Олег Ёлшин

Страна людей

Абсурд рождается из столкновения человеческого разума и безрассудного молчания мира.

А. Камю

Если мы овладели искусством абсурда жить – остаётся это только записать.

Часть 1

Глава 1

Он торопился. Масло брызгало во все стороны, оставляя жирные пятна на стенах и плите. Не уменьшая огня, приседая от боли в желудке и не в состоянии больше терпеть, он схватил сырой, недожаренный кусок мяса и, давясь, обжигаясь, прямо со сковороды начал его есть, что не принесло облегчения, скорее наоборот – его начало мутить. Жадно вдохнув аромат стряпни, он попытался набить желудок и избавиться от дикого чувства голода, но, чем быстрее ел, тем больше этого хотел. Дожевав, открыл дверцу холодильника, продолжив опустошать уже почти пустые полки – разрывал пакеты, коробки, выхватывал их содержимое, набивал рот и, не жуя, заглатывал. Он делал это уже несколько дней…

Тогда, в понедельник, у него было событие, маленькая победа, и, как истинный гурман (а он и был таковым в своей прежней жизни), вечером, не спеша и с удовольствием, приготовив праздничный холостяцкий ужин, съел его. Но чувство голода нарастало. Очень сему удивившись, но, не придав значения, достал еды еще и продолжил трапезу. Чувство голода усиливалось! Тогда, опустошив свои весьма нескромные запасы, снова побежал в магазин. И тут начался кошмар! Он любил поесть, делал это с удовольствием и значением, уделяя любимому занятию много времени. Но не до такой же степени! Теперь он снова готовил и снова ел – так продолжалось несколько дней. Ел все время – на работе, в троллейбусе, на ходу, даже в магазине, еще не успев оплатить покупки. Больше для него не существовало ничего… Сегодня была пятница. Он открыл последний пакет с каким-то печеньем, уселся на полу и начал его грызть. Понял, что очень устал – жевать, ходить за едой, снова есть, снова бежать в поисках съестного без сна и отдыха, умирая от чувства дикого голода. Почувствовал, что сил больше не осталось. А еще понял, что всему виной то самое средство… Но теперь было поздно о чем-то задумываться. Это был конец… На следующее утро его бездыханное тело нашли здесь же на полу кухни, отвезли в клинику и при вскрытии поставили последний диагноз и приговор – смерть от… истощения!

Патологоанатом равнодушно накрыл его старенькой дырявой простыней, которая повидала на своем веку много таких холодных тел, которых уже не согреешь ничем. Потом достал бутылку, и устало присел у столика поодаль. Вечер субботы – торопиться некуда, да и незачем, поэтому, впрочем, как и всегда после работы, плеснул спирту в стакан и, не поморщившись, выпил. Спирт был, словно, разбавленный и никаких ощущений не вызвал. Он удивился и налил еще. Вчера из этой же бутылки он пил спирт, который был вполне нормальным и крепким. Но сегодня? Потом еще и еще. И уже не мог остановиться. Прозрачная жидкость заполняла его организм, разливаясь холодным, циничным безразличием по всему телу, совсем не согревая. И чем дальше, тем больше он увлекался этим соревнованием с уже ненавистной бутылкой. Достал другую – побольше. Спирт, казалось, заполнял вены и артерии, вытесняя кровь, поднимался к голове, растворяя мозги. Руки его, ноги, все тело, как бездонный сосуд, наливались этим пойлом до тех пор, пока он не почувствовал – в глубине что-то лопнуло, и уже ничто не могло помешать проклятой жидкости занять последние свободные уголки, вытесняя душу, разум и саму его жизнь…

Теперь два бездыханных тела лежали в холодном подвале клиники и никого они не интересовали. Впрочем, здесь им и было место…

Клиника находилась в одном маленьком городишке, который был заброшен далеко от больших городов и столиц и тоже никого, по-видимому, не интересовал. Этот город был заурядным прибежищем, где люди, населявшие его, тоже были маленькими и неторопливыми горожанами. Их заботы и проблемы ничем не выделялись в круговерти мировой суеты и хаоса. Здесь не было бирж или дворцов, не было космодрома или военной базы, не жили знаменитости. Люди утром шли на работу, выполняя скромные обязанности, потом возвращались в свои маленькие дома к маленьким детям и семьям. Они не могли сделать, создать что-то значительное, поэтому довольствовались малым, осознавая это и не настаивая на чем-то еще. Богом забытый городок, где, казалось, ничего не могло произойти. Но, так было до недавнего времени…

Глава 2

Иван Степанович вышел из своей квартиры и отправился на работу. Он шел по городу, с удовольствием вдыхая теплый привкус весны и распустившихся цветов на клумбах и ветках деревьев; аромат кофе в забегаловках и утренний прелый запах, еще не высохших после полива, тротуаров. Шел, радуясь этому солнцу и утру, которое не предвещало ничего дурного и было каким-то необычным. Солнце, словно, здоровалось с ним, сопровождая в неспешной прогулке, как будто готовя сюрприз. С удовольствием жмурясь от ярких его лучей, он изредка поглядывал наверх, пока не скрылся за дверьми своего учреждения. Он был главврачом знакомой нам клиники, где люди этого маленького городка не только лечились, но иногда даже выздоравливали.

Был понедельник, и следовало просмотреть истории болезней людей, поступивших за выходные дни, прежде чем начинать обход. Хотя, какие люди могли сюда поступить, когда зима и эпидемии остались позади, а впереди только сезон отпусков и всем не до болезней в это прекрасное время года.

Перед ним на столе стоял стакан с карандашами и ручками. Он сел в кресло, придвинулся к столу, взял один из них и, заметив, что грифель стерся, начал аккуратно его затачивать. Делал это с удовольствием, любовью и каким-то особенным прилежанием. Иван Степанович не терпел беспорядка, тем более тупых карандашей, всегда сам их точил, не доверяя никому. Солнце, которое недавно сюда его проводило, заглянуло в окно кабинета, осветив порядок на столе, маленькую фигуру врача и, еще раз поздоровавшись, пожелало хорошего рабочего дня. Во всем царила атмосфера спокойствия, делового порядка и умиротворения человека, который находился на своем рабочем месте и усидчиво трудился.

Старшая медсестра внесла кипу папок, положив на столе, и он с удивлением на нее уставился.

– Это еще не все, – сказала она, через мгновение вернувшись с такой же стопкой.

– Что-то случилось? – удивился он.

Медсестра пожала плечами и удалилась. А плечи ее были, как у молоденькой слонихи, как вымя у телки перед доением, поражая своими размерами. И, вообще, вся ее молодая фигура отдавала деревенской радостью, недюжинной силой, здоровьем и запахом парного молока. Иван Степанович никак не мог привыкнуть к этому чуду природы. Если бы эту девушку уменьшить раза в полтора, она была бы красоткой, но в свою натуральную величину она была настоящей красавицей былинных размеров, и… Однако, ниоткуда возникла эта кипа карточек вновь поступивших больных, и ему с сожалением пришлось отвлечься от своих мыслей.

Он долго изучал бумаги:

Несколько человек с алкогольным отравлением и одновременно с обезвоживанием организма, еще несколько с признаками истощения.

– В городе закончилась вода и съестные припасы? – подумал он. Дальше аккуратной ленточкой были перевязанные папки с похожими диагнозами токсического и наркотического отравления. Десяток больничных дел, связанных с ножевыми и огнестрельными ранениями!

– В городе война?

Остальные папки тоже содержали истории болезней с психическими отклонениями маниакального характера. И, наконец, отдельная стопка, почему-то перевязанная розовой ленточкой (черный юмор старшей медсестры) – в которой находились, поступившие за выходные дни, трупы…

– Такого не было давно! – в ужасе отпрянул он от стола.

– Такого не было никогда, – поправил он себя. Стремительно встал, надел халат и отправился по палатам. Еще два врача едва за ним поспевали. Он подолгу разговаривал с больными, с теми, которые в состоянии были что-то сказать, подолгу их осматривал. Увиденное не укладывалось в голове.

Теперь он снова находился в своем кабинете и мучительно соображал. Все эти несчастья и болезни не случайны, они носят закономерный характер, а всех этих людей объединяет необъяснимая общая причина. Наваждение, словно облучение неведомым лучом, который толкает несчастных на странные, маниакальные поступки.

– Магнитные бури?… Нет, этого недостаточно. Здесь что-то другое, – мучительно соображал он. – Весеннее обострение? Но такого раньше не было никогда!

Вдруг поймал себя на мысли, что, сидя за столом и раздумывая, он тщательно и привередливо точит карандаши. В его руках находился маленький перочинный ножичек (он всегда пользовался только им), и сейчас вручную, доводя до немыслимого совершенства, он заточил уже штук десять… Нет, пятнадцать… Восемнадцать карандашей!!! Он делал это и раньше, он не терпел тупых карандашей! Это занятие успокаивало, и от нечего делать мог заточить их красиво и гладко. Но ВОСЕМНАДЦАТЬ!!! И тут ему показалось, что если бы коробка карандашей не закончилась, он продолжал бы делать это и дальше. От этих мыслей его отвлекла старшая медсестра. Новые папки, обвязанные тесемками разных цветов, легли на стол. Случаи, по большей части, похожие на утренние.

– Может, попросить еще коробку карандашей? – лихорадочно подумал он.

– Хотя, можно заточить эти же, но с другого конца, – серьезно рассуждал он. Вдруг зазвонил телефон. Его просили, нет, требовали на выезд. Частный визит. Такие просьбы поступали и раньше, но не столь категорично и срочно. Он с сожалением отставил свое занятие, снял халат и отправился на выезд. Иван Степанович был главврачом маленькой больницы в маленьком провинциальном городке, а другой здесь и не было.

Глава 3

Это не был рядовой вызов. Человеку, ожидавшему его, принадлежало самое крупное, пожалуй, единственное промышленное предприятие, а весь этот город работал на него и, можно сказать, принадлежал ему. Двери шикарного, по меркам их города, особняка открыл секретарь доморощенного олигарха, с нетерпением провожая его куда-то вглубь, наверх, на какой-то этаж, на высоту, в святая-святых. То, что он наконец увидел, заставило остановиться и на мгновение замереть. На долгое мгновение. Он стоял и не знал, что предпринять.

– Так продолжается уже четвертый день, – прошептал секретарь. Большая комната или зала, (он не знал, как это называется) была заставлена на первый взгляд различным хламом, но, присмотревшись, Иван Степанович понял, что каждая вещь в этом нагромождении и хаосе имеет определенное значение и смысл. Все здесь имело свою цену или скорее ценность. Десятки картин маленьких и больших штабелями располагались посреди комнаты, на столах были расставлены канделябры, золотые вещи, часы, украшения. Особое место занимала гора драгоценностей – россыпи цепей, монет, колец, каких-то кулонов и браслетов, сваленных на длинном столе. Судя по хозяину, можно было представить, из какого металла они сделаны и сколько стоят. Целая коллекция ваз, посуды, предметов старины, мебели и антиквариата. Он и не представлял, что такие вещи могли находиться в их городишке, да еще в таком количестве! Сокровища Монте Кристо или древних Майа! В углу за компьютером посреди этого хаоса сидел хозяин – маленький, полный человечек, который лихорадочно стучал по клавиатуре, не обращая на них никакого внимания.

– Петр Ильич, – робко попытался окликнуть его секретарь, – вы скоро освободитесь?

В ответ тишина и только стук по клавишам.

– Так уже четвертый день, – прошептал помощник олигарха.

– Все это время он не ел, не пил и, даже, пардон, не выходил по нужде.

– Чем он занят? – строго спросил Иван Степанович.

– Ничем, – ответил тот.

– Может быть, что-то важное и срочное – такое иногда случается с каждым!

– Он аккумулирует "активы".

– Вот! – уважительно повторил врач, – "активы".

– Но, он делает это в сотый раз – перевернул весь дом, стащил все сюда, перетряхнул счета во всех банках и так по кругу, заканчивает и начинает с начала – четвертый день кряду.

– Наверное, есть причины? – возразил Иван Степанович.

– Перевел деньги со всех счетов и оффшоров в столичный банк… Какая глупость! – воскликнул секретарь. – Почему не у меня такие средства?! Потерял на этом огромный процент, – громким шепотом продолжал он, – обналичил эти деньги, потеряв еще больше, заплатил за частный самолет и перевез сюда, – в сердцах продолжал тот. – Какая несправедливость?!

– Сюда? – повторил, не понимая, доктор.

– Сюда, – ответил секретарь, едва сдерживая раздражение и обиду, и кивнул на коробки, окружавшие рабочее место олигарха. Тот сидел за ними, словно за картонной стеной в игрушечном маленьком замке.

– Простите, я не совсем понимаю тонкостей вашей работы, но что в этом плохого? – прошептал доктор. Теперь уже на него секретарь смотрел, словно на идиота.

– Только сумасшедший может переводить деньги, которые хранятся в швейцарских банках, в эту дыру, – ответил он.

Коробок было много, они стояли друг на друге, были вскрыты, и от них воняло деньгами. Незнакомыми иностранными деньгами.

– Запах, как из химчистки, – невольно пробормотал доктор, – а говорят, деньги не пахнут.

– Когда их так много и они чужие – просто смердят! – зло отвел помощник олигарха.

– Вы мне мешаете! – внезапно грозно закричал коротышка за компьютером, – идите работать! Время – деньги!

Он не мог оторваться от экрана компьютера, но было заметно, что эти двое ему мешают и если он сейчас собьется, то уничтожит их. И тут доктор на какую-то долю секунды понял этого человека, вспомнив о карандашах…

Стоп! Каких карандашах?

– А теперь ищет, кому бы еще продать свой товар! – тихо, с неподдельной досадой закончил его собеседник. Иван Степанович посмотрел на больного и перевел взгляд на секретаря. Тот нервно с раздражением смотрел на своего хозяина, его колотило, и непонятно было, кто из этих двоих нуждается в помощи больше.

– Пожалуй, ему нужно пройтись, – воскликнул доктор.

– Пройтись? – удивился секретарь.

– Да.

– Куда? – не понял тот.

– Куда-нибудь, – разумно ответил Иван Степанович.

– Но, зачем?

– Подышать свежим воздухом… Я выпишу кое-какие таблеточки. И покой. Полный покой.

– И все? – удивился секретарь.

– Да… И вам, голубчик, тоже следует пройтись…

Он выписал успокоительное, отдал рецепт секретарю, и вышел из огромного особняка на улицу, где солнце по-прежнему ярко светило и успокаивало.

– М-да! Пожалуй, нам всем необходимо пройтись, – подумал он.

Глава 4

Не успев сделать и пару сотен метров, столкнулся с одним знакомым. Знакомым, громко сказано – раньше им приходилось встречаться лишь несколько раз. Тот стоял напротив магазина и что-то внимательно рассматривал на витрине. Заметив врача, почему-то покраснел и неуверенно поздоровался. Это был уважаемый в их городе человек, правая рука самого МЭРа. Он заведовал госпоставками, земельными подрядами и так далее. Никакое крупное коммерческое предприятие не обходилось без его участия. Именно он решал, где будет открыт новый магазин или построен дом, какие школы или детские сады нужно будет снести, чтобы отдать эту землю под коммерческие проекты. И даже памятники давно ушедших из жизни замечательных людей, казалось, побывали в очереди его приемной, чтобы выбить место под солнцем на той или иной улице городка, и потом с благодарностью кланялись ему бронзовыми и мраморными фигурами со своих постаментов. Этот человек решал все! Город был маленьким и люди в основном знали друг друга, поэтому неудивительно, что эти двое были знакомы.

Они поздоровались, чиновник взял доктора под руку и заискивающе заговорил:

– Уважаемый, Иван Степанович, – начал он, – хотел с вами проконсультироваться по одному щепетильному вопросу…

Он запнулся, замер и снова уставился на витрину. Иван Степанович тоже посмотрел туда – бутылки, консервные банки, фрукты. Так эти двое какое-то время стояли, держась под руку, изучая полки с продуктами.

– Мне нужна ваша помощь, – заговорщицки продолжил его собеседник и снова покраснел.

– Да-да, я слушаю вас, – подбодрил его Иван Степанович.

Тот немного помялся и продолжил:

– Понимаете, у меня есть некоторая проблема… проблемка… В общем, мне нужна ваша помощь, – сказал и снова замолчал.

– Я весь внимание, – ответил доктор.

– Понимаете ли… Кстати, вы как-то просили разрешения на расширение больницы – считайте этот вопрос решенным.

Иван Степанович очень удивился. Он не ждал и не надеялся, что такое возможно – получить землю для дополнительного корпуса больницы в самом центре города, где коммерсанты борются за каждый клочок земли. А тут такое. Но чиновник, не обращая внимания на благодарности, продолжил. Вернее, сначала покраснел, а потом произнес:

– Мне нужен ваш совет в одном деликатном вопросе…

Но внезапно оборвал разговор:

– Давайте сначала зайдем в этот магазинчик и купим водички, а потом поговорим. Что-то стало жарко! – и решительно посмотрел на витрину. Его трясло. Он быстро поднялся по ступенькам, открыв дверь магазина. Взяв тележки, они медленно пошли по рядам. Потом чиновник ускорил движение и мелкими шажками, как и ходят маленькие люди, начал быстро перемещаться. Наконец, схватив бутылку с водой, подскочил к кассе. Иван Степанович, едва поспевая, тоже взял бутылку минералки, встав за ним. Для такого небольшого магазина это была уже целая очередь. Народу не было, кассир скучала на своем рабочем месте. Чиновник протянул покупку, снова почему-то покраснел и, получив сдачу, едва передвигая ногами, засеменил к выходу. Сирена на турникетах засвистела на весь магазин!

– Провоз! У нас провоз! – проснувшись, пронзительно закричала девушка-кассир. – Охрана!

Молодой парень, скучающий в углу, кинулся к чиновнику и, заломив руку за спину, отвернул полу его куртки. Доктор подумал, что он сошел с ума. Из внутренних карманов чиновника (уважаемого государственного деятеля, заместителя самого МЭРа) торчали какие-то пакеты в блестящих упаковках, шоколадные батончики, коробочки с мороженым и конфетами! Те начали высыпаться, мороженое таять и капать на пол. Охранник быстро вынимал эти предметы, с удовольствием раскладывая их на столике у кассы. Кто бы мог подумать, что там могло столько поместиться?! Это была не куртка, а одеяние фокусника, и если бы оттуда вылетела птица, пожалуй, никто бы не удивился, а охранник все доставал и доставал!

– Это не ваше! – вдруг завизжал воришка, вцепившись в баночку с леденцами. – Не ваше! Это не ваше!.. А вот за это я заплачу! – и положил на кассу пару шоколадных батончиков. – Остальное не ваше! – и начал сгребать к себе кучу сладостей. Тут врач пришел в себя, вмешавшись в эту безобразную сцену.

– Что вы себе позволяете? – закричал он. – Как вы смеете? Вы, вообще, знаете, кто перед вами стоит?

– Понаехали тут, – приободрился чиновник. – Откуда им знать!

На шум прибежал директор магазина. Разобравшись в ситуации, он долго извинялся, потом, аккуратно сложил все вещи в пакеты, добавив от себя огромную шоколадку, поняв, что чиновник любит сладкое, и со словами: "Заходите еще!" проводил их до дверей. А за закрытыми дверями еще долго слышался его голос. Он ругал нерадивый персонал, этих маленьких невежд, которые устроили такой немыслимый конфуз, объясняя, какой человек только что здесь побывал. И кто есть кто в этом городе.

Эти двое медленно спустились по ступенькам злополучного магазина, прошли несколько шагов, и тогда чиновник, вытирая пот со лба, остановился и тихо прошептал:

– Я ничего не могу с собой поделать… Уже третий день я хожу по магазинам и… и не могу с собой совладать… Понимаете?

Иван Степанович удивленно на него посмотрел, помолчал, подумал и посоветовал уважаемому чиновнику прийти к нему на прием, где уже спокойно обо всем поговорить в кабинете. Сказал еще несколько слов напутствия, что-то порекомендовал, и они попрощались. Потом залпом выпил свою бутылку воды, за которую в суматохе тоже не успел заплатить, и через мгновение понял, что его маленький портфель, который только что был в руках, исчез! Иван Степанович похолодел и обернулся, но чиновника и след простыл. Нет, там не было ничего ценного – ни денег, ни документов. Но, там лежала коробка заветных карандашей! Новенькая коробка, которую он зачем-то прихватил у старшей медсестры, уходя из клиники, и теперь она исчезла вместе с портфелем!

Он медленно двигался по улице, голова шла кругом, а он смотрел по сторонам, не узнавая город. Нет, все было по-прежнему, сновали троллейбусы, редкие автомобили пробегали мимо, работали конторы и магазины, в небе летали птицы, асфальт отражал лучи яркого весеннего солнца. Все оставалось на своих местах. И только люди – эти редкие прохожие, были необычными и совсем другими…

Глава 5

Вернувшись в клинику, он не узнал родное учреждение, которому отдал почти пятнадцать лет. За эти годы бывало всякое. И целый автобус пострадавших туристов, свалившихся с моста в реку, по вине пьяного водителя. И эпидемии гриппа. Отсутствие нужных лекарств и вакцин для прививок детям. Массовые отравления всякой дрянью из палаток на вокзале во времена, когда в город впустили гастрбайтеров. Потом, огнестрельные ранения, наркотики и первые, заболевшие СПИДом. Городок был частью большой страны, жил и развивался по тем же законам, не отставая от жизни далекой, столичной. Конечно, не в такой мере, но все же. Но то, что творилось сейчас…

Он не стал изучать новые истории болезней, достаточно было пройти по этажам. Собственно, эти истории болезней историй не имели. То был внезапный массовый психоз:

В одной палате две сумасшедшие домохозяйки беспрерывно хохотали, вспоминая последний сериал. Они хотели остановиться, но не могли. В соседнем "номере" целая капелла плакала на разные голоса, составляя многоголосый слезливый хор. Кто-то пытался вырваться и мчаться убивать – все равно кого. Таких было много. Кто-то просто лежал на кровати, отказываясь есть, пить, говорить и даже дышать – таких тоже было много, целый этаж "гостей", мечтающих покончить с собой. Дальше шли единицы – уникумы. Каждый из них уже на свой манер издевался над больничным персоналом и самим собой.

Иван Степанович заперся в своем кабинете, попросив никого не впускать. Ему нужно было подумать. Он собрал волю в кулак, разломал ненавистные карандаши и взял себя в руки. Сейчас на нем лежала колоссальная ответственность, он чувствовал ее, осознавал каждой клеточкой, дававшей когда-то клятву Гиппократа, не понимал причин происходящего и мучительно искал выход. Громкий стук в стену отвлек его.

– Возьмите трубку! – послышалось оттуда.

– Я же просил меня ни с кем не соединять! – рявкнул он сквозь стену. Но та продолжала сотрясаться под стуком тяжелой руки старшей медсестры, и тогда он снял трубку.

– Что значит не соединять? – закричали ему в ухо. – Как это МЕНЯ не соединять?! Меня?! Да, вы знаете, с кем разговариваете?

– Нет, – робко произнес он.

– Нет? Вы не знаете, с кем говорите? Вы еще смеете этого не знать? Если вы этого не знаете, как вообще можете работать и приносить пользу общему делу. Что у вас там происходит?

Он попытался ответить на вопрос, но, казалось, на том конце провода его ответ никого не интересовал.

– Значит, так. В два часа дня ко мне на ковер, доложите, объяснитесь, ответите за всех и каждого! На коверрр! Ровно в 14.00! Все!

Слово коверрр прозвучало, как "расстрел", только букв "Р" в нем было значительно больше. И эти "Р" просвистели у виска, словно трррассирующие пули. От неожиданности он оставил трубку висеть над головой, даже присев, уворачиваясь от них. Сестра уже стояла рядом, видя его состояние, она сама положила ее на рррычаг… то есть на рычаг телефонного аппарата и налила ему воды.

– Кто это был? – спросил он, вытирая пот со лба, который только что мог стать продырявленным.

– МЭР, – спокойно ответила она.

– МЭРРР? – переспросил он.

– Нет, просто "МЭР", – успокоила его она. – В два часа дня вас ждут на совещании в Мэрии. На каком-то ковре.

Он сел на стул.

– Хотите, я пойду с вами? – неожиданно спросила она нежным басом и положила руку ему на плечо. От этого прикосновения он присел еще ниже, но все же устоял,… вернее, усидел.

– Да! – ухватился он за эту соломинку. "Соломинка" весила сто двадцать килограммов, и, пожалуй, рядом с ней можно было чувствовать себя в безопасности. Он не был публичным человеком, – подумал Иван Степанович, – почему бы и нет?

Дорога, к сожалению, заняла немного времени, и даже если будешь перемещаться по этому городку маленькими шажками, все равно не опоздаешь, придешь вовремя и обязательно успеешь на свой “коверрр”.

Глава 6

Благородное собрание представляло собой встречу самых уважаемых людей города, облаченных властью и обремененных всеми необходимыми полномочиями, дающими неограниченные возможности и права. Эти люди рассаживались за длинным столом, который стоял в просторной светлой комнате, вернее, зале. Иван Степанович занял место рядом с Машей (своей старшей медсестрой) и теперь осматривался. Когда они подошли к Мэрии, их спросили, – кто они такие. Маша, загородив его своей широкой спиной, спокойно, по-деловому ответила привратнику: – “А твое какое собачье дело?” Она не спрашивала, просто вежливо, басом произнесла эту фразу, как пароль. Привратник молча открыл турникет и тоже вежливо поклонился – он давно привык общаться с уверенными в себе людьми и хозяевами этой жизни. Иван Степанович был шокирован поведением подчиненной, такой он, пожалуй, не видел ее никогда, но ничего не сказал. За последний день все так изменилось…

Люди рассаживались за длинным столом, и теперь он с интересом за ними наблюдал.

– Налоговая инспекторша – геморрой 2 степени, – пробубнила на ухо Маша.

– Что? – не понял доктор.

– Что, что? Геморрой, говорю, – повторила она.

– Ах, да, – прошептал он.

– Начальник ФСБ – контузия, глухой на одно ухо, прострел левого бедра, сквозное ранение легкого.

– Тише, – прошептал он.

– Куда уж тише, – проворчала она грудным басом.

– Начальник МВД – мания преследования, клаустрофобия, алкоголизм.

Доктор посмотрел на нее выразительным взглядом, желая сделать ее звук тише, и продолжил рассматривать входящих.

– Помощник МЭРа – хронический насморк, – шептала она.

– И клептомания, – прошептал он в ответ.

– Что? – теперь удивилась она, – в моей картотеке этого нет.

– Будет!

Помощник МЭРа подошел к ним, достал маленький портфель доктора и протянул ему. Вид его был жалкий. Чиновник был какой-то побитый, удрученный, и совсем не напоминал помощника самого Мэра.

– Я прошу прощения за недоразумение, – грустно произнес он.

– Ничего-ничего, бывает, – великодушно ответил доктор, забирая портфель с карандашами. Тот бросил еще несколько ничего не значащих фраз, потрепал доктора по плечу и, отойдя, сел в самом конце стола. Доктор оглянулся на стул, куда только что положил портфель. Его не было на месте. Помощник Мэра издалека, как-то извиняясь на него посмотрел и снова виновато улыбнулся.

– Второй зам. Мэра – простатит, – шепотом констатировала она.

Второй зам. выпучил глаза, ему показалось, что он слышит знакомое слово. Он спросил ее: – Что?

– Ничего, – невинно ответила она, и от ее баса тот даже присел… Правда, на свой стул. Дольше люди заходили, а Маша уже тише продолжала шептать на ухо доктору:

– Третий зам. – простатит.

– Четвертый зам. – простатит…

– Четырнадцатый зам. – простатит.

Видимо, все эти господа, потеряв одну способность, теперь сублимировали энергию в этом уважаемом учреждении, – подумал Иван Степанович. Стресс после телефонного звонка Мэра улетучился. Теперь он чувствовал себя, как на приеме в клинике, а все эти люди в той или иной степени были его пациентами. Вдруг в зал вошла прехорошенькая девушка. Она уверенно, легко пролетела через огромное пространство полупустого зала. Солнышко сквозь окна заиграло на ее волосах и нежном личике, оно делало это с удовольствием, словно давно поджидало хотя бы одного человечка в этом зале, заслуживавшего такого внимания. Все тоже с удовольствием на нее посмотрели, а она прошла вдоль стола, положив перед каждым бумагу и ручку, и не забыла каждому улыбнуться.

– Секретарша, – произнесла Маша, – этой уже не помочь.

– А что случилось? Что с ней такое? – в ужасе спросил доктор.

– Здорова, – как приговор, огласила она диагноз, и доктор с облегчением вздохнул, он не ожидал увидеть здесь такое приятное создание.

– Мэр! – продолжала “прием” Маша. Хотела было, что-то добавить…

– Замолчи! – зашипел Иван Степанович, наступив ей под столом на ногу. Заседание началось.

Глава 7

Мэр был невысоким энергичным человеком. Его лицо меняло свое выражение ежесекундно, мгновенно раздавая благословение или гнев, снисхождение или ярость, и неясно было – что он подумает в следующую секунду, сделает или скажет. Судя по тому, как велись дела в городе, сделать он вряд ли что-то мог, но вот сказать! Он сел на свое место и произнес:

– Уважаемые господа, члены правления, заместители членов правления и просто…

Он задумался на секунду. Маша открыла рот, чтобы логически завершить его фразу, но, увидев перед собой гневное лицо доктора, прикрыла его. Она была простая деревенская девушка, совсем без комплексов – что с нее было взять. Хотя, вела она себя несколько вызывающе, что доктора весьма удивило. – Сейчас нужно держать себя в руках, – подумал он, с беспокойством глядя на нее, – не хватало еще остаться без главной помощницы!

– Наш город, наш любимый край, – продолжал Мэр, – этот древний маленький бастион, который не раз отражал атаки и набеги…

Он посмотрел на бумагу, лежащую перед ним. Информации о старинных врагах там не было, и он продолжил:

– …в беде. Мы переживаем опасный период жизни и должны найти в себе силы и мужество признаться в этом. Враг невидим, но он здесь, он в городе, он среди нас! Мы оказались на передовой перед странным наваждением и теперь все вместе должны найти выход и победить…

Он перевел дыхание и продолжил речь уже по бумаге. Там шел обзор мероприятий, которые были проведены за последний месяц. Оценка деятельности различных ведомств и подразделений. Перечень достижений по благоустройству города, озеленению улиц и скверов, подведению воды и канализации на окраины города и сносу ветхих построек. Также не были забыты спортивные мероприятия: кросс выходного дня и велогонка пенсионеров. Мэр с ужасом зачитывал бумагу, понимая, что это не совсем то, что сейчас необходимо сказать, глаза его лезли на лоб, он гневно бросал взгляды на помощников, не понимая, как ему могли подсунуть такую нелепицу, но пока текст не закончился, как заговоренный, выговаривал эти слова. Его заместители сидели и чинно в такт его голосу, размеренно покачивая головами, записывали следом за ним. Наконец бумага окончилась. Он перевернул ее на другую сторону – там ничего не было, и облегченно вздохнул. Торжественная часть была закончена. Сменив тон и отбросив бумагу, он заговорил уже своими словами:

– Я спрашиваю, что происходит? – нервно произнес он. – Улицы похожи на поля боевых сражений, магазины опустошаются, люди в немереных количествах потребляют алкоголь и наркотики… Самоубийства… Стрельба средь бела дня… Доктор, что вы молчите? Что творится в вашей больнице? – уже кричал он. От неожиданности доктор встал и, как ученик, посмотрел на Мэра. Потом невнятно пробормотал:

– Клиника полна пациентов с психическими, неврологическими заболеваниями и психозами, – вяло промямлил это, и замер.

– Психозами! Невралогозами! – продолжал Мэр, – что же будет с этими несчастными?

И тут тяжелая рука усадила доктора на место, широкая спина заслонила его. В глазах потемнело.

– Как в утробе матери, – почему-то подумал он.

А Маша, не долго думая, произнесла:

– Передохнут, как кролики! – сказала это спокойно своим ласковым басом.

– Простите? – откинулся на спинку стула МЭР, с интересом на нее посмотрев.

– Я сказала, если будут вести себя, как придурки, перевяжу всех к чертовой матери смирительными рубашками, а не поможет, так вколю Сульфы и мордой о спинку кровати. А там посмотрим.

Она села на место. Зал притих. Чиновники пооткрывали рты, и любая муха сочла бы за счастье и честь залететь в любой из них, безнаказанно сделать там свои дела и полететь дальше. И только девушка-секретарь, сидя в своем уголке, вела стенографию и беззвучно смеялась. Большая серая тень заслоняла доктора от Мэра. Это была крепость.

– Родина-Мать! – кощунственно подумал он. – Нет, скорее памятник гигантской крестьянки, которая держит огромный сноп сена в бронзовых руках, в руках метровой толщины, и за памятником этим он был надежно защищен, чувствуя себя тоненьким колоском.

– Так, с больницей вопрос мы, кажется, решили! – очнулся МЭР, с уважением глядя на Машу, – там все под контролем… Но, что мы будем делать с городом?

Он снова огляделся по сторонам, и взгляд его остановился на Первом заме. Тот невозмутимо встал, поправил очки и, взяв свою бумагу, начал читать. Речь его изобиловала фактами и цифрами, которые достоверно описывали масштабы катастрофы. Мэр внимательно слушал и кивал головой, ожидая мнения своего заместителя. Он был очень обеспокоен. Такого в его городе не было никогда. Первый зам. говорил несколько минут, после чего завершил выступление следующим резюме:

– В создавшейся сложной ситуации я предлагаю принять незамедлительные меры по восстановлению порядка. Защитить безопасность и права граждан нашего города и локализовать конфликт, предвидя всевозможные нежелательные тенденции.

Он закончил и сел на место. Мэр очнулся и удивленно уставился на зама, тот тоже посмотрел на него, и оба какое-то время молчали.

– Это все? – наконец вымолвил Мэр.

– Да! – уверенно ответил тот, – пока все!

– Так… Хорошо, – пробормотал Мэр, – кто еще? – и посмотрел на Второго зама. Тот, бодро встав, начал зачитывать речь. Там были все те же факты, перечисленные ранее и всем уже известные, но в его устах они прозвучали как последние и самые свежие новости с мест сражений и улиц, объятых безумием. Наконец он подвел черту:

– Я бы уверенно добавил к словам первого заместителя господина Мэра следующее. Считаю целесообразным прежде всего думать о безопасности и локализации конфликта,… безусловно предвидя всевозможные нежелательные тенденции…

Третий зам. подскочил на стуле, и, не дожидаясь приглашения, горячо воскликнул:

– Первым делом я считаю, что наша задача сводится к защите прав наших граждан, а уже потом локализации конфликта, безусловно, предвидя всевозможные нежелательные тенденции. Тогда и только тогда восстановление порядка не заставит себя долго ждать.

Одновременно со своих мест вскочили четвертый и пятый замы:

– Прежде всего нужно исчерпать конфликт, а уже потом думать…

– Думать нужно о возможных последствиях и тенденциях развития конфликта! Нельзя быть такими недальновидными!

Тут со своих мест начали подниматься замы и замы замов. Они громко выкрикивали с мест:

– Тенденции возникнут потом, нужно решать проблему на корни!

– Права! Прежде всего права!

– В первом чтении такой вариант не пройдет. Вы должны внести коррективы!

– Порядок и только порядок! Какие могут быть тенденции? Какие права?

– Локализация и безопасность!

– Пятый и седьмой, с двенадцатого по восемнадцатые замы за безопасность!

– Первый и третий, восьмой и одиннадцатый за права!

– У нас есть карточки еще пяти замов, в их отсутствие, мы проголосуем за…

Иван Степанович внимательно смотрел на этих уважаемых людей. Он никогда не был на подобных заседаниях и с удивлением наблюдал за тем, как горячо они берутся за спасение города. Правда, он не совсем понимал тонкостей их работы, но, судя по накалу страстей, эти люди сейчас делали большое, великое дело. Хотя, им не мешало бы выпить успокоительного. Нельзя же так себя истязать. И он с уважением продолжил за ними наблюдать.

Внезапно Мэр поднял руку, и все замолчали. Зал притих. Кромешная тишина зависла в помещении.

– Вы что издеваетесь? – взорвался он. Вскочил и побежал вдоль стола, собирая бумаги у замов, читая на ходу:

– Локализация, защита, тенденция, права… Тенденция, локализация, защита…

Он уже задыхался. Он не знал, что ему сказать. Может быть, знал, но не хотел произнести эти слова вслух. Ивану Степановичу на мгновение показалось, что сейчас Мэру понадобится его помощь. И только звук печатной машинки размеренно звучал – девушка аккуратно стенографировала. Внезапно Мэр уставился на нее. Она тоже посмотрела на него своим юным невинным взглядом. Впрочем, какой еще у нее мог быть взгляд в этой компании?

– На чем мы остановились? – уже спокойным тоном спросил Мэр. Видимо, на него она действовала, как успокоительное.

– Вам зачитать? – нежным голосом спросила она, глядя на стенограмму.

– Нет! – воскликнул Мэр. Он снова занял место во главе стола, потом с надеждой перевел взгляд на одного из людей в зале:

– Слушаю предложения начальника милиции города.

Теперь все смотрели на высокого тучного человека с красно-синим лицом. Тот не стал подниматься со своего места. Оно и к лучшему – когда он за него садился, несчастный стол задрожал от прикосновения этого большого человека, еще одно неосторожное движение – переломился бы пополам. Главный милиционер уставился мутным взглядом куда-то вдаль сквозь стены, держа долгую паузу. Сразу стало понятно – это именно тот, кто способен навести порядок и дать четкие, по-военному точные указания к действию. Он долго смотрел сквозь стену, пронзая ее взглядом блюстителя порядка, от которого не укроется ничего, наконец, медленно, внятно произнес, как отрезал:

– МОЧИТЬ!

Больше не сказал ни слова, и все оглянулись на Мэра. Тот посмотрел на него, подумал и нервно сказал:

– Поподробнее, пожалуйста.

Все снова посмотрели на Большого человека. Тот зашевелил губами, наконец, из его гортани вырвалось:

– Шманать и плющить, – на секунду задумавшись, добавил:

– Располовинить и отпрессовать.

Потом гневно оглядел собравшихся и подвел черту:

– Для непонятливых – кто будет махровый беспредел устраивать, переть рогом и оттопыриваться, оттянем в сопло и под пресс.

В зале зависло непререкаемое молчание.

– Да!… Да! – только и сумел вымолвить Мэр.

Люди, находившиеся в зале, вжались в стулья и затаились. Воображение каждого по-своему рисовало эту картину. Особенно “сопло”. И уже никому не хотелось "оттопыриваться" и идти "под пресс". Но, что для этого нужно делать… или, скорее, не делать, по-видимому, не знал никто. И только беспечный стук печатной машинки возвращал их из этого кошмара сюда, где пока еще сквозь окна светило солнце и улыбалось им.

– Кто еще желает высказаться? – нервно спросил Мэр.

Его настроение, по-видимому, оставляло желать лучшего, и он немного поник. Тем временем Иван Степанович, сняв, запотевшие от волнения, очки, протирал их платком. Вдруг возникло непонятное движение – видение, которое заставило его затаить дыхание, и подслеповато наблюдать. Из-за стола встала дама. Она была в розовом платье. Ширина ее была, наверное, метра два или три. Доктор нервно надел очки. Оказалось, женщина была не одна – их было пятеро. Одеты они были почти одинаково, поэтому, сначала и принял их за одну. Главная кивнула остальным и те сели. Это была интеллигентного вида женщина, полная и в очках. В руках ее была папка, которую она открыла, готовясь к докладу. Ее умное лицо излучало уверенность и силу. Женщина явно знала, что нужно делать. Иван Степанович вспомнил Машкины слова – это главный инспектор городской налоговой службы. Остальные женщины по обе стороны от нее были налоговым дополнением. Мэр в конце стола с уважением на нее посмотрел и произнес: – Пожалуйста! Слушаем вас!

Женщина спокойно оглядела собравшихся, поправила очки и заговорила:

– Господа! Общество находится в стрессовой ситуации, – медленно, внятно начала она. – Только дисциплина,… налоговая дисциплина способна вывести граждан нашего города из кризиса. Из тупика и хаоса! Фискальная политика – это кнут и пряник для бизнеса! Для простых граждан! Превентивные меры, агрессивная тактика, внеплановые налоговые проверки, аресты счетов и фирм, рассылка уведомлений, исполнительные листы…

Говорила она все стремительнее, и все внимательно слушали ее. Пожалуй, это была наиболее конструктивная речь за сегодняшний день.

– …фискальная политика всегда вступает в игру, как только начинает разворачиваться депрессия, а она уже наступила! Я предлагаю увеличение налогообложения, как в частном секторе, так на производстве и в малом бизнесе. Повышение, минуя тарифы и ставки федеральных законов. Нет анархии! Каждый должен произвести и заплатить. Если не можешь производить – просто плати! Если нечем платить…

– Закон тайга – прокурор медведь, – внезапно пробасил начальник городской милиции.

– Что? – она наклонилась в его сторону, и тот почувствовал, что стул под ним зашатался, стол вот-вот готов был рухнуть под весом его бычьих рук, а тут еще налоговый пресс впридачу.

– Стоп! – закричал МЭР. – Спасибо! Я все понял… Спасибо… Спасибо…

Женщина в розовом с сожалением села и снова взошло солнце. Пока она стояла, окна были скрыты от глаз Ивана Степановича, и только это розовое облако заполняло все пространство вокруг.

– Геморрой! – неожиданно для себя пробурчал доктор.

– Что? – переспросил Мэр.

– Ничего! – ответила Маша, и тот сразу смешался.

Мэр осмотрел зал, взглянул в окно, потом перевел взгляд на секретаршу и, наконец, вымолвил:

– Катенька, дай, пожалуйста, стенограмму, – и, глядя на собравшихся, добавил: – Подведем итоги.

Катенька легкой походкой подошла к нему. Она была, как одуванчик, казалось, дунешь в ее сторону, вспорхнет и улетит. Все с удовольствием смотрели на нее. Все, потому что здесь присутствовали в основном представители мужского… или почти мужского (вспоминая их диагноз) пола. Что же касается Маши – ей было все равно.

– Подведем итоги, – повторил МЭР, – посмотрим, чем можно помочь нашим гражданам в создавшейся ситуации, – зал замер, а он медленно начал зачитывать стенограмму заседания Мэрии с предложениями самых ответственных чиновников, и руководителей силовых ведомств города.

– Передохнут, как кролики, – медленно по слогам и с выражением начал он, – а если будут вести себя, как придурки, перевязать всех к чертовой матери, не поможет – так сульфы, и мордой о спинку кровати… Так…

Он вытер платком мокрый лоб, и продолжил:

– Локализация, защита, тенденция, права… Тенденция, локализация, защита…

Снова остановился, переведя дух. Вновь посмотрел на стенограмму и, дирижируя свободной рукой со сжатым кулаком, продолжил:

– Мочить! Наехать и расплющить, располовинить и отпрессовать. А кто будет махровый беспредел устраивать и оттопыриваться, того оттянем в сопло и под пресс.

Он снова прервался, оглядывая собравшихся. Голос его становился все громче:

– Превентивные меры, агрессивная тактика, внеплановые налоговые проверки, аресты счетов и фирм, рассылка уведомлений. Нет анархии! Каждый должен произвести и заплатить. Если не можешь производить – просто плати. Если нечем платить…

Мэр снова вытер лоб и подвел черту:

– Закон тайга – прокурор медведь! – и со словами: – Действительно, геморрой! – устало сел на свое место.

– Так что же мы будем делать, господа? – тихо произнес он.

Слово взял человек, который до этого молчал. Все это время он спокойно наблюдал за ораторами, рисуя что-то на листе бумаги и, казалось, находился в какой-то прострации. Это был начальник федеральной службы безопасности. Иван Степанович даже подумал, что по причине давней контузии тот просто не слышит разговор, но вот он, отложив ручку и бумагу, внезапно колючим взглядом уставился на доктора и произнес:

– Иван Степанович, мне нужна информация.

Доктор, обомлев от неожиданности, потерял дар речи. Маша хотела было открыть рот и что-то сказать, но тот строго на нее посмотрел и сказал: – Спокойно.

Она почему-то его послушалась и промолчала.

– Мне нужна информация, доктор, – спокойно повторил тот, – когда, с кем и где это произошло, что именно произошло, а, главное, кто был первым? Вы меня понимаете, доктор?

– Да, да, конечно… Я готов… Я должен подумать… Мне нужно посмотреть хронологию заболеваний у себя в больнице, – пробормотал Иван Степанович.

– Едем! – тот встал из-за стола и, не обращая внимания на остальных, решительно направился к выходу. Сразу стало понятно – это человек дела. Маша подхватила доктора под руку, по пути выдернула из цепких рук первого зама маленький портфельчик ее начальника и наша троица удалилась…

Глава 8

Больница напоминала зверинец. Маша по-хозяйски открывала перед Орловым (так звали сотрудника службы безопасности) двери комнат и палат. Она как-то прониклась к этому высокому худощавому человеку, и теперь они составляли компанию, шедшую в авангарде процессии. Она – мощная, крепкая, молодая девица – кровь с молоком, и он – долговязый, сухой мужчина лет пятидесяти. Позади шел Иван Степанович, а следом плелись еще два врача. Орлов внимательно осматривал людей, палаты, больницу, наконец, сел за стол главврача изучать бумаги. Пролистав папки, он встал и, бросив на ходу, – “пойдемте”, – вышел из кабинета. Через минуту они оказались в хорошо знакомом нам подвальном помещении.

– Я знаю этого человека! – воскликнул Иван Степанович. – Это Петр Ильич! Можно сказать, мой коллега, врач, он работал в лаборатории пункта приема донорской крови.

Перед ними лежал покойник, которого только что достали из холодильника. На ноге была бирка с именем, а в руке его был зажат какой-то предмет. Орлов без церемоний разжал пальцы несчастного Петра Ильича, вынув из посиневшей ладони кусочек печенья.

– Что это? – спросил он. Все присмотрелись.

– Печенье…

– Какое печенье?

– Овсяное…

– Я понимаю, что не цианистый калий. От этого умирают?

– Нет… Конечно же, нет… – ответил Иван Степанович.

Орлов мгновение подумал и бросил на ходу: – Едем к нему домой.

Он равнодушно сорвал пломбу с опечатанной двери квартиры покойника, и они втроем – Орлов, Маша и доктор – вошли в прихожую. Квартира напоминала помещение после долгого и шумного банкета. Повсюду были разбросаны грязные тарелки, столовые приборы, упаковки от еды, пустые бутылки из-под воды. Снова какие-то коробки и пакеты, небрежно разорванные. Крошки и грязь. Заляпанная жиром плита. Везде только посуда и пустая тара от продуктов. Как будто много-много людей побывало здесь, второпях они что-то ели и бежали дальше, оставляя после себя мусор и грязную посуду. Фабрика-кухня. Орлов порылся в столе и трюмо, заглянул в пустой холодильник, долго исследовал остатки того самого овсяного печенья на полу. Судя по всему человек, умерший здесь, последнее, что решил в своей жизни сделать – доесть все, что оставалось в доме. Потом Орлов долго сидел перед компьютером, наконец, включил какую-то запись на видеомагнитофоне. Все уселись напротив на диване и теперь смотрели на экран телевизора.

Перед ними возникло лицо Петра Ильича – круглое, здоровое и веселое. Это был человек, который вовсе не собирался отправляться на тот свет, скорее напротив. В руках он сжимал бокал, а за спиной виднелся накрытый стол. У него был праздник, и он собирался по-холостяцки, наедине с камерой, отметить какое-то событие. У него был здоровый румянец, глазки с удовольствием блестели, косясь на стол с угощеньями, но сначала, по-видимому, он хотел что-то сказать.

– Сегодня знаменательный день в жизни людей, – начал он тост.

– Сегодня мой труд подошел к логическому завершению и теперь остается выпить этот бокал и… немножко закусить. Этот благородный напиток даст нам возможность убрать створку, скрывающую большую половину нашего создания, познать то, что скрывается за нею, и тогда откроются колоссальные возможности для всех людей… Что же попробуем, – сказав это, отпил из бокала, закрыл глаза и на какое-то мгновение замер.

– Теперь я другой человек! Теперь я смогу достигнуть многого,… всего! Это дверца в неизведанную часть головного мозга открывает человечеству все знания и дает возможность познать себя и мир!

Неожиданно он захихикал и исчез с экрана, появившись за столом.

– Пожалуй, продолжим здесь, – сказал это и набросился на еду. Возникла долгая пауза, которая заполнялась звуками громкого чавканья и звоном столовых приборов. Наконец, проглотив огромный кусок, он крякнул и продолжил речь:

– Меня всегда волновала эта проблема – 90 процентов нашего мозга находится в спячке, бездействуя, и лишь 10 процентов работают, – продолжал он, одновременно пытаясь жевать, – да и то на благо желудка и нашего бренного тела… Но как убрать эту перегородку?… Как заглянуть за пределы сознания и постигнуть неведомое? Вот как! – он снова грязными сальными руками схватил бокал и отпил из него. Дальше на экране предстал обжора, который с удивительным аппетитом поедал все, что было перед ним. Он забыл выключить камеру. Съев все, он выскочил из-за стола и исчез. Через мгновение появился снова и, завалив стол несметным количеством продуктов, продолжил их уничтожать. Так продолжалось еще минут 20, пока не щелкнул видеомагнитофон и не выплюнул запись. Его словно стошнило этой кассетой. А на экране только серый цвет и тишина…

Они посидели еще немного, словно могло произойти чудо и кино вновь продолжится. Наконец, Орлов спросил:

– Так, от чего умер этот человек?

– От истощения, – недоуменно произнес Иван Степанович.

– Очень похоже на правду. Особенно после просмотра этого кинофильма. А, если учесть, что вес его не меньше 150 килограммов…

– Но, это действительно правда! – воскликнул врач. Он не терпел невежества и был честолюбив в делах профессии, а свое дело он знал хорошо.

– Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? – строго спросил Орлов.

– Да… То есть, нет… То есть, я найду этому объяснение…

– Постарайтесь, – отрезал Орлов.

Потом они долго обыскивали квартиру, рылись в столах и шкафах, но доктора интересовала информация в компьютере. Ему никто не мешал и, спустя пару часов, он готов был ответить на все вопросы. Он был в возбужденном состоянии. Сейчас он, как врач, как профессионал осознавал, что прикоснулся к сокровенному, доселе непознанному. Это было величайшее открытие, и со всей определенностью он отдавал себе в этом отчет! Поэтому глаза его светились, и в восторге он готов был поделиться невероятной новостью с остальными! Они снова уселись в большой комнате на диване, и врач начал говорить:

– Петр Ильич – мой коллега и замечательный врач сделал гениальное открытие, – начал доктор свой рассказ. Он говорил, а обстановка, окружающая, не вязалась с этими словами.

– Он выяснил, как можно использовать возможности человеческого мозга. А всем известно, что нашим сознанием задействовано лишь 10 процентов его ресурсов, но, где же остальное? Я не буду вдаваться в подробности, медицинские обоснования и научные термины, скажу лишь одно – ему это удалось! – в восторге закончил доктор.

– Тогда, какого черта он умер и зачем столько съел? – спросил Орлов.

– В общем, как я понимаю…, – Иван Степанович замешкался, видимо, вспомнив о своих карандашах, – я не могу пока точно объяснить этого явления, но, выпив “Вакцину Ильича” – так ее теперь будем называть – у человека открываются скрытые, невидимые ранее способности. Он может делать открытия, может создавать произведения искусства! Скажем так, он в десятки раз усиливает свой талант, превращая его в гений!

– Не понимаю, от чего он умер? – четко по слогам повторил вопрос Орлов.

– От истощения, – поневоле произнес доктор.

– Тьфу! Идиотизм, – не выдержал Орлов.

– Жрать слишком любил Ильич – от этого и помер! – прозрела Машка.

– Совершенно верно! – подхватил врач. – Ильич любил поесть. Он был гурман, вкусно готовил и много ел – этот талант его и погубил. Вместо того чтобы заняться наукой (а его душа и мозг после принятия напитка были к этому готовы), начал есть. А организм не усваивал пищу – он готов был к духовному совершенствованию, поэтому возник внутренний конфликт, который его и погубил. Весь талант врача и ученого он истратил на талант… гурмана и обжоры.

– Вы хотите сказать, что если бы мы были на его месте, умерли бы с голоду?

– Нет. Мы нет. У нас нет таких пристрастий, – сказал он и посмотрел на Машу, которая занимала большую половинку дивана.

– Как вам это объяснить? – в запале продолжил доктор. – В каждом человеке заложены, скрытые от наших глаз, таланты и привязанности. Находятся они где-то глубоко в природе человека. Вакцина стимулирует эти способности, но побеждает сильнейший.

– То есть, вместо того, чтобы заняться наукой, он стал жрать, – снова встряла Маша.

– Страсть преобладала и оказалась сильнее. Этим он себя и погубил, – закончил Иван Степанович. Потом добавил:

– Собственно, то же самое каждый из нас делает со своей жизнью, только медленно и незаметно для себя и остальных, а здесь моментально и сразу. Несколько дней – и человека нет.

Теперь все молчали, глядя на остатки праздничного стола, на горы грязной посуды и серый экран телевизора, где только что розовощекий, совершенно здоровый мужчина рассказывал о своем гениальном изобретении.

Глава 9

Они закончили осмотр и вернулись на заседание в Мэрию. Теперь им было что рассказать. У ворот проходной охранник посторонился, вежливо поклонившись Маше. Остальные его не интересовали, а эту гостью он запомнил надолго. Их ждали, и все устало, но с огромным интересом смотрели на них. Прошло несколько часов, за это время было сказано немало речей и объявлено перерывов. Начальник милиции успел посетить буфет, и теперь его лицо из сизо-красного стало красным и добрым. Его ничто не брало и, выпив один-другой бокальчик пива, он снова становился человеком. Женщины из налоговой, потеряв синхронность в движениях, немного обмякли, и только огонь справедливо-карающего гнева, не затухая, горел в их глазах. А глаз этих было десять! В общем, обстановка была рабочей и деловой.

МЭР хотел было в нетерпении наброситься на доктора, но, посмотрев на Машу, облокотился на спинку стула и решил спокойно подождать, нервно барабаня пальцами по столу. Иван Степанович больше не чувствовал себя неловко в благородном окружении, и когда Орлов дал ему слово, он доступным языком, тщетно сдерживая эмоции врача и ученого, рассказал обо всем. Его внимательно слушали, не зная, как реагировать, и недоумевали, поглядывая на МЭРа. В конце рассказа была предъявлена видеозапись Ильича, и теперь люди молча ждали. Тогда доктор решил подвести итог и снова эмоционально заговорил:

– Тысячелетия народ и цивилизация ждала этого события. Это величайшее открытие в области медицины. Теперь за одну короткую жизнь человеку дано сделать многое. Мы восхищались талантами Пушкина и Моцарта, Галилея и Эйнштейна, гениями, которые по воле случая распознали свой талант и создали величайшие творения. Каждый человек несет в себе божественную искру и может,… даже должен отдать этот великий Дар людям, а не сидеть и от безделья точить карандаши, прожигая жизнь в невежестве и лени. У каждого свой уникальный дар, миссия, а вакцина Ильича поможет вскрыть эти способности и реализовать себя…

Начальник милиции прервал его восторженный монолог:

– Какого черта все сходят с ума? Почему не становятся гениями, а только жрут, пьют и тр…

– Мы поняли вашу мысль! – перебил его МЭР, – спокойно!

Тот с сожалением закрыл рот и обиженно засопел.

– Я понимаю, что вы имеете в виду! – азартно продолжил доктор. – В каждом человеке усиливаются способности непреодолимого характера! – терпеливо объяснял он, – то есть то, что индивидуум раньше делал хорошо, он и будет делать дальше, только еще лучше! Приняв вакцину, он становится в своем роде гением в той области, где научился чему-то, где привык существовать и реализовывать себя…

МЭР поднял голову и тихо прошептал:

– Какой кошмар!

– Почему? – удивился доктор, – теперь люди смогут многое, практически все!

– Им не нужно ваше все, им нужно только то, что они привыкли делать! А от этого они мрут, как мухи! От самых простых и естественных вещей! – в сердцах добавил он. Доктор мгновение помолчал, потом спросил:

– А вы уверены, что вещи эти естественные?

МЭР задумался, тоже немного помолчав, и тихо произнес:

– В том-то и состоит весь ужас… что, не уверен, – и снова замолк. – А чему вы собственно так радуетесь? – внезапно встрепенулся он, – а как же дети? Что будет с детьми? – и посмотрел на Катеньку.

– По моим данным дети не подвержены вредным привычкам – их все это пока не касается, – ответил доктор. – Хотя, некоторые уже уселись перед телевизорами и игровыми приставками и, пардон, забывают сходить пописать.

– Кошмар, – снова повторил МЭР.

– Но, как эта дрянь смогла воздействовать на людей в городе? – выкрикнул кто-то из зала. – Им же никто не давал этой вакцины!

– Видимо, снадобье передается воздушно-капельным путем, – сказал Иван Степанович, – и пока Ильич бегал по магазинам в поисках еды, он успел… кое-кого заразить.

– То есть, весь город! – закончил мысль Орлов. В зале наступила непререкаемая тишина, которая редко бывает в подобных учреждениях. Обычно здесь люди знают, что делать и, особенно, что говорить, а говорить они умели, но теперь растерянно сидели и молчали, с опаской поглядывая друг на друга.

– Нужно звонить в Центр, – жестко сказал Орлов, посмотрев на МЭРа. Тот беспомощно оглядел окружение, словно ища поддержки или защиты, взглянул на Орлова и тоскливо согласился:

– Да, нужно звонить в Центр.

Глава 10

Вечером после тяжелой дневной вахты доктором было принято решение – всем пациентам клиники дать сильное снотворное. Персонал валился с ног, нужна была передышка. С удивлением отметил, что ни один из врачей и санитаров не заразился идиотизмом, работали все в нужном режиме и поте лица.

– Странная вещь, – подумал доктор, – Орлов днем тоже казался в полном порядке, – потом нужно обязательно об этом подумать. Только немного позже… потом.

Наконец, больница погрузилась в сон. Проходя по коридорам, не верилось в эту тишину. Люди не умирали, не собирались никого убивать, не плакали и не смотрели телевизор – они просто спали.

– Первая победа! – подумал Иван Степанович. – Пока спят, они нормальные люди.

Он закончил вечерний обход, приказав персоналу отдыхать, и зашел в свой кабинет. Несмотря на сумасшедший день, голова была ясной, сил оставалось много. Он был в полном порядке, не хотел спать, не падал от усталости, наоборот, готов был к работе и любым испытаниям. Какой-то огонек горел в глубине его души, и он жаждал деятельности. Но пациенты спали, персонал тоже отдыхал, и даже Маша прикорнула в своей каморке.

И тут он вспомнил об одном приятеле, можно сказать, друге детства. То была давняя история, но теперь он мог расслабиться и подумать кроме клиники о чем-то еще:

Когда-то они вместе учились в школе. Потом один пошел в мединститут, другой окончил Академию художеств, став неплохим художником. Их пути на долгие годы разошлись, но потом они снова встретились в их городке. Павел (так звали его друга) иногда выставлял картины в коридорах местных школ и красном уголке завода. Но, по большей части рисовал вывески для магазинов и открывающихся контор.

– Я маляр, – теперь говорил он, наливая в стакан.

– Ну, не заборы же ты красишь! – успокаивал его доктор.

– Лучше бы заборы, – отвечал художник, снова подливая спасительной жидкости. Жена оставила его, не перенося больше этого несостоявшегося гения, а Павел все больше увлекался бутылкой. И лишь иногда, оставаясь один на один со своим стареньким мольбертом, он брал кисть, в такие минуты забывая обо всем.

– Но, теперь он в группе риска!

Доктор схватил трубку и набрал номер. Длинные гудки чрезвычайно его взволновали. Друг не подходил к телефону. Иван Степанович решительно накинул куртку и отправился к художнику домой.

Улица представляла собой оргию. Повсюду шатались люди, они были то ли пьяны, то ли трезвы, держали в руках бутылки, заглатывая это пойло. Как сомнамбулы неверной походкой шатались по улицам, подходили к ночным магазинам, выносили очередную порцию спиртного и продолжали ночное бдение. Какие-то, не совсем одетые мужчины и женщины пересекали дорогу, скрываясь в подъездах домов или просто оставались на скамейках и газонах, благо вечер был на удивление теплым. Смотреть на них Ивану Степановичу было противно, но как врач он обязан был исследовать это явление, заставляя себя за всем наблюдать.

– Завтра они окажутся в его больнице, – подумал доктор и снова с ужасом вспомнил о друге.

Он долго стоял на лестничной площадке, трезвоня в дверь, стучал, снова звонил, колотил ногой, но в ответ только тишина. Выскочил на улицу, свет на втором этаже горел, была открыта балконная дверь. Тогда, не раздумывая, он полез по водосточной трубе, благо, что было невысоко. Кое-как взобрался на балкон, перелез через перила, и, наконец, ввалился в комнату. Он готов был к чему угодно, но только не к этому. Посреди захламленного, заставленного картинами, помещения, стоял мольберт, а рядом находился длинный стол, заваленный бутылками. Все они были… запечатанными. Какая-то закуска лежала нетронутой, а за мольбертом стоял его друг. Зрелище потрясало. Он был словно в другом измерении. Тело, его рука, кисть находились здесь, но самого его не было. Глаза восторженным блеском отражали тусклую лампочку на потолке. Волосы были всклокочены, а рука водила кистью. Доктор посмотрел на картину – это была то ли рука друга, то ли Бога, она водила кистью, может быть, кисть рукою, но то, что в этот миг происходило, то, что он видел, потрясало. Не было слов передать этот восторг и восхищение. Картина излучала поразительный свет. Не блеск, а именно свет. От нее исходили нереальные, озаренные призрачными мечтаниями, флюиды и странная удивительная энергия. Она была нереальной. Она уводила сознание на высоту, где все разумное, телесное плавилось, оставляя жизнь и восторг, и агонию по этому бренному телу. Можно долго прожить, так и не узнав или поняв чего-то, а можно просто идти и сиять, играючи. Потому что в руках его была кисть, перед ним полотно, а больше, ничего и не нужно. Вокруг бутылки, нетронутая закуска, в дверь кто-то звонит, ломится, а тут рука и кисть, и полотно. Его друг был абсолютно здоров, но то, что он творил, не поддавалось ни критике, ни пониманию, и только серебряный свет, исходивший от, казалось бы, простого сюжета, поражал…

Иван Степанович сел на старенький диванчик и долго наблюдал за художником. Тот его не замечал, как не замечал ничего вокруг. Его здесь просто не было. Доктор открыл бутылку пива, что-то съел из запасов на столе, вспомнив, что сегодня не обедал. Долго сидел так и смотрел на друга. Уходя, оставил записку. Нет, не на столе с бутылками – там он ее не заметит, а здесь, на уголке мольберта, прикрепив кнопкой, и через открытую дверь балкона, так же, как и пришел, удалился, словно его и не было вовсе. Теперь за друга он был спокоен, но всю дорогу шел совершенно потрясенный.

Глава 11

Вечер беспечно заканчивал этот удивительный день. Солнце скрылось за горизонтом, туда, откуда теперь все ждали спасенья. Это солнце отправилось в командировку за лекарствами от диковинной болезни, за столичными докторами, за советом и помощью. Городок засыпал. Засыпали пациенты городской клиники, привыкая к новому месту, дремали медсестры и медбратья, охраняя безумный сон больных, пытались заснуть люди в своих квартирах, которые только и отличались от больных тем, что в клинику не пошли. Город спал беспокойным сном, всхлипывая и ворочаясь.

Утро озарилось радостным, весенним солнцем, которое, едва проснувшись, с удивлением взирало на этот островок в океане безбрежных полей и лесов. Смотрело на пустынные улицы, которые ожидали часа, чтобы светофорами начать регулировать движение редких машин и пешеходов; на дома с закрытыми окнами, а особенно на то, что происходило у самых окраин. Огромные бульдозеры разравнивали землю, сооружая широкую ровную полоску земли вокруг городка. Экскаваторы огромными ковшами срезали пласты грунта, вгрызаясь все глубже и глубже. Люди в военных одеждах раскатывали металлическую сетку, которую затем крепили на высоких столбах. Через пару часов все было кончено – город превратился в крепость с глубоким рвом и высокой насыпью. Широкая полоса отвода на десятки метров отделяла все, что было внутри, от того, что оставалось снаружи. Металлический забор опоясывал сооружение по всему округлому периметру, а по нему бежал ток высокого напряжения. А за высоким забором стояли палатки, где находились военные. Наверное, оттуда, сверху, утреннему светилу, казалось, что это островок, а вокруг широкий ровный пляж. Но, где люди в купальниках, где море? Впрочем, у него было хорошее чувство юмора. Город проснулся в оцеплении…

Люди медленно шли по улицам, площадям, ехали на машинах, не разбирая дороги. Сначала они тоненьким ручейком робко собирались в стайки, потом этот поток становился все шире, и, казалось, уже весь город устремился к окраинам – туда, где их не ждали. Первые в этом исходе уже подошли к металлической ограде, и молча стояли, глядя сквозь нее. Другие только двигались к этой государственной границе, пытаясь понять – оградили их от кого-то или оградились от них. Никто ничего не понимал, информации не было, и они молча стояли, оглядываясь по сторонам.

К металлической сетке протиснулся человек, похожий на МЭРа, следом за ним шел главный милиционер города (его не спутаешь ни с кем) и еще появился высокий худой человек, которого некоторые звали по фамилии Орлов. Больше о нем никто ничего не знал. Военный за изгородью забрался на БТР, взял микрофон и скомандовал:

– К забору не приближаться, через полосу отвода ничего не бросать, строго соблюдать карантин и разойтись по домам. Попытка пересечь линию ограждения расценивается, как террористическая акция и будет пресечена на месте.

Он опустил микрофон, сел на стул рядом с БТР и взял с походного столика кружку со своим утренним кофе. Он не успел позавтракать.

– Это кто там тявкает? – прорычал глава МВД и пошел на металлическую сетку. Это был огромный медведь, которого раньше времени пробудили от зимней спячки, и теперь он в бешенстве желал рассмотреть обидчиков. Никто не успел отреагировать, как он схватил сетку, и в его руках она начала рваться на части, как кусок марли. Искры полетели во все стороны, а этот огромный человек, страшно ругаясь, повалился на землю. Военный в форме снова устало подошел к микрофону и произнес:

– В следующий раз будем стрелять. Пока было только предупреждение.

– Господа военные, позовите начальство! – закричал через сетку человек, похожий на МЭРа, а это и был, по-видимому, он.

– Я начальство, – устало произнес человек за столиком.

– Что здесь происходит? – закричал МЭР.

– Повторяю для непонятливых – карантин, всем вернуться в свои дома. О дальнейших действиях вам сообщат позже.

МЭР хотел обидеться и произнести речь, но его остановил Орлов.

– Помощь подоспела вовремя, – сказал он, поднял с земли камешек и бросил через сетку. Тот пролетел несколько метров, и яркая вспышка света ослепила собравшихся; раздался грохот, и камень разлетелся на мельчайшие кусочки. Больше люди не задавали вопросов. Долго стояли так, смотрели, пока не начали расходиться.

Глава 12

Иван Степанович проснулся в своей клинике и тут же вспомнил вчерашний кошмар. Он до ночи мучился со своими больными, потом, после посещения друга, вернулся в больницу, так и не попав домой. Голова была ясная, какая-то безумная жажда деятельности захватила его всецело. Он взглянул на пачку карандашей, лежащих на столе – они его больше не интересовали. Хотелось одного – идти к своим больным.

– Странно, – подумал он, – почему одни мучаются в палатах, пожиная плоды новых для них недугов, а другие совсем не похожи на больных. Как понять этот феномен? Вакциной Ильича инфицирован весь город, в этом он не сомневался. Сам он вчера с перочинным ножичком в руках готов был часами напролет точить карандаши, предаваясь безделью и апатии, а теперь был совершенно здоров и ощущал необычайный прилив энергии. Хотелось вскочить, что-то делать! Спасать людей, работать над чудо-вакциной, продолжая дело Ильича. Он чувствовал себя сильным, уверенным человеком, словно, помолодел лет на десять. Он встал и прошелся по кабинету, взял в руки пульт и включил телевизор. На экране по местному каналу появилось лицо МЭРа.

– … мы должны пережить этот нелегкий период. В городе введен карантин. Значит, сейчас мы можем полагаться только на себя. Все входы и выходы закрыты, но мы имеем достаточное количество запасов продовольствия и воды для длительного существования, поэтому должны держаться до тех пор, пока федеральные власти не помогут нам. Терпение и только терпение…

– Карантин, – подумал он, – значит, “помощь” пришла. Ну, что же, пока будем полагаться на свои силы.

А сил и желаний было много, но еще больше больных, и они продолжал поступать. Люди приводили родных, соседей, знакомых. Оставались сами, не в силах справиться с какой-либо зависимостью. Все заболевания были разновидностью того или иного маниакального психоза, каждого на свой вкус, все наши невинные шалости или привычки из прошлой жизни теперь превращались в монстров. Одни не могли оторваться от телевизоров, приходилось ставить им судна и капельницы с искусственным питанием. Другие ненавидели кого-то и невероятно от этого страдали. Бросались на двери, норовя смести со своего пути персонал, мчаться мстить и уничтожать. Третьи беспрерывно требовали еду или спиртное. Их тоже кормили внутривенно, помня об эффекте Ильича. Четвертые воровали таблетки у соседей по палате – им было все равно, что тащить в свой карман. Многие хотели покончить с собой. Самыми невинными были люди, ставшие Императорами, президентами и фараонами. Они постоянно говорили, требуя к своей персоне особого непререкаемого внимания. Как эти маленькие люди незаметного городка в одночасье стали властелинами мира, было непонятно, но это произошло, и теперь со всем этим нужно было как-то справляться.

– Если закончатся транквилизаторы, – думал Иван Степанович, – долго не протянуть.

А люди постепенно превращались в чудовищ. Психически больные из прошлой его практики были вялыми меланхоликами по сравнению с этими. Клиника для душевнобольных.

Днем зашел Орлов. Он сказал, что надеяться на федералов не приходится. Утром МЭР позвонил в Центр. Ему объяснили, что они не готовы изолировать в больницах целый город и пока там будут разбираться с вакциной (а все материалы из компьютера Ильича уже переслали в Центр), придется справляться самостоятельно.

– А что говорит МЭР? – спросил доктор.

– Включите телевизор, – предложил Орлов. Тот щелкнул пультом. На экране снова появился МЭР.

– Как, он еще не закончил? – удивился доктор.

– Судя по всему, он только начал, – ответил Орлов.

МЭР закончил какую-то историю из своего детства и запел. Пел хорошо, душевно, с завыванием. Видимо, детство его было не таким радостным. Орлов переключил канал. Там тоже был МЭР. Орлов удивился, щелкая пультом снова и снова. По всем каналам пел МЭР.

– Дурдом, – сказал Орлов и выключил телевизор, – видимо он приказал перекомутировать все каналы на местный. Теперь у нас канал один – МЭР, – произнес он.

– Что на улице? – спросил доктор.

– То же, что и здесь, – устало ответил Орлов. – Держитесь, Иван Степанович, держитесь доктор, – сказал он задумчиво и удалился.

Глава 13

У Орлова была непростая миссия. Он оказался в окружении и чувствовал себя, словно его, как в далекой молодости, забросили на вражескую территорию, лишили возможности для связи, и теперь он должен был принимать решение самостоятельно. Нет, связь была, но коллеги в Центре вели себя странно, не отдавали приказов и требовали одного – ждать. Видимо, не доверяли, относились к нему как к одному из этих несчастных, окольцованных металлической сеткой.

– Что же, – думал он, – значит он примет решение самостоятельно. Тем более, что опыт позволял выживать в самых непростых ситуациях, а командировку в такой маленький городок он всегда расценивал как козни врагов, новоиспеченных демократов, которые некогда захватили любимую, родную Контору и теперь успешно ее разваливали. Он был хорошим профессионалом и теперь, чувствуя себя на передовой, должен был принимать срочные меры. А как человек старой закалки предпочитал меры крайние и решительные.

Днем, убедившись в недееспособности Мэра, он собрал руководителей силовых ведомств и отдал приказ: “Любой ценой контролировать порядок. Не разбирая методов и способов, город нужно отстоять. Нельзя превратить его в жалкую пародию столичного бардака, где все погрязло в коррупции, разврате и развале СИСТЕМЫ. Если понадобится – применять крайние меры”.

Глаза светились огнем, чувствовал он себя полководцем во главе маленькой армии. А его армия давно дожидалась приказа и теперь пошла в наступление.

Городок теперь представлял собой большой зоопарк, огороженный проволокой, с той лишь разницей, что здесь отсутствовали клетки, и все эти маленькие зверушки оказались рядом друг с другом. Все они были разными, разными были их привычки и привязанности, а особенно желания. Но желания эти теперь объединяли массу людей непреодолимой силой. Это стадо давно таило где-то в глубине сознания мечту вырваться страсти наружу, отбросить предрассудки и делать только то, что хочется! Может ли цивилизованное общество позволить себе подобное? Летят ко всем чертям законы и ограничения, запреты и нормы и люди остаются, словно, обнаженные, в своем возвышенном или низменном ХОЧУ! И если тебя раньше никто и не спрашивал о твоем желании, теперь это было не важно. Важно было только одно – ХОЧУ! Город напоминал клинику Ивана Степановича, только эта “больница” была размерами значительно больше и санитаров здесь не было… до определенного времени. Больны ли были эти люди? Конечно. Если твое ХОЧУ начинает писаться заглавными буквами, а тем более курсивом, это подлежит немедленному лечению. У любого общества есть таблетки от подобного рода заболеваний, и оно использует их до того момента, пока ХОЧУ не превращается в НАДО. А свое “хочу” нужно сунуть куда-нибудь поглубже – тогда человек будет здоров, и общество тоже будет здорово. И пока не было санитаров, наступила анархия желаний. А желания эти были такими разными…

Разъяренные горожане после всего увиденного у колючей проволоки, у ограды высокого напряжения, почувствовали в этом замкнутом мирке невероятную свободу и вседозволенность. Одни крушили киоски и магазины, выволакивая оттуда коробки с пищей и спиртными напитками, устраивая оргии прямо на улицах и площадях. Другие творили вакханалии, безудержные танцы полуголых полутрезвых людей рядом с оргиями магазинных воришек. Третьи… Всегда найдутся эти третьи… брались руководить этими маленькими группами людей, подталкивая их на новые преступления. Где-то палили петардами, кто-то уже доставал настоящее оружие и гнался за врагом. На центральной площади несколько человек возводили, то ли эстраду, то ли эшафот. Несколько молодых парней, оседлав угнанные автомобили, как в компьютерных гонках, носились по улицам и палили из пистолетов. Они чувствовали себя победителями и хозяевами городка. Один мужчина, ограбив местный банк, залез на фонарный столб, и разбрасывал оттуда деньги, с удовольствием наблюдая за тем, как толпа внизу устраивала давку и побоище за священными бумагами. Раненых отнесли в сторону, деньги расхватали и теперь раскачивали столб, пока “банкир” не грохнулся на землю. И во всем присутствовали беспредельная радость и задор. Совсем не было видно детей. Но эти взрослые веселились так, как могут делать это только они – люди, выросшие и давно мечтавшие поднять с земли камень и запустить им в чью-нибудь голову. Поражало одно – как ни были эти люди сильны в своем безумном низменном порыве, все они из маленьких и незаметных горожан превратились в сильных и больших. Больших – своими порочными желаниями, и сильных – несокрушимой массой. Массой несокрушимой толпы.

– Ковалерррия вперрред! – скомандовал глава милиции. Он уже отошел от электрического шока там, на передовой городка, и теперь его передовой служили улицы и площади. До этого мгновения отряд ОМОНа скрывался в здании МЭРии, охраняя ее, но, получив приказ и благословение шефа, пошел на штурм наперекор вакханалии. Несколько автобусов оцепили центральную площадь, и теперь ребята в спецкостюмах и касках смешивали толпу сумасшедших горожан, рассеивая ее и уводя непокорных в “воронки”, стоящие поодаль. Делали они это с радостью молодых жеребцов, которых выпустили из загона, и те, изголодавшись, накинулись на табун самочек, ничего не подозревавших, а потому не готовых к подобному обращению. И наконец радость победы над противником и молодецкая удаль сменила настроение пьяных улиц. Бойцы в военной амуниции творили невообразимое. Целые толпы разгонялись в считанные секунды. Кто вяло, но все же пытался сопротивляться, того настигала тяжелая резиновая дубинка в сильных тренированных руках. Потом они ногами пинали свои жертвы и, как несмышленое стадо сгоняли этих зверюшек в автобусы и машины милиции. Посреди площади стоял Большой человек, их начальник, звериным рыком оглашая окрестности призывом – МОЧИТЬ!!! Через несколько минут центральные улицы опустели, и город вздохнул спокойно. Орлов, оценив ситуацию со своего наблюдательного пункта, остался доволен, но, памятуя опыт подобных мероприятий, подумал, что радоваться рано. И был прав.

Следующими на городскую сцену, на центральный манеж этого цирка вышли домохозяйки. Оторвавшись от своих телевизоров, они пошли, вооружившись скалками, швабрами и кухонными ножами прямо на врага. Женщины героически набрасывались на обидчиков своих мужей и взрослых сыновей, прокалывали шины милицейских воронков, поджигая их, и нещадно лупили по пластиковым каскам. Теперь перевес был на их стороне. Это была движущая сила маленького городка, это была сила и мощь любой семьи. Какие там мужья, вяло, лениво раскладывающие домино во дворе или преферанс за рюмкой водки, когда эти тренированные женские руки тяжелыми авоськами, стиркой и уборкой были не на шутку подготовленными к любой борьбе. Они трудились дома, поднимали производство на маленьком заводе, вкалывали и продавщицей, и грузчиком, и директором. Сражались в неравной борьбе и с нетрезвым мужем дома, и с налоговым инспектором там, на своей работе. Словом, такую силу тяжело было сдвинуть с места. Орлов, оценив всю сложность ситуации, подтянул пожарные брантсбойты, и мокрые избитые тяжелыми струями воды, женщины отступили, пообещав вернуться. Потом были стайки самоубийц. Те забирались на крыши, издеваясь над милицией, и смело бросались на врага, словно умели летать. Потом выходили из узеньких улиц на центральную площадь глашатаи и ораторы, увещевая оставшуюся толпу и представителей власти.

– Хватать всех, кто собирается по трое и более! – кричал начальник милиции. – Если человек вышел на площадь втроем, если не испросил разрешения у власти, он уже преступник и должен сидеть в тюрьме.

– Если он не работает и не платит налоги, он должен сидеть в тюрьме, – вторила налоговый инспектор.

– В данной ситуации каждый должен сидеть в тюрьме, – пробормотал Орлов. – Так будет намного лучше.

– Но, тогда придется посадить весь город, – услышал его возглас первый зам. МЭРа.

– Значит, весь город, – ответил Орлов.

Вечерело. Людей увозили на местный маленький стадион, размещая на трибунах; закрывали в школах, благо, что на окнах были решетки; уводили в подвалы домов, запирая на замки.

И вдруг на всю центральную площадь и прилегающие улицы свалилось наваждение, которого не ожидал никто. Воздух в округе сотрясло громкое пение. Видимо, кто-то вытащил телевизор на улицу, включив громкость на полную мощность. Это был голос МЭРа, который до сих пор произносил речи по всем каналам. Какое-то время он говорил с народом, потом неожиданно запел, и теперь этот голос, мощный и пронзительный, сотрясал все вокруг. Мэр был не в курсе происходящего, но душой оставался с народом и по какому-то наитию или чудесному совпадению запел “Дубинушку”. Наитие прошло, но чудо осталось:

Много песен слыхал я в родной стороне, В них про радость и горе мне пели; Из всех песен одна в память врезалась мне, Это песня рабочей артели: Ой, дубинушка, ухнем. Ой, зеленая, сама пойдет, сама пойдет! Да, ухнем!

Постепенно его голос стал меняться, и теперь все, оставшиеся на улице и в домах, наблюдали за метаморфозой. Пел он задушевно и громко, но пел он голосом Федора Шаляпина…

И на Волге – реке, утопая в песке, Мы ломаем и ноги, и спину, Надрываем там грудь и, чтоб легче тянуть, Мы поем про родную дубину. Ой, дубинушка, ухнем. Ой, зеленая, сама пойдет, сама пойдет! Да, ухнем!

Люди, оставшиеся дома, выносили телевизоры на балконы и делали звук революционной песни все громче. Звуки мощным потоком устремлялись от центра города, неслись, как волны цунами, по улицам, достигая самых окраин. Военные, там, за сеткой оцепления, с недоумением, но с нескрываемым интересом всматривались вдаль и тоже слушали этот мощный музыкальный призыв.

По дороге большой, по большой столбовой, Что Владимирской сдревле зовется Звон цепей раздается глухой, роковой, И дубинушка стройно несется. Ой, дубинушка, ухнем. Ой, зеленая, сама пойдет, сама пойдет! Да, ухнем!

Из подвалов доносился звук этой героической песни, из школ и милицейских участков. Стадион тоже слышал этот музыкальный призыв, и теперь весь город вместе с сумасшедшим МЭРом пел “Дубинушку”. И пел ее хором со своим Шаляпиным…

Но, настанет пора, и проснется народ; Разогнет он могучую спину. И, стряхнув с плеч долой, тяжкий гнет вековой, На врагов он поднимет дубину… Ой, дубинушка, ухнем. Ой, зеленая, сама пойдет, сама пойдет! Да, ухнем!…

Орлов слушал и не мог оторвать своего внимания от этой песни. Она забиралась в голову, леденила душу, переворачивала мозги, заставляя учащенно биться немолодое раненое сердце, и вдруг он поймал себя на том, что поет вместе с остальными. Он стоял, смотрел по сторонам, слышал потрясающий хор и сам был его участником, был одним из этих посаженных, закрытых в подвалах и на стадионе, но поющих людей. Он был одним из них и теперь не представлял себя без этой песни, которая мощным облаком нависла над городом. То был глас народа, вопль арестованного города, крик души тысяч горожан, объединенных мощным порывом. И казалось, если бы песня вовремя не закончилась – рухнули бы стены и перегородки, закрывавшие этих немножко арестованных людей под гнетом бессмертной мелодии. Но, у каждой песни есть свой конец. И сколько бы ни было куплетов, как бы ее ни пели, останется лишь память и отголосок эха в душе каждого из этих, таких разных, таких безумных людей, которые лишь на мгновение стали единым целым – мелодией, несколькими нотами, паузами и тишиной…

– Пожалуй, мы немного переборщили, – подумал Орлов, постепенно приходя в себя.

– Наверное, легче петь с сумасшедшим МЭРом, чем наводить порядок и спасать город, – возразил он самому себе. – Хотя, МЭР теперь нужен им. Он им просто необходим. Этот чертов МЭР с голосом Шаляпина…

И уже совсем поздно, когда все разошлись и только сгоревшие автомобили на центральной площади напоминали о произошедшем, случилось еще одно незначительное событие. Событием и не назовешь, никто не узнал об этом и не услышал, но все же. На площадь вышла молодая женщина. Она поставила свечку в стеклянной баночке на булыжной мостовой, а рядом положила цветок. Зажгла эту свечку. Потом достала из футляра скрипку и заиграла. Город спал, спал стадион и подвалы, больница под наркозом смотрела беспокойные сны. А она все играла и играла. Эта музыка неслась куда-то высоко-высоко, к звездам, растворяясь в тишине ночного городка, который ничего не слышал. Хотя, может быть где-то в это позднее время рука художника водила кистью по полотну, а другая рука ласкала младенца или любимую, в чьих-то беспокойных головах рождались стихи или гениальные формулы счастья и долголетия. Кто-то уже начинал бредить не разрушением на улицах и площадях, а великой мечтой разбудить этот мир и встретить рассвет всем вместе и совсем по-другому.

А на другой улице в это самое время раздался цокот конских копыт. Он приближался, и на площади появилась большая коричневая лошадь, может быть, не коричневая, а пегая или сероватая, с нелепыми пятнами на боках. Одно ухо ее было подернуто кверху, другое, как у собаки непонятной породы, загибалось вниз. Челюсти ее были приоткрыты, нижняя губа свисала, обнажая редкие зубы. Губа оттопыривалась и пришлепывала в такт ее звонких шагов. И только грива, как чудесное черное оперение, обрамляло ее длинную шею. И если не замечать реденький ободранный хвост и пестрые бока, только видеть эту черную копну, спускающуюся с головы к торсу, поневоле можно было залюбоваться. Грива совсем не вязалась с этой “красавицей”, ее как будто одолжили у другой лошади. Наверное, наша гостья выменяла ее у кого-то. Это неказистое нелепое существо с сильными ногами и гордой осанкой возникло ниоткуда. Лошадь уселась недалеко от скрипачки, больше не цокая по земле копытами и не разрушая тишину. Сидела и слушала. Женщина все играла и играла, а луна, освещая две фигурки, тоже слушала, устроившись на облаке поудобнее, словно боялась вздохнуть.

Глава 14

Утром Ивана Степановича разбудил громкий стук в дверь его кабинета. Он вскочил и, наскоро одевшись, открыл ее. На пороге стоял Орлов. Он поздоровался, прошелся по комнате и молча включил телевизор. На экране снова был МЭР. Он казался усталым, похудевшим, и только глаза его светились безумным огнем. МЭР говорил речь:

– … когда мы переплывали Одер, наши войска были изрядно потрепаны, но сила духа и боевой задор, близость скорой победы придавали нам силу и уверенность, которая тогда помогала… Как сейчас помню, я молодой генерал…

– Нужно спасать МЭРа, – только и сказал Орлов, умерив звук нескончаемого потока с экрана.

– Он снова говорит речь? – удивился Иван Степанович.

– Он еще не закончил предыдущую, – ответил Орлов, – говорит уже сутки.

– Тогда пусть поговорит еще, мне нужно сделать обход, – сказал доктор.

А пациенты городской клиники, проснувшись, активно продолжили свою жизнь и вчерашние бдения. Особенно были угнетены те, которые не могли жить без телевизора. Они переключали с канала на канал, рычали, плакали, пытались броситься на говорящую голову МЭРа и достать ее из вожделенного ящика, который не показывал больше их любимые сериалы и столь необходимые для жизни и здоровья криминальные новости…

– Да, пора спасать МЭРа и мою больницу тоже, – наконец, согласился врач.

МЭР занимал центральную студию, которая была предназначена для выпуска местных новостей. Десятки мониторов показывали все работающие каналы, и на них был только он один. Вчера он отдал распоряжение переключить все каналы на эту студию, и теперь город, осознавая серьезность и своеобразие текущего момента, слушал и смотрел своего МЭРа. Только его одного. Теперь тот готов был заменить все возможные программы и передачи, телесериалы и новости, и даже шоу. В нем открылся особый дар, и он, без сна и отдыха, без пищи и воды был тем самым источником новостей, политическим и культурным носителем информации, заменив все каналы и программы. Даже передачу «Спокойной ночи, малыши» и «Кто хочет стать миллионером». Особенно он блистал, устроив конкурс «Минута славы». Он пел, танцевал, устраивал дискуссии и соревнования. Делал все сам, не позволяя ему помогать. Это был гениальный ведущий, диктор единственного телевидения, нескончаемый телесериал – и все в одном МЭРском лице.

– А почему просто не остановить трансляцию? – спросил Иван Степанович.

– Нельзя, не положено, – ответил Орлов. – Во-первых, мы подчиняемся ему, а во-вторых, в городе начнется паника. Он сам должен завершить выступление и попрощаться со зрителями.

– Вы думаете, зрители есть? – спросил доктор.

– Весь неарестованный город, – ответил Орлов.

– Такого никто еще не видел, а в нашей ситуации, когда город окружен и неизвестность пугает, этот ящик – единственное средство массовой информации. Да, и осталась ли хотя бы одна квартира, где люди не привыкли включать его и с ним жить?

– Даже спать. Это член семьи. Да-да, вы совершенно правы, – согласился доктор и задумался. В прямом эфире невозможно сделать укол и ввести успокоительное. Невозможно провести сеанс гипноза. Остается одно – ждать, когда тот упадет от бессилия.

– Этого допустить нельзя, – сказал Орлов, словно читая его мысли, – из политических соображений. Нельзя демонстрировать слабость власти. Оратора нужно заставить замолчать каким-то другим способом. Думайте, доктор, думайте.

МЭР закончил рассказывать о том, как сто лет назад он летал на первом стратостате и перешел к пантомиме. Видимо, ему было тяжело говорить, и он решил передохнуть, продолжив в жанре немого кино.

– Его нужно отвлечь, – сказал доктор.

– Чем? – спросил Орлов, – он невменяем, – немного подумал и его осенило:

– Я знаю, как это сделать. Наш МЭР продукт советской эпохи. Того партийного периода, когда функционеры говорили по бумаге. Только по бумаге. Говорить от себя считалось неприличным и, просто, было опасно – ляпнешь что-нибудь не то… Ему нужно подсунуть речь.

– Что мы там напишем? – подхватил идею доктор.

– Что напишем? Не знаю, что напишем, – задумался Орлов. И тут Ивана Степановича осенило одно предположение, гипотеза, которая пока не подкреплена была ничем, но на мгновение ему показалось, что это хорошая мысль. Просто, он вспомнил о своем друге-художнике. Тот не заболел, не сошел с ума, не предался безудержному пьянству, скорее, наоборот.

– Мне нужно отойти, – сказал врач.

– Куда? – спросил Орлов.

– В библиотеку…

Орлов подозрительно проводил его взглядом. Орлов был человеком, которого трудно было чем-то удивить, но тут он серьезно задумался о состоянии здоровья доктора. И пока тот куда-то убегал, мучительно соображал. Если доктор, руководитель единственной в городе больницы, слетит с катушек, в этом хаосе будет крайне сложно. Больница – единственное место, куда еще можно изолировать тяжелых больных. Конечно, весь город туда не поместить, но все же. Все обезьянники уже заняты, – подумал он.

– А вот и наш доктор, наш главврач городской больницы, – встрепенулся МЭР, увидев рядом с собой Ивана Степановича. – Мой однополчанин, друг и коллега по гольфу. Сейчас мы с ним споем любимую и выпьем по чарке боевой. Город в надежных руках, когда такие люди рядом.

Иван Степанович не собирался петь, а пить “боевую” в прямом эфире тем более. К тому же он был гражданским человеком и не имел отношения к армии, впрочем, как и наш МЭР. Доктор положил перед ним на стол какую-то книгу, и тот запнулся.

– Что это? – наконец, спросил он.

– Речь!

– Моя речь? – подозрительно спросил оратор.

– Ваша, – подтвердил доктор.

МЭР подтянулся, поправил галстук, который после танцев, эксцентрических миниатюр и сцен почему-то оказался во внешнем кармане пиджака и сосредоточился на тексте. Начал читать, сначала деловым официальным тоном, потом речь его стала меняться, став мягче и певучее, и Мэр прямо на глазах стал меняться тоже.

У лукоморья дуб зеленый.

Златая цепь на дубе том.

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом…

Он читал, и глаза его лезли на лоб. Он пытался остановиться, но не мог… И уже не хотел. Так прочитал страницу, потом другую. Речь его стала спокойной, глаза изумленные. То были глаза человека, получавшего истинное наслаждение. И если бы не дикая усталость и желание положить голову на подушку, читал бы еще долго. Он стал нормальным человеком, так читают сказку сыну или внучке, которые еще не слышали таких стихов. Он уже готов был, не отрываясь от этого волшебства, читать вечно, не заканчивать эту удивительную книжку. Книжку-речь. Через несколько минут МЭР, попрощавшись со своими телезрителями, сказал в телекамеру, что продолжение следует, откланялся, и через мгновение спал рядом на диванчике сном младенца… Здорового младенца. Но, зрители этого не увидели – все телеканалы вновь заняли свои места, и закрутился вихрь из новостей и сериалов, шоу и викторин – продукции, поставляемой федеральными каналами во все концы огромной страны, а главное – рекламы, боевиков и криминальной хроники, отбирая друг у друга рейтинги и любовь сумасшедших зрителей.

Глава 15

Утро на площади перед Мэрией начинало свой новый и такой необычный для этого городка день. Солнце освещало остатки недавнего побоища, дивясь всему: “Еще вчера никто не мог бы поверить в такое”. Это маленькое утреннее солнце уже обо всем знало, даже успело порадоваться счастью, свалившемуся на головы горожан. Такое дано не каждому городу, даже не каждому жителю этой голубой, юной планеты. Человек воистину теперь мог почувствовать себя человеком… Но эти сожженные машины на площади, этот стадион, забитый до предела людьми?! Они стали футбольными фанатами и занимают места загодя? Они полюбили огонь, и сжигают все на своем пути? Этот огонь пылает в их сердцах, этот блеск отражается в головах новыми и гениальными идеями. Руки их, тело теперь совершенны и готовы выполнить свое предназначение – творить чудеса и созидать без оглядки на прошлое, на невежество идей и мыслей отсталых, на леность и рабство, на праздность и убожество чувств. Они могли бы приблизиться и стать к нему ближе, к нему – солнцу, освещенные его лучами, стать почти Богами… или хотя бы людьми. А они сжигают машины!..

Но что это? Празденство, карнавал?… Вот шествие людей в веселых пестрых одеждах заполняет улицы. Если есть что праздновать, значит, есть чем жить, если они научились делать это, значит, не все потеряно! Значит, все хорошо!

Как наивно это небесное светило, как трудно ему на призрачной высоте понять этих маленьких, забитых людей, которые, наконец, почувствовали запах свободы. А, может быть, чтобы их понять, нужно оказаться рядом и стать одним из них? Или, хотя бы жить так, как они жили до этого.

Начальник милиции получил четкие указания от Орлова: – Пока не вернут МЭРа, не предпринимать радикальных действий. А руки чесались! И у ребят его отряда этот зуд выдавал их нетерпением взять резиновую дубинку в сильные руки и за дело! Можно и не резиновую. Но, пока приходилось отсиживаться и наблюдать. А площадь перед Мэрией тем временем снова заполнялась людьми.

Это были не террористы и не мятежники. Там собирались в своем диковинном танце люди, одетые в немыслимые наряды или почти без них. В руках они держали лозунги, которые пестрели надписями: “Свободу ЛЮБВИ!”, “Свободной ЛЮБВИ!”, “ЛЮБВИ!”. Одни на руках несли молоденьких раскрашенных девиц, другие в немужском объятии волосатой рукой ласкали своего возлюбленного, третьи, отвергнув мужскую половину, предавались неженским ласкам. Но все требовали одного – СВОБОДУ Любви! Откуда в этом маленьком городке взялась такая масса народу, которая, презрев устоявшиеся традиции и стыд, предалась разврату и похоти, неизвестно. Может, их не было еще вчера – ведь не может в этих маленьких квартирках, в цехах, в рутине повседневности тайно возникнуть такое мощное и нетрадиционное движение. Однако толпа поражала своим количеством и особенно бесстыдством. Так все виделось с высоты смотровой площадки МЭРии, где наше благородное собрание справедливо негодовало. И не понять им было, что в каждом человеке есть все – и поэт, и растлитель, трудяга и разрушитель, влюбленный и извращенец, гений и, просто, тупица и бездарь. Есть все, но каждый выбирает для себя то, что ближе, потом идет и с этим живет. А с волшебной вакциной Ильича все так смешалось, обострилось, стало так явно и неотвратимо – неудивительно, что захотелось сделать то, что хочешь, а еще написать это большими буквами на плакате. Только почему именно это? Однако здесь был затронут, видимо, главный в жизни вопрос – речь все-таки шла о любви, какой бы она ни была.

Хаос нарастал. Толпа, почувствовав свою безнаказанность (а безнаказанность толпы – страшная вещь, если есть толпа, она обязательно должна быть наказана, особенно, когда она несанкционированна), … итак, она почувствовала себя в свободном плавании и без законного ареста, распоясалась совершенно. Какими словами мысленно поносил их Большой Человек – начальник милиции! С каким удовольствием он оттянул бы их в “сопло” и закатал под ”пресс”. Эти разрисованные и разодетые, вернее, раздетые куклы, забыли бы, какого они пола. Хотя, бывает ли пол у извращенцев? А толпа действительно распоясалась и остатки пестрой одежды уже летели на площадь. Теперь эта, вчера еще такая пьяная площадь, стала совсем голой…

И, о ужас!

Надо сказать, когда этот парад пришел на площадь, уважающие себя граждане, то есть уважающие свое право быть прикрытыми и не показывать свои пристрастия и тайные мечты, горожане успели быстро ретироваться. Что же – каждый имеет право на болезнь, свой психоз, каждый имеет право сводить себя с ума по-своему. Но, о ужас! Стоило на площади последнему, особенно “совестливому” члену этой новой организации, сбросить свой наряд и остаться абсолютно нагим, произошло непредвиденное. Завидев это, Большой Человек захотел сам броситься на площадь и воспрепятствовать, но, памятуя приказ, лишь бессильно заскулил.

Из узкой улочки возникло видение. Из дальнего угла площади случилось потрясающее явление. Оно, как лучик утреннего солнца, невинно приближалось к обнаженной толпе и несло с собой запах юного тела, радость недавнего сна, чистоту помыслов и непорочность. Ее розовая юбка развевалась в этих нежных лучах, тоненькая фигурка едва касалась мостовой восхитительными утонченными ножками (именно утонченными, а не тоненькими). И вся она была, словно нежный лепесток, который недавно отлетел от величественного цветка и еще не понял, куда попал? Это была Катенька. Девушка торопилась на работу в Мэрию, немножко проспала, собиралась второпях и забыла дома очки. А потому не видела, куда идет и где сейчас окажется. Толпа удивленно замолчала, и люди внимательно с интересом на нее смотрели. А она все шла через большую площадь навстречу им, не смущаясь и не замедляя шага. Люди на смотровой площадке в ужасе прилипли к стеклам балкона, ожидая самого страшного и, главное, непоправимого. Сейчас эта голая, безобразная толпа поглотит их любимую Катеньку; и девочка станет такой же, как все эти люди на площади. Сейчас, такая нежная, всеми любимая девочка-секретарь прикоснется к месиву из одурманенных людей, руки их вырвут ее из этой пустой площади, голые тела закроют собой этот нежный цветок – и сорвут его, растопчут и надругаются…

– Сделайте что-нибудь! – хором закричали помощники МЭРа.

– Спасите ее! – завизжали налоговые женщины.

– Есть здесь мужчины? – в ужасе завопила их начальница.

Вдруг там внизу один парень, брезгливо оттолкнув голенькую подружку-друга, наклонился к земле и начал лихорадочно одеваться. Потом огляделся и кинулся с площади. Теперь уже какая-то женщина начала натаскивать на себя свой наряд. Кто-то, опустив дурацкий лозунг, спрятался за голые спины. Катенька все шла и улыбалась, глядя на этих людей, пока не замечая, куда идет. А толпа уже успела набросить свои наряды, и теперь эти люди смотрели друг на друга, на Катеньку и на самих себя. Это было видение! Это было наваждение! Как невинная чистая душа – девочка в розовой юбке, могла так подействовать на этих людей? Никому из них и в голову не пришло ничего дурного, потому что такое было просто невозможно. Теперь уже главный милиционер со смотровой площадки смотрел и недоумевал. На месте этих людей он бы… Эх! Он бы!… И теперь недоумевал. Катенька поздоровалась с людьми на площади, улыбнулась наивной детской улыбкой, сделала еще несколько шагов и впорхнула в здание Мэрии. Слава Богу – все обошлось!

Глава 16

Тем временем доктор из местного телецентра мчался в свою больницу. Ему казалось, теперь он знает, что нужно делать, и ему не терпелось. У больницы его ожидал Павел.

– Привет, дружище! Привет, старый эскулап, – он был жизнерадостен и рад был снова видеть друга. – Куда пропал, не звонишь, не заходишь?

По-видимому, записка осталась незамеченной или была небрежно выкинута гениальной рукой. Так или иначе, он не знал о недавнем визите доктора.

– Поехали на рыбалку, – неожиданно предложил Павел.

Иногда они ездили за город на ближайшие реки на машине доктора. Но рыбу ловил Иван Степанович, а Павел расставлял на берегу мольберт, дышал воздухом и с кистью в руках наслаждался натурой.

– Мы не проедем через оцепление, – ответил доктор, – к тому же у меня много работы.

– Работы? Какой работы – лето на дворе. И какое оцепление?

Художник не знал ничего! Он застыл, вернее, завис на своем облаке с кистью в руках и ни о чем не догадывался. Интересно, если ему ничего не сказать, заметит ли он, что творится вокруг? – подумал Иван Степанович, и вслух произнес, – пойдем, покажу, сколько у меня работы.

Эти двое прошли в больницу, надели белые халаты и теперь обходили палаты – он и его новый ассистент.

Две домохозяйки прилипли к своему сериалу, плакали и хохотали без остановки. Увидев вошедших, замерли и кинулись к ним.

– Антонио! – обняла художника одна из дам, прижавшись к нему. – Где ты был? У тебя снова проблемы на бирже?

Другая пошла на доктора с табуреткой в руках наперевес: – Мне звонила Хуана! Где ты был, мерзавец? С кем ты проводил время?

Павел опешил, не зная, как реагировать. Его новая подруга или жена (кем она себя возомнила) начала стаскивать с него рубаху и волочить к больничной койке. Тем временем тяжелая табуретка описала широкую дугу и готова была опуститься на голову доктора:

– Получай, мерзавец! Ты больше не получишь ни копейки из моего состояния! – кричала обманутая “жена”. Еще мгновение – и голова доктора приняла бы на себя удар тяжелым предметом. Но, мощная рука Маши вовремя перехватила табуретку и повалила ревнивую “жену” на койку.

– Это она? – завизжала та. – Это твоя новая девка?

Дальше шла непереводимая тирада, состоящая из иностранных слов. Доктор посмотрел на экран – сериал был мексиканским. Учили ли эти женщины мексиканский язык? Скорее всего нет, но разговаривали на нем, по-видимому, безупречно. Иван Степанович, убедившись, что женщины надежно привязаны к койкам, взял пульт и начал эксперимент, переключая каналы. Каждый его нажим на кнопки, каждая смена телепрограммы передач оглашалась пронзительным женским визгом. Их, словно, резали без наркоза.

– Нет, не то, – бормотал он, не обращая внимания на женщин. – Снова не то… Все это не годится, – бубнил он, щелкая пультом. Наконец, добрался до канала, где не стреляли и не обнимались в порыве страсти, ничего не рекламировали и никого не судили в прямом эфире, не готовили еду и не ели ее. Знакомая музыка внезапно ворвалась в белую палату с орущими женщинами и те внезапно замолчали. По экрану, перелетая из одного уголка в другой, шурша маленькими пачками, двигая синхронно ножками в пуантах, четыре балерины танцевали танец. Они – эти маленькие лебеди, творили маленькое чудо, и палата постепенно превращалась в ложу Большого театра. А две сумасшедшие женщины, подобрав спины и выпрямившись, не отрываясь, следили за происходящим. Они, мгновенно позабыв свой испано-мексиканский язык, больше не обращая внимания на недавних “мужей”, трепетно, со слезами восторга и умиления, глядели на экран. Вели они себя так, словно на них были надеты вечерние платья, а не смирительные рубашки, на шее бриллианты, а на голове прическа, сделанная специально для такого чудесного вечера и похода в театр. По телевизору транслировалась запись “Лебединого озера”.

Это была победа! Это был прорыв в лечении любой болезни! Теперь не придется усыплять этих несчастных – стоит показать людям прекрасное, вечное, гениальное – и они выздоравливают! Как просто! – ликовал Иван Степанович, – еще Достоевский оставил этот рецепт “красоты”, которая “спасает мир”, – вспомнил он. Павел, не разделяя радости друга, тоже с удовольствием уставился на экран и смотрел балет.

– Интересно, помогает это только больным “телевизороманией” или остальным тоже? – подумал на ходу доктор. Теперь наша процессия врачей переместилась в другую палату, где несчастные постоянно требовали еду. Их лица были измождены неподдельным страданием от неудовлетворенного чувства голода. Кормили их с помощью капельниц, настоящая еда не усваивалась, и они страдали “синдромом Ильича”. Результат не заставил себя долго ждать. Теперь и эти, не отрываясь, смотрели на экран, позабыв о голоде и жажде. Далее следовали палаты, где их ждали самоубийцы, следом агрессоры и потенциальные убийцы, потом сексуальные маньяки и, наконец, горстка Наполеонов. Иван Степанович вывел всех из комнат, под присмотром санитаров рассадил в холле и включил знакомый балет. С этих людей можно было снимать смирительные рубашки! Они стали другими, не бросались друг на друга, вспомнили свои прежние жизни и теперь удивлялись тому, как они здесь оказались.

К вечеру вся больница была собрана в самом большом помещении клиники – столовой. Балет закончился, но этот канал с человеческим лицом, то играл на скрипках в больших оркестрах, то встречался с великими мастерами и артистами, или показывал фильмы, которые можно было смотреть, не боясь превратиться в чудовище. И клиника для душевно-больных превратилась в самое здоровое место в городке. Выпускать их на улицы в заболевший город было опасно, тогда Иван Степанович принял решение – ждать до утра. И вообще, ему нужно было подумать. Теперь у него в руках было средство – избавление одной “таблеткой”, панацея сразу от всех болезней, но нужно было понять, почему так работает именно эта терапия?

Он сидел за одним из столов рядом с людьми в смирительных рубашках. Было спокойно и хорошо. Даже запах отвратительной больничной еды, пропитавший стены, куда-то улетучился. Он смотрел на людей и размышлял:

Все пациенты каких-нибудь пару часов назад были очень больны. Они были инфицированы одной болезнью, но теперь эти болезни отступили все разом. Почему именно балет помогает им, а не лекарства? Видимо, эта вакцина вывела их на какой-то новый уровень мышления, сознания, когда обостряется восприятие и деятельность. А все эти люди после заражения продолжали делать лишь то, что раньше – так и превратились в чудовищ. Среда обитания, которую создал для себя человек, разрушительна и противоестественна для него самого. Когда индивидуум существовал на своем зачаточном уровне развития, с маленьким кусочком мозга – это было незаметно, но когда люди получили доступ к самому себе, к разуму и возможностям, заложенным природой, а особенно привычкам, это проявилось отчетливо, и теперь мы больше не сможем существовать как прежде. “Какой кошмар”, – вспомнил он слова Мэра. И тот был прав. Теперь этим людям придется изменить всю свою жизнь, иначе они погибнут. Это, как бросить человека в воду, и тот захлебнется. Теперь ему необходимы новые органы, для того чтобы дышать в новой для него среде.

А еще было интересно, почему в той прошлой жизни этот же балет не мог воздействовать на людей так, как сейчас. Да, конечно, ты смотришь замечательный фильм или слушаешь музыку, на мгновение ты становишься счастливым, становишься лучше, но мгновение это так мимолетно и коротко, что очень скоро ты позабудешь о нем и станешь прежним, и делать будешь то же, что и вчера. Видимо, эта волшебная вакцина помогает воспринимать все по-другому, по-новому! Она усиливает восприятие и делает нас гениальными зрителями! – наконец, понял Иван Степанович.

Но тогда у нас два пути: или жить совсем по-другому, подпуская к себе только истинные ощущения и мысли, или искать противоядие от “вакцины Ильича”. И доктор снова уставился на счастливых людей в смирительных рубашках, которые с восторгом смотрели на экран. Они стали другими – это были инопланетяне на нашей Земле. Так не слушают музыку, не смотрят гениальное кино. Но они отдавались этому священному занятию, впитывая аромат и красоту так, как могут это делать только люди, влюбленные и искушенные искусством. А Эти – были случайными посетителями клиники! Заурядными жителями заурядного городка с невыдающимися судьбами и жизнью. И тут Ивану Степановичу стало по-настоящему страшно. Противоестественно так внимать красоте! Долго так прожить невозможно! Они не смогут быть такими всегда, и выход только один – противоядие. А пока эта замечательная терапия пусть спасает городок…

Глава 17

Мэрия встречала главу города, как героя. Все были по-настоящему рады этому человеку после телемарафона, который он провел без еды и отдыха в течение полутора суток. Никто не подозревал в нем таких талантов, а он и сам не подозревал. А блестящее исполнение “Дубинушки” стало апогеем, кульминацией вчерашнего дня. Ни в одном городе этой замечательной страны такое произойти не могло. Чтобы люди по собственной воле выносили на улицы телевизоры с трансляцией речи своего МЭРа? Чтобы они пели с ним в унисон, считая его кумиром и вдохновителем? Такое было невозможно!

В той своей прошлой “доМЭРской” жизни это был высокообразованный человек, умница. Он был ректором и преподавал историю в каком-то другом городе, в каком-то институте. Теперь это не имело значения – в каком. А когда предыдущего главу посадили (конечно, условно и, безусловно, по наговору или недоразумению) выдвинули его на этот пост, отдав наш город. Он отличался от своих коллег-мэров тем, что не был “крепким хозяйственником” – не отдавал контроль за предприятиями родственникам и не воровал. За него это делали другие. Да, и брать в нашем городке особенно было нечего. Он просто руководил, продвигая демократические инициативы партии в народ. Хотя, партии часто менялись, вернее, меняли свои названия, но власть оставалась незыблемой. На этой должности основательно подпортил себе характер – управлять городом и этими бездельниками-заместителями-расхитителями не то, что руководить студентами и преподавателями. В глубине души понимал, что ничего изменить не может, но свято верил в новые инициативы и боролся за оздоровление общества… То есть, говорил речи. Говорить он умел, но такое! А этот марафон! Он и сам не понимал, почему так завелся, слабо вспоминая, что творил вчера и теперь сидел за МЭРским столом немного смущенный, а перед ним на всякий случай лежал томик с произведениями Пушкина. Спасительный томик, с которым он теперь не расставался.

Заседание МЭРии проходило в полном составе, куда снова был приглашен доктор – спаситель МЭРа. Иван Степанович сразу же попросил слова. Он торопился поделиться новыми выводами, поэтому, вопреки регламенту и существующим правилам, речи всех присутствующих заместителей и помощников заместителей опустили в корзину.

– Что же мы должны делать? – в восторге закричал МЭР, когда доктор закончил говорить, – станцевать на стадионе танец маленьких лебедей?

Он только что узнал, что большая часть горожан арестована и томится в застенках. А подобное он допустить не мог, как человек новой формации и как МЭР, черт побери! Поэтому с особым вниманием выслушал доктора – этого, несомненно, уважаемого человека и не шарлатана.

– Балет? Можно и балет, – невозмутимо ответил Иван Степанович. – Главное, снять депрессию, отвлечь больных от психоза. А поможет им только искусство.

Идея была безумна. Нужно ли реагировать на столь странную инновацию? Стоит ли придавать значение такой немыслимой инициативе, когда тысячи горожан сидят в обезьянниках? Но, другого выхода не было – почему бы не попробовать? – и Мэр снова посмотрел на томик со стихами. – Почему бы и нет? В любом случае, хуже не будет. Даже любопытно…

– Кто у нас в городе отвечает за культурные мероприятия? – наконец, спросил он. Оказалось, никто. Все молчали. Молчали замы. Замы замов тоже не брали слова. Большой человек хлопал маленькими глазками, вообще не понимая, о чем идет речь, налоговая инспектор презрительно кривила губы – ей не дали слова, а у нее был новый план, но теперь все слушали этого бездельника врача, который и налогов-то платил со своей зарплаты копеечные. Катенька с интересом и азартом стенографировала прения – ей было страшно интересно. И вообще, такого еще не было в стенах этого зала, чтобы люди говорили об искусстве. Орлов молчал, что-то рисуя на листе бумаги – по его взгляду трудно было понять, о чем думает этот человек.

– У меня есть один знакомый… мой друг, – нарушил молчание доктор. – Он имеет прямое отношение к этому вопросу – он художник и наверняка сумеет нам помочь.

Замы с облегчением перевели дух, замы замов вытерли взмокшие шеи и лбы – эта дурацкая затея не ляжет на их плечи. Предприятие было не коммерческим и не будоражило воображения. Так в этом зале появился еще один персонаж – Павел, который поначалу робел, не понимая, чего от него хотят.

– Значит, так, – сказал ему и всем собравшимся МЭР.

– Поскольку основная масса больных заперта на стадионе – оттуда и начнем. Мы не будем танцевать балет, сами понимаете, таких специалистов в нашем городе нет. Но у меня есть другая идея!

Мэру приятно было говорить на эту тему, и Павел… этот художник ему сразу понравился. Он не понимал, что с ним происходит, но эта идея! Этот безумный план! А еще томик со стихами перед ним на столе! И приятная дрожь защекотала, завибрировала в глубине МЭРской души, необычным теплом разливаясь по всему телу.

– Вам, Павел, нужно выбрать музыку, хорошие песни! – продолжил он. – Допустим, спортивные песни! Песни о дружбе, о городе… В общем, сами понимаете. Как человек искусства, вы справитесь. С этой минуты вы мой заместитель. Так сказать, атташе по культуре. И вот вам мое первое задание – отберете лучшие мелодии современности, и все мы встретимся на стадионе ровно в 18.00. Нужно спасать людей!

Потом добавил еще:

– Записи находятся в архиве здания местного телевидения и нашей радиостанции, – и покраснел, вспоминая вчерашнее триумфальное посещение этой организации.

Глава 18

Вечерело. Теплое весеннее солнце собралось было улечься за далекий горизонт, но теперь не торопилось. Ему захотелось посмотреть, чем же закончится странный матч на стадионе маленького городка, который так привлекал его внимание. И вот оно купило билет, заняв законное место на небе над краешком леса. Можно облететь всю планету, заглянуть на далекие острова и полюсы, осветить ярким светом карнавалы и праздники на улицах далеких и таких разных городов. Но этот город! Этот стадион! Пожалуй, стоит немного задержаться.

Люди у здания телецентра грузили оборудование, потом сели в машины и двинулись в путь. Одновременно процессия из машин Мэрии тронулась к ним навстречу, потом эти две колонны слились воедино, и наш караван подкатил к стадиону, находящемуся на окраине городка. Отряд ОМОНа, оцепив это большое сооружение, со вчерашнего вечера никого оттуда не выпускал.

Люди, на трибунах, услышав непонятное движение, начали залезать на верхушки трибун, на осветительные мачты, даже на огромное табло. Их было очень много, они гроздями свисали с высоты, щерились невообразимыми гримасами, кричали, бросались вырванными с корнем пластиковыми сидениями и всем тем, что можно было взять в руки и швырнуть во врага. Толпа неистовствовала: эти дикари выкрикивали самые неприличные лозунги и просто слова, некоторые снимали штаны, поворачиваясь спинами и показывая в знак особого почтения и любви, голое заднее место. Словом, вакханалия продолжалась.

Из головной машины процессии вышел МЭР. Его сразу же узнали с высоты трибун. Он встал и поднял руку. Люди умолкли и теперь, смотрели, не отрываясь. Это был их вчерашний глашатай, трибун, их Шаляпин-МЭР! Что он скажет им, что сделает на этот раз, что споет?

МЭР не стал ничего говорить. Никаких речей! Никаких пантомим! Он махнул поднятой рукой и воскликнул: “ПОЕХАЛИ!” В это самое мгновение из динамиков все пространство вокруг огласилось громкими звуками знакомой мелодии! Это был марш, это был гимн!

Эй, вратарь, готовься к бою: Часовым ты поставлен у ворот. Ты представь, что за тобою Полоса пограничная идёт! Чтобы тело и душа были молоды, Были молоды, были молоды, Ты не бойся ни жаpы и ни холода, Закаляйся, как сталь!

Люди на трибунах опешили и подались вперед. Не понимая, что с ними происходит, мгновенно позабыв обиды и болезни, с непередаваемым интересом и радостью следили за происходящим. Эта музыка заставляла их вставать с трибун, четким строем становиться в ровные ряды и, чеканя шаг, они, как настоящие спортсмены, как олимпийцы, физкультурники, строевым маршем начали свое движение.

Физкульт-ура! Физкульт-ура! Ура! Ура! Будь готов, Когда настанет час бить врагов,

Со всех границ ты их отбивай, Левый край, правый край, не зевай!

Уже весь стадион, вся беговая дорожка вдоль трибун превратилась в стройное шествие, в невероятный футбольный исход.

Hу-ка, солнце, яpче бpызни, Золотыми лучами обжигай! Эй, товаpищ, больше жизни! Поспевай, не задеpживай, шагай! Чтобы тело и душа были молоды, Были молоды, были молоды, Ты не бойся ни жаpы и ни холода, Закаляйся, как сталь!

Мэр отдал приказ ОМОНу и ворота стадиона открылись. Поток людей четким спортивным строем нашел этот выход и устремился в город. Теперь уже всю улицу, ведущую в центр, заполонила колонна недавних сумасшедших, а сейчас спортсменов, футболистов!..

Физкульт-ура! Физкульт-ура! Ура! Ура! Будь готов, Когда настанет час бить врагов, Со всех границ ты их отбивай, Левый край, правый край, не зевай!

Впереди колонны ехали машины сопровождения, рядом автобус, орущий на весь город эту мелодию, а МЭР и его люди шли, конечно же, во главе процессии. Мэр был впереди и, пожалуй, впервые за годы правления по-настоящему почувствовал себя Мэром! Какая невероятная разница протирать штаны в кабинете или вот так, маршем, четким строем шагать во главе толпы. Он оглянулся: – Нет, не толпы, – подумал он. Лица людей светились улыбками, они шагали восторженным маршем, преодолевая километры пути, и совсем не казались толпой, оставаясь людьми. А он, Мэр… нет, просто один из них, человек, когда-то ученый, шел впереди, и эти люди шагали за ним, доверяя свой маршрут. Ему – МЭРу-человеку!… Человеку или песне? – вдруг подумал он.

– А почему такая старая песня? – спросил он, стараясь перекричать шум, Павла, гордо шагавшего поодаль, – когда ее написали?

В 1937 году, – крикнул Павел, – это “Спортивный марш”.

– Вы такой поклонник старины, ничего посвежее не нашлось? – снова громко спросил МЭР. – Например, песня последнего десятилетия или двух десятилетий.

– Нет, – ответил Павел, – мы искали, о спорте ничего не написано и о дружбе тоже, и о футболе…

Он что-то говорил еще, но слова утонули в громких аккордах мелодии.

Hу-ка, ветеp, гладь нам кожу, Освежай нашу голову и грудь! Каждый может быть моложе, Если ветра весёлого хлебнуть! Чтобы тело и душа были молоды, Были молоды, были молоды, Ты не бойся ни жары и ни холода, Закаляйся, как сталь!

– Вы уверены? – пробормотал МЭР, очень удивившись, – за двадцать лет ни одной песни о спорте? Разве такое возможно?

Но Павел не слышал его и эти вопросы он задавал, скорее, самому себе…

– А о чем нынче поют? – снова закричал он.

Физкульт-ура! Физкульт-ура! Ура! Ура! Будь готов, Когда настанет час бить врагов Со всех границ ты их отбивай, Левый край, правый край, не зевай!

Звуки мелодии разрывали тишину вечернего города в клочья. Эти двое с трудом слышали друг друга, а колонна людей, вспомнив эти слова, подпевала, и мощные аккорды гигантским раскатистым эхом разносились на многие километры. Солнце, устроившись поудобнее на макушках деревьев на холме за окраиной городка, совсем не собиралось заходить. Оно пело эту песню вместе с людьми. Военные за сеткой ограждения столпились, издалека рассматривая это шествие, пока оно не скрылось за домами.

Ну-ка, дождик, тёплой влагой Ты умой нас огромною рукой, Напои нас всех отвагой, А не в меру горячих – успокой!

– Не знаю, о чем поют, – пытался перекричать мощный хор голосов Павел, – но, ни о спорте, ни о любимом городе, ни о дружбе за последнее время никто ничего не пел и не писал… Мы не смогли найти…

Чтобы тело и душа были молоды, Были молоды, были молоды, Ты не бойся ни жары и ни холода, Закаляйся, как сталь!

Колонна, пройдя несколько улиц, начала приближаться к центру. Из домов, подвалов, из милицейских участков люди, задержанные вчера, были отпущены. Они выскакивали на улицу и присоединялись к удивительному маршу. Это была нескончаемая река людей. Это был спортивный, боевой и трудовой поход. Все зависело от того, что находилось в фонотеке Павла.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, Преодолеть пространство и простор, Нам разум дал стальные руки-крылья, А вместо сердца – пламенный мотор.

Теперь они летели на самолетах, на крыльях сказки и мечты, как это делали их недавние предки. И теперь эти, совершенно здоровые люди, почему-то пели песни той эпохи.

Все выше, и выше, и выше Стремим мы полет наших птиц, И в каждом пропеллере дышит Спокойствие наших границ.

Шествие подошло к больнице. Восторженные здоровые-больные в никому не нужных смирительных рубашках, высовывались из окон, махали развязанными руками, кричали, пели и рвались на улицу. Тогда Иван Степанович принял решение – открыть ворота и выписать всех больных. И радостные люди, не успев снять больничные наряды, как были – в пижамах и смирительных рубашках, устремились наружу, чтобы смешаться с праздничной толпой, с веселым карнавалом, с маршем дружбы и любви…

Все выше, и выше, и выше Стремим мы полет наших птиц, И в каждом пропеллере дышит Спокойствие наших границ.

И никто в этом карнавале радости не заметил, как к колонне подошла большая серая или пегая лошадь. Она встала во главе организованной толпы счастливых людей и, как само собой разумеющееся, повела их за собою. Губа ее отклячивалась книзу, покачиваясь в такт шагам. Никто не обратил внимания, как Катенька, наша Катенька, в порыве радости и юного задора, теперь помогала Павлу выбирать песни. А потом, взявшись за руки, они счастливой парочкой, пристроившись за лошадью, зашагали по улицам и площадям…

– Почему они поют эти песни? – думал МЭР-историк, немного отстав и смешавшись с толпой. – Как такие удивительные слова и такую музыку, вообще, могли написать в те страшные годы, когда одни умирали в застенках, а другие шли по площадям и пели их? Почему таких песен не пишут теперь? Странно, почему он раньше не задумывался об этом? Столько вопросов! Он прекрасно знал историю той эпохи, но задумался об этом впервые. Были безумны те люди в тридцатые годы, когда в любой вечер за каждым из них могли прийти, а они пели эти песни? Были безумны те, кто за ними приходили и служили режиму? А ведь их было много, очень много – целая армия ночных гостей. Безумны ли те, за сеткой оцепления, которые больше их не поют и не пишут? Или безумны эти, идущие в смирительных рубашках и поющие о спорте, авиации, дружбе? Как все странно…

Солнце село за горизонт, больше оно не могло задерживаться. Его ждали повсюду, во всех уголках маленькой круглой планеты, но оно осталось довольно, посидев в первых рядах партера на таком празднике.

Люди организованной колонной подошли к центральной площади, где собрался весь город.

– Сказать речь? – подумал МЭР. – Нет, достаточно было сказано вчера, пора бы и честь знать…

Лошадь улеглась посреди площади. Никто не удивился, откуда она взялась. Лошадь и лошадь, нелепая, с грязными пятнами на серых боках и удивительной черной гривой. Она сидела и спокойно смотрела на людей. Молодая женщина с черным футляром пристроилась рядом со своей вчерашней знакомой. И уже не хотелось музыки из динамиков, не хотелось маршей и построений, сумерки нависали над площадью, стало уютно и тепло в этой большой людской толпе. Тогда женщина достала из футляра скрипку и заиграла.

Она играла музыку, которую все слышали впервые. Она не была написана ни сто лет назад, ни вчера, даже не сегодня. Женщина сама ее никогда не слышала, только в глубине ее души иногда возникали фрагменты призрачного звучания, растворяясь в тишине или суете дня. Но теперь она играла эту музыку, которая неуловимыми звуками расстилалась по площади, отражаясь от стен домов, нежным эхом проникая в отдаленные закоулки. Она была призрачна, неуловима, потому что повторить ее уже никто не сможет, никто не запишет ее и не воспроизведет. И жить, и звучать она будет только здесь и сейчас, пока не закончится… И умрет? Нет, останется в сердцах людей, которые почувствовали, что присутствуют при рождении нового и неповторимого, того, что исчезнет навсегда. Люди в странных нарядах с пьяной площади и стадиона, люди в смирительных рубашках и пижамах, ребята с дубинками в руках, художник и девушка Катенька, и лошадь – все на мгновение замерли, слушая, и провожая каждый волшебный звук мелодии в последний путь. А женщина все играла и играла, даруя им еще один миг, короткое мгновение насладиться чем-то великим, потрясающим и… неповторимым. Наверное, в том и был смысл этой мелодии, что повторить ее будет не дано никогда и никому. Как в любви…

Глава 19

На следующий день на улицах, как в давние времена, были развешены динамики, и из них громко на всю округу неслись марши и песни времен далеких, музыка забытых кинофильмов и, конечно же, классические произведения. Всем занимался Павел, подбирая на свой вкус, несомненно, замечательные мелодии и составлял расписание этого действа, этой чудесной терапии. Так город постепенно превращался в музыкальный фестиваль, где одни мелодии сменялись другими, одни воспоминания, перелетая через десятилетия, находили что-то еще в памяти горожан и, несомненно, отклик в душе. А болезнь и была “душевная”, касалась она неизведанной, неизученной ранее области человеческого сознания, но как с ней бороться, какие рецидивы ждать еще, доктор пока не знал. Этот музыкальный допинг спасал людей от психических отклонений, и пока Иван Степанович работал над “вакциной Ильича”, ища противоядие, на улицах день ото дня звучала музыка. Город продолжал жить музыкальной жизнью и, по-видимому, запирать его в сумасшедшем доме пока необходимости не было. Достаточно было сетки, охраняемой военными с внешней, свободной стороны… Стороны свободы…

Однажды МЭР, идя на работу в приподнятом настроении и насвистывая какую-то мелодию, заметил, что делает это уже несколько раз кряду. А мелодия все повторяется, начинаясь снова и снова. Галлюцинация? После телемарафона он готов был ко всему. Не веря своим ушам, он достал из портфеля томик со стихами Пушкина и перечитал несколько страниц. Надо сказать, делал он теперь это регулярно – у МЭРа была своя терапия. Но снова навязчивая мелодия зазвучала из динамиков. Он вошел в здание МЭРии и попросил к себе Павла – своего “министра культуры”, как он теперь его называл. Оказалось, что тот сегодня не появился. Позвонив доктору и узнав адрес художника, МЭР срочно отдал приказ Катеньке – разыскать Павла и вернуть его на рабочее место. А Катенька только того и ждала, очень обрадовавшись этому поручению.

Надо сказать, с того самого дня, как она увидела этого человека, с ней что-то произошло. Сама не понимала, что с ней творится, только знала, что в душе что-то перевернулось. Ей было восемнадцать. До сих пор ни один мальчик в ее короткой жизни не сумел завоевать ее сердца, и Катенька чувствовала себя легко и независимо. Смело шагала по жизни, на работу в МЭРию, непринужденно общалась со старыми для нее “перцами”, порхала, как мотылек, и горя не знала. И вообще, ничего еще не знала. Нет, в свои восемнадцать, она не была отсталой в каких-то вопросах, просто, ей к удивлению удалось в этой жизни уберечь себя от ничего не стоящих и не значащих впечатлений, сохранив для чего-то большего! В этом, наверное, и был ее талант. Поэтому глаза ее светились независимым, невинным и очаровательным светом, который редко встретишь у ее сверстниц. Но, сейчас!.. Что-то шевельнулось в ее душе, кровь заиграла, сердце забилось чаще, когда впервые встретила Павла, и она, не задумываясь, бросилась к нему. Теперь каждый день Катенька искала повод заглянуть в его радиорубку, которую сделали здесь же в МЭРии. Каждый вечер ожидала следующего дня и снова находила его. Так продолжалось уже неделю и другую, а Павел с удовольствием общался с этим милым ребенком и не прогонял. Но сегодня он на работу не пришел!!! И теперь, держа в руках заветный адрес, она летела к нему…

– Нет! – вздрогнула она, испугавшись, – выполняла поручение господина МЭРа!… Нет! К нему! – снова подумала она, и сладкая дрожь пробежала по юному телу.

На звонки в дверь никто не отвечал, впрочем, как и на звонки по телефону. Она была озадачена и напугана.

– Вдруг с ним что-нибудь случилось!? Вдруг он заболел?

Катенька вышла из подъезда и села на лавочку напротив дома. Она не знала, что ей делать. Да, и что могла сделать эта юная девочка? Долго так сидела и смотрела на окна его квартиры, но уже точно решила, что не уйдет, пока не дождется его.

– А вдруг он заболел, а вдруг у него приступ какой-то необычной болезни? Ведь город болен, значит и он тоже!

А музыка из ближайшего динамика все повторяла и повторяла надоевшую мелодию, и некому было ее сменить… Снова бросилась в подъезд, поднялась на второй этаж, звонила, до синяков на маленьких кулачках, колотила в дверь, а в ответ только тишина. Вдруг случайно задела ручку и дверь свободно подалась. Стало жутко. Пересилив себя, девушка вошла в страшную квартиру, прошла коридор, заглянула в единственную комнату и обомлела. Стояла так и не знала, что ей делать! Стояла и, молча, смотрела. Павел находился здесь. Он сидел на диване и мучительно всматривался в полотно, которое было прикреплено к мольберту. Его глаза пронзали его необычным острым взглядом, и было заметно, как он страдает. Нет, мучительно соображает и ищет ответ на какой-то вопрос! Девушка взглянула на картину и остолбенела. Она ничего не понимала в живописи, но свет, исходивший от нее, ослепил. Сначала не поняла, что там нарисовано, но ее, как током ударило, и непонятная сила прижала к стене. Теперь она так же, как и он, не отрываясь, смотрела на полотно. Это было потрясение, непонятные восторг и мука одновременно! Эти краски, эти нереальные линии, сплетаясь в пучок необъяснимой энергии, не отталкивали, а притягивали к себе, как черная дыра… нет, как яркая, бесконечная и ослепительная пропасть. Захотелось сделать шаг и броситься в этот серебряный волшебный поток линий, раствориться, остаться там навечно. Не было сюжета, не было смысла, хотя, нужно ли всегда искать этот смысл, когда есть пропасть, которая так манит?! Вдруг Павел, заметив Катеньку, схватил ее за руку и потащил за собой. Он в каком-то ослеплении, с восторгом и горящими глазами, не выпуская ее, поставил девушку недалеко от картины и долго так стоял, глядя на нее. Она тоже держала его горячие руки, и разум ее плавился и его тоже. Эти двое, словно, стали одним проводком, по которому мчался ток невероятного напряжения, они слились в потрясающем свете, исходящим от картины, стали его частицей, облаком, пучком энергии и силы, которая вырывалась из крошечной комнатенки наружу, стали одним целым. В этот миг здесь не было ни мужчины, ни женщины, не было больных или здоровых, здесь вообще не было людей. Только три светящиеся точки – три звезды – он, она и полотно… Павел вернулся к картине и схватил кисть. Все происходило в тишине, как во сне или по какой-то странной договоренности. Девушка покорно стояла поодаль, он с кистью перед мольбертом, а в центре комнаты ОНА – его КАРТИНА! Его БОЖЕСТВО! Теперь он, не отрывая взгляда от девушки, водил кистью, и больше не было мучительного ужаса и боли в его глазах, только восторг и страсть. Страсть по НЕЙ, по картине, которой не хватало ЕЕ, и еще страсть по этому яркому серебряному свету… А музыка из динамиков все повторяла и повторяла надоевшую мелодию, и некому было ее сменить.

Жаль, что нельзя писать картину вечно, как нельзя ходить босыми ногами по мокрому облаку, не соскользнув – оно ведь мокрое! Всегда нужно оставлять что-то на потом. Это маленький секрет, это закон искусства и Павел его знал. Теперь они шли по улицам и торопились сменить пластинку, дать городу новую мелодию, но музыку, которую Катенька слышала там, за мольбертом художника, теперь не забудет никогда, а еще его горячие руки, и этот пронзительный взгляд. Взгляд неутомимой страсти художника… Что может дать ему она? – внезапно подумала девушка. – Какую картину для него написать? Этого она не знала, только была потрясена и счастлива. Счастлива, как совсем не бывают люди…

Часть 2

Глава 20

Бывает одна песня на всех? Бывает ли один марш, под который можно построить целый город, даже страну и вот так шагать по жизни? Наверное, бывает… Но неделю, уже другую. А наши маленькие горожане, как мы с вами договорились, теперь хотели чего-то большего. И уже не шагать толпой или колонной, а попробовать оказаться самими собой. Разыскать что-то в себе и попробовать…

Ни о чем мы с вами не договаривались. За них все решил Ильич – толстый плешивый врач, который придумал замечательную вакцину, потом обожрался и умер… от голода! Превратности судьбы, вернее обжорства. Однако оставим Ильича там, где ему и следует находиться. Заглянем в окошки этого городка, посмотрим, какой еще рецидив готовит нам чудо-вакцина.

Теперь солнце, проходя над нашим городком, хитро посматривало, ласково, весенними лучами освещая улицы и скверы, центральную площадь, МЭРию и, конечно же, этих маленьких людей, которые теперь наглухо позакрывали свои окна, мучаясь надоевшей музыкальной атакой-терапией. А хотелось подумать о чем-то еще. Подумать и, может быть, сделать… Наконец, сделать.

– Привет, “заяц”, – сказала она ему.

– Доброе утро, “малыш”, – ответил “заяц”.

Они уже проснулись, никуда не спешили, и солнышко освещало их лица.

– Мне приснился сон, – сказал он.

– Мне тоже, – перебила его она.

– Кто первый? – “заяц” посмотрел на нее хитро и замолчал.

– Опять подеремся? – спросила “малыш”.

– Ладно, давай сначала ты, – согласился “заяц”.

– Мне приснилось – когда я стану большой, у меня будет много-много “зайчат”… таких, зайчат – “малышей”.

– А у зайцев всегда много “зайчат” – сказал он, смеясь.

– Почему? – спросила она.

– Потому что они плодятся, как кролики.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

– Читал где-то.

– Не перебивай, – сказала она.

– А я и не перебиваю, – ответил тот.

– Ну, вот…

Он засмеялся, глядя на нее.

– Ты опять перебиваешь!

– Нет, – смеясь, ответил он, – я молчу.

– Нет, ты смеешься!

– Значит, все-таки подеремся! – и он запустил в нее подушкой, которая незамедлительно вернулась назад, а следом за ней полетела другая, потом розовый медведь, лежащий мирно рядом. Он описал дугу и попал ему в голову. Все, что лежало рядом, превратилось в вихрь летающих предметов – одежда, тапочки, подушки, покрывала. Все летало в воздухе, и, не успев опуститься на пол, снова неслось в их сумасшедшие головы. Наконец, эти двое упали и, смеясь, угомонились.

– Все? – спросил “заяц”.

– Мир, – тяжело дыша, отдуваясь и поправляя всклокоченные волосы, согласилась “малыш”.

Он на секунду задумался и спросил:

– И что они будут делать твои “зайки”?

– Как что? Жить, расти. Мы будем их учить, потом они пойдут в заячью школу, будут умнеть, становиться взрослыми…

Она говорила с таким восторгом, что ее жалко было перебивать, но он все же задал вопрос:

– А чем мы их будем кормить? – разумно спросил он.

– Зайки едят морковку, значит и будем кормить морковкой или капустой… Ох, какая разница? – отмахнулась она, – главное, что их будет много-много и они будут нашими!

– Да, здорово, – мечтательно потянулся он, – хороший сон. Просто замечательный сон! – и искренне порадовался за нее.

– А теперь твой сон! – снисходительно позволила она.

– Ты готова? – улыбаясь, с сомнением спросил он ее.

– Если будешь издеваться, снова получишь!

– Это кто получит?

Она подняла целый ворох вещей, недавно летавших по комнате.

– Хорошо, я получу, – согласился он.

– То-то же, – снисходительно произнесла она, опуская руки. – Ладно, давай рассказывай свой сон!

Он сел на диванчик, закатил к потолку глаза и мечтательно начал вспоминать:

– Ты не представляешь, – сказал он. – Мне тоже приснился сон! Такой сон! Что я сделаю, когда вырасту большим? Это будет фантастическая машина. Она умеет не только ездить, она будет подниматься на несколько метров в высоту, преодолевая препятствия. Плыть по рекам и озерам. В ней будет встроено много всяких штуковин, и она сможет вспахивать землю, убирать снег, перевозить любые тяжести, как маленький сильный трактор-муравей…

Глаза его блестели, голос от волнения дрожал, и она уже представляла своего “зайку” верхом на вездеходе, который перепрыгивает через улицы и другие машины, бороздит по воде, копает землю и тащит за собой тяжеленный прицеп, нагруженный всякой всячиной. Он летит по их маленькому городку, и любые препятствия не помеха. Из салона этого чудо-аппарата высовывается счастливое лицо сумасшедшего “зайки”, а на голове его немыслимая шапка гонщика.

– Представляешь! – воскликнул он в восторге. – Да, самое главное! – вспомнил он. – Чуть не забыл! Заправляться она будет не вонючим бензином, а остатками от овощей и фруктов. Будет сделана чудо-заправка, где картофельные очистки, кожура от яблок, огрызки, скорлупа от яиц превратятся в специальное топливо.

– Ты гений! – воскликнула “малыш”. – Ты обязательно построишь такую машину, когда станешь большим!

– Да, и начну прямо сегодня,… сейчас…

Она встала и начала убирать постель, собирая разбросанные подушки и покрывала.

– Пойдем на работу, гений, – сказала она.

– Какую работу, милая? Я тебе только что рассказал о своих планах.

– Ты на полном серьезе? – остановилась она.

– Да, – больше, не раздумывая ни о чем, ответил он.

– Мой любимый, “зайка”, – протянула она. – А что же мы будем есть?

– Морковку или капусту. Мы же договорились, – отмахнулся он и пошел к своему письменному столу, где лежал чертеж. А глаза его горели, как в детстве.

– А когда мы станем большими? – спросила его “малыш”.

Он оглянулся, заглянул ей в глаза и серьезно ответил: – Уже… Мы выросли и теперь и есть те самые большие!

Женщина на мгновение задумалась… Лишь на самое короткое мгновение.

– В таком случае, как же мой сон? – спросила она со странным блеском в глазах. Он серьезно на нее посмотрел.

– Милая, нам уже почти по тридцать пять … ты уверена?

– Да, – тихо ответила она, – и будет их много-много, как в моем сне.

– А чем мы будем их кормить? – серьезно спросил он.

– Морковкой, – она подошла, обняла его за плечи и добавила: – и капустой…

Она проснулась и долго смотрела в потолок, не вылезая из теплой постели и никуда не бежала, хотя пора было торопиться и спешить на работу… на завод… к своему станку. Лежала и думала, вспоминая, и так жалко было прощаться со своим сном. А сон был из далекого детства. Снова, как когда-то, перед глазами возникал образ огромной красной планеты. Она к ней приближается. Вот уже двигатели почувствовали сопротивление незнакомой атмосферы и заработали на полную мощность. Пора преодолеть последние километры пути – эти красные плотные облака, и совершить посадку. Вот небольшой аккуратный толчок и приборы замигали, табло засветилось надписью – “мягкая посадка”. Скафандр скрывает твое тело от непривычной атмосферы и вот уже первые шаги по этой далекой, красной планете, когда-то далекой, а теперь она у тебя под ногами. Ты делаешь первые шаги, и они незнакомым стуком отдаются в ушах, нарушая потрясающую тишину вокруг, где только красные горы со всех сторон и красное солнце слепит глаза лучами сквозь шлем скафандра. Твой Марс встречает тебя, он ждал тебя так давно и, наконец, дождался.

Из корабля выходят люди – твои коллеги, друзья и земляки. Земляки – от слова ЗЕМЛЯ. Они выходят из корабля, выгружают оборудование, снаряжение. А над головами еще десятки кораблей – они тоже летят сюда, они не завоеватели, но и не гости – пришли, чтобы построить здесь город, большое поселение, уголок, приспособленный для жизни. И вот появляются прозрачные купола, гигантские навесы, которые закрывают собой участки земли, вернее Марса. Большие участки, которые теперь позволяют снять с себя надоевшие скафандры, построить здесь дома – маленькие жилища, улицы и площади. А главное – разбить парки под прозрачным пластиком и стеклом. Эта и есть твоя миссия на этой планете. Засадить все вокруг прекрасными растениями – цветами и деревьями, кустарниками, которые будут отдавать кислород, помогая новым марсианам жить и дышать. Потом дивные сады начнут приносить плоды. Первые марсианские урожаи станут кормить людей, давая им радость и пищу, и чистый воздух. А маленькая красная планета, заброшенная во вселенной, превратится в цветущий сад. И на расстояния в миллионы километров будет виден этот живой зеленый ковер, раскатанный на целой планете… Планете Марс!

Будильник настойчиво продолжал зазвенеть, отправляя последние воспоминания сна и мечты в далекое, безвозвратное детство. Пора на завод, пора к станку, железному коню – спутнику жизни, источнику благополучия и смысла. А вечером домой, и так снова, и снова – и каждый день похож на предыдущий. Но где-то в вышине на одинокой орбите дожидается маленькая красная планета, она готова принять тебя, она ждет семени, брошенного щедрой рукой, и тогда отдаст урожай, подарит жизнь и воздух и сделает тебя счастливой. Почему детство безвозвратно? Оно всегда рядом. Оно здесь, поблизости. Нужно только поднять голову, взглянуть на небо, и тогда миллионы километров, отделяющие от мечты, покажутся короткой тропинкой…

Сны… Люди видели сны. Они и раньше помнили их из далекого детства, не придавая значения, но теперь! А когда еще – если не теперь? Ты просыпаешься, хочется что-то сделать. Что? То, о чем втайне когда-то мечтал, потом забыл, было совсем не до этого…

– А до чего?

– Ну, как же? До того – чему научат, куда отправят или пошлют, заставят или поручат, прикажут или отдадут – как вещь! И ты согласен и привыкаешь. А тут эти странные удивительные сны, и снова, как в детстве, как на розовом облаке. Почему именно сны помогают вспомнить о мечте? Потому что принадлежат они только тебе, ты имеешь на них право, и никто туда по злой воле не проникнет и не появится, если даже очень захочет. Может быть, сны – и есть то последнее, что остается от твоего детства? Можно стереть память, предать розовые мечты, забыть, запретить себе помнить и вспоминать, но тут как тут эти сны, а еще это облако, где ты сможешь, наконец, позволить себе все!

И город словно проснулся от долгой спячки. Где были эти люди раньше? На что тратили жизнь? Что делали? Ну, как же! По большей части были на заводе! Работали, делали то, что им приказывали, и были нормальными людьми! Были обществом! А теперь разбрелись по своим снам и розовым облакам. Идиоты!!! Что тут скажешь, нездоровые люди! Им бы в больницу, но лекарств от такой болезни пока нет. Им бы на завод или в свою контору – но не хочется! Не хочется??? И общество граждан послушных и организованных, объединенных законами и правилами, годами выстраданными и утвержденными, принятыми и проголосованными, превращается в кучку идиотов, которые позволяют себе делать только то, что хотят. А тем более, то, что им снится!!! Только полный идиот действует не по правилам здравого смысла, а по воле случая или детского сна. Только неуравновешенный психопат и даже маньяк позволяет себе делать то, что он хочет! Торопись, доктор! Торопись, Иван Степанович! Пока ты еще не окончательно в своей клинике спятил, не поддавайся соблазну смотреть на солнце и видеть сны, любоваться другом-художником или вместе с бродяжкой-лошадью сидеть на центральной площади, прямо на земле, на грязной булыжной мостовой и слушать какую-то скрипачку, которая и нот толком не знает или не помнит, а играет всякую белиберду! Спаси наших горожан!

Теперь на улицах не было мародеров и пьяных толп. Люди не ходили нагими, не стреляли и не гнались за врагами, да и врагов у них не осталось. Не объедались и даже редко подходили к телевизорам. А это отдельная и столь важная тема, на которой стоит заострить особое внимание! От этих передач и сериалов, от игр и игрищ, викторин и телешоу, а особенно новостей, их теперь воротило. И даже если насильно человека привязать к кровати и посадить перед экраном с привычными, всем знакомыми программами и сериалами, человек начинал медленно сходить с ума. У него был вид несчастного, которому в рот вливали раскаленное олово. Вел он себя так, словно глаза его взирали на мертвечину или самую распоследнюю мерзость. В желудке появлялось ощущение, как будто он только что проглотил жабу. Большую, липкую, пахнущую плесневелым болотом и покрытую бородавками. Жаба еще была жива, своими лапами она больно толкалась изнутри, издавая мерзкие звуки, квакала, рыгала и просилась наружу. Уши такого человека не в силах были захлопнуться и избавить сознание от звуков, которые сравнить можно с пыткой. И как эти люди по доброй воле совсем недавно могли часами, даже годами просиживать перед чудо-телевизорами и делать лишь то, что им говорят? А сейчас эти же горожане, тысячи людей, целый населенный пункт, позволили себе выключить телевизор и остаться совершенно неуправляемыми. То есть, остаться наедине с собой! И еще, о ужас – со своими мыслями! Ничего преступнее этого быть не может! Были бы они нормальными, уже только за это их можно было бы сажать в тюрьму! Разве нормальный человек может позволить себе не смотреть телевизор? Отсюда и вывод – город стал прибежищем полных идиотов. Что же было дальше?

Ситуация стала непредсказуемой, неуправляемой и опасной. Наши маленькие горожане отправились по преступной дорожке, полной неожиданностей и лишенной всякого смысла. И еще оказалось, что у каждого эта дорожка своя. Раньше ровно в восемь утра эти замечательные трудолюбивые люди строились ровными рядами у заводской проходной. Лица их были спокойными и немного заспанными, руки мозолистыми, а кошельки, … нет, не пустыми. Вовсе не пустыми. Два раза в месяц их строили в очереди к кассе и выдавали зарплату, а потом по телевизору рассказывали, на что лучше ее потратить. А завтра снова проходная, станок, очередь к заветному окошку и т. д. Но теперь! Эти люди, эти законопослушные горожане, позволяли себе просыпаться и, простите,… мечтать. Видимо, терапия Ивана Степановича так подействовала на людей, что те, позабыв о главном, о работе, смысле жизни, теперь предавались мечтаниям и позволяли самодеятельность. Их словно раздели. С них сняли вчерашние строгие костюмы и платья, отобрали привычную, накатанную жизнь, и теперь они превратились в сущих детей. Слава Богу, их желания не были агрессивными или преступными, но,… как это объяснить, уже одно то, что такие желания появились, это и было преступлением вдвойне. Раньше организованное общество стройной колонной шагало по жизни, выполняя все предписания и указания, шло на работу, потом с работы, опять на работу, трудилось на того, на кого скажут, и так далее. Раньше главным основным смыслом жизни было стремление заработать как можно больше и достойно потратить… все до копейки. Поэтому этими людьми можно было руководить. Им придумывали правила – они их выполняли… или обходили – такая игра. Но, все равно играли все в одну игру – трудились на благо и во имя… Теперь же они позволили себе устроиться на этом розовом облаке и мечтать. И неизвестно, что хуже – стрелять из пистолета, грабить магазины, сидеть перед телевизором после работы, пить горькую или вот так – делать только то, что ты изволил себе возжелать. На все те прошлые грехи имелись определенные статьи, и ты в любом случае так или иначе под одну из них подпадал, но, оставался гражданином, “членом” и, как говорится, был в “законе”. А теперь на эти детские фантазии даже статьи не находилось, разве что диагноз. В общем – город идиотов. Посмотрим же на них со всем нашим вниманием:

Один возомнил себя дирижером оркестра и теперь ходил по городу, выискивая инструменты и людей, умеющих на них играть. Или хотя бы желающих. И находились такие! Много таких нашлось! Они собирались, где попало, особенно полюбили открытое место на окраине городка, и там, на большой поляне устраивали репетиции. Прямо на глазах у военных – какой позор! Маэстро не знал нот, но быстро учился. Новоявленные музыканты впервые держали инструменты, найденные в местном клубе, но с каждым днем, их мастерство совершенствовалось, иногда они даже срывали аплодисменты оттуда, из-за границы, из-за сетки – солдатам надоело скучать, и они от души веселились.

Другой мнил себя архитектором и таскал к центральной площади доски и строительный мусор. Помните тот недостроенный эшафот? Потом начал, видимо по ночам, воровать кирпичи, и складывал все это на тротуаре. А на плакате над этой кучей красовался рекламный щит – “Здесь будет построена Триумфальная арка по уникальному проекту”. Проект, действительно, был уникален. Если Пизанская башня имеет хоть какие-то шансы простоять еще пару столетий, то это сооружение абсолютно не имело под собой основы. Это была непонятная геометрическая конструкция, которая немыслимыми углами опиралась… о воздух и держалась на честном слове архитектора. Но всем нравилось, и люди, проходя мимо, непременно аплодировали будущему проекту, а куча мусора продолжала расти.

Еще один возжелал построить на маленькой речушке, протекающей сквозь городок, запруду, вернее, как он называл, море. Да, он хотел подарить городу целое море и, взяв лопату, начал копать. Судя по скорости, копать ему пришлось бы не одну тысячу лет, но, не тут то было. Нашлись сумасшедшие, которые стали ему помогать, и теперь эта затея становилась вполне реальной, а яма угрожающе увеличивалась в размерах с каждым днем.

Наша ”марсианка” перетаскала из магазинов семена различных растений, и теперь ее квартира превратилась в клумбу. Растения она брала в магазинах бесплатно, красочно описывая свою планету, которая будет вся в цветах и сказочных зарослях. Райские кущи! Продавцов радовал такой проект, и они с удовольствием отдавали ей свой товар. И вообще, что касается магазинов, произошла странная метаморфоза. Люди перестали пользоваться деньгами. Люди перестали их брать друг у друга. И понятно – что возьмешь с нашего Маэстро, когда он все время проводит на музыкальной поляне и денег там не выращивает. Он их просто не имеет. Но, разве можно погубить такой талант и его музыку? Теперь он свободно заходил в любой магазин, кстати, со своими бездельниками музыкантами, и брали они там все, что хотели. Многие магазины вообще остались без продавцов. Люди бросили свой бизнес за ненадобностью – им, видите ли, стало не интересно.

Наш “зайка” создал чудо-агрегат и теперь возводил в разных местах города чудо-заправки, роясь по помойкам в поисках ботвы и шелухи. Люди совершенно обнаглели. Они делали только то, что хотели, были жизнерадостны, милы и очень трудолюбивы, словом, как малые дети.

Здесь стоит рассказать еще об одном человеке. Даже не человеке, а человечище, руководителе города – уважаемом Мэре. После всех событий, после пережитых беспорядков, потом периода затишья и музыкальной терапии, он почувствовал себя не у дел. Конечно, дела находились, иногда он даже по привычке собирал уважаемое собрание, но в свете последних событий оно количественно пострадало. Теперь на него не являлись многие замы – одни подались к Маэстро в ансамбль и не могли пропускать репетиции, другие, охотно взяв в руки лопаты и кирки, дырявили асфальт, создавая лужу, … то есть море на окраине городка, третьи по ночам воровали кирпичи для Архитектора. Никто из них не проявлял особого энтузиазма, но и сидеть за длинным столом больше не хотел. Из четверки налогового сопровождения остались в строю две женщины. Да, и те не так строго следили за своими нарядами, допускали вольности и одевались, как хотели. А особенно, волновало их начальницу то, что позволяли они себе смотреть по сторонам, словно присматривались к чему-то, подыскивая другое занятие. В боевом строю Большого Человека тоже ряды поредели. Молодые парни, некогда крепкие бойцы, отличные стрелки и драчуны, теперь забывали брать на работу оружие. Многие из них нагло дезертировали. Они нашли спортивную площадку, расширили ее, достроили и теперь с мальчишками целыми днями носились, играя в футбол и другие игры. Уже ставили рекорды – городские рекорды, мировые!!! И все это посреди рабочего дня, когда нужно было нести боевую службу и блюсти порядок. И только беспорядок возобладал на улицах и площадях. Как могли, непоколебимо держались на своих постах главы силовых ведомств (и начальник МВД и Глава налогового ведомства, особенно Орлов – старый чекист. Будучи в прекрасной форме, он жаждал деятельности). Но голова шла кругом – такого коллапса не ожидал никто.

Однажды Орлов подошел к Мэру и попробовал обсудить с ним создавшуюся ситуацию, но реакция Мэра возмутила и даже потрясла. Тот в ответ на упреки о бессилии власти позволил себе вспомнить о какой-то демократии и даже о правах граждан. Все это говорил, держа в руках томик со стихами, чем был явно взволнован. Даже процитировал что-то из великих о свободе и правах людей, тогда и стало понятно, что Мэр потерян и для общества, и для Мэрии. Если Мэра беспокоят права граждан – он просто сошел с ума. Продолжать разговор он не мог и не хотел и, сославшись на занятость, побежал в библиотеку. Орлов понял, что город остался без руководства. А Мэр теперь тоже имел свое замечательное занятие, свое облако в этом маленьком городке. Его всецело захватила идея создать большую библиотеку из великих произведений, напечатать это наследие на бумаге, издать многотысячными тиражами и принести в каждый дом, в каждую семью. Поэтому дел у него было много – найти в городе бумагу, разыскать такие книги (что в наше время довольно сложно), а маленькую городскую типографию превратить в целую фабрику по напечатанию книг. Дел было очень много.

Орлов внимательно отслеживал ситуацию. Никаких нарушений по его ведомству не было: ни подготовки террористических акций, ни заговоров, ни попыток переворота. Собственно, переворачивать было нечего и некого. Но ситуация ему совсем не нравилась и раздражала. В городе не было порядка – он знал это точно, знал и выжидал момент для принятия решения. Зато крупные проблемы появились у налогового ведомства. Закончился апрель, а ни одна фирма, ни одна организация не сдала квартальный отчет, соответственно, не оплатила налогов. Это был кошмар, такое представить себе недавно было невозможно! Но это произошло, и теперь шеф ведомства готовилась к решительным действиям. Наш Большой человек не так переживал, как она. Вел привычный образ жизни – после обеда, с лицом довольного сытого человека, прогуливался по городку, следя за безопасностью и порядком. Теперь он чем-то напоминал городового. Все его знали, все с ним здоровались, никто не держал на него зла, и он не был агрессивен и ни во что не вмешивался. Почему эти люди не нашли своё облако? Почему им не снились сны? Видимо, их время еще не пришло, поэтому они прекрасно сохранили себя и свои должности. Они долго, очень долго делали свое благородное дело, и такая работа была у них в крови, а где взять другую кровь? Разве что выпить чужой?

И, последнее, о ком стоило бы рассказать – о детях, их родителях, их учителях, о врачах, дворниках, водителях троллейбусов, инженерах и так далее. Дети, как им и полагалось, видели свои детские розовые сны. Но, что поражало, в школы теперь они ходили с удовольствием, считалось неприличным прогулять, даже опоздать в Храм науки. Они с удивительным рвением грызли гранит… или что там им преподавали,… поражали результатами, и к концу учебного года в такой сложной ситуации вызубрили на годы вперед все возможные науки, выполнили задания и перерешали все задачки. Некоторые начали допускать совершенное вольнодумство, позволяя себе доказывать теоремы своим немыслимым образом, другие зачем-то перечитали дополнительно сочинения и книги, не входящие в программу, а третьи нагло готовились экстерном закончить школу, чтобы поступить в университет. Университета в городке не было, ни одного института тоже. Да и быть не могло. Но, разве им это объяснишь – они же дети? Родители стали самыми счастливыми мамами и папами. Теперь они все, свободное от дел, время проводили с детьми, отдавая всего себя семье. Какая-то чертова идиллия! Учителя тоже видели сны, но в этих снах были эти же чертовы дети – они стали фанатами своего дела и не помышляли сменить профессию. То же происходило с врачами, инженерами и даже дворниками, которые, как никогда, рьяно взялись за дело, и если одни потрясали коллег новыми изобретениями, то другие устраивали ежедневные субботники, тщательно вылизывая территорию городка, словно суббот в неделе было целых семь. Город блестел чистотой и порядком, по улицам сновали, озабоченные творческим психозом, люди. Когда-то в рабочее время никого и не встретишь на улице, все у станка в цеху, но теперь! Они, как маленькие муравьи, тащили всякую всячину, свои идеи, свои лопаты, музыкальные инструменты, по дороге забегая в пустые магазины, где на полках свободно можно было взять еды, перехватить и бежать дальше! Словом, анархия и беспредел!

Глава 21

В небольшом кабинете собрались несколько человек. Разговор был серьезным. Дело касалось важного вопроса. Дело касалось жизнеспособности целого города, того главного, ради чего граждане здесь жили, просыпались, начиная свой новый день, рождали потомство и вообще существовали. Еще не появившись на свет, судьба многих из них была предрешена. Они изволили родиться в городе, где находился завод со стратегически важным производством. И если ты гражданин и человек, горожанин и член этого общества, ты должен… нет, ты просто обязан, вырасти, выучиться и прийти на его проходную. Другого тебе не дано – так устроена жизнь. Кабинет Орлова находился в скромном здании, где было его рабочее место. Поскольку разговор имел конфиденциальный характер, его не стали выносить за стены этого кабинета, где собрались исключительно руководители силовых ведомств. Во главе стола сидел маленький худенький человечек. Лицо его было измождено непосильной работой и временами казалось, что он находился в полуобморочном состоянии. Это был тот самый Петр Ильич, который совсем недавно, по словам его помощника, аккумулировал свои активы и которому Иван Степанович так и не смог в свое время помочь. Он не прошел через пьяные площади, не поддался лечению музыкальной терапией и просидел в своем мирке за картонными коробками, как в домике затворника. Как он продержался столько времени, а прошел уже целый месяц с момента заражения, было непонятно. Он страшно похудел, выглядел очень плохо, и только глаза светились здоровым алчным огнем, в котором отражался блеск денег и золота, которое он ненадолго покинул, чтобы прийти сюда. Поэтому он непрерывно оглядывался, словно мог видеть сквозь стены. Петр Ильич не доверял никому.

– Господин, Орлов, – нервно начал он. – Это мой город! Вы обязаны принять меры и повлиять на ситуацию! Если завтра люди не выйдут на работу, я буду вынужден обратиться в Центр, и кое у кого полетят не только погоны, но головы. И он уставился на главу МВД, что было совершенно напрасным. Его голова крепко держалась на бычьей шее, и, глядя на нее, было трудно поверить в подобные угрозы. Наверное, поэтому он с гнусной улыбкой посмотрел на Петра Ильича. И, вообще, в последние дни он был в необычно приподнятом настроении, и его трудно было чем-то расстроить. Пауза затянулась. Тогда в разговор вмешалась налоговая инспектор.

– Вы правы, уважаемый Петр Ильич! В городе беспредел, мы обязаны восстановить порядок, заставив этих бездельников работать и платить налоги.

– Так они тебе и отправились на работу, разбежались, – промурлыкал Большой человек.

– А куда смотрит ваше ведомство? – взвизгнул Петр Ильич. – Бездельники, только взятки горазды брать, – накинулся он на главу МВД.

– Но-но! Не шибко тут! Что касается моих дел – статью за тунеядство давно отменили, так что будьте любезны, господа демократы…

Видимо, он хотел сказать, что нет законов, карающих за прогулы.

– А вы их всех увольте, – добавил он, издеваясь.

Маленький Петр Ильич даже подскочил на своем стуле, – мент, ты забыл, из чьих рук кормишься? – заорал он.

– На кого крошишь, гнида! Это я тебя сейчас накормлю, а то ты совсем похудел, – спокойно реагировал “мент”.

Главного милиционера трудно было вывести из себя – в последнее время он стал добрым и вальяжным.

– Я не понимаю, объяснитесь, пожалуйста, – холодно спросил Петр Ильич Орлова, – вы на чьей стороне изволите действовать?

Орлов отложил ручку, которой все это время что-то рисовал или задумчиво водил по бумаге. Подняв голову, он посмотрев на заводчика, и ответил:

– На стороне закона, Петр Ильич, только на его стороне.

– Так, действуйте, черт возьми! – воскликнул Петр Ильич. – Я и есть ваш закон!

Орлов медленно, внимательно оглядел собравшихся, словно проверяя, кто еще способен на решительные действия, и произнес: – Завтра все ваши люди будут на рабочих местах… Все!

Телевидение не работало, как массовое средство агитации – его никто больше не смотрел, Мэр со своим авторитетом теперь был занят издательским делом, и его талант оратора и лидера пропадали около пыльных полок библиотек и книжных магазинов. Органы власти бездействовали. Было совершенно непонятно, как Орлов собирается выполнить свое обещание. Сумасшедший город просыпался под звуки оркестра Маэстро, рыл море, строил Триумфальную арку, и каждая улица, каждая семья сходила с ума по-своему. Зайка – муж Малыша, особенно радовал горожан, подпрыгивая на своем вездеходе, воздушные подушки легко отталкивали его от земли, и он, как блоха, скакал по улицам и тротуарам, не соблюдая правила и приличия. Но всеобщая радость и ликование присутствовали в каждом деле. Люди трудились в маленьких садах или на придуманных космодромах в поте лица, а лица эти светились улыбками и детским задором. Никогда еще они не были так счастливы!

Утро застало горожан врасплох. Хорошо, что солнце было надежно скрыто тучами, которые грозились дождем. Хорошо, что оно ничего не видело и не догадывалось. Горожане не спешили покидать своих домов и продолжали лениво нежиться в постелях. Будней не существовало, выходных тоже. Без усталости и временных границ каждый сам выбирал время для забав, строил жизнь и свое творение. Так ненастьем не разбуженный, сонный город с трудом был поднят с постели. По улицам городка в разных направлениях несколько отрядов вооруженных людей начали свое движение. У них были списки с адресами, они врывались в дома, сносили двери с петель и выводили непокорных на улицы. Четкость действий поражала. Движения были отточенными, тренированными: действовали они быстро и точно, как роботы. И, главное, абсолютно молча. За какой-то час тысячи людей были согнаны в длинную колонну, и та медленным строем уже без песен, не протестуя, прошагала по улицам. А боевая сотня бравых парней подталкивая отставших прикладами, не давала этому строю рассыпаться. Люди недоумевали, но не сопротивлялись, они разучились это делать. Когда о чем-то мечтаешь, чем-то по-настоящему живешь – не готовишься к войне, наоборот, кроме ощущения счастья и детского восторга, в тебе ничего не остается, и даже сил постоять за себя или кого-то еще. Ты имел неосторожность обнажить душу, и теперь живешь легким и прозрачным на своем облаке – почти невесомым. А тут прикладом по спине и по ребрам…

Откуда взялась эта сила, откуда целый отряд бойцов, которые, как хорошо натасканные цепные псы, выполняют свою работу? Где радость в их глазах, где улыбки, где они были все это время?

Орлов! Умница! Профессиональный военный! Когда, месяц назад ему доложили о первом дезертирстве бойцов спецназа, он сразу же принял меры. Сотня лучших бойцов была изолирована на территории заброшенной школы, и там, за решетками, в условиях строжайшей секретности ежедневно проходили упорные занятия и тренировки. Даже Орлов вспомнил молодость. С каким удовольствием он надевал кимоно и выходил на ковер, бил кирпичи, скакал через огонь. Ребят натаскивали на серьезное дело. А, как мы договорились, люди городка теперь делали свое дело хорошо. Очень хорошо! Окна были наглухо закрыты, никакая музыка или солнце или еще какая-нибудь нечисть не смущали их юных мозгов, и они были заняты исключительно делом. А по ночам в глухом подвале проводились боевые стрельбы. И, наконец, пришла пора! Пора браться за дело! Недаром Орлов выжидал – зато теперь, спустя всего месяц, у него была маленькая армия, которой могла позавидовать любая секретная служба любой страны мира. Эти бойцы делали свое дело очень хорошо!

Через час каждый бездельник был наручниками прикован к своему станку и трудовой день начался. Теперь завод был похож на хорошо охраняемую крепость, вокруг которой ходили люди с автоматами. Заводская труба весело дымила, выбрасывая клубы копоти в атмосферу, наверху, в дождливом небе, отходы человеческого труда растекались серым облаком. Серым и таким привычным для этих мест. Теперь, солнце, ты можешь разогнать тучи и нагло посмотреть сюда – все равно ничего не увидишь. На каждое солнце всегда найдется серая туча. На каждое розовое облачко – человек с автоматом. Порядок был восстановлен.

Глава 22

Читатель, видимо, оказался в затруднительном положении. Автор на последних страницах позволил себе двояко относиться к происходящему. Несомненно, справедливое негодование преобладало в оценке действий сумасшедших горожан. Но иногда от написанных страниц исходили такие флюиды, иногда так хотелось помочь в их невинных стремлениях, что возникало снисхождение и даже жалость и зависть к этим, сидящим на своем облаке, несчастным. И теперь, перечитав написанное, появилось желание поделиться сомнениями и даже предостеречь. Если Вам во время чтения этой книги внезапно тоже захочется увидеть сон и даже запомнить его, а еще страшнее – позволить себе его повторить, если, не дай Бог, возникнет желание помечтать о чем-то, знайте – Вы в опасности! Видимо, эта болезнь передается не только воздушно – капельным путем. А если эти страницы теперь содержат опасные вирусы и заболевания? А если есть немыслимая, нереальная угроза заразиться и заболеть? Автор не будет признаваться – написал ли он это, став очевидцем или все это плод его фантазии. Так или иначе, как мы знаем, мысль наша материальна, и она невесть что может натворить, а какие еще сюрпризы нас ожидают!? Итак, если Вами были замечены вышеперечисленные симптомы, следует немедленно, безо всякой жалости, сжечь эту опасную книжку, после чего тщательно вымыть руки. Потом необходимо принять что-нибудь внутрь – желательно не менее 40 градусов крепости – и немедленно включить телевизор. Если все пройдет нормально, значит, Вы спасены и Вам не грозят катаклизмы, схожие с описанными выше. Да и стоит ли читать такую ерунду – эти люди больны, очень больны, и они не заслуживают такого внимания. Но, с другой стороны, если до настоящего момента эта история Вас совершенно не тронула, стоит ли вообще продолжать бессмысленное занятие?

Вот так. Автор, по-видимому, в своем больном воспаленном воображении, надышавшись нездоровым воздухом нашего городка, тоже стал опасен, чего Вам совсем не желает. У него явно раздвоение личности. Впрочем, решать Вам. Итак, продолжение следует, но, не для всех…

Глава 23

Орлов был доволен собой. Он был на передовой, он снова был в самом центре сражения и теперь контролировал ситуацию. Собственно, контролировать ее теперь было просто. Аморфные люди-призраки легко поддавались воздействию и выполняли приказы. Он даже подивился – раньше эти такие одинаковые и ленивые граждане требовали постоянного контроля и давления. В той прошлой жизни целый аппарат с трудом справлялся с этим стадом, которое постоянно расшатывало в разные стороны. Одни уезжали из города и даже страны, то есть дезертировали со своих рабочих мест, другие совершали разной тяжести преступления и требовали к себе пристального внимания властей. Но теперь! Эти невинные овечки были неспособны на протест, они безропотно сидели на привязи, выполняя свою работу. Орлов передал своих людей налоговому ведомству, и по городу, по всем адресам прошли проверки с целью вернуть жителей, весь город на свои рабочие места. Появились две потерянные овечки, две растрепанные, немыслимо одетые налоговые помощницы. Их срочно переодели, дали в руки калькуляторы, папки, и те занялись делом. Город задолжал огромные деньги и штрафы в местный бюджет. Начальница ведомства потирала руки. Сборы будут рекордными! Собственно, никто и не сопротивлялся. Люди находили последние бумаги, называемые деньгами, и несли их в кассу известного уважаемого учреждения. Люди готовы были снять с себя последнюю рубашку, чтобы погасить задолженность и вину перед обществом. Вот только вопрос, что же такое есть – это самое общество?

Орлов был потрясен дисциплиной и порядком – чудо вакцина! Вот бы такую раньше! Можно нескольким людям управлять целым городом, целой страной! Он не верил самому себе, но накопилось много вопросов, поэтому, разобравшись с делами, он отправился в клинику к Ивану Степановичу…

Доктор как всегда был на своем рабочем месте, и… гора карандашей лежала перед ним. Самых обыкновенных карандашей, отточенных до немыслимого совершенства. Клиника была пуста, больные еще месяц назад были выписаны, и теперь доктор трудился с перочинным ножичком в руке. Орлова волновал один вопрос – что будет дальше? Каких рецидивов ждать еще? Он предпочитал предвидеть события заранее. Иван Степанович с удовольствием откинулся на спинку стула, размяв затекшие руки и плечи. Он очень устал. Больше не работал над вакциной, потому что не видел в ней смысла. Он имел несчастье наблюдать за горожанами все последнее время, даже взял, было, лопату в руки и выкопал пару ямок на строительстве будущего моря, но, поняв, что это не его, теперь мучительно искал самого себя… с карандашами в руках. Наверное, это был самый трезвый человек в городке. Сегодня он четко отдавал себе отчет, что даст этим людям противоядие, и теперь у него рука не поднималась превратить новоявленных гениев и сумасбродов в зомби. Это была бы операция сродни лоботомии, когда человека насильно лишают способности мыслить и существовать. И теперь он мучился этой проблемой. Доктор не мог взять на себя такую ответственность, он не хотел поднять свою руку врача на разум человека и превратиться во врача-убийцу. Поэтому пребывал в глубочайшей депрессии. В больнице не осталось ни одного больного, все были выписаны еще месяц назад, и он оставался ни у дел.

– Что будет дальше? – повторил он вопрос Орлова. Задумался и долго не отвечал. Наконец, нарушил молчание:

– Я не знаю, что будет дальше, но эти люди по-другому уже не смогут, – посмотрев в глаза Орлову, добавил, – они не смогут, как раньше, – и с невыразимым страданием оглядел кучу отточенных карандашей. Помолчав немного, заговорил снова:

– Либо они найдут себе достойное дело в ваших цехах, либо погибнут… Человек, единожды испытав свободу, поднявшись на нереальную высоту, не сможет так просто опуститься на землю. Это, как лицом в грязь.

Вдруг внезапно спросил:

– А чего хотите вы? Зачем вы все это делаете? Какой в этом смысл?

– Я на службе, – коротко ответил Орлов.

– Понимаю. Но, чему вы служите? – настаивал доктор.

– Закону, – четко, по-военному ответил Орлов.

– А если завтра эти законы опять перепишут, вы снова будете выполнять приказы?

Орлов промолчал и удивленно посмотрел на врача.

– Да-да, я понимаю, – произнес врач, – вам можно позавидовать.

– Так, что же будет с ними потом? – повторил свой вопрос Орлов.

– Пока они видят сны, ничего не будет – им есть за что держаться, – сказал доктор, – а потом…

Он посмотрел на ненавистную кучу карандашей и сбросил их со стола. Те разлетелись по всей комнате, их грифели ломались, они уже не были столь идеальны и никому были не нужны.

– А потом превратятся в зверюшек, прикованных цепями к своим станкам… Кстати, вы не знаете, что производят на нашем заводе? – неожиданно спросил Иван Степанович.

– Производят? – переспросил Орлов, – не знаю, – задумался на секунду. – Но, знаю точно – люди там работают и делают свое дело.

– Свое дело? – переспросил врач, – да-да, конечно, свое дело, – повторил он. Потом достал из коробки последний тупой карандаш и с усердием, яростно начал его точить. Карандаш становился все короче, стружка разлеталась во все стороны, грифель крошился… Орлов встал и, не прощаясь, направился к выходу. Неспокойно было у него на душе. Все опять стало сложно, все запутывалось…

– А действительно, – пробормотал он, – что же производят на этом заводе?

Доктор, отложив в сторону перочинный нож, задумался. Как понять этого человека, как понять этих людей? Одни строят моря и космодромы, мысленно бороздят просторы космоса. Другие служат непонятной идее, которая осталась там, за колючей проволокой. Почему Орлов не изменился, что помогает ему? Что помогает налоговому инспектору выполнять обязанности в этой ситуации и оставаться верным своему делу? Как сохранились эти замы и их замы тоже? Правда, они теперь примкнули к остальным, таскают песок на море или играют в оркестре. Но не очень-то этим веришь – эти всегда к кому-то примыкают, почувствовав, что власть зашаталась. Они, как паразиты, – могут только пить чужую кровь. Но, как понять самого себя… Эти чертовы карандаши… Он месяц не работал врачом, не мог заниматься антивакциной и остался без дела… Все эти люди по какому-то чудесному заговору перестали болеть. После того, как они заразились – они стали абсолютно здоровы, видимо, их сознание дало им невероятные возможности сохранять тело и не болеть. Итак, он остался без дела! Пытался лечить себя волшебной терапией, читать книги, слушать музыку, но, ничего не помогало, только апатия, а еще эти чертовы карандаши. Господин, писатель! Как же ваша красота, которая спасет мир? Вы ошиблись! Вы сто лет морочили вашим читателям головы! Этой красоты хватает лишь на жалкие мгновения, но потом забываешь обо всем – и все с начала!

Доктор осознавал, что наступил кошмар! Он не мог больше справляться с самим собой – и теперь в клинике появился первый больной. Первый и последний. Чем он хуже других? Какой выход и что будет потом? Господин Орлов, вы правы, задавая этот вопрос – что будет? Об этом стоит задуматься,… пока еще остается время.

Стружка снова разлеталась во все стороны, перочинный ножичек, как маленькая блестящая молния сверкала в его руках, доводя до немыслимого совершенства гладкую поверхность карандаша, который становился все короче и короче. И казалось, это последняя его работа и жизнь длиной всего-то с короткий карандаш в руках. Внезапно в сознании зазвучала музыка балета, повторяя божественный танец, где четыре маленьких белых лебедя порхали по сцене, но и она его уже не волновала…

Глава 24

Ночь была темной, безветренной и беззвездной, без надежды когда-нибудь закончиться. Бывают такие ночи, которым не видно конца. Завод в свете фонарей казался громадным драконом, слепленным из коричневого кирпича. Чешуя его состарилась, кое-где осыпалась, колонны покосились, но изнутри пробивался электрический свет. Там шла жизнь, находились люди. Теперь наш завод снова ожил и был рад такому исходу. Его труба ночью не дымила, да, и незачем – все равно на небе не было противного весеннего солнца, и закрываться от его назойливого внимания не было нужды. В огромных цехах внимательной рукой сторожей был потушен свет, чтобы люди, находящиеся здесь, могли законно отдохнуть после трудового дня. Каждый находился на своем рабочем месте. Каждый не мог его покинуть, будучи прикованный тонкой цепью. Зато все имели право на трехразовое питание, возможность с разрешения сходить по нужде и главное имели право на труд, а еще и на сон. Все эти права были соблюдены по отношению к трудящемуся человеку. Кроме того, не нужно было рано просыпаться, готовить завтрак, добираться до рабочего места – все было продумано и соблюдено, все было для них, этих немножко прикованных людей…

Кто-то спал на лавках, приставленных к станкам, кто-то положил матрас, принесенный заботливой рукой хозяина, прямо на станок. Было уютно, тепло и хорошо. Главное, этот цех, как никогда, сплачивал людей, не давая о чем-то задумываться. Тяжело – когда ты один, когда все вместе и эта цепочка у всех одинаковой длины, так намного легче…

– Ты спишь? – спросил Зайка Малыша. Им повезло, их станки находились рядом, и они могли легко общаться – все было продумано справедливым хозяином, дабы не разбивать счастливую семью.

– Нет, – с какой-то тихой радостью ответила она.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– О тебе.

– А я о тебе… Тебе удобно? – спросил он, немного помолчав.

– Да, милый, очень… Все хорошо.

– А что ты думаешь обо мне? – спросил он.

Она смотрела в высокий потолок, и глаза ее счастливо блестели, отражаясь от лампочки, которая вдалеке мерцала тусклым светом.

– Думаю, что ты пока не знаешь одну замечательную новость.

– Какую? – нетерпеливо спросил он.

Она повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза и тихо прошептала:

– У нас будет малыш – у нас будет маленький Зайка.

– Ты уверена? – взволнованно приподнялся он со своего станка, желая взять ее за руку. Цепочка натянулась, остановив его в каких-то сантиметрах от ее руки.

– Это ничего, – сказала она, – завтра я обязательно до тебя дотянусь, мы найдем минутку. И еще… это так замечательно, что я тебе сказала. Ты рад?

– Да, очень. Жаль, что не могу тебя обнять.

– Да, жаль… но это ничего…

– А зачем он вам? – не выдержал сосед по станку.

– Кто? – испуганно вздрогнула она. Еще минуту назад ей казалось, что они одни в этом огромном цеху, хотя здесь находились сотни людей.

– Зачем он вам, этот ваш Зайка? – повторил голос из темноты.

– Как зачем? – задохнулась она от возмущения и обиды. – Это наш малыш, наш Зайка, разве нужно объяснять?

– А что он будет делать, когда вырастет? – снова спросил голос.

– Ну, как, – сказала она, – будет расти и умнеть, будет учиться, жить с нами – он же наш!

– На такой же цепочке? – грустно спросил голос.

Они замолчали. Лампочка тускло мерцала вдалеке, освещая открытые глаза людей, лежащих рядом, они маленькими звездочками сияли в темноте. Люди не спали. Наконец, кто-то произнес:

– Почему же, он будет работать, будет здесь, вместе с нами. Будет делать то же, что и мы.

Какая-то женщина подключилась к разговору и спросила:

– А что делаем мы?

– Как это что? Работаем, – ответил ей голос.

– Я понимаю, но я хочу знать, что я делаю? Кто-нибудь знает, что мы здесь делаем?

Долгое молчание повисло в воздухе.

– Честно говоря, я уже десять лет на этом заводе, – ответил зайка, – знаю, что я здесь работаю, но, что я здесь делаю… я не знаю.

– Да, – продолжал голос женщины из темноты, – здесь разные станки, одни шлифуют, другие точат, третьи сверлят. Но что получается из этого, никто не знает и не говорит.

– Наверное, секрет! – заметил мужской голос издалека, – государственная тайна!

– Нет, ну посмотрите на нее, вот она эта болванка, – продолжала женщина, – на что она похожа?

– На маленькую ракету.

– Если просверлить глаза, то на мышку.

– Можно здесь проточить и получится юбочка.

– А здесь выточить тоненькие ножки и ручки.

– Одеть косынку…

Тихий всхлип заставил всех замолчать. Кто-то плакал в темноте… Все затаили дыхание.

– И получится Зайка… Моя маленькая Зайка, – сквозь слезы прошептала Малыш.

В углу большого цеха возникло какое-то движение, все посмотрели туда и замолчали…

– Если еще хотя бы одна с… скажет хоть слово, я размозжу ей голову.

Молодой парень появился в дверях, он закрывал маленькую тусклую лампочку сильным тренированным телом, и стало совсем темно… и тихо. Через мгновение он удалился и только глаза людей маленькими звездами мерцали в темноте. Люди молчали, зато они имели право на сон и на труд, на трехразовое питание и на завтрашний рабочий день…

Большая серая лошадь долго бродила по темному пустому городу. Видимо, она кого-то искала, но не находила. Посидела на пустой площади у Мэрии, прошлась по поляне, где еще недавно играл оркестр, потом зашла по колено в воду недостроенного моря. Попила воды, фыркнула и побрела дальше. Долго еще блуждала по улицам и закоулкам, пока не подошла к заводу, завидев тусклый свет в окнах. Направилась к проходной с желанием пройти внутрь к людям. У нее проверили документы и, не обнаружив пропуска, не впустили. Никто не удивился, что лошадь хотела пройти на завод, просто у нее не было пропуска, поэтому впустить ее туда никак не могли. Не имели права.

Глава 25

Перед ее глазами маленькое облако стального цвета висело в воздухе. Оно отражалось ярким светом ламп, блестело, переливаясь в своем немыслимом грациозном вращении. Стружка мельчайшими иголками-искрами рассыпалась в разные стороны. Деталь была накрепко закреплена в станке и сейчас поддавалась предварительной обработке, чтобы потом перейти по этому цеху дальше – на другие станки и машины, в другие руки, которые придадут ей окончательные очертания и формы. Но, пока она находилась здесь, и грубая болванка превращалась в деталь не изысканных, но строгих форм.

– Что можно сделать, чтобы она стала еще совершеннее, и прекрасней? Этот кусочек металла? Известно только одно – должны быть такие размеры и форма и все. Как жаль, что не знаешь, что будет с ней дальше – какая ждет судьба и для чего она нужна. Какая у тебя миссия, маленькая вытянутая болванка? Какой ты станешь, когда вырастешь большой, кем станешь ты? Если бы знать, можно было бы правильно ее воспитать, придать ей капельку любви, тепла и направить на путь истинный – путь твой уникальный и неповторимый. И тогда засверкаешь в теле своего механизма или ракеты, или космической станции… на Марсе, – снова вспомнилось ей.

– А может, она попадет на Марс, и там вместо твоей мечты уже без этой цепочки выполнит какое-то удивительное задание… нет, не задание, просто, сделает хорошее… нет, замечательное дело…

И видение озарилось красным светом далекой планеты. Когда ты сама остаешься здесь, скорее всего навеки, но из рук твоих выходит этот кусочек металла, расстояния, на которые отправят ее туда, становятся короче и та планета ближе…

– Кем станешь ты, что будешь делать? – снова подумала она.

– Главное – что можно сделать, чтобы ты стала совершеннее. Но, к сожалению есть только размеры…

И уже не нужны измерительные приборы. Руки, как самые совершенные приборы, придают точность. Теперь можно приблизить тебя к совершенному размеру, который указан на чертеже и ты станешь идеальна. И уже где-то в голове… нет, в душе чувствуешь, сколько нужно снять с тебя ненужного металла и мельчайшей стружкой смахнуть лишнее, оставив только твою суть, истинный размер и форму. Как мало можно сделать для тебя… И для себя тоже… Потому что хочется невероятно многого, а ты привязан тонкой цепочкой.

– Цепочкой, – подумала она. – Кто-то ее тоже делал, создавал, стоя у станка, отдавал любовь и силы, и теперь это изящное изделие, держит тебя на привязи, на расстоянии полутора метров от свободы…

Цепочка, тебе не повезло, ты не виновата – просто твоя миссия такова – ограничивать чью-то свободу. Полтора метра свободы. И все-таки они у тебя есть, они твои, это территория свободы. И в каждом миллиметре можно создать целый мир, вселенную, потому что все относительно. Для кого-то даже такое расстояние – бесконечность. Свобода не в этом. Она не измеряется расстояниями, она в голове, теле… нет, в твоем Я, которое смиряется, но тогда миллионы километров для тебя тюрьма, или, вот так, сидя на привязи, можно оставаться свободным, ценить каждое звено цепи, не отнимающее свободы, но оставляющее шанс и смысл, и целый мир, который принадлежит только тебе.

А маленькое облачко стального цвета висело в воздухе, вращаясь в немыслимом танце, и брызги серебристой стружки тысячами огоньков сыпались, разлетаясь в разные стороны, и голова начинала кружиться.

Огромный зеленый луг расстилался перед ее глазами, яркое солнце освещало все вокруг и дарило тепло и свет. И любовь свою дарило оно каждой травинке и камню, согревало и радовало.

– Это сон, обморок? – подумала она.

Странный сон, странная земля. Вокруг только бесконечный луг, поросший зеленой травой, журчит ручеёк где-то рядом. Вот он извивается тоненькой змейкой и блестит на солнце… Больше ничего.

– Привет, Марсианка! – незнакомый голос заставил ее вздрогнуть. Она оглянулась. Красавица-лошадь стояла рядом. Она была серого цвета, на боках ее были, как нарисованные, удивительные пятна-яблоки. Хвост черной густой копной развевался на ветру, а грива,… прекрасная черная грива подчеркивала красоту ее сильного тела и, как черное знамя на древке, венчала шею этого благородного животного.

– Привет, – ответила она, приходя в себя. Нет, она совсем не испугалась и не удивилась тому, что эта лошадь с ней заговорила, но все было так неожиданно, и ей на мгновение показалось, что где-то уже видела эту лошадь.

– Это ты? – спросила Марсианка.

– Да, – ответила та, – это я.

– Прекрасно выглядишь, – сделала комплимент женщина.

– Спасибо, – ответила лошадь, – я знаю, – и показала красивые белые зубы. И вообще, если бы не удивительная грива, ее было просто не узнать. Куда девалась та неказистая нелепая лошадь с площади? Перед ней сейчас стояло самое замечательное создание. Наверное, таких лошадей больше не бывает, – подумала она и спросила: – А где мы находимся?

– У меня в гостях, – ответило животное, – это страна Лошадей, и я решила тебя сюда пригласить.

– Почему именно меня? – спросила марсианка.

– Потому что ты была готова к этому путешествию, оставалось сделать лишь пару шагов…

– Полтора метра? – спросила она, ощупывая запястье, где остался небольшой след от цепочки.

– Вроде того, – засмеялась лошадь, – добро пожаловать!

Вдалеке нескончаемого луга паслось стадо таких же удивительных лошадей. Нет, скорее, это было не стадо, то были гордые независимые животные, они находились рядом и были вместе, но каждого выделяла какая-то деталь лошадиного наряда и удивительная степень свободы, которая светилась в лошадиных глазах.

– Готова? – задумчиво повторила Марсианка.

– Да, готова, – повторила лошадь. – Это страна другого измерения в нашем сознании… Сознание, разум – все это препятствия на пути к истине! Тебе просто удалось сделать этот шаг.

Лошадь стояла и улыбалась, если, вообще, лошади умеют улыбаться, но эта умела. Улыбалась и продолжала говорить.

– У каждого есть своя страна. Есть страны, которые принадлежат тиграм или медведям. Есть места, где живут, в основном, крысы или носороги. Есть миры, где только камни и отголоски эха отражаются от скал и вершин гор. Откуда эхо? Это волны прибоя бьются о прибрежные рифы… Не важно. У каждого есть своя страна. И в этой стране он и царь и Бог.

– Здорово, – ответила женщина. – И эта страна твоя… Поэтому ты такая красивая?

– Да, – гордо ответила лошадь. – Мы можем себе это позволить.

– А мы?… То есть, я хотела спросить, у людей тоже есть своя страна?

– Конечно! – воскликнула лошадь.

– Где же она? – в нетерпении спросила женщина.

– Ты только что оттуда пришла, – ответила ее собеседница, засмеялась и фыркнула. Засмеялась, если вообще это можно так назвать, но тем не менее.

– Да? – разочарованно протянула женщина.

– Не расстраивайся, – сказала лошадь. – А хочешь, мы отправимся в страну тигров?

– Да… То есть, я не знаю… тигры опасны, – задумалась женщина.

– Да. И, скорее всего, они набросятся на нас и съедят.

– Конечно. Они же тигры. То есть, произойдет естественный отбор.

– Противоестественный отбор! – воскликнула лошадь и снова фыркнула. – Кто сказал, что уничтожать естественно?

– Но тогда, как жить? Что есть?

– Ты слышала, существуют люди, которые десятки лет ничего не ели или даже не спали?

– Чем же они питались?

– Почему ты все время говоришь о еде? Питались какой-то непонятной энергией космоса… солнца… не важно – чем. Но, они не уничтожали. Дело даже не в том, что тебя съест тигр. Ты думаешь, траве не больно, когда мы ходим по лугу и щиплем ее? А камням, которые мы топчем копытами, не больно? Конечно, больно.

– Тогда как же быть? Какой выход?

– Уже одно то, что ты начинаешь думать о грехах своих, начинаешь от них избавляться. Но это только начало пути. Дело не в том – чего не нужно делать. Этого знания недостаточно. Главное, что нужно сделать! Вот когда выдается пропуск.

– Какой пропуск?

Лошадь внимательно испытывающим взглядом посмотрела на марсианку и таинственным голосом заговорила:

– Есть страна… другой этаж, комната или мир… как называть – не важно. Есть другое измерение, где живут все вместе, не уничтожают, даже не наступают. Садись, забирайся на меня, я покажу тебе кое-что еще, – громко и уверенно предложила лошадь, и отказать ей было невозможно.

Они летели по бесконечному зеленому лугу, другие, такие же красивые создания с завистью провожали их взглядом. Они тоже любили этот бег или полет, но прокатить в этой стране им было некого. А так хотелось. Потом зеленое покрывало начало растворяться в сознании и таять. Какие-то облака стелились по земле и, казалось, что идешь по небу, по голубому или розовому облаку. По воздуху!

– Нравится? – спросила лошадь.

– Очень! – она в восторге зажмурила глаза, и они летели, не касаясь земли, где только ветер бил в их счастливые лица, и скорость, и невероятный восторг. Наконец, спешились, и женщина спрыгнула на землю. Вокруг снова была какая-то бесконечная равнина, покрытая белым туманом, как долина гейзеров или кусочек неба. Под ногами то ли земля, то ли мягкая перина. Но она крепко стояла на ногах, почему-то не боясь упасть. У больших валунов их встретили какие-то люди или создания. Очертания их были нереальны и призрачны, как во сне, но голоса были отчетливыми. Один из них задал простой вопрос:

– У вас есть пропуск?

– Нет,… пока нет, – робко ответила лошадь. Она присмирела и с благоговением смотрела на них.

– Тогда проходите, мы вам очень рады, – радушно ответил тот же голос или человек, и существа растворились в тумане.

– Почему рады? – спросила шепотом женщина.

– Потому что это действительно так, – сказала лошадь.

– Здесь нет стражей, и нас никто не прогонит. Мы ничего здесь не сделаем дурного – это невозможно. Поэтому этот мир без страха и зла. Он сам защищает себя … вернее, мы защищаем его от себя. Страж – у каждого в голове. Далеко не каждый может попасть сюда, простого пути нет – у каждого он свой. Даже тебя я могла потерять по дороге.

– Потерять?

– Но, я верила в тебя – и мы вот здесь. Но, для нас этот мир нестабилен и мы скоро потеряем его… и он нас тоже… Мы пока не готовы к такому.

Они шли или плыли по бесконечной туманной долине, где только солнце напоминало о той реальности, откуда они явились. Хотя, сейчас трудно было понять, что реальнее – тот мир, прошлый или этот, потому что он был прекрасен!

– Что это? – спросила женщина, глядя в прозрачную быструю реку.

– Там плавает форель, а этот медведь своей когтистой лапой не ударит ее по чешуе.

Она посмотрела на огромного медведя, который стоял рядом и любовался красивыми рыбами. Любовался и улыбался… Медведь… улыбался!

– Здесь стаи голодных волков не набрасываются на одинокую лань, – продолжала свою восторженную речь ее спутница, – Не берет ружья человек, не стреляет в свою жертву – кем бы она ни была – человеком или дичью. Здесь Боги или люди, похожие на них, ходят по одним дорожкам, теперь они совсем не простые смертные, потому что они бессмертны. Все эти твари и люди сбросили чешую и теперь в своем изумительном тонком теле переходят с камня на камень, с волны на волну. Они не потревожат и колоска, который наливается семенем, не остановят ветер, который дует, куда несет его воля судьбы или случая, не разрушат, не предадут. И разум их не прервет полета мечты и желаний, потому что они невесомы и достигли этого призрачного, но такого реального мира – мира своей мечты. У каждого она своя, а мир один на всех.

– Они вечны? – спросила марсианка, – призрачные тела? А как же они размножаются, занимаются любовью?

– А зачем им, как ты сказала, “заниматься” любовью, если они просто умеют любить. Любят себе и все – и это одно из главных условий для получения пропуска. Тех, кто не умеют любить, здесь нет. И никакие технологии не помогут. Это нравственный мир. Нравственность – от слова нравы. А их нравы чисты, их помыслы прозрачны, не извращены. Такого можно достигнуть не тренировками, но праведным истинным путем. Истинным – от слова истина. Что есть истина? То, что неоспоримо, но требует сил и жертв познания, праведного труда и образа жизни.

– Как это?

– Не знаю, но догадываюсь. Только, когда мы выполним все эти правила, наша Страна Лошадей или Собак, страна Тигров или Крыс, Людей – превратится в территорию, общую для всех. И будет это территория Любви. Остальное нам пока понять не дано. Но уже одно то, что мы задумываемся об этом, ведет нас сюда в неизведанную, но желанную страну. Страну, где не нужны никакие пропуска и условности.

Она задумалась и смотрела по сторонам, и временами казалось, будто все эти фигуры, люди, звери становились отчетливыми и настоящими, а иногда казалось, словно, смотришь на них сквозь запотевшее стекло. Тогда они растворялись. А еще она поняла, все зависит от того, о чем в этот момент думаешь, что чувствуешь. И невозможно больше сохранять кристальную чистоту мыслей так надолго, не отвлекаться, не задумываться о чем-то земном… вернее бессмысленном, бренном. Действительно, никакие технологии или тренировки не помогут, – подумала она.

Вдруг перед ними возникла знакомая пара – Павел и Катенька. Марсианка очень удивилась и теперь с нескрываемым любопытством разглядывала их. Они были странно одеты, совсем не были похожи на тех двоих – художника в затрапезном свитере и девушку в джинсах и футболке. Их одежды напоминали прозрачные… или даже призрачные одеяния, словно маленькие облака едва прикрывали эти фигуры, и почему-то казалось, что естественней выглядеть невозможно. Такая нагота совсем не смущала этих двоих, была естественна и проста. Павел держал в руках кисть, накладывая мазки на полотно. Катенька смотрела на него невинными влюбленными глазами, и этот взгляд струился нежностью и желанием. Художник словно пил эту нежность, вдыхая аромат ее непередаваемого восторга и страсти, и создавал светящийся образ на своем холсте. И на какое-то мгновение стало непонятно, кто же пишет эту картину, его рука или ее взгляд, полный радости и любви. Стал бы этот свет столь ярким без дивного взгляда юной девушки и ее страсти?

– Вот болван, – поневоле подумала марсианка, – такая красотка, такой неземной цветок. Подойди и сорви…

Мгновенно они с лошадью вывалились из этого призрачного мира, который растворился в туманной дымке, словно, все было только сном. Их отбросило непреодолимым дуновением не на километры, но на целую галактику, и теперь тот мир оказался на немыслимом расстоянии. Да, и был ли он вообще?

И вдруг: “Заходите еще!” – показалось ей, словно кто-то шепнул на прощанье. И они свалились с этого неба на сочную зеленую траву.

– Дура, – засмеялась лошадь, – в следующий раз будь аккуратней, так можно переломать все ребра!

– Ну, дура… дура, – смеялась в ответ Марсианка.

– Тебе понравилось? – спросила лошадь. Они снова находились на просторном зеленом лугу, где только лошади поодаль, свежий ветерок, журчание ручья и ласковое солнце.

– Я не знаю, – ответила марсианка, – почти как на Марсе, но я там не была, поэтому не знаю. Как-то удивительно спокойно и хорошо, светло и чисто. Но, иногда, кажется, что ты высоко-высоко, а парашют захватить позабыла и тогда начинаешь со страхом смотреть вниз.

– Просто не нужно бояться себя, вот и все, – ответила лошадь. Она уселась рядом с Марсианкой и отдыхала от сумасшедшей прогулки или бега, и всего увиденного. Женщина тоже смотрела по сторонам, любуясь бесконечной зеленой равниной, потом перевела взгляд на свое запястье, где маленький след от цепочки напомнил ей о чем-то еще, и спросила:

– Зачем ты приходишь в наш человеческий мир, когда у тебя есть свой? Зачем тебе мы – люди?

Лошадь повернула к ней голову и посмотрела красивыми карими глазами. Ее грива шевелилась на ветру, шея гордо возвышалась над туловищем, она была очень красива. Долго так смотрела на женщину, потом начала свой рассказ:

– Помнишь, какая я странная и некрасивая появилась в вашей стране. Стране Людей. А ведь не всегда я была такой. Жизнь так сложилась…

Лошадь снова задумалась, вспоминая.

– Когда-то у меня был хозяин… человек… Он работал в цирке. Поначалу все было хорошо. Я выступала, он был хорошим наездником и лихо скакал на моей спине, вытворяя сумасшедшие трюки. Правда иногда любил жонглировать горящими факелами, и те больно жгли мое тело. Зато, как ему хлопали зрители, и как он был рад и любил меня! Но однажды один мальчик измазал мой хвост смолой. Нет, он был хорошим парнем, гимнастом. Он здорово скакал под куполом. Я бы так не смогла. И вот… Он решил пошутить и вылил смолы мне на хвост, а потом… Во время представления хвост от факела загорелся.

– И что? – воскликнула женщина.

Лошадь на минутку задумалась, потом продолжила.

– Загорелся… Хозяин хотел было кинуться за водой и потушить, но зрители начали аплодировать. Они хлопали так, как никогда еще не делали до этого, и он остановился… Я понимаю… Если тебе аплодируют, ты должен стоять и кланяться. И он кланялся… И я тоже… А зрители продолжали хлопать… взрослые, их дети… Наверное, они ничего не поняли и подумали, что это такой трюк… Так я осталась без хвоста… Конечно, потом немного отросло, но выступать я больше не могла – стала некрасивой…

– Что было потом? – спросила женщина.

Лошадь махнула замечательным черным хвостом, переливающимся черной смолой на солнце, и продолжила.

– Хозяин цирка продал меня одному человеку… Фермеру… И тогда я из ездового скакуна превратилась в тягловую кобылу. Мои бока стерлись от оглоблей, превратившись в грязные пятна. Но, так было надо. Нет, меня хорошо кормили, правда, мне было тяжело работать, но его сын, маленький мальчик любил меня. И я его тоже. Я научила его скакать на лошади, то есть на себе. Ах, как он был счастлив! И я тоже была счастлива в такие минуты. Но однажды человек из соседней фермы устроил с нами соревнование. Так, шутки ради. Он разводил лошадей, и те бегали по ипподрому. Там были замечательные скакуны. Чемпионы! И вот мой мальчик согласился с ним соревноваться…

Лошадь снова задумалась, посмотрела на луг, на солнышко…

– Я так любила своего малыша – парню было всего лет тринадцать. Он так хотел выиграть – а тут эти замечательные скакуны. А я совсем разучилась к тому времени ездить на скорость. От тяжелой работы ноги мои стали толстыми, мощными, я стала такой неповоротливой.

– И что же дальше?

– Дальше… Мы встали рядом на таком же большом лугу. Помню взгляд этого рысака – красавца, на котором сидел наш соперник. Он смотрел с жалостью, видимо, понимая, что я очень люблю своего мальчика. А он знал, чем это может закончиться. Он был хорошим рысаком, породистым, совсем как я когда-то в цирке, но он был в хорошей форме. И мы побежали. Этот черный красавец сначала из жалости немного отставал, видимо, боясь за меня, ведь мы одного племени, но он тоже любил своего хозяина. А когда получил по бокам плеткой, рванул вперед. Тут все и началось. Ты не представляешь, что такое настоящий бег. Это полет, это гонка без рассудка и правил. Особенно, если ты любишь своего хозяина. Это восторг, который передается твоему наезднику, это счастье победы, которое он способен познать благодаря тебе. Ради этого стоит жить и тогда ты готова на все!

Конечно, черный рысак меня обошел, но теперь мой мальчик нещадно лупил меня своей плеткой. Ах, как он хотел победить! А желание любимого хозяина – закон для скакуна. Лошадь – единственное животное, которое, вопреки закону инстинкта самосохранения, продолжает бежать на радость хозяину. Уже нет сил и возможности, но если любишь – делаешь невозможное. Так и случилось. Потом…

Красавица – лошадь помолчала немного, вспоминая о чем-то с улыбкой. Видимо, это была последняя победа в ее жизни.

– Потом я долго лежала на лугу, мальчик не понимал, почему я только что мчалась с такой скоростью, а теперь не могу подняться. Что-то оборвалось внутри. Нет, я осталась жить, но работать уже не могла… Меня снова продали… Теперь я рядом с тем цирком возила в маленькой повозке детей перед представлениями. Мой хозяин держал меня в железном гараже. Денег на еду у него не хватало, поэтому зимой было голодно… и холодно. А летом в этой железной коробке было очень жарко… Старик любил выпить после работы, а потом долго со мной разговаривал, иногда бил старым кулаком по моей морде. Делал это, конечно, любя, но несколько зубов выпали, и губа моя совсем отвисла. Маленькие дети уже не подходили к нашей повозке и не катались на мне. А потом дед умер… Он был хорошим человеком, но очень старым и любил выпить. И когда месяц назад все началось – он умер, а я осталась одна…

– И тогда ты пришла сюда? – спросила женщина.

– Иногда я прихожу сюда, но совсем ненадолго. Видимо, каждой лошади нужен хозяин, свой человек, ради которого хочется снова надеть узду и мчаться, и побеждать, позабыв о недугах и делать это ради него. Поэтому, совсем ненадолго я прихожу сюда, но потом возвращаюсь к вам – к людям…

– Ты совсем, как человек, и мыслишь, как человек, только очень умный и добрый, каких совсем не бывает, – сказала женщина. Лошадь ответила: – Наверное, в той своей прошлой жизни я была человеком, поэтому тянет в вашу страну.

– Была человеком… странно… потом стала лошадью, – задумчиво повторила женщина. Лошадь улыбнулась: – Сделала что-то лошадиное – вот и стала лошадью. За все нужно платить.

– Наверное, очень кого-то любила, пока себя не загнала.

– Любила, – лошадь снова улыбнулась, – за это тоже нужно уметь платить.

Подумала немного, посмотрела на женщину, на эту Марсианку, и вдруг внезапно спросила: – Ты хочешь остаться здесь?

– Есть траву, – смеясь, ответила женщина, – пить воду из ручья, скакать по лугу и ржать, как лошадь… Извини…, – спохватилась она.

– Ничего, – снисходительно кивнула лошадь, потом подумала и добавила:

– Если очень проголодаешься, ты, конечно же, можешь съесть меня, – и было непонятно, шутит она или говорит серьезно. – Так, ты хотела бы остаться здесь?

Марсианка посмотрела в глаза этой красивой умной лошади, немного помолчала и ответила: – Нет.

– А ТАМ?

Женщина снова задумалась и сказала:

– Не сейчас… Может быть, когда-нибудь позже…потом… в другой жизни, но не сейчас.

– В другой жизни! – горько засмеялась лошадь, – что ты знаешь о жизни? – и добавила, – хотя, если ты начинаешь задумываться о ней, значит, начинаешь жить.

– Я тебе благодарна за приглашение, – продолжила женщина, – но, нет. Я все решила, я хочу в свою Страну, к людям!

– На цепь? – гневно воскликнула лошадь.

– Ты же ходишь в узде!.. Такова жизнь… Так надо…

Лошадь поникла головой, посмотрела в глаза марсианке и ответила:

– Ты обязательно построишь свой луг, зеленый и большой, с удивительными цветами и растениями. У тебя все получится…

Глава 26

– Привет!

Это был начальник милиции. Он нагло маленькими глазками смотрел на него, и Орлов не понимал, почему тот так по-хамски себя ведет.

– Привет, – вяло ответил он, не узнавая свой голос. Силы покинули его. Он после месяца тренировок, после упорных занятий чувствовал себя бодрым и уверенным, но сейчас… Большой человек внезапно пошел на него и шутливо толкнул большим животом.

– Чушь какая-то, – подумал Орлов. И вслух произнес:

– Ты что себе позволяешь?

– Что хочу, то и позволяю, – не задумываясь, ответил толстяк.

– Пьяный что-ли?

Большой человек громко засмеялся и отошел в сторону. – Что хочу, то и позволяю, – повторил он. Орлов в бешенстве сунул руку в карман, где в последнее время носил пистолет, но к своему ужасу его не оказалось. И кармана тоже не было!

Толстый милиционер снова загоготал и пошел на него.

– Кретин, – проорал он, – это твой сон! – И снова толкнул его своим пузом. Пузо прошло насквозь Орлова, не причинив вреда.

– А теперь мы с тобой поиграем в одну игру, – продолжил милиционер и нагло ощерился.

– Видишь, вон там ты изволишь спать, – и показал толстым пальцем куда-то вдаль. Орлов посмотрел в ту сторону и увидел спящего на своей кровати Орлова. Тот лежал, закрывшись одеялом, ничего не подозревая. Собственно, подозревать ни о чем он не мог – там было лишь тело Орлова. Оболочка. Сам Орлов был здесь. Тот самый, которого пьяный мент только что нагло толкал животом.

– Сейчас мы побежим наперегонки, – продолжил толстяк, – и кто быстрее добежит, тот в него и запрыгнет.

– В кого??? – в ужасе закричал Орлов.

– В Орлова!!! – заорал мент, начиная вприпрыжку с диким хохотом удаляться.

– Подожди! А как же я? – попытался остановить его Орлов.

– А ты прыгай в меня, – орал издалека толстяк, – найдешь меня и прыгай – станешь поганым ментом!!! Это такая игра-а-а-а!!!

Орлов огляделся, посмотрел себе на ноги. Они были ватными и вязли, прилипая к земле. Удивительная беспомощность! Он сделал несколько неуклюжих движений и, наконец, побежал. Побежал – громко сказано. Бежать было нечем. Ног не было – они лежали на кровати у спящего Орлова и тоже спали, а он неуклюже передвигал прозрачными протезами, в ужасе начиная понимать, что не догонит. И станет толстым, пьяным ментом. И было непонятно, как толстый, большой человек мог так прытко бежать, ведь он тоже был в этом сне! А раз его тело свободно, значит, оно тоже сейчас где-то спит! Но, тогда почему он не может его догнать?

Лоб Орлова, который лежал в своей кровати, покрылся испариной. Ноги бежали во сне, как у собаки. (Собаки всегда куда-то бегут, когда спят.) Почему же этот жирный пивной бочонок так быстро передвигается? Наверное, привык в своих снах бегать за пивом – ему всегда мало. Вот и тренировался по ночам. Кошмар! Нужно срочно проснуться! – подумал он, глядя на удаляющуюся жирную спину противника! Похитителя его тела! Похитителя Орлова! Но как это сделать, когда сначала надо добежать? – подумал он. – Просыпаться некому! Там лишь его тело! А сам он здесь. А мент сейчас добежит и проснется вместо него! Кошмар!

Дорога, по которой они мчались, начала напоминать беговую дорожку на стадионе, а вдалеке на трибуне в своей кровати лежал Орлов и спал. Солнце нещадно слепило глаза, обжигая и издеваясь. Еще пара сотен метров, и толстяк добежит! А ноги его, как два расплавленных куска пластилина! А ног просто НЕТ!!! Вдруг мимо пронеслось какое-то тело. Розовый снаряд. Он обернулся и помахал рукой. Это была инспектор городской налоговой службы!

– Слава Богу! – подумал он. – Ему помогут! Он не один! Его спасут!

Но розовая женщина припустила быстрее, задрав розовую юбку до колен, чтобы та не мешала, и вприпрыжку гналась за его врагом. Нет!!! Она тоже бежит к Орлову! Она хочет обогнать мента!

Мимо пробежали два десятка спортсменов – все подтянутые, в одинаковых спортивных костюмах и почему-то в галстуках. Помощники МЭРа! Те дружелюбно с ним поздоровались. Вернее, попрощались и стремглав устремились за лидерами гонки. Розовая дама мчалась очень быстро, почти нагнала мента, но тут случилось непредвиденное. Мент у всех на глазах, как воздушный шар, начал увеличиваться в размерах, словно надуваясь. Теперь он почему-то подпрыгивал боком с ноги на ногу, оглядываясь назад, резко увеличивая отрыв. Этот боковой бег, очевидно, был его визитной карточкой, как у победителя, как у чемпиона – его фирменный жест! В его руках не хватало флага, тогда можно было вешать медаль и возводить его на пьедестал. Вот он достиг трибуны, уже начал проворно перепрыгивать через ряды кресел. Оставалось совсем немного!!! Вот навис могучим надувшимся шаром над кроватью Орлова! Сейчас он сделает последний прыжок! А старый чекист, старый вояка, плюхнется в жирное тело мента, как в мокрое от пота желе, как в растекшуюся по кровати перину.

Вдруг из-под большого одеяла, закрывавшего Орлова, возникла рука. Она была гигантских размеров. Это была женская рука.

– Машка! – закричал он, вернее, сделал попытку, рот его не открывался, и он мог только мычать что-то невразумительное. Это был вой загнанного волка, был крик затравленного зверя, попавшего в засаду, но слышен был он на весь стадион. Тело надутого Большого человека удивленно зависло над кроватью. Оно было ошарашено от неожиданности, попыталось было отлететь в сторону, но не тут-то было. Мощная, большая рука со всей силой, значительно превосходящей противника, размахнулась и врезала по облаку-желе, нависшему над кроватью. Надутое желе оторвалось от трибун, реактивной ракетой устремилось ввысь и, издавая немыслимый вой на всю округу, скрылось из поля зрения. И только жуткий вой улетавшего мента и дикий рев Орлова долго еще оглашали окрестности вокруг…

Орлов подпрыгнул на кровати… Сон! Это был всего лишь сон! Пошевелил ногами, потом руками. Это не мент, это он! Слава Богу! Весь мокрый от бега или от жары, он проснулся! В мокрой постели, в кошмаре, но проснулся! А большая сильная женская рука обнимала его за плечо и, как мать в детстве, нежно гладила, успокаивая, пока он не пришел в себя. Воистину пришел в себя и ни в кого другого – вернее, добежал.

– Как хорошо, что никто не знал и не догадывался о них с Машенькой, – подумал он. – Иначе конец! Во всем нужно шифроваться, ни минуты покоя, даже в собственной постели.

И с благодарностью посмотрел на Машеньку – свою боевую подругу. А она тем временем большой ладонью заботливо стирала пот с его лица, с шеи и плеч и приговаривала:

– Ну что ты, дурачок, ну, успокойся, все хорошо.

А на руке ее во всю длину красовался огромный красный синяк, огромный след, непонятно откуда взявшийся. Он от неожиданности вздрогнул, посмотрел на нее, но ничего спрашивать не стал. Да, и о чем он мог спросить – то был сон. Просто сон.

– Ну и компания собралась на стадионе, – подумал он, – и каждый норовит… одни враги… везде одни враги.

А еще подумал: – Почему на стадионе не было зрителей, где же люди, где тысячи болельщиков? На заводе, – вспомнил он. – Конечно, все эти люди, весь город на заводе – он сам их туда отправил. Все на своих рабочих местах, – посмотрел на Машеньку, на свое отражение в зеркале, – слава Богу, все на своих местах… и он тоже. А солнце этим чудесным утром, весело заливая комнату весенними лучами, смеялось и желало доброго утра.

Глава 27

Это солнце заливало ярким утренним светом весь городок, заглядывало в окна опустевших домов, освещало лица людей, которые начинали просыпаться в цехах, на своих рабочих местах. Заиграло лучами по крошечным волнам будущего моря, будет оно или нет – неизвестно, но волны спокойно плескались о прибрежные камни, куски бетона и асфальта.

По улицам городка со всех сторон, по площадям и переулкам, шли люди. Нет, не люди – пока совсем еще юные существа. Это были дети. Прошла целая неделя с тех пор, как они потеряли своих родителей, старших братьев и сестер. Но дети не унывали. Всю неделю они учились в школах, прилежно выполняли задания, и знали, что их родные здесь – рядом. Они на заводе. Они работают. А значит, так надо. Взрослые должны работать, и если они не вернулись домой, значит, они очень заняты. Работа – есть работа. Но, сегодня! Сегодня был выходной, и ручейки из маленьких горожан устремились из дальних уголков к заводу, к месту, где находились их родители, и теперь они законно хотели их видеть. Так большая заводская площадь заполнилась маленькими созданиями. Они молча шли сюда, молча выстроились на просторной площади, и утреннее солнце ярко озарило их юные лица ослепительными лучами, делая их еще светлее. А взрослые из окон здания-дракона тоже смотрели, не отрываясь, сквозь большие окна цехов. Смотрели на улицу, где светило яркое солнце, которое освещало их любимых детей. Они не могли подойти к окнам, но смотреть им никто не запрещал. Это было их законное право – видеть своих детей и любить их.

Подразделением бойцов ОМОНа командовал опытный офицер, он имел боевой опыт в стране, где… не важно – где, но боевой опыт он имел. Не один раз, будучи командиром, решал самые сложные, казалось бы, невыполнимые задачи и сейчас снова находился на передовой, принимая нелегкое решение. А эти детские глаза и их молчаливые лица, настороженные движения и взгляды совсем юных девчонок и мальчишек, как никогда, ставили его в тупик. Одно дело, когда перед тобой противник. И не важно, какой, не имеет значения, превосходят ли его силы и чем вооружен. Главное, что враг вооружен, главное, что ты имеешь приказ – тогда все привычно и просто. Нужно занять правильную позицию, обеспечить пути отхода, вовремя выслать разведку и получить данные, а потом дело техники и умения. И еще, дело за ребятами – профессионалами, которые рядом с тобой. А сейчас с ним была группа суперпрофессионалов, настоящих бойцов, которые могли легко разорвать противника в клочья, не задумываясь… Не задумываясь…

А как тут не думать и выполнять приказ, когда против тебя какая-то ребятня из соседних дворов, многих из которых ты знаешь, которые дружат с твоим сыном… кстати, вон он стоит со своими друзьями… Он тоже давно не видел своего отца. Как выполнять приказ? И тут по мановению обстоятельств, по воле странного совпадения или случая, в руках засвистела рация. Орлов на другом конце провода четко, по-военному требовал отчета: – Слушаю! Доложить обстановку!

Лейтенант снова посмотрел на толпу детей и готов был начать рапорт, но вдруг замер. Что он скажет – противник, это дети. Что они без оружия! Они не нападают, даже ни о чем не просят, только глаза их молчаливым укором смотрят на бойцов спецназа и еще… заглядывают сквозь окна цехов, и молчат! Черт побери, ну почему они молчат!!! Проще было, если бы они что-то говорили, о чем-то просили, плакали. Но, они молчат и по-взрослому смотрят на бойцов… на него… И сын его тоже… Сын, которого он учил быть мужчиной, бойцом, быть сильным, всегда защищать слабых, учил, что милиция и спецназ лучшая профессия для парня. Только там он сумеет стать настоящим мужиком, за которого не будет стыдно. А тут завод, проходная, этот пост, он скрывает за собой людей, которые работают, и что-то делают… Кстати, что они там делают? – подумал он. – Хотя, сейчас это не важно… не время… это его не касается.

– Что там у тебя? – в десятый раз вызывал Орлов.

Лейтенант поднес рацию к губам и ответил: – У нас проблемы.

– В чем дело, какие еще проблемы? – закричал Орлов. Лейтенант снова посмотрел на толпу детей и ответил: – Мы теряем высоту… то есть плацдарм.

Орлов уже громко орал в рацию, так, что его слышали бойцы, стоящие рядом, – я спрашиваю, что у вас случилось?… Выезжаю, до моего приезда – приказ держаться.

А эти глаза детей, их неуклюжие позы… и это молчание. Жуткое молчание, взгляды со всех сторон и из цеха тоже. И тишина… Она разрывала барабанные перепонки, словно контузила децебеллами взрывов снарядов и мин. Но, что может быть страшнее неразорвавшейся бомбы и что может быть тяжелее, чем слушать, внимать молчаливой толпе, которая просто смотрит в недоумении с укоризной и надеждой детских глаз.

– Мы потеряли позицию! – прошептал он в рацию, стер пот со лба, отпер двери в цеха, и толпа счастливых детей устремилась во внезапно открывшуюся воронку. Ворвалась туда без какого-либо пропуска. А солнце ласково слепило глаза лейтенанта, и его сына, который стоял рядом с отцом и гордо держал его за руку. А рука эта была теплой и родной, а солнце горячим и ласковым. Пожалуй, этот бой был самым трудным в его жизни…

На территорию завода одновременно въехали пять машин. Они заполонили всю просторную площадь, и, казалось, здесь теперь не осталось места ни для кого, хотя, совсем недавно сотни детей помещались на его огромной площади. Это были непростые машины – все со спецномерами, только одна была странненькая – маленький грузовичок из которого во все стороны торчали рулоны с бумагой. Из нее на площадь выскочил Мэр. Следом из прочих авто один за другим появились Орлов, глава МВД, глава налогового ведомства и последним из шикарной машины выполз изможденный Петр Ильич. Вся пятерка сразу же двинулась к проходной. Орлов сориентировался первым и уже отдавал приказы.

– Блокировать проходную! Посторонних вывести с территории завода!

Собственно, посторонние уже сами выходили из цехов, но были не одни. За руки они держали своих уже непривязанных родителей. Ведь детям ничего не стоило, воспользовавшись инструментами, которые находились на каждом станке, освободить своих родителей. А тем всю неделю и в голову это не приходило. Толпа у проходной все росла, тогда Орлов отдал распоряжение вернуть всех на рабочие места. Но, как гром с ясного неба (а небо действительно было ясным), проявил себя МЭР. Собственно, в такой ситуации это было его прямой обязанностью.

– Приказываю освободить людей и отправить всех по домам! – громовым голосом возвестил он.

– Позвольте, – незамедлительно вмешался Петр Ильич. – Это мои люди, и они будут делать то, что я прикажу.

МЭР на мгновение остановился, оценивая противника.

– Делать? – произнес он.

– Да, делать! – настойчиво сказал Петр Ильич.

– Делать, – задумчиво повторил Мэр. Помолчал немного и с огромным интересом произнес сакраментальную фразу, которая не раз за последнее время звучала от разных людей. К сожалению, только за последнее…

– Уважаемый, Петр Ильич, – сказал он. – Давно хотел спросить, а что делают люди… простите, ВАШИ люди на ВАШЕМ предприятии. Что они производят?

Услышав этот вопрос, люди, находящиеся поблизости, сразу же замолчали, потому что для многих, пожалуй, это был главный вопрос. И они хотели знать! Они имели на это право!!! Петр Ильич, не ожидая такого вопроса,… такой атаки, замер и на мгновение задумался. Потом, несмотря на плохое самочувствие и изможденный вид, вдруг громко взвизгнул: – А какое ваше собачье дело?

Теперь уже все в толпе – и Орлов, и Большой человек, даже Налоговый инспектор с огромным интересом на него смотрели, а он, поняв, что от ответа не уйти, произнес:

– Производим… А вы сами не знаете, что мы производим?

– Нет, – настаивал МЭР, – проясните, пожалуйста, ситуацию!

– Мы производим… Мы создаем… Наша продукция…

Площадь замерла, боясь пропустить хоть фразу или слово, хотя бы букву сказанного. А букв оказалось совсем немного.

– КУ-666, – наконец выдохнул Петр Ильич. Долгая пауза повисла над площадью, теперь многие из этих людей поняли, чем занимались все эти годы… десятилетия. Вернее, не поняли ничего. Кто-то робко спросил: – А что это такое?

Петр Ильич покраснел и снова повторил: – КУ-666.

Но, поняв, что этого недостаточно, добавил: – Это изделие такое.

– А зачем оно нужно это изделие? – уже громче спросил МЭР. Заводчик немного помялся, помолчал, а толпа людей взглядами сверлила этого человека, как совсем недавно сверлила его деталь под названием КУ-666. Наконец, не выдержав, он взвизгнул: – Да, какая разница, зачем и почему? Мне заказывают – я произвожу. Китайцы, австралийцы, англичане – мне все равно!

– Но, для чего оно? Зачем нужно? – послышались выкрики со всех сторон.

– Ни для чего! – завизжал заводчик. – Ни зачем не нужно!

– А как же вы его продаете? – удивилась Налоговая дама. – Если ваше изделие никому не нужно? Кто же его покупает?

– Металл он продает, – прозрел Орлов.

– Да, металл, болванки, – кричал Петр Ильич. – Мне все равно, какое это за изделие. А кто виноват, что таможенные пошлины на металл больше, чем на изделия из него. Просто болванки! Мне платят – я делаю. Ваше какое собачье дело?

Тут Мэр начал наливаться кровью, багроветь, даже становиться выше ростом. Он приблизился к этому маленькому, исхудавшему человечку и медленно, по слогам произнес:

– Какое наше дело? Наше собачье дело?! Вы говорите, какая нам разница?!

И тут его прорвало: – И вот этим дерьмом, этим КУ-666, болванками, имитирующими изделия, мои люди занимаются и гробят себя десятки лет?!

– Это мои люди, – попытался сопротивляться Петр Ильич.

– ЧтоООО? Молчать! – заорал МЭР. – С сегодняшнего дня я запрещаю это КУ-666 и завод запрещаю, – в запале произнес он. – Когда-то здесь производили мясорубки! – с уважением гордо выкрикнул он, а теперь КУ-666… Твою мать! Ну, ты только подумай… Запрещаю охранников и эту милицию… Да, милиции в моем городе больше не будет! – кричал он. Тут в разговор вмешался Большой человек.

– А что же нам изволите охранять, где работать нашей милиции?

Мэр неожиданно забрался на капот своей машины и на всю площадь заявил: – Запрещаю милицию… Я вас всех увольняю…

– Позвольте, – вмешалась Налоговая дама, – а как же порядок?

Запретить порядок!!! – орал МЭР.

– Но, нас кто-то должен защищать, – продолжала она. – Мы работаем с деньгами, люди приносят крупные суммы и вообще…

Мэр вошел в раж.

– Запретить деньги! Запретить налоги! Запретить милицию, МЭРИю, всех бездельников и бандитов, всех кровопийц и врагов нашего города! Всех запретить! КУ-666, – продолжал он, – я вам покажу 666, я вам такого покажу…

– Он сошел с ума, – прошептала инспектор.

– Именно! И как человек,… как МЭР, вместе с вами сошедший с ума, я говорю свое ЗАПРЕТИТЬ!!!

Посмотрел на Орлова и снова закричал: – За-пре-тить!!!..

– Спокойно, – произнес Орлов, – он, словно, гиена, смотрел на него, как на кролика, и гипнотизировал, – вам пора, господин МЭР.

– Куда? – спохватился тот.

– В библиотеку, – продолжил Орлов.

МЭР замешкался, почесал затылок, оглянулся на рулоны с бумагой на своем грузовичке и пробормотал:

– Да-да, мне пора… мне, действительно, нужно спешить.

Потом снова пришел в себя, приободрился, оглядел толпу и на прощанье повторил: – Все уволены! Все по домам! И вы тоже свободны, Петр Ильич, и вы! Вы тоже уволены.

И кивнул на милиционеров и налоговую даму.

– Все это пора заканчивать. До свидания, господа! До встречи!

Он спрыгнул с капота и подошел к кабине своей машины, хотел было залезть в нее и уехать, но его остановили. Это была наша розовая дама. Она волновалась, поэтому захотела прямо сейчас прояснить ситуацию.

– Господин Мэр, – сказала она, – мне нужно с вами поговорить.

Мэр после безобразной сцены уже пришел в себя, но руки его тряслись, он был на взводе.

– Мне нужно срочно с вами поговорить, – настаивала она и, наконец, он сдался. К ним подошли Большой Человек, Орлов и кто-то из замов. Все стояли и ждали слово докладчицы, и она начала свою речь:

– В истории еще не было случая, чтобы власть запрещала власть, – сказала она. – До сих пор все запреты касались только простых смертных, а люди, избранные и заслуженные…

Она посмотрела на Мэра и поправилась:

– ну, хорошо,… назначенные, обычно сами диктовали правила и законы.

Это была образованная женщина. Она сама себе пробивала дорогу в жизни и теперь, когда добилась всего, не хотела сдавать позиций.

– Система существует столетия, может быть, тысячелетия, и не должно быть так, чтобы в одночасье от нее отказывались, – продолжала она.

– Я увольняю вашу систему, – произнес Мэр.

– Законы для того и созданы, чтобы их исполняли, деньги существуют, чтобы их зарабатывали и нельзя смещать акцент. Так построено общество. Люди, еще не родясь, подпадают под эти законы и правила, и только избранные решают, какую статью им определить – герои они или преступники.

– Чтобы всегда можно было любого из них превратить в подследственного, – криво улыбнулся МЭР.

– Но, так было во все времена. А иначе не будет общества, людьми невозможно будет управлять, наступит хаос! Вы уволили всех руководителей департаментов, уволили завод, уволили деньги. Вы выкинули людей на улицы. Что же дальше? Хаос! Только безумец может отдать такой приказ, – в сердцах воскликнула она.

Мэр не желал более продолжать бессмысленный разговор, к тому же, у него была куча дел, а что касается истории, он сам многие годы ее преподавал. А что касается безумца…

– А как безумец, я готов повторить своим безумным гражданам – вы свободны! Не будут больше люди десятилетиями выстраиваться на проходной, чтобы производить неведомую КУ-666… И название какое-то мерзкое… 666,… больше этого не будет, – уже спокойнее добавил он. МЭР смотрел на нее трезвым взглядом, и было понятно – этот человек знает, что делает. И почему-то захотелось ему верить, как бы ни казалось все нелепым и абсурдным…

– Каждый имеет право на жизнь, – добавил безумец. – Статья 20 Конституции государства Российского. А ее никто не отменял. И не увольнял.

Сказав это, сел в грузовичок и уехал, а рулоны бумаги свисающими краями развевались во все стороны, как крыльями будущих бестселлеров, классиков прошлого, настоящего и будущего. Будущего города, который обязательно прочитает эти книги и не будет больше бессмысленно простаивать у станка с деталью в руках под загадочным названием КУ-666.

Глава 28

И наступил хаос! Теперь воистину это была вакханалия желаний и чувств, празднование побед маленьких и больших, великих достижений – кто на что горазд. Люди, несмотря на выходной день, вернулись к любимым делам и занятиям. Дети с радостью им помогали, и непонятно было, кто из них взрослый, а кто ребенок. Город напоминал большой муравейник, по улицам которого сновали с ношей своей счастливые горожане. Теперь они и были теми самыми муравьями, которых объединял только их большой муравейник, а дела и обязанности каждый выдумывал для себя сам. Все, что так незыблемо, как колосс на крепких ногах, стояло ранее, рухнуло в одночасье. Если прежде были запрещены многие вещи и предписаны многие нескончаемые правила и законы, то теперь… Теперь вне закона оказались сами правила. Они были просто запрещены, а их соглядатаи уволены. Уволена милиция и всяческие управления, уволен завод, казалось, даже сама МЭРИЯ уволила себя безумным приказом, поскольку теперь туда никто не стремился, только к своим садам, оркестрам и морям, предметам нескончаемой страсти и мечты, которая, возобладала над нормами и понятиями. И только город оставался на своем месте и был несвободен. Он был за колючей проволокой, но этого уже никто не замечал. Такой большой город, он твой – что уж там заглядывать за его окраины.

Большой человек зашел в Мэрию, чтобы забрать кое-какие вещи. На самом деле вещей у него и не было, но обычно в это время он заглядывал в местный буфет, где готовили восхитительные, так любимые им пирожки и наливали неразбавленное пиво. Это стало традицией – днем из своего управления обязательно наведаться в это уютное местечко. Вот и сейчас он открыл дверь и подошел к стойке. Знакомая буфетчица Валя посетовала, что никто сегодня не пришел, и для кого она целое утро старалась и пекла пирожки – было непонятно. Пиво было холодным, и Большой человек с удовольствием опрокинул кружку, потом другую… И третью тоже. Все-таки не каждый день тебя увольняют со службы, но никакого чувства разочарования или горечи он не испытывал, скорее наоборот. Если бы на его место поставили кого-то другого, было бы обидно, а когда все разом в отставку, дружно сложив полномочия, стало как-то легко, даже интересно. Чем он будет заниматься? Хотя, в последнее время кое-какие мысли уже начали закрадываться в его большую голову. Однажды он подумал – что он любит делать больше всего, и теперь, сидя за столиком, мечтал, строя свои большие планы, что и пристало Большому человеку. Потом прошелся по длинным пустым коридорам и, уже собираясь покинуть это здание, внезапно услышал какой-то звук или шорох на боковой лестничной клетке. Как будто какой-то зверек издавал там звуки, то ли пришлепывал, то ли чавкал. Он прислушался. Теперь кто-то всхлипывал.

– Вот ведь твари, – подумал он, – стоит уйти человеку, и на его место сразу же норовит забраться какой-то паразит.

Повернув на лестницу, из любопытства спустился на пролет ниже, откуда раздавался шум… То, что он увидел, чрезвычайно его взволновало. На ступеньках, прямо на немытой мэрской лестнице, сидела женщина. Нет, не женщина… хотя, почему бы и нет – ведь только женщины плачут. Она сидела и всхлипывала, не обращая на него внимания. Это была предводительница городской налоговой службы… бывшая предводительница бывшей службы, отправленной в отставку и уволенной со всем штатом. Штат моментально разбежался, а женщина осталась, зачем-то зашла сюда, теперь сидела на ступеньках и рыдала. И вдруг ему стало невыносимо ее жалко.

– Ну, что ты ревешь… слоник, – неожиданно вырвалось у него. Он прикоснулся огроменной лапой к ее волосам и нежно, как только мог, погладил по голове. Она ухватилась за эту большую руку, уперлась в нее лбом и еще сильнее зарыдала.

– Ну-ну, – утешал он ее, – перестань,… хватит,… свинка моя глупая. Что разошлась-то так?

– Я больше ничего не умею, – беспомощно прошептала она, утирая слезы и размазывая краску по лицу. – Я пятнадцать лет делала только это…

Она сидела, смотрела куда-то вдаль,… в пустоту, в свое прошлое.

– Когда я поступила в институт, нужны были только бухгалтеры и юристы… и больше никто…

Она снова заревела, продолжая сквозь слезы:

– Одни должны были считать чужие наворованные деньги, другие защищать с судах этих… от таких же, как и они сами. И все. Больше не нужен был никто…

Она, успокоившись, вытерла лицо платком: – Я не смогу, я ничего больше не умею, у меня отобрали все…

– Ну, кое-что у тебя осталось, – нежно произнес мент… вернее, бывший мент, погладив ее пухлые пальцы, каждый из которых украшал перстень с огромным камнем. Кольца были разными, камни на них играли, переливаясь в свете ламп. Она отдернула руку и воскликнула:

– А что? Я должна была просто так ишачить? За их убогую зарплату? А сколько нужно было отдавать туда? Мне несли, а я передавала дальше.

– Ну, крошка, – посмеялся мент, – лукавишь, кое-что все-таки прилипло к нашим пальчикам.

– Сам-то, бычина, – сверкнула она глазами. И ему впервые показалось, что эти красные, с размазанной краской, глаза, можно назвать красивыми. Он, мент! Главный из всех местных Ментов, сейчас любовался этими женскими глазами! Чудеса! – подумал он.

– Сам сколько вымогал у своих клиентов? Скольких отмазал от уголовных дел? Сколько обобрал фирм и обложил данью, забыл? А то я не знаю, почему ни одна бабка не может сунуться на улицу со своим пучком укропа, и заработать свою десятку. Всех обложил – мышь не проскочит.

– И это ты мне говоришь, которая ту же бабку потом в бараний рог крутила своими штрафами и налогами? Ты их и придушила. Только несколько хозяев в городе и осталось, а остальные – или выметайся, или мы тебя закроем. Или иди работай на них. Вот тебе и антимонопольная хрень такая.

Мент был в гневе, он сверкал маленькими глазками, в приступе брызгая слюной: – Может, это я бегал по мелким фирмам, и душил их по заказу “крутых”, которые захватили город? Или я не прав? Да я ангел, по сравнению с тобой…

Она молчала и смотрела сквозь стены куда-то вдаль. В даль своего прошлого.

– А я? Что я? Институтов не заканчивал, как хулиганом был, так и остался, так, шуровал понемногу.

– Понемногу? – тут ее лицо начало наливаться кровью, глаза вылезать из орбит, и теперь эти глаза совсем не нравились ему. – А твой особнячок за городом? А машин на тебя сколько записано? А банька по пятницам с местными девками! И попробуй тебе откажи!

Вдруг она как-то обмякла, и снова растеклась по лестнице. Было видно, что она очень устала и больше не хотела вести этот дурацкий разговор.

– Ладно, – простил он ее, – все хороши. Все мы под одним хозяином ходим.

Женщина снова всхлипнула, и слезы ручьями хлынули из глаз.

– Ну-ну, давай, крошка, заканчивай. Все будет хорошо.

– Я больше ничего не умею, – продолжала реветь она. А этот Большой человечище ласково гладил ее по голове, и если отойти в сторонку и посмотреть сверху на этих двоих, могло показаться, что два маленьких бегемотика вылезли из своей лужи на лестницу и теперь нежились в лучах яркого весеннего солнца.

Часть 3

Глава 29

Беда не приходит одна. Так говорят. Беда всегда ходит вместе с бедой другой, если она вообще умеет ходить. А здесь, в этом маленьком городке, она поселилась надолго, по-видимому, чувствуя себя, как дома. И как ее изгнать, как избавиться от нее, было совсем непонятно. Но, казалось, теперь это мало кого интересовало… Кроме одного человека.

Мэра разбудил телефонный звонок. Он вскочил с постели и снял трубку. Звонил Орлов. Как ему надоел этот человек – скрытный, себе на уме, старый служака. От него можно было ожидать чего угодно, и для него, для Мэра, он теперь был немым укором, который постоянно напоминал о его дурацкой должности. Вот и сейчас звонит. Утром были планы, было столько дел – забежать в типографию, привезти найденные рулоны бумаги, проверить тиражи напечатанных книг. Скоро будет выпущен первый стотомник, собранных им по крупицам, лучших произведений за последние 200 лет. Их можно будет множить, продавать… Продавать? Нет, раздавать, нести, дарить эти жемчужины литературы. Каждая семья должна на своих полках иметь такие книги!

– Господин Мэр, – спокойный голос на том конце провода методично доводил до его сведения, что городу грозит новое испытание. И чем дольше и спокойнее тот сообщал о деталях, тем тяжелее становилось у Мэра на душе.

– Придется заняться хлебом насущным, вместо того, чтобы заниматься красивым, вечным, истинным, – подумал он.

– …кстати о хлебе, – продолжал Орлов. – По моим данным в городе закончилась мука.

Он завершил свой доклад и задал вопрос:

– Ваше решение, господин Мэр, чем вы собираетесь кормить город?

Мэр задумался и раздраженно ответил: – Я понимаю, что закончилась еда, но почему вы звоните мне? Пусть наши магазины сделают запросы поставщикам и те привезут все необходимое.

– Привезут? – удивился Орлов, – вы забыли об оцеплении? Ни одна машина, ни один вагон не проедет сквозь заграждение. Как же быть?

Мэр снова попытался упростить проблему: – Значит, мы позвоним в Центр и оттуда получим помощь.

– Господин Мэр, – ответил Орлов, – я уже позвонил в Центр. Там дали четкий ответ – справляться своими силами в соответствии с ситуацией, приравненной к военному времени. Мы должны знать, что делать! Вы понимаете, что это означает?

Мэр задумался.

– Я не знаю, что это означает, – пробормотал он. – Я не жил в военное время. Я родился после войны, черт побери!

– Ну, допустим, и в наше время хватает горячих точек, – ответил Орлов, – и стоит только захотеть, вы всегда сможете…

Он не стал продолжать, и было, как всегда, непонятно, что он имел ввиду.

– Господин, Орлов, – не выдержал Мэр, – что вы предлагаете?

– Это я вас хотел спросить, что вы собираетесь предпринять, а вы даже не знаете, что продовольствия в городе осталось всего на несколько дней.

Мэр с сожалением посмотрел на новенький томик, еще пахнущий типографией, нежно взял его в руки, погладил ладонью, поднес к лицу и… понюхал. Потом раскрыл и углубился в чтение…

– Господин, Мэр! Я не слышу Вас!!! – прорезал тишину комнаты голос Орлова.

– Ах, простите, – встрепенулся МЭР, – связь плохая, вы куда-то пропадаете.

– А я подумал, что это вы пропадаете, – настаивал Орлов.

– Нет, нет. Я весь внимание. Слушаю вас… То есть, я хотел спросить, как коллегу и военного человека – что же делают в военное время в данной ситуации? – и поставил книгу на полку, взглянул на нее с сожалением, словно прощаясь.

– Достают стратегический запас! – ответил Орлов. Сказал это тоном человека, который принимает экзамен, но Мэру явно не повезло с этим билетом, и ему предстояло явиться на пересдачу в следующий раз. Мэр, почесав за ухом, подумал и, наконец, робко произнес:

– А откуда его достают, господин Орлов?

– Из закромов особого назначения достают, – ответил Орлов.

Долгая пауза повисла в воздухе. Затем Мэр снова спросил: – А где эти закрома? – и подумал, – чертов чекист над ним издевается.

– В городе, господин Мэр. В вашем городе.

Снова долгое молчание повисло в воздухе.

– Поподробнее, господин Орлов.

– Там, где находятся бомбоубежища на случай войны, – сказал чекист, чем совершенно огорошил Мэра.

– У нас есть бомбоубежища? – робко произнес он. – А где они находятся?

– Под землей, естественно, – продолжал издеваться Орлов.

– Да, конечно, вы правы. Где же им еще находиться. Вот только где они находятся,… я не знаю…

Мэр обескуражено признался в этом и теперь совсем не знал, что добавить… Бомбоубежища… Это такие сооружения…

И тут в голове его промелькнула гениальная мысль:

– Зданиями, недвижимостью и всякими строениями и сооружениями в городе ведает его первый заместитель! – прозрел МЭР. – Он нашел ответ на этот сложный вопрос! Он сдал экзамен! Ну, конечно, он же Мэр, значит все под контролем, все продумано и работает, как надо! И почему, вообще, к нему пристают с такими мелочами?

– Господин Орлов! – уверенно произнес он. – Я очень занят, перезвоните пожалуйста моему заму, он как раз занимается подобными делами, вот и решите с ним этот несложный вопрос! До свидания! – и он, с удовольствием повесив трубку, помчался в типографию.

Иван Степанович шел по улицам городка. Не выбирая маршрута, он долго бродил по улицам, ища сам не зная, что. Сейчас он чувствовал себя гостем на этом празднике. Горожане проходили, пробегали мимо по своим диковинным делам, радостно здоровались и торопились дальше, а он все шел и смотрел по сторонам. Так добрался до окраины городка, где некогда маленькая лужа теперь превращалась в водоем довольно внушительных размеров. Что здесь люди хотели построить, было непонятно, но все воодушевленно трудились, гудела строительная техника, берега поднимались над спокойной водой, блестящим зеркалом отражаясь на солнце чистой водой. Доктор сел на парапете, где не было людей, наблюдая за происходящим.

Чего хотят эти люди? Что их объединяет? Странная идея построить целое море в пределах городка. Наверное, это замечательно просто творить и больше ни о чем не задумываться. Если тебе нравится, если эта идея так радует всех, значит, она не бессмысленна и имеет право на жизнь. Море! Просто море – и все! Это занятие странным образом объединяет всех этих людей, хотя нет ни начальников, ни погонял. Есть инженеры, рабочие, строители, есть одно общее дело…

А на берегу, на противоположной стороне, развернув оркестр на широкой поляне, музыканты терзали струны своих инструментов. Раздували щеки, выдувая причудливые звуки из валторн и тромбонов, били по барабанам и литаврам, скрипели на скрипках. Были ли у них ноты? Умели ли они играть? Был Маэстро, но тот лишь служил метрономом этой ораве, создававших неизвестную, новую, но такую волшебную музыку. А единство их движений и ритма поражали. Их объединяли не диктат лидера, не ноты, написанные на бумаге, а одно желание, которое сплетало, объединяя помыслы и стремления. Поэтому все они были одним целым. Раньше подобное было невозможно! Только годы тяжелого труда, долгие репетиции и тренировки, и, главное лидер-дирижер, способны были свести разрозненные ноты воедино. Но теперь эти люди, не сговариваясь, но, абсолютно чувствуя друг друга, отдавали, каждый свой уникальный звук, волшебный аккорд; и мелодия уже пробивалась, выстраиваясь в одну стройную линию, которую так трепетно они создавали. Эта была неизвестная новая музыка, а оркестр был сказочным и уникальным. Мелодия окончилась, и десятки людей рассыпались по берегу, доставая из сумок какие-то бутерброды, фляжки с водой. Они устали и решили перекусить.

– Детский сад, – подумал доктор. И действительно, поведение этих людей сейчас напоминало детей этого заведения. Все они ходили в старшую,… нет, в среднюю, по своему возрасту, группу, и всех их объединяли увлеченность играми, а главное, поразительная беспечность. Они часами готовы были играть, ни на секунду не задумываясь о будущем. Если и задумываться, то относились к нему тоже, как к игре. Но, то дети и у них есть родители, а эти? И тут доктору пришла в голову поразительная мысль. Скоро эти взрослые инфанты погибнут от голода. Это сейчас они, свесив ноги с берега ”моря”, с поразительной беспечностью поедают бутерброды, которые для них приготовили какие-то другие взрослые. Но за этими после рабочего дня никто не придет, не возьмет за руку, не уведет домой. Ивану Степановичу стало дурно. Город сошел с ума. Это море и арка посреди центральной площади, марсианка, выращивающая рассаду на бульварах и газонах, какой-то мужчина-ребенок, разъезжающий на вездеходе и заправляющий свой драндулет очистками от бананов и травой. Никто из них ничего полезного для общества не производит, и скоро это закончится обыкновенным голодом и разрухой. И посмотрел на дворника, который мочалкой и стиральным порошком сосредоточенно отмывал каменную набережную. Удивляло одно – никто из них не имел симптомов сумасшедших людей, они были адекватными, разумными, действия их были целесообразными. Только, если задуматься над тем, что они сейчас творили, можно было самому начинать сходить с ума. Кстати, за последние дни, как он выбрался из пустой больницы и начал изучать поведение этих людей, депрессия улетучилась. Теперь он чувствовал себя великим Павловым – физиологом, который исследовал животных. А горожане теперь были для него подопытными кроликами.

– Вот чудеса, – думал он. – Все эти люди абсолютно здоровы, и он тоже чувствует себя замечательно, несмотря на то, что все они и он в том числе неизлечимы больны. Парадокс!

Но, себя он не ощущал больным, ущербным, иногда даже казалось, что он самый здравомыслящий из всей это толпы несчастных людей.

– Все-таки он нашел меня!!! – подумал Мэр. Гудок машины Орлова нещадно завывал у здания типографии и спрятаться от него было некуда. Мэр вышел на улицу и подошел к машине. Орлов, выйдя из нее, задал Мэру простой вопрос:

– Господин, Мэр, – спокойно произнес он, – скажите, пожалуйста, вы уволили персонал вашей Мэрии. Это означает, что и вы в отставке?

Мэр задумался над этой дилеммой, долго решая в уме это сложное уравнение, наконец, пришел к выводу, что он не может такого себе позволить. Город должен иметь своего Мэра и не может остаться без руководителя.

– Нет, конечно же, нет, – произнес он.

– То есть, сейчас я говорю с представителем власти? – на всякий случай уточнил Орлов.

– Да,… конечно же, да, – признался Мэр, не понимая, к чему тот клонит.

– Если это так, прошу в мою машину.

Мэр без звука подчинился приказу и теперь сидел в салоне автомобиля Орлова. Рядом с ним почему-то оказался его первый зам. Они поздоровались, и зам скромно потупил глаза.

Спустя пару минут машина остановилась у крыльца, которое торчало из земли, а вокруг был только открытый пустырь. Неподалеку торчали потухшие трубы завода, которые больше не дымили, словно замерли в ожидании. Они вышли из машины, и Орлов проследовал к двери этого крыльца. Потом открыл ключами дверь и прошел внутрь. Все молчали, спускаясь по пологому спуску на дно большого сооружения, наконец, остановились посреди просторного бетонного зала. Вокруг были огромные металлические двери, которые закрывали проходы в другие помещения.

– Бомбоубежище, – мелькнуло в голове у Мэра.

– Да, бомбоубежище, – вслух подтвердил Орлов. – То самое помещение, где и хранится,… то есть, должен храниться стратегический запас города.

Он посмотрел на них, и лицо зама залило густой краской.

– А теперь, пожалуйста, повторите – продолжил Орлов, глядя на зама, – вашу версию происходящего.

Мэр, ничего не понимая, тоже уставился на зама. Эта троица немного помолчала, пока Орлов снова не заговорил:

– Я вас спрашиваю, господин заместитель Мэра, – что это означает? – и начал открывать одну за другой огромные двери бомбоубежища.

Зам продолжал молчать.

– Что это такое? – теперь уже спросил Мэр. Все полки и стеллажи огромных комнат, похожих на холодильники, были заставлены коробками.

– Вам задали вопрос, – громче произнес Орлов, и голос его гулко отдавался от стен бомбоубежища. Зам стоял весь пунцовый, наконец, раскрыв рот, произнес: – К-к-к-к…

– Что? – заорал на него Мэр.

– Ку…Ку-ку-ку…

И, наконец, выдавил, – КУ-666.

– Так, очень хорошо, – произнес Орлов, – а где же стратегические запасы на случай войны?

– Так, а ну-ка быстро объясняйте, что это такое и где еда? – подключился Мэр, услышав ненавистное слово, начиная кое-что понимать.

– Мы… Мы-мы-мы … Мы сдали это помещение заводу в аренду, – проблеял зам.

– Кто позволил? Где еда? – заорал Мэр.

– Еда? – промямлил зам.

– Да, еда?

– Еду мы… мы ее… съели… продали… отдали… подарили… детским садам, – наконец, выпалил зам.

– Детским садам хватило бы этих запасов на сто лет, – сказал Орлов.

– А какое вы имели на это право? – закричал Мэр.

– Вы…вы-вы-вы сами отдали такое распоряжение!!! – теперь уже закричал зам и Орлов уставился на недоумевающего Мэра.

– Что? – грозно заорал Мэр. – Ты что несешь?

– И документы на это имеются? – спросил Орлов.

– Да! Да! Имеются! – визжал зам.

– Так, покажите, – спокойно произнес Орлов.

– Я… я не могу.

– Почему? – теперь уже спросил Мэр.

– Я… я не могу, я уволен, и вся мэрия уволена… и никто нам их не покажет, – скулил зам, – уволены все!

– За сколько же ты все это продал? – схватил его за грудки Мэр.

– Я не знаю… не помню, – слабо отбивался тот.

– Я тебя спрашиваю! – продолжал орать Мэр.

– Ни за сколько!… Продал … подарил… Вы, господин, Мэр,… уволили деньги, так какое теперь это имеет значение? – и вырвавшись из цепких рук Мера, спрятался за спину Орлова. Мэр хотел было снова достать его, внезапно Орлов произнес: – А ведь он прав, господин Мэр, вы всех уволили и даже деньги. Теперь вам и отвечать на этот вопрос – где еда и чем вы собираетесь кормить город?

За спиной Орлова возник шум, топот, и зам исчез в конце длинного коридора, умчавшись наверх, где было светло, были солнце и небо, никто на него не кричал и не дрался, и не было этих дурацкий ящиков с такой же дурацкой надписью – “КУ-666”.

– Я вынужден доложить об обстановке в Центр, – произнес Орлов и тоже направился к выходу. Он сел в машину и уехал.

Через пару минут он находился в своем кабинете. Электричества не было, телефон не работал, жизнь как будто остановилась и замерла. Спустя какое-то время, он, добравшись до стола секретарши Катеньки, нашел в лотке факса листок бумаги. Это был последний факс, присланный из другой жизни, с Большой Земли – счет по задолженности города перед энергетической компанией. Там стояла астрономическая сумма, и еще было сопроводительное письмо, в котором значилось:

“Пока не будет погашена задолженность за прошедший период, город будет отключен от электроснабжения”.

Город, в котором были запрещены… нет, уволены деньги, уволены чиновники и бухгалтеры, начальники и их заместители, уволены Порядок и Закон! А, значит, теперь платить было некому и нечем…

– Да, и незачем, – подумал Орлов.

Да, беда не приходит одна…

Глава 30

Наступило жаркое лето. Оно очень кстати заглянуло в этот городок, и теперь своим теплом и длинными, бесконечными днями настаивало на жизни и радости, на времени, когда можно, наконец, сбросить надоевшую теплую одежду и остаться почти голым, ничуть этого не стесняясь. Что может быть естественнее, когда лишь прикрываешь себя легкой рубахой, не скрываешься от яркого солнца, не прячешься в скорлупу зимы и надоевшей квартиры, дышишь чистым свободным воздухом и просто живешь.

Город остался без поддержки извне, о нем как будто забыли, и только военные на холмах, там за металлической изгородью, напоминали о том, что где-то оставалась совсем другая жизнь. Привычная, но теперь такая далекая и совсем другая…

Прошло две недели с того памятного дня, когда уважаемый МЭР своим приказом отменил закон и порядок в их городке. Орлов, потеряв свою армию, утратив контроль над ситуацией, и, пожалуй, впервые в жизни не знал, что делать. Он чувствовал себя в окружении. Он, как никто в этом сумасшедшем городе, чувствовал металлическое ограждение, ощущая себя пойманным загнанным зверем. Чувство ответственности толкало его на какие-то действия, даже на подвиги. Он хотел навести порядок, собрать остатки еды в городе и делить ее блокадными пайками на каждого жителя. Он готов был голодать, чтобы отдать последний кусок ребенку или женщине. Но, к своему удивлению, обнаружил, что это никому было не нужно. Проходя по безумным улицам и глядя на людей, понимал, что все знают об общей беде, о голоде, который надвигается. Но безумцы продолжали с блаженными улыбками творить свои нелепые деяния. Все куда-то торопились, на бегу радостно здоровались с ним, не помня и не держа зла. Эти несчастные настолько были увлечены своими песочницами, что отвлечь их, убедить в чем-либо, было невозможно.

– Должны же быть какие-то инстинкты самосохранения, ведь у них есть дети! – думал он. – Скоро они сами протянут ноги и не смогут заниматься этим идиотизмом! Должен же наступить какой-то предел!

Но, однажды он понял, что все бесполезно…

Как-то раз, глядя на пустеющие полки магазинов, он подумал, что сможет еще пригодиться людям, и отправился в зоомагазин. Нет, он не собирался кормить людей собачьим кормом (хотя, почему бы и нет?), но там должны были находиться какие-нибудь крупы, например, ячмень, из которого можно будет приготовить вполне сносную еду. Тогда и захотел снова сделать что-то полезное, во всяком случае, так ему казалось…

Зайдя в магазин, в один, другой, третий, с удивлением узнал, что неделю назад один очень уважаемый человек, в прошлом глава милицейского ведомства, уже побывал здесь и скупил весь овес. Вернее, забрал его.

– Толстый боров?! – выругался Орлов. Надо сказать, что с того самого странного сна, он невзлюбил этого человека.

– Проголодался, жирдяй! Вместо того, чтобы позаботиться о детях, забрал все мешки с так необходимой крупой, теперь сидит и в одиночку обжирается.

Тогда Орлов поспешил на квартиру к Большому человеку.

– Справедливость нужно восстановить, – думал он. – Экспроприировать все, раздать детям, отнести в детские сады, которые досыта наелись стратегическим запасом, – вспомнил он. – Кстати, как тот воришка смог продать столько еды из подземных запасов? – думал он, идя по улице. – Ведь продуктов там было на несколько лет? Д-а-а! Раньше так не воровали!

Его мысли перебило оживление в конце улочки, неподалеку от дома мента. Он подошел ближе. Какие-то люди собрались у небольшой веранды летнего кафе, и о чем-то спорили, а над их головами висел плакат “Ментовская Бражка”, и на нем был нарисован собственной персоной Большой человек. Рядом с ним красовалась в огромном переднике розовощекая веселая толстушка. Она по какому-то странному совпадению очень напоминала барышню из налогового управления, – подумал Орлов. Он подошел ближе. – Да вот же она! В белом переднике, как с картинки, совсем не похудела, разносит постояльцам в больших кружках какой-то напиток. Тут громовой голос огласил эту маленькую улицу, и стекла в домах задрожали. На пороге стоял, тоже в белом переднике, Большой… нет, скорее, Огромный человек. Он нес в своей лапище кружку с пенным напитком и орал ему… орал Орлову…

– Эй, старый хрыч! – фамильярно кричал тот, – пришел нашего пивка отведать? Ну-ка, давай, вояка, заходи! Давай старина, промочи глотку!

Он хохотал так же противно, как тогда в его сне и протягивал огромный фужер, из которого расплескивалось самое настоящее пиво, а пена разлеталась во все стороны. Люди рядом с такими же кружками весело приветствовали Орлова, приглашая зайти.

– Так вот куда он дел столько мешков с ячменем! – подумал Орлов, – ячменное пиво! Ну, конечно, мент нашел свое дело в жизни! Наверное, он всегда готовился именно к этому – открыть пивоварню. А, эта – его подружка – хороша! Как быстро меняются люди! – изумился Орлов.

Теперь бесполезно было спасать столь ценную крупу, вся она пошла на дело. На новое большое дело бывшего мента, а теперь Большого, вернее, Огромного человека. Он стал еще крупнее, и подружка его совсем не казалась голодной. Орлов какое-то время смотрел на парочку бывших чиновников, а теперь семейку пивоваров и вдруг что-то шевельнулось в его душе. Это была зависть! Уж больно хорошо они – эти два толстяка – смотрелись на фоне вывески своего заведения. Тут Орлов окончательно понял, что помогать этим людям бесполезно – все они окончательно сошли с ума.

Вернувшись домой, посмотрел на свою молодую жену, боевую подругу – Машку… Машу… Машеньку.

– Надо же, какие сантименты, – не узнавал он себя. – Еще недавно боевой офицер, чекист от мозга до костей, железный человек, вояка… А теперь – Машенька…

Она за последние недели похудела, что, впрочем, очень ей очень шло. Нет, она не стала тощей, совсем не подходила к тем извращенным мировым стандартам, которые невесть чем будоражат воображение мужчин. И все же. Она, эта деревенская девочка, некогда косая сажень в плечах, с руками, как у метательницы молота, с фигурой, как у мельницы, с нелепым грудным басом, стала изящной и нежной. Молодость пунцовым румянцем проступала на ее щеках, а в законном месте проявилась восхитительная талия. Все, что было над этой талией, совсем не пострадало, изумляя красотой и упругой настойчивостью форм.

– Что с ней будет через неделю-другую? – отмахнулся Орлов от своего созерцания. – Сколько протянет эта девочка, совсем еще ребенок…. большой ребенок…. девчонка… нет, девушка… девочка… ЕГО!

И тут Орлов понял, кому еще сможет помочь, и кому он нужен точно.

Больше Орлов не обращал внимания на сумасшедших горожан. Это было бессмысленно, тратить силы и время на никому не нужное занятие не хотел. Он проходил мимо них, не глядя, шагал по улицам, как не смотришь на собак или птиц, которые копошатся под ногами. Да, и что на них смотреть – ты же не будешь воспринимать их всерьез. Собаки и собаки, зверюшки, птицы какие-то. Теперь в груди его горел огонек затаившегося счастья, тревоги за человечка, который по воле случая оказался рядом и которому он мог помочь. И вообще, теперь он не скрывал от самого себя вновь вспыхнувшее в его жизни чувство. А может, его и не было никогда. Была работа, служба, дело всей его жизни. Было проще ни за кого не отвечать, когда отвечаешь за многих, проще не подпускать к своему сердцу никого. Раненому сердцу, которое напоследок встрепенулось и захотело чего-то еще, чего-то большего, чего не было в жизни раньше. Жизни с этим старым раненым сердцем…

На всякий случай подошел к холодильнику. Электричества не было, полки были пусты. В буфете оставались остатки крупы, сахара, меда, немного черствого хлеба. А рядом стояла она, нежно, с удивительной улыбкой, преданно глядя в его глаза, и сердце его перевернулось…

Глава 31

Его неуемная буйная фантазия переливалась через края разума и здравого смысла. Сделать невозможное! Создать парк невиданных диковинных машин и подарить их людям! Машины должны быть разными, непохожими друг на друга. Так же, как не похожи все эти люди и их желания. В городе на заправках закончился бензин, не было электричества, дороги обезлюдели, вернее люди передвигались по ним, но пешком. И теперь он, как никогда, чувствовал себя рядом с настоящим делом…

Всю прежнюю жизнь он посвятил работе… заводу… Окончив столичный ВУЗ, где из него сделали хорошего инженера, он, конечно же, вернулся в родной город и потом честно ему служил. Застал тот период, когда завод выпускал мясорубки и всякую кухонную утварь. Потом завод разорился и долго уныло стоял и не дымил трубами. Это был тяжелый период в его жизни. Они с его любимым “Малышом” только разыскали друг друга в этом городке, только поженились, и теперь чем-то нужно было кормить семью. Семья – всего-то два человечка – он и она, и все же. Несколько лет стояли за прилавком, что-то продавали, и ничего – выжили. Остальные тоже стояли рядом, плечом к плечу. Потом возвращались в свои квартиры и были счастливы вместе. Главное, что ты не один. Как хорошо, что есть в жизни твой “Малыш”, а остальное не так важно. Главное, что у тех прилавков рядом с тобой такие же люди и делают то же самое – продают друг другу иноземное, диковинное с непременным затхлым запахом китайских складов. Потом отдаешь выручку боссу, берешь свои крохи и гордо приносишь домой жене! Вдвоем было как-то удивительно хорошо, несмотря ни на что. Зато, появились невиданные, неземные шоколадные батончики с восхитительным вкусом и орешками внутри. А если немножко сэкономить… ну, если немножко сберечь, можно накупить их, таких разных, в блестящих обертках, потом сложить в коробку. Нет, не есть – собирать, как коллекцию, а потом долго сидеть и… любоваться. А этот удивительный, сказочный ресторан, который появился в их городке! Забываешь обо всем, хватаешь “Малыша”, тащишь его в длинную очередь, которая опоясывает это заведение и на цыпочках, через головы остальных, глядя на счастливчиков, стоящих у самого входа, дожидаешься счастливого часа. Час проходит,… и второй… И, вот, ты у врат неизведанного Рая, куда так стремится весь город. Ты переступаешь неземной порог и попадаешь в сказку! Здесь нет официантов, нет поваров в высоких колпаках. Какие-то чудо-машины стучат, как станки на заводе, а из них появляются удивительные блюда. Ты занимаешь место у стойки; перед тобой поднос. На нем бутылочка с черной пенной жидкостью, которую пьешь через трубочку, и газики шипят, ударяя в ноздри. Тарелки здесь из удивительного картона и почему-то все едят руками. Наверное, в Раю так и должно быть! Есть из картонных тарелочек, стоя, руками или пластмассовыми вилками, и запивать из бумажного восхитительного стаканчика. Твое блюдо завернуто в тонкую бумагу и скрывает тайну,… загадку,… заморскую и такую неземную сказку, ради которой ты простоял два часа.

И наступает миг блаженства – ты тоже хватаешь руками и вонзаешь в него зубы, больше не думая ни о чем! Закрываешь глаза, жуешь – и сказка тает во рту. Потом снова и снова прямо руками тащишь его, рвешь на части (так делают все), снова глотаешь, потом еще черной волшебной газированной воды, снова газики в ноздри и теперь ты чувствуешь себя Человеком! Новым Человеком какой-то новой Формации… Новой Расы!.. А ты один из Них! Но, все когда-то кончается, и твой подносик пуст, только гора салфеток; пустой картонный стаканчик и грязные руки – в восхитительном заморском майонезе. Лицо твое тоже перепачкано, и “зайка” твоя измазанная, как чушка, но счастливая! А тебя уже подталкивают локтями – что, мол, тут выстаиваешь, поел, вали отсюда, дай и другим получить удовольствие от жизни, дай насладиться. Кое-как оттираешься салфетками и вываливаешься из этой сказки на улицу. Идешь и думаешь – а, ведь там были обыкновенные бутерброды! Почему-то с майонезом и листьями салата, почему-то не налили бокала вина или шампанского. А внутри этого бутерброда была самая обыкновенная котлета! Не играла музыка. Ты, как зверюшка, грязными руками запихивал этот бутерброд в рот и чуть не подавился…

И, все равно, было здорово, было как в сказке, было КЛАССНО!!!

– Да, Малыш?

– Да! – смеясь, отвечала она, – конечно же, ДА!!! Да, мой “Зайка”!

– Как же ему с ней хорошо, – думал он, обходя длинную очередь за счастьем, – хорошо везде и всегда, а остальное не имеет значения. Вот только… так хотелось, чтобы рядом появился кто-то еще… Малыш, крохотное существо, которое будет по ночам мешать спать, потом ползать, ворочаться, лепетать первые слова, наконец, пытаться вставать на ножки. И, держась маленькими пальчиками за твой рукав, делать первые шаги. Хотелось! Очень хотелось! Но не будешь же кормить его, как какого-то “Зайку” морковкой или капустой, которая, слава Богу, ничего не стоила. Малышу нужно многое, малыша нужно учить, растить, вести по жизни. А денег совсем нет. Поэтому и нельзя себе позволить завести такого “Зайку”. Крошечного чудесного малыша. И заполнить жизнь и маленькую квартирку его неуемным гомоном. Но, это ничего, это не страшно. У всех, за исключением немногих избранных, было так же. Детские сады опустели, их начали сдавать под склады и офисы, а город начал немножко стареть. Но вот, откуда-то из столицы появились люди, вдохнули в цеха жизнь, и труба завода весело задымила! Мясорубки, пароварки – все полетело на свалку, все кануло в прошлую жизнь. Теперь точили и сверлили, обрабатывали какие-то новые детали… изделия. Какие? Какая разница? Главное, чтобы платили, чтобы можно было не стоять у прилавка. Вот только, стоять у станка…

Но, теперь! Теперь он, наконец, почувствовал, что жизнь началась с начала. С того самого момента, когда были забыты все желания и остались лишь заботы и дела. Это такое везение, это чудо – когда все дела совпадают с желаниями, а людям так нужны твои чудо-машины, эти сказочные аппараты, которые мчатся по городу, прыгают через дома и лужи, что-то тащат, волокут! И все это он сделает для них своими руками, потому что может, умеет, а главное, хочет этого, потому что это нужно всем! А скоро, очень скоро у них, наконец, появится малыш… или зайка… не важно. Он будет гордиться своим отцом, будет расти, научится помогать, научится жить совсем по-другому!

Во всяком случае, так думал он – “Зайка”, муж нашего “Малыша” и гениальный инженер…

Глава 32

Орлов вышел из подъезда своего дома и пошел по улице.

– Чертов псих, – думал он, глядя на ненормального, который приземлился на драндулете неподалеку от него прямо в лужу, забрызгав его брюки. Псих извинился, приветливо помахал рукой и помчался дальше.

– Вот ведь безумная душа. Будет сходить с ума, пока не умрет от голода, – проворчал он. Сейчас Орлов мучительно соображал. Он принимал решение, а в кармане его лежал наградной пистолет.

– Нужно просто кого-то убить, тогда появится еда, – думал он. – Это так просто! Есть пистолет, он в твердой руке, которая не дрогнет. Остается взвести курок, прицелится, и он принесет домой столь необходимую для жизни пищу. Так устроена жизнь. Иногда нужно немножко убить кого-то, и все встанет на свои места. И теперь он чувствовал себя охотником. Но вокруг были люди, их дети. Все они куда-то торопились, крутились под ногами, и он боялся стрелять рядом с ними, чтобы кого-то не задеть. А рядом бегали кошки, летали птицы! Масса еды безнаказанно перемещалось по голодному городку! Просто нужно отойти подальше и пристрелить на обед пару голубей, тогда он принесет Машке свою добычу!

Вечером Машка пришла из клиники. Она сказала, что работы пока нет, и доктор отпустил ее в отпуск. Принесла из запасов больничной столовой продукты – консервы, буханку хлеба и даже клубнику. Откуда клубника, он так и не понял, а она сказала, что Иван Степанович разрешил ей забрать это домой.

– Эти продукты могут понадобиться больным, мы не можем лишать их последней еды! – возразил Орлов.

– Да, больных-то не осталось, – удивилась она.

– Не осталось? Полон город больных, – строго ответил он, и Маша больше не спорила. Потом они ощипывали несколько худых тушек голубей, и трех маленьких воробьев, которых сегодня удалось подстрелись. Пули раздробили их крошечные тела в клочья, но, из всего этого получились маленькие кусочки птичьего мяса, которые и зажарили на печке-буржуйке. Орлов раздобыл ее где-то и теперь у них был огонь и подобие плиты. Ходили за дровами, за водой на речку, потом кипятили ее в большом чане.

Глава 33

Она давно не смотрела на небо. На свое ночное небо, где иногда яркой звездой, яркой мечтой светила ее любимая планета. Так, иногда поднимала голову, но длинные дни и яркое солнце, ясное голубое небо скрывали от нее мечту, ее маленькую иконку, которая висела на недосягаемой высоте и ждала ее. Марсианка совсем позабыла о ней…

Теперь у нее было много работы. Она трудилась от зари до зари. Ее стремлением было усеять, засадить все вокруг удивительными растениями. Те, давно вылупившись из своего яйца, выпорхнули из гнезда, из скорлупы, вернее, шелухи семян, подросли и теперь целый месяц, потом второй она проводила на улице, помогая им вырасти и окрепнуть. Редко смотрела наверх, потому что все внимание теперь было приковано к этим, так полюбившимся, росточкам жизни. Она не была одинока в своем стремлении. Солнце, словно понимая, благосклонно покидало ее, уступая место тучам, которые как по расписанию, поливали растения. Потом оно снова выходило из своего укрытия и щедро своими лучами давало тепло и жизнь. Улица за улицей, бульвар за бульваром покрывались рассадой, и теперь самые прекрасные растения разноцветным ковром зацвели на глазах у горожан.

А ей любоваться было некогда. Было много дел – нужно вскопать, убрать сорняки, принести хорошей земли. Было немного тяжело, зато всегда рядом находилась та самая лошадь, ее близкая подруга. Лошадь молчала, не говоря ни слова (впрочем, разве могут лошади говорить?), и покорно следовала за женщиной, куда бы та не пошла. Вечером она исчезала, но утром непременно появлялась, приходя, как на работу. И однажды явилась, запряженная телегой. Как ей это удалось, никто не знал, но оказалось это очень кстати. Пора было возить тяжелый грунт и удобрения, присыпать его, таскать тяжелые инструменты, и лошадь вовремя предложила такую помощь. Так их стало двое. Потом, немногим позже, кто-то подошел к ней и взял из рук лопату. Их стало трое… потом четверо, уже целая компания, глядя на прекрасные растения, взялась ей помогать. Однажды Зайка (муж Малыша) появился на странном аппарате и предложил ей использовать это чудо техники. Чудо состояло из нескольких колес, немыслимого цвета и формы кузова, но главное, в нем было масса приспособлений для работы на земле. Чудо копало и убирало сорняки, рыхлило землю, а если солнце засматривалось на них и не давало пролиться дождю, могло работать машиной для полива. Заправлялось оно топливом, которое было на колонках, сделанных руками Зайки. Теперь у Марсианки была целая маленькая армия любителей-садоводов, и те весело, с фанатизмом засаживали свободные участки земли в их городке.

Однажды вечером после тяжелого трудового дня она села на скамейку в парке, откинулась на спинку и задумалась. Глаза от усталости закрывались. Глаза продолжали смотреть наверх, туда, где блеснуло что-то до боли знакомое и очень дорогое. Памятное с самого детства.

Детство… Отец… Мама… Они часто переезжали из города в город. Она, совсем маленькая, ходила в разные детские садики, училась в разных школах, но зато! Зато, у ее отца была мечта и любимое дело. Поэтому они всегда следовали за ним. Ведь это так здорово, когда у кого-то есть мечта и он может с ней жить. Но туда, в свою мечту, он мог попасть только один. Он был летчиком и жил на своем небе. Его перебрасывали из города в город, из одной воинской части в другую, но везде было это небо, а, значит, везде была его мечта. Они понимали отца, иногда целой жизни не хватает, чтобы поднять голову и посмотреть наверх. А он делал это каждый день, всю свою жизнь. И мечты этой хватало на всех – и на маму, и на нее, маленькую девочку. Как-то раз она попросила отца рассказать о небе, о его работе, о самолетах. Тогда он и поведал ей эту историю, и свою тайную мечту. С самого детства он хотел стать космонавтом. Всегда так и говорил: – Когда я вырасту большим, обязательно стану космонавтом и полечу на другую планету. Вон она светится в темноте. Называется Марс, мы ее откроем и подарим людям.

Он долго рассказывал, показывал фотографии, и тогда девочка спросила: – А нас ты туда возьмешь?

– Конечно! – воскликнул отец, – когда-нибудь там будут жить люди. Мы построим города и, если захочешь, мы будем жить там. И, конечно, летать, – ведь он не мог не летать, и не мог без своего неба, даже там – на Марсе.

– А что мы там будем делать? – спросила девочка.

– А что тебе нравится? – спросил отец.

– Цветы, – неожиданно для себя ответила она, – я хочу выращивать цветы,… клубнику,… пальмы, большие и маленькие деревья, леса! – глаза девочки горели все ярче, – зеленые рощи, сады невиданных растений, зеленые поля. И твоя красная планета станет зеленой!

– Вот и договорились, а я буду летать на своем марсолете и махать рукой, – ответил отец и, подумав, добавил, – только все это произойдет, когда мы станем большими. Придется немного подождать…

Марсианка смотрела, не отрываясь на любимую планету – планету своего далекого детства и вспоминала.

А однажды отец полетел на свое небо и не вернулся. Так бывает, небо иногда оставляет для себя кого-то из этих мечтающих летчиков, особенно если под небом идет война. Люди так любят иногда придумать эту войну. Конечно, те, которые ее придумывают, ничего о небе не знают, даже не смотрят наверх. Туда они отправляют других стрелять друг в друга, и тогда мечта обрывается, оставаясь в небе навечно. Потом мама сказала, что отец улетел на Марс и когда-нибудь обязательно вернется и заберет нас с собой. Мама так и не дождалась, ее не стало. Она очень без отца скучала и, наверное, отправилась к нему, не дождавшись, пока девочка вырастет. Так она осталась одна, но над ней всегда появлялась эта планета, эта красная точка, которая светила, не давая забыть и помогая мечтать. Оставалось только вырасти, стать совсем большой и дождаться.

Глаза закрылись сами собой, теплый ветер нежно убаюкивал ее своим колыханием, а благодарные растения, шелестя ветками и листвой, шептали: ”Мы с тобой, мы рядом. Спи спокойно”. Внезапно перед глазами возникло видение – это были две фигурки, которые приближались. Она узнала их! Отец стоял рядом с мамой, держа ее за руку. Они были молодыми и красивыми, как в далеком детстве, они были такими близкими, а вокруг расстилались поля и прекрасные сады с удивительными растениями, деревьями, кустиками, пальмами и цветами. Как в ее мечте, как на Марсе! На ее далеком Марсе!

– Посмотри вокруг, – сказал отец, – просто оглянись и ты все поймешь.

– Ты уже взрослая, моя девочка, – сказала мама. – Ты выросла.

– И ничего не бойся, открой свои красивые глаза и ты увидишь. А мы будем всегда рядом… Мы здесь, мы с тобой… Возвращайся на Землю…

Они растворились в зеленой дымке чудесного сада и только родные голоса еще долго эхом звучали вдалеке, пока не исчезли совсем: ”Возвращайся на Землю”, – звучало в ее сознании.

Утро ослепило ее яркими солнечными лучами, она вскочила со скамьи, скинула тяжелую обувь и босиком, по мокрой от росы траве побежала по лужайке парка. А вокруг, куда не посмотреть, раскачивались на ветру крепкие, уже такие взрослые растения, посаженные ее руками. Она видела их впервые! Все это время она смотрела лишь на землю, на сорняки и семена, потом на крохотную рассаду, на мелкую поросль, не замечая, как все это выросло! Гигантский сад окружал ее со всех сторон, любимые растения радостно кланялись, шумели листвой, улыбались своими цветами и словно говорили: – Мы выросли, мы уже большие, посмотри на нас!

Она шла по городу. Ступала босиком по мягкой траве, не узнавая все вокруг. И вдруг прозрела! Это детство! Это ее мечта! Ее Марс, ее огромный сад, который она создала своими руками, и теперь этот Марс был здесь, был рядом с ней. Просто, он оказался немножко на другой планете! А в ушах звенело: – Мы здесь, мы с тобой! Возвращайся на Землю!

А большая серая лошадь тоже стояла рядом и улыбалась (хотя, разве могут лошади улыбаться, но, тем не менее), и ела траву. Она была самой обыкновенной лошадью, что с нее было взять…

Глава 34

А неподалеку в земле возился странный человек. В руках у него была большая сумка и он, ползая на коленях по ее газону, засаженному растениями, собирал какие-то цветы. Если присмотреться издалека, могло показаться, что какой-то взрослый мужчина, почти пожилой дядька, собирает букет для своей возлюбленной, но на деле обстояло совсем иначе. Это был Орлов. В последние дни ему не удалось убить ни одной птицы. Нет, они не исчезли из голодного города, их не успели съесть горожане, и вообще, интересовали ли они кого-то еще, кроме него, было непонятно. Только, он один со своим наградным пистолетом выходил на охоту, принося скудную, но все-таки добычу. Но в последние дни, стоило ему приблизиться к стайкам глупых птиц, как они по какому-то злому року, по необъяснимому чутью маленьких особей с птичьими мозгами, дружными стайками взмывали в вышину и перелетали на другую часть города подальше от него. Так продолжалось несколько дней! Птицы нагло над ним издевались! И сейчас Орлов, ползая по газону с одуванчиками, вспоминал курс молодого бойца, стараясь в памяти восстановить страницы, где были прописаны способы выживания в экстремальных условиях. Это было так давно, он учился в вышей школе партии, и тогда им преподали этот урок. Как просто было совсем юным парнем сидеть вместе с товарищами на лекции, подавляя смех от таких инструкций. Поэтому, конечно же, ничего не запомнил! А сейчас ему так нужна была эта информация! Она была жизненно необходима! Он помнил, как выглядят те страницы в конспекте, помнил, как валял дурака, а теперь не мог восстановить в памяти то, что там было написано! Поэтому на ум приходили только эти чертовы одуванчики, которые зацвели по всему городу, и из которых можно было приготовить примитивный, но, все-таки салат. А вокруг какие-то жуткие растения, все заросло, некому было навести порядок на бульварах и улицах. Все в бурьяне и зелени. Хотя, какая теперь разница – гора белых и желтых цветков до краев заполняла сумку, и он, встав с колен, потащил добычу в свой дом. К Машке… Маше… Машеньке…

Вчера он проснулся, и, посмотрев, как она, одевается, поневоле залюбовался. Это была юная, стройная, красивая девушка, с длинными русыми волосами, сильными тонкими руками и удивительным лицом. Лицом еще не проснувшегося нежного и беззащитного существа. Она надела платье, то самое из своей прошлой жизни, и он увидел, как она подпоясала его тоненьким пояском. Платье висело, как на вешалке, теперь оно могло поместить двух таких, какой она стала сейчас. Тогда он взял ее за руку и повел в магазин одежды.

Это был самый шикарный для их городка бутик (так теперь они назывались), и Орлов смело открыл его двери. Никого не было, на вешалках висели удивительные наряды, и у Машки загорелись глаза. И у него тоже. Не было ни продавцов, ни кассира, ни хозяина магазина, только записка, приклеенная на видном месте, на которой было написано:

Не стесняйтесь. Выбирайте все, что понравится. Ни в чем себе не отказывайте. Будьте красивыми!

– Вот блаженные, – подумал Орлов, – умирают от голода, но хотят сделать это красиво!

Глава 35

Он изменил свой проект! Два месяца на центральной площади он возводил удивительное сооружение, теперь по праву нося имя Архитектора. Так его все называли, но он не обижался. Ведь это не кличка какая-то, а, скорее, звание. И дело совсем не в этом. В последнее время он иногда приходил на окраину городка, где сотни людей копошились в огромном котловане, наполовину заполненном водой, и однажды гениальная мысль пришла в голову. Впрочем, какая еще мысль могла появиться в этой сумасшедшей голове, когда весь город окончательно обезумел. Итак, он понял, что если внести в проект некоторые изменения, он станет еще интересней и будет не только украшать город, но приносить пользу. Хотя, какая польза может быть достойнее красоты! И все же. Так или иначе, пришла в голову совершенно безумная идея – перенести к этому морю уже почти достроенное сооружение, создав небольшой островок, где и будет величественно стоять это чудо. Какое же море без острова? Все должно быть в гармонии, все по-настоящему, только такого никто, нигде и никогда еще не делал. Но это его не смущало. И теперь десятки людей готовили массивную конструкцию, чтобы, не разбирая созданного, перенести ЭТО на самый край города и погрузить на морское дно. Теперь стройплощадка напоминала те далекие времена, когда тысячи рабов трудились на возведении гигантских пирамид. Были созданы, как в старину, огромные катки. Все было опоясано прочными канатами и тросами, на которых висели замысловатые агрегаты для придания нужного рычага и создания силы, которая сможет сдвинуть эту конструкцию с места. Все было, как в древности, с той лишь разницей, что здесь не было рабов. Его конструкция напоминала замысловатые хитросплетения, которые уходили высоко в небо, петляя там, и возвращаясь лентой Мебиуса на землю, опираясь на хиленький фундамент. Конструкция должна была упасть. По всем законам физики она не имела той устойчивости, которая добивается простыми методами в строительстве. Архитектор по-видимому их не знал или не придавал им значения, а энтузиазм и воля к успеху и победе отметали все сомнения прочь. Но, как же быть с элементарными законами природы, как быть с науками, тысячелетиями отстаивающие свои права на истину? – справедливо возразит читатель. Дело в том, что у нашего Архитектора, видимо, была своя наука и своя истина (впрочем, как и у всех в этом городке), поэтому он, как и прочие, был гениален и смело давал наставления помощникам. Оставалось немного, и уникальная процессия двинется в путь.

Глава 36

– Лошадь! – вспомнил Орлов перед сном, укладываясь в постель. – По городу уже давно безнаказанно разгуливала старая лошадь! Ну, и что – что старая? – подумал он, – главное, что в ней десятки килограммов мяса, и теперь они смогут прокормиться долгое время. Соли в пустых магазинах можно разыскать в достаточном количестве, он сделает из нее вяленую солонину, которая не будет портиться. Пусть оно будет жестким и невкусным, но оно будет у них – это мясо, которое так необходимо. Невозможно же вечно питаться одуванчиками или голубями, где кроме костей и кожи в тощих тельцах не осталось ничего, да и те шарахались от него, как от прокаженного.

– Почему они отсюда не улетают? – думал он на ходу, вскочив и накинул на себя какую-то одежду, не забыв взять пистолет. Маша даже не успела его ни о чем спросить…

Вечерняя заря не давала городу погрузиться в полную темноту. Наступали самые долгие дни в году, и жаркое солнце вместе с бедой поселилось здесь надолго, не давая заснуть, настаивая на свете и тепле, и лете. Орлов шел по улицам и методично район за районом прочесывая город, который не спал, несмотря на позднее время. Какие-то люди-тени сновали туда-сюда, торопясь по своим безумным делам. Завидев его, здоровались и шли дальше.

– Странно, – думал он, – почему они не валятся с ног от усталости и голода, ведь прошло уже столько времени?

Но сейчас они его мало интересовали. А интересовало его только одно – ЛОШАДЬ! Он ведь не знал, что она по вечерам куда-то исчезала; видимо, отдыхала на своем зеленом облаке после тяжелого трудового дня и от неугомонных людей, но к утру всегда возвращалась. Этого он не знал и упорно шел по улицам, мысленно расчертив город на квадраты.

– Она должна быть здесь! Я видел ее недавно! Она здесь и я найду ее, – в исступлении охотника, мчащегося за добычей, бормотал он. Вдруг его окликнули, и он, как вкопанный остановился. Он давно ни с кем не разговаривал, никого не замечал, почти позабыв о присутствии здесь людей. Они для него словно вымерли, исчезли в своем безумии, оставив этот город ему одному. Ему и Маше! Где должны были находиться только они вдвоем. И еще эта ЛОШАДЬ! Его цель и их спасение! Поэтому, увидев перед собой знакомое лицо, слегка удивился. Но сконцентрировал внимание на этом, почему-то еще живом человеке, и возбужденно спросил:

– Вы не видели лошадь?

– Лошадь? – переспросил доктор и с интересом на него уставился.

– Да-да! – раздраженно повторил Орлов. – Такая, серая, в грязных яблоках.

– В грязных! – повторил доктор и подумал: – Вот и пришла очередь Орлова. Что же, давно пора, – и дальше спокойным тоном спросил: – А, зачем она вам?

Орлов очень удивился, посмотрел на него, как на идиота, но все-таки произнес: – А разве непонятно? Я хочу ее съесть.

– Доктор удивился еще больше, но виду не подал. Это был очень интересный случай в его практике. Пожалуй, самый интересный.

– И яблоки тоже? – спросил он.

– Какие яблоки? – в свою очередь изумился Орлов.

– Грязные, – ответил доктор.

– Ах, яблоки, – задумался Орлов. – Вы что издеваетесь?

– Никоим образом, – успокоил его доктор и снова спросил:

– А почему вы хотите съесть именно лошадь?

Теперь Орлов серьезно, с интересом рассматривал доктора.

– Он не понимает или окончательно спятил? – думал он. – Хотя, наверное, очередь доктора тоже наступила. Давно пора!

– Что она вам сделала? – продолжал врач.

– Нет – нет, я пошутил, – ответил Орлов и быстро удалился.

Он вернулся домой, бесполезно промотавшись по городу несколько часов. Маша спала. Она заснула, как младенец. Рука девушки лежала на его подушке, и он боялся ее разбудить. Какое-то время сидел и любовался родным, таким близким и беззащитным существом. Неужели он не сможет найти выход? Он, старый боевой офицер, бывавший в разных передрягах, выживший в немыслимых ситуациях, раненый, но уцелевший, снова раненый. А теперь какой-то голод? А теперь он не может найти дурацкую лошадь, не может вспомнить инструкцию? А ведь в этом чертовом городе наверняка есть все для жизни человека! Двоих людей! – эта обидная мысль промелькнула в его голове.

Лошадь появилась внезапно, словно из розового светящегося облака, идя прямо на него. Она была не такая, как раньше. Словно сбросила добрый десяток лет, старую гриву и теперь молодцевато перед ним гарцевала. Кожа ее на боках переливалась красивыми, блестящими, сверкающими яблоками.

– Он нашел ее, сейчас он выстрелит и убьет ее! Он сделает ЭТО!

И Орлов полез в карман за пистолетом. Но, о ужас! Пистолета не оказалось и кармана тоже. И ног… Вместо них снова вялые, прозрачные протезы, и он не может сдвинуться с места. А лошадь шла прямо на него и была она не одна! В небольшом отдалении за ней шествовал целый табун таких же молодых, полных сил и жизни… и МЯСА лошадей! А он не может выстрелить, не может достать пистолет и убить!!! А они приближаются и сейчас затопчут его! Они знают его намерения! Он повернул неповоротливо свое незнакомое тело на пластилиновых прозрачных ногах и побежал. Нет, не побежал, а, неуклюже переваливаясь с одного подобия ноги на другое, рванул прочь. А табун настигал! Звери уже дышат в затылок, едва не касаясь копытами! Стоп! Перед ним стена! Больше идти некуда. Он обернулся. Табун лошадей тоже замер со знакомой лошадью во главе, а она стояла и улыбалась! Вдруг откуда-то появились собаки, маленькие и большие, крысы, кошки, голуби, воробьи… Голуби, которых он нещадно расстреливал целый месяц, они плотной стаей уселись перед ним на земле и уставились своими глазами! Это были те самые голуби – он узнавал каждого из них, помнил их глаза, взгляд, перед тем, как… Вдруг лошадь заговорила. Она нежным тихим шепотом произнесла короткую фразу, от которой ему стало дурно: «Съешь меня!» Он в бессилии обернулся на стену – это была западня, а лошадь снова улыбаясь, повторяла громче и настойчивее: «Съешь меня!»

Теперь голоса отовсюду начали повторять эту короткую фразу. И лошади, и собаки, и птицы. Крысы, змеи… Кошки… Все они приближались, повторяя все громче и громче: «Съешь меня!» Он вжался в стену, пот градом лил из его пластилинового лба, а толпа говорящих животных настаивала, громким хором оглашая все пространство вокруг: «Съешь меня!», «Съешь меня!», «Съешь меня!» Вдруг тишина разорвала его пластилиновые перепонки. Тишина давила тяжестью, все больше прижимая к стене, и, казалось, его пластилиновое тело сейчас расплющится, размажется и от него останется только след пластилиновой кляксы.

– Не хочешь? – снова нежным голосом спросила лошадь.

– А вот так? – и протянула ему пистолет. Холодное оружие спасительной тяжестью привычно легло на ладонь. Но рука не поднималась! Он не мог навести оружие! Не мог выстрелить!

– Как хочешь! – снова заговорила лошадь, и голос ее стал грустным. Она была очень расстроена, что этот человек не захотел ее съесть. Она оказалась ему не нужна, она была не интересна и ее мясо тоже!

– Что же, тогда держи, – и протянула старую тетрадь. Это был конспект! Из его глупой молодости! Те самые страницы, которые он позволил себе забыть, и теперь они были перед его глазами! Они спасены! Слава Богу! Он спасет Машку!

А розовое облако уже исчезало, и стадо лошадей, птицы и прочие твари таяли и растворялись.

Он открыл глаза. Машенька сидела рядом, встречая его нежной улыбкой. Он вернулся, он пришел к ней, и память его гениально воссоздала то, что было безвозвратно забыто и потеряно. Гениально, потому что он находился в городе, где по-другому люди делать ничего не могли. Не умели. Просто разучились.

– Да, и черт с ней, с этой лошадью, – подумал он, – перебьемся, теперь уж точно перебьемся без этого старого куска мяса.

Он летел по улицам, не замечая никого и ничего, перешагивал через площади и скверы, спеша на окраину городка, где, наконец, займется настоящим промыслом. Теперь у него была четкая инструкция – она засела в голове, и несколько ценных страниц стояли перед глазами. Он различал текст с точностью до буквы, той буквы, которую записал когда-то за лектором ровным почерком, будучи совсем юным, не зная, что это окажется спасением! Его и Маши…

Итак:

Корневище кувшинки на 49 % состоит из крахмала, на 8 % – из белка и еще около 20 % приходится на сахар. Конечно, прежде чем его грызть, вам придется высушить, растереть в муку и вымочить в проточной воде, чтобы удалить дубильные вещества. Зато потом, после просушки, эту муку можно будет использовать для выпечки над костром хлеба или тестяных полосок, накрученных на палки, или попросту забелить ею суп-болтанку для сытности.

– Суп! У них будет настоящий суп!

Он ползал между рядами тины, вяз в болотце, и ничто не могло его остановить! Он испечет настоящий Хлеб, потому что у них теперь будет мука! Как просто… Белые кувшинки не хотели отдавать свои длинные стебли, корни и, особенно, цветы. Они упирались, капризничали, и он, весь перемазавшись тиной и глиной болота, падая, но поднимаясь вновь, нарвал их несколько десятков.

Кстати, подобную муку можно сделать из обычных желудей и даже корней одуванчика, – вещали слова со страниц его конспекта.

– Одуванчик, снова одуванчик, – подумал он и полез на огромный дуб за желудями. Набрав их целую авоську, уселся передохнуть и принялся листать страницы дальше:

Полевых мышей добывать гораздо сложнее, но тоже возможно. Наблюдения за полярными волками и последующие эксперименты на людях доказали, что человек, который ест полевых мышей целиком, вместе со всеми внутренностями, получает полный комплект необходимых для жизнедеятельности питательных веществ и даже может не страдать от авитаминоза.

Теперь он расставлял силки. Здесь же, на месте, скручивал их из веревок и сетки, которую предусмотрительно подобрал по дороге на свалке, и теперь мысленно представлял, как они будут их жарить, и есть обязательно вместе с внутренностями, как говорилось в конспекте.

Лягушки: Главное – снять кожу и насадить лапки на палочки, чтобы обжарить. Конечно, можно есть и сырыми, но человек больше привык к горячей, термически обработанной пище.

Он уже представлял, как Машка будет свежевать этих зеленых маленьких “куриц”, а он приготовит замечательное блюдо на костре. Болото снова пачкало его, затягивая на грязное дно. Зеленые твари издевались, прыгали, скользили в руках, но ничто не могло остановить этого человека. И скоро большой шевелящийся пакет был набит болотными гадами. Что же, с болотом покончено! – подумал он, отряхиваясь от тины.

Еще можно набрать молодых побегов, отварить и подать к лягушиным лапкам. Вкусом побеги напоминают спаржу, а лягушиные лапки цыпленка.

Лектор был с чувством юмора, аппетитно освещая тему, не понимая, как это может пригодиться.

Лопух. Корни его можно есть в сыром, вареном, а еще лучше, в запеченном виде. Они способны заменить картофель, морковь и сельдерей. А если уваривать очищенные и мелко нарезанные корни лопуха с кислицей или щавелем, то можно получить кисло-сладкое варенье.

– И, последнее, – подумал он, мысленно заглядывая в самый конец главы:

Иногда, для того, чтобы остаться в живых, приходится питаться червями. Достаточно накопать горсть дождевых червей и поместить их на пару-тройку часов в проточную воду для того, чтобы из них вышла земля. По своей калорийности они смогут заменить целый обед.

Приказ есть приказ! – думал он и относился именно так к этим предписаниям по выживаемости, которые читали его глаза внутренним взором с вожделенных страниц. – А приказы не обсуждаются! Есть приказ выжить! – говорил он себе. – Есть приказ жить! И они будут с Машкой жить в отличие от окончательно выживших из ума горожан, переживут голод, блокаду и вернутся домой, – почему-то подумал он.

– Домой? Почему домой? Здесь их дом. Здесь им жить! А, значит, будут есть червей и все то, что вспомнит его голова. Так надо! – он ликовал!

Орлов находился неподалеку от своего дома. Дождевые черви были повсюду: только что пролился небольшой теплый дождик, оросил город и улицы, умыл тротуары; и розовые червяки повылезали из своих норок, лежали в лужах и грелись на солнце. Они совсем не прятались и не ждали ничего дурного, ничего не боялись, зная, что никому не нужны. Вот и грелись, подставляя розовые спинки (если вообще у червяков могут быть спинки) под розовое солнце, а розовые облака катились весело по небу, поглядывая вниз.

Вот только было непонятно одно указание – “ГОРСТЬ”, – думал он, вынимая из лужи свежих, жирных червей. – Что такое горсть, и сколько их нужно съесть? – было совсем непонятно. Он, человек здравого ума и трезвого четкого образа мыслей, сейчас не понимал, хватит ли Маше десяти червей или набрать больше? Потом подумал, что когда из них выйдет песок, они станут меньше и она не получит так необходимого для жизни белка! Черви извивались, скользили между пальцами, удивленно ползли по рукам. Он разыскал в урне стеклянную банку и теперь настойчиво запихивал их на самое дно. Банка была без крышки, и ее приходилось все время встряхивать, чтобы они не расползались. Пока он занимался этим делом, решил подвести итоги:

Целый мешок белых кувшинок и пакет желудей. Значит, будет мука и будет суп. Из муки можно приготовить лепешки. Восемь больших жаб! Конечно, они ужарятся, но все равно у них будет настоящее, горячее блюдо, а к нему они нарежут салат из молодых побегов. Две маленькие полевые крысы шевелились в отдельном пакете. Пока он ловил лягушек, они попались в силки, и теперь можно будет приготовить небольшие шашлычки. Обязательно с потрохами! – вспомнил он инструкцию. Лопухи тоже запекут, и будет гарнир. И, наконец, черви. Он решил набрать их по десять штук, если не хватит, всегда можно принести еще, их здесь несметное количество! А ведь ими можно накормить не только двоих, но весь этот безумный город! – мелькнуло в его голодной голове. – Надеть смирительные рубашки и насильно, пока они сопротивляются и не понимают, что это выход, кормить и продлевать их безумные жизни! Он спасет оставшихся в живых людей, он даст им немного времени, а там будет видно! – так думал он, сидя на бордюрном камне, засовывая последнего розового червяка в банку. Червяк выпал и исчез в траве. Орлов наклонился, пытаясь найти его. Конечно, можно было, взять из лужи другого, но самолюбие было задето, и он захотел разыскать беглеца, низко наклонившись к земле, продолжив поиски…

Он подумал, что сошел с ума! Он не верил своим глазам, его словно парализовало! Перед глазами возникло видение, которое напоминало о чем-то давно забытом, но очень знакомом. Знакомом из прошлой жизни, чего здесь быть никак не могло. Прямо перед ним на ветке висел помидор! Настоящий, большой, правда немного зеленоватый. Но, это был Помидор! Он схватил его свободной рукой, придерживая банку с червями, и сорвал с ветки! Поднял глаза. Растение уходило куда-то в вышину, с него свисали, другие, такие же красно-зеленые, настоящие помидоры. Он начал рвать их один за другим, пока не обчистил весь кустик! Это было чудо! Горка почти спелых помидоров лежала перед ним, и он не мог оторвать от них глаз! Вдруг рядом кто-то тихо произнес:

– Простите, но они еще совсем зеленые.

– Что! – от неожиданности он вздрогнул, и готовился защищать свою находку.

– Они еще не совсем спелые, – мягко повторила девушка. Она стояла и сверху вниз на него смотрела. На ней был надет комбинезон, а на руках резиновые перчатки. Одежда ее была перепачкана землей, и была она, словно с другой планеты. Впрочем, как и эти помидоры. Орлов встал с земли, уставившись на нее, а инопланетянка продолжала:

– Мы только что отвезли в магазины спелые овощи, если у вас есть немного времени, вы можете их взять там.

– Овощи! – воскликнул он, – есть ли у меня время? – и огляделся. Вокруг произрастали точно такие же кусты, а на их ветках под листами, прятались помидоры. Он сделал несколько шагов в сторону. Небольшой ров с водой отделял его от другой грядки, а там с высоких кустов свисали самые настоящие… огурцы!

– Где этот магазин?! – закричал Орлов.

– Где? – удивилась девушка, – да,… везде…. по всему городу. Вон, через дорогу ближайший…

Но тот уже ее не слушал. Он кинулся через дорогу и, влетев в двери открытого магазина, остолбенел. Полки были завалены продуктами. Совсем, как в прежние времена. Руки Орлова были заняты тяжелой сумкой, в которой находилась добыча, и та мешала подойти поближе и все разглядеть! Но, там была еда – это совершенно точно! Наконец, он рассмотрел ассортимент продуктов. На полках лежали огурцы и помидоры, только спелые и словно просились к столу! Рядом в целлофановых пакетах чьей-то аккуратной рукой были завернуты настоящие куриные яйца. Дальше стояли лотки со свежей рыбой. Рыбка была маленькая, но ее было много! Банки с медом! Клубника, земляника, еще какая-то ягода! Настоящая молодая картошка! И в самом конце прилавка аккуратно завернутый в пакеты, хлеб, который, видимо, был только что испечен и источал запах… ХЛЕБА!!!

Орлов стоял, взирая безумными глазами на это изобилие, и не понимал. Потом перевел взгляд на другой прилавок. Огромный отдел кулинарии! Лоточки с салатами, какие-то упаковки котлет разных цветов, готовая пицца, банки с вареньем! Вдруг сзади его окликнул знакомый голос. Он резко обернулся, и сумка выпала из рук. Доктор стоял рядом. Он вежливо поздоровался, с интересом разглядывая человека, перепачканного болотной тиной, в мокрой одежде, уставшего, голодного и очень удивленного.

– Ну как, вы уже съели вашу лошадь? – спокойным внимательным голосом спросил он.

– Лошадь?… Какую лошадь? – приходил в себя Орлов, если это было возможно в такой ситуации.

– Ну, как же, – настаивал доктор, – еще вчера вы хотели съесть лошадь?

Орлову не понравился вкрадчивый голос и такое внимание к себе.

– Я пошутил, – ответил он, пытаясь принять подобие улыбки на лице. Но доктор теперь с еще большим вниманием, смотрел на него, вернее, на то, что лежало у его ног. Орлов, спохватившись, прикрыл сумку, из которой высыпались желуди. Но, сумка зашевелилась, и какие-то звуки послышались с самого дна. Орлов взял с прилавка лоточек с клубникой, хотел было положить его в сумку и уйти с глаз этого человека, вдруг из другого пакета одна за другой выпрыгнули две крысы и бросились наутек.

– Вот твари! – воскликнул Орлов, – повсюду заберутся! – хотел, было закрыть сумку, но молния подвела, и здоровенная зеленая лягушка, выпрыгнув с самого дна, усевшись на полу, рыгнула, издала еще какой-то звук и нагло уставилась на Орлова. Следом появились ее родственники и соседи по болоту, они тоже с обидой во взгляде смотрели на Орлова, потом разлетелись по магазину. Сумка выпала из рук, и куча лилий рассыпалась по полу, они смотрели своими белыми невинными цветками и просили пить. Лопухи ничего не просили, но тоже лежали рядышком на полу, а по руке Орлова с удовольствием и благодарностью за подаренную свободу ползли черви…

На ужин они с Машей ели молодой картофель, маленькую, но очень вкусную рыбку, салат из помидоров, огурцов и всякой зелени и пили пиво из «Ментовской Бражки». Она смотрела на него и улыбалась, он тоже радовался ее тихому детскому счастью, и одна мысль черной молнией промелькнула в его голове: «Я чуть было не накормил ее червями». Промелькнула и погасла в глубине его сознания. И больше не возвращалась.

Черви вернулись в свою лужу, крысы в нору, а лягушки на болото. Слава Богу, одна беда миновала. Она прошла стороной. А, может быть, ее и не было вовсе?…

Глава 37

Вечером они с Машей вышли на улицу. Настроение у Орлова было подавленное. Он был обескуражен и никак не мог поверить в произошедшее. Как могло случиться, что больше месяца он ничего не замечал? Он ничего не видел. Просто не смотрел по сторонам, – думал он. – Но целый месяц! Ведь, не будешь же всерьез воспринимать этих нелепых безумцев с их занятиями. Музыкальными инструментами и триумфальными арками, с морем на окраине городка и сумасшедшим на вездеходе-лягушке… Лягушке, – подумал он. – Какой кошмар. Он готов был съесть ее и чуть не накормил Машку этой дрянью, – и от мысли такой ему стало тошно, стало не по себе. – Вот нашелся же человек, герой, может быть, горстка людей, которые не окончательно обезумели и смогли позаботиться об остальных, обеспечив город продуктами.

И теперь он хотел знать, что происходит вокруг и кто эти люди. Так думая, он шел по городу, внимательно глядя по сторонам. Все улицы и бульвары, вернее, газоны и клумбы были засажены растениями. Теми самыми, которые недавно он принимал за сорняки. На самом деле там ровными рядами поднимались кусты с овощами и ягодами. Грядками, из которых торчали пучки укропа и капусты, целые плантации клубники и прочих ягод. Помидоры и огурцы просились на прилавки магазинов, картошка пряталась под низенькими кустиками ботвы, и во всем чувствовалась заботливая трудолюбивая рука. Вернее, руки многих людей, которые создали это чудо. Но, особенно его поразил один факт. Все грядки и газоны, все, столь нужные овощные культуры окружали огромные клумбы, состоящие их разнообразных цветов. Поэтому он и не замечал ничего. Цветы и цветы, на кой черт они ему нужны, когда живот прилипал к спине, и только несчастные голуби спасали их с Машей. Но, сейчас он не мог понять, зачем они нужны? Их ни съешь, не сваришь из них суп, не сделаешь салат, не выдавишь сок. Тем не менее, все это великолепие обрамляло овощные грядки. Зачем?!

– Как красиво! – сказала Маша. Она тоже все это время просидела в квартире, как в западне, редко выходя на улицу, и затем сразу же возвращаясь, утратив интерес к делам городским, и только мужчина, ее муж-чекист интересовал ее в этой жизни.

– Красиво? – удивленно переспросил он и задумался, глядя на клумбы. – А ведь, действительно, красиво, дьявол их подери, – подумал он, – просто, красиво и все.

Так, пройдя несколько улиц, они подошли к окраине городка, где увидели странное сооружение. Много-много маленьких домиков причудливых форм были нагромождены на небольшой огороженной площадке. Это был какой-то Дисней парк в уменьшенном размере или сказочный средневековый город, и, наверное, люди, живущие в нем, тоже должны быть маленькими и средневековыми. Эти домики стояли на зеленой лужайке, создавая невероятные архитектурные ансамбли, углами опираясь друг на друга, свисая с деревьев, казались удивительным нагромождением. Деревья тоже казались сказочными и нереальными. К каждому хаотическому образованию были приставлены деревянные лесенки, и по ним можно было забраться внутрь этих домов. Только нужно было стать очень маленьким и средневековым, как в сказке. Но, присмотревшись, они рассмотрели жителей городка. Это были самые обыкновенные пчелы, а городок – пасекой. Обыкновенные? Самые необыкновенные пчелы жили в этом сказочном городке, а необыкновенный пасечник собирал чудесный мед. Так вот откуда он был в магазинах! С этой пасеки! И снова вопрос изумил его упрямый разум, – зачем так сложно? Зачем эти замки и маленькие дворцы?

– Здорово! – воскликнула Машка, – как красиво!

– Да, красиво, – признался он, и они пошли дальше.

На пути возникло маленькое болотце, где еще утром он вынужденно купался.

– И как тогда он не заметил этой пасеки? Или она возникла прямо сейчас, или была сказкой воображения, а утром здесь была пустая лужайка?

Но, мед в магазинах и сказочный, но такой реальный пасечник говорили об обратном. Внезапно из-под ног выпрыгнули две маленькие крысы и пулей устремились в ближайшие кусты. Они узнали его – человека с прочной сеткой. Теперь он взял свою жену на подмогу, и сейчас эти двое переловят всю их семью… И съедят!

Лягушки сидели на больших листах кувшинок и угрожающе квакали. Они готовились дать отпор обидчику и отстоять свое болото. Орлов не стал знакомить Машу с ними и поспешил повернуть в другую сторону.

Потом были поля, колосящиеся неизвестными злаками. Судя по тому, что люди на удивительном тракторе-комбайне косили эту поросль, можно было себе представить, что это была не просто трава, а пшеница или рожь или черт знает, что еще… но точно съедобное. Вот откуда в городе хлеб! За низенькой изгородью гомонили десятки… нет, сотни птиц – курочки и петушки с высокими красными хохолками. Все они выглядели более чем странно. Пострижены они были немыслимым образом, на многих были надеты немыслимого цвета штанишки и крохотные жилетки, а у петухов были повязаны галстуки, и даже бабочки украшали их гордые шеи. Все это было сделано не для петушиных боев, поскольку поодаль находился насест, из которого какая-то женщина выносила большую корзинку с куриными яйцами. Она кивнула им приветственным жестом и аккуратно понесла свою ношу в дом. Нет, не в дом – в какой-то вагончик, на котором было написано: ”Птичкин дом”. От всего увиденного остатки волос на голове Орлова становились дыбом. Эти люди играли каждый в свои игры, но случайным, непостижимым образом в этих занятиях была польза и толк. На мгновение даже показалось, что он один из этих гордых петухов, а на шее его черная бабочка. А на голове красный хохол, который стоит торчком. Поневоле пригладил волосы, но они взъерошились на ветру и настырно стояли дыбом.

– Но, если он петух, кто же тогда Машка? – и он посмотрел на нее. – Тьфу, черт! – подумал он, вытирая платком лицо, на всякий случай, проверив свою шею – галстука или бабочки там не было.

Вдалеке раздавались звуки оркестра, и Машка потянула его туда.

– Теперь музыка, – подумал он. – Безумие какое-то…

Море, огромных размеров, заполнило все пространство вокруг. Несмотря на поздний вечер, повсюду было много людей. Одни укрепляли насыпь у воды камнями и металлической сеткой, другие возводили подобие островка у самой отдаленной границы, где река впадала в город из-за внешней ограды. Почему остров сооружался на краю моря, было не понятно. И вообще, все было непонятным, и азарт, с которым трудились люди-муравьи, был необъясним. На берегу на маленьких стульчиках сидели музыканты и играли на инструментах. – Идиотизм, – подумал Орлов. – Почему он все это изучает – тоже было непонятно. Непонятно, что так волнует и притягивает его внимание, но зрелище завораживало. Потрясала слаженность, с которой эти люди выполняли свою работу, поражала музыка, которую играл оркестр. Она была незнакомой, но если не смотреть, могло показаться, что играет ее один человек на неведомом инструменте, который мог издавать любые звуки и синтезировать целый оркестр. Этих музыкантов было, наверное, больше сотни, но были они как одно целое. Пока он наблюдал за сумасшедшим оркестром, музыка закончилась, и толпа дружно рассыпалась по берегу. Нет, они не ели свои бутерброды, все, как один, дружно взяли в руки не смычки или барабанные палочки, а самые обыкновенные… удочки и принялись за дело. И вот уже один за другим тянули свою добычу из воды. – Так вот откуда в магазинах рыба! – подумал Орлов, – маленькая, но такая вкусная. Рыба была поймана во время коротких музыкальных антрактов умелыми руками виртуозов-рыбаков. – Невероятно, но факт! Перерыв окончился, и снова гром литавр, скрип смычков и дуновение валторн огласили окрестности. А какой-то смешной человечек на смешном тракторе-телеге уже увозил улов подальше от лучей вечернего солнца, видимо, в подвалы магазинов (работающих холодильников в городе не осталось, и нужно было беречь этот продукт от жары). И снова аккорды, снова безумная музыка и рокот чудо-экскаваторов.

Они сели на лавку, сделанную чьей-то умелой рукой. Лавка была вырезана из дерева, представляя собой лежащую скульптуру. Наверное, мастер отдал не один день своему творению.

– И все-таки этого недостаточно, – думал Орлов. – Пусть эти люди нашли семена, вырастили овощи и всякую зелень. Допустим, научились добывать мед, ловить рыбу и что там еще… В городе пока есть еда. Но, как долго продлится блокада и сколько еще эта сетка будет скрывать их от внешнего мира? От свободы и нормальной жизни? Скоро зима, нет электричества, значит, не будет тепла и света. Ничего не будет – а те крохи еды, которые удастся сохранить, не помогут пережить долгую зиму. Опять голуби и воробьи?… И даже черви уползут в свои норы, – с содроганием подумал он. – А эти играют в своем оркестре и строят море и остров…

И тут удивительное желание возникло в душе. То ли он поддался звукам мощных аккордов, то ли бессмысленный, но такой энергичный шум двигателей немыслимой техники и безрассудный труд людей заставили его вскочить, бежать куда-то, что-то делать!

– Вот, так они и сходили с ума один за другим, – подумал он, возвращаясь на место. – Так все и начиналось… Нет, он не будет играть в оркестре, не будет вырезать скульптуры-скамейки. И пиво гнать не будет из овса для попугаев. Хотя, пиво было неплохим, – неожиданно подумал он, – очень неплохим. И скамейка удобная.

Они возвращались домой, но настроение больше не было подавленным. Он не был обескуражен, был поражен произошедшим. Было как-то хорошо, спокойно на душе и не хотелось ни о чем думать. Машка была рядом, вечерние лучи освещали их лица, хотелось жить, просто идти по улицам, больше не удивляться россыпям цветов на газонах и мочалками отмытым тротуарам, не бояться голода, и не думать о будущем, а просто идти. Что же завтра? Наступит ли оно? Но появилось это удивительное сегодня, и теперь не хотелось прощаться с ним и делиться с кем-то еще. И думать сегодня больше не хотелось ни о чем…

Глава 38

На следующий день редкое природное явление случилось в нашем городке. Даже, не редкое, уникальное явление, какого еще не было никогда, да и быть не могло. До этого все было, как обычно. Все следовало своим чередом. Ночь сменялась утром, день превращался в вечер и растворялся в ночи. Солнце вставало и заходило, день за днем, неделя за неделей. Тысячелетиями… Природе не было никакого дела до безумия этих людей, и она мудро, не прихоти ради или по каким-то идиотским желаниям, а по закономерной естественной установке, следовала Божественному расписанию, подчиняясь своим законам. Но тут произошел сбой! Нет, солнце вело себя прилично, как и подобает уважаемому светилу, и звезды находились на своей, загадочной высоте, строго занимая места на карте мироздания. Вот только эти тучи!

Утро было безоблачным, очень теплым, ни дуновения, ни колыхания на ветках деревьев или “морских” волнах. И тут неизвестно откуда эти странные тучи приблизились со всех сторон к нашему городку, как толпы врагов, как несметная орда кочевников. Орда – ну, и кочевала бы себе где-нибудь в других уголках планеты (неужели места мало?), так нет же, идет прямо сюда, накатывая со всех сторон. И вдруг происходит это необъяснимое, уникальное событие, которое заставило обратить на себя внимание даже безумных горожан. Город имел размеры почти правильного круга, и сетка, огораживающая его, подчеркивала эти формы. За сеткой, как мы помним, была создана полоса отвода, представляя собой ровный, вспаханный пляж, через который и мышь безумная не проскочит, оставшись незамеченной. Но так было на земле, а на небе? Что мешало этим тучам пройти со всех сторон и повиснуть над городом было непонятно. Но эти темные, угрожающие грозой и скорой расправой над ясной погодой, тучи остановились, замерли, как вкопанные (хотя разве тучи могут быть вкопанными? И, тем не менее), и не хотели дальше идти и нависать над нашим городком. Они словно прочертили на небе границу и теперь четким кругом, прямо над сеткой, зависли в небе. Только маленькое розовое облачко оставалось в этом неравном окружении и робко металось в самом его центре, над городком, боясь взглянуть на черное оперение грозового неба. Словом, природа тоже сошла с ума.

Зрелище было удивительное, и многие, подняв головы, заворожено смотрели на небо, стараясь сохранись в памяти образ небесной западни, пока она не прольется дождем и не растворится в мокрой земле. Но, не тут то было! Туча поселилась здесь надолго. И час и два, уже день закончился, следующий наступил, а туча все висит, окружая город, не двигаясь ни на шаг на черном небе. И только солнце удивленно светит в круглое окно, в небесный проем, радуя теплом и светом городок. Вот такой катаклизм случился на небе, и когда он закончится – не знал никто. А туча, совершенно обнаглев, теперь нахально поливала дождем окраины за сеткой ограждения, ни каплей не беспокоя город. И молнии свои бросала во все стороны, ветер сносил кусты, тонкие деревца, но все это происходило за оградой.

Тысячи людей вышли на улицы и созерцали это необъяснимое явление. Собаки, задрав морды, тоже смотрели на небо, кошки, крысы на лужайках, лягушки в своих болотцах и даже несъеденные черви. А эти – последние знали, что дождя не будет, сидели в теплых лужах, задрав головы, и любовались. Может быть, не знали, но каким-то тонким чутьем, внутренним зрением чувствовали – этих никогда не обманешь. Люди какое-то время постояли, посмотрели, а поскольку со временем теперь они были не в ладах (то есть делали только то, что хотели и когда хотели, торопиться им было некуда). И, наконец, разбрелись по острову… То есть по городу… Короче, по своим делам…

Глава 39

Дождь лил, не переставая, третью неделю. Палатка насквозь промокла, и приходилось ее огромную брезентовую крышу постоянно поднимать, сливая с нее воду, иначе она рисковала упасть и накрыть всех с головой. Несмотря на середину лета, стало холодно и промозгло. Нос на улицу не высунешь, а нужно было выходить на построение, на зарядку, идти в столовую, дальше на учения. А потом по расписанию становиться на пост. Пост был под открытым небом, а небо как будто сошло с ума, – думал он, становясь на вечернюю вахту, держа автомат в руках. Автомат тоже был мокрым и холодным, но ему было все равно. Он давно привык к такой жизни и этой службе.

Прошло уже больше трех месяцев, как их, молодых ребят из учебки, неожиданно забросили сюда. Потом подробный инструктаж, учебные стрельбы. Главное, что они должны были делать – стрелять в любого на охраняемой полосе отвода. Стрелять без предупреждения. Бывают ситуации, когда предупреждать не надо. Там, за металлической сеткой, которую построили ребята из стройбата, находились безумные люди. Они были заражены опасной неизлечимой болезнью, и их приходилось охранять. Вот он и охранял, не представляя себе, как будет стрелять в беглецов, но мысленно к этому готовился. Приказ есть приказ – служба есть служба. Слава Богу, никто за это время не пытался преодолеть забор, поэтому постепенно он перестал бояться и себя, и автомата в руках, который, по-видимому, не боялся ничего. Хотя, и ему уже бояться было нечего. Странным было то, что из города никто не бежал, а особенно удивляло, что ни одна крыса, ни одна собака не стремились на волю. Ребята-пограничники говорили, что такого быть не может, но все было именно так. И даже ни одна птица не пересекла забора с той стороны. Сейчас он стоял, мок под дождем и вспоминал:

До армии, закончив училище, он был музыкантом. “Музыкант” – так его называли теперь. Здесь это было слово ругательное, поэтому приходилось защищаться. Вместо музыкального инструмента он получил другой “инструмент” и теперь выходил с ним на границу стрелять перебежчиков. А в брезентовой казарме защищал свое ИМЯ музыканта от клички Музыкант, за что постоянно “получал”. Поэтому здесь, на посту, было совсем неплохо даже под проливным дождем. Хотя, какой он теперь “музыкант” – после полугода службы? Пальцы его окончательно закостенели, и когда-нибудь придется начинать все с начала, что совсем не пугало его. Было за что держаться! Там, дома, оставалась замечательная девчонка, которую он любил, и она тоже… любила. Поэтому на душе было легко, совсем не страшно и не больно. Месяцы, дни, часы – текли они медленно, минуты быстрее, секунды летели. Только их было несказанно больше этих секунд, зато они летели и стремились навстречу к ней!

…”Очень соскучилась! Без тебя совсем не могу. И ничего не хочу. Хочу только тебя, жду, когда ты приедешь и будешь со мной. И наш оркестр, и музыка! А сейчас даже музыку не хочу. Пока, мой музыкант. Осталось одиннадцать месяцев”…

В первый месяц она писала почти каждый день, только письма шли долго, и читал он их, спустя недели. А когда они приходили, все оставалось уже в прошлом. Но, мы же смотрим на отражение звезд, свет от которых идет миллионы лет, но все равно любуемся. А тут какие-то недели…

“Меня познакомили с одним дирижером, он предлагает перейти в его оркестр. Там другие перспективы! Вот только нет тебя, поэтому я отказалась. Я жду тебя, я скучаю, люблю. Осталось десять месяцев. Пока, мой музыкант”…

Письма все летели, преодолевая недели и месяцы, время летело тоже. Уже закончилась зима, стало тепло, и месяцев оставалось меньше. И минут, секунд – на миллионы меньше! Значит, совсем немного, и скоро он увидит ее. И музыку услышит, и они будут вместе…

…”Все-таки он уговорил меня сыграть на гастролях. Едут молодые таланты. Я Талант. Я “молодая Талант” – так смешно! Скучаю, целую, люблю! Еще девять месяцев. Пока, мой музыкант”…

А однажды он услышал музыку. Там на сумасшедшем острове, то есть в сумасшедшем городе, куда их отправили охранять этих психов. Психи вытащили на поле свои жуткие инструменты, которые издавали немыслимые звуки. Но, все равно, было приятно…

…”Вена! Париж! Милан! Как один день! Мы играли в залах и на площадях. В римских амфитеатрах! Еще восемь месяцев. Целую. Пока, мой музыкант!”…

Играла музыка, и какие-то безумные люди рыли огромный котлован. А музыканты мучили ужасные инструменты, но играли уже лучше, намного лучше… Она забыла написать, что любит…

…”Я не уйду из этого оркестра! Здесь хорошо платят, а этот дирижер – он такой профи! Он классный. Жалко, что нет рядом тебя… Еще семь месяцев. Пока, мой музыкант”…

Котлован оказался большой лужей, может быть, морем – как посмотреть. А на берегу сидят ребята и на ужасных инструментах играют удивительную незнакомую музыку. А в перерывах почему-то ловят рыбу. Сумасшедший дом!.. Она забыла поцеловать…

…”Уезжаю на полгода – Америка, Европа, Австралия. А через восемь месяцев… у меня родится ребенок, наверное, тоже музыкант, нет, скорее дирижер. Прощай, мой музыкант”…

А музыка все звучала из-за ограды сумасшедшего городка, и на мгновение ему показалось, что нигде, никто и никогда такого еще не играл. Ни Америка, ни Европа, даже Австралия такого не слышали, потому что такого быть не могло…

Река впадала в море, вокруг которого копошилось много сумасшедших людей. Река была тем единственным местом, где не было металлической сетки-ограды, только сумасшедший дождь чертил на ее размеренном течении свою границу, не решаясь замочить город. А там, на всем пространстве безумного города, сияло яркое солнце и звучала неземная музыка. Он подошел к берегу, огляделся, никого не увидел. Стена дождя заслоняла все вокруг. Заслоняла его от бдительных глаз часовых! И как был, в одежде, не раздумывая ни секунды, отбросив автомат в сторону, прыгнул в эту реку. Ни секунды, потому что считать их больше не имело смысла, их просто не оставалось в его жизни, а впереди была только безумная река и безумное “море”, на берегу которого сидели безумные музыканты и играли свою безумную, но такую прекрасную музыку…

Он открыл глаза и посмотрел наверх. Яркое солнце непривычно ослепило глаза. Он не видел этого солнца уже несколько недель – его просто не было над головой, только черная туча и дождь стеной, мокрый, промозглый, холодный. А теперь яркое солнце. Две пары глаз удивленно уставились на него с яркого неба. Карие огромные глаза красивой, неземной (совсем неземной, – подумал он), девушки и рядом с ней почему-то тоже карие, большие и такие добрые глаза лошади.

– Он дышит? – спросила девушка.

– По-моему, да, – ответила лошадь.

– Это безумие, – подумал он. – Я болен. Смертельно болен.

Но было спокойно и хорошо, а еще эти глаза прекрасной неземной девушки и ее говорящей лошади. Глаза девушки были добрыми, удивленными и неземными. Больше он не помнил ничего. Не помнил, как погрузили в телегу, как долго его везли по улицам, потом уложили в теплую постель. Проснувшись, он снова увидел прекрасные глаза, девушка была рядом и беспокойно на него смотрела. А все остальное, прошлое и такое разумное, секунды и месяцы той жизни исчезли, словно растворились во сне. Оставались только эти глаза…

Так в нашем городке появился еще один житель. Еще один сумасшедший безумец, Музыкант!

Глава 40

Доктор обследовал пациента, пожалуй, первого за последние месяцы. Девушка с прекрасными, небесными, неземными глазами примчалась утром в клинику и попросила о помощи. И он с радостью последовал за ней – больных у него не было, кого ему лечить, он совсем не знал. А тут больной! Парень, лежащий в кровати, был почти здоров. Почти, потому что совсем недавно, только вчера, он появился в этом городе, еще не успев получить иммунитет безумия. Он был простужен, находился в депрессии, был утомлен. Но, эти юношеские глаза уже светились огнем, таким знакомым, и доктор верил в его скорое выздоровление. Он не стал прописывать лекарств, потому что лекарства не помогали, в них не было никакого смысла. Люди сами научились себя лечить от телесных недугов, они перешли на другой уровень сознания, тело их следовало за разумом и теперь лечило самого себя.

– Просто нужно немножко обезуметь и тогда этот парень станет совершенно здоровым, – подумал доктор.

– Бред какой-то! Неужели нужно смертельно заболеть, чтобы потом оказаться здоровым? Неужели это так необходимо?

Так думал Иван Степанович, выходя от больного. Водоворот событий, всецело поглотил его внимание, и теперь он с удовольствием бродил по улицам, растворяясь в суете безумия и хаоса. Было раннее утро. Троллейбусы, запряженные диковинными тягачами, сновали в разные стороны. Люди стояли на остановках, запрыгивали в них, торопясь на… Нет, не на работу, а по своим делам. Они не хотели опоздать к своим садам и оркестрам, полям зреющей пшеницы и к морю, конечно же, к своему морю! Они выскакивали из транспорта, смело забегали на проходную завода, а тот уже вовсю дымил совсем не серым дымом высоких труб. Лишь розоватое облачко поднималось, устремляясь на высоту чистого и голубого неба, где светило солнце и не могло, не хотело помешать такому рабочему дню. На проходной стоял всем знакомый и всеми любимый Петр Ильич. Он гостеприимно открывал двери в свои цеха, не требуя пропуска. Да, и не нужен был этот пропуск. И даже, если бы лошадь, самая обыкновенная, попыталась проникнуть в святая-святых – ее бы не остановили. Но, лошадь больше сюда не стремилась, поэтому оставалось поверить на слово. А трубы дымили, низвергая в чистое небо розовые облака. Там, на заводе, люди снова стоя у станков, вручную, без электричества обрабатывали какие-то детали и узлы для фантастических аппаратов “Зайки”, выпиливали что-то по чертежам Архитектора и тащили все это к чудо-арке.

– А ведь, ничего не изменилось, – подумал Иван Степанович. – Все, как и прежде – одни идут на проходную, другие спешат в магазины готовить еду для горожан, третьи, не забыв свои инструменты, торопятся на репетицию или на рыбалку – все равно, как называть. На пасеку или к полям, плантациям и фермам. Все было по-прежнему, но все стало совсем по-другому. Но, почему больше нет тех безумцев, которые прилипают к телевизорам, лежа на мягких диванах, или точат карандаши, не стремятся отомстить кому-то или отобрать последний кусок. Не напиваются с горя или на радостях? И даже Петр Ильич встал вахтером на своей проходной. Он подарил свой завод этим людям! Что помогло им избавиться от депрессии, и каких рецидивов оставалось ждать еще? Верить в этот райский исход, в чертов коммунизм, как в избавление от всех недугов, совсем не хотелось. Так было бы слишком просто. А он привык к неожиданным поворотам судьбы и осложнениям этой странной болезни. Знал одно – все это было лишь затишьем перед бурей. Бурей, которая, скрываясь в черной туче, уже месяц висела над границами городка, пока не решаясь войти сюда, и навести свой черный “порядок”. Сюда, на территорию безумия и безудержного сумасшедшего труда.

Он потратил немало времени для создания антивакцины, для избавления людей от тяжелейшего недуга. Он хотел вернуть им, подарив прошлую жизнь, привычную и нормальную… насколько может быть нормальным само понятие “нормальное”, и вдруг натолкнулся на неожиданную, непредсказуемую, потрясающую формулу. Оставалось сделать шаг, и все повернется вспять, все расставится по своим местам. Ведь не могут быть гениальными все и не могут творить чудеса. Дано это лишь избранным, немногим, прожившим не одну жизнь в стремлении к истине и правде, правде и бесконечности, и обязательно несчастным избранникам, изгоям и праведникам, сжигавшим жизни свои на алтаре безумия и покорности, рабства и, наконец, свободы! Свободы выбора и гения! И когда твой гений освящает ярким светом все вокруг, ты тем временем ложишься в неизвестную общую могилку, а потомки даже не найдут туда пути, чтобы освятить труд твой и прах. Не найдут, потому что ты уже освящен.

Формула, ее цифры и символы, уравнение безумия и свободы и… любви! Эти знаки укладываются в нереальную последовательность, которая чертит формулу любви. И рука не поднимается стереть ее из души и тел нетленных. Тогда ты останавливаешься, больше не творишь, не делаешь ничего, потому что не имеешь на это права. Испугался он за себя и вовремя остановился? Испугался за них? Нет! В какой-то неземной или земной, но совсем другой жизни, все равно они сделают это! Но, имеет ли он полномочия Бога, когда это касается просто Любви?

Глава 41

Всю ночь, не переставая, шел дождь, нещадно заливая окраины городка за сеткой оцепления. Безжалостные молнии шквалистым огнем сверкали со всех сторон. Они не трогали палаток и часовых, не повредили кухню и арсенал с оружием, только вывели из строя полевую электростанцию, к которой была подключена металлическая сетка-ограда. Теперь и в военном гарнизоне, охраняющем наш город… вернее, охраняющий все вокруг от этого города (можно с ума сойти от этой путаницы) стало темно и холодно. Теперь гарнизон ничем не отличался от нашего городка, только в нем не было летнего солнца, было холодно и постоянно лил дождь. И находился он за сеткой-оградой, которая отделяла город безумия от страны здорового образа жизни и здравого смысла.

Проснувшись и выйдя на улицу, Орлов услышал знакомые звуки и поспешил на окраину. Такие же звуки он слышал там, где получил свое первое ранение, потом они привычными ударами приколачивали мишени к бетонным стенам на боевых учениях, а потом второе ранение и третье. И везде этот до боли знакомый и привычный звук автоматных очередей. Но, сейчас, в этом месте, в их городке, где светит утреннее солнце, где по улицам ходят дети, взрослые! Он заскочил в трамвай, запряженный вездеходом, и через пару минут находился около моря. Из-за металлического забора с вышки велась прицельная стрельба по человеку, который прятался у самого берега и короткими перебежками двигался в сторону от границы. Присмотревшись, Орлов разглядел солдата в военной форме. А в сетке неподалеку зияла широкая дыра. Какой-то военный, стоя рядом с вышкой, отдавал приказы. А парень в форме успешно уворачиваясь от трассирующих пуль, продолжал двигаться вглубь городка. Тогда Орлов, не пригибаясь, не думая ни о чем, в полный рост пошел к сетке оцепления на горе-снайпера.

– Стоять, – закричал военный из-за сетки, – но Орлов молча продолжал шагать.

– Я сказал стоять, стрелять буду! – повторил военный. Это был человек в форме майора, видимо, он и руководил операцией.

– Ты куда стреляешь? – спокойно спросил Орлов, подходя вплотную к сетке-ограде.

– Не твое собачье дело, придурок, – попытался замолчать его майор.

– Ты как разговариваешь со старшим по званию? – спокойно поинтересовался Орлов. Майор замешкался и замолчал.

– Прекратить стрельбы, – скомандовал Орлов вышке-снайперу. Вышка почему-то замолчала и тоже удивленно уставилась, почувствовав в нем хозяина положения. У Орлова был непререкаемый дар убеждения.

– Полковник Орлов, служба безопасности, – четко представился он, – с кем говорю?

– Майор, Гавронькин, – признался майор Гавронькин.

– Что же ты, майор, стреляешь по городу, здесь люди, дети гуляют.

Майор приосанился и возразил, – это не город, а зона. У меня приказ! По законам военного времени, по причине бактериологического заражения стрелять без предупреждения.

– Болван, у тебя приказ куда стрелять? – уже громче допрашивал Орлов.

– По всем, кто перейдет через ограждение.

– А ты куда стреляешь? – тон Орлова был, как на учениях во время разбора ошибок. А перед ним сейчас стоял болван, который в нужный момент всех подвел.

– Тебе сказано стрелять в тех, кто попытается выйти из зоны?

Майор стоял и чесал затылок.

– Кажется, я задал вопрос? – тихо, даже ласково спросил Орлов.

– Ну, да, – помялся Гавронькин.

– А ты стреляешь в тех, кто, наоборот, идет на зону, – вдруг заорал Орлов. – Разницу улавливаешь?

Майор молчал и тупо на него смотрел.

– Ты что делаешь, майор? Позоришь звание офицера? – продолжал он, – из-за таких, как ты, армия превратилась в балаган, бардак в офицерском корпусе, развал! Снять погоны!

Майор стоял жалкий, бледный, мокрый под моросящим дождем за порванной сеткой, смотрел на этого высокого загорелого человека, и рука его невольно потянулась к погону.

– Ладно, отставить, – проявил жалость Орлов, – что у тебя там? Почему бойцы разгуливают по моей территории?

– Да, понимаете, товарищ полковник, – обрадовался майор такому послаблению, – ночью молния попала в электростанцию, та накрылась и теперь забор обесточен. А этот салага…, – и кивнул в сторону дезертира.

– Так, давайте мы ее починим, – с радостью предложил “Зайка”. Он стоял рядом и с любопытством рассматривал сгоревшую палатку с электростанцией там за оградой. И вообще не терпел поломок.

Майор задумался и неуверенно спросил: – А сможете?

– А, то! – произнес Зайка, поправил кепку и вытер пот со лба. А руки его чесались.

– Пошли, покажите, что там у вас, – и направился к дырке в сетке забора.

– Стоять! – четко произнес Орлов. Зайка сначала удивился, потом, поняв его, крикнул военным:

– Тогда, давайте сами, тащите его сюда, что там у вас… сейчас мы быстро…

Солдаты уже скучились у забора, наблюдая за этой сценой.

– Ну, что встали? – засуетился майор. – А ну-ка быстро везите аппарат,… что там у вас?…

Несколько человек в считанные минуты сняли палатку и подвезли станцию к забору, благо, та была на колесах. Потом расширили дырку и вкатили аппарат на лужайку около моря. Майор тоже помогал толкать сломанную станцию, наконец, военные оказались рядом с “Зайкой”.

– Это не страшно… это мы сделаем, – суетился Зайка, – ну, что там у вас, … полетела обмотка генератора… это мы быстро,… это мы сейчас исправим, – и продолжил ковыряться в станции. Какой-то парень-солдат ему помогал, и Зайка по ходу ему объяснял, что здесь к чему, и как это починить.

– Смотри сюда…, – увлеченно говорил он парню…

Майор тем временем оглянулся и снял фуражку, – хорошо тут у вас, – вздохнул он, посмотрев на яркое солнце. Его мокрая одежда на жарких лучах начала согреваться, он быстро оттаял и как-то размяк…

Работа заняла не более десяти минут, и станция, весело урча двигателем, заработала, выплевывая выхлопные газы сгораемого дизеля.

– Ну, спасибо тебе, полковник, выручил, – на прощанье сказал майор, пожав Орлову руку, поежившись от мысли, что сейчас снова окажется за оградой, где холодно и по-осеннему мокро. Оглянулся в последний раз на городок и пошел к границе.

– Стоять, – спокойно скомандовал Орлов.

– Так, точно, – по привычке замер майор, задумался и удивленно повернулся, – не понял?

– Стоять, я сказал, куда пошел? – повторил приказ Орлов.

– Как куда, на точку… в гарнизон… а что?

– А приказ? – спросил Орлов. – Всех, кто выйдет из зоны, стрелять без предупреждения, – и махнул рукой вышке-снайперу. Вышка почему-то не реагировала, за сеткой не осталось солдат, вся эта небольшая армия столпилась вокруг них, рассредоточилась по берегу моря или просто отправилась гулять по городу. И тут Гавронькин понял, что нарушил приказ… Свой же приказ и нарушил.

– Ну, и дисциплина у тебя, майор, – возмутился Орлов.

– Что же теперь делать? – шепотом спросил он Орлова, почесав затылок. – А может как-нибудь…

– Что как-нибудь? – жестко спросил Орлов.

– Ну, как-нибудь… отмотаем назад… Как будто нас тут и не было? – снова шепотом спросил Гавронькин.

На что Орлов четко, по военному, ответил:

– Выполнять приказ, майор, оставаться в зоне заражения и не выходить за ее пределы.

Майор подумал, насколько это понятие вообще было ему доступно, потом обмяк и, присев на коротких ножках, взмолился: – Я хотя бы палатки возьму… оружие… полевую кухоньку…

– Кухоньку, говоришь!!! – Орлов грозно посмотрел на него, на эти, присевшие от испуга, ножки. – Пластилиновые ножки, – вспомнил он. – Как это знакомо, конечно, во сне, но все равно очень знакомо…

– Ну, не зверь же ты какой! – сказал ему Зайка.

– Ну, не зверь же я какой, – повторил про себя Орлов, махнул рукой и сжалился: – Давай кухоньку, только “по-быстрому”, пять минут на сборы по законам военного времени.

Так в городе появилась тушенка. Восхитительная свиная тушенка из военных запасов армейской полевой кухоньки. Военные быстро, за данные им пять минут, перенесли палатки, поставив их вдоль ограды, только с внутренней ее стороны. Перевезли обозы с оружием, нехитрым армейским скарбом и, конечно же, кухонькой – неотъемлемой частью любого гарнизона. Потом они заделали в заборе дыру, запустили починенную электростанцию и пустили ток по металлической ограде. Станция была маленькой, мощности ее хватало только на электричество для забора и тусклого света лампочек в палатках, а большего и не требовалось. Здесь не лил дождь, было настоящее лето, было очень тепло. Так в городке, у которого были свои огороды и поля пшеницы, пасека и фермы, свое море, теперь появилась целая армия. Она, как и прежде, занимала позиции вдоль государственной границы, только уже с внутренней ее стороны. А еще, у города, окруженного со всех сторон непроглядной черной, мокрой тучей, было свое облачко. Оно уже привыкло к черному соседству, не обращая на него никакого внимания. Ему, розовому небесному созданию, не было до тех туч никакого дела. Оно, радостно встречая рассвет, обходило по ясному небу свои владения, изредка поливало ласковым дождем посевы и грядки, и трудилось на благо городка. Облако тоже, по-видимому, сошло с ума…

Глава 42

В сумасшедшем городе сумасшедшие люди готовились к какому-то сумасшедшему, невероятному событию, которое в последние дни так волновало всех горожан. Особенно это ощущалось по возбуждению, которое царило на центральной площади. Сотни людей собрались здесь и теперь ждали феерического представления. Орлов тоже пришел сюда. Теперь они с Машкой были в курсе событий, но сегодня… Никто не представлял, что же произойдет сегодня! А на площади сновали вездеходы, люди в комбинезонах, закрепляя длинные тросы, готовились к походу на далекое, но столь желанное море, где маленький остров уже устал дожидаться своего памятника, и теперь пьедесталом готовился принять его и поставить, и возвысить, и увековечить. Памятник, как и полагается, уважающему себя, творению в день открытия, скрывался под огромной белой тканью. Сейчас это сооружение напоминало белое привидение высотой в тридцать метров, которое нависало над городом, корчась и кривляясь на ветру невероятными гримасами, совсем не пугая людей.

Орлов стоял посреди площади. Взирая на безумие происходящего, он как никто другой отдавал себе отчет в том, что в их городе скоро должно произойти. Думал об этом и никак не мог, отделаться от своих мыслей. Этот праздник был для него подобен Пиру на Розовом Облаке, которое почему-то, зависнув в небе, никак не хотело таять и растворяться. В городе не было электричества, не работали телефоны, некого было просить о помощи. Лето катилось к своему логическому завершению, а жизни безумных горожан к своему концу. Все было так очевидно! Ведь, не бывает чудес, не могут тысячи людей на голодном пайке в северной стране пережить холодную зиму без тепла и света, без питьевой воды, электричества! И ему вспомнилась надпись на табличке в магазине одежды: ”Ни в чем себе не отказывайте! Будьте красивыми”. И теперь он, стоя с Машей, смотрел по сторонам, и она тоже восторженно наблюдала, ничего не понимая. Поражала безудержная слаженность людей, которые, выполняя немыслимые команды, готовились свернуть горы или просто свернуть себе шеи под памятником посреди центральной площади. Но вот канаты напряглись, натянулись, и конструкция уже готова была двинуться с места. А толпа гомонила и, как на стадионе, болела за свою команду, которая теперь хотела победить все законы гравитации, все мыслимые и немыслимые правила, но, сдвинуться с места и пойти, понести многотонный постамент к цели, не уронив и не разрушив его. Тросы натянулись, степенные полиспасты в невероятном усилии, проворачивали их, толкая ношу свою, эту хрупкую мечту, с места. Но памятник оставался стоять, привязанный к временному причалу, кривляясь белыми немыслимыми рожами, и не двигался с места. И, о ужас! Вопреки всем расчетам и прогнозам Архитектора, он не шелохнулся, лишь раскачивался, собираясь упасть… Но, не падал. Так продолжалось минуту и другую, десять минут, уже целую вечность! И тут произошло чудо!

– Снова чудо, – подумал Орлов, – не много ли чудес?

Но чудо все-таки произошло. Тросы были натянуты, вибрируя трепетной тетивой, сотни людей, превозмогая невероятную тяжесть, впряглись, как бурлаки, как строители древних пирамид, прилагая невероятные усилия, чтобы, отдав самого себя, сдвинуть и пройти, и водрузить! Но все было тщетно! И тут… Большой человек, заметив такой непредвиденный казус, снял с себя пиджак… или скорее “смокинг” главного пивовара (теперь он ходил только в нем, в черном, благородном сюртуке), и отдал его обожаемой розовой помощнице – подруге жизни и жене пивовара. Главного пивовара города. Он подошел к памятнику. Руки его напряглись, шея набухла жилами, глаза выпучились, и теперь этот Большой человек вцепился в памятник, в конструкцию высотой тридцати метров, отдавая все богатырские силы и мощь. Наверное, всю свою жизнь он готовился к этому, ведь не зря же ему дана была такая силища. И, словно, прорвало. Вздох изумления пронесся по площади, огромная конструкция, до сих пор, сопротивляющаяся, словно, ждущая весомого и главного для нее аргумента, сдвинулась с места. Она раскачивалась из стороны в сторону, вибрировали тросы и полиспасты, создающие усилия, но главным усилием теперь был этот человек, который отдавал всего себя. И конструкция огромным парусником-кораблем, так долго, ожидавшим соития в гавань, помчалась по волнам городка, вернее, по его неровным улицам и переулкам. Она раскачивалась, но сильные руки увлекали ее за собой, тросы обвисли и бесполезными лохмотьями тащились позади, и только огромные руки придавали ей невероятное усилие и скорость. Толпа не могла угнаться, а огромный памятник летел по городу. Все напоминало олимпийскую гонку колоссов, только не было противников, победителей и проигравших; и зрителей не было, потому что все остались далеко позади. Только этот могучий человек и его тяжелая, как пушинка, ноша, на огромных катках-колесах, словно, божественная колесница, устремилась вперед, пока не достигла края моря!

– Часть дела сделано, – подумал Архитектор, с восторгом и изумлением глядя на Большого человека, догоняя его, – без этого богатыря, памятник надолго бы застрял на центральной площади. И тут снова произошел казус. По плану памятник должен был встать на крепкий постамент-остов (устойчивые подмостки на самом краю моря). Они были длинными и крепкими, рассчитанные на такой вес. Все было выверено и предусмотрено, оставалось дело за малым. Рассчитаны они были на вес памятника, но никак не ждали этого Огромного человека. А когда он вступил на площадку, доски постамента под его тяжестью затрещали по всем швам. Они не ожидали этого гиганта. В конце концов, с ними так не договаривались!

– Стой! – в ужасе закричал Архитектор, но тот его не услышал.

– Стой! – кричала Толпа! А Большой человек по инерции продолжал волочить свою ношу. Шаг, еще один. Еще немного, и постамент рухнет под тяжестью и похоронит на дне моря огромное сооружение!

– Стой, мой пупсик! – ласково воскликнула его Розовая подруга, он услышал ее, с удивлением посмотрел под ноги и спрыгнул с постамента на берег. Берег тоже было затрясся под его ногами, но выдержал и устоял. Надо бы совесть иметь и не симулировать. Дальше все было делом техники – Зайкиной техники. Его машины, как большие шумные жуки запрыгали, залетали над водой, опутывая памятник длинными тросами. Потом их прикрепили с разных сторон к лебедкам, и все было готово. Огромный памятник встал на длинный рельс, ожидая своего часа. Он раскачивался из стороны в сторону, вибрируя деталями и приспособлениями, но, пока не падал, приглашая взять себя под руки, препроводив к самому центру острова. Оставалось дело за малым – снять огромную ткань, белым парусом закрывающую его фигуру, и начать праздник.

Тогда Архитектор попросил слова. Он поблагодарил всех за помощь и участие, и пригласил горожан на открытие памятника через несколько часов на вечерней зорьке. У Архитектора были свои эстетические соображения на этот счет.

Сумерки сгущались над городком, люди начали собираться у берега моря. Все были в праздничных нарядах, лица светились улыбками и радостью ожидания. Горожане с любопытством посматривали на памятник, который укрывала огромная белая ткань. Черная туча на границе городка не скрывала своего любопытства, глядя на чудо, которое нависло над морем, едва не касаясь ее. Но ей билет не достался на этот праздник, поэтому нечего тянуть сюда черные мокрые щупальца – все равно не достанешь! Солнце совсем не обиделось, поняв, что ждут его захода, не расстроилось, словно догадываясь о чем-то. Бывают праздники, когда люди хотят побыть без его пристального внимания. Поэтому вежливо спрятало свое любопытство, и яркие лучи за горизонтом, оставив лишь отблески и надежду на завтрашний день. И тут началось!

Люди, как дети малые, попрощавшись с ним, словно с цепи сорвались, словно проводили родителей в театр, а еще лучше в отпуск, и теперь, созвав друзей, веселились напропалую! Оркестр забил в литавры, загремел на всю округу, рассыпая барабанную дробь. Архитектор встал на подмостках памятника, держась обеими руками за длинный трос, уходящий к самому верху. Еще минута, еще мгновение, последняя россыпь громких звуков оркестра и руки рванули белое полотнище, прикрывающее его творение. Большим летающим змеем оно соскочило, улеглось на ветер, белым парусом пролетело над городом и исчезло в непроглядной, темной мгле. Перед взором опешивших людей предстало странное сооружение, оно, покачиваясь, как корабль на волнах, напоминало то ли огромную лиру, лютню или древний музыкальный инструмент. Длинные струны (толстые трубки-провода) обвивали его снизу доверху, ниспадая к основанию. Они были прозрачными, мощными и блестели в высоте, в свете последних отблесков заходящего солнца. На самом верху стояли десятки ветряных мельниц, которые, перемалывая ветер, вращались с сумасшедшей скоростью. Мощная бронзовая рама огибала сооружение, удерживая конструкцию, сопротивляясь ветру, натянутым струнам и косым взглядам черных туч. И на фоне непроглядной мглы напоминало гигантскую золотую лиру, которую оставалось разбудить умелой рукой гусляра, издав волшебные звуки.

Но, что это? Струны обвисли, не желая вибрировать и играть. Они не желали наполнить звуками это пространство. Перед нами был музыкальный инструмент, в этом никто не сомневался. Памятник-лира! Но лира молчала, и только ветер трепал мельницы там наверху.

– Вода!!! – ропот людей пронесся по пляжу. Только сейчас они заметили, как вода, нагнетаемая невидимыми насосами, которыми управляли мельницы, начала заполнять прозрачные струны. Она поднималась все выше, струны напряглись, натянулись. Вот она добралась до самого верха, переливаясь через края, и покатила по струнам вниз. Оркестр умолк и теперь весь город, тысячи людей, собравшиеся здесь, услышали нереальные, космические звуки, исходящие от волшебного инструмента. Струны были натянуты, вибрируя на ветру. На сумасшедшем ветру, который, по-видимому, тоже обезумел и теперь перебирал их по своей прихоти. Тронул одну, другую, и мощный аккорд огласил окрестности фантастической мелодией. Она заполняла все пространство вокруг, летела в сторону опустевшего городка, металась по улицам и переулкам, уходила в небо, таяла в вышине. Может быть, не таяла, не растворялась, а вибрировала над облаками, летела в космос, будила спящие, потухшие звезды и планеты. И целые галактики сейчас слушали эту музыку, преклоняясь пред ней…

Городок взорвался ликованием тысяч людей. Они, потрясенные невиданным явлением, кричали, носились по берегу, танцевали. Оркестр лихо вторил невероятным аккордам – и у них получалось! Наверное, сидя на берегу моря и репетируя, ловя рыбу, снова репетируя, они готовились именно к такому концерту. Здесь не было нот, гармония звуков была нереальной. Казалось, сама природа играла таинственную мелодию, а что может быть прекраснее, когда ты в гармонии с самой природой, ветром в лицо, и молниями, которые мечутся так близко, но не решаются тронуть тебя. И освещают этот островок, море воды и лица счастливых людей! Безумных, но таких счастливых…

Эти двое сидели на берегу, у самой воды, на скамейке-скульптуре – Марсианка и Музыкант, а рядом стояла Лошадь. Смотрели на тающий закат, на людей, беснующихся под памятником, слушали удивительную мелодию ветра, исходящую от чудо-лиры, сидели и молчали. Было как-то удивительно хорошо.

– Какое-то волшебство, – подумала она, – Марсианка. Какая я теперь марсианка? – и посмотрела на толпу людей, на Лошадь, на своего нового друга. Повела глазами наверх, где ее любимая планета подмигивала отблесками красных огней. И вдруг вспомнила:

– ТАМ было так же, как здесь. ТАМ, в неведомой стране, где побывали они с Лошадью и откуда так быстро вернулись. А вот и Катенька с Художником – эти двое тоже находились на лужайке у моря и танцевали. Они спустились со своего облака, вернулись из далекой сказочной страны. А еще эти люди, берег маленького моря, Лира, которую сотворил удивительный Архитектор – как все это похоже! Все они ТАМ просто жили и делали то, что хотели. Но, здесь было точно так же! И больше не нужно лететь, преодолевая пространство и время. Не нужно думать ни о чем. Просто жить на своей земле и делать, то, что ХОЧЕШЬ – тогда все получится. Ни где-то на Марсе, ни ТАМ, а здесь. У тебя появилась своя Страна. Страна Людей, где больше не нужно быть Марсианкой! Как это хорошо… Была Страна у Лошадей, у Собак или Тигров, а теперь появилась у Людей, куда не нужно никакого пропуска. И не боишься упасть, потому что падать некуда, да и незачем…

– Ты будешь играть в этом оркестре? – спросила она Музыканта. Тот с восторгом слушал музыку ветра, музыку острова, музыку Страны Людей и не услышал ее вопроса. Потом опомнился.

– Я не смогу так, – произнес он шепотом.

– Ты Музыкант, ты играешь лучше, чем они, почему так говоришь?

– Какой я музыкант! – произнес он с грустью. – Только послушай, что они творят. Это не музыка… Как тебе объяснить?… Такому нельзя научиться!

– Что ты знаешь о музыке? – гневно сверкнула она глазами и Лошадь тоже согласно кивнула. Но, подумав, уже мягче добавила:

– А ты не учись! Просто, иди и играй! У тебя получится!

Он посмотрел на нее. Эти большие карие глаза смотрели на него с такой нежностью и говорили о многом. Прекрасные глаза совсем юной девушки дарили ему великую мудрость и красоту, а еще надежду на будущее. И он поверил ей на слово. А еще был счастлив. Просто счастлив, как никогда раньше в жизни…

Орлов находился в самой гуще толпы. Он не танцевал в бешеном танце горожан, не кричал, не взрывал петарды. Просто находился с ними, где было удивительно хорошо. Хорошо и спокойно, и весело. Снова спокойно, и не хотелось думать ни о чем. Рядом Машка. Она радовалась, как ребенок, а он стоял и любовался. Так он радоваться не умел – разучился… А умел ли когда-нибудь? Всегда что-то мешало. Для того чтобы так веселиться, нужно не думать ни о чем – о завтрашнем дне; отбросить разумность, ответственность, здравый смысл. А может, просто не быть занудой, забыть это дурацкое завтра, жить сегодня, сейчас – тогда все легко и просто… Нет, так он уже не сможет,… не сумеет! А может, просто нужно сойти с ума? – подумал он и посмотрел на танцующих людей, на мгновение позавидовав им.

Вдруг толпа в своем безудержном танце остановилась, музыка замерла, и теперь все смотрели наверх, на лиру, которая еще издавала стоны и нереальные звучания. Орлов сначала не понял, что произошло, потом в ужасе отшатнулся, схватив Машку, оттащив ее от берега, и обернулся. Лира была с четырех сторон крепко привязана металлическими канатами. Она качалась на постаменте, как на волнах, создавая иллюзию плывущего памятника-острова – так было задумано гениальным Архитектором. Но теперь амплитуда раскачивания нарастала, и казалось, что это гигантское сооружение тридцатиметровой высоты рухнет в море. Но, почему? Одна струна, один металлический канат лопнул и лохмотьями свисал с высоты. Люди кинулись к памятнику, пытаясь что-то сделать. Архитектор уже тащил запасной канат. Зайка, схватив спасительный трос, невероятными прыжками на вездеходе попытался приблизиться к вершине лиры и забросить его туда, но все было тщетно. Как его закрепить – было непонятно! Орлов в ужасе следил за этим человеком, на которого в любой момент могла свалиться конструкция, и уже никакой вездеход не поможет. Но безумцы, не боясь ничего, продолжали спасательную операцию. Несколько молодых ребят (он узнал в них бойцов спецотряда) попытались забраться по памятнику наверх. Один за другим они карабкались по скользким струнам, но срывались, падая в море. Архитектор не продумал самой малости – лестницы наверх не было. Она испортила бы внешний вид. Он создавал на века и не позаботился о простой вещи – маленькой лесенке. Оставалось одно – положить конструкцию, и лишь потом привязать к ней канат. Но, как это сделать, не знал никто. Огромная Лира очень скоро должна была рухнуть в море.

Большой человек, снова сняв сюртук, полез на длинный помост, на котором стояла Лира. Помост угрожающе заскрипел, напомнив о его весе. Тогда, схватив канат, он спрыгнул в море и невероятным усилием, стоя по горло в воде, швырнул трос в сторону Лиры. Тот уцепился за памятник где-то посередине, а гигант, упираясь о дно, бычьими руками потянул канат на себя. Памятник замедлил качение, приготовившись ждать, когда гигант устанет. Да, и не мог он вечно так стоять. Орлов понял, что все бесполезно. Еще он почувствовал, как ему обидно. Очень обидно! Как он жалел сейчас этих людей, которые столько месяцев трудились в безумном своем порыве, строя памятник посреди площади. Рыли море! А еще эта музыка сегодня. И теперь он отдал бы все за то, чтобы спасти памятник. Но, что он может? В прошлом он неплохой альпинист, инструктор. Но, нельзя же подняться на такую высоту без специального снаряжения! Это невозможно! Просто невозможно!

И вдруг у основания памятника возник какой-то человек. Тот отбросил пиджак в воду и начал ловко карабкаться по краю лиры, по ее бронзовому основанию, а к поясу его был привязан легкий трос.

– Бесполезно! – сквозь зубы шептал Орлов, с удивлением и неподдельным интересом следя за этим человеком. Тот делал все так, как делал когда-то в далекой молодости сам Орлов. У него была правильная школа и техника. Вот он, проходя первые метры, продолжает свое восхождение. Вот закрепился тросом за струну и ползет дальше.

– Пока все правильно – пока молодец! – шептал он, и сердце наполнилось ликованием. И еще… Этот человек ему кого-то напоминал! Это не был боец спецотряда, но делал он все так, как когда-то учили самого Орлова, а потом сам Орлов учил своих людей. Но, откуда такая техника у этого парня? Уже половина пути пройдена, оставалось несколько метров! Люди замерли, даже лира не издавала звуков, с удивлением взирая на ее спасителя. Даже ветер из уважения затих.

– Неужели получится? Но, кто он? Кто этот сумасшедший альпинист? – думал Орлов, – кто этот безумец?

Вот он в последний раз подвязывает трос, ногой цепляясь за самый конец лиры! Он наверху! Кто этот человек? Кто этот неизвестный Герой?

– Да, это же Орлов! – воскликнул, опешив, Орлов. – Самый настоящий Орлов! Старый вояка! Это он! …Это!… Это же Я!…

Канат упал свободным концом с высоты, и люди подвязали к нему тяжелый металлический трос. Орлов поднял его на самый верх, закрепив намертво! Теперь намертво! Там внизу люди копошились, тащили другой конец, специальными домкратами притягивая его к креплению, торчащему из забетонированного участка земли и, наконец, закрепили его. Теперь памятнику не угрожало ничего!

Орлов сидел на тридцатиметровой высоте и смотрел по сторонам. Солнце зашло, черная туча грозно на него смотрела, находясь очень близко – рукой можно дотронуться, но ему было на нее наплевать. Он сделал ЭТО! Может быть, всю свою долгую жизнь он готовился к этому мгновению! Жил, тренировался, воевал… Машка… голод… черви… Тьфу!… И, наконец, он здесь, на этой высоте! Он взял ее! Он сделал ЭТО!

А внизу уже вовсю бесновалась толпа в сумасшедшем, безудержном танце! Орлов внимательно присмотрелся к людям и обомлел…

– Кто танцует с Машкой? С Машей?? С его Машенькой??? Кто посмел? Какой мерзавец осмелился прикоснуться к его подруге? К невесте? К НЕЙ?

Уже готов был спрыгнуть с высоты. В невероятном полете обуздать этих двоих, которые сейчас лишали его единственного, что у него оставалось. Лишали счастья, которого он заслужил!

И тут он прозрел!

– Да, это же Орлов! – воскликнул, опешив, Орлов. – Самый настоящий Орлов! А рядом с ним настоящая Машенька! И эти двое, как самые безумные, самые оторванные, настоящие сумасшедшие в безумном городе танцевали танец дикарей! У него все получилось! Нет, не дикарей, – вдруг промелькнуло в голове. – Танец Людей!

Доктор утомился, он отошел в сторонку и с огромным интересом смотрел по сторонам. Сегодня он очень устал, он помогал, лез во все дыры, впрочем, делал тоже, что и остальные, а сейчас продолжал наблюдать, больше не исследуя этих людей. Присев на берег моря, смотрел на веселящихся горожан и двух чудесных сумасшедших – Орлова и Машеньку. На его старшую медсестру, которая встретила такого человека! Где он сам был раньше?…

А не исследовал своих больных, потому что они оказались… совершенно здоровыми. И еще потому что, наконец, кое-что понял:

– Формула Ильича! Вакцина Любви! Формула Любви! Не обязательно быть гением! Гениальность в другом – в простом и одновременно сложном, но доступном каждому. Есть талант брать, но есть талант отдавать – дело именно в этом! Тех, кто берет, несравненно больше (целая армия обглодышей, которые, поедая жертвы, потом ковыряют их костьми в своих зубах), а тех, кто отдает, меньше. Несравненно меньше. Единицы! Но взять можно совсем немного – сколько получится – насколько цепки твои руки и хватка, а дальше порочный тупик и бег по кругу – замкнутому кругу, где все завоеванное, отобранное становится никому не нужным. А отдать можно бесконечность! Поэтому те вторые несравненно богаче! Просто они приблизились к этому божественному понятию. И сейчас все эти люди на берегу каким-то удивительным чутьем поняли это и стали абсолютно здоровыми! Нужно любить, и все получится! Вы были правы, господин классик со своей “красотой”. Она, действительно, спасает мир. И не нужно ждать ее, сидя на диване с карандашами в руках, предаваясь апатии и лени. Но отдавать, творить чудеса, тогда ваша “красота” засияет и спасет кого-то еще! А, значит, и тебя самого! Спасет от кого? От тебя же! И в этом теперь он был абсолютно уверен.

Каждый день нашей жизни – это алмаз, счастливым образом найденный на прииске. Но, если предать его огранке – он превращается в бриллиант!

Ночь незаметно вступила в свои права. Незаметно, потому что свет от фонариков и разрывов петард озарял все вокруг. Там, в палатках военных, тускло горели лампочки, но те, сбросив кители, в одних рубашках веселились среди всеобщего праздника. Они принесли из арсенала ракетницы и ослепляли черное небо и тучи, и всю округу. Орлов больше не думал ни о чем. Он сбросил добрый десяток лет и теперь, как мальчишка, веселился вместе с остальными.

– Нет электричества, значит, не будет тепла и света, не будет воды и еды. Наплевать! Главное, в чем он был абсолютно уверен, это в завтрашнем дне. Потому что у него появилось – сегодня. А, значит, и завтра будет все, и праздник тоже будет …

И тут Архитектор, как искусный маг взмахнул рукой, и началось настоящее волшебство. Неожиданно лира, уходящая высоко в темное небо, озарилась тысячами огней. Мощные прожектора, невидимые доселе, спрятанные в кустах и на ветвях деревьев, осветили лужайку вокруг моря. Люди, ослепленные, давно отвыкшие от электричества, в восторге и недоумении остановились, прервав свой танец, заворожено наблюдая за этим чудом. Затем один за другим, начали появляться огоньки в городе. Загорелись фонари на улицах, в домах заработали холодильники, веселыми струйками полилась вода из кранов, а, значит, включилась водонапорная станция. Реклама неоновыми огоньками начала зазывать и врать, и настаивать, светофоры пунктуально регулировать движение, которого и не было вовсе, и все же… Их же не уволили, вот они и регулировали… Свет пришел в зону оцепления. И если посмотреть на все сверху, с небесной высоты, видна была еще одна яркая звезда, которая засияла прямо здесь, на земле в нашем городке.

Все оказалось просто. Нашему Архитектору не так давно пришла в голову замечательная мысль. Ему показалось, что его детище, Лира посреди моря будет смотреться лучше в свете фонарей и гирлянд, переливаясь цветами вечерней иллюминации. А тут так кстати – море. Целое море! Почему бы не сделать из его Лиры маленькую электростанцию? И теперь вода по струнам, поднимаясь с помощью ветра и мощных ветряков на самый верх, (а с ветром мы всегда договоримся, – беспечно думал он) падала на лопасти генераторов в невидимой части у самого основания памятника, и турбины вращались с сумасшедшей скоростью, вырабатывая энергию, силу и мощь. Конечно, море теперь немного поднялось, но основание лиры превратилось в небольшую плотину, которая не давала воде затопить городок. Зато появился свет, а значит тепло и все… все остальное.

– Почему бы и нет? – думал Архитектор, – пусть будет и тепло, может быть, и оно когда-нибудь пригодится! Впрочем, сейчас это было не важно. Главное фонарики! Удивительная беспечность!

Художник и его маленькая хрупкая Муза, его любимая натурщица, вернее, модель с которой он все это время писал светлые картины, тоже веселились от души. Они танцевали и безобразничали на лужайке у моря вместе с остальными. Их лица были освещены улыбками безотчетной радости и любви… ко всем окружающим. К Марсианке и Мэру, Архитектору и Доктору, Зайке и ее Малышу. А Малыш, несмотря на свое положение, тоже выплясывала вместе с остальными, не беспокоясь ни о чем, кроме своего Зайки и их будущего Малыша.

– А ему это не повредит – только будет на пользу. Пусть привыкает, – думала она, – теперь в жизни будет много радости и таких же маленьких Малышей.

Надо сказать, на этой площади она – будущая мамаша, была не одна в таком положении. Люди в последнее время посходили с ума – ни, думая больше ни о чем. И скоро, очень скоро, должны были появится еще много-много таких же Малышей! А значит, их городок снова помолодеет…

Итак, Павел с его Катенькой веселились на площади, как и все собравшиеся. А когда внезапный, такой яркий свет озарил Лиру посреди моря, и она засветилась немыслимым серебряным сиянием, Павел обомлел. Этот свет был таким же, как тот, который исходил от его картин. Этот было неземное, необъяснимое свечение, которого никакой техникой или красками добиться невозможно. И теперь он, глядя на сверкающее чудо, вспомнил о последней картине. Она не давалась ему. Он писал эту удивительную девушку, которая чудесным ребенком веселилась сейчас рядом с ним. Писал о неземной любви, но что-то упускал, не мог понять или просто не видел. Но, теперь, глядя на сверкающую лиру, его неотвратимо потянуло к холсту.

Еще были слышны звуки оркестра, крики веселящейся толпы, еще не закончилась ночь, и веселиться бы до утра, но он уже тащил девушку в свою мастерскую, и снова взял в руки волшебную кисть. Ему казалось, что истина где-то рядом, он найдет ее, подберет, поймет, увидит и зарисует откровение на своем холсте, а Катенька ему в этом поможет. Он столько ее рисовал, но в последней картине чего-то не хватало – света, любви, огня. И теперь он пристально всматривался невидящими глазами в чудесное лицо девушки, перенося образы короткими мазками на картину, снова отходил, смотрел… Свет – тот потрясающий свет, который шел от всех его картин теперь находился где-то рядом. Он был здесь, художник чувствовал его сияние, трепетную гамму красок, но… не находил… мучился, но искал снова. И сладостная мука разливалась по телу гениального художника. В этот миг он сходил с ума. Наконец, сходил с ума!…

Вдруг кто-то взял из его рук драгоценную кисть. Его коснулась чья-то рука… Нет, руки. Теплые руки. Потом он увидел удивительную незнакомую девочку. Нет, девушку. У нее были потрясающие глаза. А свет этих глаз освещал, согревая душу, напоминая о том, что он так мучительно искал… Но не находил… Снова теплые… нет, горячие руки. Они обнимают, проводят по телу, расстегивают пуговицы… На нем… На себе… Он подумал, что сошел с ума… Нет, скорее, уже не мог думать ни о чем, это было невозможно, только сумасшедший свет звал его за собой.

Не было постели, какого-то другого ложа. Не было простыней и подушек. Все вокруг стало нереальным, земля исчезла. Почва ушла из-под ног, и только незнакомая, удивительная девушка,… нет, женщина была рядом с ним. Она была рядом, крепко держала его, и теперь вместе они летели в бесконечность или в пропасть. Но почему-то, глядя в ее глаза, он не боялся разбиться, не видел дна этой бездны, потому что пределов ей не было. Их обвивало теплое розовое облако, в котором они тонули, появлялись, снова тонули, и захлебывались, и задыхались. И нечем было дышать от сказочного полета или падения, восторга, в котором растворились они вдвоем…

Утро пришло как всегда по расписанию, но для этих двоих слишком рано. Оно хотело бы подарить им вечную сказку этой ночи, бесконечность полета, но не могло, потому осветило яркими лучами счастливые лица. Он посмотрел на нее, на удивительную знакомую девочку,… такую незнакомую женщину. Она была такой, потому что любила, и он понял, что до сих пор о любви не знал ничего. А эти картины, светящиеся неземным светом, ничего не значили без нее, без любви, без этой женщины. Теперь не он своей кистью рисовал ее, а она своей любовью, пронзительным взглядом, томной ночной мукой и любовью нарисовала его жизнь, их будущее, его самого… И еще его картину…

Девушка спала, ее красивые глаза были прикрыты, а руки обнимали облако, кусочек которого оставался у нее. Она захватила его оттуда…

Он подошел к картине и обомлел. Рядом с ней, с прекрасной девушкой, находился еще один человек. Он не помнил, как рисовал его, когда это произошло, кто это. Но теперь эти двое – он и она, завершали картину, его мучения, бдения, терзания и поиски, а свет, исходивший от этих двоих, поражал. Даже в лучах утреннего солнца он сиял ярче, настойчиво приковывая внимание. А человек с ней рядом был ни кто иной, как он сам. Может быть, он и раньше находился с ней рядом. Только этого не замечал…

Часть 4

Глава 43

На следующий день Мэр выставил на центральной площади длинные ряды с только что напечатанными книгами. Типография снова заработала, и печатные станки веселым конвейером сеяли разумное, вечное, доброе. Люди с огромным интересом разбирали их, тащили по домам, и город на какое-то время превратился в библиотеку. Маша тоже принесла несколько книг – столько, сколько смогли унести ее хрупкие, нежные руки. Она не поставила их на полку, а положила перед собой, любуясь иллюстрациями, листала свежие страницы, решая, какую сначала читать. Вдруг в доме зазвонил телефон. Они с Орловым давно не слышали этого звука, и подскочили на месте, не зная, как реагировать. Одновременно бросились снимать трубку, чуть не столкнувшись лбами. Рассмеявшись, снова посмотрели на телефон. Наконец, Орлов ответил на звонок. На том конце провода услышал знакомый голос и очень обрадовался. Он давно знал этого человека, и был рад с ним говорить.

– Привет, дружище, привет старый вояка.

Голос был дружеским, человек на том конце провода тоже был рад ему.

– Вы куда пропали? Звоню в Мэрию – никто не подходит, звоню тебе несколько дней, тоже тишина… Ладно, неважно. Как вы там? Продержались? Как дела?

– Нормально, – только и успел вымолвить Орлов.

– Помощь подоспела вовремя?

– Какая помощь? – удивился Орлов.

– Ну, как же, ты же сам звонил три месяца назад, мы сразу выслали эскадрилью. Пять грузовых самолетов с едой и медикаментами!

– Три месяца назад? – удивился Орлов.

– Ну, да, – в свою очередь удивился его собеседник, – не долетели?

– Не долетели, – сказал Орлов.

– Значит, уже на подходе, значит, скоро будут, – убедительно ответил голос.

– Ты уверен? – удивленно переспросил Орлов.

– Ну, раз три месяца летят, значит совсем немного осталось, значит где-то рядом! Сам подумай!

– Конечно, – сообразил Орлов, – раз три месяца летят, то конечно! Значит, уже где-то совсем близко, ждем. Хотя, нам вроде уже и не к спеху, разобрались.

– Ну, и молодцы, – порадовался голос, – и все равно ребят встречайте – скоро будут. Кстати, завтра на рассвете прилетят бригады врачей, привезут сыворотку! Заждались?

– Да, заждались, – только и смог выговорить Орлов.

– Ну и хорошо, ну и ладно. Построй там всех на прививку, вколем, так сказать, по самое “мама не горюй”. Ладно, шучу, скоро увидимся. Сам-то как? Хотя, ты парень крепкий – за тебя не беспокоюсь.

– Послушай, а может не надо? – вдруг спросил Орлов.

– Чего не надо? – удивился голос.

– Ну, не к спеху это, – продолжал он, – мы можем подождать еще.

– А и не нужно ничего ждать, – серьезно возразил тот, – вакцина готова, медики тоже, загружаем борта и летим.

– Послушай, – продолжил Орлов, – отложи заброску, сами справимся. Вернее, уже справились. Ты ведь меня знаешь – если я говорю, значит так и есть. Ничего не надо.

– Надо, старина, еще как надо. – Он немного помолчал и продолжил:

– Знаешь, что стало с крысами, когда им вкололи вакцину вашего придурка Ильича?

– Нет, – произнес Орлов.

– Сожрали металлические клетки и вырвались на волю. Вот так!

– Ну и что? – не понял Орлов.

– Что? – уже громче вещал голос из далекой жизни. – Ну, и что, говоришь!!! А то, что крысы должны сидеть в клетках и никак иначе. Ну, мы их конечно пристрелили. От нас не уйдешь. Вот так-то!

Человек на том конце провода немного помолчал, потом с пониманием добавил:

– Да, не волнуйся, старина, наши спецы сделали такую сыворотку, после которой крысы тихо сидят в углу, едят и плодятся, как кролики. А больше, ведь, ничего и не нужно! – посмеялся он. – Правильно я говорю? – и серьезно добавил:

– Орлов, старик, я все понимаю, осталось немного. Давай, держись, скоро прибудем.

И короткие гудки раздались из трубки, разговор был окончен. Орлов сел на стул, молча перелистывая страницы книги, принесенной из Мэрской типографии.

– Сколько у нас осталось времени? – наконец, спросила Маша.

– До утра, – ответил Орлов. Больше он не проронил ни слова.

Глава 44

Новость быстро разнеслась по городку. Орлов доложил обстановку Мэру, тот сообщил своим бывшим помощникам, те в свою очередь бывшим заместителям, и так далее. Ночь прошла в полной тишине и покое. Хотя, этот покой напоминал ночь перед решающим сражением, и кто в нем победит, было непонятно. Было ясно одно, эти люди будут стоять до конца.

Наконец, забрезжил рассвет. Солнце яркими лучами невинно озарило верхушки домов и деревьев, разбудило трудолюбивых пчел на сказочной пасеке, заиграло по листве, цветам и спелым плодам, осветило лица сонных горожан, (сонных или не засыпавших) и, конечно же, не забыло о памятнике на краю моря. Оно, это яркое светило, здоровалось с городом и его людьми или, скорее, прощалось. Но, так или иначе, этот день наступил. Люди медленно шли по улицам, площадям, ехали на вездеходах, не разбирая дороги. Сначала тоненьким ручейком робко собираясь в стайки, потом этот поток становился все шире, и, казалось, уже весь город устремился к окраинам – туда, где их не ждали. Первые в этих рядах уже подошли к металлической ограде и теперь молча смотрели сквозь нее. Другие еще только двигались к этой государственной границе, пытаясь понять, как оградиться, как спасти свой город. Стояли, и не знали, что делать, но глаза были полны решимости, а руки тянулись к оружию, которого было довольно в палатках военных их маленькой армии. Армии, которая занимала оборону у сетки-ограды. Город проснулся в осаде.

Вдалеке появилась длинная колонна. Впереди военные на БТР-ах, за ними вереница автомашин Скорой помощи, а следом в самом конце колонны на солидных дорогих иномарках ехали руководители этой спецоперации – весьма уважаемые люди. Все автомобили были снабжены мигалками и спец. сигналами, которые оглашали сиренами окрестности на многие километры. И было непонятно – кого больше в этой колонне, военных и санитаров в белых халатах или тех последних, которые пока замыкали шествие, но уже готовились встать во главе! И если бы черные тучи не закрывали высокого неба, оттуда с высоты, могло показаться, что едет веселый поезд, мигающий разноцветными огоньками, а в его вагончиках веселые аттракционы – лошадки и слоники, карусели и качельки, и, конечно же, русские горки, так любимые во всем мире. Стоит забраться в их веселые кабинки и полететь вниз – только мороз по коже (русский мороз) и сумасшедший полет с высоты. А вокруг бесконечные зеленые поля и луга, холмы и высокое небо над головами, на котором черные тучи тоже занимали свои позиции. Они готовились к решающему сражению, собирая все силы и электрические заряды к последнему броску. Сколько воды попусту они вылили на эти окраины, сколько перевели молний и разрядов, но город стоял, не подпуская к себе, даже не обращая на них внимания. Но когда явилась такая помощь, само небо готовилось свергнуть надоевшее солнце в округлом просвете, и залить этот чертов город черной водой. Люди разобрали оружие и широкой цепью встали вдоль сетки в полный рост с холодным, послушным и равнодушным куском металла в руках. С важным и столь необходимым цивилизации предметом, без которого они не могли жить. Ни одно столетие не обходилось без войн, ни одна война без проигравших и убитых, а значит победителей. Так устроен мир, (может человек сам устроил его для себя таким), впрочем, теперь это было неважно. Сейчас это оружие было в руках, и оно должно было выстрелить, защитить, отбросить врага на недоступное расстояние, откуда не будет попытки или желания сломить эту, новую и такую странную жизнь. Да, и чего стоило этим людям победить каких-то отсталых особей, когда своим безумным гением они в тысячи раз превосходили противника. Они могли горы свернуть. Люди, которые из ничего засеяли и создали сады, построили чудо-аппараты, на которых работали двигатели из далекого будущего, нашли удивительную энергию, которая питала город. Да, что там город – ведь не крошечные вентиляторы на верхушке памятника сплавляли целое море через мощные турбины. Благодаря необъяснимому звучанию чудо-лиры создавался немыслимый, удивительный резонанс, который, опровергая все законы гидравлики, всемирного тяготения, аэродинамики и физики, поднимал тонны воды, низвергая их к основанию платины, заставляя вращаться турбинам и давать электричество. Чудо-станция могла осветить и согреть многие города в этой большой стране. Но страна была так далеко, и могла дать этим людям лишь сыворотку, избавив их от безумия – безумия творить чудеса, отдавая любовь другим.

Оставалось собрать все силы этих нескольких тысяч, превратив их в миллионы, миллиарды сильных рук, гениальных голов и великих воинов, победить которых было невозможно. Оставалось сделать шаг, одно верное движение, и волна захлестнет мощным цунами, и пройдет высокой стеной, сея свободу, любовь и гений, отдавая людям удивительной великой страны горы любви и мощь невиданной несокрушимой силы!

Но чтобы победить – нужно идти в атаку, доказывать, настаивать – значит стрелять и уничтожать, стирая всю нечисть на пути своем, чтобы потом дорога засверкала, заискрилась огнями утренних лучей, идущих со светлого ясного неба, где только розовое облачко над головой и ни одной уродливой, грозовой, черной тучи. А вокруг бесконечные поля зеленой травы, пшеницы, ржи, полной утренней росы и свежесть пьянящего воздуха…

Но оружие держать в руках они не умели, не могли, да и не хотели. И целиться в человека тоже, неся кому-то страдания и боль. И руки в бессилии роняют никчемные автоматы, которые в крепких, но все-таки слабых руках не в силах сделать выстрел и защитить себя. Ведь, если ты по-настоящему любишь – становишься сильным, но совершенно беззащитным (а – совершенным, от слова совершенство), не способным кого-то убить и постоять за себя. И ружья безвольно выпадают из рук.

Молния ударила в сетку-ограду. Молния била прицельным огнем. Шквалистый ветер гнал черные тучи в атаку, и только маленькое розовое облачко, застыв посередине черного окружения, спокойно дожидалось расправы. Забор, лишенный электричества, безвольно обвис, и теперь ничто не мешало пройти на территорию городка. Вода мощным потоком пролилась на головы горожан, небо разверзлось, опрокинулось, черной волной накрыло.

А черная туча улица за улицей, сужая черный круг, двигалась к центру города. Яркое солнце еще отбрасывало лучи, розовое облачко розовым сердцем билось в середине территории жизни и чистого неба, но дюйм за дюймом, метр за метром шквал черной воды и черные молнии наступали, рушили и сметали.

А вода лилась с небес, вернее, небо упало и не хотело подниматься, растворяя в черных потоках все живое. Над ним, конечно же, находилось другое небо – то, которое всегда выше и всегда голубое. Но оно было так далеко, а это здесь, внизу и уже ни верилось ни во что. И, только маленькое розовое пятнышко ярко светило в самом центре, не сдаваясь, сияя розовым цветом.

Молнии снова и снова выбирали жертву, и всю силу, всю электрическую мощь направляли на нее. Все эти месяцы они готовились, и наконец, всю нерастраченную энергию, гром и яркий свет, а главное, силу разряда, устремили на ненавистного противника, который пока еще гордо нависал над морем и не сдавался, издавая прощальные стоны. Это была Лира. Чудо– лира!

И тут все вокруг замерло, застыло… Нет, то были не стоны, то были звуки неземной, прекрасной мелодии, которая зависла над городом и летела по улицам, заполняя все вокруг, не укладываясь в головах вновь прибывших, но все равно волнуя. Это был гимн, мощный финал, который ни один инструмент еще не играл на этой планете. Да, и могло ли такое прозвучать когда-либо во вселенной, был ли такой шквал и ливень в природе, которому струны сопротивлялись, но вопреки всему рождали волшебную мелодию. Это был гимн, боль и борьба! Реквием по нескошенным полям, сказочным растениям, по недостроенным чудо-машинам и ракетам, полетам на бесконечные расстояния, которые могли опередить время и мечты этих, еще не уколотых, потому таких живых людей, реквием по делам великим и мечтам. И тут солнце яростно пробило огромную брешь в черном небе, а грозовые тучи замерли, трусливо укротив молнии и дождь. Город замер…

Но все кончается, и эта Божественная мелодия тоже. Все кончается, чтобы когда-то повториться вновь, а сейчас последняя нота… пауза… и тишина… Лира в последний раз качнулась, и, начиненная, затравленная черными молниями и огнем, раскачиваемая черным ветром, избитая мощными струями черной воды, рухнула в море. Черная туча сомкнула черный круг, и маленькое розовое облачко растворилось. Может быть, оно улетело на другое небо, где всегда ясно и светит солнце. Этого мы не знаем, но надеемся и верим. Очень верим…

Глава 45

Прошло два дня. Утро беспечно начинало новый день. Солнце вставало, как обычно, по расписанию, по графику, осветив городок, по-летнему согрев его и высушив росу на газонах и ветках деревьев. Оно четко выполняло свою работу и трудилось на благо городка, впрочем, как и всей маленькой круглой планеты. У него было много дел, и задерживать свое особое внимание на этом населенном пункте оно больше не могло… Да и не хотело.

Люди стройными рядами устремились на работу, на проходные в цеха, к конторам и магазинам, к Мэрии. В дома поступило электричество – настоящее электричество, а не какое-то. Из кранов полилась настоящая вода, а настоящие светофоры светили и регулировали, и мигали всеми цветами настоящей радуги. Только цветов в этой радуге было всего лишь три. В Мэрии собрались люди – новые, настоящие, приехавшие вчера и теперь занимавшие позиции или места за длинным столом в просторном зале. Они чинно раскладывали бумаги-речи, сметая старые, теперь ненужные. Это была временная администрация. И люди эти были временными и временно занимавшими. А, значит, время у них было и власть, и новый МЭР и все-все новое у них тоже было. Только горожане оставались старыми. Но это не страшно, их здесь не было, да и дело совсем не в них. Сначала нужно навести временный порядок, а потом подумать об остальном. Их речи шли своим чередом в строгой очередности, соблюдая регламент и правила. Люди уверенно говорили, докладывали, сообщали, принимали и голосовали, снова говорили:

– Принять незамедлительные меры…

– Восстановить порядок…

– Защитить безопасность…

– Локализовать конфликт…

– Предвидеть возможные нежелательные тенденции…

– Инновация, модернизация, кооперация, централизация, градообразация…

Потом были проголосованы первостепенные меры по наведению порядка. И во всем присутствовала четкость действий и знание дела. Венцом их творчества явился следующий документ:

Протокол заседания:

1. Необходимо очистить улицы и бульвары от нечисти. Срезать ненужные насаждения и никому не нужные грядки.

2. Изгнать бесполезных и опасных насекомых-пчел, а еще лучше арестовать их и закрыть пасеку, как незаконное предприятие.

3. Переодеть, то есть, раздеть петухов и кур, снять с них жилетки и бабочки, причесать достойным подобающим образом, то есть оградить животных от садизма и издевательств, и только потом отправить на бойню…

4. Отправить на металлолом опасные и ненужные машины-вездеходы, поскольку они не прошли техосмотр и не пользуются традиционным топливом, которое продает компания, имеющая лицензию – а значит, техосмотр они и не пройдут никогда.

5. Закрыть море, а еще лучше арестовать его, потом засыпать песком, как незаконное строительство в незаконном месте и восстановить законный пустырь.

6. Отправить памятник на свалку – как несанкционированный символ, не получивший разрешений, согласований, санкций, утверждений всеми необходимыми инстанциями…

7. А, главное, не забывать, что каждый в этом городе имеет право на труд и выходные дни, рабочее место и зарплату, имеет право на жизнь. Только, о том, что такое это жизнь, он задумываться не имеет права.

Иван Степанович вышел из своей квартиры и отправился на работу. Он шел по городу, с удовольствием вдыхая теплый привкус лета и распустившихся цветов на клумбах и ветках деревьев; аромат кофе в забегаловках и утренний прелый запах, еще не высохших после полива, тротуаров. Шел, радуясь этому солнцу и утру, которое не предвещало ничего дурного, и было таким привычным. Солнце, словно, здоровалось с ним, сопровождая в неспешной прогулке, больше не готовило сюрпризов. С удовольствием жмурясь от ярких его лучей, он изредка поглядывал наверх, собираясь уже скрыться за дверьми своего учреждения. Нет, уже не своего. Он больше не был главврачом знакомой нам клиники, где люди этого маленького городка не только лечились, но иногда даже выздоравливали, а занимал теперь более скромную должность обыкновенного терапевта.

Вдруг кто-то выскочил из клиники, чуть не сбив его с ног.

Кто это? – подумал он, вспоминая. После принятия новой вакцины рефлексы были заторможены и он медленно соображал.

Знакомое лицо! Зам… Да это же бывший первый заместитель бывшего Мэра бывшего города!

Тот, заметив Ивана Степановича, остановился и загадочно прошептал:

– Пойдемте!

– Куда? – изумился доктор.

– За мной. Мне нужна ваша помощь.

И они быстро засеменили за угол, скрывшись в подворотне ближайшего дома.

– Вот! – радостно прошептал бывший зам.

– Что это?… Да это же… Ну конечно!

И узнал флакон, в котором находилась вакцина Ильича, которую он сумел в течение своих ночных бдений повторить,… пока не окончательно сошел с ума, – вдруг подумал он. А сошел ли он?… Черт его знает?

– Откуда у вас это? – спросил он зама.

– Стырил! Успел, пока не появился новый главврач.

– Да-а-а, – протянул Иван Степанович. И подивился – таланты и способности этого человека не исчезли. Видимо не исчезнут никогда. Это особый дар.

– Будете? – шепотом спросил зам., а глаза его засветились знакомым безумным огнем. Еще пару дней назад весь город светился этими огоньками.

– Ну, будете? – повторил зам.

– А вы знаете… Пожалуй, ДА! – громко воскликнул доктор.

– Ну что, поехали? – и зам. откупорил пробирку. Вдруг рядом появилась высокая фигура. Эти двое с испуге шарахнулись в сторону, но строгий голос их остановил:

– Стоять.

Это был Орлов. Конечно же Орлов. Старый вояка. По-видимому он и сейчас оставался на посту, несмотря на свою отставку.

– И что вы здесь делаете?

– Так, галок считаем, – стыдливо улыбнулся зам, спрятав пробирку во внутренний карман.

– А почему вдвоем? – спросил Орлов.

– Так ведь… То есть?… Вы имеете ввиду…, – робко пробормотал зам.

– Я имею ввиду – делать хорошие дела нужно на троих. Наливай! – он улыбнулся и достал три пластиковых стаканчика.

– На троих, так на троих, – обрадовался зам.

– Вот это правильно! – поддержал разжалованный доктор. – Мужской разговор. Они чокнулись и выпили. Выпили до дна. Не пропадать же добру…

Май 2010 г.

Content

Олег Ёлшин
Страна людей

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть 2

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть 3

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Часть 4

Глава 43

Глава 44

Глава 45