чем не виноват, поверьте мне! – воскликнул он.

– Врешь! – снова грохнул кулаком по столешнице капитан. – Ты все врешь!.. Ну, будешь говорить правду?.. Нет?.. Василий! – позвал он Гончарука. – Давай, веди его в тюрьму!

Вася связал Квану руки и, ткнув дулом автомата в спину, велел идти вперед.

– Расстреляй его, капитана! – когда они остались вдвоем, сказал Ли. – Все равно он ничего не сказать.

– Ишь ты, быстрый какой! – усмехнулся Жаков. – А вдруг он ни в чем не виноват?

– Нет, нет, ты не прав, капитана! Виноват он, осень виноват! Расстреляй его! А то сбежит – беда будет…

– Не сбежит, – пообещал Жаков. – С сегодняшнего дня мы усилим охрану. Если этот Кван и в самом деле матерый разведчик, более того, если он ценный для американцев кадр, ему попытаются устроить побег. Так что с него нельзя спускать глаз.

Глава тринадцатая

1

Как-то, заглянув на городской рынок, Алексей увидел прекрасного пойнтера, которого продавал старый кореец. «Ого, – удивился он, – откуда тут такой породистый пес?» Светлой масти, поджарый, шея длинная, хвост стрелой, не тело, а пружина. Охотник!

Жаков подошел, потрепал песика за холку. То была молодая легавая сучка.

– Продаешь? – спросил он корейца, тот подслеповато посмотрел на него и не понял. «Эх, жаль Ли Ден Чера с собой не взял, – подумал он. – Такая, черт возьми, собака!» А у него в запасе только несколько корейских слов – поймет ли его торговец? – Кап… Цена, говорю, какая? – Кореец стал низко кланяться и что-то говорить на своем, но кроме слова «капитана» Жаков ничего не разобрал. Пришлось снова копаться в памяти, выискивая подходящее слово. Не найдя, решил идти от простого. – Йена… Вона… Сколько?

После этого уже больше не надо было ничего говорить – кореец его понял.

– Овон… – сказал он и показад ему пять пальцев.

– Пять, что ли?.. Ну, так на тебе десять – для такой собаки это не цена.

Он вытащил из кармана портмоне, отсчитал десять вон и отдал их старику. Тот поклонился ему – поблагодарил.

– Мне бы еще веревку какую… – Жаков начал жестами показывать, что ему надо. – А то ни ошейника, понимаешь, ни поводка – как я поведу собаку?

И теперь старик его понял. Он куда-то сходил и притащил ему коротенький бумажный шпагат, из которого Алексей тут же сделал поводок. Однако, к его удивлению, пса даже не нужно было тащить за собой. Почуяв в нем нового хозяина, тот не просто покорно, а с какой-то даже подчеркнутой радостью зашагал рядом, при этом то и дело задирая свою красивую морду и заглядывая ему в глаза.

«Красавица! Какая же ты красавица…» – следуя к дожидавшейся его неподалеку машине, восхищенно думал Алексей. Он с детства любил собак, однако собственного пса у него никогда не было. Думал, вот встану на ноги, тогда обязательно заведу себе мохнатого дружка. Но разве до того ему было все эти годы? Когда работал в Управлении НКВД, дома бывал редко, а потом война… Но вот, кажется, настало время, когда уже можно позволить себе некоторые слабости. Но кто знает, что будет завтра? Когда закончилась война с немцами, они с Ниной тоже было решили, что все уже позади. У них уже и квартира в Риге была, и мебель они приобрели, даже машина под окном стояла – трофейный «оппель-капитан», – а что в итоге? Все это пришлось оставить. Правда, соседи Лесснеры обещали, что присмотрят за домом. Но время идет, а они все скитаются где-то, и уже даже не верится, что когда-то всему этому будет конец. Глядишь, так и жизнь пройдет. А что хорошего они видели? Да ничего!..

Пойнтера своего Алексей назвал Астрой. Вернее будет сказать, это Нина ему помогла. Увидела, что муж ломает голову в поисках подходящей клички для собаки, назвала первое, что ей пришло в голову. Наверное, потому что была осень и за окном цвели астры – ее любимые цветы. «Астра так Астра», – сказал Жаков. А что? Ей подходит…

Нина отнеслась к приобретению мужа спокойно. А когда увидела, с какой нежностью он обращается с собакой, то и вовсе успокоилась. Не вечно же жить в напряжении – пусть потешится.

По-другому воспринял это событие Ли. Увидев пса, тут же спросил Жакова: дескать, не гостей ли каких высоких они ждут. Когда узнал, что никаких гостей не будет, удивился: а зачем же тогда собаку покупал? Оказалось, они этих собак тут жрут почем зря. Наравне со змеями, всякими жуками-пауками и живыми устрицами. «Ну, народ!» – дивился Алексей. У них ничего не пропадает. Едят все, что только шевелится. Как же тогда его Астра смогла уцелеть? Видно, жила у какого-то русского эмигранта – они, говорят, заводили собак для охоты.

Собака оказалась страшной чистюлей. Если ей не постелить коврик или хотя бы газету, ни за что на пол не ляжет. Ночь простоит, но своими принципами не поступится. «И кто ее к этому приучил? – удивлялся Алексей. – А может, это у нее в крови?»

С Астрой он был неразлучен. Он брал ее и на службу, и к морю; она терпеливо лежала возле его ног, когда он по ночам работал с какими-то бумагами, ходила с ним на прогулку в лес – в общем, без нее он никуда.

– Не обижай, капитана, жену – почему любишь собаку больше мадам? – спросил как-то Жакова Ли.

– Да при чем здесь жена? – не понял его Алексей. – Жену я люблю, а собака просто мой верный друг. Тоже мне, моралист! – усмехнулся он. – Это вы собак жрете, а мы с ними дружим.

Тот развел руками. Мол, не понимаю я вас, русских. Как можно дружить с собакой? Это то же самое, что дружить с буйволом вместо того, чтобы заставлять его работать.

Получалось, что он упрекал начальника. Просто так держать дармоеда в доме у них было не принято. И человек должен приносить пользу, и животное, даже дети, для которых тоже всегда найдется дело. А без этого как выжить?

«Но разве Астра – дармоедка?» – думал Алексей. Да она душу ему лечит. Нина-то не всегда рядом, а эта псина вечно под рукой. Погладит ее порой – и тут же на душе становится легко.

А как она лес любила! И кружит, и кружит, бывало, среди дерев, пытаясь что-то вынюхать в сложных лесных запахах. Почуяв дичь, тут же замрет в стойке, подняв переднюю лапу и вытянув стрункой хвост. Ждет, когда подойдет хозяин. Ну же, дескать, довершай дело. А у него и ружья-то нет… Глянет Астра на него с упреком и разочарованно вздохнет. А чтобы показать, что она не ошиблась, сделает бросок вперед и поднимет фазана. Или косача. Или куропатку. Да мало ли еще чего!

«Надо бы ружьецо охотничье купить», – решил однажды Жаков. Не вечно же мучить собаку, у которой, как и у корейца, все в жизни обусловлено. Если пришли в лес, то нужно охотиться, а не шляться впустую.

А тут вдруг потерялась Астра. Куда делась? Всем миром искали – и Алексей с Ниной, и Вася, и Ли… Все близлежащие улицы обошли, у людей спрашивали, но никто ничего не видел. Ходили к морю, в лес – и там ничего. Так прошла неделя. Алексей нервничал, места себе не находил. Уж так он полюбил свою Астру, так полюбил… Нина успокаивала: найдется, мол, не горюй. А как не горевать, если он знает, что собачье мясо в этой стране – деликатес? «Сожрали, поди, эти азиаты мою собачку, – думал он, – и косточек не оставили. Изверги! Да разве так можно?»

А тут вдруг какой-то человек привел к ним их Астру. «Ваша?» – спросил. А что спрашивать, если пес уже встал на задние лапы и, радостно повизгивая, облизывал ему лицо.

– Да моя, моя!.. Неужто не видишь? – Он обнял псину и в чувствах поцеловал ее прямо в холодный дерматиновый нос. – Спроси его, где он ее нашел? – попросил своего переводчика Алексей.

– На улице нашел… – перевел ему слова незнакомца Ли. – Говорит, вначале хотел на рынке продать, а тут кто-то ему сказал, что это собака «большого русского начальника».

– Молодец! Спасибо тебе! – похлопал незнакомца по плечу капитан и тут же полез в карман за портмоне. Кореец замахал руками. Нет, мол, я от чистого сердца. Не надо, мол, денег.

И снова для Алексея началась счастливая жизнь. Только теперь он на ночь закрывал Астру дома. И другим не разрешал отпускать ее на улицу. Не дай бог, снова убежит.

А обстановка в городе продолжала накаляться. Повальное бегство сменилось повальными грабежами. Грабили магазины, лавки, даже была вооруженная попытка ограбить здешний банк. Народная милиция не успевала проводить облавы. Мелким воришкам по давней традиции отрубали руку – дабы другим неповадно было, крупных грабителей и бандитов отправляли в тюрьму.

– Черт знает, что творится в городе! – сообщал Жаков по телефону своему начальству. – Воруют, грабят, убивают. И это в стране, где еще недавно сильны были нравственные позиции!

«Ничего, – говорили ему. – Побесятся и перестанут. Ни одна революция без этого не обходится. Ну а коль не перестанут, применим революционный террор. Опыт уже есть, так что волноваться не надо».

Под этот шумок активизировали свою деятельность агенты иностранных разведок и диверсанты. Теперь редкая ночь обходилась без взрывов. Взрывали все, начиная с железнодорожных мостов и кончая административными зданиями. А то, бывало, для пущей острастки населения и бомбу на рынке взорвут, или в магазине, или в больнице.

Алексей теперь вообще стал редко появляться дома. Нина его понимала, а вот повар беспокоился. «Для кого же, – спрашивал, – я еду готовлю? Нельзя же столько работать». А как иначе? Кто ж тогда будет с контрреволюцией бороться? А с нею нужно бороться беспощадно. Для этого с недавних пор даже комендантский час в городе ввели. Темные дела обычно творились ночью. А тут повсюду вооруженные патрули. Для этого были задействованы все силы, включая комендантский взвод и народную милицию. Когда перестали справляться самостоятельно, когда стали от усталости валиться с ног, в помощь им прислали бойцов из расквартированной под Гензаном стрелковой части. Нарушителей комендантского часа случалось столько, что их некуда было девать. Поэтому оставляли только самых подозрительных, других отпускали с миром. Правда, предупреждали, чтобы больше не попадались, – иначе тюрьма.

Следственный изолятор при комендатуре давно уже был забит до отказа. Пришлось снова открывать упраздненную было городскую тюрьму, где при японцах томились те, кого подозревали в причастности к партизанскому движению. Работы значительно прибавилось. Особенно для Алексея, которому приходилось буквально разрываться на части. С утра он занимался неотложными городскими делами, после обеда отправлялся в городскую тюрьму, чтобы допросить очередного арестованного, потом снова комендатура…

После ареста садовника на какое-то время угрозы в адрес капитана и его жены прекратились. «Значит, я на верном пути, – решил Алексей, – значит, надо “колоть” Квана». А тут вдруг вновь подметное письмо: «Начальник, немедленно освободи Кван Пен Сона, иначе мы убьем твою жену».

Жаков был вне себя от ярости. Сволочи! При чем здесь моя жена? Да какие же вы мужики, если на женщину руку решили поднять… Впрочем, контра она и есть контра. Эти, коль придется, и дитя малое не пощадят.

Что делать? Запретить Нине ходить на работу? Но разве ей запретишь! Скажет: а кто тогда будет лечить людей? Что и говорить, многие здешние доктора после объявления социально-экономических реформ тут же разбежались. Не захотели работать за гроши в общественных клиниках, которые с некоторых пор пришли на смену частным, – вот и дунули к американцам на юг. Оставалась надежда на русских докторов, но их было раз-два – и обчелся.

Очередная угроза должна была окончательно убедить Алексея в виновности Квана. Он даже собирался передать дело на него в военный трибунал, когда вдруг Ли, прочитавший записку, обратил внимание на одну существенную деталь: и прежние подметные письма, и последнее были написаны одной рукой. Но ведь не мог Кван написать это угрожающее послание в тюрьме. Значит, это писал кто-то другой. При этом тот человек должен быть вхож в дом Жаковых. Письмо подсунули ночью под входную дверь, однако Астра почему-то не залаяла, хотя она лает на каждый шорох…

Но кто это, кто?.. Ли Ден Чер? Исключено – ведь это он обратил его внимание на схожесть почерка в записках. Да и вообще переводчик зарекомендовал себя честным, преданным революции малым. Остается только Ким Ден Сан… Но ведь и он, кажется, вне подозрений. Во-первых, его привел в дом Ли, во-вторых, он давно бы мог отравить Жаковых, не прибегая к угрозам. И все-таки надо проверить.

2

Первым делом капитан допросил Ли Ден Чера. На вопрос, каким образом он познакомился с Кимом, тот ответил, что его ему порекомендовал один из руководителей местной милиции, которого звали Хан Ден Ай.

С Ханом Алексей переговорил в тот же день. Он сразу заметил, что тот юлит. Когда он с ним беседовал, тот почему-то все время прятал глаза, и было такое впечатление, что он чего-то недоговаривает. Тогда Алексей решил его задержать. Хана поместили в отдельную камеру городской тюрьмы, куда раньше сажали вожаков коммунистического подполья. Нужно было проверить его досье. Сам он говорил, что из рабочих, что во время японской оккупации работал в порту Нампхо грузчиком. Жаков по прямому телефону позвонил Жоре Бортнику, который возглавлял там оперативную группу зачистки тыла, и тот сообщил, что никакой Хан Ден Ай в списках тех, кто работал в последние годы в порту, не числится. Алексей снова вызвал на допрос Хана, но тот стоял на своем. Работал-де – и все тут. Мало того, он даже уверял, что сотрудничал там с городским подпольем. Про подполье он говорил правду – оно в Нампхо и впрямь существовало. Только японцы разгромили его еще в сорок четвертом. Выяснилось, что это произошло по вине какого-то засланного к коммунистам провокатора, однако имени его никто назвать не мог. «Может, это был Хан?» – подумал Жаков. Но кто теперь это подтвердит? Все те, кто знал провокатора, давно расстреляны. Остается надеяться на то, что Хан сам «расколется» и выдаст ценную информацию.

Однако, не пробыв в тюрьме и суток, арестованный совершил дерзкий побег. Вечером он попросил охранника принести ему карандаш и бумагу – вроде как собирался написать чистосердечное признание. Тот принес, но, когда он открыл тяжелую дверь камеры и просунул руку с письменными принадлежностями, Хан ухватился за нее и рывком втащил его внутрь. Там он, применив прием джиу-джитсу, ударом в горло убил беднягу и, переодевшись в его униформу, беспрепятственно покинул тюрьму.

А часом позже на Нину было совершено покушение. Рабочий день подходил к концу, когда к ней на прием явился молодой кореец, который, вместо того чтобы поздороваться и пожаловаться на болезнь, выхватил из кармана пиджака револьвер и, направив на нее ствол, нажал на спусковой крючок. Однако выстрела не последовало – осечка! Жакова мгновенно все поняла. Хотела позвать на помощь охранявшего ее за дверью Васю Гончарука, но у нее от испуга пропал голос. В это время незнакомец снова нажал на спусковой крючок и – о чудо! – очередная осечка. Кореец растерялся. Он с укором глянул на свой револьвер, потом вновь поднял глаза на доктора и увидел, как шевелятся ее губы. «Господи, если ты есть, прости меня и помилуй!..» Кореец в очередной раз нажал на спусковой крючок, и снова ничего… И тогда она закричала. Что уж она кричала в лицо этому испуганному и растерянному парню, она не помнит, только он вдруг метнулся к двери и выскочил вон. Вбежал Вася. Что? Она лишь устало опустилась на стул. Бледная, с дрожащими губами, она была не похожа на себя. Вася смотрел на нее и не узнавал.

– Что случилось? – вновь спрашивал он.

– Да так, ничего… Уже проехали, Вася, – грустно улыбнувшись, произнесла Нина.

Но это было только начало. Видно, сбежавший из тюрьмы Хан успел сообщить кому-то из своих людей о том, что по их следу идет советская контрразведка, и те предприняли отчаянную попытку помешать русским. Поздно вечером, когда Алексей возвращался домой, машину, в которой он ехал, обстреляли. Он-то ничего, а вот Васе не повезло: одна из пуль угодила ему в плечо.

– Что случилось?! – заметив, как он вдруг неестественно дернулся и заскрипел зубами, с тревогой спросил его капитан. Но тот не ответил. Отчаянно крутя баранку одной рукой, он сумел вывести «виллис» из-под обстрела.

К счастью, пуля прошла навылет, не задев кость. Нина смазала рану какой-то мазью и перебинтовала Васе руку. В эту ночь Жаковы не отпустили его в комендатуру, где он обычно ночевал вместе с комендантским взводом, оставили у себя.

– Сейчас вас Ким Ден Сан накормит и вы ляжете спать, – сказала Нина мужчинам. – Вон какой день беспокойный выдался – надо отдохнуть.

– А что, Ким еще здесь? – удивился Алексей. – Ну-ну… – как-то неопределенно произнес он.

Вымыв руки, мужчины опустились на циновки перед низеньким столиком, на котором тут же появилась еда. В этот раз Ким постарался как никогда. Накрыл будто на целую роту. Здесь были и острые корейские закуски, и домбури, и жаренные в кунжутном масле корейские пельмени, и любимые Нинины пян-сэ, и рисовая лапша с приправами, и еще бог весть что.

– Мадам, вы тоже сиди-сиди… – поклонившись и обнажив в улыбке свои белые азиатские зубы, произнес Ким, указывая место у столика.

Нина вначале отказывалась, ссылаясь на то, что уже поужинала, но повар все же сумел уговорить ее.

– Ну ладно, разве что за компанию… – сказала она, подсаживаясь к мужчинам. Долгое время она не могла привыкнуть к этим циновкам, но постепенно приспособилась. Оказалось, это даже удобно.

Усадив Нину за стол, Ким тут же пододвинул ей блюдо с пян-се. Она замотала головой: «Нет, мол, я только посижу», но но он упорно настаивал.

– Кусай надо, мадам, кусай… Всего один пян-се… Давай-давай… – не пряча улыбки, говорил он. Потом он налил в три небольшие чашечки сури и предложил всем выпить.

– И ты садись с нами, – неожиданно сказал Киму Алексей. – Давай, располагайся, – указал на место подле себя.

Тот решительно отверг это предложение.

– Ким садись нельзя… Ким на работа, – сказал он, но Алексей вдруг уперся.

– Я тебе разрешаю – садись! – приказал он и сунул ему в руки Нинину чашечку с корейской водкой. – Ну, давай, что ли, выпьем, – добавил.

У повара в глазах тревога. Жаков это заметил.

– Давай-давай, пей, а мы следом за тобой, – незаметно подмигнув ординарцу, говорит он Киму. А того будто бы паралич разбил – пальцем не шелохнет. И пот на лбу капельками выступил. Сидит и о чем-то лихорадочно думает.

Алексей и не заметил, как в комнате появилась Астра, которая, повиляв хвостом, пристроилась возле Васи. К хозяину подойти побоялась, потому как тот не любил, когда она крутилась возле стола, тогда как Вася ее баловал.

– На-ка, подружка, пирожок, – тихонько шепнул он собаке и незаметно сунул ей в пасть пян-се. Та мигом его проглотила. В следующий момент она как-то странно замотала головой, после чего захрипела, стала задыхаться и исходить пеной. Наконец ее повело в сторону, и она с шумом повалилась набок.

– Что это с ней? – удивился Вася. – Я всего-то пирожок ей дал…

Но Алексей тут же все понял. Он схватил Кима за шиворот, тот дернулся, и белая его поварская куртка с треском разошлась по швам.

– Вася, хватай его, это враг! – закричал Жаков и попытался в броске повалить корейца на пол, но повар был раза в два тяжелее его, при этом оказался человеком тренированным, поэтому, падая, подмял под себя капитана.

Гончарук, быстро сообразив, в чем дело, бросился на помощь капитану. Он с размаху хватил ребром здоровой руки корейца по шее, после чего тот обмяк и затих. Но, когда они с Жаковым попытались скрутить повара солдатским ремнем, тот пришел в себя и начал от них отбиваться.

– Товарищ капитан, отойдите, я сам! – попросил Вася и смело пошел на корейца. Между ними завязалась борьба. Наверное, в другой бы раз Гончарук действовал увереннее, но сейчас ему мешала рана. Во время схватки он то и дело морщился от боли, однако и не думал уступать противнику. Но и Ким не желал сдаваться. Несмотря на свою тяжеловесность и кажущуюся неповоротливость, он был не менее прыток и напорист, чем его противник. В эту минуту они напоминали двух разъяренных секачей, вступивших в смертельную схватку. Глаза их налились кровью, они рычали, дышали жаром, ненавидели друг друга. «Два борова дерутся, про меж них пена валится», – глядя на них, почему-то вспомнил Алексей деревенскую поговорку. А его покойный дед говорил и другое: на медведя идешь, соломки бери для подстилки на лабаз, на кабана идешь – гроб теши… «Что верно, то верно, – подумал Жаков. – Попадись вот таким в лапы – хребет сломают».

«Ну, давай, Вася, давай! Дави этого гада», – мысленно подбадривал своего ординарца капитан. Несколько раз он даже пытался помочь ему, но тот твердил одно и то же: я сам! «Сам так сам», – думал Жаков, а рука его так и тянулась к кобуре. Забыл снять, когда садился за стол. Обычно, возвращаясь со службы домой, он переодевался, на крайний случай снимал портупею с кобурой, а тут не успел – позвали ужинать.

В отличие от мужа, Нина с ужасом наблюдала всю эту картину. Ей бы уйти, а она стояла и завороженно смотрела на то, как эти огромные могучие люди, на глазах превратившись в зверей, яростно пытались перегрызть друг другу глотки. Они перевернули обеденный стол, содрали все половики, сломали стоящую подле окна кушетку, лежа на которой Нина любила читать книжки… Покончив с одной комнатой, они вломились в другую – и там перевернули все вверх дном.

– Вася, хватит! – крикнул Алексей. – Отойди – я буду стрелять!.. Ким, руки вверх! Ты арестован…

Но разве они его слышали? Они были поглощены борьбой, ревели, словно разъяренные звери, и шли напролом.

– Леша, да что же это! – умоляюще смотрела на мужа Нина. – Они же убьют друг друга.

– Отстань!.. Не до тебя… – прорычал Жаков. – Разве не видишь? Враг это!..

Да она и без него уже все поняла, однако ей страшно. Она снова говорила что-то мужу, но тот ее не слышал. Заметив, как тяжело задышал его ординарец, как ему все труднее и труднее становилось действовать одной рукой, Жаков на всякий случай вытащил пистолет. И не зря. В один из моментов Ким вдруг изловчился и мертвой хваткой сдавил Васе горло. Ординарец захрипел. Неизвестно чем бы это все кончилось, если бы Алексей не выстрелил в корейца. Хотел только ранить его, но тот как раз в этот момент привстал, и пуля попала ему в голову.

– Вот черт! – выругался капитан. – Нина, глянь-ка, что с ним…

Нина тут же подбежала к корейцу, заглянула ему в глаза, пощупала пульс, не найдя его, попыталась нащупать сонную артерию – тщетно.

– Он… умер… – тихо сказала она.

– Жаль!.. – вырвалось у Жакова. – Живой… живой он был нам нужен! Эх… – подав Васе руку, он помог подняться ему с пола. – А что там с нашей Астрой? – неожиданно вспомнил он о собаке. – А ну глянь-ка… – снова обратился он к жене.

Однако было уже поздно. Яд был настолько сильным, что другого исхода и быть не могло.

– Бедный мой пес! – обняв Астру за шею и прижав ее к себе, произнес капитан. – Ты ведь жизнь нам спасла, понимаешь? А сама… – Он смахнул кулаком скользнувшую по щеке слезу.

Глава четырнадцатая

1

Жизнь продолжала свой неторопкий бег, увлекая за собой мутные воды времени. Жаковы потихоньку обжились в Гензане. После исхода напуганной нововведениями публики город будто бы замер в вопросе: а что дальше? Все боялись неизвестности. А тут еще слушок прошел, что русские скоро начнут вывозить в свою страну рабочую силу для восстановления разрушенного войной народного хозяйства. Эти слухи распространялись намеренно, и в большинстве своем это делали заброшенные на север Кореи провокаторы и агенты американской разведки, пытаясь таким образом вызвать панику среди людей, а вместе с тем и ненависть к русским. Однако сил, чтобы бороться с этой братией, не хватало, и Жаков постоянно обращался к своему руководству за помощью. «Подожди немного, будет тебе помощь, – обещали ему. – Скоро из Хабаровска прибудет большая группа оперативников и следователей краевого управления НКВД – вот тогда-де все и наладится».

Но пока суд да дело, приходилось действовать своими силами. А сил было, как говорится, кот наплакал. Хорошо, что товарищи из местной службы государственной безопасности не отказывали в помощи, но они были людьми покуда неопытными, особенно что касается оперативно-разыскной работы, и в основном участвовали в операциях по ликвидации террористических групп и в ночных облавах. Во время одной из таких облав в руки контрразведки попал сбежавший из тюрьмы Хан Ден Ай. Когда его брали, он сопротивлялся и громко кричал по-японски: «мансэ!» и «банзай!».

На допросах Хан молчал. Однако нашлись в городе люди, которые признали в нем одного из активных помощников руководителя синьцзянской разведшколы Пак Чен Хи. Но и после этого он не проронил ни слова. Лишь однажды изменился в лице, когда Жаков сообщил ему о смерти Ким Ден Сана.

А тут из центра пришло распоряжение усилить поиск лиц, которые прошли обучение в Синьцзяне. Особое внимание следовало уделить некоему Хван Чивоне, который после ареста Пак Чен Хи якобы возглавил в Корее партию «Вновь возрождающийся Восток», а вместе с этим и все антисоветское и антикоммунистическое движение. Даже фотографию этого Хвана прислали. Когда Жаков глянул на нее, ему показалось, что он где-то уже видел это лицо.

– Так это же наш повар!.. – взглянув на фото, воскликнул Гончарук. – Ким Ден Сан… Уж его-то морду я на всю жизнь запомню! У, гад!.. Такого пса загубил…

Нет, не мог Вася простить этому человеку смерть своей любимицы, а заодно и свое поражение. Как же, мол, так случилось, что этот узкоглазый его перед всем миром опозорил? Его, первого донбасского силача! Жаковы пытались успокоить парня: дескать, а что ты мог сделать одной рукой? Бесполезно. «Да при чем тут рука! – в сердцах бросил тот. – Я и одной должен был его придушить».

И еще он никак не мог понять, что этому Киму надо было в доме Жаковых.

– Видимо, его подослали шпионить за мной, – предположил Алексей.

– А ведь он мог бы отравить вас, – говорит Вася. – Подсыпал бы что-нибудь в еду – вот и пожалуйста…

– Нет, Вася, – покачал головой капитан. – Ему не я был нужен, а мои документы. У меня были кое-какие подозрения на его счет. Хотел как следует проверить его, но, как видишь, опоздал.

– Оба мы опоздали, – хмыкнул ординарец. – Я вроде в людях разбираюсь, а тут на́ тебе…

Жаков дружески похлопал его по плечу.

– Ладно, Василий Петрович, как говорится, проехали… – Он на мгновение задумался. – Скажи, ты и впрямь считаешь, что это Ким Ден Сан? – тыкал он пальцем в фотографию.

– Точно он!

Капитан почесал затылок. Хорошо, если б это было так. Однако предстоит еще доказать, что это именно Ким. А как докажешь? Для этого нужно провести экспертизу. Однако где найти человека, который бы смог им помочь?

«Надо ехать в Пхеньян, – сказал Ли Ден Чер, – там много умных людей – помогут».

В последнее время тот ходил как в воду опущенный – все никак не мог простить себе этого лже-повара. «Это Ли, Ли во всем виноват, – твердил переводчик. – Он привел в дом врага. Из-за него хорошего человека в тюрьму посадили». Это уже он про садовника. Его, как и Васю, пытались успокоить: дескать, все же обошлось. Врага уничтожили, а садовник твой снова на свободе. А он, знай, твердил свое: «Плохой я революционер, коль не могу разбираться в людях».

В Пхеньян Алексей съездил на той же неделе и привез оттуда известного ученого, бывшего в свое время заведующим отделом судебно-медицинской идентификации личности Пхеньянского центра судмедэкспертизы. О нем ходила слава как о большом специалисте, который способен был проводить идентификацию людей даже с измененной после пластических операций внешностью. К нему часто обращались следователи корейской полиции и японской жандармерии, когда нужно было освидетельствовать найденные трупы.

Это был небольшого роста старичок с белой копной непослушных волос, похожих на конскую гриву. Он шел, а грива так и гуляла у него над головой, подхваченная ветром.

Для проведения экспертизы по приказу Жакова был эксгумирован труп Ким Ден Сана, после чего профессору была передана фотография.

Алексею уже приходилось работать с судмедэкспертами, и он безошибочно мог определить: опытный человек перед ним или нет. Опытный – тот работает с трупом, словно кондитер с тестом. Глазом порой не успеешь моргнуть, как твоему неискушенному взору беспардонно откроется вся внутренняя анатомия брюшной полости или же то, что только что надежно было скрыто под черепной коробкой. Но здесь скальпель был не нужен – здесь нужно было другое. В первую очередь – наметанный глаз. Жаков-то думал, что профессору стоит только взглянуть разок на труп – и вывод готов, однако тому пришлось провозиться двое суток, прежде чем он смог что-то сказать.

– Смею вам доложить, господин офицер, – прибегнув к помощи переводчика, начал он издалека, – что существуют определенные правила экспертизы. Чтобы сопоставлять признаки внешности, необходимы как минимум две фотографии: в фас и в профиль. Только в таких положениях мы можем проводить исследования. Если ракурс другой, мы чаще всего отбраковываем фотоснимки и отказываемся от решения. Что же касается представленного вами изображения, оно, знаете ли, не идеально для экспертизы…

Жаков в шоке. Как, мол, не идеально? А что же тогда нам делать?..

– Я попытался сопоставить некоторые факты… Вот смотрите… – сказал профессор, указывая на фотографию. – Видите? Форма уха треугольная… Мочка большая, несколько отделенная… Особенностью здесь является то, что противозавиток, – он указывает на него, – выступает над завитком. Ладьевидная борозда длинная… – Он ткнул пальцем в эту самую борозду. – А вот посмотрите сюда… – Он перевел палец ниже. – Это межкозелковая вырезка… Она на фотографии узкая и длинная… Кстати, вот еще одна особенность… – Он снова пополз пальцем вверх. – Здесь, как видите, присутствует деформация заднего верхнего края завитка уха…

Профессор объясняет тщательно и неторопливо – будто бы студентам в анатомическом театре – «анатомичке», как называла ее Нина, которая еще до войны, учась в зубоврачебной школе, прошла все эти университеты.

– Ну хорошо, вы мне объяснили… И что дальше? – спросил Алексей.

– А теперь давайте посмотрим на то же правое ухо трупа… – произнес профессор. – Смотрите… На первый взгляд сходство очевидное… Вы посмотрите, посмотрите, – просил он. Жаков глянул на труп, потом перевел свой взгляд на фотографию, потом снова на труп… – Ну и как?..

– Да, сходство есть, – соглашается капитан.

– Но это только на первый взгляд, – улыбнулся старый профессор, оголив свои крупные желтые зубы. – А теперь давайте исследуем это ухо детально. Форма здесь уже несколько округленная, правда, мочка, как и на фотографии, большая и тоже отделенная. Противокозелок хорошо выражен. Ладьевидная ямка почти доходит до мочки. Хизма заворачивается. Межкозелковая вырезка достаточно широкая. Очень красивое ухо, без дефектов… Практически в классических греческих канонах…

В этом месте Жаков не сдержался и спросил:

– Профессор, вы где изучали медицину?

– В Сорбонне… – ответил тот. – А что, это имеет какое-то значение?

– Да нет… нет, это я так… – тут же поспешил извиниться капитан, которого удивило, что этот кореец знаком с европейской культурой. Ведь обычно азиатская интеллигенция варилась в собственном соку. Как-то он решил поговорить с одним здешним, в общем-то хорошим музыкантом о музыкальной классике, так тот не мог назвать ни одной европейской оперы. Он не знал ни Чайковского, ни Верди, ни Моцарта с Бахом… Мало что знала здешняя интеллигенция и о всемирной литературе, живописи, архитектуре… Потом выяснилось, что дело все в японцах, которые пытались навязать корейцам только свои ценности, не поощряя тех, кто интересовался иной культурой.

Старик внимательно посмотрел на Жакова – умные люди обычно всегда ищут смысл даже в случайно оброненной собеседником фразе, – потом продолжил:

– Исходя из всего этого, я с большой долей уверенности должен сказать, что исследуемые нами уши принадлежат совершенно разным людям. Однако сходство поразительное…

Жаков был расстроен:

– Значит, фиаско?

Профессор развел руками.

– Если говорить об идентификации, то да, тут уже все ясно. Кстати, а что это за человек? – поинтересовался вдруг он.

– Сам он себя называл Ким Ден Саном… Но, по нашим данным, это может быть совсем другой… Хван Чивоне… Слыхали о таком?

Старик напрягает память.

– Как вы сказали? Хван Чивоне?.. – переспросил он. – Да, я о нем слышал… У него, кажется, еще брат был… Погодки они…

Жаков удивлен.

– Говорите, брат?.. А может, это и есть те самые братья?

– Все может быть, – сказал кореец. – Вам бы в Сеул попасть… Они оттуда. Их семья очень известная. Японию они считали тем образцом, которому следует подражать. Поэтому японцы им доверяли. Все знали, что, когда на карте появится Великое объединенное корейское государство, эти люди обязательно войдут в состав его правительства.

Жаков, который был знаком с программой партии Синхындон, тут же понял, о каком «Великом государстве» идет речь. Его территория должна была включать не только земли нынешней Кореи, но и большой части Советского Приморья. Об этом мечтал попавший в руки советской контрразведки главный идеолог корейских националистов Пак Чен Хи, об этом мечтали его верные помощники и друзья.

– Значит, говорите, в Сеул мне надо?.. – задумчиво проговорил Жаков. – Увы, это исключено… А вам спасибо, профессор… Желаю вам удачи на вашем, гм, скажем так, не самом приятном, но таком нужном поприще, – указывая взглядом на труп, произнес он и пожал старику руку.

2

Мысль о Сеуле теперь ни на минуту не оставляла Жакова. Так что фраза «Увы, это исключено…» была произнесена им просто для проформы – вроде как ввести старика в заблуждение. А то возьмет да ляпнет где, что, мол, по его совету один контрразведчик собирается пересечь тридцать восьмую параллель. А здесь повсюду уши – тут же дойдет до американцев.

Да, он должен попасть в Сеул, но как это сделать? Ведь это не Париж, где можно легко затеряться, – тут каждая европейская физиономия на виду. Остается одно – попасть туда официально. Алексей знал, что на переговоры в Сеул время от времени выезжают советские делегации, чтобы решить какие-то важные вопросы. Порой переговорщики той и другой стороны, которые за это недолгое время уже успели друг с другом перезнакомиться и даже подружиться, приезжали только для того, чтобы проветрить мозги и развлечься. Русских привлекали американские бары, где они могли выпить виски и пофлиртовать с тамошними проститутками, американцев же – водка и знаменитая русская баня. Вот в такую группу «переговорщиков» Жаков и мечтал попасть, чтобы попытаться встретиться с родственниками Хван Чивоне… Тем самым, который не только являлся вторым лицом в Синхындоне, но и был личным другом этого великого авантюриста Пак Чен Хи, всю свою жизнь мечтавшего о создании корейской империи и первой роли в ней.

Главное теперь – убедить полковника Дудина в том, что такая поездка для них обоих очень важна. Ведь они у цели, и, если родственники Хвана подтвердят, что на фотографии, а убитого Алексей снимет сам во всех ракурсах, не кто иной, как близкий им человек, можно уже будет сообщить в Москву о ликвидации последнего остававшегося в живых руководителя партии «Вновь возрождающийся Восток».

Не теряя времени, Жаков с вечера заправил бензином свой служебный «виллис», а утром выехал в Пхеньян.

– Ты что, с ума, что ли, спятил? – выслушав его, изумился Дудин. – Ну подумай – как ты сможешь найти этих родственничков Хвана? Ведь за каждым русским, кто прибывает в южную зону, сразу устанавливается слежка – попробуй оторвись… Ну был бы ты хоть на корейца слегка похож, а то рожа-то рязанская…

– Я из Самары, товарищ полковник… – тут же поправил его Алексей.

– Ну пусть из Самары… Кстати, нет такого города у нас, или ты забыл, что ему еще в тридцать пятом дали имя выдающегося партийного деятеля товарища Куйбышева? – он улыбнулся.

– Да кто ж забудет такое! – усмехнулся Жаков. – У нас до сих пор люди плюются… – он вдруг осекся. – Прошу прощения, товарищ полковник! Я, кажется, что-то не то сказал…

Дудин покачал головой.

– Нечего оправдываться… – произнес он. Они сидели у полковника в кабинете, где не было посторонних. – Однако я не думал, что ты такой неосмотрительный, – укорил он капитана. – Кстати, а чем вам покойный Валериан Куйбышев-то не нравится? Вроде мужик он был толковый.

Жаков кивнул.

– Верно. Но тут дело в другом, – заметил он.

– И в чем же? – внимательно посмотрел на него Дудин.

Чтобы снова не попасть впросак, Алексей вначале решил подумать.

– В чем?.. – переспросил он. – Да нам просто непонятно, кому это там пришла в голову идея, чтобы отобрать у города его исконное название… Ну нельзя же так расправляться с историей! Вы посмотрите, товарищ полковник, что происходит… Уже нет Твери, но есть Калинин… Вместо Екатеринодара у нас теперь Краснодар, вместо Екатеринбурга – Свердловск… Я уж не говорю про Ленинград и Сталинград… Кто дал нам право вмешиваться в историю…

Дудин снова покачал головой.

– Ой, смотри, Алексей… Как бы эти твои мысли боком тебе не вышли… – предупредил он.

Жаков улыбнулся.

– Но я же знаю, кому говорю… – без тени смущения произнес он и получил взамен такую же искреннюю улыбку.

– И все равно – будь осторожен в своих суждениях, – неожиданно нахмурив брови, сухо проговорил полковник. – Это тебе политика, а не шоколадная фабрика. Сунешься в окно, так вместо конфетки топором по шее получишь. Вот так-то!.. Но давай вернемся к твоему Сеулу… Я вижу, ты поймал эту мысль за хвост и не хочешь ее отпускать. Так?

– Так, товарищ полковник! Другого варианта я не вижу.

Дудин потер кулаком лоб.

– Ну а если использовать нашу агентуру? – неожиданно пришло ему в голову. – Дать людям фотографию – те и сделают, что надо.

Жаков вздохнул.

– Нет, это не выход.

– Почему? – не понял его полковник.

– А потому что… – капитан на мгновение умолк, пытаясь найти нужный ему аргумент. – Потому что они пойдут напролом, а тут ювелирная работа нужна. Представьте, товарищ полковник, что к вам приходит незнакомый человек, сует в нос фото и спрашивает: это ваш сын? Ну тот, который… Что вы на это ему скажете?

– Я прогоню его… Нет, скорее всего, задержу для выяснения его личности…

– Ну вот! – обрадованно проговорил капитан. – И они это сделают. Вызовут полицию – и прощай, Федя…

– Какой еще такой Федя? – не понял полковник.

– Да это я так, к слову… – произнес Жаков.

– К слову! – передразнил его Дудин. – А ты не подумал о том, что и тебя таким вот образом могут сцапать? Впрочем, этих Хванов еще надо найти…

– Надо… – кивнул капитан. – Вот тут можно задействовать нашу агентуру – пусть займутся поиском.

Полковник взял со стола пачку «Казбека», открыл ее и протянул Алексею. Закурили.

– Ну, допустим, адрес мы нашли – и что дальше? – полковник внимательно смотрел на Алексея, будто бы пытался понять, что там у него в голове.

– А дальше… – Жаков сделал глубокую затяжку и тут же широко распахнул ноздри, чтобы выпустить через них дым. – Дальше я начинаю действовать по обстоятельствам… Поверьте, уж я найду способ, как мне поговорить с Хванами без ущерба для собственного здоровья. – Он вдруг улыбнулся – чует, чует, что полковник потихоньку начал сдаваться.

Дудин в растерянности.

– Ой, Леша, что-то мне все это не нравится… А вдруг проколешься?.. Вдруг не вернешься?

– Вернусь!.. Обязательно вернусь! – горячо заявил капитан.

– Хотелось бы надеяться, – вздохнул полковник. – А то ведь я потом всю жизнь буду мучиться совестью… Как же, мол, так: человек две войны прошел, а тут на тебе… Ну ладно, не будем о плохом… Значит, решил все-таки ехать?.. – сделал он последнюю попытку усомниться в кажущейся ему авантюрной идее капитана.

– Решил, товарищ полковник!

Дудин сделал паузу – о чем-то думал.

– Хорошо… – наконец сказал он. – На днях наша военная делегация отправляется в Сеул, так что будь готов…

– Есть быть готовым! – поднявшись со стула и едва скрывая радость, произнес Жаков. – Разрешите идти?

– Ступай, Леша, ступай… – сказал Дудин. – А адресок-то ты этих Хванов найди, – когда Алексей уже собирался выйти из кабинета, произнес он ему вслед.

– Попытаюсь, товарищ полковник! – не оборачиваясь, ответил тот.

Глава пятнадцатая

1

Осень. Небо в серых клочьях. Каждый день лили дожди. На улице – слякоть и угрюмые, озабоченные лица людей. Все чего-то ждали. Чаще ждали плохого. Закрыты многие магазины, ювелирные лавки, рестораны… Сорваны с театральных тумб афиши, зазывающие народ на представления заезжих артистов. Даже рикш стало заметно меньше на улицах. Пустынно в природе, такая же пустота в душе у людей. Жаков удивлялся: странно, как будто им при японцах жилось лучше!

«Нет, лучше не жилось, – соглашался с ним Ли Ден Чер. – Тут дело в другом. В Корее всегда были хорошо развиты торговля и ремесленничество, а тут вдруг все разом решили запретить. Вдобавок крестьян заставляют объединяться в коммуны. Вот народ и недоволен».

«И я бы был недоволен, – подумал Жаков. – Но мы это прошли и вроде бы уже привыкли – и вы привыкните. Правда, вам еще предстоит пройти этот трудный путь привыкания. Будут конфликты, будут аресты, пытки, тюрьмы, лагеря, будут жертвы. Увы, революции без этого не обходятся». И он пожалел этих людей, у которых самое плохое было еще только впереди.

Как-то, проезжая по городу на автомобиле, Жаков заметил знакомое лицо.

– Тен! Дружище! – попросив Гончарука притормозить, крикнул он.

Кореец остановился, увидел Алексея и улыбнулся. Тот жестом подозвал его к себе.

– Коннитива, капитан! – перейдя улицу и подойдя к машине, поздоровался Тен на японский манер.

– Коннитива! Коннитива!.. – жал ему руку Алексей. – Что-то давно тебя не было видно. Я уж, грешным делом, подумал, что ты тоже к американцам сбежал.

Тен, этот улыбчивый человек без возраста, был заводилой всех компаний, куда еще недавно приглашали Жаковых известные в городе люди. Он виртуозно играл на аккордеоне, и у него был прекрасный голос.

– А зачем мне бежать? У меня здесь дом, – перевел Алексею сидевший в машине Ли Ден Чер. – При этом еще неизвестно, где будет лучше. У меня двоюродный брат живет в американской зоне, так он говорит, что они там такое вытворяют… Пьют, буянят, женщин насилуют… Разве это хорошо?

– Ну не все же американцы сплошь плохие люди, – заметил ему Алексей. – Бывают и среди нашего брата… – он не договорил, и Тен заметил, как он вдруг переменился в лице. «О чем-то плохом, видно, начальник подумал», – решил кореец.

А ведь так оно и было. Некоторое время назад Жакову пришлось арестовать одного интендантского старлея по фамилии Воробьев. Тот уговорил двух морячков с советского сухогруза вместе ограбить некоего корейского коммерсанта. Офицер предложил тому по сходной цене ходовой товар, который якобы хранился у него на складе, – он и клюнул. В условленный час купчишка явился на встречу, правда, не один – с ним был компаньон, державший в руках потертый кожаный портфель. «Деньги!» – сразу решил старлей, опытным глазом оценив богатую банковскую историю этого предмета.

Воробьев сказал, что военные склады находятся где-то за городом, и они сели на поезд. Ехать пришлось долго, а когда они наконец сошли на каком-то полустанке, старлей потянул корейцев в лес. Там, мол, находятся склады – пошли. Но те вдруг заподозрили неладное и бросились бежать.

– Держи их! – крикнул Воробьев, вытаскивая из кобуры пистолет.

Первые же пули сразили бедных купчишек. Когда открыли портфель, то там не обнаружили ни вона – одни бумаги с иероглифами.

– Вот гады! – выругался интендант. – Зря только патроны на них тратил.

Одного корейца он тогда убил, а вот второй выжил и добрался до города. Там он обратился в Управление государственной безопасности, после чего информация попала к Жакову… В тот же день Алексей разыскал этого интенданта, а следом и его помощников. Те быстро признались ему во всем. Всех троих отправили в Пхеньян. Через двое суток капитан узнал, что интенданта расстреляли, а морячков отправили на родину: пусть, мол, гражданский суд решает их судьбу.

– Послушай, Тен, а ты не хочешь прокатиться со мной за тридцать восьмую параллель? – неожиданно предложил капитан музыканту. Тот удивился.

– А зачем? Я только недавно оттуда. К брату ездил.

Алексей понимающе кивнул.

– Скорее всего, это было в последний раз, – сказал Жаков.

– Почему? – удивился музыкант.

– А потому! – как-то невесело произнес капитан. – Закрывается граница, понятно?

– И надолго? – насторожился собеседник.

– Навсегда! – ответил Алексей. – Вернее будет сказать, до тех пор, пока Корея снова не станет единым государством. Но сейчас этого ожидать не приходится. Так что пользуйся случаем, уважаемый!

Тен в растерянности. А как же тогда они будут с братом общаться? Или он уже никогда его не увидит?

– Я согласен, только не пойму, зачем я вам там нужен?

– Скоро все поймешь, – похлопал его по плечу капитан. – Сегодня вечерком зайди ко мне в комендатуру – потолкуем…

В Сеул делегация отправилась поездом. Их было человек десять, в основном члены военной миссии, находящейся в Пхеньяне. Добрая половина из них была в парадных кителях, украшенных разноцветными ярусами орденских планок, тогда как другие предпочли цивильную одежду. Среди последних был и Алексей, а также переводчик Ли и музыкант Тен, на которых были новенькие хорошо подогнанные бостоновые костюмы.

Вагон, куда они сели, был почти пустой. А ведь еще недавно невозможно было достать билет на поезд, идущий на юг. Сразу появились спекулянты, которые требовали за билеты тройную цену, тут же промышляли местные карманники, пытавшиеся освободить от кошельков бегущую публику. Первых милиция била палками, вторым же, следуя местным обычаям, отрубали руку. Воришки плакали, просили пощады, но люди в форме были непоколебимы. Дескать, знали, на что шли, так что не пищите…

Потом их, окровавленных и полуживых, сдавали на руки родным.

– Жестоко!.. – однажды став свидетелем такого наказания, заметил потрясенный Жаков.

– Не жестоко! – тут же отреагировал на это его переводчик Ли. – Воровство подрывает государственные устои.

Этот недоучившийся студент часто говорил такие вещи, которые заставляли капитана задуматься. Что это – результат его учености или же природная сметка? – удивлялся Жаков. Впрочем, природный ум был присущ многим корейцам, и это вызывало уважение. И все же калечить людей, пусть даже за преступление, нельзя, считал Алексей. К этой мысли он вернулся на вокзале, когда их делегация, следовавшая к своему вагону, стала невольным свидетелем задержания молодого карманника. Тот кричал, отбивался от людей в казенной форме, просил их о пощаде, но все было напрасно. «Еще одна будущая жертва народных традиций», – с болью подумал Алексей.

– Это нехарактерно для нас… Это я про воров, – произнес по-корейски Тен и попросил, чтобы Ли перевел его слова Жакову. – Корея всегда жила своим трудом, и люди не воровали.

– А что ж сейчас-то случилось? – ухмыльнулся капитан, но музыкант многозначительно промолчал. Дескать, неужто сами не догадываетесь?

Да догадался Жаков, догадался. Любое социальное потрясение выворачивает обществу душу и меняет сознание людей. А если этим людям еще жрать нечего… На севере полуострова заводы с фабриками стоят – куда идти? Может, в сельскую коммуну? Но там тоже голод несусветный.

– Эй, а ну стой! – неожиданно закричал Жаков милиционерам. – Отпустите его! Немедленно!.. – видно, вспомнив свое сиротское детство, не сдержался он. Милицейские не поняли его. Они стояли и растерянно хлопали глазами.

– Капитан говорит, чтобы вы отпустили этого человека! – сказал милиционерам поспешивший на помощь начальнику Ли Ден Чер. Те растерянно смотрели на русского. Капитан? А где видно, что он капитан?

– Скажи, что советский офицер ручается за этого пацана… – просил переводчика Жаков. Выслушав перевод, милиционеры нехотя отпустили парня. – Ну а ты больше не воруй, – обратился Алексей к карманнику. – Приезжай в Гензан – я найду тебе работу. Приедешь? – Парень, казалось, обезумел от радости. Стоял и не переставая кланялся своему спасителю. – Давай приезжай. Я жду тебя в комендатуре… Все, а теперь иди!..

…Пока ехали, перезнакомились. Большинство из членов военной миссии были фронтовиками, и с ними Алексею было о чем поговорить. Пили водку, вспоминали войну, ругали немцев… Как водится, нашлись любители преферанса. Жаков, этот бывший беспризорник, с детства владевший картами лучше, чем столовой ложкой, с такой легкостью обыгрывал соперников, что те не успевали доставать свои бумажники. Под конец он сходил в вагон-ресторан и на все выигранные деньги набрал коньяку. «Спасибо тебе, брат! Ты настоящий товарищ! – расчувствовавшись, сказал ему на это руководитель делегации полковник Зудов. – Считай, что мы у тебя в долгу».

Как позже выяснилось, этот сорокалетний полковник был тот еще хват. И выпить любил, и баб потискать. Вот и эти неплановые поездки за тридцать восьмую параллель он придумывал только для того, чтобы как следует гульнуть. Жакова это нисколько не удивило. Он давно знал, что есть люди, которые могут устроиться даже на войне. Этот полковник тоже был из таких. В войну он просидел где-то в тылу, а сейчас догуливал ее остатки. При этом неплохо догуливал. Пока настоящие фронтовики мокли в дырявых армейских палатках, он пил за их победу в американских барах.

2

Сеул встретил русских духовым оркестром, в котором, громко завывая, нагло выделялся саксофон. Для чуткого уха Жакова это было несколько странным. Впрочем, и ритм, который отбивал барабан, больше походил на фокстрот, чем на армейский марш.

– Веселые люди, однако! – с какой-то нескрываемой завистью произнес Зудов. – Уж коли праздник, то праздник, а то у нас вечно какую-то похоронщину играют.

– Уж не скажите! И у нас бывают хорошие оркестры, – с чувством произнес Жаков. – Когда я учился…

– А где вы, кстати, учились? Я вообще не знаю о вас ничего. Сказали: с вами поедет военный историк – и все!

– Все правильно, я окончил исторический факультет… – соврал Алексей.

– А-а… – протянул Зудов. – Тоже, однако, хорошая профессия.

После традиционных рукопожатий и необходимых в таких случаях слов встречающие усадили русскую делегацию в сверкающие черным лаком автомобили и куда-то повезли. Пока ехали, Жаков с любопытством школяра смотрел по сторонам.

Сеул, как и Пхеньян, был городом контрастов. Здесь тоже были и богатые особняки, и настоящие полуслепые лачуги, смущавшие глаз приезжих сутолокой крутых кособоких крыш. Однако все здесь выглядело как-то веселее, было больше дорогих автомобилей и роскошных женских бюстов. Двусторонним потоком двигались вдоль пешеходных дорожек велосипеды, педикебы, рикши… В ресторанах играл джаз, возле публичных домов о чем-то возбужденно переговаривались американские солдаты. Где-то громко вещало радио, из окон домов доносились веселые звуки радиол. Повсюду вывески, реклама, работали банки, магазины, кафе, бары, казино, «найтклабы»…

– Живут же люди! – сидя вместе с Жаковым на заднем сиденье «линкольна», со вздохом произнес Зудов.

Алексей усмехнулся.

– Товарищ полковник, не будем забывать, что Америке не довелось за всю свою историю испытать то, что испытали мы за эти полвека, – заметил он. – И вообще для нас война – это беда, для них же – средство наживы.

– Ну, вы уж скажете! – недовольно пробурчал полковник. – Они ведь тоже воевали…

Жаков хмыкнул.

– А вам известно, что во время войны было немало американских предприятий, которые поставляли свою продукцию Гитлеру? Что иные из них находились в самой Германии и наши союзники даже не пытались их бомбить? – спросил он Зудова.

– Да этого не может быть! – изумился тот.

– Я вам говорю…

Полковник пожал плечами:

– Ну вам, историкам, виднее… Хотя что-то с трудом верится.

– А вы поверьте, товарищ полковник…

Прежде чем начать переговоры, их привезли в небольшой ресторанчик, где усадили на покрытые циновками теплые каны и накормили. Не обошлось и без рюмочки саке, которая оказалась кстати после ночного кутежа.

– Гуд! Гуд! Вам надо хорошенько поесть – вы же проголодались, – больше всех хлопотал возле гостей какой-то ладный офицер, который хоть и со страшным акцентом, но все же мог вполне сносно изъясняться по-русски.

«Неужто сам капитан Блэквуд, сотрудник здешнего разведцентра Си-Ай-Си?» – изумился Жаков. Биг Блэк, как называли его советские разведчики. Однажды только взглянув на его фотографию, которую ему показал Дудин, Алексей навсегда запомнил это лицо. Широкие скулы, глаза с прищуром, квадратный подбородок, оно выглядело достаточно мужественным, ну а глубокий шрам на правой щеке не портил его, напротив, придавал ему некоторый боевой шарм.

Блэквуд будто бы прочитал его мысли. Он внимательно посмотрел на Жакова и как-то странно улыбнулся.

Потом их повезли в штаб американской оккупационной армии, где русских уже дожидались какие-то высокие чины.

Прежде чем начать переговоры, руководитель каждой делегации представил присутствующих. Когда очередь дошла до Жакова, Зудов, не моргнув глазом, назвал его доктором Семеновым – так, во всяком случае, было написано в его представительских бумагах.

Алексею интересно было послушать людей, уполномоченных говорить от имени своих государств. Однако что они могли сказать друг другу нового, когда все уже и без них было решено на Ялтинской, а позже на Потсдамской конференции глав правительств трех союзных держав, где были определены и согласованы все мероприятия послевоенного периода, вплоть до раздела сфер влияния в мире? Разве что уточнить кое-какие детали военного характера (встречались-то военные) да предъявить друг другу какие-то претензии, которые возникают порой у соседей…

Покончив с формальностями, руководитель американской делегации полковник Стюарт на правах хозяина сообщил тему переговоров, которая касалась уточнения демаркационной линии между северной и южной оккупационными зонами Кореи.

Первым взял слово Зудов. Он начал с комплиментов в адрес американцев, отметив их значительный вклад в дело победы над милитаристской Японией. Однако тут же, согласно заранее подготовленному политработниками тексту, объявил о том, что все же решающую роль в разгроме японцев сыграло сокрушение советскими войсками Квантунской армии, что, мол, уже признали многие политические и военные деятели США, Англии и других ведущих мировых держав.

С ответной речью выступил Стюарт. Признав заслуги Советского Союза в войне с Японией, он все же пальму первенства тут отдал своим, заявив, что только атомные удары по японским городам с воздуха, деморализовавшие армию микадо, решили исход дела. Советские члены делегации, памятуя, что они не на политическом диспуте, только вежливо улыбнулись и застыли в уверенности собственной правоты.

Потом пошли какие-то технические вопросы, которые были интересны только тем, кто в них хорошо разбирался. Алексею было все равно, пройдет ли линия политического водораздела несколькими сантиметрами дальше на юг или, напротив, на север, поэтому он сидел и наблюдал за Блэквудом.

Тот тоже заметно скучал. Казалось, мысли его были далеко от этого большого кабинета, обставленного по всем правилам дипломатического протокола. Длинный стол, покрытый зеленым сукном; с одной стороны – русская делегация, с другой – американцы. По всей линии стола на небольшом расстоянии друг от друга бутылки с кока-колой и тонкого стекла стаканы, а также пепельницы и сигареты с зажигалками. Время от времени Биг Блэк потирал кулаком свой широкий боксерский подбородок и что-то записывал в блокнот.

«Что это он там пишет? И вообще, что его в данную минуту заботит?» – подумал Жаков и в ту же секунду поймал на себе его взгляд. Биг приветливо улыбнулся ему.

«Чертовщина какая-то! – изумился Алексей. – Не успеешь о нем подумать, как он тут же поворачивает к тебе свою морду. А ну, давай поиграем! – неожиданно пришло ему в голову. – В общем, мне бы хотелось знать, что ты там пишешь. Ты согласен потом мне все это показать? Ну же, отвечай!..» Но Биг даже ухом не повел. «Ишь ты! – изумился Жаков. – Выходит, я ошибся – ты не можешь читать мои мысли… Я прав?» И снова никакой реакции. Жаков еще какое-то время продолжал экспериментировать, но потом это ему надоело. Однако, когда он попытался перевести свое внимание на что-то другое, Биг снова посмотрел на него, угостив его своей приятной белозубой улыбкой, которая сразила бы любую женщину. «Наверное, донжуан, каких поискать», – решил Алексей. И вообще приятная во всех отношениях личность. Даже трудно поверить, что это безжалостный и коварный человек – так, по крайней мере, его ему характеризовали. У него и прозвище-то соответствующее – Blood hand, что значит Кровавая рука.

Однако по лицу не скажешь. Лицо как лицо, разве что только налет эпохальности на нем. Суровость, переходящая в открытость и даже незащищенность. Кто же вы, капитан Биг? В самом деле Кровавая рука или же просто человек, верно и праведно выполняющий свой долг?

В перерыве, когда обе делегации вышли в просторный холл, чтобы размять затекшие ноги и перекурить, этот Биг неожиданно оказался возле Жакова.

– Простите, профессор, а лично у вас какая здесь миссия? – вытряхивая из пачки сигарету и предлагая ее Жакову, спросил он. «Bond», – прочитал Жаков. Интересно, что за дрянь? Однако первая же затяжка успокоила его – сойдет-де за третий сорт.

Все тот же невозможный акцент, однако его понимаешь. Научиться бы Жакову вот так же говорить по-английски – и было бы достаточно. Не переводчиком же он собирается работать.

– Какая у меня миссия? – переспросил Алексей. – Ну какая может быть миссия у историка? Запечатлеть на бумаге правду…

Американец недвусмысленно улыбнулся.

– Однако я что-то не заметил, чтобы вы писали, – сказал он.

– А вы наблюдательны! – в ответ подарил ему такую же дружелюбную улыбку Жаков. – Интересно, а чем вы занимаетесь? Я видел, вы невнимательно слушали выступающих.

Тот улыбнулся:

– Я смотрю, вы не менее наблюдательны, чем я. О'кей, мистер… Как вас?..

– Семенов, – подсказал ему Алексей. – А вы?..

– Я?.. Зовите меня мистером Кларком… Юджин Кларк… Военный советник… – Он протянул руку. – Кстати, а где ваш помощник?.. Ну, тот кореец, с которым вы сидели сегодня за одним столиком в ресторане?

– Вы его имеете в виду? – Жаков кивнул на стоявшего поодаль Ли Ден Чера.

Биг мельком взглянул на переводчика.

– Нет… Я говорю о другом корейце… – Он внимательно смотрел на Алексея, и в эту минуту был похож на знаменитый «детектор лжи», о котором в чекистских кругах ходили целые легенды. Надо же, мол, до чего додумались эти янки. Им теперь и пытать никого не надо – аппарат сам все скажет.

– А, я понимаю, о ком вы… – «неожиданно» дошло до Жакова. – Вы, наверное, имеете в виду нашего музыканта Тена?.. – Он сделал глубокую затяжку и затем, округлив вдруг рот, выпустил из него несколько белых колечек. – А что ему тут делать? Мы его взяли, чтобы он нас веселил… Знаете, как он играет на аккордеоне и поет! Талантище, одним словом!

Биг понимающе кивал.

– Сегодня у него будет возможность показать свое искусство, – сказал он.

– И вы найдете для него аккордеон? – спросил «господин Семенов».

– Обязательно найдем! – заверил его «мистер Кларк».

Вечером в честь русской делегации была устроена дружеская попойка в офицерском клубе. Когда их туда привезли, там уже дым стоял коромыслом. Музыка, звон бокалов, пьяный мужской гогот, женский визг, мечущиеся в лихом фокстроте пары… И столы кругом, столы… При этом столы европейские, с настоящими стульями, не то что в корейских ресторанах.

Замечательно! – невольно улыбнулся Алексей, войдя вместе со спутниками под своды переливающегося хрусталем довольно большого зала. Замечательно! В этом чертовом вертепе легко можно затеряться, так, что тебя даже не хватятся.

Их провели за длинный стол, больше похожий на стол переговоров: с одной стороны уселись хозяева, с другой – гости. Так пошло с некоторых пор. Побывав в гостях у русских и отметив их любовь к большим, густо обставленным яствами столам, американцы и у себя, встречая советских гостей, ввели эту практику. Оказалось, это и в самом деле удобно, особенно когда в разгаре пьянки хочешь пообщаться со всеми разом. А то ведь за маленькими столиками и аудитория соответствующая.

Сев за стол, Алексей решил осмотреться. Прежде всего попытался отыскать взглядом Блэквуда – не вышло. «Где же он? – удивился Жаков. – Неужто его не будет? А ведь обещал прийти с аккордеоном…»

Глянул в зал. Тот был почти полон, но посетители продолжали прибывать. В основном это были люди в форме, но случались и гражданские – видимо, всевозможные советники, спецы, референты, консультанты, пропагандисты – короче, те, кто теперь пытался вытравить из здешних кварталов японский дух и привить корейцам вкус к новому образу жизни. Оттого повсюду и эти бары с «найтклабами», эти виски, что пришли на смену саке, эти откровенные в своей эротичности фильмы, эти клоуны, приезжающие из Америки смешить публику, певцы, музыканты… Вкус к домам терпимости местным тоже американцы прививают, хотя и при японцах кое-что было. Однако не в такой степени. Все-таки те были более аскетичными и суровыми людьми, для которых самым главным в жизни были мысли о родине и микадо. После того как в середине двадцатых к власти в Японии пришли воинственно настроенные военные, так называемые «ястребы», экономика страны была переведена на военные рельсы, а молодежь стали воспитывать в духе фанатической преданности императору. Вот и вырастили «железное» поколение людей, готовых беспрекословно выполнить любой приказ своих правителей. Впрочем, то же самое было и в Италии, в Германии, в Советском Союзе… Жестокий век, одним словом.

Американцы, как и русские, не любили долгих театральных пауз – тут же пошли тосты за здравие, лобзания, заверения в вечной дружбе. Одна за другой «капитулировали» бутылки с шампанским и виски, им на смену появлялись другие. И снова тосты, снова лобзания…

«Но где же все-таки Блэквуд? – не выходило из головы Алексея. – А вдруг он что-то заподозрил и решил устроить за ними слежку? Тогда, считай, все пропало. Операция сорвана». Однако в самый разгар вечера Блэквуд все-таки появился. Жаков тогда машинально поднял глаза и увидел сидящего перед ним капитана. Тот улыбался ему. Жаков тоже улыбнулся.

Ну все, теперь этот Биг не выпустит его из виду. А ведь он должен как-то выбраться в город. Тен сказал, что утром, когда они вышли из ресторана, ему удалось незаметно оторваться ото всех, шмыгнув в первую попавшуюся подворотню. Потом он отыскал брата и попросил его помочь в одном важном деле. Тот хорошо ориентировался в городе и должен был отвести Жакова по нужному адресу. Сейчас оба брата ждали капитана за углом. Но как обмануть этого Блэквуда, который, казалось, следил за каждым шагом гостей? Единственный выход – это напоить разведчика.

– Мистер Кларк! Что же вы сидите? Давайте, что ли, выпьем за знакомство!.. – весело произнес Алексей.

Тот схватил бутылку виски, плеснул из нее «историку», потом себе.

– Bottoms up! До дна! – пригласил он.

Жаков покачал головой.

– Не-ет, так не пойдет! – сказал он. – У нас принято за знакомство пить по полной…

Биг растерялся, но все же снова взял в руки бутылку и наполнил фужеры до краев.

– Вот это по-нашему! – довольно сказал Алексей. – Ну давай, дружище, за все хорошее…

Он поднял фужер и медленно, с чувством опорожнил его. Выпив, взял в руки сдобную булочку (о хлебе хозяева почему-то не позаботились, хотя знали, что русским без него – что тем же англичанам без утренней овсянки), занюхивает. Биг последовал его примеру. Какое-то время после этого он сидел с закрытыми глазами, а когда их открыл, то выглядел уже сильно пьяным.

– Мистер Семенов!.. Ой, мистер Семенов… – покачал он головой. – Вы настоящий… как это? Ах да – изверг… Кто вас научил так пить?

– Жизнь! – усмехнулся Жаков.

– Но разве у ученых есть время пьянствовать? – пытался навести на резкость свои мутные окуляры разведчик.

– Дурное дело – нехитрое, – усмехнулся Алексей. – Было бы только желание…

Биг кивал ему.

– О да… желание! А оно есть всегда, правда, мистер Семенов? – он смеялся. – Послушайте, – неожиданно сказал он. – А я ведь не забыл про аккордеон. Но где ваш музыкант?

– Я сейчас его позову! – с готовностью отозвался Жаков и вышел из-за стола.

Ему пришлось пробираться сквозь дебри потных тел. Играл оркестр, наполняя зал все новыми и новыми ритмами. Под яростный плач саксофонов десятки изящных туфелек, штиблет и мокасин поднимали из паркета искрящуюся серебряную пыль. Был самый разгар бесшабашного и безудержного веселья. Пора страстей и забав, пора отчаянных грез и бесплодных ожиданий.

В фойе к нему тут же пристали две проститутки. Одна была азиаткой, другая, видимо, прибыла по «оргнабору» из Америки – что-то подобие мулатки. Азиатка была возрастной проституткой, и ее груди походили на отвисшие дряхлые уши старого спаниеля. У американки же был такой огромный бюст, что, когда она заворачивала за угол, вначале появлялись ее груди, а уж потом она сама.

– Ноу, ноу, барышни! Мне нельзя… я на службе! – отбивался от них капитан. – Идите туда, – он показывал в сторону зала, – там много мужиков…

Он вышел на улицу. Там было еще довольно светло и многолюдно. Он зашел за угол. Глянул – никого. Он растерялся. Но тут вдруг с противоположной стороны улицы прозвучал знакомый голос:

– Капитана! Але! Капитана!..

– Ах, вот где вы… – с облегчением выдохнул Алексей. – Тен! – позвал он музыканта. – Пошли!.. Надо что-нибудь спеть… – Он знаками показал, что тот должен будет сделать. – Американцы просят, понимаешь?

Тен показал на своего брата.

– Капитана! Капитана!..

– Да-да, я понял, что это твой брат… Пусть подождет, я скоро…

Тена усадили на почетное место, дали выпить и заставили играть. Он сыграл «Катюшу», «Синенький платочек», «Яблочко»… Потом они все вместе что-то пели. Им даже, кажется, не мешал игравший в клубе джаз, потому что они его перекрикивали. Потом снова были тосты. Бигу надоело разговаривать с Жаковым через стол, и он уселся рядом с ним. Завязалась беседа. Конечно же начали с политики.

… – Но ведь согласитесь, профессор, победу над Японией во многом ускорила атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, – говорил в запале «мистер Кларк».

– Увы, капитан, в этих варварских бомбардировках не было никакой военной необходимости, – парировал ему «мистер Семенов». – Складывается впечатление, что вы или же мстили японцам за свои прежние неудачи, или просто хотели показать всем, кто сейчас в мире хозяин. Но вот что я вам скажу: только трусы могут так издеваться над и без того обреченным зверем…

– Вы задеваете честь моей страны! – как-то по-детски насупился Блэквуд, и видно было, что он уже достаточно пьян.

– Неужели? А я-то думал, я открываю вам глаза… – усмехнулся Алексей.

Биг не на шутку обиделся. Он встал и, шатаясь, отправился на свое место. Усевшись напротив Жакова, он стал пьяно клевать носом. Улучив момент, Алексей выдернул из-за стола Ли Ден Чера и потащил его к выходу.

Когда они вышли из клуба, город уже был покрыт сполохами реклам. Тяжело густела ночь. Над головой шевелилось в тучах набухшее дождем небо, оттого воздух был сырой и промозглый.

Проводник был на месте. Он дал знак, чтобы Жаков с переводчиком следовали за ним.

Чтобы не напороться на патруль, он повел их темными переулками. Навстречу им попадались какие-то люди, лица которых скрадывал полумрак. Это Алексея успокаивало – значит, и их лица никому не видны. Однако надо торопиться. Время летит быстро – а вдруг их хватятся? Коль потеряют – поднимут тревогу. А ему шум не нужен.

Шли они долго, пока вдруг не попали в какой-то богатый квартал, где было достаточно света. Возле чугунной высокой ограды проводник велел остановиться. Отыскав кнопку электрического звонка, он нажал на нее. Тут же в глубине двора послышался скрип открывшейся двери.

– Вы кто? Что вам нужно? – прозвучал чей-то голос.

– Скажи, что мы – сотрудники Интерпола… Что нам нужны хозяева, – попросил перевести Ли Ден Чера Алексей, хотя прекрасно знал, что эта организация еще в тридцать восьмом приказала долго жить. Он надеялся на то, что эти люди об этом не знали.

Ли перевел. После этого дверь закрылась. Наверное, выходил слуга – теперь он пошел доложить хозяевам об этом самом Интерполе. «А вдруг те возьмут да позвонят в полицию? – неожиданно подумал Жаков и почувствовал, как у него на лбу выступили капельки холодного пота. С этого момента каждая минута ожидания для Алексея превратилась в вечность. – Неужели провал?.. Неужели провал?..» – напряженно пульсировало у него в мозгу.

Ждать пришлось еще долго. Наконец дверь снова открылась, и какой-то человек в кимоно проследовал бетонной дорожкой к воротам. Клацнул замок, и незваных гостей пригласили войти. Миновав дворик, они вошли в широко распахнутую дверь и оказались в просторной прихожей. Впустивший их человек в кимоно, а это был пожилой мужчина с белоснежной козлиной бородкой, указал на обувь. Они разулись, и тот повел их в апартаменты. Дом оказался большим, где можно было легко затеряться. Он был построен в европейском стиле, и в нем было много наглухо закрытых тяжелых дверей.

Слуга усадил их на диван. Мол, ждите, а сам удалился. «Черт! – выругался про себя Алексей. – Тянут резину – никакие нервы не выдержат».

Прошло какое-то время, и в комнату вошли двое – грузный мужчина средних лет и старушка, одетые в домашнее легкое кимоно. При виде их гости поднялись с дивана и поклонились. Что-то знакомое вдруг показалось капитану в облике хозяина. Да ведь это его повар! Ким Ден Сан… Ли тоже вдруг замер, втянув голову в плечи. Еще бы! Увидеть своими глазами воскресшего мертвеца. Чтобы тот не наделал глупостей, Жаков приказал ему меньше пялиться на хозяина, а больше слушать своего начальника.

– Имею честь представиться – сотрудник Интерпола господин… Линнер… Ли Ден Чер, переводи! – приказал он переводчику. Тот перевел.

– Что вы хотите? – спросил грузный человек.

– Я хочу поговорить, гм… Мне бы хотелось встретиться с родственниками господина Ким Ден Сана… – произнес он.

Мужчина и женщина тревожно посмотрели друг на друга, потом поклонились Жакову.

– Я брат Ким Ден Сана… Ким Чен Сон… А это его мать, – указал он взглядом на старушку.

– Прекрасно! – у Алексея от волнения дрожал голос. – Прекрасно, – повторил он. – Дело вот в чем… – он достал из внутреннего кармана пачку фотографий. – Вы узнаете этого человека?

Он подошел ближе, чтобы тем было лучше видно. Хозяева стали рассматривать фотографии.

– Ах! – произнесла вдруг старушка и в испуге прикрыла ладонью рот. Потом она как-то беспомощно посмотрела на стоящего рядом сына. Тот – на нее.

– Ну?.. – спросил Жаков, и в голосе его почувствовалась надежда. – Вы его узнали?

Те молчали. Да что же они, черт возьми!.. Время-то идет…

– Ну же! – уже жестче произнес Жаков. – Нам это очень важно…

– Скажите, кто вы такой? – неожиданно спросил его по-русски хозяин.

– О!.. – Алексей не ожидал такого поворота событий. Решив, что представившийся Ким Чен Соном человек его «расколол», он начал лихорадочно думать, что ему делать. – Вы знаете русский?.. – машинально задал он вопрос. – Похвально.

Грузный человек усмехнулся.

– Я выучил его там… у вас, – указал он куда-то в окно. – Ваши товарищи оказались хорошими учителями…

Алексей вспыхнул.

– Какие товарищи? О чем вы говорите?.. – он сделал вид, что задыхается от возмущения. – Да, я родился в России, но мои родители увезли меня в двадцатом в Харбин… Слышали про такую организацию – Российский общевоинский союз? Так вот, я состоял в ее боевых рядах. Но с приходом Красной армии мне пришлось бежать, так что я теперь живу в Соединенных Штатах… Кстати, а что вы делали в России? – Он специально сказал «в России», вроде как не приемля иного названия.

Ким Чен Сон не стал спешить с ответом. Жаков, взяв себя в руки, так хорошо вошел в роль, что ему бы, наверное, в эту минуту поверил сам Станиславский. Кажется, поверил ему наконец и стоявший перед ним человек.

– Нас под видом коммунистов забрасывали туда, чтобы мы учились марксистской грамоте… Но на самом деле… – он как-то жалко усмехнулся. – На самом деле мы должны были заниматься диверсиями…

Алексей сделал удивленное лицо.

– Вот как! Интересно… – произнес он. – И получалось?

– Всех наших в конце концов арестовали… – сказал Чен Сон. – Ну а мне повезло – я бежал в Маньчжурию. У меня брат жил в Синьцзяне…

– Я знаю, что он там жил, – кивнул Алексей. – Вот я и хочу…

Неожиданно Чен Сон предложил незваным гостям пройти в чайную комнату и попросил мать, чтобы она распорядилась насчет ужина. Жаков стал отнекиваться: дескать, спасибо за приглашение, но мы уже поели, и вообще мы торопимся, но хозяин даже слушать его не стал. Он чуть не силой втолкнул гостей в небольшую комнатку и, включив свет, усадил за низенький столик.

Потом они пили сури и закусывали ее острыми блюдами. У Алексея и без того уже шумело в голове – давал о себе знать ресторан, – а тут еще это.

– Значит, Интерпол – это так, прикрытие? – спросил Чен Сон.

– Ну, конечно, прикрытие. Иначе бы вы не пустили нас в дом, – улыбался Жаков.

Тот понимающе кивал.

– Да, повоевали мы с Советами… – потихоньку проникшись к Алексею симпатией, как проникаются ею два попавших в клетку зверя, после третьей выпитой рюмки сказал Чен Сон. – И все зря… Где теперь японцы?.. Кстати, чем вы сейчас занимаетесь? – спросил он капитана.

– Я?.. – тот лишь на мгновение задумался. – Я пытаюсь собрать наших людей. Война с коммунистами не закончилась, напротив, она вступает в новую фазу…

– Но теперь под крылом уже американцев, – усмехнулся Чен Сон.

– Допустим… – согласился Алексей, пытаясь двумя палочками захватить листочек кимчхи. – Но не все ли равно? Как говорится, цель оправдывает средства…

Собеседник вяло улыбнулся.

– Мы с братом мечтали о великой Корее, а американцам наплевать на наши мечты. Им бы свой карман набить, – он выглядел расстроенным. – Покажите-ка мне еще ваши фотографии, – попросил он Жакова. Тот выполнил его просьбу.

Чен Сон долго и внимательно их рассматривал, потом вздохнул. «Ну же! – напрягся в немом вопросе капитан. – Скажи, что это твой брат… И все, и точка… И тогда мы уйдем с сознанием выполненного долга. – Алексей сгорал от нетерпения. – Быстрее, быстрее говори», – мысленно торопил он хозяина этого роскошного особняка.

– Вы хотите знать, мой ли это брат?.. – наконец заговорил Чен Сон. – Кстати, зачем это вам нужно?

Капитан пожал плечами.

– Да мне-то, в общем, это не нужно… Я просто выполняю просьбу одного нашего товарища…

– Просьбу? – переспросил хозяин дома.

– Ну да… Он узнал, что я еду в Сеул, вот и обратился ко мне… – сочинял Жаков, – просил найти родственников Ким Ден Сана и передать им эти фотографии.

В ответ короткий кивок.

– Я так понимаю, он… – Чен Сон подыскивал нужное слово, – убит?..

– Да… Его убили при загадочных обстоятельствах, – произнес Жаков и чуть было не выдал себя.

– А что это вы так побледнели? – спросил его Чен Сон.

Жаков сделал глубокий вдох.

– Понимаете, у меня язва желудка, а пища ваша очень острая, – произнес он.

Хозяин дома забеспокоился. Он позвал слугу и что-то сказал ему по-корейски. Алексею принесли какое-то лекарство.

– Выпейте, это вам поможет…

Пришлось выпить.

– Да, это мой брат… – неожиданно заявил Чен Сон, после чего Алексею стоило большого труда, чтобы сдержать себя и не выдать ту непомерную радость, которая охватила его. Все, победа! Задание выполнено – можно возвращаться домой…

Чен Сон позвал свою мать, что-то сказал ей, указывая на фотографии.

– Йе… – закрыв глаза, печально произнесла она.

– Она говорит: да, – шептал на ухо Жакову Ли.

И снова у Алексея радостно забилось сердце. Но что это? Почему оно вдруг заныло? Впрочем, что тут непонятного? Его радость – ничто по сравнению с материнским горем. И не важно, что это корейская мать, – все матери мира одинаково несчастны, когда они теряют родное дитя. И их всех одинаково жаль…

А старушка, вдруг подняв глаза на Жакова, что-то спросила его.

– Мать хочет знать, где сейчас находится ее сын, – спросил Чен Сон.

И тут Жаков поймал себя на мысли, что он не в силах врать этой старой женщине, глаза которой в эту минуту выражали такую смертельную тоску, что на нее невозможно было смотреть без сожаления. Такими же он запомнил глаза своей матери, когда во время Гражданской в их дом привезли ее убитого мужа. Давно это было, но память детства он пронес через все эти годы.

– Насколько я знаю, тело вашего сына сейчас находится в зоне советской оккупации… А точнее – в Пхеньяне. Поэтому вам нужно подать прошение, и вам дадут разрешение перевезти его сюда…

После этого он встал и пошел к двери, приказав брату Тена и переводчику следовать за ним.

– Так вот вы кто!.. – услышал вдруг Алексей за своей спиной. – А-а! Я все понял! Понял!.. – злобно кричал Чен Сон. – Это вы его убили!.. Вы! Я сейчас вызову полицию! Убийцы!..

«Раскусил-таки нас, подлец!» – подумал Жаков. Он вдруг остановился и круто повернулся к нему.

– Давайте, звоните! – жестко произнес он. – И тогда арестуют вас, а не меня… Разве вам не известно, что вы тоже, как и ваш брат, числитесь в списке военных преступников? Нет? Так вот знайте… Вы работали на Японию… Сами же говорили, что чудом спаслись от правосудия!

– Я был всего лишь маленькой пешкой! – неожиданно вырвалось у Чен Сона.

– Правильно… – подтвердил Жаков. – Потому мы вас и оставляем в покое.

Чен Сону, казалось, было плевать на эти аргументы.

– Американцы меня не тронут! – заявил он. – Они вас ненавидят…

Алексей усмехнулся.

– Но пока что мы еще с ними союзники, – произнес он. – И у нас есть соответствующие соглашения, касающиеся военных преступников. Так что стоит нам захотеть – и вы тут же окажетесь в нашей тюрьме.

Видимо, последние слова подействовали на хозяина дома, и он замолчал. Жакову больше нечего было сказать ему, и он отправился прочь. Он шел и чувствовал на себе ненавидящие взгляды Чен Сона и его матери. «Простите, если что не так!.. – мысленно обратился он к ним. – Но ведь это же война… Пусть тайная, однако все равно война…»

Часть вторая

Глава первая

1

Они прилетели в Хабаровск рано утром. У трапа самолета их встретили работники горкома партии и сотрудники местного Управления НКВД. Алексей отметил, что подступы к этому военному аэродрому охраняют автоматчики. Да, война окончилась, но люди по привычке боялись диверсий. Все эти последние годы обстановка на Дальнем Востоке была исключительно сложной. По ту сторону границы стояла огромная Квантунская армия японцев, готовая в любой момент начать боевые действия.

Провокация следовала за провокацией. Японцы как будто проверяли русских на прочность. Летом тридцать восьмого года японские войска вторглись на территорию Приморского края, где в боях в районе озера Хасан потерпели первое крупное поражение. Затем провокация повторилась летом тридцать девятого, но уже на берегах реки Халхин-Гол, когда советские войска пришли на помощь союзническим силам Монголии и также разгромили части Квантунской армии.

Благоприятное время наступило для японцев, когда на Советский Союз напали немцы и русские вынуждены были основные свои силы бросить на запад. Но в войну вступать не торопились. Ждали, когда противник выдохнется и не сможет дать им достойный отпор. Впрочем, война на Дальнем Востоке уже давно шла, но пока что она носила тайный характер, где главная роль принадлежала секретным службам. Противостояние усиливалось с каждым днем. У японцев в этой борьбе было задействовано все, начиная с целой сети военных и военно-морских миссий до особых отделов полиции, жандармерии и специальных подразделений железнодорожного управления. Вместе с японцами против СССР действовала часть белой эмиграции, в первую очередь боевики из Российского общевоинского союза (РОВС) и «Российского фашистского союза» (РФС), из которых японцы вербовали агентуру, забрасывая ее потом на советскую территорию. Разведчикам поручалось изучать приграничную местность, фотографировать оборонные сооружения, собирать подробные сведения о промышленном потенциале этого региона.

С началом Второй мировой задача у японских лазутчиков усложнилась – помимо всего прочего, они должны были теперь распространять слухи среди мирного населения о том, что Красная армия терпит крах в боях с немцами, сеять панику, а кроме того, склонять к шпионско-диверсионной работе наиболее неустойчивых советских граждан, используя для этого неблагоприятно складывавшуюся для русских обстановку на фронте и трудности с продовольствием в тылу. Были и попытки проникнуть на советскую территорию крупных диверсионных групп, действия которых должны были напугать русских и усилить их пораженческие настроения. Хабаровский военный аэродром был под постоянным прицелом диверсантов. Мало того что этот объект был стратегическим, так сюда еще время от времени прибывали высокие гости из Москвы, захват или уничтожение которых тоже входило в задачу диверсантов.

Не успели Жаков с Бортником сойти по трапу на землю, как к ним подбежал какой-то майор в форме сотрудника НКВД. Чуть пожеванная временем фуражка с синим верхом и красным околышем, зеленая гимнастерка со «сбруей», синие галифе, хромачи в модную гармошку… «Ишь ты, герой Шипки!» – про себя усмехнулся Жаков. Когда-то вот таким же бравым деятелем и Алексей прибыл в особый отдел корпуса. Только вместо погон со звездами у него в петлицах было два «кубаря». Майор, представившись, предложил им пройти к стоявшей здесь же на летном поле лакированной черной «эмке».

– Э, брат, так не пойдет! – заявил ему Жаков. – Мы ведь не вольные казаки – с нами старший, – он указал на Козырева. – Товарищ Козырев! – крикнул он москвичу, грузно спускавшемуся с трапа. – Товарищ Козырев!

Тот, тяжело ступая по земле своими затекшими за дорогу ногами, шел на голос.

– Товарищ Козырев! – отдав ему честь, произнес энкавэдэшник. – Мне приказано доставить товарищей Бортника и Жакова к начальнику Дальневосточного краевого управления НКВД товарищу Гоглидзе.

Козырев недовольно хмыкнул.

– Что значит «приказано»? – проворчал он. – Это мои люди… Я ими распоряжаюсь… Вы разве не знаете о моих особых полномочиях?

– Знаю, товарищ Козырев! – спокойно, так, как это делают уверенные в себе люди, произнес майор. – Кстати, вы можете переговорить с генералом по телефону. – Он указал в сторону своей машины.

– Пойдем… – сказал старшой и поплелся вслед за порученцем. Открыв дверцу «эмки», тот поднял трубку. – Это я… Майор Волков… Как бы мне генерала… Товарищ генерал?.. Это Волков… С вами хочет говорить товарищ Козырев из Москвы.

О чем там шел разговор, друзья не знали, только скоро Козырев велел им сесть в машину. «Поезжайте, – сказал, – а я в крайком партии. Позже встретимся…»

…Хабаровск в этот ранний час выглядел заспанным сторожем. Вроде смотрел на тебя, но не видел. Люди еще спали или только просыпались. Вышли на улицы первые дворники. Зашоркали метлами по асфальту и замурлыкали что-то себе под нос в такт своим оттренированным за долгие годы движениям.

На улице было свежо после ночного ливня и пахло озоном. Минуты человеческого счастья, когда хотелось жить и творить. В поисках поживы копошились в цветочных клумбах воробьи. За одной такой стайкой, затаившись в канаве, внимательно наблюдал черный, словно угольная головешка, худющий кот. Выскочила из подворотни рыжая клокастая собака, посмотрела на мир и, глубоко прогнувшись, потянулась. Следом захлопали двери в подъездах, заскрипели калитки в частных домах. Люди потянулись на работу. Война закончилась, но военный порядок рано начинать рабочий день остался.

Город готовился к долгой рабочей вахте, медленно растворяясь в мрачном тумане утра. Загудели трубы заводов, созывая людей. Услышав этот звук, Алексей встрепенулся. Тут же вспомнился свой родной завод. «Эх, пропади оно все пропадом! – неожиданно подумал он, врасплох захваченный ностальгическим чувством. – Как только представится возможность, тут же махнем с Ниной в Самару. И на завод!»

Он вдруг представил, как входит в свой родной цех, как его встречает старый мастер дядя Миша, как становится к станку – и вот уже первая железная стружка, свертываясь в спираль, побежала от его резца. Интересно, не забыл ли он, как нужно эти резцы затачивать? Нет, не должен. Такое разве забывается! Говорят же, что у рук долгая память.

А город гудел, город сзывал людей в цеха. Победа победой, но надо жить дальше. Надо работать, надо поднимать страну из руин.

Дунул со стороны Амура ветер-южак, наполнив паруса человеческих надежд. Ветер с юга – к дождю, ну так и бог с ним! Раньше, когда в той стороне были японцы, этот ветер приносил тревожные запахи близкой войны, но теперь он приносит запахи мира и свободы.

Странный какой-то город. Овраг на овраге. И эти седловины улиц… То вверх дорога идет, то вниз – и так до конца. На сопках построили, но зато как красиво! Улицы широкие, чистые, иные даже заасфальтированы. Особенно красив центр. Большие каменные дома, парки, скверы, бульвары… А вон и Амур-батюшка, таежная река!.. Когда ехали воевать с Японией, Алексей не смог его разглядеть – ночь была. А теперь вон он как на ладони… Глянешь – и берега другого не найдешь. То ли туман его скрыл, то ли это он в самом деле такой широкий. И над всем этим бесконечным простором с криками носились чайки. И непонятно было, что за смысл таил этот их бесконечный полет.

Другое дело – стрижи. Они низко порхали над берегом в погоне за всякой насекомой мелочью. Полетают-полетают – и к гнездам, что маленькими норами разбросаны по всей линии береговой крутизны. А потом снова в полет. Туда, к реке, где больше пищи. Что ни говори, а каждая тварь тянется к воде.

Течет река… Ее мощный поток поражает воображение. Медленно движутся вниз по течению баржи, ведомые буксирами. Навстречу им с севера, с таежной стороны, такие же трудяги-буксиры тащат плоты. Их обгоняют шустрые пароходики, смешно и задиристо хлопая по воде лопастями своих боковых винтов. Вода со свинцовым отливом и вся в кружеве водоворотов. Течение тяжелое, нахрапистое. Подхваченный им, плывет мусор – щепа, ветки дерев, кора, бутылки; порой скользнет мимо берега оторвавшееся от плота одинокое дерево… Завидев его с берега, тут же бросится за ним вдогонку какой-нибудь ушлый мужичишка на утлой лодчонке, подхватит багром и утащит за собой. В хозяйстве оно все пригодится.

Не спится в эту пору и рыбакам. Пока подростки колдуют на берегу с закидушками, местные дедки, заякорившись на глубине, пробуют тягать чебаков с лодок или же, подняв кошкой перемет, идут по нему в ожидании крупной добычи.

А то вон бредут по воде артельщики – невод тащат. Вода, поди, уже холодная, а им хоть бы что. Их впалые загорелые животы ерзают по глади воды, то погружаясь в нее, то вновь проявляясь на ее поверхности завитушками пупков. Сделав глубокий проход, они выруливали на берег, выгребая полную мотню рыбы.

Хорошо наблюдать эту речную жизнь из окна автомобиля, но было бы еще лучше эту жизнь потрогать своими руками. Но куда там! Они ведь казенные люди, и их жизнь принадлежит государству. Так что распорядиться своей собственной судьбой они смогут еще не скоро. Оттого и тоскливо у Жакова на сердце, оттого и вздыхает он украдкой. Наверное, и Бортнику не легче. Тоже вон глаза замокрели при виде этой мирной картины.

– Когда демобилизуюсь, поставлю шалаш на берегу Волги и буду жить в нем, пока не надоест, – захлебнувшись чужим счастьем, строил планы Алексей.

– А я… я лодочную станцию стану охранять на Днепре… Каждый день красотища – ты понимаешь? – мечтательно проговорил Жора.

2

Генерал принял их не сразу – с кем-то совещался в своем кабинете. В приемной, где им пришлось промаяться около часа, за небольшим рабочим столом сидел подполковник, этакий розовощекий, по всему видно, не нюхавший пороха кабинетный человечек, который, что-то корябая пером на бумаге, время от времени бросал любопытные взгляды на друзей.

«Хорошо устроился, сукин сын», – подумал о нем Жаков. Хотя дай ему такую же возможность, он бы непременно отказался. Ведь тогда всю жизнь ему пришлось бы ловить на себе заискивающие взгляды коллег, заранее зная, что это лишь маска лицемерия, а на самом деле они люто ненавидят тебя, как они ненавидят каждого, кто приближен к чьему-то высокому государственному телу. Нет, пусть лучше незавидная участь обыкновенного опера, чем это. Оперу, конечно, часто приходится копаться в дерьме, но зато он спокоен за свою репутацию. Ведь ему никто не завидует, а это самое главное. В этом случае он свободен в своем полете – точно трудяга-пчела.

Конечно, подполковник знал, что перед ним боевые офицеры, однако какая-то заноза не давала ему покоя.

– А что это вы вдруг явились не по форме? – не смог удержаться он от того, чтобы не сделать им замечание.

– Так положено… – коротко бросил Жаков.

– Кому положено, на того давно положено, – скаламбурил подполковник и этак по-женски захихикал, довольный собой.

Друзья это ему спустили, однако все же многозначительно переглянулись. Вот, мол, дерьмо какое. Пусть-де еще только вякнет… Но тут от генерала вышли люди, после чего было велено впустить Жакова с Бортником.

Кабинет, куда они вошли, ничем не отличался от себе подобных. Разве что здесь было чуть больше комфорта. Вместо обычной мебели, сколоченной на местной фабрике, капитальная, темного дерева: массивный рабочий стол с кучей телефонов, библиотека у правой стены, приставной длинный стол с красивыми мягкими стульями. За спиной генерала на чисто выбеленной стене с филенкой, отделяющей побелку от окрашенной в синий цвет панели, висел портрет Сталина, на столе рядом с письменным прибором из полудрагоценного камня – большая бронзовая статуэтка Дзержинского. За столом, утонув в глубоком черном кожаном кресле, сидел хозяин кабинета. Завидев вошедших, он встал из-за стола и, вытянув вперед две руки, направился им навстречу по натертому до блеска чуть поскрипывающему под ногами рыжему паркету.

– Очень рад, товарищи офицеры!.. Очень рад… – произнес он с сильным кавказским акцентом, обнажив крепкие белые зубы.

Это был невысокий подвижный брюнет средних лет с большими карими глазами, напряженно и требовательно на всех смотрящими. Странная личность. То маску насмешки, как в театре, наденет, то трагический эпохальный тон из души извлечет, то тенью сарказма промчит по сердцам собеседников.

Одет он был в цивильное – видно, так ему было удобнее. Впрочем, он мало был похож на военного. Скорее всего, его можно было принять за главного инженера какого-нибудь крупного строительства – этакий живчик с орлиным взглядом, готовый одновременно выглядеть и мягким интеллигентом, и человеком, умеющим горячо убеждать. Отсюда и этот его голос – вкрадчивый, приглушенный, а когда надо – мощный, пронзительный, который было трудно не услышать.

«Вот ты какой, товарищ Гоглидзе! – немало удивлен Жаков. – А я тебя другим представлял. Круглолицым толстячком с лысым черепом и в очках в тонкой оправе – в общем, точной копией твоего друга Берии. Но ты совсем не такой… Кто же ты? Добрый человек или хитрый, коварный лис? О тебе мало что известно. Видимо, особых революционных подвигов за тобой не числится, однако сейчас это не важно. Всех героев революции давно уже расстреляли. Им на смену пришли всевозможные протеже – чьи-то друзья, друзья друзей, кумовья, зятья и все в этом роде. А ведь Жаков помнит еще кое-кого из старой гвардии. Того же Постышева, который был у них в Куйбышеве некоторое время первым секретарем обкома партии. Тот прославился тем, что был одним из руководителей борьбы за советскую власть в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Алексея он заприметил во время митинга, устроенного в честь предстоящих первых выборов в местные Советы депутатов трудящихся. Это был тридцать седьмой год. Жаков выступал тогда так убедительно, он так ярко нарисовал картину созидательного пути своей страны, что его речь проняла многих, в том числе и самого Павла Петровича Постышева. «Толковый парень, – сказал он своим помощникам. – Такие люди нам нужны». После этого Алексея стали приглашать на все политические мероприятия, где он выступал от имени молодых стахановцев. А потом Постышева арестовали как врага народа и расстреляли. На том и закончилось знакомство Жакова с одним из самых известных героев Гражданской войны.

А Гоглидзе… Поздоровавшись с офицерами, он усадил их подле себя и, прежде чем начать разговор, некоторое время изучал их лица. Делал это он, можно сказать, открыто, однако по выражению его глаз было трудно понять, о чем он там думает.

– Расскажите-ка, товарищи, как вы долетели, – неожиданно попросил он. Те и выложили ему все про американские истребители, которые вели их почти до самой границы с СССР.

Выслушав их, Гоглидзе нахмурился.

– Черт возьми! – выругался он. – А где же было прикрытие?.. – сказав это, он тут же спохватился: – Хотя нет, все было сделано правильно. Зачем загадывать этим американцам загадки, когда у них и без того голова болит? Вон что творится в мире… Что ни день, то новая революция. Думаете, это дяде Сэму нравится? – он на какое-то время погрузился в свои думы. Наконец продолжил: – Я тут познакомился с вашими личными делами… Молодцы! Герои! Фронтовики… Ценю таких людей. Впрочем, других бы и не послали на столь ответственное задание… – В этом месте он сделал паузу, чтобы взять со стола пачку «Казбека». – Давайте-ка закурим, товарищи… – открывая ее, сказал он офицерам. Те, казалось, только этого и ждали. Так настрадались без курева, пока сидели в приемной. Но там закурить не решились, опасаясь окрика розовощекого подполковника. – Я надеюсь, вы знаете, какая роль отведена вам в этой операции… – делая глубокую затяжку, произнес хозяин кабинета.

– Так точно, товарищ генерал! – поспешил ответить за двоих Бортник.

Гоглидзе, пронзив его своим орлиным взглядом, кивнул.

– Очень хорошо… Запомните, товарищи, это не просто операция – это, если хотите знать, историческая миссия. Люди, которых вы будете сопровождать, в скором времени возглавят дружественное нам государство… – Он снова сделал глубокую затяжку и повернул свое лицо к большому трехстворчатому окну, которое находилось справа от него. Там, за этим окном, обряженным в тяжелые золотистые портьеры, разгорался день, впуская внутрь скупой осенний свет. – Как вы знаете, – неожиданно отрывая взгляд от окна, продолжил он, – война внесла значительные коррективы в расстановку политических сил в мире. Раньше нас со всех сторон окружали враги, но теперь все изменилось. Мы уже будем не одни… На западе нас будут окружать братские страны народной демократии… Там уже вовсю идет работа по подбору руководящих кадров из числа преданных коммунистической идее товарищей. Разве это не победа? – Он обвел своим орлиным взглядом друзей. – Конечно же победа! – сам себе ответил генерал. – И вот теперь настала очередь сделать то же самое на Дальнем Востоке… Больше всего, конечно, нас интересует Китай. Сможем мы направить его в нужное русло – считайте, вся Азия потянется к нам… Ну, может быть, и не вся, но это уже не столь важно. Главное – склонить на свою сторону льва…

Гоглидзе не случайно назвал Китай львом, потому что считал, что именно это государство станет в будущем главным партнером Советского Союза в его борьбе за политическое лидерство на азиатском континенте.

– Да, Китай есть Китай… – многозначительно проговорил Жора.

Гоглидзе сделал очередную затяжку, после чего стал медленно выпускать дым из легких.

– Но нам и Корея важна… – заметил он. – И не только… Мы поддерживаем революционную борьбу товарищей во Вьетнаме, в Индонезии, Лаосе, Индии, других странах региона. Должен вам сказать, что у нашего правительства, лично у товарища Сталина далеко идущие планы. Сейчас все азиатские государства переживают народно-освободительный бум. И кому как не нам подставить в это время им плечо… Но тут и Америка старается изо всех сил… – В этом месте в голосе Гоглидзе появилась сталь. – Она, черт бы ее побрал, ни слов не жалеет на пропаганду своего образа жизни, ни денег. И трещит, и трещит на все голоса по радио… И одновременно везет в эти страны все, начиная с этой своей проклятой кока-колы и жвачки и кончая техникой… Подкупить хочет людей, соблазнить их своими пустышками…

– Это мы сами видели… – усмехнулся Алексей.

Гоглидзе остро взглянул на него и кивнул.

– Я знаю, вам там туго приходится… – Он указал куда-то за окно, будто бы именно там находилась Корея. – Но борьба есть борьба. И в этой схватке мы должны победить… – Он на некоторое время умолк, чтобы затушить в большой мраморной пепельнице папиросу. – Говорите, шалит американец? – неожиданно обратился он к Жакову.

– Шалит, товарищ генерал!.. Не успеваем шпионов их ловить…

– М-да… – произнес Гоглидзе. – Это плохо… Ну да, они сейчас на коне – у нас ведь еще нет атомной бомбы. И пока ее нет, они попытаются выжать все из этой ситуации. Ведь посмотрите, что они делают! – генерал начинал распаляться, и оттого его кавказский акцент становился еще заметнее. – Они уже диктуют, что и как нам делать! Да, мы можем огрызнуться, но зачем? В этой игре победит тот, кто хитрее. Ну вы понимаете меня… Кстати, здесь мы должны действовать точно так же, как мы действовали в отношении с японцами. Те нас постоянно провоцировали, хотели, чтобы у нас в конце концов не выдержали нервы и мы бросились на них с кулаками… Дудки! Вместо этого мы лишь посылали им дипломатические ноты. И так продолжалось долго. И только когда мы окрепли, когда разгромили Гитлера, мы намылили этим япошкам шею… Сейчас та же ситуация.

Как та же ситуация?! – не понимали друзья. Неужели нас ждет новая война? Но задать такой вопрос они не смели. Понимали, что это все из области государственной тайны. А Гоглидзе не тот человек, чтобы эту тайну открывать перед какими-то там уполномоченными контрразведки. Однако генерал почувствовал их настроение.

– Бог даст, избежим войны, а не даст… – он развел руками. – Но я думаю, когда у нас появится атомная бомба, американцы станут сговорчивее. Ну а когда люди становятся сговорчивыми, они, вместо того чтобы воевать, садятся за стол и пьют вино. – Гоглидзе весело улыбнулся. – Я думаю, в будущем мы с ними чаще будем пить вино, чем ссориться, – заявил он и добавил: – И это несмотря на наши глубокие политические расхождения. Лучше уж худой мир, чем эта проклятая война. Так я говорю? – Он улыбнулся. – Надоело уже… Как в семнадцатом году мы взяли власть в свои руки, так до сих пор и воюем. А разве это хорошо?

– Конечно, плохо… – машинально произнес Жаков. – Товарищ генерал, можно к вам обратиться с личным вопросом? – неожиданно спросил он. А то когда еще выпадет такой случай…

– Ну давай, обращайся, – откинувшись в кресле, проговорил тот.

В этот момент в кабинет заглянул помощник Гоглидзе.

– Товарищ генерал! Москва на проводе… – сообщил он и вышел.

Гоглидзе сделал Алексею знак, чтобы тот подождал, и поднял трубку одного из телефонов.

– Алло!.. Да… да… Это я, генерал Гоглидзе… Лаврентий, ты, что ли? – радостно произнес он. – Здравия желаю!.. Я как? Да ничего… Корейцев вот собираемся провожать… Одну группу уже отправили. Вначале поездом до Владивостока, а там пароходом – вроде благополучно добрались… Нет, этих еще не решили, как будем отправлять… Ну конечно же сопроводим – какой разговор?.. Да, люди подобраны… Что за люди? – Он обвел взглядом «смершевцев». – Орлы!.. Ну да, фронтовики… Личные дела?.. Ну конечно же изучил… Нет-нет, не подведут… Да, уверен, да, отвечаю за них… Да хорошо, хорошо, Лаврентий!.. Кто беспокоится? Сам? А как он?.. Как его драгоценное здоровье? Будет случай – передавай привет… Скажи, все здесь хорошо, все под контролем… И тебе желаю того же!.. А ты что звонил-то?.. А, понимаю – беспокоишься… Да не беспокойся… Все будет хорошо… До свидания, Лаврентий, до свидания, друг!.. – Он положил трубку. – Берия звонил. Беспокоится о корейцах… Вот видите: выходит, очень важное дело мы с вами делаем. Вы думаете, у него без этого мало забот? Да если хотите знать, именно на него возложена ответственность за создание атомного оружия. А его, сами видите, и корейцы беспокоят… Ну ладно, что ты там хотел мне сказать? – обратился он к Жакову.

Алексей в раздумье: а стоит ли начинать? Ведь у этого государственного человека и без него забот хватает, а тут еще он со своей просьбой.

– Ну, ты не тяни резину, говори… – этак по-простому обратился к нему Гоглидзе. И тот наконец решился.

– Товарищ генерал… – начал он и запнулся. – Товарищ генерал… – повторил он. – Как вам, наверное, известно, мы с женой – оба фронтовики… У нее куча ранений, у меня тоже… В общем, здоровье не ахти какое. В связи с этим прошу посодействовать нам в увольнении из армии… Нет, конечно же вначале я выполню задание, а уж потом… Поможете? – с надеждой посмотрел ему в глаза.

Гоглидзе ответил не сразу.

– А я-то думал к себе в управление таких орлов забрать, – наконец произнес он. – А они, понимаешь, на гражданку собрались… – В его голосе нет и намека на упрек, и все же Алексею почему-то стало не по себе. Он покраснел и опустил глаза.

– Ну что ты, дорогой, покраснел? – устыдил его генерал. – И глаза не прячь – не надо… – Он сделал паузу – видно, что-то прикидывал в уме. Потом сказал: – Что ж, фронтовик, ты заслужил покой… И если ты настаиваешь, я похлопочу за тебя. Ну и за жену конечно же твою. Где она, кстати, сейчас?

– В Гензане…

– И чем занимается?

– Тем же, чем занималась всю войну, – людей лечит…

– Ну вот и хорошо, – кивнул грузин. – Кстати, а зачем ты так торопишься? – неожиданно спросил он. – Ты где оставил здоровье? В армии? Вот и полечись пока за счет армии, а потом уж решай, что тебе делать. Ну, договорились?

Алексей пожал плечами. Дескать, как скажете.

– Ну а сейчас, орлы, вас отвезут в нашу ведомственную гостиницу… – завершил Гоглидзе. – Надо хорошенько отдохнуть перед обратной дорогой. А мы тут пока решим, каким вас транспортом отправить…

– А нельзя ли пароходом? – спросил Бортник, который давно мечтал о морском путешествии.

Генерал покачал головой.

– Пароходы нечасто в ту сторону ходят, а нам надо спешить. У нас нынче каждый день на счету, – говорит он.

– Тогда опять придется самолетом, – вздохнул Жора.

– Самолет исключается – ненадежно, – говорит Гоглидзе. – Эти американцы – народ непредсказуемый, – не дожидаясь ответа, сказал он. – А вдруг что пронюхали, тогда ведь они ни перед чем не остановятся. Коль уж атомную бомбу на людей сбросили, то сбить какой-то самолет им ничего не стоит… И что тогда? Где нам новых вождей для Кореи искать? Они же не растут на асфальте, правильно?.. Ну вот… А вы запомните: шкурой своей за них отвечаете! Если хотите, это партийное поручение для вас… Да что там – это личное задание товарища Сталина! – Он встал, вышел из-за стола и проводил офицеров до двери. – В общем, помните, что я вам сказал… – уже у дверей произнес он.

Глава вторая

1

В Хабаровске друзей промариновали почти целую неделю, и за это время им так и не удалось познакомиться с теми, кого они должны были сопровождать. И только в последний день их представили корейским товарищам.

Над городом уже брезжил рассвет, когда к трехэтажной старинного покроя ведомственной гостинице, где остановились Бортник с Жаковым, подкатил «виллис», который и увез их на Красную речку.

Корейцев, видимо, не случайно поселили в городском предместье – подальше от людских глаз. Мало ли что… Время-то было тревожное, неподалеку находилась Квантунская армия с ее мощной разведывательно-диверсионной базой, так что, не по слухам зная о коварстве и изощренности японцев, приходилось постоянно опасаться за жизнь корейских друзей. Конечно, их можно было бы вывезти в глубь страны, но это лишило бы их возможности осуществлять оперативное руководство партийным подпольем, а вместе с тем и партизанским движением в своей стране. А так связные постоянно появлялись на советской территории и, получив необходимые инструкции, возвращались домой. Для этого существовало несколько специально подготовленных контрразведчиками коридоров. Какие-то из них находились на границе с Маньчжурией, какие-то с Кореей. На всякий случай существовали и обходные пути – как морские, так и сухопутные. Но к ним прибегали очень редко, потому что, во-первых, покуда безотказно действовали обычные каналы связи, во-вторых, дорога была каждая минута, а путешествие по этим обходным путям занимало очень много времени. Это же надо было вначале добраться из Хабаровска до Монголии, после чего пересечь оккупированную японцами северную территорию Китая с одного конца в другой, чтобы наконец достичь Корейского полуострова. Морем, конечно, оно было бы ближе, но на море барражировали японские сторожевые корабли, избежать встречи с которыми было очень трудно. Ну а японцы готовы были гоняться за каждой, даже самой худой лодчонкой, попавшей в их поле зрения.

Но теперь все, японцев прогнали из Кореи и революционерам можно возвращаться домой. А если учесть, что политическая обстановка на их родине накалена до предела, что на юге страны хозяйничают американцы, а северная часть, занятая русскими, стоит перед выбором своей дальнейшей судьбы, то с отъездом нужно было поторопиться. Впрочем, корейцы давно бы уехали, если бы не советские товарищи, которые попросили их немного повременить, – нужно было подготовить почву для их безопасного возвращения. Но вот наконец наступил тот долгожданный день, когда они могли покинуть гостеприимный Хабаровск, где им предоставили кров и пищу, а главное – надежное убежище, не будь которого им вряд ли бы удалось избежать пыток в японских тюрьмах. А так и сами остались живы, а вместе с ними и их родные и близкие. В общем, спасибо советским друзьям…

Дом, в котором проживали корейцы, до войны служил офицерской гостиницей. Два этажа, два подъезда. Возле каждого стоял часовой, который никого не пропускал за эти каменные стены, даже если ему предъявляли удостоверение личности. Вход только по специальным пропускам.

Возле дома – детская площадка. Там могли играть только дети корейских революционеров и то под присмотром дядей в штатском. Тоже стратегический момент – ведь на детишек могло быть совершено покушение. А то могли и выкрасть. Сказали бы родителям: хотите, чтобы вернули, тогда работайте на нас…

В общем, тут было все продумано до мелочей. Чтобы обитателей предместья не шибко интересовала судьба корейцев, им даже легенду особую придумали: вроде как прежде они жили в Приморье, а теперь их готовят к переселению куда-то в Казахстан. Опровергнуть эту легенду сами корейцы не могли, потому что они были лишены контактов с местным населением. К ним и в гости никто не ходил, и в город без охраны им выезжать не давали. Если авто, то только служебное из гаража краевого Управления НКВД. Такой порядок был для всех – и для глав семейств, и для их близких. Мало ли что?.. А Москва прямо сказала: головой отвечаете за корейских товарищей…

Но вот, казалось, все позади. Теперь и корейцы вздохнули с облегчением, и у чекистов гора с плеч свалилась. Дом, где жили революционеры, отдали под гостиницу, и скоро все вокруг забыли о существовании этих немногословных и скромных узкоглазых соседей, которых немногословными в общем-то сделала сама жизнь. Однако пока дом еще был полон чужих голосов, и запахи в нем бродили чужие – острые, специфические, к которым Жаков и Бортник успели за этот год, что они живут в Корее, привыкнуть. Как привыкли они и к чужим лицам, к чужой культуре, к чужому образу жизни. И ничего, им даже это понравилось. Как-никак экзотика, которую они раньше видели только в кино.

Перед отъездом корейские товарищи устроили в одной из занимаемых ими квартир проводы. Хотели в ресторане, но их предупредили, что это может вызвать у посторонних нежелательное любопытство. Начнут спрашивать, что да как… А вдруг возьмет кто да по пьяной лавочке проболтается. Ну а слухи, что ветер… Глядишь, и до вражьих ушей информация дойдет. Корейцы с пониманием отнеслись к предостережениям русских. Ведь у них на родине даже на этот счет поговорка была: дескать, если один воробей что-то говорит другому по секрету через всю улицу, назавтра об этом будет знать вся деревня.

Проводить корейских товарищей прибыли руководители крайкома и горкома партии, представители военного округа, другие чины. Даже Гоглидзе на минуту заглянул, а затем, сославшись на срочные дела, вернулся в город.

Гостей усадили за длинный стол, уставленный острыми закусками из моркови, лобы, соевых ростков, маш-маша и корейской капусты бэчу. Запах – закачаешься! Тут же в больших посудинах сваренный на пару рис и длинная корейская лапша, которую нужно полдня наматывать на вилку, прежде чем отправить в рот. В качестве приправы – соевый соус и соевая паста. Из мясного почти ничего. То ли мяса хозяева не добыли, то ли денег на него не нашли. Была рыба. Вынутая из кипящего бульона, она грудой лежала на больших подносах. Там был и сазан, и верхогляд, и речной карась, и щука… Бульон из-под рыбы подали отдельно в небольших пиалах. Вот и все, что было на столе, если не считать нескольких бутылок водки и какого-то фруктового вина. Шампанского, видно, корейцы тоже не нашли, потому как оно было в большом дефиците. Что и говорить, не до виноградников в войну было. «Ну ничего, вот встанет страна на ноги, тут же и появится все, – думал Жаков. – Как говорит Жора Бортник, было бы здоровье, а уж водка с селедкой приложатся».

Приземлившись на свободный стул, Алексей, не успевший утром позавтракать, с нетерпением стал ждать, когда поступит команда поднять рюмки. Но время шло, а команды все не поступало. Мужчины, разместившись за столом, в ожидании трапезы беспрерывно курили и о чем-то негромко переговаривались, в то время как женщины – а то были в основном жены корейских партийных деятелей, – бесшумно скользя по хорошо вымытому деревянному полу, продолжали носить от печи блюда с едой. За стол они так и не сели – на Востоке не принято, чтобы женщины принимали пищу вместе с мужчинами. Разве что в тесной дружеской компании или же когда обедали одни родственники.

Чтобы не терять зря время, Жаков решил осмотреться.

Это был маленький азиатский мирок со всеми его тревогами и радостями. Мужчины, женщины… Люди на вид скромные. И манеры простые, еще не вобравшие в себя барский дух, который приходит к чиновнику постепенно, с годами, в конце концов меняя не только его психологию, но и облик.

Одеты тоже просто. Женщины были в неброских кимоно, на мужчинах – цивильные двубортные костюмы из недорогого материала, и только один был в полувоенном кителе, похожем на тот, в каком часто изображали на портрете Сталина. Это был невысокий плотный мужчина средних лет, чья густая непослушная шевелюра уже была слегка отмечена серебром. К нему чаще всего обращались не только его земляки, но и хабаровские чиновники. К нему было приковано внимание и женщин, которые были готовы выполнить любое его желание. «Кто это?» – наблюдая за ним, думал Алексей. Будущий лидер нового корейского государства? Или же лидер кто-то другой? Но тогда кто?..

Он снова бродил взглядом по лицам корейцев, пытаясь угадать вожака. Его внимание привлек какой-то старик со снежной копной волос на голове и длинной козлиной бородкой. Может, это вожак? К нему часто обращались соседи, да и женщины не обходили его вниманием. Но нет, этот больше похож на теоретика. Может, это их Плеханов? В общем, гуру и только, а практик кто-то другой. Может, вот этот молодой с хитрыми лисьими глазами, которые так и бегают, так и бегают по комнате в поисках какой-то мысли? Или смысла? Но нет, и этот не вожак… На него больше похож во-он тот, что сидит в конце стола. Этот зрелый боец. И взгляд у него бойцовский – исподлобья. И мысль чувствуется, и воля, и внутренняя сила. Но что это? Как только к нему обратился тот, что в полувоенном кителе, у него тут же изменилось выражение лица, он стал несколько скованным и подобострастным. Да, видимо, лидер здесь – вот этот самый китель…

Одним из последних на проводы прибыл Козырев. Его усадили между двумя корейцами, одним из которых был как раз тот, в кителе. Но, прежде чем сесть, он подошел к Бортнику с Жаковым.

– Здорово, братцы! – поздоровался он. – Как настроение?.. Ехать готовы?

А что им готовиться? Кинул бритвенный прибор с полотенцем в дорожную сумку – и в путь.

– Товарищ Козырев, ну что же вы так?.. – вместо ответа с какой-то неприкрытой обидой проговорил Жора. – Мы ждем вас, а вы куда-то запропастились… Из-за этого даже в город боялись выйти. Думаем, вдруг придете, а нас нет…

– Дела, браток, были, дела… – озабоченно произнес москвич. – То, се, пятое, десятое… А тут еще встал вопрос, на чем нам добираться… Одни настаивали, чтоб мы на самолете летели, другие предлагали морем, третьи… – он махнул рукой.

– Ну и на чем остановились? – спросил Алексей.

Козырев ответил не сразу. Вначале посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что их не подслушивают.

– Поедем поездом, – поближе придвинувшись к друзьям, негромко проговорил он. – Решили, что так будет надежнее. Земля она и есть земля, тут можно в случае чего что-то придумать, а что придумаешь в воздухе? Или на море?.. В общем, сегодня вечером и отбываем…

«Наконец-то! – обрадовался Алексей. – А то уже и по Нине соскучился. Но ничего, скоро они увидятся. Тут ехать-то всего ничего. Правда, говорят, в Корее поезда стали часто останавливаться из-за нехватки угля… Но да ладно – как-нибудь доедем. Не на Луну же, в конце концов, отправляемся…»

2

Контрразведчиков представили корейцам во время перекура. Козырев сделал так, чтобы все гости вышли из комнаты, и лишь Бортника с Жаковым попросил остаться.

– Товарищи!.. – поднявшись из-за стола, обратился он к отбывающим на родину подпольщикам. – Я хочу вас познакомить с моими помощниками – они вместе со мной будут сопровождать вас в дороге. – Офицеры, не сговариваясь, тут же поднялись из-за стола и приняли стойку «смирно». Несмотря на то что они были в штатском, их выдавала хорошая военная выправка. Корейцы почтительно поклонились им, наградив их одинаковой любезной улыбкой. – Это боевые кадровые офицеры, прошедшие две войны… – продолжал Козырев. – У них большой опыт участия в самых сложных операциях. Так что вы можете полностью положиться на них. Будьте уверены – они вас не подведут…

Корейцы снова легонько поклонились и одарили друзей новой порцией улыбок. Находившийся рядом майор Цой даже не пытался переводить – те и без него все понимали благодаря курсам русского языка, которые для них организовали советские товарищи. Однако он готов в любую минуту прийти им на помощь, поэтому внимательно следил за выражением их лиц.

– Ну, с кого начать? – улыбнувшись, обратился Козырев к офицерам. – Давай хотя бы с тебя, – сказал он Алексею. – Капитан Жаков! Этот человек, несмотря на свою молодость, многое испытал в своей жизни. Сам из крестьян… Работал на заводе… Потом армия… Война. Прошел с боями от Сталинграда до… – Он слегка запамятовал биографию фронтовика, потому с надеждой смотрел на него.

– До Восточной Пруссии и Прибалтики… – подсказал ему Алексей, не уверенный в том, что корейцы знают, где это все находится.

Те кивали, вроде как поняли. В это время Козырев перевел свой взгляд на Бортника.

– А вот это капитан Бортник… У него похожая биография, – указывая на Жору, продолжил Козырев. – Тоже сын трудового народа… Как и товарищ Жаков, он прошел вместе со своим соединением славный путь… Сталинград брал? – спросил он Жору.

– Так точно! – ответил тот.

– А Кенигсберг?

– И его тоже…

– Ну вот… – подытожил Козырев. – Я и говорю…

Корейцев Козырев представил бегло. Первым был человек в полувоенном кителе. Его он представил как товарища Чена. Когда Козырев назвал его фамилию, тот встал и вежливо поклонился.

А вот седой старикан, которого Алексей принял за корейского Плеханова, назвал себя сам.

– Ро… – поднявшись из-за стола, коротко сказал он и сел.

Третьим по рангу оказался зрелого вида человек с бойцовским взглядом, у которого была самая распространенная в Корее фамилия Ким. Когда его назвали, он вставать не стал – лишь улыбнулся и помахал офицерам рукой.

– А я Ен Ген, – заметив, как Козырев ломает голову, вспоминая его имя, произнес молодой кореец – тот самый, с хитрыми лисьими глазами. – Но вы можете звать меня Евгением… или просто Женей…

Сказав это, он не поленился подойти к офицерам и пожать им руки.

После знакомства гостям позволили войти в гостиную, и застолье продолжилось. Были заздравные тосты, заверения в вечной дружбе, рукопожатия, постепенно переходящие в хмельные лобзания… Корейцам желали без приключений добраться до дому, а главное – успехов в строительстве нового государства. Те были взволнованы и растроганы одновременно. Растроганными выглядели и женщины. Сбившись в табунок из кимоно, они с большим вниманием слушали от дверей речи мужчин, одновременно наблюдая за тем, не закончилась ли у них еда и не пора ли поставить на стол очередное блюдо.

А вечером корейцев доставили на вокзал вместе с их небогатым скарбом. Вначале подъехали горкомовские легковушки с людьми, а следом причалила на привокзальной площади и полуторка с чемоданами. Появившиеся тут же солдаты в энкавэдэшной форме, быстро разгрузив машину, перенесли чемоданы в вагон. Заодно они забросили туда и несколько туго набитых продуктами новеньких вещмешков.

Контрразведчики вместе со своим старшим пришли загодя, осмотрели вагон, познакомились с проводниками – мужчиной средних лет и моложавой крепкой бабенкой, которые, как их предупредили, были нештатными сотрудниками НКВД, и, устроившись в самом дальнем купе, стали ждать. В окно они видели, как подъехал грузовик с продуктами.

– Пойдем, Гош, поможем ребятам, – предложил Алексей товарищу.

Гошу не надо было долго упрашивать.

– У, какой тяжеленный! Будто бы гранаты в нем. Что это? – принимая из рук солдатика очередной вещмешок, спросил Бортник.

– Это сухой паек, – пояснил тот.

– «Сухпай»? – удивился Жора. – О це гарно! Интересно, а сало там есть?

– Хохол он и есть хохол, – улыбнулся стоявший за его спиной Козырев. – Это тот первым делом спросит о сале, а уж потом поинтересуется вашим здоровьем.

Жора хмыкнул.

– Обижаете, товарищ Козырев! Для меня здоровье ближнего дороже даже, чем… – он сглотнул слюну. – Чем даже самое вкусное сало.

– Да ну! – вроде как не поверил ему старшой.

– Точно вам говорю! – на полном серьезе произнес тот.

– Ладно, давайте-ка несите продукты в нашу каюту, – приказал офицерам москвич. – Не в проходе же им находиться…

– А что с чемоданами делать? – спросил Жора.

– С чемоданами пусть наши корейские товарищи сами разбираются, – сухо бросил Козырев и ушел в свое купе.

Следом за чемоданами в вагоне появились корейцы. Они несуетливо заняли несколько купе и притихли у окон с растерянными взорами уходящих в неизвестность людей. Заговорило вокзальное радио, известив об отправлении поезда. Зашипел, затужился где-то впереди паровоз, попытавшись сдвинуть с места вагоны, после чего судорожная волна пронеслась-прокатилась по всему составу. Все, прощай, гостеприимный Хабаровск! Мы не забудем тебя никогда. Так, наверное, думали корейцы, с мокрыми глазами приникшие к окнам вагона. Паровоз, подав протяжный гудок, медленно потащил вагоны на восток. Туда, где в черных тучах сгущалось небо, готовое пролиться холодным осенним дождем.

– Ну вот и все, – сказал Козырев. – Можно резать соленый огурец…

Бортник с Жаковым непонимающе посмотрели на него. О каком он огурце говорит? А тот смеется. Эх, вы, дескать, молодежь! Неужто не понимаете? Ну, что в таких случаях обычно полагается? Конечно же выпить по рюмке-второй за благополучную дорогу. Чтобы вроде того, что от напасти не пропасти… А то бывает невелика напа́сть, да спать не дасть. Ведь, что ни говори, а сколько у Бога дней впереди, столько и этих самых напастей. Как с ними бороться? А кабы кто знал! Может, он один здесь выход – выпить да пожелать друг другу удачи…

Как и в прошлый раз, у Козырева для этого случая было кое-что припасено. Только вместо коньяка была водка. При этом самая плохая – так называемый «сучок», который, по слухам, делали из опилок. Время-то голодное, послевоенное, на хлеб зерна не хватало, вот и гнали водку из всякой дряни. Не продукт, а сущий суррогат. В другое бы время пить не стали, а теперь куда денешься? В войну-то и того было хуже. В той же Сибири, говорят, чтобы бабоньки не замерзли зимой, роя котлованы под будущие военные заводы, им подвозили бочки с «тройным» одеколоном и они его глушили за милую душу. А здесь еще ничего, здесь водка, хоть и наипаршивейшая…

Прежде чем выпить, стали решать-рядить, а не позвать ли на этот небольшой сабантуйчик корейских товарищей. Дескать, вроде как неудобно одним-то пить.

– Ладно, не будем мешать им… – подвел итог Козырев. – Они там со своими семьями… Устраиваются… А мы вдруг с водкой…

В общем, корейцев не стали тревожить – выпили сами. Вначале прикончили одну бутылку, потом другую…

– Это мы здесь можем позволить себе выпить, на своей территории, а как только пересечем границу с Кореей, все, «сухой закон»! Слыхали о таком? – закусывая водку галетой, – их положили им в сухпай вместо хлеба, – спросил Козырев.

– Это что у американцев в двадцатые годы был? – задал вопрос Жора.

– Он самый, – ответил Козырев. – Дело стоящее, особенно когда нужно мозги свои привести в порядок.

Бортник хмыкнул.

– У нас это бы не прошло, – заключил он.

– Почему же? – спросил москвич.

– Так ведь водка что сало, без нее никуда… Да и вообще это основа нашего государственного бюджета. Не будь ее – на чем бы мы строили свою финансовую политику? Мы же изолированы от всего мира, и нашу продукцию нигде не берут… Так сказать, бойкотируют.

Козырев насупил брови.

– Ты где в другом месте это не ляпни! – строго произнес он. – Да, есть у нашей экономики трудности, но ты вон куда хватил! Водка, видите ли, основа нашего бюджета… Да в тебе, друг мой, черт какой-то хмельной заговорил… Смотри у меня! – погрозил он ему пальцем.

Жора тут же прозрел в своем неясном понимании момента. А когда прозрел – примолк.

– Да это он шутит так, товарищ Козырев. Понимаете? Шутит! – пришел на помощь другу Алексей. – А вообще-то он обычно по-другому мыслит…

– А как он мыслит? – хитро прищурив один глаз, спросил москвич. Алексей никак не ожидал подобного вопроса, потому ответил не сразу. – Ну, так как?.. – пытал его Козырев. – Как, спрашиваю, ваш друг и товарищ обычно мыслит?..

– Как коммунист… – нашелся наконец Алексей.

Козырев покачал головой. Мол, отделаться от меня решил – так не выйдет!

– А как коммунист должен мыслить? – снова напирал старшой.

Алексей поморщился.

– Вы, товарищ Козырев, прямо-таки допрос мне устроили… – с обидой произнес он, но на москвича эти слова не произвели впечатления.

– Не всю же жизнь вам одним допрашивать. Вот теперь давайте сами отвечайте перед лицом государственной мысли.

Жаков даже крякнул от неудовольствия. «Это ты-то государственная мысль?» – хотелось крикнуть ему в хмельном запале, но он сдержался.

– Ну хорошо, – начал он, – я могу сказать… Мыслить как коммунист – значит… значит любить свою советскую Родину и слепо… извините, свято верить в руководящую силу нашей партии.

– Так свято или слепо? – спросил Козырев.

– Слепо! – вдруг подал свой голос Жора. – Слепо, товарищ Козырев! А как иначе?.. Свято – это совсем другое… Это…

– Да идите вы к черту, дураки этакие! – отмахнулся от него старшой. – А то мы сейчас по пьяному делу дофилософствуемся с вами…

– Правильно… – уже совсем пьяно проговорил Жора. – Как и везде, здесь тоже есть свои уши… А у нас ведь как: услышал что крамольное – иди и сдай человека. Да еще подумай, как приукрасить все, – иначе не поверят…

Козырев глянул на него с прищуром, но ничего не сказал. Вместо этого уставился в окно – смотрел. А там все больше и больше сгущалась мгла. Дело шло к ночи, надо было готовиться ко сну.

– Может, чайку сообразим? – неожиданно предложил Жаков. Спутники вроде не против. – Ну тогда я пойду попрошу проводника, чтоб он нам кипяточку принес, а заодно спрошу насчет постелей.

– Я с тобой… – заплетающимся языком промолвил Бортник, но Алексей остановил его:

– Да сиди ты – я сам, – сказал он и вышел из купе.

Скоро он возвратился с ворохом белья.

– Разбирайте!

– О, вот это дело! – воскликнул Жора, хватая из рук товарища один из комплектов белья.

– Сколько мы тебе должны? – спросил москвич.

– Потом разберемся… – ответил Жаков.

Они начали по очереди застилать постели. Первым взялся за дело Козырев. Чтобы не мешать ему, контрразведчики вышли в коридор. Там было пусто. Тускло горели лампочки над головой, робко освещая узкое вагонное пространство.

– Почему так тихо?.. – заметил Жора. – Обычно в поездах сутолока, а тут…

– А кому ехать-то! – усмехнулся Алексей. – Мужики с войны еще не вернулись, детишки в школе, бабы на заводах-фабриках вкалывают… Тут не разъездишься.

– Ты прав. Интересно, в какой стороне здесь вагон-ресторан? – неожиданно поинтересовался он. Заметив появившегося в другом конце коридора проводника из соседнего вагона, пожилого дядьки в форме железнодорожника, он обратился к нему: – Уважаемый, не подскажете, где у вас тут ресторан?

– Два вагона пройдете вперед – вот вам и ресторан… – ответил тот и добавил: – Если хотите попасть, то поспешите. А то скоро закроется.

Жора посмотрел на друга.

– Ну, махнем, что ли?

Тот решительно покачал головой:

– Ты что, забыл про инструкцию? Нам даже на шаг запрещено отходить от корейцев.

Бортник поморщился:

– Да ерунда это! Пока мы на своей территории – нам ничто не грозит. И вообще, кто это заметит? Нам всего-то полчасика и надо…

– Ну да, так тебе твоих полчасика и хватит! – усмехнулся товарищ. – Ты же как усядешься, так тебя трактором не сдвинешь. Знаю я тебя, лысого черта!

– Ну как хочешь, а я сбегаю… – сказал Жора.

– Вначале доложи Козыреву! – схватил его за рукав Жаков. – Нет, я серьезно тебе говорю… Мы не на экскурсию едем!..

– Да пусти ты!..

Высвободив руку, Жора, спотыкаясь, устремился прочь. Вагон качало, бросало из стороны в сторону, но он уперто шел вперед, хватаясь то за поручни подоконника, то за рукоять запора очередного купе.

«Ну и дурак! – подумал Жаков. – Точно на свою задницу приключение найдет… И хорошо, если все добром кончится, нет – может под трибунал попасть. А к тому же и этого москвича подведет под монастырь».

– Жора, стой! – кричит он другу. – Стой, тебе говорю! – Но тот уже не слышал его.

В это время распахнулась дверь купе.

– Что за шум, а драки нет? – спросил Козырев, обращаясь к Жакову. – Кстати, где твой напарник?

– В туалет пошел… – соврал Алексей и, вспомнив, что тот уж точно задержится в своем ресторане, добавил: – Живот у него схватило…

– А с чего бы это? – удивился Козырев. – Мы вроде одной тушенкой с ним закусывали, но ведь не обдристались…

Жаков кивнул.

– Мы нет, а у него желудок слабый… – соврал он. – С самого детства. Говорит, бабка родная старыми щами отравила…

– Надо же! – покачал головой москвич. – Не желал бы я себе такого счастья.

В эту минуту на горизонте появился проводник с подносом, на котором в потускневших от времени мельхиоровых подстаканниках позванивали граненые стаканы с морковным чаем.

– Ладно, пошли пить чай, – проговорил Козырев и добавил: – Готов биться об заклад, что он у них тут без сахара.

– Может, и без сахара, – согласился Алексей. – А откуда ему взяться, если еще вчера была война?..

Глава третья

1

Жора вернулся из ресторана не скоро. Все это время, пока он отсутствовал, Жаков сидел, как на иголках.

– Ну, где же твой друг? – то и дело спрашивал Алексея Козырев. Он, мол, там случаем не помер от натуги? А то я знаю один случай, когда с человеком прямо на толчке инсульт приключился.

Жаков несколько раз ходил «проведывать» якобы застрявшего в сортире друга, пока тот сам не объявился. Он был в стельку пьян, при этом с ним была какая-то не первой свежести мадам. Сначала в коридоре послышался какой-то шум – видимо, дамочка пыталась сопротивляться, – а уж потом в дверях появился и сам Жора. На его счастье, Козырев задремал, поэтому не услышал, как открылась дверь. Увидев друга, Жаков бросился к нему навстречу и грудью вытолкнул его из купе.

– Ты что это?.. Почему меня домой не пускаешь? – пьяно возмутился Бортник.

– Тс-с! – приложил палец к губам Жаков, закрывая за собой дверь. – Послушай, Жора, – с жаром шептал он товарищу на ухо. – Я Козыреву сказал, что ты в сортире торчишь, животом мучаешься, так что не подведи меня… – взглянув внимательно на дамочку, спросил: – А это еще кто?

– Это? – пьяно икнув, переспросил Жора и прижал к себе незнакомку, да так, что та чуть не закричала от боли. – Это Маша… Она едет до Уссурийска… Короче, давай-ка впускай нас в купе – гулять будем, – с этими словами он достал из одного кармана бутылку коньяка, из другого – «гусыню» с грузинским портвейном. – Закуски нема, – говорит, – но ничего, у нас есть «сухпай», так ведь?..

Проснулся Козырев.

– Эй, где вы там? – заслышав голоса за дверью, крикнул он. – А ну давай сюда! Надо корейцев кормить, – он встал с полки, достал из рундука один из вещмешков и поставил его перед собой. – Ну, что вы там застряли? – снова крикнул он офицерам.

– Все, Жора, прощайся с барышней… Слышишь, Козырев зовет… – сказал Алексей товарищу. – Давай-давай, закругляйся. Сейчас не то время, чтобы ерундой заниматься…

В этот момент вагон сильно качнуло, и Бортника шарахнуло в сторону, да так, что он едва не зашиб свою спутницу.

– Ладно, Маша, ступай-ка к себе в вагон, – неожиданно посоветовал он ей. – Я скоро тебя навещу, ты меня слышишь?..

Как оказалось, корейцы уже успели поужинать – обошлись своим продуктом, который взяли в дорогу. Так что, когда русские попытались навязать им тушенку со сгущенкой, они вежливо отказались.

– Ну вот, а мы-то старались… – недовольно пробурчал Козырев, когда они вернулись в свое купе. – Кстати, а ты что такой пьяный? – заметив, как штормит Бортника, как тот не может сфокусировать свой взгляд ни на одном предмете, спросил он его.

Жора пытался что-то сказать, но не смог, и тогда на помощь к нему пришел Жаков.

– Товарищ Козырев, а вы разве никогда не мучились животом?

– Мучился, – ответил тот. – Но, по крайней мере, у меня ноги не подкашивались и рожа не была такой кривой…

Жаков хмыкнул.

– Но ведь болезнь у каждого по-разному протекает, – заметил он. – У вас так, у Жоры… простите, капитана Бортника, – так…

Козырев бросил на него недовольный взгляд.

– Ты кого хочешь провести? – спросил он его. – Вот что, друзья… – уже совсем строго проговорил он. – С этой минуты – никакого вина! И чтобы ни на шаг из вагона – вам понятно?

– Так точно! – выпалил Жаков.

– Ну ни на шаг так ни на шаг… – с сожалением проговорил Бортник.

– Все… Думаю, к этому вопросу мы возвращаться больше не будем, – сказал Козырев. – А сейчас… Сейчас мы установим график дежурства. Дежурить будем по два часа… Один дежурит – двое спят, и так до самого утра… Кстати, днем тоже будем дежурить… – заявил он. – Итак, первым заступает на пост…

– Разрешите я?.. – попросил его Жаков.

– Добро! – кивнул москвич. – Дежурить будем в коридоре… Давай, проверь оружие – и вперед! – приказал он Алексею.

Тот отвернул полу пиджака, достал из-за пояса свой ТТ и, вынув из него обойму, передернул затвор. Следом раздался щелчок, после чего он возвратил обойму на место.

– Я пошел… – сказал он и вышел из купе. Жора хотел было последовать за ним, но Козырев остановил его.

– Стоять!

– Да я только покурю и назад… – говорит Бортник. – Ну что вы, ей-богу?..

– Кури здесь! – коротко бросил москвич. – И не вздумай выходить… Выйдешь – арестую!..

Жора, не привыкший к такому обращению, готов был взбрыкнуть, однако не посмел.

– Ладно!.. – бросил он и полез на вторую полку. На предложение Козырева занять нижнее место он заявил, что любит спать наверху и привычкам своим изменять не желает.

– Ну как хочешь… – буркнул старшой. – Только не упади. А то, гляжу, ты едва на ногах держишься… Ой, смотри, капитан, доиграешься… Думаешь, я не понял, что ты не на толчок ходил? Короче, я предупредил…

Потушив свет, он некоторое время молча сидел, уткнувшись зрачками в темноту и прислушиваясь к стуку вагонных колес. Тихий, покойный ход времени. Ощущение такое, будто бы все это с ним происходит во сне. А на самом деле нет никаких корейцев, нет этого поезда, а есть дом, жена, которая возится сейчас на кухне и вот-вот подаст свой голос. «Андрюша, еще не спишь?.. А я борщ на завтра приготовила. Твой любимый, со шкварками…»

«Господи, как же далеко я забрался, – подумал Козырев. – Но ничего, скоро я уже буду дома». При этой мысли он умиротворенно улыбнулся. Нет, правильно говорят: в гостях хорошо, а дома лучше. А тут еще и возраст дает о себе знать. Раньше он легок был на подъем и в командировки ездил с удовольствием, но с годами стал ощущать, что ему все труднее и труднее это дается. Едет, а сам думает: поскорее бы вернуться! Ну разве это дело?..

Дождавшись, когда Бортник уснет, он тоже лег. Спать не хотелось. Он лежал и слушал, как стучат вагонные колеса, налетая на железные стыки. «Как там наш Жаков?» – неожиданно подумал он. Впрочем, Жакова он считал человеком надежным. А вот этот увалень Бортник – совсем другой. Нет, мужик он ничего, но больно вольный какой-то. Но все, больше он ему не позволит выпить ни рюмки. Вот выполнят задание – тогда другое дело…

2

В эти минуты Алексей тоже думал о Жоре. «Ну что он, дурак, делает? А если Козырев припомнит ему все эти его выкрутасы? Может, это он мягко стелет, а потом как выдаст-выдаст!.. Ведь он – власть, к самому Берии в кабинет вхож, так что у него хватит сил и возможностей, чтобы испортить Жоре жизнь… Странно как-то. Вроде Гошка по жизни человек осторожный, а вот выпьет – и куда все девается?»

Ночью время тянется медленно, особенно если ты бодрствуешь, но зато оно богато на всякие разные мысли. Так мало-помалу Алексей увяз в воспоминаниях. Вначале что-то одно вспомнил, потом другое, третье – так и потянулись чередой в его сознании картины прошлого.

…Вот он, совсем крохотный мальчонка, лежит в люльке и прибывший на побывку отец-красноармеец протягивает ему вишенку. Купил пакетик этой ягоды на станции у какой-то старушки.

Интересно, сам Алексей все это запомнил или ему об этом кто-то потом рассказал? Ведь рядом была мать, были старшие братья и сестры…

Кто-то вдруг вбежал в дом: «Сергей! Беги! Тебя хотят убить…»

Шел 1918 год. Самара и вся губерния были в руках красных, а тут вдруг пленные чехи подняли восстание и захватили власть в Поволжье. Начались расстрелы – стреляли всех, кого подозревали в связи с большевиками. И надо же было Сергею Жакову появиться в такую пору в родном селе, где уже вовсю хозяйничали кулаки. Те тоже – чуть что – сразу к стенке. А их в Кураповке было немало. Дети у них здоровые, мордастые. Сами кулаки обыкновенно не работали – нанимали работников. Когда они, бывало, гуляли, казалось, их была добрая половина деревни. Может быть, и так. Кураповка-то слыла зажиточной. Однако и бедноты хватало. Алексей помнит, как пацаном он работал у кулака Исайки за двадцать пять копеек в день, на которые разве что пару швейных иголок можно было купить.

В общем, это была настоящая контрреволюция со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Почувствовав беду, Сергей бросился на станцию, что находилась в селе Богатом. Благо всего-то и нужно было на гору подняться. Там стал спрашивать у станционной обслуги, когда пойдет поезд на Самару. А ему: да ты что, свихнулся, дядя? В Самаре белочехи. Нельзя туда…

Вскоре подошел поезд, который направлялся в противоположную от Самары сторону – на Бузулук. На него-то и сел красноармеец. А тут к станции подлетели лихие ребята на откормленных жеребцах. «Был здесь такой-то?» – спросили. Был, а сейчас уехал в сторону Марычевки. Позвонили на станцию. Дескать, задержите поезд, ибо там находится бандит. Поезд задержали. Жеребцам ничего не стоило пробежать семь верст – и вот уже Сергей в руках контры. Он стал было сопротивляться, но его тут же жестоко избили.

Окровавленного, теряющего сознание привезли его в Кураповку. Собрали народ возле дома старосты и стали прилюдно избивать. Били все кому не лень. Били ногами, били палками, железными прутами. При этом кулаки руки свои не марали – этим занимались подкулачники, так сказать, кулацкие «шестерки». Единственный, кто заступился тогда за Сергея, был его свояк Кирилл. Был у них такой Митя-орденоносец – орден Красного Знамени имел. Так тот тоже бил. То ли в самом деле переметнулся к богатеям, то ли боялся их и пытался замолить перед ними свои грехи.

Жестоко тогда избили Сергея, думали, помрет, а он назло своим врагам продолжал дышать. Тогда его затащили на церковную колокольню и сбросили оттуда вниз. Но и после этого у него не остановилось сердце. И тогда его просто пристрелили…

Когда закончилась война, вернулся с фронта двоюродный брат Сергея Андрей. А тот был крутого нрава – вот и попрятались убийцы по своим норам. Приехал и лучший друг Сергея Степан – с ним они в юности по девкам бегали.

«Говори, Александра, кто Сергея убивал?» – спросил жену покойного Андрей. А она молчит. «Вы, мол, со Степаном уедете в свою Красную армию, а кулаки мне отомстят».

Но Андрей все же решил поквитаться за брательника. Мстил за своего дядьку и Андреев сын Александр, будущий известный испытатель самолетов. Мстил убийцам и старший брат Алексея Иван, что потом уйдет в сорок первом на войну да так и не вернется домой. Когда шло раскулачивание, они, получив при советской власти должности, самолично арестовывали кулаков и отправляли в ссылку. Жестокость за жестокость… Смерть за смерть… Страшно. Но, говорят, ни одна революция без этого не обходится. Вот Алексей и рос в атмосфере ненависти к богатеям. Удивительно, но он не обозлился на весь белый свет. Он помнил, как боялись показаться ему на глаза подкулачники, когда он молодым офицером НКВД явился в родное село. Не всех их тогда выслали – кто-то и остался. Ну, думали, теперь Лешка точно нас изведет – дай только срок. Но он никого не тронул. В том числе и бывших своих соседей, что сообщили богатеям о приезде отца. Может, рука не поднялась, а может, просто пожалел их – ведь они были родителями его лучшего друга, с которым они когда-то пацанами уехали в Самару, чтобы начать взрослую жизнь.

…А в двадцать первом в Поволжье случился страшный голод. Настоятель местного храма священник Жданов, родной дядя известного партийного деятеля Андрея Жданова, устроил в Кураповке приют для сирот, чьи родители умерли от голода. Но доброму батюшке оказалось не под силу всех накормить. И тогда детишек стали отправлять в более сытные места. С одной из таких групп отправили и Лешку. Чтобы не умереть с голоду, его старшие братья и сестры тоже решили ехать, вызвавшись сопровождать детей до места. Так они и оказались в Житомире. Лешку взяли в детдом. Там же, в детском доме, нашлась работа для Ивана и Марии. Александр устроился сапожником, а Валентина – служанкой к зажиточным евреям. Алексей помнил, как недовольно бурчали хозяева, когда он приходил к сестре в гости. Дескать, нечего ему здесь делать – пусть сидит в своем казенном доме.

Следом решила ехать в Житомир и мать, но по дороге она заболела тифом и умерла. Так на каком-то маленьком полустанке ее и похоронили…

А того попа Жданова, что приютил в свое время сирот, Алексей потом всю жизнь вспоминал добрым словом. Грузный, чернобородый, с большими карими глазами, он тем не менее был светлым человеком, готовым прийти на помощь любому, кто в ней нуждался. Когда в тридцатые начались репрессии, он, чтобы спасти очередного не повинного ни в чем человека, вынужден был обращаться к своему именитому родственнику. Однажды он спас и Саньку Жакова, Алексеева брата, когда того обвинили в саботаже. За год до этого его выбрали председателем колхоза, а тут кто-то «наклепал» на него, что он-де, пользуясь своим служебным положением, утаивает от государства большую часть выращенного на полях зерна, – вот его и посадили под арест. Батюшка звонил племяннику – не дозвонился, тогда сел на поезд и поехал в Москву. Вернулся с нужной бумагой, где Александр признавался невиновным, – отпустили. Однако в кресло свое председательское тот сесть отказался – больно обиделся на советскую власть. Дескать, мы, Жаковы, живота за нее не жалели, а она, вишь, как с нами обошлась…

Когда батюшка узнал, что его племянник был одним из организаторов массовых репрессий, он перестал общаться с ним. А когда тот умер, отказался ехать на его похороны, заявив, что больше с коммунистами дел никаких не имеет, так как за эти годы с лихвой насмотрелся на их зверства. Думали все, батюшке конец – такое заявить! – однако пронесло. Сказали только, чтоб он язычок свой попридержал, иначе-де не посмотрим, что ты родственник известного большевика.

…Отрывочные картины прошлого… Вот поп Жданов, смахивая со щеки предательскую слезу, гладит его по голове, называя ангелом, попавшим в ад… Вот старший брат Иван, наколов дров, топит печь в детском доме, а Лешка стоит и с интересом наблюдает за ним… Вот Мария, нарядившись в китайского мальчика, выступает перед маленькими детдомовцами. «Тин-тин Чан, я китайский мальчуган…». Как же она хорошо пела и танцевала! Все думали, что она обязательно станет настоящей артисткой.

…А вот слепая его бабушка Анна ходит с кусочком сахара, завязанным в носовой платок, от одного дома к другому… Всю деревню обойдет – чаю у людей напьется, а домой вернется все с тем же завязанным в платок сахарком.

А вот дедушка Антон, материн отец… Он один из самых богатых в селе. На его голове не какой-то там замурзанный малахай собачий, а настоящая шапка из поярочки. Алексей помнит, как тот брал его зимой в лес за дровами, как он, широко размахивая кнутом, громко кричал гнедому: «А ну, прытче, милай!.. Еще прытче!.. Еще!..» Помнит, как, развалившись на дровнях, он с восторгом наблюдал за дедом…

А это сестра отца тетя Маша и муж ее Кирилл… Они очень любили Лешку, даже хотели усыновить его, но мать ни в какую…

…А вот он, уже круглый сирота, ходит по миру в поисках какого-нибудь пристанища. А вокруг такие же, как он, босые и голодные пацаны. Не выйди Алексей в люди, еще неизвестно, куда бы его та худая дорожка привела. Ведь многие его дружки детства так в тюрьме и сгинули. А кто еще жив, тот век свой в туберкулезном бараке доживает. А ведь и годы-то еще небольшие, а будто бы они все – и Алексей, и его ровесники – по сто жизней уже прожили…

Да, давно это было. С тех пор немало воды утекло и многих из тех, кто любил и жалел его, уже и на свете-то нет. Оттого и это холодное чувство одиночества в душе. Оттого и мысли его нет-нет да возвращаются к Нине – единственному человеку на земле, кто любит его и ждет.

«Жди меня – и я вернусь,

Только очень жди…»

Какие же все-таки это проникновенные строки! Такое мог написать только фронтовик, который знает, что такое разлука с любимой женщиной.

«Жди меня, дорогая моя Ниночка, и я обязательно вернусь…» Жаков был далеко не сентиментальным человеком – какие, к черту, слюни, когда его первыми учителями были не высокообразованные и вежливые классные дамы, а улица – жестокая, бескомпромиссная! – однако случались минуты, когда и ему хотелось человеческого тепла.

…А в житомирском детском доме Алексей пробыл тогда ровно год. Голод в Поволжье закончился, и детей стали отправлять домой. У кого не было родителей, тех поместили в детдом на станции Бузулук. Жаков помнит, как они, детдомовцы, мечтали, чтобы кто-то из родных приехал и забрал их отсюда. К каждому шагу за окном прислушивались – а вдруг?..

За кем-то приезжали, но только не за Лешкой. Правда, года через два его навестил брат Александр. Потом он уехал. Через два года снова появился. «Домой поедешь?» – спросил. «Поеду, братуха! Конечно, поеду!..» – обрадовался Лешка.

Приехали в Кураповку. К тому времени братья завели жен и разъехались. Иван женился на дочери богатого кузнеца и оставил дом Александру. «Брось ты эту завалюху, – сказал ему тесть. – Я тебе, Ваня, такой дом отгрохаю – закачаешься!..» А что ему? Деньги-то были… Потом, когда шло раскулачивание, кузнеца тоже было хотели прижать к ногтю, а тот: да я, дескать, свое добро собственными руками добыл. Пролетарий я – понятно? Его оставили в покое. Но, скорее всего, не потому, что он мог так складно говорить, а потому, что у его зятя Ивана дружок в сельсовете работал.

Александр тоже женился, только не на богатой, а на обыкновенной девке из батрацкой семьи, которую все звали Шуркой. Так и жили в нужде, так по бедам и ходили.

Чтобы не быть обузой в семье, Лешка стал пасти Санькиных овец и батрачить на кулаков. Те в сезон уборки хорошо кормили, даже сало давали, которое в бедных семьях сроду не водилось.

Может, потихоньку, сообща они бы и вылезли из нужды, но тут коллективизация… Вот она-то и не дала им развернуться. Снова голод вернулся в крестьянские дома. Не обошел он и семью Саньки Жакова.

Что делать? Чтобы избавиться от лишнего рта, решили отправить Лешку к сестре Марии в Ташкент, где она жила со своим мужем. Это была ее старая любовь – вместе в одной деревне выросли. Когда начался голод, тот уехал в Среднюю Азию, куда двинулось чуть ли не все Поволжье. Ташкент – город хлебный, говорили тогда, и ехали туда, чтобы выжить. Когда парень чуток обжился, он приехал за Марией и увез ее с собой. Хорошая у них получилась семья. Жили душа в душу. Одна беда – муж Марии туберкулезом страдал. Думали, пронесет, а он взял да помер.

…Тринадцать дней добирался Лешка с единственным рублем в кармане до Ташкента. И если бы не одна сердобольная тетка, он бы, наверное, с голоду помер. Заметив однажды, как тот исходил слюной при виде толстого куска сала на ее столе, она стала исподволь подкармливать его. Но и Лешка не остался в долгу. Бывало, остановится поезд на какой-нибудь станции, тот, подхватив со стола чайник, тут же бежал с ним на вокзал за кипятком. Потом они вместе пили морковный чай с вишневым вареньем.

Когда Лешка прибыл на место, то в кармане у него осталось не больше двадцати копеек. Как добраться до сестры, не знал. Стоял на вокзале и размышлял, как ему быть. Хотел нанять извозчика – денег не хватило. Стал умолять мужика – тот отмахнулся от него. Не повезу – и все тут.

Подошла какая-то женщина.

– Ты с поезда, сынок? – спросила.

– С поезда… – ответил Лешка.

– А откуда приехал?

– Из Самары.

Та всплеснула руками.

– Ишь ты, землячок! – И тут же: – Родных, поди, хочешь найти, а дороги не знаешь?.. Пойдем, – говорит, – я тебя провожу.

Идти пришлось не так чтобы долго.

– Вон видишь – дом на углу? – остановившись, спросила женщина. – Это и есть то, что тебе нужно…

Зашел он во двор и растерялся. Двор большой, а в нем несколько хибар. Попробуй догадайся, какая из них Машкина. Но тут вдруг в дверях одной из них появилась узбечка в пестром халате. Лешка к ней. Глядь, а это его сестра Мария!..

– Лешка, братик мой! Да откуда ж ты?..

Чтобы не сидеть на шее у сестры и ее мужа, Лешка стал подрабатывать подносчиком зелени и фруктов на городском рынке. Там и снюхался со шпаной. Это в основном были уже опытные карманники. Когда случалась хорошая добыча, они играли в карты на деньги. Лешке поначалу такая жизнь нравилась – ведь это тебе не тяжелые мешки с дынями таскать. Да и пацаны ему казались надежными и верными друзьями. Но постепенно он стал замечать, что те не такие уж надежные и верные, что живут они по самым настоящим волчьим законам. Однажды он проиграл пацанам все до копейки. Те потом купили хлеба и жрали его у него на глазах, а ему, бедному, даже крошки не досталось. «У, сволочи! – подумал Лешка. – А еще друзья называются». После этого он стал потихоньку отходить от них. За это ему не раз доставалось, но он уже решил, что с этим народом ему не по пути…

Глава четвертая

1

Два часа пролетели как один миг, однако, когда подошло время меняться, Алексей не стал никого будить. Козырева пожалел, потому что тот казался ему старым усталым человеком, ну а Жора, поди, еще не проспался. А коли он пьян, то какой же из него охранник?..

Алексей за эти годы научился управлять своей волей. Коль потребуется, он может и две, а то и три ночи не спать и при этом не будет ощущать себя сонной курицей. Самое главное – научиться мобилизовать свой организм, а все остальное приложится. Но для этого нужно обладать чувством ответственности. Отсюда все и идет. Если ты ответственный человек, ты сможешь собраться. И тогда ты не подведешь ни себя, ни товарищей…

Когда Жакову надоедало стоять у окна и смотреть в глухую пустоту ночи, он садился на откидное сиденье и закуривал. В тамбур выходить опасался – не дай бог, если в его отсутствие что-то приключится… Он доставал папиросу из портсигара, некоторое время задумчиво мял ее, а потом так же задумчиво совал в рот. При этом он чувствовал некоторую заторможенность в своих действиях. Но так всегда бывает ночью.

Несколько раз из купе, бурча что-то спросонья себе под нос, вылезал Козырев, чтобы сходить в туалет. То ли с мочевым пузырем у него было не все в порядке, то ли еще что, только лицо его было похоже на пасмурную погоду – все в тучах. Вернувшись из туалета и на ходу спросив, который час, он исчезал в купе, чтобы досмотреть прерванный сон. Жора же не вышел ни разу. Всю ночь он громко храпел на весь вагон, демонстрируя отменное здоровье.

Ночью в вагон вошли солдатики – то ли из командировки возвращались, то ли из отпуска. Их было человек десять, и все они были уже под хорошим хмельком. Этого им оказалось мало, и они продолжили гулять уже в вагоне. Орали так, что хоть уши затыкай. А когда заиграла гармонь, то и вовсе весело стало. Несколько раз к служивым подходил проводник, пытаясь их утихомирить. Те обещали больше не шуметь, но, как только он уходил, они с новой силой принимались рвать свои глотки. Когда это им надоело, они высыпали из купе и стали задевать редких в эту пору пассажиров. Увидев корейца, а это был Ким, к которому, видимо, никак не шел сон, они тут же проявили к нему интерес.

– Эй, япошка, слышь?! – крикнул ему невысокий рыжеволосый солдатик, который выглядел пьянее своих товарищей. – А ну подь сюды…

– Я не японец, я чосон сарам… кореец – понимаете? – с опаской взглянув на солдат, проговорил Ким.

– Ладно врать-то! Япошка ты, япошка… Наверное, из плена возвращаешься? А не рано ли? Вы ж с Гитлером были заодно, потому и отвечать должны по полной…

– Нет-нет, я кореец… – взмолился Ким, когда понял, что ему отрезали все пути к отступлению. Поди, знал, что с пьяными русскими шутки плохи. В лучшем случае дадут пендаля, в худшем сломают тебе челюсть или подобьют глаз.

– Товарищ! Эй, товарищ! – кричал он Алексею, который, прижавшись лбом к холодному стеклу, задумчиво попыхивал папироской в другом конце коридора. – Пожалуйста, подойдите сюда!

– Эй, братцы, а ну разойдись! – смекнув, в чем дело, на ходу приказал Жаков.

– Чиво! – возмутился рыжий. – Да мы тебя щас… – Он уже готов был ринуться на капитана, когда Жаков, быстро сунув руку под полу пиджака, вытащил пистолет.

– Назад! – жестко произнес он. – Еще шаг – и я стреляю.

– А ну только попробуй! Ты хоть знаешь, с кем имеешь дело? Да мы до Берлина дошли – понял, тыловая крыса?

– Те, кто дошел до Берлина, об этом не кричат, – пытаясь сдержать себя, как можно спокойнее произнес Алексей. – Уверен, что лично ты даже пороху не нюхал…

– Надо подумать, ты его нюхал…

– Не обо мне речь… – коротко бросил Алексей. – Ну, все, ребятки, пошутили и будя… Быстро разошлись!

Братва возмутилась.

– А что это ты нам приказывать вздумал, а? – выступил вперед крепкий паренек в тельнике. – Надо еще посмотреть, кто ты есть такой… А ну, покажь документ! – потребовал он.

Жаков побагровел.

– Я вам не советую, товарищ боец, говорить со мной таким тоном, – произнес он.

– А я говорю: покажь документ! – продолжил наступать на него тот, что в тельнике.

– Ну что ж, если ты этого хочешь… – Алексей сунул руку во внутренний карман и достал удостоверение. – Читай! – Тот прищурил свои пьяные зенки, пытаясь поймать в фокус расплывающиеся перед ним буквы. – Главное управление государственной безопасности НКВД СССР… – наконец прочел он. – Капитан Жаков Алексей Сергеевич… Ничего себе! – он тут же изменился в лице. – Так ты… так вы… Простите нас, товарищ капитан! – захлопал он глазами.

Жаков спрятал пистолет. Он был зол на парней, и об этом говорили играющие на его скулах желваки.

– Марш по своим купе! – скомандовал он. – И только вздумайте выйти оттуда – сразу арестую…

Солдатам больше не надо было ничего говорить. Они тут же бросились врассыпную. И все же рыжий на прощание успел кое-что сказать.

– Ты это, начальник, зря нас обижаешь… Слышал о таком маршале Рокоссовском?.. Так вот, мы из его команды…

«Тогда все понятно», – усмехнулся Алексей. В армии Рокоссовского и в самом деле было много всякого сброда. Но воевали хорошо, и командира своего обожали. Как-никак свой – тоже на зоне, как многие из них, парился. А это для зэка – лучшая рекомендация.

– Спасибо, – поблагодарил Алексея Ким и улыбнулся.

– Все в порядке… – проговорил капитан. – Просто ребята выпили лишнего – вот и… – он махнул рукой и полез в карман за папиросой.

– Хага тым нида – солнце восходит, – глянув в окно, сказал Ким. Жаков последовал его примеру и удивился. Как? Неужто уже утро?

Потянув за серебряную цепочку, он достал из брюк похожие на луковицу большие карманные часы, взглянул на циферблат с затейливыми римскими цифрами и покачал головой. Было без четверти шесть. Как же быстро пролетела ночь! – удивился он и снова посмотрел в окно, где далеко-далеко на востоке занималась заря. Ее тонкая светлая полоска робко возвещала о начале нового дня.

– А как будет по-корейски «солнце»? – спросил у Кима Алексей.

– Хэ…

– Надо же! – почему-то удивился капитан. Видно, счел, что для такого величайшего явления природы, как наше светило, это слишком просто. Однако он не стал вслух философствовать на эту тему. Ведь что ни говори, а всем кажется, что его язык – самый-самый… Вот и для этого корейца, надо думать, нет ничего на свете прекраснее и благозвучнее, чем это его «хэ».

Утром солдаты вышли, а их место заняли несколько амнистированных по случаю Победы уголовников. Эти тоже начали с того, что промочили глотку, а затем кто-то сел играть в «очко», кто-то принялся чифирить, однако были и такие, что решили поискать на задницу приключений. Первым досталось корейцам, которые, проснувшись, потянулись с полотенцами к туалету. Особенно усердствовали двое зэков. Один длинный и костлявый, а другой невысокий широкомордый шнырь.

К тому времени Алексей сдал пост и ушел в купе, намереваясь немного вздремнуть, когда вдруг услышал в коридоре чьи-то крики. «Это еще что?..» – с тревогой подумал он. В этот момент дверь отворилась, и в купе вошел возбужденный переводчик с вафельным полотенцем в руках, от которого хорошо пахло земляничным мылом.

– Там бандиты буянят! – заявил он с порога.

– Как бандиты?! Кто их впустил?.. – быстро поднявшись с постели, испуганно пролепетал Козырев.

– Не знаю!.. – заморгал глазами Цой. – Капитан Бортник попытался их утихомирить, но те на него с ножами…

Алексею не надо было объяснять, что в таких случаях следует делать. Как был в пижаме, так и бросился на выручку товарищу. А тот тем временем уже держал глухую оборону. Увидев, что какие-то странного вида люди пристают к их подопечным, он вначале прикрикнул на них. Вроде как предупредил. Те на него – ну и получили сполна. У Жоры кулаки пудовые, взгреет – мало не покажется. Дебоширы позвали на подмогу товарищей… Теперь их было больше, чем тараканов в шкафу, а это плохо. Попробуй уследи за каждым. А у них в руках заточки. «Сволочи! – скрипел зубами Бортник. – Пока нормальные люди воевали, вы на зоне хлеб дармовой жрали. У-у, суки! Убью!»

Он и не заметил, как к нему сбоку подкрался один из зэков и, изловчившись, нанес ему удар заточкой в правое плечо. Жора взревел. Попытался достать свой пистолет, но тут же получил удар кастетом в переносицу. И поплыло у него в глазах, и закружилось-завертелось. Если бы не Жаков, еще неизвестно, чем бы это все закончилось. Выскочив из купе и оценив обстановку, Алексей выхватил пистолет и навел его на бандитов.

– Назад! – заорал он. – Я говорю – назад!..

Но кто бы его послушал! Разгоряченные дядьки, в психе разрывая на себе тельники и нижние рубахи, уже буром перли на него. От множества наколок на их бледной шкуре пестрило в глазах. Там и Ленин был, и Сталин, и грешница Мария Магдалина, и даже сам Иисус Христос рядом с какой-то непотребной надписью… Вот в эту бледно-голубую муть и стал остервенело стрелять Алексей. Первый выстрел… второй… третий…

– Назад, негодяи! Не то всех положу!..

И тогда кто-то из наступавших крикнул:

– Атас, братва! Это легавые!..

И побежали зэки по вагону, оставляя на полу своих раненых корешей.

– Стоять! – кричал им вслед Жаков, но разве их остановишь? Открыв входную дверь вагона, они на полном ходу стали выпрыгивать из него.

– Мерзавцы! – в сердцах произнес Алексей и рассеянно посмотрел по сторонам. А там – благодарные глаза корейцев.

– Спасибо, товарищ! Спасибо…

Кто это сказал? Чен? А может быть, Ро? Или то был Ен Ген?..

Но где же Жора? Ах, вот он… Стоит, зажав окровавленной рукой рану, и улыбается.

– Ты как? – спросил его Алексей.

– Ничего… Бывало и хуже, – пытался шутить дружок.

2

Алексею так и не удалось тогда поспать. После всего случившегося он долго не мог прийти в себя. Вначале перевязал Жоре раненое плечо, потом стал заниматься его разбитой переносицей.

– Да, брат, разукрасили тебя. Вернешься – жена не узнает.

– Узнает, – морщился от боли Жора. – Вот ляжем в постель, тут же и узнает. В этом деле Жору Бортника ни с кем не перепутаешь…

Он пытался улыбнуться, но улыбка его вышла какой-то вымученной.

– Что жеребец ты отменный, никто спорить не станет, но как же ты морду-то подставил под кастет? – не понимал Жаков. – Вроде всегда осторожным был, а тут…

– Да вот так получилось… – оправдывался товарищ. – Их ведь вон сколько было!..

– Так надо было сразу звать нас на помощь… – упрекнул Алексей.

Бортник вздохнул.

– Надо было… А тебе спасибо, Леша, – с благодарностью посмотрел он на Жакова. – Вишь как получается: всю войну прошел – и ничего, а тут на тебе… И это в мирное-то время!.. – Он прослезился. И снова: – Спасибо, друг… Век этого не забуду.

– Да что ты, ей-богу! В жизни ведь всегда так: то мы кого-то выручаем, то нас… Потому и живем.

– Правильно, Леша, потому и живем, – кивнул ему товарищ.

– Молодцы! Герои! – похвалил их Козырев. – Так я и отмечу в своем рапорте. Глядишь, и по очередному ордену получите… – заявил он.

– О це гарно! – повеселел вдруг Жора. – Может, тогда за это дело по сто грамм?

– Я тебе дам сто грамм, я тебе дам, так дам, что мало не покажется! – недовольно посмотрел на него Козырев. – Все, больше ни грамма! Сами видите, какова обстановка. Давайте лучше позавтракаем. Алексей, доставай вещмешок, – скомандовал он. – Поедим, потом пойдем наших азиатов кормить. А пока пусть приводят себя в порядок.

Тут же на столе появилась тушенка с галетами.

– Да, не обошлось у нас с вами, ребята, без приключений, – выковыривая перочинным ножом мясо из банки, покачал головой Козырев. – Кто бы мог подумать!.. Ведь по своей территории ехали.

Жора ухмыльнулся.

– Ну вот, думали, на поезде будет безопаснее, а оказалось, и тут попали впросак… Но это ерунда – бывает и хуже, – сказал он.

– Да куда уж хуже! – усмехнулся Козырев. – Ты ведь, парень, чуть было жизни не лишился, а говоришь… Что ж, будем надеяться, что с нами больше ничего похожего не приключится.

– А если приключится? – откинувшись на лавке и поглаживая широкой ладонью больное плечо, произнес Жора. – Вдруг, говорю, случится так, что мы не довезем этих корейцев – что тогда?

– Тогда не сносить нам головы! – нахмурил брови москвич. – Да, не думал я, что так все будет… Мы-то решили, что обстановка на железной дороге сейчас спокойная. А тут видишь как…

Помолчали.

– Для таких дел отдельный вагон нужен, – нарушил тишину Жаков. – Чтоб ни один посторонний не мог в него попасть…

– Да прав ты, прав! – согласился Козырев. – Но всего ведь не предусмотришь…

– Плохо… – неожиданно вздохнул Бортник.

– Что плохо? – не понял его Козырев.

– А то плохо, что на этот случай надо двойников иметь. Вот как у товарища Сталина. Тогда бы мы сейчас ехали и не беспокоились ни о чем. Наши бы вожди сидели тихо в каком-нибудь купе и носа не высовывали, а вместо них по коридору шарахались их двойники, – рассуждал Жора.

Козырев насторожился.

– А откуда тебе известно, что у товарища Сталина есть двойники? – спросил он капитана.

– Так об этом все говорят…

– Вот то-то и плохо, что говорят… – сказал москвич и вдруг умолк. О чем он думал – неизвестно, но только вдруг, этак заговорщицки понизив голос, произнес: – У каждого руководителя государства должен быть двойник. Без этого никак нельзя. Сами знаете: обезглавь войско – и вся армия побежит… Роль личности в истории – слыхали о таком?.. Нет? А это диалектика, – он снова замолчал – вроде как собирался с мыслями. – Знавал я людей, которые были этими самыми двойниками у наших вождей, – продолжая выскребать из банки остатки мяса, задумчиво проговорил вдруг он. – Не буду называть имена этих вождей, только так, в общих чертах расскажу… Вы же люди проверенные, верно? С вами можно вести доверительные разговоры… – Он внимательно посмотрел на завтракающих офицеров.

По его словам, советские вожди задумались о своей безопасности после убийства Кирова. «Как только, – сказал он, – Сергея Мироновича похоронили, тут же была создана специальная команда в основном из числа опытных чекистов, которые немедля отправились во все концы страны с совершенно секретными предписаниями – найти людей, похожих на первых лиц государства. Задача была не из легких, однако, мол, для настоящего чекиста не существует нерешаемых задач. Коль надо, значит, будет. Это как тот солдат из известной байки, который мог из обыкновенного топора и кашу сварганить, и щи, и борщи – была бы нужда.

Вскоре в Москву полетело первое спецдонесение. Нашли! В одном небольшом украинском городке проживал скромный бухгалтер, здорово смахивающий на одного из вождей. Бедный, он и знать не знал, что обладает таким опасным сходством. Однако в НКВД работали профессионалы, которые тут же определили, что это было то, что им нужно.

За бухгалтером пришли поздно ночью. Жена, решившая, что его арестовывают, даже попрощаться с ним как следует не успела. Лишь всплакнула, когда его безо всяких слов посадили в машину с зашторенными окнами и увезли. Так он очутился в одиноко стоящем посреди соснового бора двухэтажном доме. Несколько дней с ним никто не разговаривал. Когда садился за стол, у него в глазах рябило от изобилия на нем всяких продуктовых дефицитов. Деликатесы, фрукты… На отдельном столике – минералка, вина, водка, коньяк. Бухгалтер ничего не понимал – за что, мол, ему такие почести? – а когда начинал интересоваться у охранников, те на его вопросы не отвечали.

Однажды утром за бухгалтером пришли люди в белых халатах. Его повели в комнату, чем-то напоминавшую операционную. Усадили в кресло, похожее на зубопротезное, и принялись над ним колдовать. Первым делом изменили прическу, затем подклеили усы, наложили грим. Вся эта процедура длилась не меньше часа. Потом в комнату вошел невысокий человек в полувоенной форме. Он пристально оглядел бухгалтера, потрогал его усы и сказал: «Партия и правительство поручают вам задание огромной государственной важности. Это чрезвычайная ответственность и высочайшая честь…» С этими словами человек в полувоенной форме подвел бухгалтера к зашторенному зеркалу и открыл его. Тот глянул и остолбенел: на него смотрел один из первых вождей государства, которого он раньше видел только на снимках в газете да на портретах.

А на следующий день начались занятия: провинциальному бухгалтеру предстояло вжиться в образ одного из известных политических деятелей страны.

Но вначале с ним поработали хирурги, которые сделали ему несколько пластических операций. Слегка изменили форму носа, поправили брови, подбородок… Вот только с формой ушей ничего не могли поделать…

Долго мучили тогда бедного бухгалтера. Ему пришлось изучить манеру кремлевского чиновника говорить, держаться на людях, даже голос ему нужный «ставили». Через два месяца, когда инструкторы сочли, что бухгалтер полностью готов к исполнению своей будущей роли, ему устроили экзамены. На них присутствовал и тот высокий чиновник, для которого готовили двойника.

Он принял его у себя на даче. Начал с того, что придирчиво осмотрел свою живую копию, задал несколько вопросов и неуверенно развел руками… Вроде похож, а вроде и не очень… В этот момент в комнату вошла буфетчица. Увидев сразу двух вождей, она вскрикнула и, уронив поднос, упала в обморок. Вот это-то и убедило высокого чиновника, что двойник у него «железный».

Первый выход «в люди» у бухгалтера состоялся уже через несколько дней. В облике одного из самых известных политических деятелей он встречался с делегацией английских и шотландских шахтеров. Дебют прошел блестяще – никто, даже охрана и переводчики, не заметили подмены. Сам чиновник наблюдал за встречей из-за портьеры, сидя в соседнем помещении. Он остался доволен. С тех пор и началось…

Жил бухгалтер по-прежнему в загородном особняке. Нужды ни в чем не знал – обильная еда, напитки, даже барышни… Пристрастился смотреть кино. Для этого даже специальный зальчик ему оборудовали. Вот только беда – общения по-прежнему никакого не было. Женщины не в счет. Те придут, переспят с ним – и долой. Как-то поинтересовался судьбой своей семьи. В ответ ему вежливо, однако довольно твердо посоветовали забыть обо всем, кроме новой работы.

А работы хватало. Порой, пронесясь стрелой на автомашине от дачи до Кремля, двойник в окружении высоких чиновников входил в какой-нибудь кабинет или залу, где его уже ждала делегация. Иногда это была иностранная делегация, иногда депутация соотечественников. Бывший бухгалтер исполнял свою роль так искусно, так он со временем вжился в нее, что присутствующим даже в голову не могло прийти, что перед ними двойник.

В конце концов он привык к такой жизни. Более того, она ему нравилась. Особенно он любил праздники, когда ему приходилось стоять на трибуне Мавзолея в окружении таких же «липовых» вождей и с сердцем, преисполненным гордостью за свое, пусть даже мимолетное, величие взирать на то, как внизу ликует людское море. Не меньшую радость он испытывал и тогда, когда с группой членов Политбюро под бурные аплодисменты зрителей входил в правительственную ложу Большого театра, чувствуя, как сердце его наполняет сладкая истома…

А в конце войны бухгалтера вдруг арестовали. Обвинение смешное: попытка дискредитировать члена Политбюро. Беднягу обрили наголо, запретили отращивать усы и сослали в Соловецкий лагерь особого назначения, куда позже попали и другие двойники вождей. Говорили, что это товарищ Берия постарался, который счел, что-де двойники зажрались и их следует заменить другими. А то, вишь, нос, сволочи, задрали, великими себя вообразили. Пусть, мол, посидят лет пяток на баланде да жирок свой в каменоломнях растрясут.

– Интересно, а на товарища Сталина было совершено хоть одно покушение? – когда Козырев закончил свой рассказ, спросил его Бортник.

О том, что подобные попытки были, он знал лишь по слухам, потому что информация такого рода была закрыта даже для чекистов.

– Я об этом ничего не знаю, – нахмурился старшой. – И вообще: меньше знаешь – лучше спишь, слыхал такое?

Это он верно сказал. Все, что касалось покушения на вождей, было строжайшей государственной тайной. Поэтому он даже дома боялся поднимать эту тему – не дай бог, кто подслушает! Сам же он по долгу службы знал, что на того же Сталина было совершено несколько крупных покушений, от которых он, к счастью, не пострадал. И все благодаря тому, что его охрана и безопасность были на очень высоком уровне.

Первое покушение на Сталина было совершено 16 ноября 1931 года, когда в него пытался выстрелить Огарев – белый офицер и секретный сотрудник английской разведки, работавший по линии РОВС (Русского общевоинского союза) и по линии нефтяной секции Торгпрома. Он случайно встретил Сталина на улице Ильинка около дома № 5 и попытался выхватить револьвер, однако следивший за ним сотрудник ОГПУ помешал ему совершить убийство. После этого инцидента членами Политбюро даже была принята специальная резолюция, которая запрещала вождю совершать пешие прогулки по Москве.

А в начале тридцатых чекистами был сорван антикремлевский заговор, который возглавили старейшие большевики Енукидзе и Петерс. Дело это получило название «Клубок». В рамках этого заговора, поддержанного несколькими высокопоставленными военными, планировался арест или убийство Сталина и его ближайшего окружения. Все основные обвиняемые, проходившие по этому делу, были расстреляны, а материалы дела в значительной мере засекречены.

В январе 1935 года в кремлевской библиотеке в Сталина стреляла представительница графского рода Орлова-Павлова. Сталин не пострадал, а стрелявшая была арестована и вскоре расстреляна.

Следующее покушение на вождя произошло 11 марта 1938 года во время его прогулки в Кремле. Тогда лейтенант Данилов, военнослужащий Тульского гарнизона, одетый в форму офицера войск ГПУ, прошел в Кремль по поддельным документам и попытался убить Сталина. На допросе Данилов признался, что состоит в тайной террористической организации, цель покушения – отомстить за маршала Тухачевского.

Козырев хорошо помнил и тайную диверсионную операцию под кодовым названием «Медведь», подготовленную при участии бежавшего в 1938 году к японцам начальника Дальневосточного управления НКВД Генриха Самойловича Люшкова. Целью операции было уничтожить Сталина в одной из его резиденций. Исполнителями должны были стать шесть белогвардейцев из «Союза русских патриотов».

В Мацесте Сталин принимал лечебные ванны и во время процедур оставался в комнате один. Тут его и должны были убить. Однако в начале 1939 года во время перехода турецко-советской границы у селения Борчка группа террористов, направлявшихся в Мацесту, была уничтожена. О планах этой группы сообщил тогда советский агент Лео, работавший в Маньчжоу-Го под прикрытием.

Вторая попытка японских спецслужб убить Сталина также относится к 1939 году. Мину замедленного действия террористы намеревались пронести в Мавзолей, где она должна была взорваться утром 1 мая, уничтожив стоящее на трибуне Мавзолея советское руководство. Об этом руководителям НКВД также сообщил источник «Лео».

Несколько покушений на Сталина было подготовлено и во время войны.

6 ноября 1942 года спрятавшийся на Лобном месте Красной площади дезертир Савелий Дмитриев, приняв выехавшую из Спасских ворот Кремля машину Микояна за машину Сталина, открыл по ней стрельбу. В инциденте никто не пострадал, сам же Дмитриев был обезврежен правительственной охраной. Позже оказалось, что это был психически больной человек. Несмотря на это, по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР он был расстрелян.

Немцы тоже не раз предпринимали попытки убить советского вождя. В 1943 году Германией была разработана операция с целью устранить Сталина, Рузвельта и Черчилля во время Тегеранской конференции, проходившей в ноябре 1943 года. Однако советская разведка была проинформирована о готовящемся покушении из нескольких источников и сорвала планы немецкой разведки.

В 1944 году немцами была предпринята еще одна попытка убить Сталина. Эту операцию готовила организация «Цеппелин» – разведывательно-диверсионный орган гитлеровской Германии, созданный в марте 1942 года в структуре VI управления РСХА (СД – Заграница) для работы в советском тылу. Покушение готовилось с использованием военнопленного Петра Ивановича Шило, носившего псевдоним Политов.

Операцию немцы готовили весьма тщательно. Для Политова было изготовлено несколько комплектов советских документов, из которых основным было удостоверение на имя начальника отдела СМЕРШ 39-й армии майора Таврина. Его появление в Москве объяснялось отпуском после ранения и лечения в госпитале.

Для имитации залеченных ранений опытные немецкие хирурги сделали ему пластическую операцию, разукрасив его лицо шрамами. Таврина оснастили советскими наградами, из которых, как они считали, основными были орден Ленина и медаль Золотая Звезда казненного в плену гвардии генерал-майора Шепетова. Предусмотрели и такие детали, как экземпляры газет «Правда» и «Известия», в которые были вмонтированы очерки о подвигах, указы о награждении и портрет героического майора Таврина.

Сценарий теракта, по версии следствия, предполагал следующее. Таврин с документами инвалида войны майора СМЕРШ проникает на территорию Москвы, обосновывается на частной квартире, связывается с руководителями антисоветской организации «Союз русских офицеров» генералом Загладиным из управления кадров Наркомата обороны и майором Палкиным из штаба резервного офицерского полка.

Совместно они искали возможность проникновения Таврина на какое-либо торжественное собрание в Кремле, на котором бы присутствовал Сталин. Там агент должен был выстрелить в вождя отравленной пулей. Смерть Сталина стала бы, как предполагалось, сигналом для высадки на окраине Москвы большого десанта, который бы захватил «деморализованный Кремль» и поставил у власти «русский кабинет» во главе с генералом Власовым.

На случай, если Таврину не удастся проникнуть в Кремль, он должен был устроить засаду на пути следования автомобиля со Сталиным и взорвать его с помощью устройства «Панцеркнаке» («прогрызающий броню»).

За несколько недель до переброски Таврина через линию фронта его дважды (как следует из материалов) лично инструктировал генерал Власов и трижды – известный фашистский диверсант Отто Скорцени.

С самого начала предполагалось, что операцию Таврин должен провести в одиночку. Но в конце 1943 года в Пскове, где располагался штаб «Цеппелина», он познакомился с будущей женой – Лидией Шиловой, и это обстоятельство внесло коррективы в сценарий операции.

Лидия работала бухгалтером. Через две недели они поженились. После свадьбы Таврина и его жену отправили в Ригу, где его положили в госпиталь для проведения косметической операции. Жена Таврина получила имя «агент Адамчик». К весне 1944 года подготовка Таврина была завершена.

Таврин и его сообщница Шилова после переброски на советскую сторону были быстро арестованы органами контрразведки, и планы покушения провалились.

А взять обстрел катера 23 сентября 1931 года, когда Сталин отдыхал на даче Холодная речка около Гагр. Сталин тогда на катере «Красная Звезда» отправился на морскую прогулку к мысу Пицунда. К счастью, пули прошли мимо и никто не пострадал. Командир отделения пограничников Лавров на допросе уверял, что пограничный пост не был проинформирован о задержке правительственного катера, которая, кстати, произошла из-за непогоды. Поэтому-де он приказал сделать три предупредительных выстрела по неопознанному им судну.

Или взять тот нашумевший случай, произошедший в Грузии в 1933 году, когда Иосиф Виссарионович чуть не погиб из-за взрыва бомбы, которая была подложена под мост у реки Лашупсе. Сталин спасся благодаря предусмотрительности первого секретаря ЦК КП Грузии Лаврентия Берии, который посоветовал вождю пересесть в другую машину. Сталин внял совету, а машина, в которой он до того ехал, взорвалась при проезде через мост и упала в пропасть.

Был и так называемый грузинский заговор… В 1935 году Сталин приехал погостить к матери в Гори, но вынужден был поспешно оттуда отъехать, потому как охрана разоблачила заговор, который созрел в рядах старых грузинских большевиков. Грузины полагали, что Сталин предал дело Ленина и его необходимо убить любым способом при первой встрече…

Но это далеко не полный перечень заговоров против Сталина, о которых помнил Козырев. Но обо всем этом он должен был молчать. Иначе не сносить ему головы…

– Все, пошли кормить наших корейцев, – спохватившись вдруг, обратился он к Алексею. – А то, чего доброго, заморим их голодом. А что за вождь с впалым животом? Такого и за вождя не примут. А вы пока в картишки можете перекинуться, – сказал он Бортнику с Цоем. – Только никуда не уходите. – Он многозначительно кивнул на рундук, где находился его портфель с какими-то документами. – Вы меня поняли?..

Глава пятая

1

В Уссурийске в вагон села красивая молодая дама. Вернее, поначалу красоту эту, скрытую за вуалеткой, прикрепленной к маленькой шляпке, можно было только угадывать, но Бортник, бывший опытным бабником, а он тогда вышел из вагона, чтобы немного размяться, моментально сообразил, что почем.

Дамочку провожал какой-то офицер в чине старлея. Завидев ее, Жора тут же преобразился. Чтобы как-то обратить на себя внимание, он перед тем, как женщина вошла в вагон, первым впрыгнул туда и подал ей руку.

– Спасибо… – глянув на Жору оценивающим взглядом, томно произнесла она и улыбнулась. Бортник осклабился.

– Всегда рад угодить красивой женщине, – сказал он и отошел в сторону, дав возможность новой пассажирке и офицеру попрощаться.

Купе, где поселилась женщина, было свободным, и Жора тут же этим воспользовался.

– Простите, я не помешаю? – подождав, когда та устроится, постучал он к ней в купе.

– Нет, что вы! – сказала она и улыбнулась. Ее белозубая улыбка просто обезоруживала. Жора сел напротив женщины и какое-то время молча рассматривал ее. Сейчас она была без вуали, поэтому вся загадочность с ее лица исчезла, но зато открылась его необычайная привлекательность. Кого же она ему напоминает? Ах да!..

– Вы похожи на артистку Серову… – неожиданно проговорил он.

– Неужели? – она снова улыбнулась.

– Да-да, точно на нее… – кивнул Жора. – Кстати, это вас муж провожал? – начинает он атаку издалека.

– Нет, брат…

– А-а, – обрадовался Жора, будто бы это открывало ему путь к сердцу женщины. – И куда же вы едете? – поинтересовался он.

– В Корею…

– Как! – изумился Бортник. – Вы что, военнообязанная?

Она покачала головой.

– Нет… У меня там гражданский муж, – произнесла она и при этом снова улыбнулась.

Бортник притих. Женщины, у которых есть мужья, одновременно возбуждали его и настораживали.

– И кто же ваш муж? – без особого интереса спросил он.

– Полковник Решетов…

Боже мой, Решетов! Видимо, тот самый, который совсем недавно заменил отозванного в Москву начальника тыла корпуса Елизова… Тот все, отвоевался, теперь будет в академии преподавать, а на его место пришел этот пижон Решетов, который и на фронте-то не был. Торчал на Дальнем Востоке и будку себе наедал на ворованных харчах. «Сука! – с какой-то отчаянной ревностью подумал о нем Бортник, который не любил, как он выражался, “тыловых крыс”. – Сам ничего из себя не представляет, а ведь такую классную бабу оторвал. Хотя что тут удивляться? Он и накормит, и оденет-обует, и на курорт свозит… Одним словом, служба тыла. А это тебе не в пехоте на пузе ползать и сухари грызть. У этих все в руках. Оттого они такие гладенькие и довольные жизнью».

– Я знаю этого вашего Решетова… – как-то угрюмо проговорил Жора. – Тот еще тип…

– Да что вы! – воскликнула дамочка. – Александр – очень хороший человек.

Бортник усмехнулся:

– Ну да, конечно, иного вы и не скажете о тыловике… Это же не пехотный офицер, у которого, кроме дыр, в кармане нет ни шиша…

Дамочка вспыхнула.

– Не хамите, молодой человек! – предупредила она. – А то я попрошу вас выйти…

Жора отреагировал на ее слова по-своему.

– Я вам не молодой человек – я уполномоченный СМЕРШ капитан Бортник! – как-то задиристо выпалил он, чем привел дамочку в замешательство.

– Вы… вы?.. – забормотала она.

– Да… да, именно… – проговорил Жора.

Наступила неловкая пауза.

– Да ладно, что там уж… – чтобы разрядить обстановку наконец проговорил капитан. – Давайте лучше знакомиться…

– Я Полина… Поля, – сказала женщина и протянула ему руку.

– Ну а я…

– Капитан Бортник, – опередила она Жору и улыбнулась. – Вы уже представились.

– Ну да, ну да… – забормотал он, поедая женщину своим кобелиным взглядом. – А вообще-то вы можете называть меня просто Георгием.

– Значит, Жора?

– Так точно!.. Жора Бортник, фронтовик с четырехлетним стажем – не то, что ваш тыловик.

Женщина поморщилась.

– Давайте не будем о нем, – сказала.

– Вот это правильно! – воскликнул Бортник. – Послушайте, Полина… Нет, давайте лучше я буду звать вас Полюшкой…

– Как хотите… – улыбнулась она.

– Так вот, Полюшка, а не выпить ли нам за наше знакомство? Допустим, того же шампанского…

Она удивлена.

– Шампанского? Да его днем с огнем сейчас не сыщешь!

Жора повел бровью.

– Вы думаете, что только тыловикам все доступно?.. – произнес он и увидел, как Полина недовольно поморщилась.

– Мы же договорились!

– Да-да, конечно… – тут же закивал капитан. – Ну все, айн момент – сейчас я приду… А вы ждите, хорошо?

Полина пожала плечами. Дескать, как хотите.

Скоро Бортник вернулся, держа в одной руке бутылку «Советского шампанского», в другой – коньяка. Поставив все это на стол, он вытащил из кармана пиджака пакетик шоколадных конфет.

– Как здорово! – увидев такое богатство, воскликнула Полина.

– А вы как думали! – торжественно заявил Бортник. – Я же вам сказал: я – капитан СМЕРШ, а перед нашим братом все двери открыты.

– Ой ли! – лукаво взглянула на него Полина.

– Точно вам говорю, – не желая тянуть резину, начал открывать шампанское Жора. – Это относится и к женским сердцам. – Он многозначительно подмигнул своей новой знакомой.

Женщина лукаво взглянула на него.

– Вы такой самоуверенный! – кокетливо произнесла она.

Жора усмехнулся.

– Вы считаете это большим грехом?

– Нет, что вы, – поспешила успокоить его Полина. – Самоуверенность – это отличительная черта сильных мужчин. Ой! А из чего мы будем пить? – неожиданно спохватилась она.

Жора многозначительно хмыкнул.

– Вы, наверное, забыли, что я контрразведчик. А настоящий контрразведчик умеет все предусмотреть… Если вам нетрудно, Полюшка, пошарьте-ка у меня в левом кармане пиджака…

Женщина последовала его просьбе и в следующий момент достала оттуда два граненых двухсотграммовых стакана. «Да, этот парень не промах», – подумала она, а вслух сказала:

– Их бы еще сполоснуть.

– Уже сделано со всей тщательностью, – заверил капитан. – Ни единого микроба не осталось – любой санинспектор вам подтвердит.

Не разлив ни капли драгоценной влаги, Жора наполнил своей здоровой рукой стаканы. Шампанское шипело, словно змея, поднимая над стаканами фейерверк искр.

– Ну, за вас, Полюшка, за ваше благополучное приземление на свободной земле Кореи, – в качестве тоста произнес капитан.

– За вас, товарищ контрразведчик, – улыбнулась Полина.

Они выпили. Тут же Жора снова наполнил стаканы.

– А давайте сделаем «Северное сияние», – предложил он.

– А как это? – не поняла Полина.

– А вот так… – проговорил капитан и, откупорив коньяк, дополнил им стаканы.

Женщина всплеснула руками.

– Но ведь мы же так опьянеем! – сказала она. – Это же настоящий «ерш». А после него…

– А что после него? Все нормально! Люди для того и пьют, чтобы захмелеть… Ну, давайте!.. – подтолкнул ее Жора.

Она сделала несмелый глоток.

– Вкусно!

– Еще бы! – улыбнулся капитан. – Это же вам не хухры-мухры, а коньяк с шампанским!

Они пили и закусывали конфетами. Потихоньку купе наполнялось весельем. Жора под коньячок с шампанским громко рассказывал какие-то анекдоты, а Полина не переставая смеялась.

– Ой, умираю!.. Ой, умираю! – задыхаясь от смеха, всякий раз говорила она.

– А может, я за тушенкой сбегаю? – неожиданно предложил Бортник. – Вы, наверное, проголодались.

– Да какая тушенка, капитан? Лучше шампанского мне налейте! – весело проговорила Полина. – Эх, музыки, жаль, нет – не то б мы с вами потанцевали. Вы танцуете, Георгий?.. – спросила она. – Впрочем, я забыла, что вы офицер. Ведь каждый офицер должен уметь танцевать, правда?

Они снова выпили.

– И мне дайте закурить! – увидев, что Жора достал из кармана пиджака пачку папирос, попросила Полина.

– Вы что, курите? – удивился Бортник. – Вот никогда бы не подумал. Такая мамзель и вдруг…

Женщина фыркнула.

– Бросьте, капитан! На войне не было мамзелей – все бабы ходили в фуфайках и курили махру.

– Но у вас-то, наверное, все было не так? – протягивая ей папиросу, внимательно посмотрел на нее Жора.

Она усмехнулась.

– А чем я лучше других?.. И я ходила на завод в фуфайке и смолила как паровоз… Ну а потом встретила Решетова – и все изменилось, – она сделала глубокую затяжку, после чего медленно выпустила через ноздри дым. – Вот такие-то дела.

2

Пока Жора развлекался с Полиной, его спутники играли в преферанс. Цой с Козыревым не имели в этом деле такого опыта, как Жаков, поэтому постоянно проигрывали ему. В конце концов он их обобрал до нитки, так что у них больше не было денег, чтобы ставить на кон. А тут станция какая-то, где бабоньки прямо на перроне продают молоко.

– Молочко, молочко! Коровье, козье!.. Картошечка вареная с жареным луком! Покупайте, недорого!..

– Эх, молочка бы сейчас испить, да денег нет… – мечтательно проговорил старшой.

– Как нет? – удивился Алексей. – А это что?.. Неужто вы думали, что все это я себе возьму?

Он взял со стола несколько рублевых купюр и вышел из купе. Вскоре возвратился с покупками в руках.

– Вот вам молочко, вот картошечка, – говорит он спутникам. – Сейчас будем полдничать.

У старого язвенника Козырева при виде молока загорелись глаза, и он с благодарностью посмотрел на Алексея.

– Кстати, а где наш Бортник? – неожиданно спохватился он. – Мы что-то забыли про него. Ты вот что, Алексей, когда поешь, пойди, смени его. А то он как ушел днем на дежурство…

«Ну да, будет твой Бортник торчать в коридоре! – подумал Жаков. – Сидит, подлец, сейчас в соседнем купе с этой смазливой дамочкой и в ус не дует». «Ты, – говорит, – Леша, проследи, чтобы Козырев шум там не поднял». Вот и приходится Жакову постоянно выходить в коридор, чтобы проверить обстановку. Козыреву же говорил, что пошел покурить. Хорошо, что тот был человеком некурящим, а то б он быстро их разоблачил…

Пока картошка не остыла, пока она еще дымилась, завернутая в старый номер какой-то местной газеты, они принялись уплетать ее за обе щеки, запивая молоком. Пили прямо из горлышек, вытащив оттуда бумажные пробки. Бутылочки были все запотевшие, будто бы только из погреба.

– Хорошее молочко, – похвалил Козырев. – Давно такого не пивал.

– Еще бы! Тут такие травы… Коровам одно раздолье… – заметил Алексей. – А хотите, я вам расскажу одну историю про коровку? – неожиданно спросил он.

Слово «коровка» он произнес с такой теплотой, что Козырев невольно улыбнулся. «Так способен сказать только человек, выросший в деревне и знающий цену этому святому животному», – подумал он.

– Ну валяй! – говорит.

А Жаков был хорошим рассказчиком. Говорил он толково и с выдумкой, так, что его хотелось слушать. А ведь есть люди, от речей которых быстро устаешь. Короче, во всяком деле нужен талант.

– В общем, – начал Алексей, – то были тяжелые времена. Недород в Поволжье следовал за недородом. Люди пухли от голода, а ничего поделать с бедою этой не могли. Только недавно закончилась Гражданская, и светлая жизнь, по существу, только начиналась. Чтобы выжить, многие бежали из деревни в город. Я тоже решил бежать. Ведь меня ничто не держало – сирота. Думал, выучусь, деньги стану зарабатывать, братьям, что остались в деревне, буду помогать…

Так и стал Лешка Жаков городским человеком. Закончив ФЗУ, стал работать на карбюраторном заводе наладчиком. Тогда советская промышленность только-только начала подниматься. Своего пока ничего не было, так что оборудование приходилось закупать за границей. Алексей был из тех первых, кому пришлось осваивать эти импортные станки. Дело трудное, но интересное. Потихоньку стал получать неплохие деньги, так что можно было уже подумать и о женитьбе. К теплу стремился, к своему очагу. Сиротское-то детство обделило его всем этим. А тут как раз с хорошей девушкой познакомился. Она училась в зубоврачебной школе. Стали встречаться. Когда поняли, что не могут жить друг без друга, решили идти к Нининым родителям и просить благословения. А те в Жакове души не чаяли. Парень он трезвый, работящий. Вон и в депутаты горсовета его выбрали, и портрет его у заводской проходной повесили. Даже областная газета о нем писала как о лучшем самарском стахановце. В общем, женились они с Ниной.

Прошло какое-то время – приезжает из деревни к молодоженам Алексеев брат Сашка. Хотел посмотреть на то, как они тут в городе живут. Гостинцев кое-каких привез – полмешка картошки да три ржаные лепешки. В деревне самим жрать нечего было. Александр хоть и слыл первым лапотником, однако по натуре своей был неисправимым оптимистом. Этот безлошадник верил в светлые времена так же свято, как Алексеева славная теща Катерина – в Бога. За душой ничего, а он все: «Ничаво живем, богато! Что хозяйство не держим, кур там всяких, – не беда. Да зачем нам те же куры, коль нет петуха? А в гости к нам приезжайте. Будет вам уха из лопуха…»

Вот такой он человек. У самого карман дырявый, а он вместо того, чтобы на жизнь жалиться, сидит да свое худое житье-бытье расписывает. Послушать его, так они там в своей Кураповке живут лучше всякого царя.

По случаю приезда деверя Нина накрыла стол в общежитской комнатенке, которую выделил им завод. Пришли повидаться с родственником и ее родители – Федор Григорьевич с Екатериной Яковлевной. Когда после выпитого разговорились, когда Александр, по обыкновению, в радужных красках обрисовал свое житье-бытье, Федор Григорьевич спросил: «Как у вас, сват, в Кураповке насчет того, чтобы коровку прикупить. А то сам знаешь, как в городе с этим туго…»

А тесть и вправду уже давно о коровке мечтал. Семья-то большая, кормить надо.

«Коровка нужна? – крякнув, переспросил Александр. – Ну, это мы запросто. Приезжайте к нам – я вам помогу выбрать такую, какую вы еще в жизни своей не видали…»

«А что – и приедем!» – заявил Федор Григорьевич.

Чтобы не обидеть гостя, Алексей не стал переубеждать своего тестя, хотя знал, что брат его был горазд на всякие обещания, которые он чаще всего не выполнял. Ведь обещал-то он горы золотые, хотя сам никогда в жизни этих гор не видал.

В общем, поговорили и разошлись. Брат уехал. Тесть с тещей стали совет держать с молодыми, как им быть. Жаков молчал-молчал да говорит им:

«Поезжайте, что там рассуждать?.. Посмотрите, коли хорошая коровка попадется, – берите, а дрянь, так назад поскорее возвращайтесь».

Вздохнул тогда Алексеев тесть да говорит жене:

«Поезжай, мать, зять дело говорит. Я б тоже с тобой поехал, но кто ж меня со службы-то отпустит?»

А и в самом деле. Федор Григорьевич, чтобы заработать копейку, детский приют по ночам охранял, так что ни о какой поездке и речи не могло идти.

Поехала теща одна. Добралась она кое-как на попутных телегах до Кураповки. Встретил ее Александр, накормил, напоил, а потом и говорит:

«Ну, теперь пойдем к моему соседу. У него есть добрая коровка…»

Пришли к этому соседу, посмотрела теща на коровку, а там один комочек шерсти. Хвост длинный, рога блеклые, шея тонкая, живот отвисший. Худющая-худющая! Кормить-то животину было нечем. Проклятое солнце все взгорки да луга огнем своим пожгло.

Не хотела теща брать эту коровку, да как-то неловко ей стало перед сватом. Тот ведь старался, да и сама почти сто верст отмахала. «Возьму, – думает, – что будет, то и будет…»

Вела она эту бедолагу в город целую неделю. Та еле ноги волочила и все мычала жалобно – жрать хотела. Приходилось ползать чуть ли не на четвереньках по оврагам да кочкам в поисках хоть какой-нибудь живой травки. А солнце палило. К вечеру так уставали, что обе замертво падали, не в силах больше сделать и шага. Спали прямо под открытым небом. А рано утром вставали – и снова в путь. Тяжко пришлось теще, но все же довела коровку до дому.

Посмотрел тесть на это чудо-юдо и в ужасе спросил жену:

«Чего ж это ты привела? Разве это коровка?»

Повздыхали-повздыхали старики да на том и успокоились. Стали кормить это сокровище плюгавое… Глядят, а та чуток поправляться стала, а вскоре вдруг отелилась. Теленочек маленький такой народился, квелый.

Пошли доить. Первый раз коровка дала литра два – не больше, а неделька прошла – уже литров пять подарила. Молочко пошло хорошее, вкусное. А потом при хорошем-то уходе коровка и вовсе поправилась и на удивление хозяевам стала день ото дня прибавлять в удое.

Однажды приходят Жаковы к родителям, глядь, а у тех глаза от радости светятся. Гордые такие ходят, веселые. Вывели они свою коровку и показывают молодым. Вот, мол, какая красавица – полюбуйтесь. Глядят на коровку Жаковы, изумляются: шея у той широкая, рога блестящие, красивые, вымя большое, румяное. «И сколько ж эта ваша принцесса молока дает?» – спросил Алексей тестя, а тот: «Последний раз почти сорок литров надоили».

«Вот так коровка! – поразился Жаков. – Всем коровкам коровка!..»

А утром прибежала к Жаковым Екатерина Яковлевна и этак с порога жалостливо:

«А ведь коровка-то у нас пала…»

«Да как же так? – не поняли молодые. – Вчера еще была жива-здорова. Что же случилось?» А Екатерина Яковлевна им: «Утром смотрим, а коровка-то не встает. Позвали ветеринара, тот глянул и говорит: немедля бейте ее на мясо. Молока она больше давать вам не будет, обкормили…»

«Вот так и закончились эти чудеса, – подытожил свой рассказ Жаков. – Больше старики коров не держали, потому как не могли забыть свою любимицу. Бывает же в жизни такая привязанность святая – и ничего с ней не поделаешь…»

– Печально… – дослушав до конца рассказ Алексея, расстроенно протянул Козырев. – Ты как будто мне иголку в сердце воткнул. Уж так ты хорошо свою коровку описал, так она мне пришлась по душе – и вдруг такой конец…

Он разочарованно махнул рукой.

…Попив молока, Козырев отправился вместе с Цоем проведать корейских товарищей, а Жаков, не спавший всю ночь, решил часок-другой вздремнуть. Забравшись на верхнюю полку, он смежил веки, однако сон к нему не шел. Стал думать о Нине. Как она там? Ведь он уехал, даже не попрощавшись с ней. Вернее, ему не дали это сделать. Все делалось в спешке и в режиме абсолютной секретности. Но ничего, он ей все объяснит, и она поймет. Как понимала его всегда.

«Интересно, не забросила она там свое вышивание? – неожиданно подумал Жаков. – Дело-то хорошее. С одной стороны, есть чем время убить, с другой – можно такую красоту сочинить – закачаешься. Вышьет вот так пару-тройку узоров или там картин каких – вот вам и собственная Третьяковская галерея».

Он помнит, с чего все началось. Однажды, будучи в гостях у своих приятелей Тенов, Нина увидела на стене небольшой гостиной вышитую гладью морду тигра. Тигр был словно живой. Широко раскрытая красная пасть с белоснежной чистоты клыками, натуральный окрас, чуткие темные ноздри, но самыми выразительными все же выглядели глаза!.. Они казались настолько хищными, настолько первозданно пугающими, что, глядя в них, в груди невольно возникал предательский холодок.

Заметив неподдельный интерес гостьи к картине, госпожа Тен, невысокая худенькая женщина, одетая на японский манер в праздничное шелковое кимоно, легонько тронув ее за руку, спросила:

– Вам нравится?

Ли, который давно уже привык вместе с Жаковыми расхаживать по гостям, тут же перевел «мадам Нине» ее слова.

– Очень! – сказала Жакова. – Это вы вышивали?

Кореянка вежливо потупила взгляд:

– Да, мадам…

Нина удивленно покачала головой:

– Надо же!.. Я бы, наверное, никогда так не смогла…

– Если хотите, я и вас научу вышивать, – неожиданно предложила госпожа Тен. – Приходите… У меня есть и мулине, и лишние пяльцы…

– Спасибо! – обрадовалась Нина. – Я обязательно возьму у вас несколько уроков.

В тот день Жаковы не ушли от Тенов без подарка. Когда пришло время прощаться, хозяйка, о чем-то посовещавшись с мужем, попросила его снять со стены картину – того самого тигра, который так понравился Нине, – и, завернув ее в красную атласную тряпицу, протянула гостье. Нина отказывалась, говорила, что не имеет права лишать хозяев такой красоты, но те были непреклонны. «Я вышью себе точно такого же тигра, – успокоила госпожа Тен супругов. – Мне это не составит большого труда».

А вскоре Нина сама уже вышивала на пяльцах. Госпожа Тен научила ее азам этого немудреного ремесла, и теперь по вечерам, устроившись на кухне, она осторожным движением пальцев с зажатой в них острой иглой самостоятельно накладывала на холсте первые робкие разноцветные штришки.

Труднее всего для нее оказалось выбрать сюжет для своей первой работы. Муж предложил ей скопировать подаренного им тигра, но она тут же отвергла эту идею. Дескать, зачем им две свирепые морды – надо попытаться изобразить что-то иное. И тут ей на глаза попалась открытка, которая, видимо, осталась им в наследство от прежних хозяев и которую Нина постоянно использовала в качестве закладки для книг. На ней была изображена веточка сакуры – японской декоративной вишни. Веточка была сплошь усыпана розовыми махровыми цветками и выглядела настолько светлой и праздничной, что Нине тут же захотелось запечатлеть ее образ на своей первой картине.

– А почему именно сакура? – поинтересовался Алексей.

Нина в ответ лишь загадочно улыбнулась. Ведь она помнила, что сказал ей муж, когда однажды ей стало невмоготу от нахлынувшей на нее ностальгии и она, не скрывая душевной боли, спросила его о том, когда же наконец они вернутся на родину.

– Мы уедем, когда зацветет сакура, – сказал Алексей.

– Значит, весной? – спросила она. – Ведь сакура цветет именно весной.

– Да, весной, – сказал он.

Одна весна уже миновала. Нина помнит, как в их саду родилась эта сказка. Однажды утром они вышли из дома и ахнули: нежный розовый цвет, кажется, заполнил собой все пространство вокруг. Это была музыка счастья! Это была фантазия чувств!..

– Сакура зацвела! – воскликнула Нина.

– Да, зацвела… – почему-то грустно произнес Жаков и добавил: – Увы, но пока что не для нас…

Тут он вдруг вспомнил Блэквуда. «Пока что не для нас» – это из его репертуара. Именно так он выразился, когда «доктор Семенов», которого изображал Жаков, спросил его, чем он будет заниматься после войны. «Мирными делами, – не раздумывая, ответил тот и, улыбнувшись, добавил: – Но пока что это не для нас…»

Глава шестая

1

С Блэквудом судьба их вновь свела в мае сорок шестого, когда в Гензан с дружеским визитом прибыл американский эсминец «Айдахо». Об этом визите было известно заранее, потому к нему готовились всем гарнизоном. На кораблях и торпедных катерах, что стояли в порту, драили до блеска медь, а за городом, где располагался палаточный лагерь одной из частей механизированного корпуса, посыпали дре́свой дорожки.

В день, когда прибыл эсминец, стояла на удивление хорошая погода, хотя в это время года обычно здесь дуют ветра, пригоняя с моря один ливневый циклон за другим. «Проклятые субтропики! – думал Жаков. – Каждый день дожди, дожди. Когда же выглянет солнце?»

И вот оно выглянуло. В порт тогда пришло много народу. Среди встречавших в основном были военные, однако было немало и корейцев – в большинстве это были дети, в руках которых были веточки распустившейся сакуры и маленькие красные флажки. Под звуки полкового оркестра корабль медленно вошел в бухту, пробороздил ее своим острым килем и, ловко сманеврировав, пришвартовался к стенке причала. Команда эсминца выстроилась в длинную шеренгу в ожидании, когда по трапу поднимутся гости. Те не заставили себя ждать. Первым на борт поднялся начальник гарнизона, моложавый подполковник Болдин, командовавший танковым полком, что стоял за городом. За ним – военный комендант, руководители города, кореянки, видимо, жены этих руководителей, с цветами… Среди этих гостей был и Жаков, одетый в строгий двубортный костюм темно-синего цвета. Командир корабля, дождавшись, когда гости взойдут на борт, что-то громко гаркнул и, печатая шаг, устремился в их сторону. Опытным взглядом вычислив старшего, он остановился перед ним и, приложив два пальца к козырьку, что-то отрапортовал. Тут же за его спиной кто-то, чуть коверкая слова и с явным акцентом заговорил по-русски: «Капитан корабля приветствует дорогих гостей на борту судна и желает им здравия и благополучия…»

Услышав знакомый голос, Жаков насторожился. «Вот так встреча!» – узнав в переводчике Блэквуда, изумился он. На этот раз тот был одет в цивильное – видимо, так ему было удобнее. Он тоже узнал Жакова, при этом не выказал никакого удивления. Вместо этого приветливая улыбка тронула его губы. «Что же заставило его прибыть в Гензан? – подумал Алексей. – Какое-то дело? Или у американцев не нашлось другого переводчика?..»

– Доктор Семенов! Какая встреча… – дождавшись, когда гостей поведут в кают-компанию, где уже был накрыт праздничный стол, остановил Жакова Биг Блэк.

Алексей вздрогнул. Какого черта! Он оглянулся по сторонам – не видит ли его кто из знакомых? А то возьмут да ненароком назовут его по званию – и что тогда?.. Конец всякой маскировке? Но это в его планы не входило. Он должен оставаться для Блэка все тем же военным историком Семеновым. Иначе грош ему цена как контрразведчику.

Надо было что-то делать.

– О, Юджин! Как я рад, что снова встретил вас!.. – быстро справившись с волнением, воскликнул Жаков. – Я смотрю, вы тут за переводчика. Наверное, вы незаменимый человек, господин Кларк… Такое впечатление, что, кроме вас, никто в Америке русского не знает…

Блэквуд принял его слова за шутку – засмеялся.

– Я предлагаю пойти и выпить за встречу… – предложил он Жакову, но тот вдруг решил вежливо отказаться.

– Я бы рад, да не могу… – с сожалением произнес он.

– А что случилось? – не понял его Блэк.

– Знаете ли, меня дела ждут… – не придумав ничего лучшего, заметил Алексей.

– Случаем, не амурные? – подмигнул ему американец и расплылся в улыбке.

– Нет… нет… Совсем другое… Меня ждут в местном колледже… Я там должен выступить с лекцией… Вы извините, но я пойду, – поторопился он покинуть опасное для себя место.

– Надеюсь, мы с вами встретимся? – спросил Блэк.

– Ну, конечно… конечно… – уже на ходу произнес Алексей. – Мы непременно встретимся! Может быть, даже сегодня… Кстати, сколько дней вы намереваетесь пробыть в этом городе?

– Дня два… От силы три… Впрочем, это зависит от капитана и конечно же от воли здешних властей, – он улыбнулся.

– Вот и хорошо! Гуд бай, Юджин!..

– So long! До встречи, профессор! – помахал ему рукой разведчик.

И только когда Жаков остался один, он смог спокойно вздохнуть. «Вот влип-то, вот влип!» – покачал он головой. Но кто… кто мог знать, что этот Блэквуд появится в Гензане? Ладно, больше впросак он не попадет. Будет действовать осторожно и осмотрительно.

Усевшись в водительское кресло «виллиса», он стал издали наблюдать за тем, что творилось на пристани. А там вовсю шла гульба. Играл духовой оркестр, и люди танцевали вальс. А когда вдруг зазвучало «Яблочко», тут же все бросались в пляс. Особенно старалась русская матросня. «Эх, яблочко, куда ты котишься? Уйдешь из дому – не воротишься!..» Солдатикам лучше давалась «Цыганочка». «Опа-на, опа-на! И пошла, родимая, и пошла…» Глядя на них, не смогли устоять и американцы. Крики, свист, топот десятков ног… «А ну давай, америкашки, веселее, веселее!», «Гуд, гуд, рашн гуд!..»

Корейцы наблюдали за этим весельем, разинув рты, – для них все это было внове. Но постепенно и их втянули в эту круговерть, и вот уже их черные макушки мелькали средь толпы, которая ревела на все голоса, охваченная веселым буйством праздника.

Когда полковой оркестр выдохся, ему на смену пришел корабельный джаз. Зазвучал «Мекки-найф», и вся публика, глядя на то, как лихо выделывают коленца матросики с «Айдахо», тут же следом зашлась в африканских ритмах. И понеслась новая веселая волна вдоль причала, мимо пакгаузов, портовых кранов, туда, вверх, где был город с его заботами и тревогами. Будто бы это уставшие от бесконечных переживаний люди наконец получили возможность встрепенуться и, сбросив с себя груз вечных проблем, начать новую жизнь. Отчаянное веселье посреди отчаявшейся от бесконечных войн планеты по имени Земля. Веселись, народ, время новое идет! А новое ли?..

– Степан! Эй, майор!..

Жаков дождался, когда изрядно подгулявшая гензанская делегация сойдет на берег, и, улучив момент, позвал находившегося вместе со всеми военного коменданта Кашука.

Это был довольно высокий, несколько неуклюжий моложавый офицер с большими карими глазами, над которыми темными кущами нависали необыкновенно густые смолистые брови. Раньше он служил в строевом отделе корпуса, но теперь неплохо себя чувствовал в новой должности. По крайней мере Жакову легко было работать с ним. Мало того что у него мозги были на месте, так он еще был отчаянным трудоголиком. Бывало, сутками мог пропадать в комендатуре, чтобы успеть решить все дела. А дел было невпроворот. Ведь, по сути, все городское хозяйство лежало на военном коменданте. Местное руководство пока не имело возможности обеспечить нормальную жизнь в городе, поэтому, чуть что, граждане бежали к майору. Дескать, этот поможет. Не он, так его заместитель «капитана Жако» – так Алексея звали корейцы. Приходилось крутиться. То они вдвоем решали вопрос с завозом продовольствия и топлива в город, то какие-то конфликты между работодателями и рабочими улаживали, то порядок на улицах наводили… И это все помимо выполнения своих прямых обязанностей. Но что делать – взялся, как говорится, за гуж, так не говори, что не дюж. Нужно было восстанавливать разрушенное войной хозяйство и помогать людям.

– Леша?.. – удивился Кашук. – А ты почему не пошел с нами?

– Так надо! – нахмурив брови, жестко произнес Жаков. – Садись в машину – мне надо кое-что тебе сказать.

– Зря ты, зря не пошел, – усаживаясь рядом с капитаном, говорил майор. – Нас там таким чифаном угостили – закачаешься. Даже виски выставили с кока-колой, понимаешь? А барышни какие там были – класс! Нет, зря ты, однако…

– Все, замолчи, лучше послушай меня… – перебил его Алексей. – Дело в том, что у меня тут незапланированная встреча произошла… Видишь вон того веселого американца? – он указал ему на человека в гражданском платье, который в разговоре с русскими широко жестикулировал руками. – Это капитан Блэквуд, сотрудник сеульского разведцентра Си-Ай-Си… Мы с ним познакомились, когда я в составе нашей военной делегации выезжал в Сеул. Но он не знает, что я контрразведчик. Для него я доктор Семенов, военный историк… Им я и должен для него остаться, усек? Но вот вопрос – как это сделать? – он достал из «бардачка» пачку «Беломора». – Будешь? – предложил он Кашуку. Они закурили.

– Да что ты волнуешься! – делая глубокую затяжку, сказал майор. – Как он может узнать, кто ты такой? Я же не пойду ему об этом докладывать!

– Ты – нет, но найдутся другие. Ты думаешь, у него тут своих агентов мало? Увидит кто-то из них нас вместе – вот и прокол…

– А ты не попадайся ему на глаза, – посоветовал Кашук.

Жаков покачал головой.

– Да нет, брат, так у нас дела не делаются, – заметил он. – Коль вцепился в кого, так держи до конца…

– А ты уже вцепился?

– Нет еще… Но надежда есть. Главное – это, говоря нашим профессиональным языком, найти «вербовочный подход». Этот человек очень многое знает. Так вот я хочу знать то, что знает он. Врубаешься? А для этого… – неожиданно на его губах появилась улыбка. – Кстати, вот говорят, американцы на выпивку крепкие, ну а этот Кларк в прошлый раз быстро сломался…

– А почему вдруг Кларк, ты же назвал его по-другому?.. – не понял майор.

– Это он так мне представился, – пояснил Алексей. – Так вот, я и говорю: его можно легко споить… Однажды мне это уже помогло… Ну, Степа, думай, думай, что мне делать… – Жаков хлопнул майора по плечу. – Может, баньку гостям устроить с хорошей выпивкой?.. Глядишь, и развяжется у этого Кларка язычок. Ну а я тут как тут со своим вербовочным предложением. Ведь, что ни говори, а русская банька чудеса творит…

– Это точно, – усмехнулся Степан. – Знаешь, однажды в такой баньке да под водочку я даже свою будущую жену-девственницу уломал. Так – ни в какую, а там… – воспоминания всколыхнули в нем чувства, и он вздохнул. – Ладно, – говорит, – коль надо, помогу. Сейчас же отправлюсь в бригаду… Знаешь, какую они там баньку отгрохали? Закачаешься!

– Вот и хорошо, поезжай, – обрадовался Алексей. – А я пока за этим Блэквудом послежу.

2

Потершись еще какое-то время на причале, Биг Блэк вдруг исчез. Алексей, наблюдавший за ним из окна авто, даже не заметил, как это все произошло. Он его увидел уже тогда, когда тот, поднявшись на крутой берег, метнулся в сторону городских кварталов.

Первым желанием капитана было завести машину и отправиться за Блэком, но тут он вспомнил о своих помощниках, а это были парни из местной службы государственной безопасности, которых он еще утром попросил не спускать глаз с этих американцев. Наверное, в эти минуты они уже «вели» капитана, следуя за ним по пятам. Но что тому нужно в Гензане? Хочет выяснить, сколько здесь русских? Но это и без него бы его лазутчики сделали. Нет, здесь что-то другое. Приехал он сюда явно неспроста. Такой опытный разведчик не может появиться в этом захолустье без причины.

Так оно и оказалось. Не успел Алексей припарковать свою машину возле здания комендатуры, как навстречу ему из дверей выскочил Ли Ден Чер.

– Капитана, к тебе Чак приходил, – сообщил он.

– Какой еще такой Чак? – не понял Жаков.

– Тот, из службы безопасности…

Алексей быстро сообразил, о ком идет речь. Ли имел в виду одного из его помощников, которые должны были следить за прибывшими в город американцами и докладывать обо всех их передвижениях. Видимо, этот Чак хотел дать ему какую-то информацию о Блэквуде.

– Так где же твой Чак? – спросил Ден Чера Жаков.

Ли развел руками.

– Ждал тебя, а потом ушел… – был ответ.

Капитан даже выругался с досады.

– Черт! Почему же он меня не дождался? Ты не знаешь, куда он мог пойти?.. – спросил он переводчика.

Тот покачал головой. Нет, мол, не знаю.

– Однако ты ему очень был нужен.

И снова: «Черт!» Ну что же, мол, это он… Алексей уже хотел было подняться к себе в кабинет, когда Ли вдруг радостно заверещал:

– Капитана, капитана! Вон-он Чак, сюда идет…

Потом они сидели в кабинете, и Чак через переводчика рассказывал Жакову обо всем, что ему удалось разузнать. Оказывается, Биг Блэк прямо с причала отправился в какую-то парикмахерскую, после чего он вышел из нее в сопровождении ее хозяина, и они, наняв рикшу, укатили за город, где был прекрасный ландшафт и где находились дома русских эмигрантов. Вернее сказать, это были дачи, перестроенные из бывших фанз, сами же их хозяева жили кто в Харбине, кто еще где, а сюда они приезжали в начале лета, где и находились обычно до самой осени. Сейчас как раз было время заезда. Правда, на этот раз далеко не все дачники появились на берегу моря. Кто-то бежал к американцам за тридцать восьмую параллель, кто-то еще дальше, в ту же Австралию или Новую Зеландию, кого-то арестовали советские контрразведчики.

А до того, как сюда с боями вошла Красная армия, все было иначе. Русская колония жила более-менее сносно, несмотря на то, что в Корее хозяйничали японцы. Несмотря на малочисленность, эмигранты свои обычаи соблюдали свято. На Пасху, например, обязательно выпекали куличи, готовили сырные пасхи, красили яйца. Люди наносили визиты своим знакомым, христосовались. Правда, вместо водки пили японское саке или местное сури, а то и разводили обыкновенный аптекарский спирт, который здесь был чуть дороже пива.

И все же какая-никакая жизнь в дачном поселке, где жили русские, до сих пор теплилась. В двери одного из таких летних домишек, построенных в стиле старых подмосковных дач, Блэквуд с напарником и постучались. Чак, все это время неотступно следовавший за рикшей, видел, как на стук вышел какой-то далеко не старый гражданин европейской наружности, который впустил гостей в дом.

– Ты запомнил этот дом? – спросил Жаков парня. Тот быстро-быстро закивал ему в ответ. – Тогда поехали знакомиться с этим дачником, – произнес он. – Ли, срочно найди Гончарука… Пусть возьмет автомат – и к машине… – приказал он переводчику.

…Это была дача некоего Антона Антоновича Белоцерковского, достаточно известного в русских эмигрантских кругах ученого-слависта, который совсем молодым парнишкой после Гражданской войны вместе с родителями попал в Харбин, где и проживал все эти годы вплоть до освобождения Маньчжурии от японцев. Отец его, полковник Белоцерковский, умер еще в конце двадцатых. Говорили, что всему виной тоска по родине, которая отняла у него здоровье. В середине тридцатых умерла и мать от туберкулеза. Перед ее смертью Антон только-только окончил Харбинский университет и женился на дочери некоего эмигрировавшего в Китай купца по фамилии Федоров, который задолго перед тем застрелился, не сумев найти в себе силы, чтобы начать новую жизнь.

Антон стал преподавать в университете и заниматься наукой, а жена его Лиза вела их скромное хозяйство, одновременно подрабатывая белошвейкой. Когда немного накопили денег, купили дачу в Корее. Тогда у многих эмигрантов были такие дачи, куда они выезжали семьями на летний отдых. Дачные поселки были разбросаны по всему побережью Японского моря. Немало их было и на Желтом море. Так что выбор был велик, и здесь все зависело от вашего географического и архитектурного вкуса, а вместе с этим и содержимого вашего кошелька.

В прошлом году Белоцерковские так и не возвратились вместе со всеми дачниками в Харбин. То ли боялись чего-то, то ли чего-то ждали. Но чего? Почему они торчали в этом захолустье, когда можно было бы давно собрать пожитки и умчаться за моря, туда, где тихо и спокойно, где не надо бояться за собственную жизнь и со страхом ожидать завтрашний день. Где нет арестов, допросов, тюремной баланды, в конце концов, страшных приговоров… «Почему же они все-таки остались?» – спрашивал себя Жаков.

«Впрочем, тут и гадать нечего», – решил он. Скорее всего, этого ученого завербовала американская разведка, и ему приходится работать на нее. Если это не так, пусть этот Белоцерковский докажет обратное. А может, это он, Жаков, должен доказать его вину перед советской властью? Да, этому их в школе НКВД не учили, считая, что царицей доказательств является собственное признание подозреваемого, которое нужно добывать всеми имеющимися способами. Но с этим Алексей решительно был не согласен. Ну почему, почему, человек сам должен доказывать, что он не верблюд? Тогда зачем нужен следователь?.. Нет, коль обвиняешь, так будь любезен выстроить доказательную базу. Это называется презумпцией невиновности, которую напрочь отметает советская правоохранительная система, считая все это пережитком буржуазного прошлого.

Но ведь это не пережиток! Это порядок, рожденный самой логикой досудебного разбирательства. Он существует повсюду, где главенствующая роль принадлежит закону, а не своеволию властей. Даже в царской России он был, отчего же в стране победившей социалистической демократии нарушаются главные демократические принципы? Вот это всегда удивляло и возмущало Жакова. Но, скажи кому об этом, тут же сам попадешь в мельничные жернова. Приходилось скрывать свои мысли и чувства и действовать так, как подсказывала ему его совесть. При этом полагаясь только на свою врожденную прозорливость и умение, не прибегая к пыткам, добиваться положительных результатов.

Конечно, с Жорой Бортником ему не сравниться. У того раскрываемость была на порядок выше. Но тот действовал по давно отработанной схеме: дал подследственному по зубам – тот и раскололся. И не важно – правду тот сказал или оговорил себя, чтобы больше не терпеть побои. А тут пока докопаешься до истины… Но зато у Алексея совесть была чиста. «Невиновный не должен сидеть в тюрьме», – говорил он себе. А вот Гоше было все равно, что будет с его подследственными, среди которых часто оказывались ни в чем не повинные люди. Кого-то из них потом отправляли в лагерь, кого-то ставили лицом к стенке. Палачи обычно любят стрелять сзади. Так проще, так не видишь глаза жертвы. Да и свои растерянные и испуганные ей не показываешь… Вроде того, что совесть свою таким образом пытаешься усыпить. Но совесть человеческая бдительна, она все видит, потому и мучает потом тебя долго. Бывает, что и всю жизнь…

Антона Белоцерковского взяли без всякого шума. Он не сопротивлялся. Лиза, жена его, не причитала. Только стояла бледная и широко открытыми глазами наблюдала всю эту сцену.

– Да вы не переживайте так, – на прощание сказал ей Алексей. – Вот сейчас мы кое-что выясним, и ваш муж вернется домой…

«Так я вам и поверила!» – сказали ему ее глаза. Видимо, ей уже приходилось наблюдать подобное, и она знала, чем это все кончается.

Расхристанного и подавленного привезли Белоцерковского в комендатуру. Жаков не стал терять времени и тут же начал допрос. Нужно было спешить: вдруг в разговоре с ученым откроется такое, что потребует немедленного ареста Блэквуда?

– Назовите вашу фамилию, имя-отчество, дату и место рождения… – положив перед собой листок бумаги, привычно начал Алексей. Тот называл – он записывал. Потом Жаков попросил задержанного назвать точный адрес его постоянного места жительства, поинтересовался его семейным положением, тем, на какие средства тот жил весь этот последний год… Спросил, чем он занимался во время японской оккупации, не состоял ли в каких-либо антисоветских организациях, не был ли на службе у японцев, не выполнял ли задания японской разведки на территории СССР… Когда Белоцерковский ответил на все эти вопросы, буквально побожившись, что с японцами никаких отношений не имел, Жаков неожиданно прервал допрос и сказал:

– Вы помните, какое лицо было у вашей жены, когда мы вас увозили? – Тот, видимо, вспомнил, и глаза его наполнились слезами. – Да вы не расстраивайтесь, Белоцерковский! – сочувственно произнес капитан. – Давайте договоримся так: вы мне выкладываете все начистоту, и я отпускаю вас домой. Ну, нельзя же, в конце концов, чтобы ваша жена страдала!

Тот так и замер в вопросе, готовый исполнить все, лишь бы поскорее увидеть свою Лизу. Единственное ценное, что было в его жизни.

Бледный, с взъерошенными русыми волосами, с очками-велосипедами, съехавшими ему на нос, он в эти минуты выглядел испуганным школяром, отправляющимся на выпускной экзамен.

– Что вы от меня хотите? – с готовностью смотрел Белоцерковский на контрразведчика.

– Правды! – ответил тот. – Иного я не приму…

Очкарик кивнул.

– Я готов… – сказал он, однако тут же добавил: – Если это, конечно, не затронет чести моей семьи…

– Не затронет… – улыбнулся Алексей, и улыбка у него получилась такой искренней, такой светлой, что Белоцерковский тут же растаял.

– Спрашивайте…

– Ну так вот, – начал капитан, – вам знакома такая фамилия – Блэквуд?

– Нет! – даже не попытавшись покопаться в завалах своей памяти, тут же ответил задержанный. – Фамилия-то вроде английская… Блэк – черный, вуд – лес…

– Значит, эта фамилия вам неизвестна? – снова спросил Жаков.

– Нет-нет, я бы запомнил… – говорит Белоцерковский.

– Ну а Кларк? Такого вы знаете? – капитан внимательно посмотрел Белоцерковскому в глаза – не вспыхнет ли в них какая-то искра тайны, не выдадут ли они его? Однако кроме напряженно-пульсирующей мысли Жаков ничего не разглядел.

– Нет… я не знаю такого, – покачал головой задержанный.

– Хорошо… – задумчиво произнес капитан. – Тогда пойдем дальше… Хотя давайте-ка вначале закурим…

Он достал из стола пачку дефицитного в этих краях «Беломора», которую третьего дня оставил один из тыловиков, приходивший в комендатуру по делам.

– Я не курю, – сказал Белоцерковский.

Жаков одобрительно кивнул.

– Правильно, – сказал, закуривая, – здоровье свое нужно беречь. А я вот как с семи лет пристрастился к этой дряни, так до сих пор не могу бросить. Сиротой рос, у нас все детдомовские пацаны курили… На заводе тоже со всеми за компанию смолил… А на войне разве бросишь?.. Там постоянно живешь в напряжении. Но вот покуришь – вроде легче становится… Поэтому мы даже перед боем махру по кругу гоняли. Покурим – и вперед!

Белоцерковский удивленно посмотрел на Жакова.

– Вы что, воевали с немцами? – спросил он.

– Ну а как же! – отвечает Жаков. – И я воевал, и моя жена… Оба ранения имеем, контузии.

На бледных щеках задержанного вдруг появился румянец.

– Спасибо вам… – проговорил он.

– Это еще за что? – не понял его Жаков.

– А за то, что вы родину нашу спасли…

Во как! Человек чужую для себя страну вдруг называет родиной – отчего же это? «И ведь не врет, гад, – думал Алексей. – По глазам вижу, что не врет».

– Так вы что же, Советский Союз родиной своей считаете? – спросил Жаков. – Отчего же тогда вы американских шпионов у себя дома принимаете?

Услышав это, Белоцерковский побледнел.

– Я?.. Мы?.. – начал, заикаясь, он. – Ах, вот вы о чем!..

– Вот-вот, именно об этом… – решив, что задержанный наконец понял, о чем идет речь, проговорил капитан. – Ну давайте, выкладывайте, а я вас послушаю… Только не врите, пожалуйста… И помните: вас ждут дома.

И Белоцерковский стал рассказывать. Рассказ его был сбивчивым, однако Жаков понял все, что он сказал.

По словам задержанного, он раньше ни сном ни духом не ведал о существовании этих людей, которые нынче днем постучали к нему в дверь. Один из них, представившись сотрудником международной организации Красный Крест мистером Гором, сказал, что пришел по очень важному делу. Белоцерковский впустил незваных гостей в дом, усадил в гостиной, обставленной плетеной дачной мебелью, и предложил чаю. Вернее, чай предложила Лиза, невысокая темноволосая молодая женщина, заглянувшая полюбопытствовать, кто это там к ним пришел. А до этого она лежала на софе в смежной комнате, украшенной копиями «Христа в терновом венце» Гвидо Рени и «Богоматери» Мурильо, и читала какой-то французский политический детектив. От чая гости отказались. Когда Лиза ушла, Гор спросил:

– Я слышал, вы занимаетесь славистикой?

– Да, – коротко ответил ученый.

Гость улыбнулся.

– И над какой темой вы сейчас работаете? – поинтересовался он.

Белоцерковскому показалось, что гость задал свой вопрос этак походя, и это его обидело.

– Вам это будет неинтересно… – сказал он.

– И все же?.. – не отставал Гор. – Когда я учился в Оксфорде, у меня были знакомые ученые-слависты. Поэтому я в вашем деле немного разбираюсь.

Узнав, что гость учился в Оксфорде, ученый тут же проникся к нему уважением.

– Ну хорошо, – сказал он. – Если в общих словах, то я пишу работу, которая посвящена раскрытию образов «Слова о полку Игореве». Слыхали о таком произведении?

– А как же! – воскликнул Гор. – Это великий памятник древнерусской литературы. Если мне не изменяет память, в этом произведении речь идет о неудачном половецком походе русского князя по имени Игорь Святославович… Дайте-ка вспомнить, когда оно было написано… – напрягал память Гор. – Ну вот, кажется, вспомнил… – говорит он. – В конце двенадцатого века новой эры, так?

– Так-так! – радостно кивнул ему собеседник.

Гор улыбнулся. Дескать, видите, и я не лыком шит.

– Скажите, удалось ли наконец ученым узнать имя автора «Слова»? – спросил он.

«И об этой проблеме ему известно!» – удивился Белоцерковский.

– Увы, увы! – вздохнул он. – Пока что все осталось как прежде. Когда этим заниматься? – вопрошал он. – Вы же видите, что происходит в мире… Вместо того чтобы творить добрые дела, человечество постоянно воюет! – с горечью произнес он.

– Вы правы! – согласился мистер Гор. – Человечество все воюет. Но ничего, сейчас все будет по-другому…

– В каком смысле? – не понял Белоцерковский.

– Я говорю о том, что у нас есть теперь настоящий гарант мира… – заявил гость.

– И кто же он? – поинтересовался хозяин дома.

– Соединенные Штаты Америки! – не моргнув глазом, произнес Гор. – У нашей страны, которая всегда стояла на защите мира и демократии, появилось атомное оружие… Как это сказать по-русски? Ах да… Мощь которого трудно переоценить. Вот оно и станет главным инструментом сдерживания преступных политических амбиций. Скажите, разве Гитлер посмел бы развязать мировую войну, если бы у американцев была тогда атомная бомба? Да никогда! Ну а если бы он все-таки решился, то его армия тут же сгинула бы в огненной геене. Вы, я думаю, слышали об эффекте атомных взрывов над Хиросимой и Нагасаки?..

– Это было чудовищно! – отреагировал на его слова Белоцерковский.

Гор кивнул.

– Не спорю, – сказал он. – Это и в самом деле чудовищно, но иногда ради блага человечества стоит чем-то пожертвовать… В данном случае Америка пожертвовала собственной репутацией, но зато теперь все потенциальные агрессоры разом притихли.

Хозяин дома с любопытством посмотрел на него.

– Вы кого имеете в виду? – спросил он.

– В первую очередь Советский Союз, – прямо ответил Гор. – Вы разве не видите, насколько амбициозны его планы? Он готов весь мир превратить в фабрику рабов, отравив людей коммунистической идеей. А чем коммунистическая идея лучше нацистской? Да ничем! То же желание править миром, тот же захват территорий, те же тюрьмы и лагеря… Вы посмотрите – Советы уже всю Восточную Европу превратили в свой идеологический полигон. Не сегодня-завтра русские овладеют всем Китаем… Вот и половина Кореи уже находится под их пятой. Но этого им мало! Им подавай Вьетнам, Индонезию, Индию – короче, все, что, как говорится, плохо лежит. А вы представляете, что будет, если у них вдруг появится атомная бомба? Да они в клочья разнесут весь мир! Вместе с вашим «Словом о полку Игоре»…

Гор рисовал такую мрачную перспективу, от которой волосы дыбом вставали. Он был прекрасным психологом и видел, как его слова действуют на сидящего напротив него человека. Все, артподготовка окончена, пора переходить к главной фазе операции.

– Сейчас задача всех честных людей – не дать русским сделать собственную атомную бомбу, – сказал он.

– А разве это возможно? – робко задал вопрос ученый. – Что мы можем сделать своим криком?

– А кричать и не надо, – улыбнулся Гор. – Есть много других способов.

– Например?..

– Надо по крупицам собирать сведения о том, на каком этапе сейчас находится у них разработка этой бомбы, – напрямую заявил американец. – Из этих крупиц постепенно вырисуется определенная картина… А если мы… Я имею в виду тех, кто сегодня борется с коммунизмом… Так вот, если нам еще станет известно место, где располагается ядерная лаборатория русских, то это и вовсе будет прекрасно…

– Вы хотите сказать, что в этом случае возможна атомная бомбардировка этого объекта? – внимательно посмотрел на американца ученый.

– Да…

– Тогда снова война? – в глазах Белоцерковского испуг.

– Нет, зачем же война? Это будет превентивный удар – и не более… А что вы так побледнели? – неожиданно обратился он к хозяину дома. – Вам-то какое дело до этих советских? Они вас вытурили с вашей родной земли… Я правильно выражаюсь? Так вот, что вам их жалеть? А тут, глядишь, и домой вернетесь. Надо только побольнее ударить этих коммунистов по голове, чтобы они притихли. Тогда и в мире все успокоится… Вы же гуманист, господин Белоцерковский, и кому как не вам задуматься над будущим человечества. Кстати, передовые ученые мира уже включились в борьбу против коммунистической заразы. Их, как и многих, настораживают амбиции Сталина, который сегодня идет напролом. Так что и вам мы предлагаем включиться в эту борьбу. Да не смотрите вы на меня такими испуганными глазами! – видя, как еще больше побледнел Белоцерковский, с улыбкой произнес он. – Не бойтесь, наше дело правое. Я знаю, среди ваших знакомых немало советских военных… Так вот, слушайте, что они говорят… Особенно вас должен интересовать вопрос, касающийся создания русской атомной бомбы. Уверен, кто-то что-то да знает… Все сведения вы будете передавать нашим людям из Красного Креста. Искать их не надо – они сами вас найдут. Естественно, за это вы будете получать деньги. Но, самое главное, мы вас не оставим в беде и при случае переправим в американский сектор. Но вначале вы должны поработать на нас. Вы меня понимаете?

Белоцерковский как-то неопределенно пожал плечами. Когда-то вот так же в Харбине ему предлагали сотрудничать с японской разведкой, но он тогда сослался на нездоровье матушки: дескать, пока она болеет, я не смогу быть вам полезен – и от него отстали. Теперь, слава богу, японцев нет, но появились другие люди, которые тоже решили вовлечь его в какую-то тайную игру. А он не хочет… Не хочет! Да, он готов поверить, что этот гость, который говорит на русском с таким ужасным акцентом, хочет, чтобы не было войны, но где гарантия, что после, как тот выразился, превентивного удара не исчезнет с лица земли вся эта огромная территория, которую Антон Антонович называет Россией?

– Вы идите, а я подумаю над вашим предложением, – потрясенный услышанным, едва слышно проговорил Белоцерковский.

– Подумайте, – кивнул ему Гор. – Но завтра мы должны с вами обязательно встретиться. Кстати, вы слишком далеко живете, может, встретимся в городе?

– Можно и в городе. Завтра утром я читаю лекцию в Доме дружбы – приходите.

– А где это? – спросил Гор.

– Рядом с театром… Да вам любой кореец покажет, – сказал Белоцерковский.

Он предложил гостям выпить на дорожку чаю. Однако те сослались на какие-то срочные дела и ушли.

– Кто это был? – когда за гостями захлопнулась дверь, спросила мужа Лиза.

Но что он мог ей сказать?

– Не знаю, Лизонька, – сказал он. – Может, ангелы, а может, дьяволы… Людей ведь сегодня не разобрать…

Глава седьмая

1

Весь день американцев водили по гостям. Они побывали на советских военных кораблях, посетили палаточный лагерь танкистов, потом их возили к летчикам… И везде их угощали незамысловатой солдатской едой и поили чаем. А вечером, когда рядовой состав эсминца отправился в Дом дружбы, который появился здесь совсем недавно, сразу став центром культурных общений корейского населения и советских военных, корабельному начальству предложили попариться в баньке.

Наверное, они бы не поняли этого странного жеста, если бы их не предупредили заранее, что у русских в традиции проводить в бане массовые культурные мероприятия. Где под рюмочку да под хорошую закусочку, а главное – под славный парок с веничком можно испытать неслыханное чувство восторга жизни и братских уз.

Солдатики постарались на славу – натопили баньку так, что воздух в ней превратился в расплавленный чугун, который обжигал не только тело, но и легкие. Постарались и тыловики, накрыв в предбаннике богатый стол, где было все, начиная с гречневой каши с тушенкой и кончая красной икрой и крабами. Была и дефицитная выпивка – коньяк «Арарат» и «Столичная» из чистой пшенички, а для любителей вина – любимое сталинское «Саперави».

Прежде чем сесть за стол, главный здешний распорядитель майор Кашук предложил гостям попариться. Вроде как освободив свое тело от шлаков и скверны, подготовить его к будущим испытаниям. А испытания предстояли суровые: нужно было в короткий срок уничтожить весь тот неимоверный запас жратвы и выпивки, что щедро приготовили для них тыловики…

Плеснув на раскаленные камни кваску, Кашук пригласил гостей в парную – просторное полутемное помещение с широкими ступенчатыми полоками, где все дышало невероятным жаром.

– Но ведь это смертельно! – хватив легкими горячего пара, воскликнул Блэквуд. – Так нельзя поступать с гостями!

Он, конечно, шутил – ему не впервой приходилось выдерживать подобные испытания, потому он знал, что, несмотря на всю экстремальность, русская баня все же служит для оздоровления души и тела.

Когда гости, а с ними и сопровождавшие их русские офицеры зашли в парную, Кашук велел приданным ему в помощь бойцам принести несколько тазиков с холодной водой и венички. Те тут же выполнили его просьбу. Венички были на любой вкус – дубовые, березовые, из липы и сосны. Опустив их в кипящий бак с водой, майор дал им возможность распуститься и обмякнуть, чтобы они мягче ложились на кожу. После этого он взял один из них и начал с остервенением хлестать себя по ребрам, по спине и по ногам. И все это он сопровождал громкими возгласами: «Во так… во так!.. Мама родная!.. Ай как хорошо!»

Похлестав себя веником, он схватил шайку с ледяной водой и вылил ее на себя.

– У-ух! – выдохнул он.

Следом за ним то же самое проделали остальные офицеры.

– Ну, а вы что стоите? – спросил Кашук американцев. – А ну-ка веники в руки – и вперед! Товарищ профессор! – это он Жакову, по просьбе которого и был устроен этот спектакль. – Вы тоже не стойте истуканом. А то, может, вас отхлестать по-свойски?

– Спасибо, я как-нибудь сам… Эй, мистер Кларк! – нашел он в полумраке Блэквуда. – Где вы?

– Я здесь, профессор, здесь!..

– Идите сюда! – позвал его Алексей. – Я вам покажу, что такое настоящая русская баня…

– Я знаю это, знаю! – смеялся Биг Блэк, выплывая из полумрака. – Вы думаете, я в первый раз, что ли? Давайте веник, я вас… как это?.. Ну да, буду хлестать…

– Ну, попробуйте, – сунул ему в руки веник Алексей. Тот действовал неумело, не хлестал, а только щекотал его тело.

– Кто же так делает? – с укором сказал ему Жаков. – Вот смотрите, как надо…

Он выхватил из рук Блэквуда веник и взялся за дело. Удары его были короткими, хлесткими, от чего американец постоянно вскрикивал: «Оу, оу, оу!»

– Ну как, ничего? – смеялся Жаков.

– Гуд… Гуд… Хорошо!.. – отвечал Биг Блэк, а у самого слезы в глазах.

– Ну а теперь давайте вы таким же макаром!.. – возвратил ему веник Алексей.

Тот начал хлестать Алексея по спине. На этот раз у американца получилось лучше, но Жаков терпел. Не хотел показаться гостю слабаком.

– А ну поддай парку! – крикнул кто-то из офицеров. Кашук вылил целый таз холодной воды на раскаленные камни, и тут же мощные горячие клубы пара устремились на людей.

– О-о! – задыхаясь от жара, закричали американцы. – О-о!

– Гуд! – в тон им ответил Кашук. – Вери гуд до самого окея!..

– Ноу! – кричали те. – Ноу!..

– Йес, йес, вери гуд! – дразнил их комендант.

Выжатые как лимон, но не разочарованные вышли американцы из парной, делясь друг с другом впечатлениями. Тут же расторопные тыловики сунули им в руки полотенца и усадили за накрытый стол.

– Ну как день сегодня у вас прошел, мистер Кларк? – пристраиваясь рядом с Блэквудом, спросил его Алексей.

– Хорошо… Очень познавательные были экскурсии.

– Я рад за вас, – сказал Жаков, прекрасно зная, что тот ни на какие экскурсии и встречи не ходил. Однако уличать его во вранье не стал – не в его это было интересах. Пусть, дескать, Биг Блэк думает, что ни одна душа не знает, чем он занимался. А то бы он здорово удивился, если бы узнал всю правду. А правда была такова, что люди Жакова проследили за дальнейшим передвижением разведчика, после чего были арестованы все, с кем он в этот день встречался.

Когда водку разлили по стаканам, слово взял начальник гарнизона подполковник Болдин. Долго говорить он не стал – вспомнил о недавней войне, о том, как русские вместе с американцами разбили Гитлера, пожелал всем присутствующим здоровья и предложил выпить за вечную дружбу. Когда выпили, он тут же попросил обслуживавших их тыловиков налить по второй, объявив американцам, что у русских есть такая традиция: после первого стакана не закусывать. Однако и после второй начальник гарнизона, делавший все по сценарию, разработанному Жаковым, не дал гостям возможности закусить, заявив, что-де у русских принято закусывать только после третьей. Американцам ничего не оставалось, как соблюсти традицию хозяев.

Ну а потом все пошло по накатанному. Во хмелю с желудком не дружат – пьют без удержу.

– Вы бы хоть закусили, гости дорогие! – издевался над американцами Болдин. – Положите-ка, товарищ профессор, – это он Жакову, – винегретика своему соседу… И котлетку, котлетку не забудьте. Не то ведь быстро захмелеет…

Что и говорить, хозяева постарались. Многие американцы, не выдержав такого гостеприимства, засыпали прямо за столом, и их приходилось укладывать на специально приготовленные для этого случая топчаны.

А вот Блэквуд, хоть и выглядел изрядно выпившим, продолжал держаться. И лишь язычок его развязался, поэтому он говорил, что попало. Вспомнил какую-то проститутку, с которой накануне отплытия в Гензан провел ночь в Пусане, рассказал Жакову о том, как он дома изменял своей жене, как он любит выпить на дармовщинку, и все в этом роде.

– А вы, профессор, когда-нибудь изменяли своей жене? – спросил он Алексея. – Или у вас, коммунистов, это запрещено?..

Алексей смеялся, сказав, что и у русских всякое бывает.

– Послушайте… – неожиданно перешел Блэквуд на другую тему. – А почему у вас такая хорошая военная выправка?.. Вы же гражданский человек…

Жакову пришлось говорить о том, что до института он три года служил в армии – оттого и эта выправка. Да вы, дескать, гляньте на любого русского мужика – они все при такой выправке.

– О да, я знаю… – пьяно улыбнулся Биг Блэк. – У вас военный коммунизм. На работу и с работы только строем…

– Да нет, вы ошибаетесь, Юджин, – ответил ему Алексей. – Да, кто-то ходит строем, но не все…

У Блэквуда было хорошее настроение. Сегодня ему удалось сделать все, что он намечал. Он будет находиться в этом городе всего три дня, и каждый был у него расписан по минутам. Главное, что он должен был сделать за столь короткий срок, – это завербовать хотя бы пять человек из числа русских эмигрантов, готовых собирать сведения о советской атомной бомбе. Все американские разведывательные службы сейчас были заняты этим. Потому по всему миру шла вербовка тех, кто имел хотя бы малейшую возможность узнать что-то. На это не жалели ни сил, ни денег – только бы прояснить ситуацию и узнать, где у русских находится центр ядерных исследований.

– Скажите, вы богатый человек? – по примеру русских занюхивая водку коркой черствого солдатского хлеба, спросил Алексея Биг Блэк.

Тот улыбнулся.

– Ну а как же, по нашей Конституции, вся земля, все ее недра принадлежат народу… А я и есть тот народ, – говорит он.

– Значит, у вас есть крупный счет в банке? – все хуже и хуже выговаривая русские слова, интересовался разведчик.

Жаков помотал головой. Да какой, мол, счет, откуда?..

– Неужели нет? – удивился американец. – Тогда на что же вы будете жить с женой?

– На что – не знаю, а вот жить обязательно будем! – весело произнес Алексей.

Блэквуд усмехнулся.

– Какие вы, русские, непредприимчивые люди, – произнес он.

– Это почему еще? – не понял его «профессор».

– Наш человек тут же бы нашел выход… Ведь существуют тысячи возможностей, как заработать деньги… Или вы не знаете об этом? – задал вопрос «Кларк».

«Профессор» пожал плечами.

– Да я как-то об этом не задумывался… Делаю свое дело, и, мне кажется, этого достаточно, – придуривался он.

– Ой, темный вы человек, профессор, – хлопнул его по плечу Биг Блэк. – Взяли бы, к примеру, да продали какой-нибудь секрет нашей разведке – вот вам и деньги!.. Да я шучу, шучу… – видя, как обиделся собеседник, произнес он. – Просто многие так зарабатывают хорошие деньги. Я думаю, кто-то и из ваших обязательно клюнет… А что? Вы знаете, сколько, к примеру, стоят даже самые незначительные сведения о том, как у вас обстоят дела с созданием собственной атомной бомбы?..

«Вот гад! Не иначе прощупывает! – тут же решил Алексей. – Видно, готовит почву для моей вербовки. Ну-ну, посмотрим, что будет дальше».

– А вы бы пошли на то, чтобы продавать нашей разведке секретные сведения?.. – в свою очередь, спросил Жаков.

Блэквуд направил на него свой затуманенный, давно сбившийся с фокуса взгляд и усмехнулся.

– А что бы, к примеру, вашу разведку заинтересовало? – без обиняков спросил он Алексея.

Тот пожал плечами.

– Не знаю. Но, наверное, что-нибудь да заинтересовало бы.

– М-да… – неопределенно проговорил Биг Блэк. – Но ведь ваша разведка обычно большие деньги не платит – ее агенты работают, так сказать, за идею. Но за какую идею может работать такой безыдейный человек, как я? Нет, все в мире имеет свою цену. Информация – это тоже товар, и у нее есть цена… Бывает, информация стоит столько, что человеку хватит заработанных за нее денег до конца жизни. А то и внукам достанется…

– Вот как? – сделал удивленное лицо Алексей. – Интересно…

– Да, очень интересно! Так что советую подумать, – сказал он и этак недвусмысленно подмигнул собеседнику.

Вокруг пьяный шум. Гости с хозяевами давно уже пьют на брудершафт и пытаются что-то петь. Это у них получается плохо. Русские не знают американских песен, а те – их. Но все равно весело. «Вот так бы всегда, – подумал Алексей. – Но кто-то не дает нам жить по-человечески, все время пытается нас сделать врагами…»

2

Блэквуд продолжал пребывать в хорошем расположении духа. Каким удачным был для него сегодняшний день! Люди, с которыми он встречался, как будто проявили интерес к его предложению насчет сотрудничества. Кроме, может быть, ученого-слависта по фамилии Белоцерковский. А ведь это самая подходящая кандидатура. Он совершенно аполитичный человек и, насколько капитану известно, не замешан ни в каких антисоветских делах. Потому, надо полагать, не вызывает особых подозрений у русской контрразведки. Занимается потихоньку своей наукой да иногда почитывает для эмигрантской публики лекции, которые любят посещать и некоторые военные. Но он, видимо, боится чекистов – вот и колеблется. Однако у него безвыходное положение… Ему нужны деньги, а как еще он может их заработать? Чтением лекций? Но ведь ему вряд ли за это много платят. А у него жена. При этом, кажется, беременная… Как жить? Значит, что бы там его ни удерживало, он все равно в конце концов пересилит страх и станет работать на Си-Ай-Си…

Ну а что господин Семенов?.. Если бы Блэквуду удалось и его завербовать, тогда вообще можно было бы считать эту поездку удачной. Профессор постоянно крутится среди военных и конечно же обладает ценной информацией. Интересно, как он отреагировал на его намек о сотрудничестве? Сидит, думает о чем-то…

А русские не пожадничали… Столько водки выставили, что ею можно было бы напоить весь экипаж эсминца. И что это они так усердствуют? – неожиданно насторожился Блэквуд. Уж не напоить ли их хотят? Пьяный – он ведь дурак, все может выболтать… Короче, старый и проверенный прием, который любят использовать русские. Так, кстати, в прошлый раз поступил и этот профессор Семенов, когда попытался напоить его в ресторане. Блэквуд сразу почувствовал неладное, поэтому и притворился пьяным. И он не ошибся: Семенов тут же начал действовать… Но, слава богу, «Юджин Кларк» учел все. Люди капитана проследили за профессором, которого некий кореец по фамилии Тен отвел к дому господина Ким Чен Сона… Позже Блэквуд выяснил, зачем Семенову потребовался этот Ким. Тот вначале не хотел говорить, но, когда капитан сказал ему, что знает все о его прошлом, он раскололся. И все-таки не совсем было понятно, зачем Семенову нужен был этот Ким Чен Сон. Неужели лишь для того, чтобы показать ему фотографию его мертвого брата? А может, он с каким-то предложением приходил? Но кореец этого бы не стал скрывать, учитывая то, как он ненавидит русских. А ненависть его объяснима: русские не просто убили его брата – они не дали корейским националистам, мечтавшим с помощью японцев аннексировать часть советской территории, создать свою империю.

«Но что может противопоставить маленькая Корея такому гиганту, как СССР?» – думал Блэквуд. Чтобы отхватить у кого-то кусок земли, для этого нужна сила или, по крайней мере, огромные деньги, которые в определенной ситуации могут решить многое. Особенно когда страна, у которой есть излишки территорий, нуждается в деньгах. Как когда-то нуждалась в них Россия, решив в 1867 году продать Аляску и Алеутские острова Соединенным Штатам.

Впрочем, Америка тоже была когда-то небольшой территорией. Но вот страна окрепла, у нее появилась сильная армия, а к тому же деньги, и она стала потихоньку скупать, а где надо – силой отнимать земли соседей. В 1803 году США покупают у Франции Западную Луизиану. Чуть позже, в 1819 году, вынудили Испанию уступить им Флориду, двадцатью годами позже оттяпали у Мексики половину ее территории, а там купили у царской России Аляску… Потом была победоносная испано-американская война 1898 года, когда США захватили Филиппины, Пуэрто-Рико, Гуам, а заодно и превратили Кубу в свою колонию. Ну, кому еще в мире в последний период истории удавалось такими темпами расширять свои границы? Разве что России, чьи земли распростерлись огромной медвежьей шкурой аж на двух континентах… А вот Германии это не удалось, когда она попыталась было создать огромную империю. Теперь, как говорится, последнее бы не потерять.

А Америка идет дальше. У нее большие планы на счет территорий. Ну и русские, черт бы их побрал, не отстают! Не исключено, что скоро и Китай станет одной из союзных республик СССР. А там дойдет очередь до Кореи, Вьетнама, Лаоса, Индии… Жмут коммунисты, ох как жмут! Но их надо во что бы то ни стало остановить, иначе конец всей мировой цивилизации. Для этого необходимо только воспользоваться моментом, пока у русских нет атомного оружия. Только так, только с помощью «атомной дипломатии» можно заставить русских отказаться от их далеко идущих планов…

Хотя как это все Блэквуду надоело! «Забраться бы сейчас, – думал он, – на какой-нибудь необитаемый остров и жить себе припеваючи, не думая ни о чем. Наверное, скоро он так и сделает. Вот только закончит дела в Корее – и все, и в отставку. И тогда пошло все к чертовой матери! И эта политика, и эти русские, и атомные бомбы – все, все, все! Жизнь у человека одна, при этом очень короткая, а он, вместо того чтобы ею наслаждаться, целиком тратит ее на борьбу за какие-то призрачные идеалы». Да, Блэквуд считал себя патриотом своей страны, но нельзя же доводить патриотизм до абсурда. Патриотизм – это любовь, а не война. Это желание видеть свою страну мирной и процветающей, а не затянутой в бронежилет, не бряцающей оружием и не выказывающей своего превосходства над другими. Но разве об этом скажешь вслух? Тут же сочтут если не врагом, то идиотом.

А у Блэквуда, считай, и жизни-то настоящей не было. Школа и университет, где он чувствовал себя более-менее беззаботно, не в счет. Ведь большая часть его сознательной жизни прошла в погонах. Наверное, если бы тема его дипломного исследования не была связана с постреволюционной ситуацией в России, все бы у него сложилось по-другому. А тут, не успел он получить степень магистра, как его тут же призвали в армию, где и определили в службу военной разведки. Вначале он занимался тем, что слушал телефонные разговоры находившихся в Соединенных Штатах советских дипломатов, переводил тексты перехваченных радиограмм, затем была разведшкола, первое офицерское звание, первое по-настоящему серьезное и опасное задание… Работал он на совесть, а если учесть, что у него была светлая голова, то скоро приобрел хорошую репутацию в своем ведомстве.

Но такая жизнь, когда ты не принадлежишь себе, ему постепенно надоела. Думал, вот покончат с Гитлером и самураями, сразу же уйдет на покой. А тут новые контуры врага вырисовываются. Неужели снова будет война?.. Два медведя не могут ужиться в одной берлоге – так, кажется, русские говорят?.. Тогда, по логике вещей, война неизбежна… Но теперь она будет другой. Блэквуд собственными глазами видел, что стало с Хиросимой и Нагасаки после атомной бомбардировки, когда в августе сорок пятого вместе с американскими оккупационными войсками он высадился на японский берег. Люди, пережившие бомбардировки, говорили, что это был ад, помноженный на ад! А если и у русских в скором времени появятся такие бомбы, и начнется ядерная война? Что тогда будет? Уцелеет ли земля? Страшно! Страшно!

А к атомному оружию у Блэквуда интерес особый. Он помнит, как летом сорок второго, в самый разгар войны, его, уже опытного контрразведчика, отозвали с фронта (тогда американцы вели кровопролитные бои с японцами на Тихом океане) и предложили перейти на службу во вновь созданное подразделение военной разведки США. Одно из тех, что будет отвечать за безопасность некоего строящегося сверхсекретного объекта.

Ясное дело, любой настоящий фронтовик посчитал бы такое предложение за личное оскорбление. Ага, мол, люди будут воевать, а я по тылам прятаться? Но ему сказали, что Соединенные Штаты намерены осуществить великий проект, который не только позволит ускорить победу над врагом, но и в будущем сделает его любимую страну непобедимой и самой могущественной державой в мире.

Что это за проект, он вскоре узнал, когда сотрудников секретной службы ввели в курс дела. Оказывается, немцы были близки к тому, чтобы изготовить атомную бомбу с великой разрушительной силой, с помощью которой они надеялись победить в войне. В связи с этим правительство Рузвельта поставило перед учеными Америки задачу опередить немцев, создав свою собственную атомную бомбу.

Возглавить работу по созданию такой бомбы (это был так называемый «Манхэттенский проект») было поручено генералу Лесли Гровзу. При этом ему была дана неограниченная власть. Эту власть он не замедлил применить. Выбрав место под свое производство в малонаселенном юго-западном районе Соединенных Штатов, он велел путем отчуждения земли для военных целей выселить оттуда всех фермеров, после чего на равнине, окруженной горами, было построено нечто, напоминающее концлагерь. По периметру площади – колючая проволока, по углам – бетонные вышки с пулеметчиками. Позже значительную часть площади заняли бесконечные ряды вагончиков, предназначенных для тысяч рабочих, инженерно-технических работников и ученых. К сорок третьему году лагерь для строителей будущего секретного производства был готов, и туда начали свозить добровольцев. Люди ехали в эти далекие края, а это место с чьей-то легкой руки стали называть Счастливой долиной, ни сном ни духом не ведая о том, что им предстоит делать. На все вопросы получали один и тот же ответ: будете работать во имя скорой победы.

Для Блэквуда и его коллег работы тогда хватало. Ведь среди добровольцев, ехавших на стройку, попадались и агенты немецкой разведки, в задачу которых входило выяснить, что кроется за здешней пеленой секретности. Их выявляли и арестовывали, а если они оказывали вооруженное сопротивление, уничтожали на месте.

Объект, что возводили прибывшие строители, представлял собой огромное здание со сложной технологической системой, способной вырабатывать обогащенный уран, который предполагалось использовать в качестве заряда для атомной бомбы. Это, по словам ученых, был величайший проект за всю историю человечества. Одних водопроводных труб было проложено в будущей лаборатории столько, что их хватило бы для жизнеобеспечения крупного города. Поражал воображение Блэквуда и электромагнит, который являлся по замыслу проектировщиков важной частью всей технологической цепочки. Чтобы его сделать, потребовалось огромное количество медной проволоки. А так как медь тогда целиком шла на отливку пуль для фронта, решили заменить ее другим, не уступающим меди по своим физическим параметрам проводником – серебром. Для этого пришлось договариваться с государственным казначейством, которое дало разрешение на вывоз из спецхранилищ всего имеющегося там запаса этого драгметалла. И только после этого сверхмощный магнит был собран.

Перед тем как его испытать, ученые предупредили всех, чтобы во избежание всяких казусов никто к нему близко не подходил, но ведь всегда найдутся любопытные, а с ними и те, кто любит искать на свою задницу приключения. Среди таких любопытных оказался и Биг Блэк, у которого, на его беду, в кармане оказался складной нож, – его-то и притянул магнит вместе с хозяином. Пришлось потом делать в кармане форменных бридж дыру, чтобы избавиться от ножа и одновременно освободиться из плена высоких технологий. После этого Блэквуд был более осторожен, боясь вновь оказаться в смешном положении. Ему хватило и одного раза, чтобы понять, что он был не прав, когда, пожалев испорченные бриджи, вдруг обрушил свой гнев на головы тех, чьи мозги не знали предела скрытых в них возможностей и творили невероятные вещи, в том числе изобретали такие штуковины, как этот сверхъестественный магнит.

Когда урановая бомба была почти готова, ученые вдруг выяснили, что есть возможность создать более мощное оружие, если вместо обогащенного урана использовать для заряда полученный в ядерном реакторе изотоп плутония. И тогда началось строительство новой лаборатории. Площадку для нее выбрали в гористой местности неподалеку от американского города Лос-Аламоса, штат Нью-Мексико, что на юго-западе США. Эта земля также была в срочном порядке отчуждена для военных целей. В том месте среди прочего находилась престижная загородная школа, подпадавшая под ликвидацию. Военные спешили так, что вынудили ее руководство досрочно провести для старшеклассников выпускные экзамены и выдать им дипломы.

Это было тоже гигантское строительство, названное проектом «Игрек». За три года там было построено около шестисот технических сооружений, в том числе бетонные башни-перископы, с помощью которых можно было наблюдать за ядерным взрывом.

Первая бомба с плутониевым зарядом была изготовлена к маю 1945 года. Предполагалось, что при взрыве ее ударная волна могла разрушить все, что находилось в радиусе нескольких десятков километров. Поэтому перед испытаниями был вырыт огромный котлован.

Первой, а случилось это в июле 1945-го, испытали бомбу с урановым зарядом. Картина была потрясающая! Яркая вспышка, мощнейший удар, прокатившийся волной по земле и разрушивший все на своем пути, и следом этот гигантский гриб, вобравший в себя всю энергию земного зла… Но это были еще цветочки. Вот когда взорвали плутониевую бомбу, тут уж и вовсе людей охватил ужас. «Неужели человек в погоне за какими-то призрачными идеями дошел до того, что стал способен уничтожить всю землю?» – думали они. Да, наверное, так оно и было. Тайная мобилизация всего человеческого опыта привела людей к пропасти…

Потом урановую бомбу сбросили на Хиросиму, а через три дня уже плутониевая бомба накрыла своим черным крылом несчастный Нагасаки… Вот почему Блэквуд отправился после этого в Японию – у него и в самом деле был там свой интерес. Как-никак, он тоже был причастен к тому, чтобы никто не смог помешать им, американцам, создать это смертоносное оружие, достойное войти в историю самой мрачной ее страницей.

Глава восьмая

1

На другой день Блэквуд в сопровождении все того же хозяина парикмахерской отправился в местный Дом дружбы. Раньше в этом просторном двухэтажном здании из красного кирпича, несколько похожем на казарму, размещалось офицерское собрание, которое любили посещать не только военные, но и гражданские лица из числа японских колонистов. Теперь сюда был вхож любой. Здесь показывали кино, выступали местные и заезжие артисты, здесь же проходили регулярные встречи корейского населения со своими русскими освободителями. Сюда приходил читать свои литературоведческие лекции и Антон Антонович Белоцерковский. Эти лекции посещало мало народу. Во-первых, потому, что они носили специфический характер, во-вторых, все меньше и меньше русских эмигрантов – а они были его основными слушателями – оставалось в городе. Часть из них была арестована, часть бежала за тридцать восьмую параллель. Остались самые стойкие и те, у кого не было ни сил, ни возможности куда-то бежать.

Немноголюдно в зале было и на этот раз.

– Цикады живут всего один день – споют и умирают… – в сумрачной тишине зала звучал негромкий голос Белоцерковского. Речь его была настолько правильной, что она резала слух фронтовиков, случайно попавших на лекцию. – Так и в жизни… Иные произведения-однодневки прозвучат и исчезнут. Но есть такие, которые будут звучать веками. К таким произведениям относится и «Слово о полку Игоре». Опубликованное в 1800 году, «Слово» оказало определенное влияние на русскую литературу.

– Казалось бы, что тут удивительного? – продолжал он. – Обыкновенный рядовой эпизод русско-половецких войн… Однако автор претворил его в событие общерусского масштаба так талантливо и мощно, что это придало монументальное звучание основной идее – призыву к князьям прекратить усобицы и объединиться перед лицом внешнего врага. Вот послушайте, как звучит этот призыв на древнерусском языке: «Ярославе и все внуце Всеславли! Уже понизить стязи свои, вонзить свои мечи вережени; Уже бо выскочисте изъ дедней славе. Вы бо своими крамолами начясте наводите поганыя на землю Рускую, на жизнь Всеславлю, которое бо беше насилие отъ земли Половецкый на седьмом веце Трояни…»

Не все из вас, друзья, знают древний русский язык, но, я думаю, вы сердцем ощутили смысл прочитанного мной, – сказал ученый. – Из этого обращения совершенно очевидным является то, что насилие русской земле от половцев было на седьмом веке «Трояни». Тут надо пояснить, что термин «Трояни» в «Слове» является ключевым. Первое упоминание о нем находится во втором замышлении Бояна, который должен был воспеть поход князя Игоря «рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы». «Тропа Трояня», проходя «чресъ поля», то есть поля половецкие, которые до нашествия половцев были русской землей, соединяла Киев с Северным Причерноморьем, с Тьмутараканью, являясь государственной дорогой Руси или частью этой дороги, нарушенной вторжением половцев, разобщивших связь русского населения Причерноморья с населением сопряженных русских княжеств…

…Так и шел Антон Антонович неведомой никому дорогой, заражая присутствующих ностальгией по далекой родине, а заодно и любовью к ее истории.

«Вот вернусь домой – обязательно прочитаю “Слово”, – сидя в глубине полутемного зала, думал Жаков. – И вообще, остаток жизни я потрачу на то, чтобы наверстать упущенное… Я буду читать, читать, читать… Все подряд. Но начну конечно же с памятников литературы. Чтобы почувствовать мелодию современного русского языка, нужно ощутить его истоки. Без этого трудно будет оценить, до каких высот развилась наша речь и наша мысль…»

Увидев входящего в боковую дверь Блэквуда, Алексей невольно вжался в кресло. Однако это было излишним, потому как тот даже не потрудился обшарить глазами зал – тут же направился в первые ряды, где сидела небольшая группа слушателей. И это несмотря на то, что был воскресный день и у людей была возможность, плюнув на домашние дела, посетить какое-нибудь полезное мероприятие.

Незаметно пролетели два часа, отведенные на лекцию.

– Соединив книжные и фольклорные традиции, – заканчивая свой рассказ, сказал Белоцерковский, – неизвестный автор создал уникальное произведение лирико-эпического жанра. Видимо, будучи христианином, он тем не менее прибегает и к опоэтизированным языческим образам. Но об этом мы поговорим в следующий раз… А на сегодня все, – произнес он и подслеповато глянул в зал. – Может быть, у вас есть вопросы?

– Да, да, есть! – послышался голос Блэквуда. Акцент, с которым он произнес это, заставил людей обернуться на него. – Юджин Кларк, член американской дружественной делегации, гостящей, как вы знаете, в эти дни в вашем городе, – представился он. – Скажите, господин ученый, сегодня никто не пытается переводить это произведение? Когда я изучал курс русской литературы в Оксфордском университете, нам говорили, что перевод «Слова» был выполнен известным русским поэтом Жуковским. Но с тех пор прошло много времени. Язык изменился, изменилось и восприятие людей… Наверное, настала пора несколько осовременить текст…

– Я вас понял, – нахмурив брови, произнес Белоцерковский. Другой бы человек вызвал у него симпатию, проявив подобную заинтересованность, но только не этот. Как ему объяснили, то был американский разведчик. Однако Антону Антоновичу было велено держаться в разговоре с этим Гором уверенно, потому он пытался ничем не выдать себя. – Прежде чем ответить на ваш вопрос, я должен сказать, что позже древнерусский текст перевел еще Майков…

– А потом Заболоцкий! – подсказал ему кто-то из зала.

– Совершенно верно, и Заболоцкий, – подтвердил ученый. – Да, вы правы: время берет свое, и, может быть, действительно настала пора лексически освежить текст, придать ему современное звучание. Но так может думать поэт, но я не поэт, а ученый, и для меня оригинал превыше всего. Это то же самое, если прочитать Пушкина на английском… Ведь при переводе обязательно что-то уйдет, в первую очередь то, что делает пушкинские произведения гениальными. Исчезнет тот ослепительный блеск и ювелирная точность фразы, тот неповторимый аромат слов и стремительный полет мысли… В конце концов, особенный вкус речи поэта… Так что я всегда выступаю за приоритет оригинала – и тут я ортодокс. Нет – пожалуйста, пусть переводят, но, чтобы понять глубинную суть произведения и проникнуться его духом, нужно всегда обращаться к источнику…

– Я с вами согласен! – сказал Блэквуд. – У меня тут еще есть парочка вопросов, но я не хочу утомлять публику. Разрешите подойти к вам после лекции?

Белоцерковский кивнул.

Они разместились в небольшой комнатке за сценой, где обычно переодевались артисты, и разговаривали. На этот раз своего агента Блэквуд оставил за дверью, велев ему, коли что, тут же подать сигнал. Вот он и стоял, терпеливо вслушиваясь в тишину.

Разговор Блэквуд по привычке начал издалека. Сказал, что завидует Белоцерковскому, который занимается своим любимым делом.

– Я бы тоже с удовольствием занялся наукой, если бы у меня было время, – сказал он. – Знаете, учась в Оксфорде, я полюбил русскую литературу… В ней столько загадок. Взять того же Достоевского. Вы думаете, философы случайно обращаются к его произведениям? Да нет же! – сам себе ответил он. – Там они постоянно ищут пищу для ума. Потому что в них заложено много идей, которые они пытаются развить в философские доктрины. Взять того же Ницше…

И он привел в качестве примера некоторые его умозаключения, которые, по мнению Блэквуда, были не чем иным, как продолжением мысли Достоевского. После этого он начал говорить об экзистенциалистах, чьи идеи он также считает вторичными по отношению к заложенной в книгах писателя философии.

Слушать американца было интересно, но, к великому своему сожалению, Белоцерковский понимал, что это все – удачный прием разведчика, с помощью которого он пытался расположить его к себе. «Был бы перед ним повар, он бы непременно заговорил о салатах, – подумал Антон Антонович. – Опытный человек знает, кого чем взять. И меня бы, наверное, взял, если бы не эти чекисты. В общем-то спасибо им, а то, глядишь, и не устоял бы под натиском этого Гора, взял бы на душу грех… Хотя грех ли это, когда нужно остановить зло? А атомная бомба и есть это зло. При этом великое! Гор уверял его, что если это оружие попадет в руки “совдеповцам” – так они, эмигранты, называли всех советских, – то это будет катастрофа для всего мира. Ну а они, американцы, разве лучше? Да, Япония заслужила великой кары за свои злодеяния, но зачем нужно было сбрасывать на ее города атомные бомбы? Ведь после победы над Гитлером ее можно было взять голыми руками. Ну, допустим, она была сильна, но не настолько же, чтобы ее не одолеть. Выходит, и американцы – те еще грешники. Столько мирных людей уничтожить! Да как после этого можно спокойно спать? Но ведь спят!.. И это страшно. Получается, что один волк решил прикинуться лисой, чтобы перехитрить другого. Да оба они волки, оба. И эта Америка, и Советский Союз. Волки в овечьей шкуре, затеявшие смертельную игру. В эту игру и его, Белоцерковского, хотят втянуть. Теперь вот приходится думать, что делать. Нет, шпионить на американцев он не намерен. Так я сейчас этому Гору и скажу, а там будь что будет…»

– Вы, я думаю, пришли не для того, чтобы говорить о русской литературе… – оборвал американца на полуслове Белоцерковский.

Тот улыбнулся.

– Ну почему же! – воскликнул он. – Я рад возможности пообщаться с умным человеком… Понимаете, сейчас я работаю в системе, где доброта и гуманизм не являются приоритетными вещами…

– Это в Красном Кресте-то? – осторожно произнес ученый. – А я всегда считал, что эта организация держится именно на этих идеалах.

Блэквуд внимательно посмотрел на собеседника.

– Ну в общем-то да, – поспешил исправить свою ошибку он. – Но гуманитарная помощь не единственное, что волнует… гм… Красный Крест. Есть много и других проблем.

«Ну так и скажи, что ты просто работаешь под прикрытием, – подумал Белоцерковский. – Такие люди, как ты, часто этим пользуются». И Красный Крест здесь не один такой. В эмигрантских кругах об этом в свое время много говорили. Перед войной разведки всего мира, действуя под крышей различных международных организаций, крутились вокруг колонии русских, пытаясь их вербовать. Кто-то, поддавшись на уговоры или прельстившись деньгами, шел на контакт, но большинство все же старались не ввязываться в политику. Нет, поначалу люди, оставшись без родины, люто ненавидели Советы. Но память человеческая не может вечно держать зло. Настало время, когда все понемногу утряслось и эмигранты уже без прежней ненависти стали смотреть на новую Россию. А когда на нее напали фашисты, то многие и вовсе не смогли скрыть своих патриотических чувств. Кто-то даже поспешил вернуться домой, чтобы пойти на фронт. Другие начали сотрудничать с советской разведкой и собирать сведения о Квантунской армии. Конечно, нашлись и такие, кто согласился работать на японцев. Что касается Белоцерковского, то, в отличие от многих своих братьев по несчастью, он решил до конца соблюсти нейтралитет, а чтобы избежать происков лукавого, пытавшегося и его втянуть в какие-то игры, он полностью ушел в науку. Это был его способ остаться свободным от обязательств и не отравить свою душу ядом всех этих политических противостояний.

2

– А знаете, чем я займусь, когда уйду в отставку? – оторвал Белоцерковского от его мыслей разведчик. – Я первым делом начну поиски Гленна Миллера. Создам свое частное сыскное бюро и буду искать.

Он говорил так, будто бы тот знал, кто такой Миллер.

– А что с ним случилось… с этим вашим Миллером? – спросил ученый.

Тот всплеснул руками.

– О, я вижу вы не в курсе… Миллер был популярным джазовым музыкантом, руководителем знаменитого оркестра. Помню, все мы, поклонники Гленна, были потрясены известием о том, что он вдруг пропал… В декабре сорок четвертого он вылетел из Англии во Францию, чтобы выступить перед войсками, да так и не появился нигде. Помню, вся молодежь от Нью-Йорка до Сан-Франциско танцевала «щека к щеке» под музыку его оркестра. Под знаменитые мелодии: «В настроении», «Нитка жемчуга» и «визитную карточку» Миллера – песню «Серенада лунного света»…

Блэквуд вздохнул и улыбнулся. Как, мол, все это было недавно, а кажется, целая вечность прошла.

Гленна Миллера он знал лично. А познакомились они на фронте, куда Гленн приезжал со своим оркестром. Однажды после концерта Блэквуд буквально увел его у восхищенной солдатни, дожидавшейся своего кумира у дверей клуба. Взял за руку и вывел «черным ходом» на улицу, где уже стоял, подрагивая на холостых оборотах, его джип. Посадив ничего не понимающего музыканта в машину, он увез его в какую-то деревушку, где они и просидели до утра, накачивая себя виски. И все говорили, говорили о чем-то…

Успех к тридцатипятилетнему музыканту пришел в тридцать девятом. За пятнадцать лет до этого, не доучившись в колледже, он начал работать на западном побережье в оркестре Бена Поллака как тромбонист и аранжировщик. Позднее он играл в знаменитых оркестрах Томми и Джимми Дорси, Реда Николса, Смита Болью и «короля свинга» Бенни Гудмена, который называл Миллера «человеком, фанатически преданным музыке».

Этот стройный молодой человек с задумчивыми глазами, смотревшими сквозь стекла очков без оправы, был всегда строг к себе и своим музыкантам, добиваясь от оркестра точности звучания каждой ноты и доводя игру его до совершенства. Не добившись желаемого успеха со своим первым оркестром, Миллер в тридцать восьмом собрал новый состав и уже в начале следующего года получил престижные ангажементы в казино «Гленн Айленд» в Нью-Рошелл, штат Нью-Йорк, и «Медоуброк» в Сидар-Гроув, штат Нью-Джерси.

В 1939 году новый оркестр Гленна выступил по национальному радио, после чего Миллер стал самым популярным музыкантом в Америке. Мелодии его джаз-бэнда звучали теперь повсюду – в клубах, барах, ресторанах, – и молодежь сходила по ним с ума. В сороковом Миллер заработал неслыханную для той поры сумму денег – восемьсот тысяч долларов, а в следующем году снял первый из двух фильмов с участием его оркестра – «Серенада солнечной долины» с Соней Хени в главной роли. После этого появившаяся пластинка с записью «Чаттануга Чу-Чу», самой популярной песни из этой картины, разошлась миллионным тиражом и принесла Гленну золотой диск от фирмы RCA Victor. Однако Миллер, несмотря на свою дикую популярность, не зазнался. Он до конца оставался человеком сдержанным, с юмором относящимся к своему успеху. «Вдохновляющее это зрелище, – говорил он, – смотреть с балкона на головы многих сотен человек, покачивающихся в танце, особенно когда тебе платят по шестьсот долларов за каждую тысячу из них».

Через восемь месяцев после вступления Соединенных Штатов во Вторую мировую войну Миллер отказался от своей феноменально успешной карьеры и предложил свои услуги военному ведомству. Осенью сорок второго ему присвоили звание капитана армии США. Тут же он занялся поиском своих музыкантов, призванных на службу или записавшихся добровольцами. Вскоре был создан оркестр армии и ВВС, который уже на следующий год выступал в тылу и на фронте. В поездках по США оркестр собирал миллионы долларов на облигации военного займа, однако Гленн считал, что он делает очень мало для страны. Чтобы поднять моральный дух солдат, он стал все чаще и чаще бывать со своим оркестром на фронте.

– Пятнадцатого декабря сорок четвертого года, – рассказывал Биг Блэк, – майор Гленн Миллер поднялся на борт одномоторного самолета «Норсман» на военном аэродроме вблизи Бедфорда, примерно в шестидесяти пяти километрах к северу от Лондона… На следующей неделе он должен был дирижировать своим знаменитым военным оркестром на рождественском концерте для союзных войск в освобожденном Париже, но, черт возьми, он поторопился! – с горечью произнес Блэквуд. – Познакомился в офицерском клубе с каким-то летчиком, который собирался лететь на следующее утро через Ла-Манш, тот и предложил ему место в самолете. А начальство вместо того, чтобы остановить его, дало ему разрешение… – он вздохнул. – Вот говорят: счастливая случайность… Но у Гленна все вышло наоборот. Не полети он раньше времени, ничего бы не случилось, а так…

– А что все-таки произошло? – спросил Белоцерковский, которого неожиданно заинтересовал рассказ американца.

– Мне бы тоже хотелось это знать… – усмехнулся Блэквуд. – Был дождь, туман… Миллер всегда нервничал, когда ему приходилось лететь на самолете, ну а одномоторная машина явно не добавляла ему уверенности. А может, он что-то предчувствовал?.. – задал он вдруг себе вопрос. – Его попутчик полковник Норманн Безелл успокоил его, напомнив, что известный авантюрист от авиации Линдберг на одном моторе пересек Атлантику, ну а они, дескать, летят всего лишь до Парижа. «Черт возьми! А парашюты-то хоть тут есть?» – спросил перед самым отлетом Гленн. У полковника был хороший английский юмор: «Что с вами, Миллер? – с усмешкой спросил он его. – Вы что, собираетесь жить вечно?..». Вскоре самолет взлетел и исчез навсегда в густом тумане. Вот я и хочу узнать, что же было потом… Куда исчез самолет? Не испарился же он, в самом-то деле. Нельзя, чтобы история великого Гленна Миллера закончилась так бесславно. Должен же быть какой-то ответ…

– Должен… – кивнул ему Белоцерковский. – Видно, замечательный то был человек. Мог бы в тылу отсидеться – нет, убежал на фронт… Жаль, не слышал я его музыки… Наверное, потому, что я далек от этого искусства, но здесь для меня важно другое: он был настоящим патриотом своей страны… Увы, мне этого не дано…

– Ну почему же! – воскликнул Блэк. – Вы тоже можете стать таким же патриотом.

Ученый усмехнулся.

– И как же? Может, работая на вашу разведку?.. Я же не дурак – чую, куда вы клоните… – он встал со стула и, заложив руки за спину, стал нервно ходить из угла в угол.

– Да поймите же вы – вас не шпионить просят… – убеждал Биг Блэк. – Вы просто будете вносить свой вклад… Как это? Ну да, в дело мира… Ведь вам не надо будет ни убивать, ни взрывать – всего лишь добывать информацию…

Белоцерковский фыркнул.

– Ну да, вам же хочется править миром! – неожиданно с вызовом произнес он. – Но запомните: не земля принадлежит нам, а мы ей. Так сказал один индейский вождь. Кстати, индейцы вам тоже когда-то мешали жить – вот вы их и потравили, как тараканов…

Биг Блэк покачал головой.

– Почему вы сегодня такой агрессивный, господин Белоцерковский? – спросил американец, и в этот момент за дверью раздался какой-то шум. – Вы ничего не слышали? – неожиданно забеспокоился Биг Блэк.

– Н-нет… ничего… – промямлил ученый.

Блэквуд подошел к двери и хотел было открыть ее, но вдруг она сама распахнулась перед ним, и на пороге появился Жаков. Он был в цивильном костюме и в руках у него был портфель.

– О, вот вы, оказывается где, мистер Кларк! А то я вас ищу, ищу и никак найти не могу… И вдруг мне сказали, что вас видели в Доме дружбы…

– Да… да… я на лекцию господина… м-м-м… Белоцерковского ходил, – удрученный неожиданным появлением «профессора Семенова», поспешил заявить американец.

Антон Антонович сделал круглые глаза.

– А почему вы называете этого человека Кларком? – спросил он Жакова. – Это же мистер Гор… По крайней мере, так он мне представился.

– Нет, что вы! – включился в игру Алексей. – Это мистер Кларк, американский военный советник…

– Военный советник? – снова выказал свое удивление ученый. – А мне он сказал, что он сотрудник Красного Креста… Господин… как вас там? – обратился он к Блэквуду. – Может, вы объяснитесь?

Тот в растерянности.

– Видите ли… – начал он. – Я в самом деле военный советник…

На губах ученого появилась кривая усмешка.

– Я так и думал, что вы военный, – произнес он. – Гражданский разве стал бы говорить про атомную бомбу…

– Про какую еще такую атомную бомбу? – делано удивился Жаков.

– Ну как же… Мистер Гор просил, чтобы я во имя мира на земле стал собирать сведения о русской атомной бомбе.

Алексей решил продолжить игру.

– А разве у Советского Союза есть такая бомба? – удивленно смотрел он то на Блэквуда, то на Белоцерковского.

– Этот человек, – ученый кивнул на разведчика, – говорит, что в настоящее время у вас там, в СССР, вовсю идет работа по ее созданию. Только ему хотелось бы знать, где находится то место, где располагается ядерная лаборатория и на каком этапе находится эта работа.

Жаков покачал головой.

– Мистер Блэквуд, ну как так можно! – произнес он. – Вы же толкаете человека на преступление… Должен вам сказать, что, согласно нашим законам, ваши действия подпадают под статью Уголовного кодекса. Неужто вы это не знали?

– Да не было ничего! Этот человек вам лжет! – с ненавистью взглянув на Белоцерковского, сказал он Жакову. Уж кто-кто, а Блэквуд знал, что значит быть осужденным по этим самым советским законам, потому не на шутку струхнул.

Алексей пожал плечами.

– Кто же из вас вводит меня в заблуждение? Вы? – он посмотрел на Антона Антоновича. – А может, вы, господин Блэквуд?..

Это уже было слишком. Лицо Биг Блэка стало бордовым.

– Вы с кем-то меня путаете, профессор! – пытаясь взять себя в руки, заявил он. – Я – Кларк…

– Да что вы говорите! – усмехнулся Жаков. – Насколько мне известно, в сеульском разведцентре сотрудника по имени Юджин Кларк не существует… Но зато есть капитан Блэквуд… Рой Блэквуд… А может, это ваш двоюродный брат? – издевался он. – Если это так, то, судя по фотографии, он – точная ваша копия.

– Да что вам нужно, в конце концов! – не выдержал разведчик. – Вы зачем меня искали? – он посмотрел на Жакова. – Чтобы оскорбить своими подозрениями?

Алексей покачал головой.

– Да что вы, что вы, капитан!.. Можно я вас буду так называть? – этак с ехидцей спросил он. – Я хотел пригласить вас на экскурсию… Не верите? Ну как хотите…

Блэквуд был разочарован. Ведь, по сути, его провели как мальчишку. Наверное, советские контрразведчики проследили, куда он вчера ходил, и выяснили все. Он готов был даже поспорить, что все те, с кем он встречался, сейчас находятся в тюрьме.

– Знаете, я давно подозревал, что вы никакой не профессор… – глядя на Алексея, усмехнулся Биг Блэк. – Зачем военный историк стал бы крадучись ходить по ночам по Сеулу и встречаться с бывшим сотрудником организации Синхындон? Я это говорю о господине Ким Чен Соне. Помните такого? – прищурив один глаз, спросил американец.

Алексей в шоке. Вот те на! А он-то думал, что все прошло в прошлый раз без сучка без задоринки. Оказывается, провел его этот черт. А как естественно изображал из себя пьяного…

– Так вы что, не были тогда пьяны? – решил спросить он у американского коллеги.

– Был! – честно признался Биг Блэк. – Но ведь вам, наверное, известно, что хороший разведчик вначале сделает свое дело, а потом напьется… – на его губах появилось что-то наподобие улыбки. – Я так и поступил…

– Все понятно… – дернул кадыком Алексей. – Что ж, примите мои поздравления. Вы показали, что вы настоящий профессионал.

– Вы тоже… – подмигнул ему капитан. – Ну, так что, будете меня арестовывать? Уверен, что вы, господин Семенов, пришли сюда не один… Не иначе за дверью уже стоит конвой.

Алексей покачал головой.

– Нет, капитан, арестовывать я вас не буду, – ответил он. – Вы же наш гость, а гостей мы не обижаем.

– Значит, услуга за услугу? – спросил американец.

– Вы это о чем? – не понял его Алексей.

– Ну как же! – усмехнулся разведчик. – Тогда в Сеуле я бы тоже мог вас арестовать… Так сказать, в качестве подозреваемого в шпионаже…

Жаков хмыкнул.

– Вообще-то это не услуга, – проговорил он. – Мы же с вами, в конце концов, союзники… Пока что союзники, – добавил он.

Несмотря на свой строгий вид, Алексей чувствовал в душе глубокое удовлетворение оттого, что ему удалось вывести из игры матерого разведчика. Ведь тот «засветился», а это значит, что у него нет больше шансов появляться в советской зоне и работать с резидентурой. Если что и может он сейчас, то только координировать действия своих агентов издалека. А это разные вещи. Одно дело – узнавать о чем-то из скупых донесений, совсем другое – живой контакт с людьми. В общем, проиграл ты, капитан, и надо с этим смириться. Кстати, тебе еще повезло: не будь мы союзниками, мы бы тебя так просто не отпустили. Но тут приказ: с американцами не ссориться.

– Да-да, вы правы, – подтвердил Биг Блэк и следом: – Значит, я могу идти?

– Пожалуйста, если у вас больше нет вопросов к господину Белоцерковскому… А то поговорите еще. Вас же интересовало «Слово о полку Игореве»?

Тот усмехнулся.

– Так же как вас «Песнь о Гайавате» Лонгфелло, – съязвил он.

– «Песнь о Гайавате»? – переспросил Алексей. – Не знаю, не читал… Но обязательно прочту. Гуд бай, господин Блэквуд…

– Прощайте, профессор, – сухо проговорил американец и вышел.

– И вы идите домой, – сказал Алексей Белоцерковскому. – Ваша Лиза уже, поди, заждалась вас.

– Да-да… Конечно, заждалась, – еще до конца не веря, что его отпускают, с волнением в голосе проговорил ученый. – Наверное, она ночь не спала, все ждала меня…

Жаков улыбнулся.

– Такие уж они, наши женщины, – сказал он. – Их хлебом не корми – дай только поволноваться. Ну, идите, идите, Антон Антонович. Время-то близится к обеду…

Глава девятая

1

В Краскине, в конечном советском железнодорожном пункте, из вагона вышли последние пассажиры, которым не надо было пересекать границу. Вагон отцепили, потом маневровый паровоз оттащил его в тупик, где он стоял до тех пор, пока его не прицепили к небольшому составу, идущему в Корею. Началась посадка, и в вагоне появились новые пассажиры – группа корейских специалистов, проходивших стажировку на одной из приморских ГРЭС. Их было четверо, и все они были похожи друг на друга. Видимо, причиной тому была их молодость, а еще одинаковые, видимо, специально пошитые для командировки чуть мешковатые костюмы мышиного цвета. Эти люди были подчеркнуто вежливы и постоянно улыбались, даже тогда, когда, казалось, и улыбаться-то было нечему. Показав проводнице билеты и быстро проскользнув по коридору, они скрылись в предназначенном для них купе и притихли. И лишь мокрые следы от их ботинок, которые еще недавно ступали по залитому лужами перрону, напоминали об их существовании.

За окнами вагона монотонно накрапывал дождь, нагоняя на пассажиров тоску. Начало глубокой осени. Вдоль перрона, ощетинившись сухими макушками, притих еще недавно бывший зеленым бурьян. Деревья, сбросив последнюю листву, стояли будто бы неприкаянные, стесняясь своей наготы. И лица у людей за окном постные. Брели своей дорогой, подгоняемые тяжелым и вязким течением времени. Глянешь – будто бы то и не люди вовсе, а тени вчерашнего дня. Глядя на эту картину, и Жаков готов был зайтись в тоске. Это Жоре Бортнику хорошо. Нашел себе отдушину и греется нечаянным счастьем. Его грубый баритон, переходящий порой в смех, постоянно звучал за тонкой купейной перегородкой, через которую было слышно, о чем они там говорят. Женщина тоже порой заливалась смехом, заполняя пространство признаками жизни. Голос у нее был звонкий, притягательный, так, что Алексей даже позавидовал в душе своему другу. Он бы многое сейчас отдал, чтобы оказаться на его месте. Впрочем, у него была возможность присоединиться к компании – ведь Жора не раз приглашал его «выпить по сто грамм», но он отказался. Жоре простительно, он по жизни такой, и его уже не исправишь, а Жаков человек ответственный. Коль нельзя, значит, нельзя. Чтобы не маячить в коридоре, забрался в купе и, глядя в запотевшее окно, слушал вполуха, как рядом посапывали во сне Цой и Козырев. Поезд стоял у самой границы, где случайных людей не бывает. Так что о своих подопечных особо можно было не беспокоиться. Но, если что, он всегда придет им на помощь…

«А корейцы-то повеселели, глядя на унылые пейзажи за окном, – улыбнулся Жаков. – Дом родной почуяли. Раньше и нос боялись высунуть из своих купе, а теперь выходят в коридор целыми семьями и прогуливаются там, словно по бульвару. Дети у них спокойные, воспитанные. Наши давно бы поставили вагон на уши, а эти ведут себя, точно взрослые. Интересно, а какими будут его собственные детишки? Конечно же их будет двое. Мальчик и девочка. Нет, не так – девочка и мальчик. Первой обязательно должна родиться девчонка, которая потом будет заботиться о своем братике. Но вот только будут ли у них с Ниной дети? Доктора дают неутешительный прогноз: после того как жена во время первой контузии потеряла ребенка, у нее теперь мало шансов забеременеть. Впрочем, ей даже рожать врачи не советуют. Говорят, сердце не выдержит – настолько оно ослабло после всех этих ранений и контузий. Но она хочет родить. И рожу, говорит. Обязательно рожу. При этом не одного…

Милая, родная Ниночка! Ну почему, почему она тогда не сказала в военкомате, что беременна? Ее бы ни за что не взяли на фронт. Теперь бы и ребенок у них был, и сама бы здоровье не потеряла. Что заставило ее идти на эту проклятую войну? Вроде бы и патриоткой никогда пламенной не была, а тут вдруг что-то нашло на нее. Я нужна на фронте – и все тут. Оказывается, необязательно громко кричать и бить себя в грудь, пытаясь показать всем, какой ты хороший. Достаточно в трудную для страны годину безоглядно пожертвовать собой…

Сколько же всего тебе пришлось пережить за эти годы! И ведь ни разу не пожаловалась на судьбу, ни разу не впала в отчаяние. “Всем сейчас тяжело”, – говорила. Верно, тяжело, готов согласиться с ней он, но то, что ты испытала, милая, выше всяких человеческих сил…»

…Поезд шел от берегов Волги к столице медленно, подобно усталому путнику, изредка переводя дух на пустынных полустанках и в забитых эшелонами железнодорожных тупиках. Чем ближе к Москве, тем сильнее у нее колотилось сердце. Здесь три года назад началась для нее война. И началась она с отступления… Для молодого военврача, окунувшегося в кровавый водоворот войны, это стало таким ошеломляющим событием, параллель которому трудно, а быть может, и невозможно провести.

Позже в этих же местах, у Москвы-столицы, произошло огромное событие в ее судьбе – да что там в ее, маленькой и ничтожной, когда речь шла о судьбе всей страны! – отсюда началось победоносное наступление советских войск, которое и привело через много-много дней к долгожданной Победе.

А вначале была артподготовка… Да-да, ее она запомнила на всю жизнь – ведь такое тогда творилось! Словно земля разверзлась, когда заговорили орудия. Казалось, это великим гулом лопнуло человеческое терпение, и на врага великой тяжестью обрушилась ненависть народная. Потом они пошли в наступление, оставляя за собой горы вражеских трупов и исковерканной техники… Люди – и она вместе с ними – мстили захватчикам. Они знали, за что мстили: на их пути, словно зловещие памятники худого времени, стояли сожженные большие и малые селения. Случалось, одни только трубы торчали из развалин. А среди этих развалин – безумные глаза детей, женщин, стариков. Голодные, изможденные, одетые в лохмотья, они еще не осознали до конца весь ужас случившегося и лишь подсознательно чувствовали великую беду…

Кажется, недавно все это было, а вот уже на дворе лето сорок четвертого… В набитых до отказа вагонах – духота. «Скорее бы Москва!»

Белорусский вокзал… Самый фронтовой из фронтовых. Отсюда дорога уходила только на войну. Толпы людей… Возвращались на фронт из госпиталей подлечившие раны бойцы, возвращались командированные. Людей много, поездов мало. Кое-как худенькой женщине в мешковатой офицерской робе удалось найти для себя местечко в одной из теплушек, чтобы отправиться в долгий путь к самому пеклу войны.

И покатила ее дорога, понесла по выжженной врагом родной земле. Где находилась та точка, куда стремилось ее сердце, она и сама не знала. Знала только, что эта точка есть и что она обязательно ее отыщет, чего бы ей это ни стоило.

…День 22 июня 1941 года выдался в Куйбышеве солнечным, приветливым. Как обычно в выходной, Нина, принарядившись, отправилась к своим родителям. Какой прекрасный день – все благоухало на волжском берегу; бабочки – эта милая декорация летнего пролога, – казалось, предвещали только спокойствие и душевную радость. Молодое сердце трепетно билось в груди – хорошо-то как! Красота земная!

Лишь одно огорчало: не было рядом Алексея. Он был сотрудником НКВД, а тем даже в выходные побыть с семьей не удавалось. Работали круглые сутки. Отпустят, бывало, ночью на пару часиков домой и снова на службу. Разве это жизнь!

Счастливые часы в отчем доме пролетели незаметно. Последнее предвоенное материнское угощение, мамина добрая улыбка, последний отцовский беззаботный взгляд… И вдруг: «Война началась!» Эти страшные слова она услышала от прохожих. Тут же защемило сердце… Война – это же великая беда! Это разлука с любимым, это страшные испытания, в конце концов, на войне убивают!.. Хотелось кричать и плакать от возмущения, а больше всего от мысли, что она не в силах что-то здесь изменить…

А дома ее уже ждала повестка из военкомата. Не теряя ни минуты, страна отзывала из запаса всех, кто был способен воевать. Отозвала она и военнообязанного молодого врача Нину Жакову. Мысль о том, что придется воевать, ее не страшила. Страшило другое: война могла разлучить их с мужем навсегда… А ведь они и пожить-то по-человечески не пожили. Не успели пожениться, как Лешу тут же отправили на учебу в школу НКВД. А потом эта его работа почти круглые сутки. И вот расставание… Какая вопиющая несправедливость!

…А потом был Можайск. Она стояла перед начальником медсанбата, грузным пожилым человеком, одетым в полевую форму, и во все глаза смотрела на него. Маленькая, хрупкая, растерянная. Начальник о чем-то ее спрашивал, но Нина, казалось, не слышала его. Мысли ее были там, в Куйбышеве, где остались родители, братья, сестра, муж.

Муж… Смешно как-то. Не привыкла она еще к этому странному слову. Как он там без нее? Когда она уходила на фронт, он был в командировке – даже проститься не удалось…

– Товарищ военврач, в армии на вопросы полагается отвечать, – начальник чуть улыбнулся.

– Простите, вспомнила дом…

– Дом на время придется забыть, – нахмурился тот. – Здесь война, раненые, они нуждаются в вашей помощи… Так, говорите, зубным врачом работали? Что ж, про зубы нужно на время забыть. Пойдете младшим врачом в артполк. Будете работать с Кузнецовым. Между прочим, он окончил институт в Ленинграде, но опыта, как и у вас, решительно никакого. Так что учиться будете друг у друга.

После этого он снова улыбнулся и уже по-отечески сказал:

– Береги себя, Нина, помни, дома тебя ждут. Ну а теперь ступай… Сидоров! – позвал он. – Проводи военврача до санчасти артполка.

Из палатки вылез пожилой санитар.

– Есть проводить!

Они оказались в поле. Вдалеке была слышна канонада.

– Это немцы? – спросила Нина санитара.

– Немцы, дочка, немцы…

– А они далеко от Можайска?

– Да как далеко? Близко…

Нина вздохнула. Значит, скоро они будут здесь. Если, конечно, их не остановят. А если не остановят, что тогда? Отсюда ведь до Москвы рукой подать.

Сколько они шли, она не помнит, помнит только, что возле палаточного лагеря, где располагался полк, их остановил часовой. Узнав, что за люди, отпустил.

– Вот мы и пришли, – наконец сказал дядька-санитар. – Давайте, счастливо, а я побег…

Когда он ушел, она отвернула полог палатки и увидела лежащего на досках окровавленного человека, а рядом с ним врача. Услышав, что кто-то вошел, тот быстро обернулся и бросил коротко:

– А, доктор Жакова, наконец-то! Извините, времени у нас нет на разговоры – давайте сразу принимайтесь за работу…

– Что я должна делать? – спросила она.

– Нужно подготовить раненого командира к эвакуации, – сказав это, он тут же принялся осматривать другого бойца.

Нина хотела сказать, что она не готова, что ей нужно собраться с мыслями, изучить обстановку, наконец, что она всего-навсего зубной врач, однако рядом с ней уже стояли два санитара и ждали ее указаний.

Так начались для Жаковой фронтовые будни. Позже, когда немцы подступили вплотную к Москве, Нину перевели в медсанбат стрелковой дивизии, где не хватало хирургов. Шли ожесточенные бои, и раненые все поступали и поступали. Тут уж пришлось забыть обо всем на свете. В том числе о доме и о семье…

Как-то рядом с палаткой разорвалась вражеская бомба. В палатке были раненые. Оперировали сразу на двух столах. Хирург Дудников – на одном, Нина – на другом. Неожиданно она увидела, как Дудников, негромко вскрикнув, повалился на пол. Изо рта тонкой струйкой потекла кровь. Нина бросилась к хирургу и увидела на спине его белого халата темное пятно. Тут же поняла, что осколок пришелся прямо в легкие.

Потребовалась кровь первой группы, а ее не было под руками. И Нина отдала свою…

Ну а что такое фашисты, ей пришлось испытать на своей шкуре. Нину тогда вызвали на командный пункт, чтобы перевязать комдива, раненного во время немецкого артналета. Возвращаться в санбат пришлось через бывшее колхозное поле. Едва она вышла на открытую местность, как появился «мессершмит». «Неужели конец?» – подумала. Нужно было что-то делать – и она побежала. Фашист – следом. Стрелял, пока она не упала. Ей даже показалось, что шасси коснулось ее головы, – так низко пролетел над ней самолет.

Но на этом все не закончилось. Поняв, что женщина жива, он решил поиздеваться над ней. Сделает круг, а затем, включив сирену, мчится прямо на нее – вроде как до смерти хочет напугать. А она лежит, закрыв голову руками, и причитает: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй…» А когда он ее совсем допек, разозлилась и показала ему кулак. «Мерзавец! Подлец! Да как ты можешь?! Я ведь женщина!» Ее муж никогда в жизни не позволил бы себе такого. Да, в аэроклубе, где он учился до войны, его считали отчаянным хулиганом, который порой выделывал в небе такое!.. Но то был обыкновенный молодой кураж, а здесь совсем иное… Эх, Лешу бы сюда – уж он бы задал этой сволочи сполна! Недаром его считали лучшим летчиком в аэроклубе. Если какая комиссия из центра, тут же звали его, чтобы он показал, чему их там научили. Однажды даже с гауптвахты пришлось срочно забирать – нужно было продемонстрировать высоким гостям все эти «штопоры», «бочки», «мертвые петли», за что, собственно, он и пострадал накануне, принявшись самовольно выделывать в небе всякие фокусы.

Неизвестно, чем бы все кончилось, только вдруг послышался гул канонады: то началось наступление советских войск под Москвой. Немец тут же сделал крутой вираж и улетел. Вот и гадай теперь, что это было: то ли Нинины проклятия дошли до Господа, то ли это было простое совпадение. Однако не важно – главное, она выжила!

А потом было наступление… Когда они шли, на их пути лежали горы вражеских трупов, искореженные орудия, подбитые танки, догорающие немецкие самолеты… И всюду – сожженные немцами деревни. Одни только трубы торчали из развалин да люди вокруг – в лохмотьях, голодные, худые… На всю жизнь она запомнила эту страшную картину. Но тогда шел лишь первый год войны. А впереди было еще много беды…

Алексей тоже просился на фронт, однако ему сказали, что покуда он нужен в тылу. Кто же, мол, тогда шпионов да диверсантов будет ловить, если все уйдут воевать? Но разве Жакова остановишь! Шпионов, дескать, пусть ловят другие, а мое место в действующей армии. Не могу я отсиживаться в теплом кабинете в то время как моя жена кровь свою проливает… И это была правда. Нина воевала в пехоте, которой доставалось больше всех. Потом историки подсчитают, что к началу сорок второго мало кто из их первого призыва остался в живых – почти всех молох войны перемолол в своих жерновах. Нине повезло. Тысячу раз была на волоске от смерти, однако все обошлось двумя осколочными ранениями да тяжелой контузией…

В конце концов просьбу Жакова удовлетворили. К тому времени Нина, окончив в начале сорок второго пятимесячные курсы хирургов при передвижном госпитале 61-й армии, уже успела исходить немало фронтовых дорог. Были у нее и боевые награды. Обо всем этом Алексей узнавал из ее писем и рвался в бой, чтобы затем в своих письмах рассказать ей о том, как он бьет фашистов.

Под Мозырем в сорок четвертом в одном из боев Нину контузило во второй раз. Состояние было тяжелым. Два месяца провалялась в госпитале. После этого ее отправили в тыл, в родной Куйбышев, под наблюдение госпитальных врачей. Но и там, под отцовской крышей, дела на поправку шли туго. Так бы и пришлось ей встретить Победу на берегах Волги, если бы не случай…

О том, что муж сражался в соединении генерала Обухова, она знала из его писем. Знала, что его гвардейский механизированный корпус, проявивший себя в боях за Сталинград, затем освобождал Ростов, Курск, Белгород, участвовал в форсировании Днепра, в освобождении Кенигсберга…

Однажды в какой-то газете ей попалась до боли знакомая фамилия – Обухов. Соединение, которым командовал этот генерал, успешно громило врага где-то в районе Вильнюса.

«Вот где Леша находится, – сказала она родителям. – Завтра же туда выезжаю». Видимо, посчитала, что в эти самые тяжелые и переломные для войны дни она должна быть рядом с мужем.

В обход врачей пошла к военному коменданту. «Дайте проездные документы, я закончила лечение», – не попросила – потребовала, и документы ей выдали.

2

…Поезд шел по следам уходящей на запад линии фронта. Вот уже миновали разрушенные до основания Борисов, Витебск, Минск… Почувствовалось горячее дыхание войны. Здесь немцы ежедневно бомбили поезда. На какой-то станции, превращенной в руины, поезд остановился. Дальше рельсы были разрушены.

Отыскались попутчики – трое бывалых бойцов, возвращавшихся из госпиталей. К Вильнюсу стали пробираться вместе – где пешком, где на попутках. Ночевали в чудом уцелевших хатенках, сараях, сельницах и просто под открытым небом. Время шло, а военные дороги все никак не могли вывести ее к желанной цели. И вот однажды ее сердце радостно забилось, когда на одном из указателей она вдруг прочитала долгожданное: «Хозяйство Обухова». Наконец-то! Потом ей еще не раз попадались эти знакомые всем фронтовикам знаки. «Значит, где-то уже рядом…» – решила она.

Голодная, обессилевшая, добралась она наконец до Вильнюса. Здесь находился штаб фронта.

«Эх, чуток бы пораньше, – сказал ей начальник отдела кадров. – Корпус на днях ушел дальше. – Нина побледнела и поникла и стала похожа на хрупкую веточку тополя, сломленную бурей. Это заметил кадровик. Он понял, в каком состоянии находится военврач, и решил утешить ее: – А знаете, на ваше счастье, корпус еще не успел сняться с довольствия. Подождите немного – скоро кто-нибудь оттуда приедет…».

Действительно, на следующий день она уже тряслась в кузове грузовичка, направляясь к линии фронта. Туда, куда она стремилась все эти долгие дни и месяцы, где непременно должен был находиться ее муж – живой, здоровый, молодой, прежний ее Алеша…

«Скажите, как мне отыскать мужа?» – сгорая от нетерпения, спросила она в штабе корпуса. Последовал ответ, от которого похолодело в груди: «Ваш муж сейчас там, где идут бои…»

Только дней через шесть, когда закончились жестокие сражения под Тукумсом, смогла состояться эта удивительная встреча в самом пекле войны. Он не мог поверить в реальность происшедшего, для него это казалось чудом, сказкой, небылью – всем, чем угодно, но только не явью. Три года разлуки – и чтобы вот так просто встретиться в этом аду!..

Они стояли друг против друга – незнакомые, исхудавшие, повзрослевшие не по годам. «Здравствуй, милая!», «Здравствуй, мой родной!». Нет, это не они говорили – это говорили за них их глаза…

Алексей переговорил с начальством, и Нину оставили в бригаде. Теперь они уже не разлучались до самой победы. Порой в перерывах между боями они уединялись и, сидя где-нибудь на берегу безымянной речки или в лесу, говорили, говорили, говорили… Жадно, торопливо, захлебываясь от эмоций. Боялись, что их снова разлучат.

Конечно же они понимали, что войне скоро придет конец, и пытались мечтать. Нине непременно хотелось вернуться в родной Куйбышев. И чтобы никаких больше скальпелей! Хватит, мол, насмотрелась крови…

– Скучать ведь будешь без операционной, – услышав это, улыбнулся Алексей. – Говорят, что ты отменный хирург… Буквально чудеса творишь…

Что и говорить, практика у нее была большая. Любой бы академик позавидовал. Теперь она могла, как говорится, с закрытыми глазами выполнить, почитай, любую сложную операцию. Ведь что такое медик на войне? Он и швец, и жнец, и на дуде игрец. Вот и ей и от простуды бойцов приходилось лечить, и раны им штопать, и зубы сверлить. Бывало, сутками не выходила из операционной, куда все везли и везли раненых. В начале войны она пуще смерти боялась оперировать, а теперь ей сам черт был не страшен. Коллеги говорили, что она родилась хирургом. Самые сложные операции теперь доверяли только ей.

Служил в их бригаде хороший парень – капитан Бровин. Красавец, атлет, а храбрец, каких свет не видывал. Однажды во время боя в его танк угодил снаряд. В живых-то остался, но лицо ему разворотило страшно. Он – к Нине. Выручай, мол, Нина Федоровна, меня невеста в Москве ждет, а разве она примет такого урода? А Жакова: «Я сделаю тебе, капитан, операцию, но если хочешь, чтобы не было уродливых шрамов, никакого новокаина… Сможешь вытерпеть?» «Смогу!» – твердо заявил он.

И ведь смог! Только перед самой операцией попросил, чтобы ему дали полстакана спирта… А потом Бровин на какое-то время исчез из поля зрения Жаковой. А когда через пару месяцев она его увидела, обрадовалась: на его лице были лишь едва заметные ниточки швов – все, что осталось от тяжелого ранения.

– Спасибо тебе, капитан! Огромное спасибо! – обняв Нину и сглотнув слезу, проговорил Бровин. – Век буду помнить…

Нину можно было понять – там, в Куйбышеве, у нее остались родители. Однако и Алексей был не прочь вернуться на свой завод. Никак не мог забыть его: а как забудешь, если все самое светлое в жизни было связано с ним? Здесь и копейку первую заработал, и хорошую специальность приобрел… Тогда же и с Ниной познакомился. В общем, решил снять погоны. Хватит, послужил родному отечеству – теперь пусть другие послужат. Теперь только остается ждать, когда им позволят вернуться на родину. А то Нине платье уже по ночам снится. Как-то в Риге нарядилась в трофейное, что санитары нашли в одном из оставленных немцами домов, так полчаса от зеркала не отходила. Даже всплакнула. Вот какой женщина должна быть, а она что? Страшно подумать – четыре года из формы не вылезает.

Что и говорить, женщине вообще на войне тяжело. Гораздо тяжелее, чем мужикам. И даже не в физическом плане. Взять хотя бы личную гигиену… Где на фронте она горячую воду найдет? А ведь без этого ей никак. Летом, конечно, проще: отыскал речку – и плещись в ней хоть до морковкиного заговения. А как быть зимой? И другое… Чтобы справить нужду, женщине-бойцу приходится какое-то укрытие искать. А бывает, укрытий этих днем с огнем не найдешь – одно чисто поле. И что прикажете делать?..

Но есть еще кое-что, от чего женщина порой больше всего страдает на войне. Это чрезмерное внимание к ней со стороны мужского пола. Правда, Нина умела себя поставить так, что к ней никто не приставал. Конечно, отдельные попытки были, но, получив от ворот поворот, служивые отступали. Иные же, зная, что она жена такого же, как они, фронтовика, и вовсе об этом не думали. Дескать, подло это. Считай, своего собрата по беде предаешь.

Но один настырный ухажер все же нашелся. Это был начальник санбата, в котором служила Нина. От таких бывает трудно отделаться. Коли пристал – не отстанет. А тот сразу поставил себе задачу сделать Нину ППЖ. Что такое ППЖ, любой фронтовик тебе скажет – походно-полевая жена. Сколько раз Жакова говорила ему, что она замужем, что муж ее воюет, стыдила майора, умоляла, даже однажды на колени пыталась встать – бесполезно! Он свое гнул: «Не ляжешь ко мне в постель, полетишь на вражеские зенитки…»

Нина понимала, о чем он говорил. Их, военврачей, иногда посылали в тыл врага, чтобы оказать медицинскую помощь раненым партизанам. Но обычно отправляли только тех, кто умел прыгать с парашютом. А Нина и парашют-то в глаза никогда не видела – это ее и спасало. Ведь далеко не все военврачи после выполнения задания возвращались в родную часть.

И однажды майор сдержал обещание. Перед этим он, как обычно, предложил Нине ночью прийти к нему в палатку. Не пришла. И вот она уже в воздухе. Темень непроглядная. Нащупав самолет жалами прожекторов, немцы беспрерывно бьют по нему из зениток, и его постоянно трясет от близких взрывов…

Что было дальше, она плохо помнила. Помнила только, что, когда внизу показались брянские леса, кто-то несколько раз крикнул ей в самое ухо: «Прыгай», а когда она этого не сделала, сильно толкнул ее в спину…

До земли она тогда долетела более-менее благополучно, однако, когда приземлялась, упала и сильно ударилась головой о камень. Десять дней она лежала без сознания. Когда пришла в себя, партизаны отправили ее за линию фронта. Так с чувством невыполненного долга она потом и жила. Ну как же: вместо того чтобы помочь партизанам, тем пришлось ее саму выхаживать…

Обо всем этом Жаков узнал уже в Корее. «Я найду этого мерзавца, – сказал он Нине. – Найду и пристрелю, как собаку. А там будь что будет…» «Успокойся, – говорила она. – Он уже и так себя наказал. Теперь до конца дней своих будет мучиться совестью. Я помню, как он побледнел, когда увидел меня на носилках. Глянул – и опустил глаза…» Жаков покачал головой и с горечью произнес: «Подлецов совесть не мучает, Ниночка. И не обольщайся…»

…От этих мыслей Жакова отвлек шум в коридоре. Он выглянул из купе и увидел какого-то странного человека, который пытался попасть в вагон, но на его пути встала бойкая бдительная проводница.

– Куда прешь?! – кричала она. – А ну давай назад!

Однако человек не унимался.

– Мне нужно, понимаешь?.. Тут едут мои товарищи…

– Тамбовский волк тебе товарищ! – отвечала проводница. – А ну марш отсюда! Это был не то китаец, не то кореец – в общем, кто-то из азиатского рода-племени. Он был одет в потертый плащ довоенного образца, а на голове у него была сильно помятая широкополая шляпа.

«Что ему надо?» – удивленно смотрел на него Жаков. А тот, заметив его, уже махал ему рукой.

– Товарищ! Эй, товарищ!.. Пожалуйста, подойди сюда… Мне надо тебе что-то сказать…

В голосе незнакомца Алексей уловил какие-то тревожные нотки, что заставило его выйти из купе.

– Что вы хотели?.. – подойдя к незнакомцу, спросил он. Тот, похоже, взволнован, при этом то и дело смотрит на часы.

– Мне нужно с вами поговорить. Только без свидетелей…

По-русски азиат говорил хорошо, без всякого акцента. Но это не показалось Алексею странным – здесь, в Приморье, жило немало корейцев и китайцев, которые в совершенстве знали русский. Странно было лишь то, что незнакомец постоянно оглядывался по сторонам, будто бы боялся чего-то.

– Ладно, пойдемте со мной, – сказал ему Жаков. Тот покорно поплелся за ним. Когда они вошли в купе, капитан предложил ему сесть. Тот присел на краешек полки, где мирно посапывал во сне старшой. – Я вас слушаю…

Некоторое время незнакомец собирался с мыслями, а затем вдруг заговорил так быстро, что его слова стали теряться в потоке собственных эмоций.

– Да вы не торопитесь… – просил его Алексей. – А то вас очень трудно понять.

– Хорошо… – незнакомец шмыгнул носом. – Знаете, я просто волнуюсь…

– А вы не волнуйтесь… – произнес капитан.

– Ну да, конечно… вы правы… Я сейчас, сейчас… – он сделал глубокий вдох, потом с шумом выпустил воздух. – Вы должны выслушать меня… Это очень важно… – сказал он.

Алексея начала раздражать его медлительность. «Да говори же, черт возьми!» – хочется крикнуть ему. Незнакомец как будто услышал его и неожиданно спросил:

– Скажите, это вы сопровождаете товарищей Чена и Ро?

Жаков выпучил на него глаза. Уж чего-чего, а этого он никак не ожидал.

– Вы кто? – внимательно посмотрел он на незнакомца.

Азиат заморгал глазами.

– Я кореец Шигай… Мне поручено передать вам, что на той стороне вас уже ждут…

Жаков в недоумении.

– Вы это о ком?.. Кто, спрашиваю, ждет-то?

– Плохие люди… – понизив голос, заговорщицки произнес Шигай. – Они хотят убить тех, кого вы сопровождаете…

Жакова бросило в жар. «Как же так?.. – пытался понять он. – Нет, этого не может быть! Ведь операция готовилась в полной секретности. Каким же образом тогда произошла утечка информации?..»

– А почему вы решили, что мы кого-то сопровождаем?.. – пытаясь справиться с волнением, спросил он корейца. Тот выглядел растерянным.

– Брат знал, что вы не поверите мне… Но это правда…

– Что – правда? – не понял Алексей.

– Все, что я говорю…

Жаков недоверчиво посмотрел на корейца.

– А как зовут вашего брата? И вообще, откуда у него все эти сведения?

– Чан Ан сейчас живет в Сеуле… А раньше он жил в Гензане… – пояснил кореец.

– В Гензане? – Жаков немало удивлен. Он стал напрягать память. Чан Ан… Чан Ан… Ну конечно же это имя ему знакомо! Так звали владельца частной клиники, который после начала социальных реформ на севере Кореи слинял на юг, к американцам. До Алексея доходили слухи, что он вступил в политическую организацию «Новые патриоты», входившую в «Антикоммунистический альянс Кореи» и плотно сотрудничавшую с американской военной разведкой. Тогда, выходит, все это провокация?..

Он тут же начал анализировать ситуацию. Вначале попытался понять, каким образом информация об операции попала на юг полуострова. «Скорее всего, – решил, – это дело рук американской военной разведки, которая за короткий срок успела создать в Корее мощную шпионскую сеть. Ее агенты рыщут теперь повсюду, вынюхивая секреты русских. Видимо, и об операции под кодовым названием “Возвращение” они таким вот образом узнали. Мало ли болтунов на свете! А то, может, кого и купили… Впрочем, это невозможно! Ведь о “Возвращении” знал очень узкий круг людей. При этом людей надежных, проверенных. Когда вернемся, нужно обязательно обо всем этом доложить начальству. Пусть назначат расследование.

А этого Шигая нужно обязательно задержать. Скорее всего, это провокатор. Кстати, как это ему удалось проникнуть в пограничную зону, куда без специальных пропусков попасть попросту невозможно? И еще: по каким, интересно, каналам он получил депешу от своего брата? Нет, что-то тут не то. Здесь без американцев не обошлось…».

– В общем, так, гражданин Шигай… До выяснения всех обстоятельств я вынужден вас задержать! – неожиданно заявил Жаков.

Он приказал корейцу встать, потом отворил дверь и вывел его в коридор. «Хорошо было бы увезти его с собой, – подумал он, – но для этого потребуется выполнить определенные формальности, без которых пограничники ни за что не выпустят Шигая за границу. Но на это нет времени. Остается одно – передать корейца местным чекистам».

Наверное, он так бы и сделал, однако Шигай оказался парнем прытким, и, когда они вышли из вагона, он, с силой оттолкнув от себя капитана, бросился к ближайшим кустам и скрылся.

– Стой! – закричал ему вслед Жаков. – Стой, стрелять буду!

Но куда там! Выругавшись с досады, Жаков вернулся в купе и стал будить Козырева. Нужно было доложить ему о случившемся.

Выслушав капитана, Козырев задумался.

– Нехорошая, однако, картина получается, – натягивая на себя рубаху и позевывая, проговорил тот.

В это время поезд как-то судорожно дернулся, после чего стал медленно набирать ход.

– Поехали, – говорит Алексей.

– Угу… – произнес Козырев и посмотрел в окно, за которым уже медленно плыли им навстречу здание вокзала, пристанционные пакгаузы, люди, деревья и даже дождь. – Правда, пока неизвестно, куда эта дорожка нас приведет… Может, к ордену, а может… – Он махнул рукой. – Ты вот что, капитан, давай-ка зови Бортника – хватит ему чужих баб по углам зажимать! Что глаза на меня пялишь? Думали, провели старика? Не вышло… Короче, все, шутки в сторону. Давай действуй! А я пойду предупрежу наших корейцев. Пусть носа из купе не высовывают.

– А если кто в туалет захочет? – спросил Алексей.

– В туалет можно. Но только под вашим присмотром. Сам видишь, какая складывается ситуация… – он вздохнул. – Эх, зря мы все-таки не подключили к операции корейских товарищей. Сейчас бы встретили они нас на границе – и никаких проблем. А так… – Он в сердцах махнул рукой.

Глава десятая

1

Чан Ан… Имя этого корейца никак не выходило из головы Жакова. Нет, что ни говори, а Чан неспособен был на подлость. Человеком он был открытым и честным. При этом он очень хорошо относился к русским – ведь они освободили его страну от оккупантов. Значит, тут дело не в нем. Хотя все может быть. Люди из Си-Ай-Си умеют вербовать. А если вспомнить, что Чан является членом партии «Новые патриоты», входящей в антикоммунистический альянс, то можно смело предположить, что он работает на американцев. Но что они там задумали? И самое главное – откуда американцам стало известно об операции? «Ладно, этим делом мы займемся дома, а сейчас нужно думать о том, как обезопасить наших корейцев», – решил Алексей.

«Кстати, а не мог ли кто-то из них сообщить на родину о своем приезде? – неожиданно пришло ему в голову. – Однако этого не может быть. Люди они серьезные, имеющие за плечами большой опыт подпольной работы. А для подпольщика главное – это осторожность. Поэтому было бы глупо их подозревать.

Ну а Чан Ан?.. Почему вдруг всплыло его имя? Если верить этому пройдохе Шигаю, назвавшемуся его братом, тот пытался предупредить их о некоей готовящейся провокации. Предположим, это правда, – продолжал рассуждать Алексей. – Но что тогда заставило Чана раскрыть планы своих покровителей? Может, его замучила совесть? В самом деле, подло работать против тех, кто дал тебе свободу».

О том, что южные корейцы не всегда были лояльны к американцам, говорили многие факты. Среди них было немало тех, кто не желал вредить русским. Главным для себя они считали не конфронтацию с СССР, а взаимовыгодное сотрудничество и сохранение мира в дальневосточном регионе. Были случаи, когда кто-то из этих людей нелегально переходил границу и предупреждал русских об очередной готовящейся против них провокации. Может, и информация Шигая была из этого же ряда?.. Тогда нужно быть начеку. Он же ясно сказал: на той стороне вас уже ждут…

И вот она, «та» сторона… Впрочем, ничего не изменилось. Та же глубокая осень, что и в Приморье. Тот же голый кустарник да пожухлая трава вдоль железнодорожных путей, те же покрытые золотом сопки… И небо то же – серое и недоброе. Унылая пора…

«Интересно, знаком ли Чан Ан с Блэквудом?» – думал Жаков. Хотя не исключено, что капитан лично курирует его политическую организацию. Тогда что бы он сделал, если бы узнал, что Чан предал его? Убил? Однако в это трудно поверить. Разве способен на это человек, который решил остаток своих дней посвятить поиску пропавшего на фронте музыканта Гленна Миллера? Но в том-то и состоит парадокс жизни, что в ней часто добродетель уживается с мизантропией и первобытной злобой. Говорят, Гитлер страшно любил и жалел животных, оттого даже стал законченным вегетарианцем, однако это не помешало ему уничтожить миллионы ни в чем не повинных людей. А взять того же Калигулу. Тоже обожал животных. Своего белого коня так полюбил, что дал ему звание гражданина Рима, а потом и сенатором сделал… Но как он издевался над людьми! За это и поплатился жизнью. Если Жакову не изменяет память, с ним разделались преторианцы.

А вот римский император Клавдий не был замечен в любви к животным, но и этот баловень судьбы, обалдев от власти и вседозволенности, взял да убил свою жену Мисалину, а потом лицемерно спрашивал у всех, почему она не выходит к завтраку…

– Я бы стал вам помогать, но мои убеждения не позволяют мне это сделать…

Кто это сказал? Чан Ан?.. Нет, он этого не говорил, хотя Алексей и попытался его завербовать, когда узнал, что тот собирается уехать на юг. Кореец тогда сделал такое кислое лицо, будто бы ему предложили «стучать» на родную мать. И Жаков решил оставить его в покое. И не потому, что у него не было уверенности в том, что Чан станет работать на советскую контрразведку. Просто посчитал, что тот не создан для этого дела – слишком настороженно он относился ко всему, что могло бы подорвать его незапятнанную репутацию.

А те слова принадлежали другому человеку. «Я бы вам стал помогать, но мои убеждения не позволяют это сделать…» Этот был русским. И фамилия его чисто русская – Коломыцын. Бедовая душа, однако человек чести.

Его тогда арестовали вместе с большой группой русских эмигрантов, подозреваемых в сотрудничестве с японским оккупационным режимом. Как и в Харбине, в Корее тоже не обошлось без «фильтрации». Советская контрразведка тщательно проверяла всех, кто когда-то по каким-то причинам уехал из России. Цель была одна: выявить бывших пособников японской разведки, участвовавших в секретных операциях на территории СССР, а вместе с ними всех, кто в те или иные годы вел активную пропаганду против Страны Советов.

Николай Николаевич Коломыцын оказался ровесником Жакова. Оба родились в тревожном семнадцатом. В начале двадцатых родители, зажиточные забайкальские казаки, увезли его в Китай, где казачье войско, став недалеко от границы лагерем, готовилось к войне за освобождение России от красных. Но время шло, а они все никак не могли создать такую армию, которая была бы способна сокрушить большевиков. Случались, правда, кровавые стычки на границе, но тем все и кончалось. Надежда была на японцев – те обещали, что совместными усилиями они в конце концов свергнут коммунистический режим. Но японцы почему-то медлили, и у казаков с годами исчез тот боевой пыл, который был у них первоначально. Кто-то, устав ждать, покинул лагерь, другие с головой ушли в крестьянские дела, третьи спились или, разорившись, пошли по миру.

Коломыцыны, собрав немного деньжат, поднялись и ушли на юг Китая, где, ходили слухи, вообще никогда не бывает зимы и где при желании можно было быстро разбогатеть. Пока добрались до Шанхая, двое из пятерых коломыцынских детей, заболев лихорадкой, умерли. Беда… Но это было только начало. В Шанхае Колькин отец по чьей-то подсказке решил сыграть на фондовой бирже. Он вложил все оставшиеся в семье деньги в ценные бумаги – и прогорел. Чтобы заработать на жизнь, устроился грузчиком в рыбный порт, где и надорвал пуп, таская тяжелые мешки. После этого прожил он немного. Перед смертью сказал своим, чтобы они дули назад в Россию. «У вас-де нет вины перед большевиками, так что они вас примут. А тут вы сгинете…»

Но в Россию они не вернулись. Когда уже были соблюдены все визовые формальности и Коломыцыным оставалось сделать лишь шаг, чтобы оказаться на родной земле, какой-то служивый на советском пропускном пограничном пункте шепнул им: вы что, с ума сошли? Куда вы идете? Вас же всех расстреляют…

Эти слова так напугали Колькину матушку, что она стала уговаривать детей повернуть назад. Потом был Харбин, где Николай окончил исторический факультет университета. Позже они всей семьей уехали в Корею – там он стал сотрудничать в эмигрантских изданиях. Подросли младшие сестры – тоже устроились на работу. Мила – корректором в толстый журнал, Маша – костюмером русского театра в Сеуле. Так мало-помалу и перебивались, пока советские войска не заняли Корейский полуостров.

Война застала Николая в Гензане, куда он приезжал за материалом для своей статьи: хотел рассказать читателям о том, чем живут в этом краю русские эмигранты. Не так давно редактор одной из газет предложил ему стать ведущим новой рубрики «Наши без отечества», которая тут же стала у читателей популярной. Во-первых, потому, что в ней публиковались правдивые и талантливые рассказы о жизни в эмиграции, во-вторых, что ее вел популярный литератор Николай Коломыцын, сделавший себе имя на честных и страстных статьях политического характера, в которых, кстати, доставалось не только большевикам, но и оккупантам, с которыми у Николая Николаевича никак не складывались отношения. Он был слишком независимым человеком, при этом не приемлющим никакого деспотизма и насилия.

… – Заходи! – открыв дверь камеры и грубо толкнув Коломыцына в спину, проговорил надзиратель, невысокого роста солдатик с широченной рожей и бородавкой на подбородке.

После того как за ним с грохотом закрылась железная дверь, он еще какое-то время стоял у порога, пытаясь понять, что с ним происходит. В небольшой камере, не обремененной мебелью, где не было даже обыкновенных нар, на японских циновках-татами сидели три человека. Двоих он сразу узнал – это были доктор Михайловский и учитель математики Руднев. Первый был уже в годах, тогда как Руднев выглядел совсем мальчишкой. Ходили слухи, что он окончил Токийский университет, но что его привело в эти края, было непонятно.

Третьим задержанным оказался кореец по имени Кван Пен Сон, который, как выяснилось, служил до недавнего времени садовником у какого-то советского офицера, однако был заподозрен в шпионаже. Это был здоровенный дядька с постоянно грустными глазами, который целыми днями сидел в углу и молчал. Сокамерники не раз пытались заговорить с ним, благо все они знали корейский, но он, если и отвечал когда на их вопросы, то односложно, а так предпочитал, чтобы его не трогали. Позже его выпустили на свободу, объявив, что он был арестован по недоразумению. Это вселило надежду в его сокамерников – ведь они тоже не чувствовали за собой никакой вины.

…Конечно же, старожилы камеры отнеслись к Коломыцыну с сочувствием, понимая, какие душевные муки он испытывал в эти минуты. Что и говорить, только что был свободным человеком – и тут на тебе… Руднев потом сказал Николаю, что, когда тот вошел в камеру, он был похож на мертвеца. Глаза стеклянные, лицо бледное, застывшее, будто каменное.

– Да вы проходите, господин Коломыцын, проходите, – первым подал голос Михайловский, который прекрасно знал этого известного в здешних местах газетчика.

Николай нехотя отошел от двери и уселся на свободную циновку.

– Ну, здравствуй, товарищ по несчастью! – протянул ему руку Руднев. – Тоже, поди, не знаешь, за что взяли?

– Не знаю, Юра… – вздохнул Николай. – Наверное, за то, за что и вас. Мы же не такие, как они, потому нас надо обязательно упрятать за решетку.

Доктор недовольно фыркнул.

– Не такие, как они! – возмущенно повторил он. – А почему это мы не такие? – спросил. – Мы тоже живые люди, да и национальность у нас одна – русские мы… А что за границей оказалась – так ведь каждый сам волен выбирать, где ему жить… Человек – это та же птица, только без крыльев. Куда хочу – туда и лечу.

Коломыцын покачал головой.

– Нет, уважаемый, у большевиков свои законы, – устало проговорил он. – У них так: кто не с нами – тот против нас.

– Да бросьте вы, Коломыцын! – снова фыркнул доктор. – Ведь мы же не враги им… Просто мы живем в другой стране.

– Вот это их и настораживает, – произнес Руднев. – Как, мол, так? Коль русские, значит, должны жить в России!

На лице Николая мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку.

– Россия, говорите? А где она, Россия? Нет ее! Вместо нее есть какой-то Советский Союз… Но какое мы имеем отношение к нему? Мы родились в другой стране… Которой сегодня нет на карте. Значит, и лезть к нам нечего… Мы чужие им. Чужими и умрем…

– Это верно, – согласился доктор.

Помолчали. Коломыцын по-прежнему был бледен и выглядел смертельно усталым. В отличие от него, сокамерники уже успели вжиться в новую для себя обстановку и успокоились. Теперь вот жалели новенького. Ничего, мол, дня через два и он привыкнет и не будет так переживать.

– А как вы здесь спите? – первым нарушил тишину Николай.

– Как спим? – переспросил доктор и усмехнулся: – А как те бездомные…

– Что, прямо на полу? – изумился Коломыцын.

Доктор издевательски посмотрел на него.

– А вы хотели, чтобы вам принесли кровать? Не дождетесь! Скажут: есть у вас циновка – вот и радуйтесь. А то и ее отберем… Впрочем, не об этом надо сейчас думать, – сказал он. – Вопрос в том, оставят ли нас в живых…

Услышав это, Коломыцын с ужасом посмотрел на него.

– Но что мы им сделали? Нет, это ерунда какая-то! У меня больная мать – кто о ней будет заботиться?

Доктор поморщился.

– Как же вы наивны, дорогой мой! – произнес он. – Неужто вы не знаете, что для них, – он кивнул на дверь, – нет такого понятия, как жалость? Они ведь даже всех своих любимых вождей расстреляли, так сказать, ленинскую гвардию… А вы хотите, чтобы они вас пожалели?

– Да знаю я, все знаю! – вспыхнул Николай. – Звери!.. Какие же они звери!

– Не надо так плохо о зверях, – сказал Михайловский. – Им до большевиков, как до луны.

– А я боюсь, что не выдержу… – неожиданно признался Руднев. – Ведь их пытки сродни инквизиторским…

– А что, вас они уже допрашивали? – спросил Николай.

– Слава богу, еще нет…

– И меня не допрашивали, – заметил Михайловский. – Но я их не боюсь. Я человек по натуре своей свободный, и меня ничем не запугать. Вот, правда, сердце у меня слабое. А так бы я с ними повоевал…

– Ай, Моська, знать, она сильна… – тут же подначил его учитель. – Скажите, Николай, как там на воле? Ведь мы тут больше двух недель находимся. Все ждем, когда до нас дойдет очередь…

– А что на воле? Там все то же, – ответил литератор. – Большевики продолжают устанавливать свои порядки. Вот и последнюю эмигрантскую газету на днях закрыли…

– Какое они имели на это право? – тут же отреагировал доктор.

– А вы что, не знаете? – усмехнулся Руднев. – У кого наган – тот и пан…

– Это точно, – вздохнул Михайловский и невольно взглянул на маленькое зарешеченное окошко у потолка, через которое в камеру просачивался скупой послеполуденный свет. – Выходит, город остался без газет, – он покачал головой. – Я слышал, что почти все редакторы и журналисты русских изданий арестованы…

– Это так, – подтвердил Николай. – Но и корейские газеты теперь не выходят. За исключением одной, той, что выпускают местные коммунисты. Ну как же! В каждом свежем номере они только и знают, что агитируют за новую жизнь и прославляют советских освободителей. Кстати, каждый желающий может теперь бесплатно получить и советские газеты – их военные раздают на каждом углу. Кроме того, отдельные их номера размещают в специальных витринах. Правда, газеты приходят с опозданием, потому и новости в них уже нельзя назвать новостями.

О советских арестованные говорили хотя и без восторга, но все же беззлобно. Во время войны настроение дальневосточной эмиграции вообще сильно изменилось. Нашествие Гитлера, тяжелые испытания, выпавшие на долю бывших соотечественников, блокада Ленинграда, кровопролитные бои под Сталинградом – все это всколыхнуло людей. Ведь воевала Россия, их Россия! Пусть уже другая, но по-прежнему родная и близкая. Любимая, желанная Россия… Многие из эмигрантов забыли старые обиды и всей душой сочувствовали советским. Известна масса случаев, когда русские эмигранты передавали все свои накопления в Фонд победы. Тот же русский композитор Рахманинов, проживавший на положении эмигранта в Соединенных Штатах, отдавал во время войны через советское посольство выручку со своих концертов в пользу Красной армии. То же самое делали многие писатели, ученые, художники, бывшие колчаковцы и деникинцы, бывшие каппелевцы и махновцы…

Эмиграция, проживавшая в Корее и Маньчжоу-Го, тоже в большинстве своем относилась с симпатией к советским, сражавшимся против Гитлера. Отсюда и эти конфликты с японской оккупационной администрацией. Мало того что японцы создали на оккупированных территориях невыносимую атмосферу, они к тому же были верными союзниками ненавистной всем фашистской Германии.

2

– Когда вы перестали писать против нас и почему?

Вот, наконец, после долгих мучительных ожиданий Коломыцына привели на допрос. Некоторое время он о чем-то думал, потом сказал:

– Могу вам точно сказать: это произошло 22 июня 1941 года, когда к нам в редакцию пришло сообщение о том, что Гитлер напал на Россию, – отвечая на вопрос капитана, сказал Николай.

С самого начала этот капитан произвел на него двойственное впечатление. С одной стороны, он был подчеркнуто вежлив, кроме того, у него было хорошее русское лицо. Однако говорил он жестко, во всяком случае, не так, как говорят уважающие друг друга собеседники. Впрочем, иного Николай, много читавший о зверствах чекистов, и не ожидал.

Капитан с недоверием посмотрел на арестованного. Дескать, так ли это? Не врете ли? Может, вы таким образом шкуру свою спасали? Но Коломыцын говорил правду. В самом деле, во время войны, несмотря на некоторое давление со стороны издательского начальства, он, этот пламенный публицист со своим взглядом на коммунистическую идею, не написал ни одной статьи с критикой советского режима, ограничиваясь исключительно статьями на литературные и исторические темы. И это – в «Новой Азии», японской газете, выходившей на русском языке! Точно так же поступили и некоторые другие журналисты. Тот же Яворский в газете «Харбинское время», также принадлежавшей японцам, бросив критиковать красных, стал усиленно писать статьи на географические и биологические темы, ухитряясь только ими и ограничиваться. Это не нравилось хозяевам издания – отсюда их вечные упреки. Дело дошло до того, что Яворским занялась военная жандармерия, и только заступничество влиятельных друзей из эмигрантских кругов спасло тогда его.

То же самое произошло и с Коломыцыным. Японцы завели на него досье, однако разгром советскими войсками Квантунской армии позволил ему остаться целым и невредимым.

А тут вдруг его арестовывают и предъявляют обвинение в антисоветской пропаганде и клевете на советский строй. Материалом обвинения послужили его довоенные статьи.

В тот день следователь вызывал Коломыцына на допрос три или четыре раза, проговорив с ним в общей сложности почти пятнадцать часов. Это было тяжкое испытание для Николая, зато это помогло ему посмотреть на себя как бы со стороны и понять, что он на самом деле собой представляет.

Видимо, капитан Жаков, а так представился этот следователь, хорошо подготовился к допросу, внимательно изучив то, что в свое время вышло из-под пера Коломыцына. Об этом можно было судить по его вопросам.

– Как вы, такой интеллигентный человек, можете верить в Бога? – спросил он у Николая.

«Ишь ты! – усмехнулся он в душе. – Заметил-таки…» Все правильно, в своих статьях Коломыцын часто подчеркивал, что является верующим христианином.

– А разве вера – это плохо? – удивился Николай. – Каждый человек должен во что-то верить. Кстати, многие выдающиеся люди верили в Бога. Хотите, я назову вам несколько имен? – С этими словами он стал перечислять известных писателей, философов, ученых, политических деятелей – всех, чьи имена пришли ему на ум. – Сократ верил в Бога? Верил… И Платон верил, и Мильтон, и Данте, и Вальтер Скотт, и Кант… А взять русских… Ломоносов, Державин, Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Достоевский, Толстой, Владимир Соловьев, Тютчев… И это далеко не все. Я могу продолжить этот список. Но стоит ли? И без того понятно, что для великих людей Бог всегда существовал… Кстати, даже для вашего советского физиолога Павлова.

Капитан кивнул.

– Это так… Для Ивана Петровича мы даже специальную церковь построили, – сказал он, удивив Коломыцына тем, что не стал возражать ему на сей счет, хотя в советской науке и публицистике Павлова принято было изображать этаким воинствующим материалистом. Что касается других известных имен, то на них следователь вообще решил не останавливаться. То ли аргументов не нашел, то ли потому, что иные из них вообще были ему незнакомы. Ну, какой из чекиста интеллектуал? Эти только и могут, что сажать за решетку да расстреливать. Вот смотрит этот человек со впалыми щеками на него, а в глазах ни живинки. Или это только так кажется?..

– К какому вы принадлежите сословию? – неожиданно спросил арестованного капитан.

Николай на мгновение задумался. О, он знал, что ему зададут этот вопрос и что на него нужно будет отвечать. Но разве скажешь, что отец его был зажиточным забайкальским казаком? Что он всеми фибрами души ненавидел советскую власть, поэтому в Гражданскую сражался на стороне белых? Впрочем, следователь все равно обо всем узнает. Ходят слухи, что в руки советской контрразведки попали многие документы из сейфов японской разведки, так что «темнить» бесполезно. Однако попытка – не пытка…

– Мой отец был обыкновенным трудягой… – негромко произнес Николай, пытаясь обойти острые углы. Однако, как говорится, не на того напал. Следователь, по всему видно, был человеком неглупым и к тому же опытным контрразведчиком.

– Я вас не спрашиваю, каким человеком был ваш отец, я вас прошу, чтобы вы назвали его социальный статус… – произнес Жаков. – Ну, кто он был? Дворянин?.. Или, может, он принадлежал к купеческому сословию или же духовенству?..

– Он был казаком… – негромко произнес Коломыцын.

– Вот как? – для капитана это, казалось, явилось неожиданностью. – И, вероятно, зажиточным?.. – Николай пожал плечами. Дескать, откуда мне знать – ведь я был маленьким, когда меня увезли за границу. – Ну хорошо… – проговорил следователь. – Допустим, вы этого не знаете. Но о том, на чьей стороне он воевал в Гражданскую, я думаю, знаете? – Арестованный снова пожал плечами. Самая верная тактика – делать вид, что прошлое твоих родителей тебя не интересует. Тем более что Николай всегда мог сослаться на то, что в их семье было не принято о чем-то вспоминать, а сам он-де не пытался копаться в своих корнях. – Да, с вас много не возьмешь… – усмехнулся Жаков. – Ну ладно, пойдем дальше. Скажите, гражданин Коломыцын, за что вы нас так рьяно ненавидите? Я говорю о вашей клевете в эмигрантской прессе, направленной против советского строя… Кстати, может, вас к этому японцы принуждали? – хитро сощурив левый глаз, спросил он.

– Никто меня ни к чему не принуждал, – глухо произнес Николай.

– Вот как? – вроде как удивился капитан. – Ну что ж, спасибо за прямоту. Обычно допрашиваемые в таких случаях пытаются защищаться, ищут всякие причины, а вы нет… Значит, вы убежденный антисоветчик?

Слово «антисоветчик» заставило Николая вздрогнуть. Он знал, что бывало с теми, кого чекисты называли этим словом. Надо было взять себя в руки и начать бороться за свою жизнь.

– Ну вы же прекрасно знаете, что я давно перестал критиковать Советы… Это не нравилось японцам, и они даже собирались расправиться со мной.

– Это нам известно, – кивнул следователь. – Но раньше-то вы не гнушались нас парафинить. У меня, кстати, в сейфе достаточно тому доказательств. Хотите с ними ознакомиться? – Николай махнул рукой. Дескать, не стоит – был грех. – Интересно, что вас толкнуло поносить советскую действительность? Вы же, насколько я знаю, никогда не были в Советском Союзе, так откуда вам было знать, что там происходит?

Коломыцын усмехнулся.

– Я регулярно читал прессу… Приходилось мне слушать и рассказы очевидцев – тех людей, кому удалось бежать из вашей, – здесь он умышленно сделал ударение, – страны. Все это и воспитало во мне протест, – пояснил он.

– Но ведь газеты и эти самые, как вы говорите, очевидцы могли, в конце концов, врать! – воскликнул капитан. – Неужели вам неизвестно, что многие миллионы людей в мире совершенно иного мнения о нас?..

– А эти миллионы хоть раз бывали в вашей стране? – невольно усмехнулся Николай. – Говорят, когда Горький вернулся на родину и глянул, что там происходит, тут же решил вернуться на свой остров, но его не отпустили…

Коломыцын оказался из породы тех отчаянных людей, которые способны были в душевном порыве сказать бог весть что.

– Вот вы носите золотые погоны… – в запале проговорил он. – А ведь точно за такие погоны, капитан, солдатня в Гражданскую убивала на вокзалах и площадях честных офицеров… Тех, кто проливал свою кровь на фронте, сражаясь против немцев. А спустя двадцать лет вам самим пришлось сражаться с этими самыми немцами… Где же логика?.. Где, в конце концов, высшая человеческая справедливость?.. Взять того же адмирала Щастного… Вы слышали про такого? Нет? А жаль!..

И Николай, задыхаясь от волнения, рассказал ему о судьбе этого человека, который в шторм, в обстановке боя с превосходящими силами противника сумел вывести в начале германской оккупации Финляндии остатки Балтийского флота из порта Гельсингфорс в количестве тринадцати кораблей и привести их в Ревель, где он сдал их большевикам. Однако вместо того, чтобы поблагодарить адмирала, его расстреляли.

Рассказал Николай Жакову и о потоплении офицеров в Кронштадте и Севастополе, о других зверствах, чинимых большевиками.

Капитан слушал его молча, давая задержанному высказаться.

– А что вы сделали с крестьянством? – спросил Николай. Это была больная тема для Жакова, и он насторожился. – Вы отобрали у пахаря землю, превратив ее в общую собственность… А чужое оно и есть чужое. Это свое лелеешь, как родное дитя. Отсюда и этот ваш вечный голодомор, отсюда продуктовые карточки и все в этом роде… Человек вообще превращен у вас в какой-то механизм. Вот и на вас глянешь – не лицо, а каменное изваяние. И о чем вы там думаете – непонятно… Впрочем, почему же непонятно? Все понятно! Вы – дети новой, железной России, потому и сердца ваши железные, такими же являются и ваши думы, и дела…

Он замолчал.

– Говорите, говорите, я вас слушаю… – произнес Жаков. – Не бойтесь… Видите: я даже протокол не веду.

Он и в самом деле хотел послушать этого человека. Ведь Коломыцын говорил устами тех русских, кто жил в эмиграции. А ему хотелось понять, о чем те думают и чего хотят. Но тот молчал. Выдохся?

– В одной из своих статей вы писали о том, что мы разрушили церкви. Но ведь это неправда! – Жаков решил снова вернуться к своим вопросам.

– Еще какая правда! – задиристо воскликнул арестованный. – Разве вы не разрушили храм Христа Спасителя в Москве?

Капитан, поняв, что попал впросак, решил переменить тему, но не тут-то было.

– Нет уж, позвольте!.. – остановил его Коломыцын. – Вы меня только что обвинили в клевете на советскую власть, и я должен опровергнуть это обвинение… Кстати, вы знаете, в честь какого события был построен храм Христа Спасителя?.. Я вижу, это вам неизвестно… – заметив растерянность в глазах капитана, произнес он. – Так вот знайте – в память о погибших в Отечественной войне 1812 года. На колоннах этой церкви были написаны имена героев, павших во время той войны. Храм строился пятьдесят лет, при этом строился на народные деньги – их собирали по всей стране. Это было выдающееся произведение архитектуры, а стены его были расписаны корифеями русской живописи.

Жаков снова было сделал попытку перевести разговор на другую тему, но Коломыцын опередил его.

– А скажите, где сейчас в Москве древний Страстной монастырь? Нет его! Вы его тоже снесли. Где чтимая всем русским народом Иверская часовня и чудотворная икона Иверской Божьей Матери, находившаяся в ней? Где еще десятки, а может быть, и сотни русских церквей и часовен? Тот же чудесный собор в Самаре… – этот собор Жаков помнил. Помнил он и то, сколько слез было пролито тогда его земляками, сколько проклятий обрушилось на голову тех, кто разрушал этот храм. – Ладно, вы, большевики, люди неверующие, но вы должны были все это сохранить хотя бы как памятники древнего русского зодчества, живописи и скульптуры… – Коломыцын сделал паузу, чтобы перевести дух. Однако, испугавшись, что капитан воспользуется этим, чтобы направить его мысли в другое русло, тут же продолжил: – Но вы разрушили не только церкви, вы разрушили и саму веру в непоколебимость российских устоев… Кстати, во время войны, забыв про то, что в свое время вы могли ничтоже сумняшеся снести в Архангельске старинное здание таможни, построенное еще при Иоанне Грозном, вы бурно на весь мир протестовали, когда наши русские церкви разрушали немцы. Что это, как не двойные стандарты в подходе к сохранению человеческих ценностей?

Ну, это было уже слишком, потому Жаков решил покончить с этой темой. Но едва он начал о чем-то говорить, как Коломыцын перебил его:

– Что, не нравится правда? – усмехнулся он. – Но ведь, как говорил ваш учитель Ленин, факты – это упрямая вещь. А факты говорят против вас…

Жаков покачал головой.

– Из вас вышел бы хороший пропагандист, – сказал он. – Вот только не в ту сторону направлены ваши мысли. Вы меня понимаете?

Стойкость и смелость суждений этого человека, видимо, произвели на капитана впечатление, и он стал думать о том, что с ним делать. Нет, это был не враг. И даже не заблудшая овца. Просто Коломыцын болел душой за то, чего он был лишен по трагической случайности. Он болел за свою историческую родину, где, несмотря на то что он там никогда не был, осталось нечто такое, без чего он не мог жить.

– Честно вам скажу: вы попали в страшное дерьмо, – неожиданно проговорил Жаков. – Однако в каждом деле есть выход… – он внимательно посмотрел на арестованного. – Вас спасти может только сотрудничество с нами… Нет, шпионить за кем-либо вам не придется. Вы прекрасно владеете словом – и это очень важно…

– Вы хотите, чтобы я стал вашим рупором? – на лице Коломыцына мелькнула усмешка. – Увы, капитан, вы не к тому обратились… Ну скажите, разве можно вот так, в одночасье, изменить свое мировоззрение? И другое: разве не могу я без этого любить свою родину? Да, я вижу, вы человек порядочный… Кстати, мне о чекистах говорили совсем другое, но оказывается…

– Люди разные бывают, – не дал договорить ему капитан. – Среди вашего брата тоже есть как порядочные люди, так и мерзавцы. У меня в сейфе лежит целый список тех, кто добровольно помогал японцам в их борьбе против нас.

– Были такие… – согласился Николай. – Но поймите, у них тоже была своя правда…

– Что-о?! – глаза Жакова налились кровью. – Разве вы не понимаете, что эти иуды, по сути, воевали против своей исторической родины? Разве можно их оправдывать?

Он думал, что Коломыцын начнет сейчас выкручиваться, уверять, что капитан не так его понял, но нет…

– Оправдать их нельзя, но понять можно, – сказал тот. – Помните? Цель оправдывает средства. Они хотели вернуться на эту самую историческую родину, а иного пути у них не было…

– Наверное, не было, – холодно произнес Жаков. – Но и это не путь. Впрочем, как же! Вместо того чтобы выбрать дорогу домой, они выбрали ту, что ведет в ад… – он шарил рукой по столу, нашел пачку «Казбека», закурил. – Ну так как, гражданин Коломыцын? Вы готовы сотрудничать с нами? – напрямую спросил капитан.

Тот покачал головой.

– Я бы стал вам помогать, но мои убеждения не позволяют это сделать… – твердо, но без всякого пафоса произнес он.

В ту ночь Жаков так и не смог заснуть. Он думал о Коломыцыне. «Что делать с этим человеком?» – спрашивал он себя. Ведь тот не был законченным негодяем, не был он, по сути, и откровенным врагом ни ему, Алексею, ни его горячо любимой родине. Однако, если смотреть в корень, он самый настоящий враг советскому строю. Вон как он критиковал советские порядки!.. Но ведь он прав! Тысячу раз прав! – тут же подумал капитан. А за правду не судят. В нормальном, естественно, обществе. Но ведь его осудят! Выходит, наше общество ненормальное?..

Кто же это сказал: революция, дескать, есть обострение всех чувств и выплеск эмоций?.. «Наверное, когда-то и в России поутихнут бури», – с надеждой подумал Алексей. Но пока революция продолжается. А коль так, нужно жить по революционным законам. Ну а товарищ Сталин сказал ясно: кто не с нами, тот против нас. И это аксиома… А впрочем, аксиом в жизни не должно быть. Нужно жить по обстоятельствам. И по совести. И по уму. Иначе эмоции и все эти обострения чувств убьют нашу веру в справедливость. А без этого человек не может, без этого он возненавидит не только окружающих, но и самого себя. А это страшно!..

А наутро, придя в комендатуру, Жаков первым делом велел привести к нему арестованного литератора.

– Вот что, Николай Николаевич, – сказал он ему. – Я вас сейчас отпущу. Только, пожалуйста, немедленно уезжайте!

– Куда? – не понял Коломыцын.

– А хоть к черту на кулички! – раздраженно произнес капитан. – Только не оставайтесь в этом городе. На днях из Хабаровска приезжает большая следственная группа краевого Управления НКВД – те не станут с вами церемониться… Все, разговор окончен… Прощайте!

Он вызвал одного из своих помощников и велел тому проводить Коломыцына до выхода.

Однако Николай Николаевич не внял совету Жакова и остался в Гензане. Это была его роковая ошибка. Пока Алексей находился в командировке в Хабаровске, его снова арестовали. На этот раз по приказу прибывших из Союза следователей НКВД, которые, мало того что переломали ему на допросах все кости, – они отправили его этапом в СССР, где над ним состоялся суд. В определении, которое ему вынесла Военная коллегия Верховного суда РСФСР, было сказано, что он «…осужден по Закону от 7 августа 1932 года к 25 годам лишения свободы, а по статье 58-I „а“ УК РСФСР и в совокупности преступлений – к расстрелу с конфискацией имущества, с поражением прав на 5 лет и взысканием в пользу инженерного отдела ОТФ 150 000 рублей и 1 884 000 корейских йен за причинение ущерба».

Глава одиннадцатая

1

Едва поезд пересек границу, как в вагон на первом же полустанке вошли новые пассажиры. Их было пятеро – две женщины и трое мужчин. Алексей специально вышел в коридор, чтобы на всякий случай запомнить их лица. И не только запомнить, но и попытаться интуитивно почувствовать, что это за люди. А разбираться в людях его научила жизнь. В то время когда его сверстники еще только пытались складывать из букв слова, он уже прошел огонь, воду и медные трубы. Беспризорное детство, воровские притоны, бесконечные уличные разборки, налеты, облавы, милицейские участки, скитания по чужим углам, встречи с плохими и хорошими людьми – все это не только закалило его, но и наградило теми качествами, которые теперь помогали ему в работе.

В поведении новых пассажиров не было ничего особенного. Усталые, озабоченные люди – и только. При этом люди, как видно, небогатые – об этом говорил их внешний вид, – но, скорее всего, из городских. Крестьяне обычно ездят в общих вагонах, в крайнем случае – в плацкартных. А эти нет, эти предпочли отдельные купе.

– Ну что там? – спросил Козырев, откладывая в сторону старый номер «Правды», который он случайно нашел в своем портфеле. – Ничего подозрительного не заметил?

После того как этот странный человек по имени Шигай предупредил Жакова об опасности, Козырев велел всей группе сосредоточить все внимание на подопечных. «И никаких больше отлучек!» – предупредил он и строго взглянул на Жору.

Теперь даже Цой был в постоянной готовности. Проверив свой пистолет, он выходил в коридор, чтобы послушать, о чем там говорят пассажиры. А так как они все говорили по-корейски, понять их мог только он.

Бортник тоже вдруг разом изменился. Это у него всегда так – чуть какая опасность, он тут же преображается. И все же пассажирку из соседнего купе он по-прежнему не забывал. Нет-нет да заглянет к ней, чтобы проведать, как она там. Иногда он задерживался, и тогда Алексею приходилось легонько тарабанить в дверь, за которой в сладком аромате духов «Красная Москва» пышно расцветала будоражащая сознание тайна.

– Жора, можно тебя на минутку…

– Ну что ты, ей-богу!.. – открыв дверь, недовольно бурчал тот. – Дай с человеком поговорить.

– Тебе что, ночи не хватило? – в свою очередь, злился Алексей, которому пришлось до утра дежурить в коридоре за двоих. Козырева жаль было поднимать – уж больно сладко он спал, – а этот прилип к бабе и ни в какую.

– Ну все, все, иду, – сдавался товарищ и оглядывался по сторонам: не видит ли его старшой?

Проходило время, и из соседнего купе вновь раздавался веселый женский смех, который казался Жакову чем-то вопиющим и отвратительным в этой обстановке.

«Нет, Жора неисправим, – думал он. – И как его Зинка терпит? Ой, намается она с ним. Ну что за человек – ни одну юбку не пропустит».

А тут в вагон зачастил какой-то странный тип. Он был мало похож на остальных пассажиров. На вид ему было лет тридцать-тридцать пять. На нем был светлый твидовый пиджак европейского покроя и фланелевые брюки. Белая рубашка с ярким галстуком выдавали в нем щеголя. «Откуда он такой взялся?» – удивился Жаков. Его можно было бы назвать английским денди, если бы не его холеное азиатское лицо с характерной припухлостью вокруг узких внимательных глаз. Несколько раз этот человек подходил к проводнице, сменившей на своем посту напарника, и о чем-то спрашивал ее.

Представившись корреспондентом какой-то корейской газеты, он пытался выяснить, где находятся пассажиры, севшие в вагон в Хабаровске. На вопрос, зачем это ему нужно, он ответил, что разыскивает своих товарищей, которых не видел много лет. Заподозрив неладное, проводница, не найдя ничего другого, указала на дверь купе, где ехали корейские энергетики, – вроде как хотела ввести незнакомца в заблуждение, а сама направилась к контрразведчикам. Те выслушали ее внимательно, после чего начали задавать вопросы.

– А в каком вагоне он едет, не поинтересовались? – нервно постукивая костяшками пальцев по крышке купейного столика, спросил ее сидевший рядом Козырев.

– Нет, не поинтересовалась…

– И место для себя в нашем вагоне он не просил?

– Не-а…

– Ну тогда хоть обещал вернуться?..

Проводница пожала плечами.

– Не помню, – говорит. – Может, обещал, а может, и нет…

– Хорошо, идите, – произнес Козырев. – Если что – сразу к нам…

– Понятное дело, – кивнула женщина и вышла из купе.

– Ну, что будем делать? – когда они остались одни, спросил старшой. – Может, нам стоит задержать этого корреспондента?

– Вначале, я думаю, нужно понаблюдать за ним, выяснить, один ли он едет в поезде или же с ним еще кто-то… – предложил Алексей. – Товарищ Цой, – обратился он к переводчику, – может, вы поговорите с ним, когда он снова появится в нашем вагоне? Скажите, что вы тоже корреспондент… Так, слово за слово – глядишь, и вытяните из него что-нибудь.

– Попробую, – скупо бросил тот и стал смотреть в окно, за которым медленно проплывала чужая жизнь с ее полустанками и небольшими городками, с покрытыми золотым загаром осени сопками и опустевшими рисовыми чеками.

– Ну все, хватит рассиживаться… Давайте дуйте на свои посты, а я пойду проведаю корейских товарищей, – сказал Козырев. – Да, вот что… Если что заметите подозрительное, сразу ко мне. И помните: ни один волос не должен упасть с головы наших корейцев, иначе… – он провел ребром ладони по горлу. – В общем, я пошел.

Он открыл дверь и вышел. Следом за ним вышли из купе и остальные. По уговору, Жаков устроил себе наблюдательный пункт в одном конце коридора, Бортник – в другом, тогда как Цой занял место в середине вагона. Не успели они это сделать, как снова появился тот франт в твидовом пиджаке. Заметив его, Алексей подал Цою знак, чтобы тот был готов вступить с корреспондентом в контакт.

Цой оказался хорошим артистом. Достав из кармана пиджака пачку сигарет, он вроде как попытался найти спички, однако это ему не удалось. И тогда он обратился к проходившему мимо корреспонденту. Слово за слово – завязался разговор. О чем уж они там говорили – неизвестно, только разговор у них получился живым и непринужденным. В конце концов незнакомец даже попытался увести майора с собой, но тому каким-то образом удалось отделаться от него.

Когда «твидовый пиджак» покинул вагон, друзья бросились к Цою с расспросами.

– Что это он тебя за рукав все тянул? – первым делом спросил его Бортник.

– В ресторан звал, – ответил тот.

– Ишь ты! – удивился Жора. – И что это, интересно, он так расщедрился?

– Не знаю, – пожал плечами майор. – Наверное, хотел поближе со мной познакомиться.

– А кем ты ему представился? – спросил Алексей.

Переводчик удивленно посмотрел на него.

– Как мы и договаривались… Я сказал, что я тхон синвон… То есть корреспондент. Что работаю в советской корейской газете в Казахстане, что еду в командировку: хочу, мол, написать статью о современной жизни корейцев.

– Ну а он что?.. Поверил? – спросил Бортник.

Цой как-то неопределенно развел руками:

– Кто его знает. Однако, думаю, свой интерес он ко мне проявил.

– Ну а сам-то что он о себе рассказывал? – пытался дойти до главного Жаков.

– Сам-то? – переспросил Цой. – Сказал, что он чакка… То есть писатель. Что он путешествует по стране и собирает материал для своей книги.

Жаков усмехнулся.

– Надо же! Проводнице он назвался корреспондентом, тут говорит, что писатель… Впрочем, разночтение невелико. Интересно, интересно… – проговорил он. – Ну и как, этот писатель не обещал вернуться? – Жаков внимательно посмотрел на майора.

– Обещал… Сказал, что мы обязательно должны поболтать за бутылкой саке.

– Саке? – переспросил Алексей. – А почему, интересно, не сури или там коньяк?

– А потому что он не кореец! – неожиданно заявил майор. – Да, он хорошо говорит по-корейски, однако с явным акцентом. Скорее всего, он японец…

– Ты в этом уверен? – с волнением спросил Бортник.

– Как в самом себе, – усмехнулся Цой. – Поверьте, я знаю, как говорят по-корейски японцы.

Алексей покачал головой.

– Да, дела, – проговорил он. – Неужто и в самом деле это япошка?.. Впрочем, похож…

– А тебе-то откуда это знать? – недоверчиво глянул на него Бортник. – Ты что, лягушек, что ли, за одним столом с ними ел?

– Лягушек не ел, но общаться общался, – промолвил Жаков.

– Ты имеешь в виду пленных?

– Да при чем тут пленные! – поморщился Алексей. – То были бравые ребята из японской внешней разведки, которых во время войны в нашем Куйбышеве было – хоть пруд пруди.

– В Куйбышеве? – удивился Жора. – Но ведь это закрытый город.

– Верно! – подтвердил Алексей. – Но то было раньше. А в начале войны, как ты знаешь, он стал военной столицей СССР, куда вместе с нашим правительством переехали и все иностранные посольства. В том числе и японское. Так вот, эти япошки стали для нашего Управления НКВД настоящей головной болью. Ох и помотали они нам нервы! Другие – люди как люди, а эти…

Он вздохнул – видно, вспомнил что-то.

2

Алексей не преувеличивал. То, что японские разведчики житья куйбышевским чекистам не давали, так это точно. Ну, коли б то был какой-то заштатный городок, лишенный сложной инфраструктуры, где единственной достопримечательностью была бы построенная еще при царе-косыре общественная баня, все было бы проще. Нет ведь, всю эту дипломатическую рать загнали туда, где было полным-полно заводов, работавших на «оборонку». Японские разведчики, имевшие в кармане дипломатические паспорта, об этом знали и потому из кожи вон лезли, чтобы собрать информацию о том или ином промышленном объекте. Это и понятно: ведь Япония была союзником Гитлера, и она серьезным образом готовилась к войне против СССР. Несмотря на то что чекистам порой приходилось прямо с заборов номерных заводов снимать узкоглазых лазутчиков, арестовывать их было запрещено. Даже специальный приказ на этот счет существовал. Боялись, что малейший инцидент мог стать причиной разрыва всех отношений с Японией, а это – война…

Чтобы каким-то образом нейтрализовать лазутчиков, контрразведчики придумали одну хитрую штуковину: снимут, бывало, очередного такого прохиндея с забора – и в машину. Естественно, обставив все самым культурным образом. Японец думает, что с ним поговорят чуток и отпустят и тогда можно будет снова карабкаться на забор. Ан, нет. Чекисты были на удивление гостеприимными людьми, так что отвязаться от них было трудно. Те еще резинщики! Заговорят-заговорят япошку – глядишь, и световой день пройдет. А ночью японцы боялись ходить по городским улицам, так что оставалось ждать следующего дня. А там снова та же карусель…

Однажды в руки к чекистам попал японец, у которого не было дипломатического паспорта. Сказал, что работает электриком в посольстве.

Его решили доставить в управление и там во всем разобраться. Допросить его поручили Жакову. Дескать, сам арестовывал, сам с ним и возись. Только не перегни палку…

Дело вроде бы нехитрое, но если хорошенько подумать, то с этим японцем можно было, как говорится, и под фанфары загреметь. Да, он нарушил советские законы, пытаясь проникнуть на территорию секретного завода, но попробуй посади его за решетку – японцы такой шум поднимут! И это несмотря на то, что он не обладал дипломатической неприкосновенностью. Ведь они только и искали повода, чтобы поссориться с соседом. Но это никак не входило в планы советского правительства. И тогда, как это принято, начинали искать крайних… Надо же кого-то принести в жертву ради спасения положения. А кто тут крайний? Конечно же тот, кто задерживал лазутчика. Вот она и плаха для Жакова. Оправдывайся не оправдывайся, а головой отвечать придется. Такое уже бывало, и не раз, и об этом Алексею было хорошо известно. Вот и думай, что делать. А выход здесь один: необходимо было выполнить свою работу так, чтобы комар носа не подточил. При этом все нужно было сделать быстро, пока японцы не всполошились.

Японец русского языка не знал или сделал вид, что не знает, поэтому пришлось вызывать переводчика.

А потом на задержанного посыпались вопросы: имя, фамилия, место и дата рождения, где проживал до приезда в СССР, какое имеет образование, где и в какой должности работает, давно ли служит в посольстве, кем был до поступления на службу – и все в этом роде.

Жаков, не переставая записывать в протокол ответы лазутчика, изредка бросал на него внимательный взгляд – хотел получше разглядеть. В отличие от своих низкорослых и тщедушных соплеменников, какие попадали им в руки, этот выглядел довольно внушительно. Кряжистый, словно дубок, кость широкая, кулачищи, как у молотобойца, и этот жесткий, чуть насмешливый взгляд уверенного в себе человека… Нет, он не был похож на электрика. Скорее на военного. И выправка его говорила об этом. Спина прямая, плечи расправлены – будто бы в строю стоит.

– С какой целью вы пытались проникнуть на территорию завода? – спросил его Жаков. Тот пожал плечами.

– Я думал, что там находится городской парк, – бессовестно врал он.

– Парк?.. – усмехнулся Алексей. – Ну, допустим, вы ошиблись, но разве в парк лазают через забор? Или в Японии так принято?

Японец попытался изобразить на своем лице что-то наподобие улыбки.

– Детство вспомнил. В детстве мы все лазали через забор…

Алексей усмехнулся.

– Слишком затянулось ваше детство, – произнес он. – А может, вы правду мне скажете? Сознайтесь, что вы хотели посмотреть, что находится за этим забором…

Задержанный замотал головой.

– Нет, я не знал, что это «кинси куики» – запретная зона. И вдруг:

– О-дэнва-о о-кари-ситай но дэс га…

Жаков посмотрел на переводчика – молодого худенького паренька с коротко стриженными русыми волосами, которого лишь недавно взяли на службу в управление.

– Что это он говорит, лейтенант?

– Просит разрешения позвонить по вашему телефону, – ответил тот и пытался расстегнуть ворот гимнастерки. Не привык еще недавний выпускник отделения восточных языков к казенной форме, вот она и душила его.

– А больше он ничего не хочет? – хмыкнул Алексей.

– Это надо переводить? – спросил лейтенант.

– Да нет, это я так, в качестве комментария его неслыханной наглости, – проговорил Алексей.

Потом он снова спрашивал японца о чем-то, стараясь обходить острые углы. Конечно, будь другая политическая обстановка, он вместо этих дурацких малозначительных вопросов попытался бы завербовать этого человека. Весь свой небольшой опыт мобилизовал бы, а еще знания, полученные в школе НКВД. Но сейчас об этом нечего было и думать. Разве запугаешь чем этого узкоглазого мерзавца, который насмешливо смотрит на тебя, заранее зная, что его все равно отпустят?

– Вы находитесь в чужой стране, поэтому нужно соблюдать ее законы, – начал поучать задержанного Алексей. – Так принято во всем мире или это вам неизвестно? – японец продолжал улыбаться. – Вы не улыбайтесь – не в цирке! – стал выходить из себя Жаков. – Ладно, на первый раз мы вас простим, но запомните: если подобное повторится, мы отдадим вас под суд. Вы понимаете меня?.. В лучшем случае вышлем вас из страны. Тогда вы потеряете работу! Или вас это не волнует? – глядя на то, как равнодушно задержанный воспринимает его слова, спросил Алексей.

Перед тем как японца отпустить, его на всякий случай незаметно сфотографировали, а к тому же взяли отпечатки пальцев, которые тот оставил на казенном стакане: не вынес, бедный, духоты, от которой не было спасения в здешних наглухо закупоренных и прокуренных кабинетах, вот и попросил воды. Глядишь, пригодится все это когда-нибудь… Волка-то по следам лучше искать. А японец этот и есть волк. Но теперь он на крючке. А коль так, грош цена такому разведчику. Какой из тебя, к черту, волк, если ты на прицеле?

– Саенара! – уходя, попрощался японец и по азиатской привычке почтительно поклонился.

– Саенара, господин хороший… – ухмыльнулся Алексей. Его бесило такое положение, когда они, чекисты, были бессильны что-либо сделать с этими японцами. «Но ничего, – подумал он, – придет и наше время, и уж тогда мы вам все припомним…»

И вот теперь это время настало. Сейчас уже не надо все делать с оглядкой. Помня о том, как ему и его товарищам в начале войны приходилось унижаться перед этими японцами, Алексей сил своих не жалел, участвуя в ликвидации вначале на севере Китая, а затем в Корее остатков японской разведывательно-диверсионной сети.

Оказывается, пока они воевали на западе с немцем, японцы серьезно готовились к тому, чтобы не просто захватить огромные восточные территории красной России, но и уничтожить значительную часть населения этого края. Об этом говорили документы, которые попали в руки советских контрразведчиков, об этом рассказывали немногочисленные свидетели, оставшиеся в живых после изуверских экспериментов, которые японцы проводили на людях.

Взять хотя бы проект по созданию биологического оружия, которое японцы намеревались использовать при захвате территорий Советского Дальнего Востока и Сибири. К концу войны это оружие уже было готово. К счастью, наступление советских войск было таким стремительным, что оно сорвало все планы командования Квантунской армии. А ведь японцев ничто бы не остановило – слишком многое было поставлено на карту. Тогда, глядишь, и события могли бы пойти по иному сценарию. Для этого противнику стоило лишь применить снаряды и бомбы, начиненные смертоносными бактериями…

На след преступников, занимавшихся подготовкой и испытанием бактериологического оружия, контрразведчики вышли после того, как появилась скупая информация о том, что на севере Китая стали возникать небольшие очаги опасных заболеваний. На это никто бы не обратил внимания, если бы не военные эпидемиологи, которые тут же заговорили об искусственном происхождении вирусов. Кто-то из них уверял даже, что болезни распространяют японские диверсанты. Дескать, японцы никак не могут успокоиться после поражения в войне – вот и прибегают к актам возмездия.

Слух о странных болезнях дошел до ушей высокого начальства – тут же поступил приказ разобраться во всем. Так Жаков и оказался в спецгруппе, занимавшейся расследованием этого дела.

Вскоре выяснилось, что невольными распространителями болезней явились бывшие заключенные японских концлагерей – тех намеренно заражали смертоносными вирусами, чтобы проверить бактериологическое оружие в действии. Большинство из этих людей, ставших подопытными кроликами, погибло, однако некоторые каким-то чудом выжили. Наверное, их бы снова подвергли страшным испытаниям, если бы не пришли русские освободители. Чтобы скрыть следы преступления, японцы стали в срочном порядке избавляться от своих «подопечных». Их расстреливали, вспарывали им животы, кололи штыками, живыми закапывали в землю… Тех, кого не успели умертвить, а это были в основном американские и советские пленные, они решили на кораблях вывезти в Японию. Однако большинство из этих кораблей не добрались до места – они были уничтожены торпедами союзников.

Выживших после всех этих событий оказались единицы. Они-то и поведали «смершевцам» обо всем.

Чтобы допросить одного из таких людей, Алексею пришлось нарядиться в противочумный костюм – начальство заставило. Дескать, чем черт не шутит, а вдруг сам заразишься. Смотрел Жаков на себя в зеркало и не узнавал. Не человек, а какой-то пришелец с другой планеты: белый комбинезон, на голове – специальная маска со стеклянными очками, подсоединенная гофрированной трубкой к баллону с кислородом… И только серо-голубые усталые глаза, смотревшие на мир сквозь стекла, выдавали в этом чудовище присутствие обыкновенного земного существа.

Это был американец… На него страшно было смотреть. Он был похож на ожившую мумию, которую ученые-археологи случайно нашли в древней усыпальнице. По этой мумии можно было изучать анатомию – весь скелет, а вместе с ним и внутренности, казалось, были наружу. Жаков хотел найти на лице этого бедняги следы нечеловеческих страданий, но лица не было, вместо него огромные глазницы и провалившийся в череп нос. И весь он был коричнево-желтый – будто бы это желчь вместе с расплавленной печенью вырвались наружу и окрасили это существо в ядовито-йодистый цвет.

А голос его!.. Нет, это был не голос, а звук ожившей могилы. Глухой, безжизненный, отрешенный…

Пришла молодая переводчица с английского, на которой, как и на Жакове, был противочумный балахон, увидела американца – и ей стало плохо. Пришлось подождать, когда она придет в себя. И только тогда Жаков узнал всю правду об этих страшных лабораториях, в которых в рамках секретной программы правительства Японии работали ученые из «отряда 731», готовившие и испытывавшие на людях бактериологическое оружие.

Одна из таких лабораторий находилась на острове, разделявшем реку Сунгари на два рукава. Позже Алексей побывал на нем и собственными глазами увидел, где японцы готовили смерть всему живому.

Чтобы достичь того места, где находился остров, нужно было целый день ехать по размытой ливнями ухабистой дороге. Их было трое – два контрразведчика и врач-эпидемиолог, которого взяли в качестве эксперта. На берегу реки они нашли утлую лодчонку, на которой и переправились через проток.

Это был с виду обыкновенный речной остров, густо поросший тальником, который непроходимой стеной стоял вдоль песчаного берега. «Летом, наверное, тут хорошо, – подумал Жаков. – Тишина и покой. И покупаться можно, и порыбачить. Короче, мирная идиллия».

Однако первое впечатление было обманчивым. Скоро тропинка, которую они отыскали среди кустов, привела их в глубь острова, к заброшенному полигону, где, по словам очевидцев, готовилось и испытывалось бактериологическое оружие.

Впрочем, полигоном в привычном понимании этого слова то место назвать было трудно. То был покрытый песчаной пылью небольшой городок, где были еще не слизаны временем следы пребывания человека. В центре городка – огромное барачного типа строение, под крышей которого при желании можно было разместить не одну сотню людей. «Наверное, здесь и содержался весь подопытный материал», – решил Жаков.

В стороне от мрачного барака пролегали улочки с аккуратными, выложенными из красного кирпича одноэтажными строениями. То здесь, то там виднелись покрытые пылью указательные знаки. Одни из них запрещали проезд или парковку, другие сообщали о том, что рядом находится больница или, допустим, пешеходный переход. Пожарная машина, небольшой ресторанчик в восточном стиле, футбольное поле и клуб свидетельствовали об обыденной жизни, которая еще недавно наполняла это пропитанное влажным речным воздухом глухое пространство.

Первым делом решили обследовать здания. В одном из них они прямо у порога натолкнулись на кучу мусора – видно, эти славившиеся чистоплотностью японцы так спешили, что не потрудились избавиться от него. В этой куче было много битого стекла, обрывки японских газет, картонные коробки, разорванные любительские фотокарточки и даже раздавленный солдатским сапогом портрет японского императора Хирохито…

В гараже, где можно было разместить три десятка грузовиков, стояли два танка и две бронемашины. Скорее всего, эту бронетехнику, доставленную на остров баржами, использовали для проверки степени ее неуязвимости перед биологическим оружием.

Неподалеку от входа в лабораторный комплекс находилось большое двухэтажное здание, где раньше обитали животные, на которых, как и на пленных, испытывали бактериологическое оружие. В углах – сотни сваленных наспех клеток, предназначавшихся для морских свинок, хомяков и кроликов. Мелких животных не было видно, но зато на первом этаже были обнаружены отдельные стойла, где голодными безжизненными глазами смотрели на мир полуживые истощенные лошади. Те, кому не удалось выжить, грудами лежали на грязном полу и медленно разлагались. Оттого здесь повсюду витал густой трупный запах, замешанный на острых ароматах хлорки и испражнений.

На втором этаже такая же картина – пустые клетки для мелких млекопитающих и ничего более. Правда, в одной из комнат на полу в беспорядке лежал кем-то наспех сброшенный защитный комбинезон вместе со стеклянной маской и кислородным шлангом. А рядом в пыли – несколько экземпляров «Бритиш медикл джорнэл» и «Джорнэл оф инфекшэс дизизиз», гроссбухи, гвозди…

Когда люди покидают какую-то территорию, та быстро превращается в нечто дикое и неприглядное. Так было и здесь…

Долго они бродили тогда по городку, пытаясь в деталях представить то, что здесь еще недавно творилось. Получалось, что это было похлеще того же Освенцима или Бухенвальда. Сюда, в отличие от немецких концлагерей, привозили людей исключительно для бесчеловечных экспериментов, чтобы они сотнями, тысячами погибали в великих мучениях.

– Сволочи! – пораженный увиденным, сделал короткий вывод Жаков, когда они покидали на своей утлой лодчонке остров. – И это в двадцатом-то веке!.. И откуда берутся такие нелюди? Да я бы их всех, черт возьми, поставил к стенке! У-у, дьяволы!..

– И впрямь дьяволы… – согласился с ним долговязый старлей Глушко, которого Алексею дали в помощники. – Но ничего, придет время, и они получат свое.

– А вы думаете, мы далеко от этих японцев ушли? – усмехнулся вдруг доктор – невысокий полноватый майор с глубоким шрамом на правой щеке. Его «смершевцам» представили как опытного специалиста своего дела. Раньше он работал врачом-эпидемиологом в каком-то научно-исследовательском институте, занимался изучением болезнетворных бактерий. А когда армии срочно потребовались специалисты-эпидемиологи, его мобилизовали. И тут же для него нашлась работа – нужно было выступить в качестве эксперта при расследовании уголовного дела по факту разработки японскими учеными и испытания ими на людях смертоносного бактериологического оружия.

– Я что-то вас не понял, майор… – закуривая папиросу, проговорил Жаков. – Вы что, считаете, что мы тоже занимались подобной мерзостью?

Майор ухмыльнулся.

– Да почему считаю? Так оно и есть.

«Смершевцы» переглянулись. Для них это было настоящей неожиданностью.

– По-моему, вы не то говорите, товарищ майор, – сидя на веслах и пытаясь бороться с течением, заметил Глушко. – Мы живем в стране, где гуманизм провозглашен началом всех начал…

– Американцы тоже считают себя великими гуманистами, но и они разводят бактерии, которые могут убить все живое, – взяв предложенную ему Жаковым папиросу, сказал майор. – И англичане этим занимаются, а до недавнего времени этим занимались и немцы…

– Допустим!.. – кивнул Алексей. – Но только не мы…

– Вы уж поверьте мне… – продолжал стоять на своем ученый. – В Советском Союзе существует даже не одна, а несколько лабораторий, где ведется разработка бакоружия.

– А почему это мы должны вам верить? – прищурив левый глаз, как-то подозрительно посмотрел на майора старлей.

– А потому, что в одной такой лаборатории я сам недавно работал, – не удержался ученый.

– Вы?.. – изумленно посмотрел на него Жаков.

– Да… я… – выпуская из легких дым, произнес майор.

– А что вы там делали?

– Я руководил группой исследователей…

Контрразведчики снова переглянулись.

– Ну хорошо, допустим, и мы у себя разрабатываем бактериологическое оружие… Но ведь не на людях же мы его испытываем, правда? Ну что молчите? – Алексею не терпелось узнать всю правду.

– На людях, дорогой мой, на людях…

– Да ты что такое говоришь, майор! Нет, этого не может быть!.. – возмутился Жаков.

– Может! – делая затяжку, сказал тот. – При этом я вот что вам скажу: японцы хоть на чужих эту дрянь испытывали, а мы ведь на своих…

Ну, это уже было слишком.

– Послушай, майор, а тебе не кажется, что ты занимаешься антисоветской пропагандой? – едва сдерживал себя Жаков.

– Вот именно! – подхватил Глушко.

Майор усмехнулся.

– Да нужно мне больно! Я ведь знаю, с кем говорю, – другим бы разве я стал что рассказывать?..

Этого было достаточно, чтобы его спутники успокоились. Можно было бы на этом и точку поставить, но Жакову вдруг захотелось еще послушать майора.

– Ну, и что то были за люди? – как бы между прочим спросил он его.

Тот не сразу ответил. Будто бы примерялся к чему-то.

– В основном политические… – наконец сказал он. – А куда их девать? Не кормить же такую ораву – вот их и того…

Жаков был поражен. Он слышал, что над политическими в лагерях издевались, но не до такой же степени! Ему не хотелось верить – а вдруг майор не врет?

– Ладно, мы ничего этого не слышали, – неожиданно заключил он. – А вам, майор, я посоветую никому больше об этом не рассказывать…

– Понятное дело, – кивнул ученый. – Может, и вам я зря это рассказал. Но все как-то к месту получилось.

– Может быть, может быть… – задумчиво произнес Алексей, для которого рассказ ученого явился полной неожиданностью. – Но я вас предупредил: больше никому!

Придет время, и Жаков узнает о том, что после капитуляции Японии руководство «отряда 731» передало американцам всю документацию, касающуюся секретных разработок бактериологического оружия, в обмен на свою свободу. Эти разработки США потом использовали при создании собственного бактериологического оружия.

Глава двенадцатая

1

Поезд шел тяжело, протяжно и бестолково поскрипывая ржавыми тормозами. Впереди, раздувая щеки и изредка хрипло откашливаясь, с одышкой, натужно тащил состав старенький паровоз. За окном было тускло и по-сиротски уныло, и лишь попадавшиеся время от времени на пути небольшие селения вносили в этот безликий пейзаж некую живинку. Возле иных из селений поезд останавливался, принимая на борт редких пассажиров. В основном то были крестьяне и мелкие ремесленники, неведомо зачем решившие оторваться от насиженных мест.

– Черт возьми, как же медленно мы едем! – проговорил Бортник, усаживаясь за накрытый стол. Пришло время обедать, и старшой позвал Жору с Цоем в купе, оставив в коридоре Алексея, который успел к тому времени перекусить.

Козырев ухмыльнулся.

– Ты скажи спасибо, что мы еще едем. А то мне говорили, что эти здешние поезда чаще стоят, чем идут.

– Это верно, – сказал Жора. – Топлива нет, грузов нет – разруха, одним словом.

– Мы такое в свое время пережили и корейцы переживут, – открывая банку с тушенкой, произнес старшой. – Доставай галеты, что сидишь? – обратился он к Бортнику.

Тот вздохнул.

– Как же мне надоели эти чертовы галеты! Сейчас бы сюда хлебушка из ржаницы да к нему сальце в придачу, – мечтательно проговорил он.

– Про сало не знаю, а за хлебом мог бы и в ресторан сходить. Хотя нет, отставить… – тут же спохватился москвич. – Вагон я запретил покидать – не ровен час…

Жаков не слышал, о чем они там говорили. Здесь, в коридоре, была своя жизнь. Устав сидеть по своим норам, пассажиры высыпали из купе и теперь, стоя у запотевших окон, о чем-то тихо переговаривались. Тут же возились их дети, мешая снующим взад-вперед проводникам.

Алексей с детства привык к такой обстановке, и она его не тяготила. Правда, с годами немного уставал от шума, поэтому часто, вместо того чтобы поболтать с соседями, ему хотелось побыть одному. Вот так постоять у грязного запотевшего окна и о чем-то подумать. Здесь покойно, здесь тебя не донимают докучливые соседи своими разговорами. Думай, дыши, радуйся жизни! Наверное, это и есть то состояние, к которому невольно стремится человек, устав от мирской суеты.

И он подумал о Нине… О том, как они с ней вернутся домой, как их встретит родня, как они сядут за стол и выпьют за возвращение. А еще за будущую счастливую жизнь. Третьим же тостом они помянут тех своих товарищей, которых потеряли на фронте. Их много, так что всех и не упомнишь. Но вспомнить надо, и за каждого из них надо выпить, чтобы земля была им пухом и чтобы у самих на душе было легко от того, что они не забывают боевых друзей. Ну и что из того, что придется хватить лишку, – за это никто не осудит. Это – святое…

Мимо, слегка задев Алексея пустым подносом, прошмыгнула проводница.

– Одну минутку! – остановил ее капитан. – Скажите, тот тип не появлялся больше в вагоне?

Женщина посмотрела на него с недоумением.

– Какой тип? – спросила она и тут же: – А, тот, что в светлом пиджаке? Не-а, не было. Если бы приходил, я бы обязательно вам сообщила.

«Странно, – подумал Алексей, когда проводница ушла. – Очень странно. Если бы тот, что назвал себя корреспондентом, действительно хотел найти старых знакомых, он бы их искал. Но вот почему-то не ищет. А может, в ресторане загулял? Он ведь и Цоя хотел туда утянуть. Журналисты – народ ушлый. Всегда найдут причину, чтобы выпить». «Непьющий журналист подозрителен», – как-то сказал Алексею один его знакомый, работавший в отделе писем куйбышевской областной партийной газеты «Волжская коммуна». Тот и сам любил выпить, и эта любовь не раз подводила его. То, что он частенько просыпал с похмелья работу, – это одно, так ведь было нечто и похуже. Однажды, будучи дежурным по номеру, выпил втихаря и уснул прямо на рабочем месте, забыв подписать его. Так какой был скандал! Хотели даже с работы выгнать, однако пощадили. Молодой, решили, исправится. Но на вид поставили. Дескать, в следующий раз пулей вылетишь из редакции. Не умеешь пить – бросай. А то ведь так и под монастырь себя подведешь. А вдруг ты по пьяному делу политическую ошибку пропустишь в статье? Тогда все, тюрьма. А из-за тебя и другие пострадают.

Впрочем, что журналисты? Чекисты тоже любят побаловаться водочкой. Бывает, что и во время службы выпьют. Нет, не в своем рабочем кабинете – такое редко случается. Для этого существует много других мест. К примеру, явочная квартира. Там опера порой встречаются не только со своими информаторами, но и с любовницами. А в таких случаях без выпивки никак. А взять те же рестораны… Ведь это тоже рабочая площадка для чекистов. Густые винные пары и грохот оркестра – вот та дымовая завеса, за которой легко можно спрятаться и побеседовать с тем же источником или же заняться вербовкой агента. Благо пить приходится не на свои, на казенные. Для этого даже специальная статья расходов предусмотрена. Вот любители спиртного и пользовались этим. Бывали случаи, когда опера спивались, не в силах устоять против соблазнов…

Размышляя об этом, Алексей и не заметил, как поезд плавно сбавил ход, а потом вдруг скрипнул тормозами и замер. Когда до него дошло, что они стоят, он глянул в окно и удивился: остановились, как говорится, в чистом поле, где вокруг не видно было никакого жилья. Впрочем, что удивляться? Подобное нередко происходило и у них на родине, когда приходилось пропускать скорый поезд или военный эшелон. Тогда, бывало, стояли по часу, а иногда и того дольше. Пассажирам это не нравилось – все постоянно куда-то спешили. Но что поделаешь?..

– Что там у них еще случилось? – открыв дверь купе, спросил Бортник. – Уж не топливо ли кончилось?

– Скорее всего, – послышался голос Козырева. – В Гражданскую в таких случаях пассажиров выгоняли из вагонов собирать дрова. Но тут и дров-то нигде не видно.

– А может, черт возьми, какой маневровый нас подцепит? – с надеждой проговорил капитан. – В конце концов, не век же нам здесь куковать.

«А что ты хочешь?» – усмехнулся Алексей. Пока в этой стране не наладится жизнь, такое будет происходить постоянно. Но ничего, скоро все изменится. Вот сейчас доставим вождей до места, они и займутся наведением порядка. Хотя многое уже сделано – советская администрация постаралась. Было бы еще лучше, если бы наше правительство не стало торопиться с корейскими реформами и на какое-то время оставило все как есть. А то отобрали у богатых заводы и фабрики, закрыли частные компании, и началась полная неразбериха. Теперь неизвестно, кто чем должен заниматься. Тот же топливно-энергетический сектор экономики страдает. А все потому, что нет специалистов, – все сбежали за тридцать восьмую параллель. То же самое происходит и в промышленности, и в сельском хозяйстве. Люди запутались, не знают, как жить. Ну ничего, все со временем наладится. Ведь в России после Гражданской тоже был бардак, но потом даже в лидеры мировой индустрии вышли. И все это было сделано за очень короткий срок. Вот и здесь все будет хорошо. Корейцы – народ дисциплинированный и работящий. А еще толковый. А какая вкусная у них еда! – сглотнул слюну Алексей, вспомнив вкус кемдичи – картофеля с жареным мясом под соевым соусом.

«Эх, сейчас бы сюда Ким Ден Сана с его кухней», – мечтательно подумал он. Да, Ким – порядочная сволочь, однако как вкусно он готовил! И где, интересно, только научился? Ведь он выходец из богатой семьи, а эти, как правило, кухней не занимаются. Для этого у них слуги имеются. Хотя, что говорить, все азиаты готовят отменно. Притом это часто прерогатива мужчин. В какой дом ни придешь, везде встретишь главу семьи со сковородкой в руках. Такое Алексей наблюдал в Китае, то же самое теперь он видит в Корее. Наверное, в этом смысле и Япония от них не отстает, и Малайзия, и Индия…

Ну а узбеки? Разве там по-другому? Алексей вспомнил жирный плов из баранины, который в Ташкенте готовил их сосед Абдулла.

Бывало, разожжет огонь в небольшой печи, что стояла у них посреди двора, поставит на нее казан и давай колдовать. Вначале дождется, когда посудина раскалится чуть не докрасна, потом опустит в нее кусок бараньего бурдюка, в кипящий жир положит куски мяса и слегка поджарит его вместе с большим количеством лука и моркови. Покончив с этим, насыплет поверх жарева риса, зальет его холодной водой из арыка и займется приготовлением лепешки.

Учуяв запахи пищи, соседи потихоньку начинали выползать из своих нор. Разве усидишь дома, когда вокруг тебя витает такой аромат?

Лешка тоже не мог удержаться – выходил поглазеть. Садился в сторонке и неотрывно смотрел на то, как из-под крышки огромного казана тонкой змейкой выползал пар, наполняя двор изумительными запахами. И в голове рождалась тайная мысль: может, Абдулла сжалится, угостит пловом? Но какой там! У того детей полон дом и всех их кормить надо. Разве ему до этих беженцев, что прибыли сюда из голодного Поволжья? Нет, на всех еды у него не хватит. Пусть работают столько, сколько работает он, тоже будут есть плов.

А разве эти беженцы не работали? И родственники Лешкины работали, да и он сам научился копейку зашибать. Но то были гроши, на которые мясо не купишь. Абдулле хорошо, он пристроился рубщиком в мясные ряды на Алайском рынке, потому и плов каждый день готовит. «Ну ничего, – думал Лешка, – вот вырасту, каждый день буду этот плов жрать. До тех пор, пока он мне не надоест».

Но Абдулла не только плов – он и бишбармак отменно готовил. Изрубит порой реберную часть жирной баранины на куски и отварит их в воде, добавив соль со специями. Потом займется салмой. Когда тесто будет готово, он раскатает его тонким слоем, немного подсушит и нарежет полосками. Сделав из них ромбики, отварит их в мясном бульоне и откинет на дуршлаг, заправив после хлопковым маслом. Картофель отварит отдельно, нарезав кружочками. Перед подачей на стол положит в тарелку вареные салму, картофель, мясо, сверху все это обильно посыплет нашинкованным зеленым луком и зальет бульоном. Лешка никогда в жизни не пробовал этот самый бишбармак, но был уверен, что это что-то очень вкусное.

Сейчас бы Жаков все отдал за чашку жирного плова. Да и от бишбармака бы не отказался. А то едят всю дорогу всухомятку – надоело. И тушенка надоела, и сгущенка с галетами. Быстрее бы домой – там Нина ему такой супец куриный сварганит. А может, и пельменями побалует, а то что-нибудь и из корейской кухни сочинит. Она ведь многому научилась у этого проклятого Ким Ден Сана. Человек она любопытствующий, все на лету схватывает. Это у нее с детства, оттого на столе Жаковых и не переводились все эти курники, холодцы, беляши да компоты. У матери своей научилась готовить, а та – у своей. Так и шла эта череда от поколения к поколению, так и передавалось родовое мастерство.

Однажды Алексей в присутствии жены посетовал на то, что в России ему будет некому приготовить настоящее домбури, а ведь он к нему привык. Как привык он и к другим местным блюдам. Но Нина успокоила его: не волнуйся, говорит, будет тебе и домбури, и пян-се, и кимчхи из бэчу, и сикхе из камбалы. Хве из трепангов не обещаю, потому как этих морских червей дома днем с огнем не сыщешь. Но суси и мисо, а вместе с ними такуан и тофу я тебе приготовлю. Алексей даже задохнулся тогда от восторга. Надо же, он и названия-то эти никогда бы в жизни не запомнил, а жена, мало того что знает их назубок, так еще обещает, что эти блюда всегда будут у них на столе. Разве не чудо?..

2

А когда-то Жаков и представить себе не мог, что на свете существует столько вкусной еды. Жили-то в селе бедно, часто перебиваясь с хлеба на воду. Из блюд были одни каши да затируха. Мясо и сало ели только по праздникам, и то не всегда. У кулаков – да, это добро водилось, но на то они и кулаки. Поработаешь, бывало, на них – они тебя в награду и накормят. И сала нарежут, и борщ с мясом подадут.

Оттого, наверное, и Рождество беднота любила, когда можно было с колядками пройтись по селу и поесть от пуза. Особенно с нетерпением ждала этот праздник детвора, которая была пошустрее взрослых и поэтому успевала первой урвать кусок сладкого пирога или ватрушку. Стоит занесенное снегом село, из труб дымы идут, растворяясь в высоком холодном небе. Это бабы кизяки с дровами да соломой жгут в русской печи, а потом горячий поставят противень – на нем и пекут всякую всячину. И курники готовят, и лапшевники, и пироги. Те, что победнее, тоже не хотят ударить в грязь лицом. Нет, конечно, такого разнообразия на столе, как у богатых, у них никогда не будет. Однако тоже хотят в этот день себя побаловать, а если надо, то и угостить соседей. Стакан бражки налить да пирожок к этому делу подать.

Зайдешь, бывало, в рождественскую ночь в такую избу, а там пирогами свежими и хлебом подовым пахнет – с ума сойти можно. Хозяева уже навеселе, брагу пьют, пирогами закусывают – морды у всех красные. Тут же телята с ягнятами под ногами мельтешат, сиську мамкину ищут. На морозе они сразу погибли бы, так что на зиму их в теплую избу поселяли. Здесь их и молочком напоят, и приласкают. У мамок после родов молоко еще пасочное, водянистое – молозиво, одним словом. Его люди не пили, да и живность морды воротила. Так что приходилось его в тюрю обращать, подсыпая в него муки. Но ничего, проходило немного времени, и молоко родительниц становилось густым, вкусным. Тогда и детишки их становились веселыми.

Лешка тоже любил пройтись с дружками по селу с колядками. Бывало, собьются они в небольшие стайки и с сумками через плечо пойдут от дома к дому. Постучат в дверь, спросят, можно ли пославить. Получив разрешение, тут же начинали петь:

Рождество Твое, Христе Боже наш!

Воссияй миру, Ты свет разума.

Небо, звездою служащее,

И звездою тягуся…

И Тебе видно с высоты высокой,

Господи, слава Тебе!

Дево дне пресущего Сына ворождает.

И земля вертепному пресущему

Сыну приносит.

Господи, слава Тебе!

Получив подарочки, пацаны шли дальше. На пути им встречались другие ватаги. «А мы у попа были, по три копейки он нам дал». «А мы у монашек в овраге были, они нас печеньем угостили и конфетами». К монашкам малышня больше всего любила ходить – те делали вкусные «гусиные лапки» и «раковые шейки».

До утра так находятся, что ноги едва волочат. И все равно продолжают славить, а заодно и колядовать в надежде, что им что-то за это перепадет.

Открывайте сундучки,

Вынимайте пятачки.

У кого нет пятачка,

С того горшочек молочка.

Маленький вьюночек,

Сяду я на стульчик.

Славить я не умею,

Просить я не смею.

Господа, вы знайте —

По копейке дайте.

Вам на потешки,

А нам на орешки.

Хозяйка сжалится, станет угощать. Кому блин сунет в руки, кому крендель. Копейку – редко, еще реже – конфету. Но ребятишки, а они, черти, успели уже не одну избу обойти, сыты и блинам не рады. Им бы копеечку – сладостей в лавке купить.

А во дворах гульба идет. Устав сидеть дома за столом, народ вываливает на улицу. Кто-то, прихватив с собой закуску, кто-то – четверть с самогоном. Водку редко кто пил, дорого. И то: если пуд пшеницы стоил сорок копеек, то чекушка все рубль двадцать.

Снова выпьют – и давай давить песняка.

«Как родная меня мать провожала…»

Или еще:

«Где эти лунные ночи,

Где этот пел соловей?

Где эти карие очи,

Кто их ласкает теперь?..

И все это под балалаечку, ибо гармонь была редкостью в деревне. Где-то лет в десять Лешка тоже научился играть на балалайке, и его стали приглашать на вечеринки, где он играл, бывало, до потери пульса всякие там кадрили да полечки. Если балалаечник вдруг задерживался, то кадриль начинали плясать «под голоса»:

Пололи, пололи ленок,

Мы пололи ленок беленький.

Воротися, друг мой миленький,

Не воротишься – покаешься,

Придешь домой – догадаешься…

В основном собирались у вдов. Те постоянно нуждались в дровах, вот молодежь и несла в качестве пропуска на вечеринку по полену. Когда нагуляются, девки вымоют полы, прежде чем идти целоваться с поджидавшими их кавалерами.

«Эх, как же давно все это было!» – невольно вздохнул Алексей. Кажется, целая вечность прошла. Интересно, что там сейчас в его родной Кураповке? Все ли мужики вернулись с фронта? То, что Иван, старший брат, без вести пропал, это он уже знает, а что Александр? В последнем своем письме сноха писала, что он был тяжело ранен где-то под Берлином. Жив ли?..

А вот Нинины братья Иван да Петр, слава богу, живыми вернулись с фронта. Неделю попьянствовали – и на завод, куда их когда-то пацанами привел Жаков. «Ты б, Леша, устроил их на свой КАТЭК, – попросила его теща. – Нечего им без дела шляться». А тут война…

Жаков, наверное, так бы и продолжал предаваться воспоминаниям, но тут из купе, что находилось в другом конце коридора, вышел один из их подопечных. Это был Чен. На нем был все тот же полувоенный китель, по обыкновению застегнутый на все пуговицы. «Надо же, какой педант», – подумал Алексей. Впрочем, он уже ведет себя как лидер, а лидер должен подавать народу пример. Это касается и его морального облика, его взглядов, его привычек, внутренней культуры. Люди, глядя на такого человека, должны увидеть в нем то, чего не хватает в них самих, ощутить его силу и власть над ними. Разве это лидер, если он такой же, как все?

Выглянув в окно и не найдя ничего для себя интересного, Чен обратил свое внимание на Жакова. Вежливо поклонившись, он легонько помахал ему рукой. Некоторое время они так и стояли, облокотившись на поручни, и безучастно смотрели в окно. Но потом, видно, Чену это наскучило, и он негромко позвал капитана:

– Товарищ, вас можно?

Жаков кивнул. Подойдя к корейцу, он поздоровался и спросил, как тот себя чувствует.

– Спасибо, товарищ, все хорошо, – протягивая ему свою небольшую ладонь, произнес Чен. Почувствовав крепкое рукопожатие, улыбнулся. – Сразу видно, что это рабочая рука, – сказал.

В ответ капитан тоже улыбнулся.

Чен указал на окно.

– Моя родная земля, – сказал. – Сейчас тут пусто, но пройдет немного времени, и эти места будет не узнать. Мы построим новые города, заводы, фабрики, где будут работать свободные и счастливые люди… А вокруг городов будут рисовые поля, принадлежащие крестьянским рабочим коммунам…

По-русски Чен говорил неплохо, и потому его речь не резала слух. Это тебе не Блэквуд, у которого был акцент испанской лошади и, чтобы его понять, нужно было постараться.

– Но пока что здесь одни вороны… – Чен грустно смотрел в окно. – Кстати, у меня была подпольная кличка Черный ворон, – сказал он, чем привел Алексея в изумление.

– Как вы сказали, Черный ворон? – переспросил он.

– Да, Черный ворон, – повторил Чен. – Так в целях конспирации называли меня мои товарищи.

– Постойте-постойте… – неожиданно взял его за рукав капитан. – А вашу матушку, случайно, не Чанми зовут?

Чен как-то странно посмотрел на него.

– Да. А что?

– Так ведь я ее знаю! – обрадовался Алексей. – Знаю!

Кореец удивлен.

– Знаете?.. – переспросил он. – Но ведь она…

– Нет-нет, она жива и здорова! – поняв, что хочет сказать собеседник, опередил его Алексей.

– А до меня дошли слухи, что она погибла… – взволнованно проговорил Чен.

Жаков широко улыбнулся, показав свои ровные крепкие зубы.

– Да нет же, она в самом деле жива! – сказал он, довольный тем, что сообщает этому человеку хорошую новость. – Несколько месяцев она просидела в японской тюрьме. Мне рассказывали, что, отступая, японцы зверствовали так, что не дай бог… Они расстреливали всех, кого подозревали в связях с коммунистами. Наверное, они бы и вашу матушку не пожалели, но им помешало стремительное наступление наших войск…

Это известие так ошеломило Чена, что какое-то время он не мог ничего сказать. Руки его мелко тряслись, а лицо стало красным, как у гипертоника.

– А где она сейчас? – наконец пришел он в себя.

– Не так давно она проходила свидетелем по делу о геноциде корейского народа. Сами знаете, что эти японцы творили… Когда мы с ней разговаривали, она жила в Пхеньяне у каких-то дальних родственников. Но Чанми говорила мне, что хочет вернуться домой… Ваш дом где-то в горах, так ведь? – спросил Алексей.

– Да, да, в горах… – поспешно кивал Чен. – Я ее найду… Обязательно найду… – глаза корейца стали влажными. Он полез в карман за носовым платком, чтобы промокнуть их. – А знаете, она ведь спасла мне жизнь, – доверительно произнес он. – Великая женщина!..

Алексей улыбнулся.

– Я все знаю.

Чен немало удивлен.

– Вот как! – воскликнул он. – И кто же вам об этом рассказал? Моя мать?.. Хотя нет, она слишком скромна, чтобы об этом рассказывать.

Чен был прав. Об этом Жаков узнал от одного корейского подпольщика, которому удалось втереться к японцам в доверие и поступить на службу в жандармерию. Тот так и сказал: Чанми спасла Черного ворона.

О существовании этого Черного ворона капитан тоже узнал от подпольщиков. О нем говорили только хорошее. В первую очередь, что он талантливый организатор и преданный революции товарищ и что японцы давали за его голову большие деньги. Но он был неуловим. И все же однажды им удалось его схватить. Это произошло во время ночной облавы в одном из столичных кварталов. Кому-то из жандармов показалось, что он похож на известного революционера по кличке Черный ворон, фотография которого хранилась в их ведомстве. Его посадили в следственный изолятор. На первом же допросе Чена сильно избили, пытаясь добиться признания. Однако тот твердил одно и то же: дескать, являюсь обыкновенным коммивояжером и ни о каком революционном подполье знать не знаю. На следующий день картина повторилась. Избитый, со сломанной челюстью, лежал он на цементном полу камеры, до отказа набитой заключенными, и харкал кровью. Когда в третий раз его привели на допрос, допрашивавший его следователь жандармерии, маленький очкастый человечек с тростью в руке, спросил, будет ли он продолжать водить его за нос. «Ты же Черный ворон!» – ткнув его тростью в грудь, проговорил он. «Нет…» – в который уже раз ответил Чен.

И тогда следователь что-то шепнул на ухо своему помощнику, который тут же исчез за дверью, а потом появился, ведя под руку пожилую женщину. Чен узнал ее – это была его родная матушка.

– Ну, что же вы – поздоровайтесь со своим сыном, – обратился к Чанми следователь. – Или вы от радости дар речи потеряли?

На лице женщины не дрогнул ни один мускул. Подойдя к арестованному, она стала внимательно всматриваться в его лицо. Чен видел, что та едва сдерживается, чтобы не броситься ему на шею. Как же, перед ней был ее любимый сын, которого она не видела уже много лет! С тех самых пор, как он ушел в подполье и стал бороться против японских оккупантов. «Бедный, бедный мой сыночек! – говорили ее глаза. – Как же эти звери тебя изуродовали. Как же мне хочется обнять тебя, утешить, ободрить, но я не могу этого сделать. Иначе выдам тебя. А ты, наверное, хочешь скрыть от японцев свое имя».

– Как вы смеете издеваться над старой женщиной?! – неожиданно выпрямившись и сделав обиженное лицо, заявила Чанми следователю. – Мой сын – красавец, а этот… Вы сами посмотрите на него! Это же какой-то бродяга… Неужто я бы не узнала своего любимого мальчика?

– Вы уверены? – внимательно смотрел тот на женщину. – Это не Черный ворон?

Чанми бросила на него недоуменный взгляд.

– О каком Черном вороне вы говорите? Не знаю никакого Черного ворона. Если вы про птицу…

– Не морочьте мне голову! – взвизгнул японец. – Ваш сын – коммунист, и вы об этом знаете. И знаете его подпольную кличку… Уведите ее! – приказал он помощнику.

Ее увели. Чен думал, что ее отпустят, но Чанми посадили в тюрьму как мать подпольщика-революционера. А вот Чена отпустили. Поверили-таки, что он никакой не подпольщик. В противном случае его точно бы расстреляли.

– Да, ваша мать – сильный человек, – сказал Жаков. – Ну ничего, ничего, скоро вы встретитесь.

– А знаете что… – неожиданно сказал Чен. – Когда мы приедем в Пхеньян, я обязательно приглашу вас в гости. Правда, я еще не знаю, где буду жить. Но где-то же буду… Думаю, и матушка моя будет вам рада… Кстати, как вам наша корейская кухня? Или вы еще не успели как следует ее изучить?

– Ну как же!.. – улыбнулся Жаков. – Я не только ее изучил, но и успел полюбить.

– Вот и хорошо, – обрадовался Чен. – Скажу вам по секрету: моя жена очень хорошо готовит. Особенно ей удаются пельмени. Вы ели когда-нибудь корейские пельмени? Нет? Тогда вам нужно обязательно их попробовать. Наши пельмени совсем не такие, как ваши. У нас в фарш обязательно добавляют отваренные ростки маша, кимчхи из бэчу и соевый творог… Да, еще кунжутное семя.

И он стал рассказывать, как правильно готовить корейские пельмени. Рассказывал он настолько вкусно, что Жаков не выдержал такого испытания и вежливо оборвал его.

– Я обязательно приду к вам на пельмени, – сказал он. – Если можно, то вместе с женой.

– Как, ваша жена находится в Корее? – удивился Чен.

– Да, мы вместе воевали, – не без гордости заявил Алексей. – Только она у меня по медицинской части… Людей спасает.

– Вот как! И как зовут вашу жену?

– Нина…

– Ну вот, приходите с Ниной. Я познакомлю ее со своей супругой. Думаю, наши женщины подружатся…

Потом они заговорили о войне. Чен рассказал, в каких условиях им, корейским подпольщикам, приходилось вести борьбу с японскими оккупантами, Алексей, в свою очередь, вкратце поведал ему о том, как они воевали с Гитлером.

– Да, досталось же вам, – выслушав капитана, сказал Чен. – Великий вы народ.

– Обычный, – на что ответил капитан.

– Нет, все-таки великий… – не согласился с ним кореец. – Это вы спасли мир. В том числе и мою страну. Мы будем об этом помнить всегда.

Глава тринадцатая

1

Они стояли уже больше часа на этой неведомой им точке пустынного пространства. И самое главное: никто не знал, когда поезд тронется, даже проводники. Сказали, что тут сейчас всегда так. «Что же делать?» – заволновался Козырев. «Ждать», – ответили ему. Не волнуйтесь, мол, здешнее железнодорожное начальство что-нибудь придумает. Может, паровоз с углем подошлет или еще что.

Оставалось узнать, где они находятся. Оказывается, поезд немного не дотянул до небольшой станции под названием Нанам. «А это далеко от Пхеньяна?» – спросил Козырев проводника. «Да не очень, – ответил тот. – Если с углем все будет нормально, то часов за шесть доедем».

Козырев посмотрел в окно и нахмурился. «Если еще чуток постоим, то в Пхеньян прибудем затемно, – подумал он. – А это плохо. Темнота притягивает беду».

– Самое подходящее время для диверсантов. Хошь – стреляй, хошь – взрывай, все равно никто не услышит, – нервно позевывая, проговорил Жора, когда они по приказу Козырева сошлись в купе, чтобы наметить план дальнейших действий.

– Типун тебе на язык, – проговорил москвич. – Я говорю, не надо нам неприятностей. До места, считай, уже рукой подать, так что будем молить Бога, чтобы все обошлось.

– А вы что, товарищ Козырев, верующий, что ли? – с нескрываемой иронией спросил Бортник.

Тот хмыкнул.

– Ну а как же, я в партию верю, – ответил. – В наше светлое будущее верю, к которому ведет нас товарищ Сталин.

Услышав имя Сталина, Бортник прикусил язык.

– Я думаю, ничего худого не произойдет, – решил успокоить всех старшой.

– Но ведь Шигай говорил другое, – не согласился с ним Алексей.

– Провокатор твой Шигай – вот кто! – заявил вдруг Козырев. – Его специально подослали, чтобы посеять в наших рядах панику. Вроде как хотят показать, что им каждый наш шаг известен. Запугивают, в общем…

– А я думаю иначе, – сказал Жаков. – Какой резон кому-то нас пугать? Другое дело – совершить провокацию… Лучший же вариант для врага – это уничтожить наших корейцев. А потом заявить на весь мир, что это русские устраняют вождей революции, чтобы расчистить путь своим ставленникам. Ну а те, кого мы сопровождаем, известные в Корее люди. Их здесь любят и уважают. А тут вдруг известие, что их убили русские… Как после этого к нам будет относиться местное население? Я думаю, мы сразу потеряем всякое к себе уважение. Ну а американцам только того и надо. Они тут же предложат северокорейцам свою дружбу. И тогда прощай, социалистическая Корея…

Козырев недовольно посмотрел на него.

– Не нагоняй страху. Хотя… – он почесал пятерней затылок. – В общем, логика в твоих словах есть.

– Но мы же контрразведчики, нам положено… – не преминул заметить Бортник.

– Ну да, конечно… – как-то растерянно произнес москвич. – Без этого вам нельзя. И все же… Откуда, например, тебе знать, что этот Шигай – не подосланный провокатор? – спросил он Жакова.

– Но ведь он же сказал, что он брат Чан Ана, а того я знаю как честного и неподкупного человека.

– Честного… неподкупного… – передразнил его старшой. – Ты же сам говорил, что он убежал на юг и там вступил… Как ты там эту шайку-лейку назвал?

– Вы это про организацию «Новые патриоты»?

– Вот-вот! – кивнул Козырев. – И еще ты сказал, что эти самые «новые патриоты» входят в антисоветский альянс.

– Антикоммунистический, – поправил его Алексей.

– Допустим… Однако хрен редьки не слаще, – усмехнулся москвич. – В общем, на твоего Чан Ана положиться нельзя, коль он является членом вражеской организации. Вот если бы ты сказал, что он твой агент, – Козырев многозначительно посмотрел на Жакова, – тогда другое дело. А в благородные порывы людей я давно уже не верю… Видите ли, тому вдруг захотелось сделать для нас доброе дело! Решил предупредить о каком-то там заговоре. Что же ты тогда, голубчик, сбежал-то от народной власти?..

– Так ведь многие испугались перемен, – сказал Жаков. – Мы вон ведь как круто начали.

– Круто?! – возмутился Козырев. – А как, ты думал, совершаются революции? Если бы Ленин не вырвал с корнем все, что мешало нам строить социализм, то у нас бы до сих пор ничего не получилось. А так мы стали великой державой. Две войны вон кровавые выиграли. И американцев, коль надо, задавим. И никакая атомная бомба их не спасет. У нас сила в другом – в сплоченности людей и вере их в светлое будущее. А у них, кроме этой атомной бомбы, ничего за душой.

Козырев разошелся так, что его трудно было остановить.

– В общем, так, друзья мои… – наконец немного успокоившись, произнес он. – Давайте исходить из ситуации. Вот скажите, что сейчас мешает тем же диверсантам напасть на наших корейцев? Мы же стоим в чистом поле, вокруг ни души… Где, где эти ваши враги? – он с усмешкой взглянул на Жакова.

– Враги всегда появляются тогда, когда их не ждешь, – заметил Бортник.

– Бросьте вы! – махнул рукой Козырев. – Правильно говорят: у страха глаза велики. Вот вы и того пижона в твидовом пиджаке приняли за подозрительного типа. А он, поди, сидит сейчас в ресторане да водку пьет. Да если хотите знать, американцы могли бы сорвать всю нашу операцию еще тогда, в воздухе. Что стоило двум ястребкам атаковать наш бомбардировщик? Но ведь они не сделали этого… Однако меня продолжает мучить вопрос, откуда эти америкашки прознали про нашу операцию? Мы же ее так тщательно готовили.

Эти слова заставили «смершевцев» переглянуться.

– Для того и существует разведка, товарищ Козырев, чтобы все знать, – сказал Алексей.

– Вот именно! – поддержал друга Бортник.

Москвич недовольно поморщился.

– Разведка! – передразнил он. – Хотя все правильно. Каждому в жизни отведена своя роль. Как говорится, Богу Богово, а кесарю кесарево. Вот мы с вами…

Но он не успел договорить, потому что где-то совсем близко раздались выстрелы. Жаков машинально отметил, что их было четыре.

Не сговариваясь, контрразведчики бросились в коридор.

– Стой! – увидев бегущих к выходу каких-то людей, закричал Бортник, выхватывая на ходу пистолет. – Стой, стрелять буду!..

Но было уже поздно. Беглецы один за другим скрылись за дверью, так что офицерам даже не удалось запомнить их лиц.

Услышав выстрелы, в коридор высыпали подпольщики. «Живы! – облегченно вздохнул Алексей. – И Чен жив, и седой старик Ро, и Ким… Вот только Ен Гена среди них не было. Где же он? Спит?.. Кстати, и проводников что-то не видно. Может, испугались?»

– Что случилось? – спросил Чен. – Это вы стреляли?

Но контрразведчики не ответили ему – они тут же устремились к купе, откуда только что выскочили неизвестные. Когда они открыли дверь, их глазам предстала страшная картина: на залитом кровью полу лежали четыре корейских энергетика.

– За что это их? – изумился Жора.

– Сам удивляюсь… – пытаясь сдержать волнение, произнес Жаков. – Может, это ограбление?

Бортник усмехнулся.

– Да о чем ты говоришь! Что можно взять с этих бедных пацанов? А может, это они повздорили с кем? Так ведь вроде все тихо было.

– Вот то-то и оно, что тихо… – сказал Алексей. – Что будем делать? – спросил он товарища.

Тот пожал плечами.

– А Бог его знает. Не побежим же мы искать этих убийц.

– Это верно, – согласился Алексей. – Нам нельзя отлучаться из вагона. Видишь, что творится?.. Давай-ка лучше глянем, где там наши проводники. Надо их попросить, чтобы они сообщили обо всем начальнику поезда. Пусть свяжется с ближайшей станцией. Дело-то уголовное – надо милицию вызывать.

Им пришлось пробираться сквозь толпу зевак, среди которых были не только их подопечные, но и совершенно незнакомые им люди. Даже эта хохотушка Полина, что ехала в соседнем купе, не усидела на месте. Все с нескрываемым любопытством следили за действиями этих двух прилично одетых русских мужчин и ждали от них каких-то объяснений. Но тем было не до них.

– Тише, тише, граждане! – попросил пассажиров Бортник. – Разойдитесь-ка лучше по своим купе и не путайтесь под ногами.

– Георгий! Постой… – попыталась остановить его Полина. – Скажи, что там произошло?

Но он только отмахнулся: мол, подожди – потом все расскажу.

Проводники, слава богу, были живы и находились в своем рабочем купе. Только у мужчины была пробита голова, а женщина была напугана так, что не могла произнести ни слова.

– Кто это вас?.. – взглянув на залитое кровью лицо проводника, спросил Жаков.

– Трое их было, – поморщившись от боли, начал объяснять тот. – С виду вроде корейцы… Зашли без стука… Не успел я спросить, что им надо, один из них – бац меня рукояткой пистолета по башке… Ну я и брякнулся на пол, – он слегка дотронулся рукой до раны. – Болит – спасу нет.

– Ну а потом?.. Потом что было? – спросил его Бортник.

– Потом что? – дядька тяжело вздохнул. – Потом слышу выстрелы, а встать не могу… В голове шум, и тело будто бы чужое… Послушайте, – обратился он к контрразведчикам, – а что там за пальба-то была? Уж не эти ли нелюди чего натворили?

Алексей кивнул.

– Тех парней, что сели в Краскине, помните? Ну вот…

– Убили, что ли?

– Убили, сыкины дети! – вместо Жакова ответил Бортник.

– Дела… – протянул проводник.

– Это я во всем виновата, – неожиданно плачущим голосом произнесла проводница. – Помните, я говорила вам…

– Вы это о чем?.. – перевел на нее свой взгляд Жаков.

– Неужто забыли?.. В общем, соврала я тогда тому типу в светлом пиджаке… Он все спрашивал, где находятся корейцы, что сели у нас в Хабаровске… Я и указала им на другое купе. А там как раз эти парни, которые энергетики, ехали…

Контрразведчики переглянулись. Они все поняли: бесспорно, это была настоящая диверсия. И только по великой случайности те, кому были предназначены пули убийц, не пострадали.

– Пошли, доложим обо всем Козыреву, – сказал Жаков и первым вышел из купе.

2

– Дьявол, выходит, мы чуть было не проморгали наших корейцев? Вот было бы, да!.. – выслушав офицеров, сокрушенно покачал головой Козырев.

Жаков вынул из кармана пиджака пачку «Казбека». Этой маркой папирос их снабдили еще в Хабаровске, и теперь они с Жорой безбожно смолили их, при этом часто прямо в купе, чем вызывали явное неудовольствие у своих некурящих спутников.

– Ну вот, а вы не поверили Шигаю… – закуривая, с некоторым упреком произнес он.

Его голос чуть подрагивал от напряжения. Козырев нахмурился.

– И на старуху бывает проруха… – сказал он. Но положение кающегося его, видно, не устраивало. – Хотя еще не все тут ясно…

Жаков усмехнулся.

– Уж куда яснее! Вон они – доказательства… – кивнул он в ту сторону, где находились тела убитых энергетиков. Контрразведчики велели проводникам закрыть на ключ купе, в котором произошла трагедия, чтобы до приезда в Пхеньян туда никто не мог войти. Даже кровь на полу не разрешили замыть. Вот приедем на место, сдадим трупы на руки народной милиции – тогда, мол, и делайте, что хотите.

Помолчали. Каждый в эту минуту думал о своем. Что касается Жакова, то у него уже зрели в голове какие-то планы.

– Знаете что, – нарушил он вдруг нечаянно возникшую тишину. – Нам надо пойти и разыскать этого человека в твидовом пиджаке. Он, должно быть, многое знает. Ведь убийц мы все равно не найдем – лиц их не запомнили, – он посмотрел на Бортника. – Ну что, Георгий, пойдем, прогуляемся по составу?

Тот помотал головой.

– Я один схожу, а ты следи, чтобы никто из посторонних не шатался по вагону. Бандиты ведь могут прознать, что убили не тех, и тогда обязательно вернутся.

– Дело говоришь, капитан, – похвалил его Козырев. – Давай, ступай, а мы тут сами решим, что да как.

Бортник ушел. Следом заспешил к выходу и старшой.

– Пойду схожу к нашим корейцам и объясню им ситуацию, – сказал он. – А ты, – это он Жакову, – будь начеку. Чуть что – стреляй без предупреждения. Эх, как же мы прозевали этих подлецов! – с горечью произнес он и вышел в коридор. Жаков последовал за ним.

– Я тоже подежурю вместе с вами, – проговорил Цой и, прежде чем выйти, достал спрятанный у него под пиджаком ТТ и привычным движением руки передернул затвор, на всякий случай загнав патрон в патронник.

– На предохранитель поставь, – не оборачиваясь, напомнил ему капитан, не услышав характерного щелчка.

Они вышли в коридор, где не было ни единой души, но где подспудно чувствовалась эта возникшая не вдруг тревога.

– Ты, майор, займи-ка позицию поближе к купе наших подопечных, а я отсюда понаблюдаю. Если что… Кстати, ты хоть стрелять-то умеешь? – спросил он переводчика.

– Умею, умею, – ответил тот. – Вы не беспокойтесь, я вас не подведу.

– Тогда ступай…

Цой неторопливо, вроде как это был его обычный променад, отправился в другой конец коридора.

«Ишь, конспиратор какой!» – улыбнулся Алексей. Ему нравился этот скромный парень, который не любил совать нос в чужие дела. Бывало, начнут его спутники о чем-то спорить, а он сидит и внимательно слушает их. Есть же такие люди, которые больше любят слушать, чем говорить. Эти люди ненавязчивые, недокучливые, и потому их переносишь легко. Другое дело – вечные спорщики или те, кто любит поучать. Вот от таких быстро устаешь. Ну а сам-то он, Алексей, из каких? Нет, он не зануда, об этом ему и жена говорила, но поучать порой любит. Особенно тех, кто, по его мнению, вечно чего-то недопонимает. Бывают такие тугодумы, до которых все доходит с опозданием. Вот им и пытается Алексей терпеливо что-то втолковывать.

Минут через десять вернулся Бортник, держа за шиворот одетого в светлый твидовый пиджак азиата, которого, как потом выяснилось, он вытащил из ресторана. Тот был изрядно пьян. Он верещал от испуга и махал руками, пытаясь вырваться. Но разве от Жоры куда убежишь!

– Вот, притащил этого гада, сейчас допрашивать буду, – проходя мимо Жакова, объявил он. – Если хочешь, можешь присутствовать. Хотя нет, не надо. Ты ведь миндальничать с ним начнешь, а с такими нужно на другом языке говорить – иначе не получится.

Алексей с опаской посмотрел на друга.

– Ты только не переборщи там, – сказал он, зная о методах Бортника. – И помни, мы едем по чужой территории, а тут свои законы.

– Помню я, все помню! – усмехнулся Георгий, впихивая азиата в свое купе. – Эй, майор, айда, переводить будешь! – кликнул он Цоя.

А вскоре из купе послышались отчаянные вопли – это кричал от боли «твидовый пиджак». Алексей испугался, что на крик могут сбежаться пассажиры, и потому поторопился остановить Жору.

– Георгий, прекрати! – резко дернув за ручку двери, воскликнул он. Тот усмехнулся.

– Ну что ты так волнуешься? – проговорил он. – Мы тут, понимаешь, мирные беседы с господином Соном ведем. Так ведь? – обратился он к пленнику. Тот что-то промычал в ответ и захныкал. – Ну вот, я и говорю… – усмехнулся Жора. – Ты лучше, Леша, пригласи-ка сюда нашего старшого – этот Сон нам выдал очень интересную информацию.

В этом был весь Жора. И пяти минут не прошло, а он уже успел «расколоть» свою жертву. Что ж, за это его и ценило начальство. Это же не Алексей, которому требуется порой не один день, чтобы добраться до истины. Но зато у него совесть чиста, да и на руках нет чужой крови. Однако этот факт никого сейчас не интересует, в расчет берется только результат. Делайте, мол, что хотите, но чтобы работа была выполнена, и чем скорее, тем лучше. А Жоре того и надо…

Впрочем, он и корейских коллег пытался учить своим методам допроса. Сам хвастал, что большинство из них оказались прекрасными учениками и воспринимали все его советы на лету. Придет час, и эти его добросовестные ученики еще покажут себя. Позже эксперты установят, что во время войны с американцами корейцы порой действовали запрещенными законами цивилизации методами. Не случайно из семи тысяч попавших в плен американцев около трех тысяч погибли в лагерях. Болезни – это одно, но были ведь и те, что не смогли вынести условий содержания и допросов. Пленных нередко избивали до полусмерти, пытали голодом, лишали сна; зимой заставляли босиком совершать многокилометровые марш-броски. Кто падал, того тут же пристреливали.

Люди просто сходили с ума от такого обращения. Доходило до того, что человек, не выдержав всех этих пыток, мог не только оклеветать себя, но и по требованию следователей подписаться под любыми небылицами. Таким вот образом с подачи корейских спецслужб была разработана деза о том, будто бы американцы во время бомбардировок северокорейской территории использовали биологическое оружие. В этом якобы признались сами пленные американские летчики. И лишь много позже эти же самые люди, вернувшись домой, рассказали миру о том, что заставило их оклеветать себя и свою страну.

А вот китайцы, которые выступили в войне на стороне северокорейцев, действовали по-другому: вместо пыток и расстрелов военнопленных они часто занимались «промывкой» их мозгов. Они старались обратить американцев в свою веру, обучали их марксизму-ленинизму, заставляли писать письма покаяния на родину. Чтобы выжить, пленным ничего не оставалось, как притворяться. А то ведь были случаи, когда непокорных американцев бросали в кишащие крысами холодные подвалы тюрем, где они и находили свою смерть.

…Цой был прав: Сон Кву Сонг – так «твидовый пиджак» звался по паспорту – в самом деле оказался японцем. Правда, наполовину. Его мать родилась в предместье древней столицы Японии городе Киото, рядом с которым было небольшое поселение выходцев с Корейского полуострова. Выйдя замуж за молодого предпринимателя господина Сона, она родила ему четверых сыновей, младшим из которых был Кву Сонг. Когда в 1910 году Япония, пользуясь плодами победы над Россией, аннексировала территорию Кореи, многие бывшие жители полуострова, влившись в ряды японских колонистов, потянулись на родину. В середине тридцатых здесь оказалась и семья Сонов, выбрав местом жительства приморский город Пусан. Глава семьи вместе со своими старшими сыновьями создал компанию по продаже рыбопродуктов и быстро пошел в гору.

А вот Кву Сонга торговое дело не интересовало, потому как по характеру он был человеком творческим: писал акварелью пейзажи, сочинял хайку, любил путешествовать. Окончив перед Второй мировой Токийский университет, он вернулся в отчий дом и занялся журналистикой, параллельно пробуя себя в стихах и прозе. Творческий способ существования порой расслабляет людей. Иные из них начинают лениться, другие пребывают в праздности, а кто-то даже спивается. Господин Сон, будучи по характеру человеком слабовольным, тоже не смог устоять против этих жестоких соблазнов. Он много пил, имел кучу любовниц, любил шумные компании – в общем, вел богемный образ жизни. Политикой не интересовался, потому как считал этот мир единым домом для людей, в котором должны процветать только любовь и красота.

Война застала Кву Сонга в Пхеньяне, где он гостил у какого-то своего старого приятеля. Так там и застрял, хотя он мог бы последовать примеру многих своих знакомых и сбежать за тридцать восьмую параллель. Просто ему, человеку абсолютно аполитичному, было все равно, где жить. Однако отцовские деньги, на которые он, собственно, и существовал все последние годы, перестали к нему поступать, и ему пришлось искать работу.

Человеку с таким блестящим образованием, как у него, найти ее было нетрудно. Можно было пойти учительствовать в школу или же стать преподавателем открывшегося в Пхеньяне народного университета, но он решил устроиться в газету. Здесь вольготнее, здесь ты не привязан к месту, а это самое главное. Ведь для него работать «от звонка до звонка» было равносильно тому, чтобы попасть в рабство к какому-нибудь южноафриканскому алмазному олигарху. Так он и стал разъездным репортером. Платили немного, но на скромную еду и дешевую выпивку хватало. А тут еще ему предложили написать книгу о том, как живет и развивается Корея после ухода японцев. С этой целью он и отправился в путь. К тому времени, как он сел в этот поезд, Сон исколесил почти всю Северную Корею, исписав иероглифами не одну тетрадь. И все было бы хорошо, если бы не тот человек, что подсел за его столик в ресторане. Они тогда изрядно выпили, после чего тот и обратился к нему с этой странной просьбой.

А всего-то и нужно было пойти в один из вагонов и спросить у проводников, в каком купе едут севшие в Хабаровске пассажиры.

– А вы можете узнать этого человека? – спросил Козырев.

Закрывшись в купе, они вели допрос задержанного. Тот сидел, не шелохнувшись, между двумя «смершевцами», тогда как Козырев с Цоем расположились напротив них.

Сон закивал головой.

– Надо искать эту сволочь, – сказал старшой. – Кстати, как этот ваш новый знакомый выглядит? – обратился он к Сону. Цой перевел вопрос, и «твидовый пиджак» в ответ что-то залепетал.

– Он говорит, что это большой и сильный человек, – проговорил Цой. – Что его очень легко узнать. Но он боится его…

– Почему боишься? – строго взглянув на пленника, спросил Жора.

– Большой человек обещал убить его, если он его выдаст, – перевел слова задержанного майор.

Алексей тоже задал вопрос Сону.

– Может, вы видели, с кем кроме вас общался этот, как вы его называете, большой человек?

Тот покачал головой: нет, дескать, никого не видел.

– А вы хорошенько подумайте, – посоветовал ему Жаков.

Тот, прикрыв желтыми веками свои раскосые глаза, начал мучительно вспоминать. Неожиданно он встрепенулся.

– Сон говорит, что, когда он утром завтракал в ресторане, туда вошел большой человек и сел за стол. А через некоторое время к нему подсели трое… – перевел майор его слова.

– Ну вот, видишь!.. Оказывается, у тебя хорошая память, – усмехнулся Бортник.

– Этих троих вы тоже сможете узнать? – спросил корейца Жаков.

Тот, выслушав перевод, пожал плечами и что-то сказал Цою.

– Наверное, сможет, – ответил тот.

– Ну, тогда пошли искать этих людей, – решительно произнес Алексей. – Товарищ Козырев, – обратился он к старшому, – надеюсь, вы не против, если мы с капитаном Бортником и вот с этим гражданином, – он кивнул на Сона, – отправимся на поиски убийц?

Тот был в растерянности.

– Я прямо и не знаю, что делать. Вот вы уйдете, а вдруг убийцы снова появятся в вагоне? И что тогда?.. Цой, что ли, будет защищать наших подопечных? Нет-нет, наверное, я все-таки вас не отпущу…

– А давайте мы попросим проводников закрыть вагон на ключ, – неожиданно сообразил Бортник.

– Правильно, – поддержал его Алексей. – Одним ключом они закроют двери, а другой мы возьмем с собой. Нам же надо как-то вернуться…

– Ну, это другое дело! – обрадовался Козырев. – Но на всякий случай ты все-таки, майор, заряди свой наган, – обратился он к Цою. – Я тоже буду наготове.

Он достал из рундука свой потертый портфель и, пошарив в нем, извлек именной «браунинг».

– Так, гражданин хороший, давай-ка вставай – нечего рассиживаться, – взяв Сона за шиворот, произнес Жора. – Ты скажи ему, – это он Цою, – чтобы хорошо себя вел, иначе пулю получит в лоб… И еще: заметит что, пусть сразу знак нам подает. Вот так!.. – закончил он свой короткий инструктаж.

Они ушли. Следом, прихватив оружие, вышли в коридор и Козырев с Цоем.

– Ну, Господи, помоги им!.. – глядя «смершевцам» вслед, прошелестел губами старшой. Это у него всегда так: в Бога вроде и не верил, но в трудную минуту всякий раз обращался именно к нему. То ли это была привычка, то ли подсознательное ощущение некоей силы, единственно способной в этот момент ему помочь.

Глава четырнадцатая

1

Поезд простоял в открытом поле до самой ночи. Темнота, опрокинув вверх дном потерянный день, заплясала алым ветреным закатом в окнах вагона. В коридоре было тихо и сумеречно. Однако эта тишина была обманчива, и о том знали все в группе Козырева. Выставив в коридоре посты, старшой вернулся в купе. Там, как и во всем вагоне, не было света.

«Черт возьми! Мы когда-нибудь доберемся до места? – опустившись на полку и уставившись в черный квадрат окна, подумал он. – Проклятое время. Все в нем зыбко и ненадежно. Но ничего, все когда-то кончается. Вот и мы, в конце концов, избавимся от тяжкого груза обязательств – только бы железнодорожники поскорее решили вопрос с углем. Бардак какой-то! Неужели нельзя что-то придумать?..»

Козырев тяжело вздохнул и прислушался. В коридоре было по-прежнему тихо. Люди, напуганные давешним происшествием, заперлись в своих купе и старались лишний раз оттуда не высовываться.

Впрочем, и Козырев был напуган не меньше, чем они. Только он не за себя боялся – за дело. Ради него он даже готов был пожертвовать своей жизнью. Зная это, партия постоянно посылала его на самые трудные участки работы. Слава богу, пока что ему везло. Надо надеяться, что и на этот раз повезет. И тогда он вернется в Москву. Интересно, жена приготовит к приезду его любимые пельмени?..

Неожиданно за тонкой переборкой купе раздался звонкий дребезжащий смех, взорвавший тишину вагона. Козырев поморщился. Неужто этот Бортник снова взялся за свое? Но ведь не время в цацки играть. Надо пойти и прекратить это дело. Правильно говорят: коль женщина на корабле – быть беде. Тут, конечно, не море, но бабы – они и на суше бабы.

Он тут же припомнил один случай, что произошел в Гражданскую. Была в их полку одна барышня. Из бывших. Приятная такая, ухоженная, с хорошими манерами. В Первую мировую она работала во фронтовом госпитале, потому лекарское дело знала хорошо. В революцию пришла, как сама говорила, по собственной воле, потому как считала царскую Россию каторгой для народа.

Пожалуй, не было тогда ни одного красноармейца, который бы тайно не вздыхал по этой цаце. Но разве подойдешь к ней со своей любовью? Ей, поди, нужен был образованный, с белой косточкой. А что они? Дрань на драни… Да и грамматешки никакой – о чем тогда с ними говорить?

И все-таки один парняга решил рискнуть. Не то из калужских он был, не то из вятских – этого Козырев уже и не припомнит. Ничего особенного. Так, рыжий весь и телесами не больно. Про него знали то, что он до войны служил приказчиком у одного заводчика. Ну а те ухари известные. Где плохо лежит, обязательно хапнут. Вот и тут… Мол, «раз смелых нет, то фельдшерицей займусь я». Начал он издалека. То шоколадку для крали раздобудет, то цветы ей принесет, то парным молочком побалует. Так и пристегнул девку к себе.

Глядя на это, братва возбудилась. Дескать, а чем мы хуже? Ведь цаца эта вовсе и не цацей оказалась, коль даже такому рыжему не отказывает в интимных аудиенциях. Тут и началось… Страдают, ревнуют, морды друг другу бьют. А потом кто-то рыжего и порешил, заболев великой мужской страстью к единственной в полку бабе. Командир полка вой поднял, решил пристыдить братву, а та и его шлепнула. И пошел в полку раздрай. Увидев такое дело, комиссар не стал уговаривать народ. Памятуя о его животном начале, он просто вывез тайно фельдшерицу в лес и там пристрелил. «Прости, – говорит, – голуба, но ты разлагаешь своими бабьими чарами революцию. Так пожертвуй же своей жизнью ради ее всемирной победы».

После этого в полку воцарился мир и покой, а революция продолжила свое победное шествие.

…За перегородкой снова заверещал веселый колокольчик жизни. «Ну, Бортник, ты у меня дождешься!..»

Он встал, дернул за ручку двери и выглянул наружу.

– Жаков, где ты там? – Он напряженно всматривался в сумеречную наготу коридорного пространства, пытаясь отыскать капитана.

– Я здесь, – раздался позади него знакомый голос.

– Вот что, позови-ка мне Бортника, я ему, сукину сыну, хочу пару ласковых сказать.

– Так ведь он… – хотел было по привычке прикрыть друга Алексей, но на этот раз у него ничего не вышло.

– Молчать! – строго прикрикнул на него старшой. – Думаете, я ничего не вижу и не слышу?..

В этот момент где-то совсем рядом снова весело зазвенел колокольчик, а следом раздался приглушенный Жорин голос. Жаков вздохнул. Что ж, улики налицо, надо идти за Бортником.

А ведь он говорил ему, чтобы тот забыл про эту Полину. Дескать, не время. Сам видишь, какие дела у нас здесь творятся. Но разве этого кобеля проймешь чем? «Ты, – говорит, – не журись, Алешка. Мы ж с тобой не нашли этих убийц – выходит, они сбежали. А коль так, кого теперь бояться?»

В чем-то он был прав. В самом деле, убийц им не удалось найти. Пошарив по вагонам и не обнаружив тех, кого искали, «смершевцы», понурые и усталые, вернулись к себе. Сона решили не отпускать – закрыли его на ключ в одном из свободных купе. Дескать, с ним надо еще разобраться: а вдруг он не тот, за кого себя выдает? Но этим делом они займутся уже в Пхеньяне. А сейчас пусть посидит под замком.

Где-то в первом часу ночи за окном вспыхнул яркий свет – это прибыла платформа с углем, которую притащил маневровый. А еще через час оживший вдруг паровоз подал веселый гудок. В следующее мгновение состав дернулся, загремел буферами и медленно и тяжело покатил по рельсам. И снова гудок – будто бы они прощались с этой безликой пустынью, где им пришлось понапрасну убить столько времени.

– Наконец-то! – обрадовался Козырев. – Теперь, надо полагать, угля хватит до самого конца.

А тут и свет появился, и на душе стало веселее.

– Товарищ Козырев, не пора ли нам поужинать? – заглянув в купе, спросил Жаков.

– Да-да, ты прав… Зови народ, – сказал старшой. – Хотя нет, Бортник пусть останется в коридоре. Не заслужил, – и он многозначительно хмыкнул.

«Злится старик на Жорку-то, – подумал Алексей. – Все никак дамочку ту, что живет у них за стеной, не может ему простить. Наверное, по приезде рапорт на него напишет. А это плохо. Надо как-то убедить его, чтобы он не делал этого. Ведь Жора решил делать служебную карьеру, а разве после такого ему дадут хорошую характеристику? Скажут: ну куда тебе? На тебя ж положиться нельзя. И тут уже никакие прошлые заслуги в расчет не пойдут…»

Бортник лишь вздохнул, когда Жаков передал ему приказ москвича. Он понимал, что поступил опрометчиво. Но что он мог поделать с собой? Коль уродился бабником, так бабником, видно, и помрет. Впрочем, он уже решил, что к Полине он больше ни ногой. Как говорится, от греха подальше. И все же он бы многое сейчас отдал, чтобы оказаться рядом с ней. Он даже зажмурился от прилива чувств. «Эх, Полюшка-Полинушка! Видно, не суждено нам больше полюбезничать с тобой. Во всяком случае, в поезде нам этого уже не дадут сделать, а в Пхеньяне тебя будет встречать другой». Он снова вздохнул, не видя для себя никаких перспектив. Ну что это за жизнь, когда ты не волен поступать так, как хочешь! Он потянул носом, и ему показалось, что он уловил знакомый запах духов. И так ему стало тоскливо, так обидно за себя, что на глазах у него выступили слезы.

Он бы, наверное, и дальше продолжал страдать, но тут вдруг поезд сильно тряхнуло – так, будто бы он запнулся о какое-то препятствие, – и Бортник, не успев зацепиться за оконные поручни, едва не грохнулся на пол. Он стоял и не понимал, что произошло. А когда понял, что кто-то сорвал стоп-кран, изумился. «Этого еще не хватало!» – подумал он, инстинктивно чувствуя беду.

Он глянул в окно, но там было по-прежнему темно. В этот момент в другом конце коридора открылась дверь и в нее один за другим вошли двое незнакомых ему людей азиатской наружности.

– Стой, кто такие?! – крикнул им капитан, но в этот момент кто-то нанес ему сзади сильный удар по голове.

В глазах потемнело. Попытался повернуться, но получил еще один удар. Он упал. Перешагнув через него, какие-то два узкоглазых типа, одетые в одинаковые серые плащи, устремились по коридору.

На шум из купе выскочил Жаков. Увидев лежащего на полу друга, он все понял.

– Стой, стрелять буду! – крикнул он вслед «серым плащам».

Один из них, невысокого роста моложавый крепыш, тут же резко обернулся и метнул в Алексея нож. Реакция капитана была мгновенной. Он отпрянул в сторону, и нож, бесшумно разрезав воздух, пролетел мимо. Алексей бросился вперед, на ходу пытаясь достать из кобуры свой ТТ. Но бросок его был таким стремительным, что рука не успела схватить пистолет. Он видел, как презрительно усмехнулся тот, что метнул в него нож. Дескать, ну ты попал, парень… Разуй глаза – нас ведь четверо! Но отступать было некуда. Чтобы взять инициативу в свои руки, Жаков сделал ложный замах рукой. Крепыш машинально прикрыл лицо, и в этот момент получил сильный удар ногой в живот.

– Товарищи, ко мне! – закричал Алексей.

На его зов из купе выскочил Цой, за ним Козырев.

– Руки вверх! – срывающимся голосом завопил старшой. – Вы все арестованы!

Их появление придало Жакову силы.

– А ну всем стоять! – выхватив пистолет, приказал он незнакомцам. Но те будто не слышали или не понимали его. – Я говорю: стоять!

– Жаков, берегись! – неожиданно услышал он за спиной. Он невольно пригнулся, но тут же получил коленом в живот. Пистолет выпал из его рук.

– Товарищ Козырев… стреляйте! Что же вы медлите? – кричал он. И в следующую секунду прозвучал выстрел. Затем второй, третий… Двое из нападавших, а это были «серые плащи», как подкошенные рухнули на пол.

Где-то рядом за стенкой закричал ребенок. Послышались чьи-то взволнованные голоса.

«Сейчас бы только никто из наших корейцев не вышел в коридор! – с тревогой подумал Алексей. – Иначе беда…»

Выстрелы на какое-то время парализовали противника. Воспользовавшись этим, Жаков бросился в атаку. «Эх, Жору бы сюда!» – увидев перед собой здоровенного дядьку, одетого в синее драповое пальто, подумал он. На кулаках с таким драться бесполезно – разве что взять на прием. С трудом ему все же удалось сбить того с ног и повалить на пол.

– Вяжите его! – крикнул он спутникам. – А я пока вторым займусь.

Думал, без труда одолеет его, однако тот оказался опытным бойцом. Удары его были хлесткими, профессиональными, но капитан будто бы не чувствовал боли. А когда тот чуть зазевался, он, изловчившись, нанес ему сильный удар в челюсть. Тот всхлипнул и осел.

Теперь оставалось скрутить здоровяка. Дядька отчаянно сопротивлялся, рычал, что-то кричал на своем языке, но, когда Алексей приставил к его виску пистолет, сдался. Втроем им удалось связать его, затем связали и его сообщника.

«Ну вот и все… – сплевывая кровь, подумал капитан. – Спасибо Козыреву с Цоем, иначе бы мне хана».

Он с благодарностью посмотрел на товарищей. «Молодцы!» – улыбнулся он.

2

Громко ругаясь, подошел Бортник.

– Вот сволота! – прижимая руку к разбитому черепу, проговорил он. – Скорее всего, они и убили тех парней из четвертого купе.

– Разберемся, – глухо проговорил Алексей.

– Ну вот, теперь, надеюсь, все кончено, – как-то нервно улыбнулся старшой.

– Хотелось бы верить… – сказал Алексей и вдруг: – Спасибо вам, товарищ Козырев! Если бы не вы, лежать бы нам всем в братской могиле, – москвич недоуменно посмотрел на него. Дескать, о чем это ты, капитан? Алексей указал взглядом на лежащие поодаль окровавленные тела. – Это ж вы тех гадов шлепнули?

Козырев замотал головой.

– Нет, нет, я только одного… Ведь он, сволочь, нож из кармана достал – ну тут я выстрелил… А второго майор завалил, – в его голосе неожиданно появилась ирония: – Правда, не с первого раза.

– Да, у меня рука вдруг дрогнула, – признался Цой. – Как-никак первый раз в человека стрелял…

– Ну тогда все в порядке! – хлопнул его по плечу Козырев. – И вы, – это он уже Алексею, – товарищ Жаков, действовали молодцом. Так я и отмечу в рапорте, – он перевел взгляд на Жору. – А Бортник у нас обмишурился. И это неудивительно: силы-то все он на девку истратил.

Жора поморщился – не то от боли, не то от обиды.

– Да что вы, ей-богу, все девка да девка! – возмутился он. – При чем здесь она? Я ж не видел, как они ко мне, падлы, подкрались. Так что не надо, товарищ Козырев… Я и не в таких переделках бывал. Да вам и Жаков об этом скажет…

«Обиделся Жорка, – решил Алексей. – Ну разве не обидно, когда тебя вот этак прилюдно позорят? А стоит ли его винить? Ведь, будь на его месте другой, и ему б перепало. Видно, бандиты эти матерые. Но теперь все, теперь можно и перекурить это дело. А ведь могло бы и по-другому обернуться…»

– Товарищ Козырев, вы уж не сердитесь на капитана Бортника, – пытался защитить он товарища. – Да если бы не он… – Алексей махнул рукой. – В общем, хана бы пришла всем нашим героям корейского подполья. А так, как говорится, и волки сыты, и овцы целы.

Козырев достал из кармана брюк носовой платок и утер им вспотевшее лицо.

– Ну, волки, допустим, сытыми у нас не остались, – усмехнулся он. – Вон они, голубчики, лежат и не дрыгаются… Кстати, надо привести Сона… Интересно, опознает он их или нет? Если опознает, то, можно считать, дело сделано. Короче…

Но он не успел договорить, потому что в этот момент двери одного из купе с шумом открылись, и в коридоре появился Ен Ген. Глянув на трупы, он тут же бросился в соседнее купе, где находился Чен со своей семьей. А вскоре он снова появился, ведя под руку Чена. Тот был бледен и казался растерянным.

– А ну отошли назад! – неожиданно прокричал Ен Ген, и тут же все, кто находился в коридоре, увидели в его руке небольшого размера клинок. Картина была настолько странной, что не хотелось верить в ее реальность.

– Что случилось, Ен Ген? – первым пришел в себя Жаков. – Послушай, не дури… отпусти товарища Чена.

Ен Ген усмехнулся.

– Что, уже празднуете победу?.. Решили, что вам удалось спасти вот этих идиотов? – он кивнул на Чена. – А вот и просчитались!..

– Ты кто?.. – пытаясь не выдать волнения, спросил его Козырев. Жаков что-то шепнул ему на ухо. Он кивнул. – Скажи, это ты сообщил нашим врагам об операции? – снова обращается он к Ен Гену. – Я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю…

Тот ухмыльнулся и зло посмотрел на него.

– Ну, допустим, я… Что, не ожидали такого сюрприза? – произнес он, прижимая лезвие клинка к горлу Чена.

– Ну а кто сказал этим людям, – Козырев указывает в ту сторону, где на полу спина к спине сидели связанные бандиты, – что они убили не тех, кого надо? Наверное, тоже ты?

– Естественно, кто же еще? – смеялся ему в лицо молодой кореец. – Жаль, конечно, тех парней, ни за что пострадали, однако на войне всякое бывает…

– Ты считаешь, что война не закончилась? – спросил его Алексей.

– Конечно, нет! – ответил тот. – По-хорошему, она только начинается… И вы ее обязательно проиграете.

По-русски Ен Ген говорил почти без акцента. «И где только научился?» – удивился Жаков. Видно, прошел хорошую подготовку.

– Как же я не признал в тебе врага! – покосившись на клинок, подал голос Чен. – Ты же был верным бойцом революции… Значит, ты все это время притворялся? – в ответ Ен Ген хмыкнул и еще сильнее прижал клинок к его горлу. – Но ведь ты сам к нам пришел! – лицо Чена побледнело, голос его слегка дрожал. – Видим, грамотный человек, Маркса читал, Ленина… На тебя мы возлагали большие надежды, а ты предал нас!

Ен Ген усмехнулся.

– Я никого никогда не предавал! – жестко проговорил он. – Я ваш враг. Был им и остаюсь.

– Значит, тебя к нам подослали?

Однако Ен Ген и не собирался объясняться. А ведь он мог многое о себе рассказать.

Его настоящее имя было О Бом Сок. Он был приемным сыном одного из богатейших людей Японии, в доме которого часто появлялись важные персоны, в том числе представители правящей династии. Там-то парень и познакомился с одним из влиятельнейших деятелей могущественного Общества Черного Дракона господином Какабаси, ну а тот, в свою очередь, свел его со знаменитым разведчиком Пак Чен Хи, который мечтал о великой корейской империи. Этой мечтой тот заразил и молодого Бом Сока.

Знать бы ему, что его родителей убили японцы во время карательной экспедиции в горах, где они искали партизан, тогда, быть может, он изменил бы свое мнение о них. Но ему сказали, что и отец его, и мать были ярыми антикоммунистами, за что и поплатились своими жизнями. С этой мыслью он и рос. А привез мальчишку в Японию начальник советского сектора генерального штаба японской армии полковник Кавамада, которого вместе с начальником оперативного сектора генштаба полковником Усуи вызвали тогда в Токио. Это был его подарок старинному другу, у которого не было своих детей.

– Почему ты предал свою родную страну? Почему работаешь на ее врагов? – спросил Жаков Ен Гена.

Тот вспыхнул.

– Я ее не предавал, вы слышите! Просто я не хотел, чтобы и у нас было, как в Советском Союзе… Я видел все собственными глазами. У вас страшная страна, настоящий казарменный социализм.

– Не думаю, что при японцах вам тут лучше жилось, – усмехнулся Жаков. Ему надо было убедить парня, что он совершает большую ошибку, взяв в заложники Чена.

– Нет! Япония – тоже не подарок…

– Так почему же тогда ты работал на японцев? Или на кого там еще?.. – спрашивал его Жаков.

– Я не на них работал, а против вас. Я хотел, чтобы в будущем Корея стала демократической страной. Такой, как Америка… Или как Франция. Я бывал там… Там демократия, а что у вас? Сплошная диктатура силы… А где свобода? Где ваше хваленое равенство? Нет этого ничего!

– Значит, ты сознательно борешься против нас? А я-то, старый дурак, решил, что тебя насильно заставили… – говорит Козырев.

Нет, он совершенно не понимает этого молодого человека. Ну какой резон ему жертвовать собой? Ведь если он будет артачиться, его убьют. А может, он решил последовать примеру великого китайского поэта Цю Юаня, который бросился в воду, когда его страну оккупировали чужеземцы?.. Но почему ж он тогда молчал, когда в Корее хозяйничали японцы? Ведь они такое здесь творили… Нет, разве можно нас сравнивать с японцами? Мы-то скоро отсюда уйдем – это те хотели остаться здесь навсегда. Неужели Ен Ген этого не понимает?

– Послушай, не дури, а… – сказал парню Бортник. – Ну убьешь ты этого человека, – он кивнул на Чена, – и что? Другой на его место придет. Давай-ка решим так: ты освобождаешь товарища Чена, а вместо него берешь в заложники меня. Я тебе даже пистолет свой отдам. На, – протянул он ему ТТ.

Тот вначале категорически отверг это предложение.

– Нет, ничего у вас не выйдет, – и вдруг: – Я уйду вместе с ним. Если вы попытаетесь освободить его, я его убью.

– Тогда ты сам получишь пулю в лоб! – предупредил его Бортник.

– Я этого не боюсь! – процедил сквозь зубы кореец. – Все равно у меня один конец.

– Дурак! – сказал ему Козырев. – Какой же ты дурак! Ты ведь молодой, тебе еще жить да жить… Отпусти товарища Чена и можешь идти на все четыре стороны.

– Вы все врете! – закричал Ен Ген. – Хотя это сейчас не важно. Важно то, что вы поставили себе цель погубить мою страну. А зачем тогда жить?

Козырев покачал головой.

– Знаешь, дорогой, в фашистских концлагерях людям хуже было, а они все равно стремились выжить. А ты… Слабак ты – вот ты кто!

Эти слова разозлили Ен Гена.

– Давай сюда пистолет, – неожиданно сказал он Бортнику. – Я согласен поменять на тебя этого человека, – указал он глазами на пленника.

Жора отдал ему свой ТТ и занял место Чена. Тот тут же попал в объятия своих соратников и родных, которые, выбежав на шум, с ужасом наблюдали всю эту сцену.

– Ну, и что дальше? – ухмыльнулся Бортник.

– А дальше вот что… – Ен Ген быстро передернул затвор и направил ствол в ту сторону, где находились бывшие подпольщики. Еще мгновение, и случилось бы непоправимое, но ему помешал Козырев, который, проявив необыкновенную прыть, бросился под пули.

– Сволочь! – крикнул Жаков и одним ударом выбил из рук корейца пистолет. В следующий момент он попытался скрутить его, но тот применил против него прием джиу-джитсу, и Алексей оказался на полу рядом с истекающим кровью начальником.

Не успел ничего сделать и ошалевший от всего происходящего Бортник. Когда он пришел в себя, Ен Ген уже был на порядочном расстоянии от него. В руках у него был нож.

– Не подходите! – крикнул он. – Убью!..

Но что он мог сделать один против вооруженных офицеров? Поняв это, он что-то крикнул по-японски, а потом с силой ударил себя ножом в живот. Сюкоку! А еще это называют харакири… «Выдающаяся честь у японцев – покончить с собой», – вспомнил Алексей. Он где-то читал, что в Японии самоубийство является фактором культуры, как это было у древних викингов. Однако он впервые видел это наяву.

Кто-то хотел подбежать и выбить у Ен Гена нож, но было уже поздно. Опустившись на колени, он нанес себе еще один удар, на этот раз в грудь. После этого он завалился набок, и рот его наполнился кровавой пеной. Он лежал, обхватив живот руками, и тяжело умирал. Так когда-то умирал брат его приемного отца, потомок гордых сегунов, обвиненный в измене за то, что выступал против войны с Россией и Соединенными Штатами. Посчитав, что затронута его честь, он, будучи истинным самураем, однажды на глазах у всей семьи вспорол себе мечом живот.

Ужас обуял всех, кто стал невольным свидетелем происходящего.

– Врача!.. Надо найти врача! – нагнувшись, чтобы пощупать у Козырева пульс, крикнул Жаков. – Он еще живой…

Но где было взять этого врача?

– Я знаю, что делать! – неожиданно сказал Бортник. – Давайте отнесем раненого в купе, а потом я кликну Полину. Она мне говорила, что до войны училась на фельдшерских курсах. Может, поможет чем?

Бедная Полина даже побледнела, кода увидела окровавленное тело москвича. Тот лежал на нижней полке купе и, казалось, не дышал.

– Мне нужна аптечка, – придя наконец в себя, сказала женщина. Бортник сбегал к проводникам и принес все необходимое: йод, бинты, вату и даже нашатырный спирт.

– Он будет жить? – когда Полина перевязала раненого, спросил ее Цой. Она пожала плечами. Дескать, я не Господь Бог – посмотрим.

Весь оставшийся путь они просидели молча, тупо наблюдая за тем, как из старшого потихоньку уходила жизнь.

«Мир – это прекрасное место, – неожиданно вспомнил Алексей слова какого-то книжного персонажа. – Только мы этого не понимаем».

«Верно сказано, – подумал он. – А начинаем мы это понимать только тогда, когда с нами случается беда».

Жаков жалел старшого. Зачем только он полез под пули? Хотя, если бы не он, еще неизвестно, чем бы все кончилось. Нет, он поступил правильно. Иначе мы бы провалили операцию.

Но и этого пацана Ен Гена ему было жалко.

«А что его жалеть? Он же твой враг!» – неожиданно услышал он свой внутренний голос. «Да какой он враг! – изумился Жаков. – Это заблудшая овца. Враги – это те, кто выстрадал идею, а это пацан. У него еще каша в голове».

«Молодой кореец пытался убить человека, тогда что его жалеть?» – снова слышал Алексей. «Но не убил же!» – тут же нашелся он. «Не убил. Но лишь потому, что ты ему помешал…» «Это так, – вздохнул капитан. – И все же это несправедливо, когда гибнут люди. Особенно молодые».

«Жизнь – это борьба! – напомнил ему внутренний голос. – В природе всегда так: кто-то постоянно кого-то пожирает. Это характерно и для простейших организмов, и для людей». – «До простейших мне дела нет, но вот почему люди друг с другом не могут договориться?» – никак не мог понять Алексей. «Это надо спросить у того, кто создал этот мир…» «Ну да, так к нему и достучишься», – усмехнулся Жаков.

– Ты что, капитан, там бормочешь? – неожиданно услышал он голос Бортника.

– Да так… Вспомнил кое-что…

– Поди, Ниночку свою? – улыбнулся товарищ.

Жаков не ответил. Он посмотрел на умирающего Козырева и тяжело вздохнул. «Бедный, а ведь его жена ждет в Москве, – подумал. – Но, может, он все же выкарабкается? Так не раз бывало на войне. Человек минуту назад вроде бы признаков жизни не подавал, а вдруг приходил в себя».

Но Козыреву не повезло. Он так и умер, не приходя в сознание.

– Бедный, бедный старик, – покачал головой Жора. – Разве кто думал, что так получится?

Жаков смахнул рукавом со щеки предательскую слезу.

– Мы все – заложники непредвиденных обстоятельств, – сказал он.

– Вот именно, – подтвердил Бортник. – Сегодня он, а завтра, быть может, кто-то из нас. Такая вот жизнь. Успокаивает лишь то, что Козырев до конца выполнил свой долг. Так мы и напишем в рапорте.

– Напишем, – согласно кивнул Алексей. – Глядишь, и орден человеку дадут… Посмертно, – добавил он.

Жора грустно улыбнулся.

– Вот именно, что посмертно, – он помолчал и вдруг: – Хороший был мужик.

Жаков вздохнул.

– Плохой бы никогда не полез под пули…

– А что, и я по Зинке своей соскучился. Всего-то на несколько дней отлучились, а кажется, вечность прошла… Эх, сейчас бы стаканчик самогонки… Товарищ Жаков, разве мы не заслужили? – спросил он старшого.

– А кто сказал, что не заслужили? Вот вернемся – тогда и отпразднуем… А по чужим бабам ты прекращай бегать, – строго посмотрел он на Жору. – Особо когда на службе. Кстати, знаешь, почему Стенька Разин бросил за борт персиянку?..

– Ну и почему же?.. – задетый за живое, спросил Бортник.

– Да потому, что из-за нее он о деле забыл… А когда вдруг вспомнил, решил избавиться от красавицы.

– Жестоко, – вздохнул Жора. – Можно было бы как-то по-другому уладить этот вопрос.

– Ну что с ним поделаешь! – покачал головой Жаков. – Нет, это пьяницу можно от бутылки оторвать, а бабника от юбки – никогда. На то он и бабник.

– Ладно, вы тут болтайте, а я пойду перекурю, – вместо того чтобы обидеться, сказал Бортник. – А заодно и обстановку проверю.

А скоро его веселый баритон уже звучал за стенкой, вызывая жизнерадостный всплеск женских эмоций. И от этого и у соседей веселее становилось на душе.

Эпилог

Время шло, а погрузка все не начиналась. Ждали прибытия воинских подразделений. Люди волновались. Иные провели в порту всю ночь в надежде первыми попасть на корабль.

Где-то неподалеку натруженно работали портальные краны. Взяв на борт тяжелую технику и орудия, транспортные суда брали курс на Владивосток. Здесь же шла разгрузка вставших у стенки причала сухогрузов. Облепив, словно муравьи, палубы, корейские докеры цепляли тросами груз – контейнеры, поддоны с кирпичом, лес, технику, – после чего стрелы кранов аккуратно переносили его на причал. Рядом сновали буксиры, перепахивая винтами жирную гладь замазученной воды. А милях в двух от берега на рейде ждали своей очереди другие посудины. Их силуэты неясно прорисовывались сквозь сизую дымку горизонта. Портовая жизнь. Суетливая и напряженная. И так изо дня в день…

…Было начало мая. Утра стояли еще сырые и прохладные, и все же уже чувствовалось дыхание близкого лета. Вокруг зацветали сады, наполняя пространство густыми душистыми разливами. Неподалеку с шумом волновалось море, вплетая свои соленые запахи в общую картину весны. Изредка среди зыбкой небесной хмури появлялось солнце, и тут же на припеках земля начинала волноваться молодой зеленью. Все готовилось к теплу, все было настроено на рождение чуда. И вот оно наступило.

– Сакура зацвела! – однажды утром, поднявшись с постели и подойдя к окну, воскликнула Нина. – Ты слышишь, Леша? Я говорю, сакура зацвела…

– Вот и хорошо, – не открывая глаз, произнес муж.

Он никак не хотел просыпаться. Накануне они до полуночи просидели с комендантом в прокуренном кабинете, составляя план действий на случай эвакуации. Несколько часов назад сверху поступила команда быть готовыми сняться с якоря – вот и заработали механизмы. Тут не только они – все гарнизоны, все штабы и воинские службы были сейчас в запарке. Все пришло в движение, будто бы кто-то нечаянно разбудил огромный муравейник. «И почему Москва до сей поры держала нас в неведении? – удивляется Алексей. – Сказали бы, что сорок восьмой станет годом вывода войск из Китая и Кореи, заранее бы приготовились. А то приходится все делать в спешке. А разве можно такую громадину в одночасье сдвинуть с места? Это же сколько людей нужно эвакуировать! Вот уж будет Вавилон так Вавилон. Однако приказ есть приказ и его надо выполнять».

– Как они тут без нас-то будут? – складывая стопками папки с документами и скрепляя их шпагатом, озабоченно произнес Степа Кашук. – Чуть что – бегут не куда-нибудь, а к нам в комендатуру. Мы для них все – и царь, и Бог. А тут вдруг самим нужно будет решать вопросы… Вот вчера, к примеру, приходит ко мне начальник жилищного управления. «Как, – спрашивает, – ему быть? Крестьяне валом повалили из деревень в город, жилплощадь требуют, а никакого распоряжения на этот счет нет». Я сам в растерянности. «Это плохо, – говорю, – что крестьяне бегут в город. Надо бы остановить этот процесс», а он мне: «Да вы, товарищ комендант, не знаете, что там у них творится. У людей и землю отобрали, и орудия производства – всех в коммуны загоняют». Я говорю: «Ну и что из того? У нас тоже такое было – и ничего…»

«Ну так уж и ничего! – подумал Жаков. – Ты, брат, из городских, тебя не тронула коллективизация, а я-то знаю, что это такое. Это, если хочешь знать, будет похлеще атомного взрыва над Хиросимой. Там пострадал один город, а тут все крестьянство огромной страны.

Ничего, привыкнут жить самостоятельно. Не вечно же нам за них думать. Ну а коли что – пусть приезжают, учатся. Это нас никто не учил, потому и шли наобум. Теперь-то опытными стали. Индустриализацию провели, всеобуч, две войны вот выиграли. Так что дело идет».

И вот они на пристани. Еще третьего дня у стенки причала здешней гавани пришвартовался трехпалубный теплоход с громким именем «Ильич», который еще недавно назывался «Адольф Гитлер». Трофейный. Громадина, каких Алексей даже в кино не видел. До этого он курсировал по маршруту Шанхай – Находка, вывозя из Китая эмигрантов, пожелавших вернуться на родину. Сталин ясно дал понять: примем всех бывших соотечественников, бежавших после Гражданской за границу. Те и клюнули. В основном то была интеллигенция – врачи, преподаватели университетов, литераторы, музыканты… Говорят, когда они сошли в Находке с корабля, тут же бросились целовать землю. Плакали, радовались, благодарили советскую власть. Но радость эта была недолгой. В один прекрасный день на них надели наручники и отправили в лагеря. Видно, вспомнили о приказе наркома внутренних дел Ежова от тридцать шестого года, по которому все эмигранты, нашедшие пристанище в Китае, обвинялись в шпионаже в пользу Японии. По этому же приказу в Харбине были арестованы почти двадцать тысяч бывших соотечественников из тех шестисот тысяч, что после Гражданской, покинув родину, обосновались в Поднебесной. Остальные бежали: одни – в Шанхай, другие – в Австралию, третьи – в Канаду…

Теперь вот новая волна возвращенцев. Боясь не попасть на корабль, они устроили настоящую давку на берегу. Тут и казаки, и интеллигенция, и люди крестьянского сословия. Все спешили на родину. Только сейчас, в отличие от первого, «шанхайского», рейса, на палубе не было оркестра Лундстрема, игравшего «Интернационал». Вместо музыки слышны были отчаянные крики чаек, метавшихся над головой. Да еще детский плач и громкие возгласы женщин, умолявших пропустить их первыми.

Жаковы тоже поддались общему настроению. И хотя Алексей был абсолютно уверен, что они с женой попадут на корабль, но и у него вдруг начали сдавать нервы. «Черт возьми, чего они там медлят?» – думал он, глядя на мостик и пытаясь отыскать взглядом капитана судна. Ничего, сейчас появятся воинские подразделения, и они вольются в их ряды. А те первыми пойдут. Так было заранее обусловлено. Только вот зря Нина не послушалась его и не надела свою форму – было бы надежнее. А то решила, что все позади и можно уже нарядиться в платье. А откуда видно, что она военврач, что за ее плечами четыре года войны? Еще начнут оскорблять: дескать, куда, гражданочка, прешь без очереди? Давай-ка дуй отсюда… Ну а Жаков конечно же не пропустит это мимо ушей – вот тебе и инцидент.

Неожиданно Алексею показалось, что он увидел в толпе знакомое лицо. Впрочем, разве это удивительно? Ведь многих из этих людей, что толкались на пирсе, он знает лично. Почему же тогда так дрогнуло его сердце?..

Он попытался разглядеть этого человека, но тот вдруг растворился в толпе. «Неужто?.. Нет, этого не может быть! – решил Алексей. – Да и зачем Блэквуду вся эта суета? Приехал убедиться, что русские и в самом деле уходят? Так это могли бы сделать и его агенты. Другое дело…»

Мысль о том, что Блэквуд под видом русского эмигранта может попасть на корабль, заставила Жакова насторожиться. А почему бы и нет? Разведка Соединенных Штатов использует сейчас каждую возможность, чтобы заслать своих людей на советскую территорию. Хотят знать, как там у союзничков обстоят дела с атомной бомбой, которая давно уже стала головной болью для американцев. Вот и здесь… Сделали «липовый» паспорт – и вперед. Русский Блэквуд знает, а то, что на нем он говорит с отвратительным акцентом, так это не беда. Латышская или эстонская фамилия в паспорте все объяснит.

«Ну вот, – усмехнулся капитан, – а говорил, что скоро бросит все дела и займется поисками… Как там его звали-то? Гленн Миллер? Значит, врал?.. Впрочем, я и не особо верил ему. Это же волк, а волк никогда не превратится в ягненка. Он так и будет до конца своих дней сходить с ума от запаха крови…»

«И все-таки это не Блэк», – попытался успокоить себя Алексей, решив, что это в нем заговорил профессиональный разведчик, готовый на все смотреть с подозрением. Однако до конца избавиться от охватившего его волнения он так и не смог.

«Ладно, на корабле разберемся, – подумал он. – Только вот как найти среди многих сотен пассажиров нужного ему человека?» Однако выход есть: он воспользуется корабельной рацией и передаст на берег информацию о том, что на судне находится американский разведчик. Когда они прибудут на место, их встретят работники госбезопасности и помогут Жакову найти Блэка, если он действительно решит сесть на корабль. Они перекроют все входы и выходы, так что мышь не проскочит.

Эта мысль успокоила капитана, и он снова стал думать о том, как бы им с Ниной и с двумя их чемоданами без проблем попасть на борт. Хорошо еще, что вещей оказалось не так много, а то бы им вообще пришлось туго. Тут он и своего переводчика Ли Ден Чера ненароком вспомнил и ординарца Васю, которые предлагали свою помощь. Первому он вообще запретил появляться на берегу – в комендатуре тепло попрощались. Что же касается Гончарука, то ему придется грузиться вместе с комендантской ротой, которую приведет майор Кашук.

…Погрузка началась ближе к обеду, когда обессилевшие и измотанные нервотрепкой люди уже и не верили в чудо. И загудела земля, застонала. Первыми стали подниматься на борт военные. Выстроившись в бесконечную цепочку, они, заплетаясь в длиннополых шинелях и грохоча сапогами, шли и шли по узкому трапу, ставшему на короткое время зыбким мостком между кораблем и причалом. «Давай! Давай!» – кричал какой-то сержант, поторапливая солдат, и снова этот безудержный несмолкаемый грохот. Он застревал в ушах, заполнял душу, заставлял кровь быстрее бежать по своему вечному кругу. От этого грохота можно было сойти с ума. «Ну когда же все это кончится? – можно было прочесть в глазах тех, кто стоял на пирсе, с первобытным любопытством и нетерпением наблюдая эту картину. – Сколь же их, этих, в шинелях? И хватит ли места остальным?..»

А грохот продолжался. Родившись на берегу, он протяжным эхом исчезал в трюмах, где с новой силой возникал в замкнутом пространстве. «Давай! Давай!» И они шли, нет, они уже бежали, горячо дыша друг другу в стриженые затылки. Домой! Домой! Там нас ждут… Там нас любят и помнят о нас… «Давай! Давай!».

В воздухе повис густой запах гуталина, грязных портянок и армейского сукна. А еще запахло сыростью – это нахрапистый ветерок принес из «гнилого угла» хлипкие дождевые тучки, и на головы людей посыпался назойливый ситник. Он моросил с перерывами до самого конца погрузки, не давая людям покоя.

«Да сколько же их, черт бы их побрал!» – не в силах больше ждать, сходила с ума гражданская публика. Дождик окончательно испортил людям настроение, и они страдали.

Прибыла комендантская рота.

– С праздничком! – заметив в толпе мокнущих под дождем Жаковых, кричал им Кашук. – Идите к нам, что стоите?

Тут же рядом с ними выросла могучая фигура Васи Гончарука с вещмешком за плечами. Тонкие водяные струйки стекали с его линялой пилотки на широкий славянский лоб и растекались по добродушному скуластому лицу.

– А вот и я! – весело произнес он и вдруг: – Ого, гляньте-ка… Это ж надо – весь город вышел нас провожать.

И в самом деле: тысячи горожан, оставив все свои дела, пришли поглазеть на исход освободителей. В глазах у многих – слезы, у других – растерянность: а что будет после ухода этих людей? Всей этой пехтуры, танкистов, артиллеристов, шоферов, зенитчиков, связистов, больших и не столь больших начальников, всей этой огромной серой массы, которая принесла мир на их землю, а с ним и новый порядок вещей.

А тем временем, подталкивая впереди идущих, бряцая оружием и грохоча сапогами, эти люди нескончаемой живой цепью продолжали покидать берег, занимая свои места на судне. Устав от грохота сапог, застонал, заныл сбитый из досок видавший виды трап; заскрипели от бесконечного пляса приспособленные под кранцы старые автомобильные покрышки; где-то в глухой глубине трюмов, презрев все условности порядка, под гармонь завели «Катюшу» солдаты.

«Первая рота, вперед!..», «Вторая рота, за мной!..», «Третья рота!..»…

Командиры, стараясь перекричать вселенский грохот кованых сапог и крики толпы, с неимоверной жестокостью рвали свои голосовые связки.

«На палубе не стоять – всем в трюм!» «В трю-ю-м!» – повторяло эхо, сопровождаемое журчанием мыльной воды, бежавшей из бортовых клюзов.

Серая масса, освобождая проходы и минуя уютные каюты и салоны нижней палубы с их роскошью, со всеми этими паркетами, ковровыми дорожками, хрусталем, вкусно пахнущими ресторанами, смазливыми буфетчицами, ласковыми горничными, спешила поскорее убраться вон, чтобы вскоре сотни солдатских голов появились в открытых зевах иллюминаторов. Когда же трюмы оказались забитыми до отказа, нашлись счастливчики, кому было позволено занять пространство на закрытой прогулочной палубе, рядом с шезлонгами, спасательными шлюпками, на корме и даже на носу судна возле якорных агрегатов.

– Ну теперь и нам пора, – когда наступил черед комендантской роты, сказал Гончарук. – Граждане хорошие, а ну посторонись! Дайте пройти Красной армии!.. – подхватив поклажу Жаковых и расталкивая сгрудившуюся у трапа публику, кричал Вася.

Кто-то недовольно фырчал, кто-то пытался даже ругаться, но Вася не обращал на это внимания.

– А ну дорогу… дорогу славной Красной армии!..

Жаковы заняли каюту во втором классе.

– Товарищ начальник! Да ведь это ж несолидно, – упрекнул Алексея Гончарук. – Что ж получается? Эти господа-товарищи, – он кивнул в сторону пирса, – поплывут в первом классе и в люксах, – здесь он сделал ударение на втором слоге, – а вы, герои войны, да чтоб во втором? Нет, так не пойдет…

– А чем тебе второй класс не нравится? – удивился Алексей. – Те же две койки, ну разве что меньше зеркал да своего туалета нет. Так это не беда! Ну и другое… Они ведь билеты покупали, а что мы? – упорно сопротивлялся капитан, точно зная, что, будь на его месте Жора Бортник, тот бы обязательно занял каюту где-нибудь в первом классе, а то и в люксе. При этом заявил бы примерно так: «Мы победители, а потому все лучшее – нам». Но Алексей не любил пользоваться своим положением, считая это делом недостойным фронтовика. Конечно, Нине было бы удобнее путешествовать в двухместном люксе, где есть и душ, и ванна, но он твердо решил не изменять себе.

– Ты вот что, Вася… – сказал он ординарцу. – Бери свой вещмешок и дуй в соседнюю каюту. А если кто начнет говорить, что не по чину занял место, сразу беги ко мне.

Тот улыбнулся.

– Да вы, товарищ начальник, не беспокойтесь, я как-нибудь и сам разберусь.

Он лихо закинул за плечо автомат и, подхватив свободной рукой свой небогатый скарб, зашагал прочь.

Забежал на секунду Степа Кашук.

– Как только выйдем в море, я вас в гости приглашу, – подмигнул он Алексею. – Надо отпраздновать это дело. У меня там кое-что припрятано для этого случая, – многозначительно проговорил он.

Тот тоже устроился во втором классе, разделив каюту с пехотным старлеем. Сказал, что человек вроде неплохой, жаль только в преферанс не играет. Но дурное дело нехитрое – научим. А там, глядишь, и еще желающие найдутся.

«Жаль, Бортников с нами нет, – подумал Алексей. – Веселее было бы». Но те еще неделю назад отбыли на родину железной дорогой. Как только Жора получил предписание явиться в Хабаровск за новым назначением, так они и снялись. Ну ничего, Бог даст, еще встретятся.

…Погрузка закончилась ближе к вечеру. К тому времени солнце выглянуло из-за туч и стало медленно клониться к горизонту. Еще какой-нибудь час – и наступят сумерки. И тогда гигантский корабль, сияя огнями иллюминаторов и сигналя топовыми фонарями, покинет причал. Этого момента сейчас с нетерпением ждали все пассажиры.

Однако все произошло гораздо раньше, чем ожидалось. Не успело солнце коснуться верхушек далеких сопок, как теплоход подал протяжный гудок, и два буксира, тяжело оторвав его от стенки причала, потащили в сторону открытого моря. На пирсе осталась небольшая горстка провожающих. В большинстве это были местные жители. В руках у них были веточки сакуры, которыми они беспрерывно махали вслед уходящему кораблю.

– Помнишь, что ты мне однажды сказал? – взяв мужа под руку, улыбнулась Нина.

Вместе со всеми они вышли на палубу, чтобы в последний раз взглянуть на город.

– Ты это о чем? – машинально спросил он, не отрывая своего взгляда от стоящего на причале человека в модной фетровой шляпе и светлом плаще.

– «Мы уедем домой, когда зацветет сакура», – сказал ты. Так и случилось…

Жаков обнял ее и поцеловал в висок.

– Да, я помню это, – говорит он. – Кстати, ты взяла свою картину? Ну, ту, с веточкой цветущей сакуры…

– А разве ты забыл? Мы подарили ее Ченам. Они тогда пригласили нас на новоселье, и мы не знали, что с собой нести. И ты сказал: подари им свою картину.

– Да? А вот этого я не помню.

Но в эту минуту Жакова волновала не картина.

«А ведь это и впрямь Блэк! – подумал он. – Кого-то, видно, провожал. Но кого? Не меня же, в конце концов. Значит, на корабле находится его человек».

Ну ничего, разберемся. И не такие вопросы приходилось решать. Среди военных, ясное дело, того человека искать не надо – это кто-то из тех, что плывет под видом эмигранта. Ну а те все равно пройдут тщательную проверку на берегу. Опера из службы госбезопасности все выяснят: кто ты, откуда родом, чем занимался все эти годы… В общем, перетрясут всю биографию. А найти того человека надо. Или он не один? Скорее всего, не один. И плывут они не для того, чтобы выяснить, где русские собираются построить новый мыловаренный завод или же там фабрику детских игрушек. Им, скорее всего, нужны сведения о советской атомной бомбе. Американцы сейчас все силы сосредоточили на этом.

И немудрено. Ведь это и ежу понятно, что тот, кто сегодня владеет ядерным оружием, может диктовать свои условия всему миру. Потому Соединенные Штаты никоим образом не хотят уступать первенства. В секретных донесениях, которые Жаков получал от своих агентов из-за тридцать восьмой параллели, все чаще и чаще прослеживалась мысль о том, что американцы решили не дожидаться, когда у русских появится своя атомная бомба, и начать атомную бомбардировку советских городов. В это не хотелось верить – ведь еще недавно они были союзниками в борьбе против Гитлера, однако факты говорили сами за себя. В последнем донесении, полученном капитаном, говорилось о том, что янки привели свои войска в состояние полной боевой готовности. Снова война?..

Бедная Нина! Ей-то каково?.. Неужто на ее долю двух войн не хватило? А ведь она женщина… Женщина! Человек, который не воевать должен, а рожать детей…»

…Оттащив корабль к внешнему рейду, буксиры, пронзительно свистнув на прощание, устремились к берегу, поднимая высокие пенистые буруны. Где-то внизу глухо заработали машины; судно ожило и медленно потянулось в сторону открытого моря.

– Вот и все… Прощай, Гензан! – вздохнув, проговорил Жаков. И в этот момент откуда-то из глубин трюмов раздалось громкое «Ура!». Будто бы только сейчас для этих людей закончилась война.

Оставляя за собой широкую полосу кильватера, «Ильич» все дальше и дальше уходил на север. И скоро его поглотила ночь. Сырая, промозглая, с солеными ветрами и высокой волной, которая с гнетущим постоянством тяжело билась о борт. И все равно это была для многих, кто был здесь, самая лучшая в жизни ночь, время, когда на смену тяжелым думам приходило ясное осознание счастья. Это была ночь надежды…

…Вскоре после отъезда Жаковых из Гензана началась война между северной и южной частями Кореи. Впрочем, она не прекращалась с тех самых пор, как это небольшое азиатское государство разделила тридцать восьмая параллель, ставшая линией борьбы двух идеологий. На стороне южан выступили Соединенные Штаты и их европейские союзники, северян же поддерживали войска Народной армии Китая и советская авиация, которой удалось выиграть войну в небе.

Мало кому известно, что впервые свое напалмовое оружие американцы испытали в Корейской войне, сжигая и до основания разрушая бомбовыми ударами города и селения северян. Но это не все. В октябре 1951 года, в самый разгар войны, американское командование осуществило операцию под кодовым названием «Река Гудзон», когда бомбардировщики Б-29 провели имитацию атомных бомбардировок нескольких крупных городов КНДР. На северокорейские объекты были сброшены муляжи настоящих атомных бомб из арсенала ВВС США (без «атомной» начинки). Целью операции было запугать и деморализовать руководство КНДР угрозой реальных атомных атак. Северокорейские и китайские войска начали «зарываться» глубоко в землю: рыть туннели, убежища, траншеи, прятаться в пещерах…

После трех лет войны было подписано перемирие между севером и югом Кореи, однако вся правда о ней до сих пор еще не сказана…

Content

Алексей Воронков
Когда зацветет сакура…

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог