Александр Староверов

Я в степени n

© Староверов А., текст, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Часть 1. Темная ночь

Полу…

Я получеловек, а получто-то —

Полу-Икар, полуикота,

Полунектар и полурвота.

Бреду в бреду средь полусброда.

Во мне есть сердца половина:

Полусвятой, полускотина.

И вьётся жизнь средь серпантина:

Полувысот, полунизины.

Я полумуж и полупапа,

Я полутрус, что полудрапал.

Я дождь, который полукапал,

Полусмеялся, полуплакал.

Я взрослый полуотморозок,

Застывший в костной полупозе,

Писавший что-то в полупрозе

Пером, что Бог по полу возит.

А на полу, средь грязи пола

Пружинит комом моё горло,

И комья правды полуголой

Стучат в литавры полусоло:

О том, что в мире полужестком

Все полусложно, полупросто,

На каждый пост – два перепоста,

И крест стоит в нуле погоста.

И победителей не будет.

Но кто-то всех полуразбудит

И полусонных в плеть закрутит,

И имя оных – ПОЛУЛЮДИ

Модели «полуавтомат»:

Кто полугад, кто полубрат.

Им всем поставят полумат,

И всё сплетется в полуад.

Люди добрые, люди русские

– Вот здесь остановите, пожалуйста, я выйду.

– Может, во двор заехать?

– Не надо, я пройдусь.

– С вас пятьсот девяносто рублей. Поставьте мне оценку, если не трудно…

– Конечно, пятерку поставлю – не волнуйтесь.

– Спасибо, всего доброго.

– Удачи.

Я выхожу из «Яндекс-такси» на свежий ночной воздух. Все в этой фразе неправда. И воздух в районе Ходынки не свежий, и Яндекс – интернет-поисковик, а не такси. Живу во лжи, как и остальные пятнадцать миллионов москвичей, и не замечаю этого. Сейчас заметил, потому что в зюзю пьяный. Но мне все равно. Именно поэтому и все равно. Когда пьяный, я добрый. Так, по крайней мере, говорит моя жена. Мы с ней вместе уже двадцать лет. Последние пять она внесла корректировку в поставленный диагноз: «Только когда пьяный, только тогда и добрый». Подразумевается, что в остальное время – злыдень злыднем. Такой вот заколдованный алкоголем мальчик сорока четырех годков. Или расколдованный? Неважно. «Я в зюзю добрый сейчас». Красивая фраза. Это я сам придумал, только что. Если в зюзю пьяный, почему бы и не быть в зюзю добрым? Тем более мы все сегодня в зюзе. Вся страна, не один я. Вместе веселее…

Обычно я не ставлю отметок водителям из интернет-такси. Но сейчас – я добрый. Вечер удался на славу. Я был в гостях у друзей на даче.

Опять вру: не на даче, а в доме. Это у меня дача, в сорока километрах по Новой Риге, а у них дом прямо за МКАД. Живут они там весело, как в последний день Помпеи. Летом 2015 года все так живут. Толпы народа в ресторанах, а говорят еще – кризис. Кризис, говорят, и отжигают, отплясывают, отпивают из бокалов, отрываются и летят, летят… То есть думают, что летят. На самом деле падают. Падать – это весело, дух захватывает! Я вот тоже, когда из такси вышел, чуть не упал, но удержался. А мой друг падает. Он банкрот почти, устраивает вечеринку за вечеринкой, чтобы падать было веселее. Сегодня дегустировали виски вслепую, делали ставки: кто угадал – выигрывает. Я угадывал. Доугадывался так, что еле на ногах стою – добрый и пьяный. Я стою, я еще не совсем банкрот, и у меня дача, а мой друг – совсем, но у него дом. Впрочем, падаем мы с ним вместе, просто он чуть быстрее. Чтобы отогнать грустные мысли и поправить карму, я достаю из кармана телефон и пытаюсь поставить водителю оценку.

«А может, не надо? – тихо и жалобно спрашивает меня внутренний голос. – Кто ты такой, чтобы его судить? Ведь сказано же: не судите и не судимы будете».

«Пошел в зюзю, – отвечаю я голосу вслух, – в зюзю, где я добрый и пьяный. Там и встретимся. А сейчас заткнись. Я обещал».

Голос утихает. Я довольно тыкаю пальцем в экран смартфона, в район пятой звездочки. Палец соскальзывает и попадает в район второй. Вот так, поправил карму, называется: теперь водитель не получит новых заказов, и его очаровательные узкоглазые киргизские детки умрут с голоду. И смерть их будет на моей совести. Благими намерениями дорога вымощена… известно куда. Туда я и отправлюсь после своей смерти. Правда, казус с водилой будет стоять на девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девятом месте в списке моих грехов. Но тем не менее… Надо было слушать голос. «Девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять грехов, – печально думаю я и тут же радуюсь: остался один грех до миллиона – можно отпраздновать, нажраться…» В последнее время у меня столько поводов нажраться! Я их не ищу, они меня ищут. И находят. Жена говорит, что я медленно превращаюсь в алкоголика. Слава богу, что медленно, ей, наверное, хотелось бы ускорить процесс. Ведь только когда пьяный, я добрый. Тем не менее и моим пьянством она недовольна. Не поймешь ее… Раньше, когда я выступал в высшей лиге борцов за денежные знаки, я пил, конечно, реже, строго раз в неделю – по пятницам. Но пил так, что несколько суббот едва не стали последними в моей жизни. Один раз даже попал в реанимацию с алкогольным отравлением. И ее это особенно не волновало. Сейчас, когда я ушел на тренерскую, так сказать, работу, – появилось время. Естественно, я пью чаще. Но ведь и меньше же. Намного меньше! Во всяком случае, без последствий в виде реанимации. Вот тут и появился термин «алкоголик». А какого, собственно, черта? Я, Витя Соколовский, 1971 года рождения, прекрасно выгляжу и чувствую себя намного лучше, чем раньше. Многие даже отмечают, что я помолодел. Нет, пилит: алкоголик, спиваешься, деградируешь… Сегодня я попросил хозяина дома, где дегустировал виски, разъяснить эту загадку. Он умный мужик, женат, в отличие от меня, четвертым браком, имеет огромный опыт, теоретически должен помочь. И помог.

– Понимаешь, друг, – сказал он, – с точки зрения женщины, редкие, но сильные загулы не мешают жизни семьи. Допустимое отклонение. А регулярное употребление алкоголя, хоть и в небольших дозах, ставит под угрозу благополучие детенышей и гнезда. Миром правят самки и их великий вождь – Чарльз Дарвин. И правильно, что правят, иначе не было бы уже давно никакого мира.

Ситуация прояснилась. Я было обрадовался, что все оказалось так просто. Хорошо иметь таких опытных и башковитых друзей. Рано радовался… Сделав паузу в полминуты, друг похоронно улыбнулся и продолжил:

– А вообще, видимо, ты ее просто раздражаешь. Прошла любовь, завяли помидоры… Бывает, не расстраивайся.

Кстати, произнося эти слова, он уже был пьяный. Но не добрый, как я. Иначе бы промолчал…

* * *

Шатаясь, как грустная ива над реченькой, я перехожу дорогу, и юбилейный грех проносится мимо меня на скорости около ста километров в час. «Мерседес SL» купе чего-то там едва не задевает меня своей умопомрачительной красоты бочиной. «Вот сбил бы сейчас, – думаю я вяло, – и все, точка. Миллионный грех. Вместо пышных торжеств с громким загулом по случаю юбилея – пышные похороны на пороге сорокапятилетия. Я – в ад, водитель «мерса» – в тюрьму. И обиднее всего, что даже нажраться не успею… Черти в аду небось стол не накроют».

Странно, но мне не страшно: действует алкогольная анестезия, даже плюсы нахожу в неожиданной смерти. Зато быстро.

«Эй-эй, подожди! – возмущается внутренний голос. – Куда торопишься? А ничего, что ты на зебре стоишь и скорость здесь разрешенная – двадцать километров в час? Ты чужие грехи зачем на себя вешаешь?»

Я хочу по традиции послать голос, но не успеваю. «Мерседес» резко тормозит и сдает назад. Дверь открывается, и из машины выбегает человечек. Я так называю его – «человечек». Он очень маленький и очень молоденький. Лет двадцать, может быть, двадцать один. Человечек подбегает вплотную ко мне, задирает голову, едва достающую мне до подбородка, гневно смотрит на меня и шумно дышит. И он тоже сильно пьяный. Но злой. Бывают такие злые люди, которых алкоголь делает еще более злыми. А у него еще и гормоны бушуют. Ух, какой я сегодня хороший! Даже он меня не выводит из себя. Наоборот, я умиляюсь почему-то: в сыновья мне мальчишка годится – моей дочери двадцать.

Эх, дурашка, нажрался, разобьет ведь свою тупую башку в купленном богатым папой «Мерседесе», а с папой инфаркт потом случится…

Мальчишка не угадывает моих добрых к нему чувств, толкает меня твердым животиком. И орет:

– Тра-та-та-та-та-та, козел, я твои тра-та-та глаза на тра-та-та намотаю. Да таких, как ты, в тра-та-та убивать надо! Урод пьяный, быдло! Ходишь тут, тра-та-та-та!..

Матерные слова он выговаривает с явным наслаждением, но неумело. Как бывшие либеральные журналисты, переквалифицировавшиеся в хулителей американской военщины по телику. Как – этот, по второму каналу, – как его… И руками пацанчик машет похоже… Видно, что еще совсем недавно у учительницы в туалет пописать отпрашивался, а вот теперь – свобода. Только быдлом он меня зря назвал, тем более пьяным. От самого перегаром несет за километр. Но ему вроде как можно, он в красивой, дорогой машине. В такой машине все можно: и пьяным, и ссаным, и каким угодно. Машина как бы отгораживает пацанчика от общепринятой морали и норм поведения. Ему даже самому не смешно, что он, нетрезвый, выскочив из-за руля, орет пешеходу «пьяный урод». В принципе, за этим такие машины и покупаются. Люди в бога верят с трудом, а в вещи – еще как.

Я все понимаю – я в зюзю добрый и пьяный сегодня. Едет бухой пацанчик в защищающем от морали коконе, стоимостью в сотню тысяч евро, чувствует себя сверхчеловеком, а тут мужик какой-то в джинсиках и потертой худи. И сверхчеловек чуть не сбивает мужичка и пугается от этого не на шутку. Вся жизнь его могла поломаться, вся его сверхчеловечность. И поломалась, кстати. Страшно ему, маленьким он себя чувствует и испуганным, поэтому – злым и несчастным. Главное – из-за кого? Из-за ничтожества, у которого даже нет денег на приличную тачку, на одежду нормальную хотя бы… Я все понимаю, только быдлом он назвал меня зря… Есть, конечно, у меня кое-какие проблемы, но я не быдло. Я значение слова «экзистенциализм» знаю, читал много, разбираюсь в джазе и блюзе. В конце концов, я вроде как писатель – написал пару серьезных романов, несколько повестей. Вот вчера закончил повесть о любимых и ушедших уже бабушке и дедушке. Я в любовь, между прочим, верю… Или верил? Неважно. В общем, разбираюсь кое в чем. Два высших образования плюс МВА – тоже что-то значит… Хотя, с его точки зрения, мои аргументы не канают. Джаз, блюз, романы, любовь, образование, бабушка, дедушка – хрень собачья! Бесплодные рыдания нищебродов в попытке оправдать свою никчемную жизнь. Покажи мне деньги, или show me the money, как говорят наши заокеанские партнеры. И они правы по-своему. А пацанчик неправ. Потому что и деньги у меня есть – во всяком случае, пока. Их становится с каждым днем все меньше, но еще есть. И бизнес – хоть постепенно загибающийся – пока присутствует. Весь джентльменский набор: бизнес, недвижимость в солнечных и туманных странах, счет в твердой валюте на черный день, дочка в одном из лучших университетов мира… Я вообще умный, я рубли летом четырнадцатого года в доллары перевел по курсу 35, мне сегодня многие завидуют. А он говорит – «быдло»…

Хотя есть и у меня один врожденный порок. И не у меня одного. В России я живу, и поэтому все мои достижения на ниве борьбы за материальное благополучие эфемерны, как мираж посреди Сахары. Вот, казалось бы, оно достигнуто – построен оазис нормальной, человеческой, сытой и где-то богатой даже жизни. Отдыхай, наслаждайся, пиши книги, думай над вечными вопросами, развивай душу… Ан нет, суровый русский северный ветер сметает все фигуры с доски. Хаос пробирает до костей, и тает мираж в пустыне, и не желтый песок вокруг, а холодное белое безмолвие. И поди еще дотопай до далекого огонька на темнеющем горизонте. Километров тридцать до ближайшей деревни по морозцу. И совсем еще не очевидно, что в этой деревеньке горит: окошки домов уютным светом или сама деревенька синим пламенем. Бывало в русской истории, что и деревенька…

Вот о такой ерунде я думаю, пока пацанчик запальчиво и уныло стрекочет свое нескончаемое тра-та-та-та-та. Я теперь постояно об этом думаю. Думаю, говорю, молчу об этом… Даже когда в зюзю добрый и пьяный. И все вокруг думают, говорят и молчат об этом же. Меня достали уже эти мысли. Я пью, чтобы не думать, и все равно думаю, только более заковыристо и поэтично, чем обычно. Сахара, морозец, деревенька… Тьфу, пошлость… Проще все и жестче. Ни одно поколение русских людей со времен Ивана Грозного не умирало, пожав плоды трудов своих, и я не вижу причин, чтобы мое поколение стало первым исключением из правил.

Ладно… Пора заканчивать весь этот балаган. От грустных мыслей я стремительно трезвею. Ничего никому не докажешь и не изменишь. Драться с мальчонкой глупо, сейчас аккуратно похлопаю его по плечу, пробормочу извинения и пойду своей дорогой в дом, где меня никто не ждет. Точнее, ждет, очень ждет, но только для того, чтобы сказать, как не ждет. Фигня, не первый год женат, к парадоксам семейной жизни я уже давно привык.

Парнишка выдохся, замолчал, даже дышать стал намного спокойнее – самое время сгладить ситуацию и удалиться. Я и собираюсь это сделать: медленно, не делая резких движений поднимаю руку, чтобы похлопать его по плечу, но вдруг на пацанчика накатывает вторая волна.

– На колени, падла, – шипит он, раздувая ноздри, – на колени и проси прощения, а то убью. На колени, быдло, быстро.

«Дожил, – пытаюсь мысленно иронизировать я, – уже сопляк, ровесник моей дочери, меня на колени ставит. Мало мне всего этого гребаного мира, так еще и он…». Ирония помогает слабо. Малолетний дурак меня наконец достал. Даже не столько он, а весь этот дурацкий, юный, задорный и нелогичный мир, который меня окружает. «Не стоит прогибаться под изменчивый мир…» – вспоминаю я известную песню. Ой не стоит, подтверждаю я сам себе правильность мудрых слов. Пусть лучше он прогнется под нас. Сейчас прогнется…

Я еще раз смотрю на рожу пьяного и злого мальчика ниже своего подбородка. Рожа противна, на роже крупными буквами написано слово: «Хам». По роже очень хочется врезать. Аж ладони чешутся! Неправильно это – я точно знаю, что неправильно. Маленьких бить нельзя, особенно маленьких дураков, особенно когда они ни в чем не виноваты, а виноват маленький дурацкий мир, в котором ты живешь.

Я опускаю поднятую для похлопывания руку, хочу сказать примирительные слова, но в последний момент снова концентрируюсь на маленьком человечке, раздувающем свои маленькие ноздри. «А почему бы и нет?» – обреченно думаю я и с наслаждением, точно зная, что поступаю неправильно, но тем не менее с огромным наслаждением бью пацанчика кулаком в его злое лицо.

Какого черта он не падает? Я вообще-то боксер, кандидат в мастера спорта, чемпион Москвы среди юношей восемьдесят лохматого года. У меня удар поставленный, от него все падают, даже телеграфные столбы, – я сам проверял лет пятнадцать назад. Да, не занимаюсь уже боксом четверть века, но мастерство-то не пропьешь. Или пропьешь?

От удивления я развожу руки в стороны и пропускаю удар в ухо по касательной. Хороший удар, это повезло еще, что по касательной. Ладно, спишем все на случайность. Я встаю в стойку и осыпаю наглого пацанчика серией ударов. Сейчас точно завалится! Он, в конце концов, в два раза легче меня и ниже. Не падает, гад, я попадаю, а он не падает. Что со мной? Быть такого не может, дела у меня, конечно, не очень в последнее время, но чтобы до такой степени? Чтобы сопляка ростом метр с кепкой, половинку, можно сказать, от моих нажитых ста двадцати килограммов не уложить? Это как так вышло? Последняя ведь радость оставалась – ходить по родному городу с высоко поднятой головой, где угодно, когда угодно, не боясь ни русопятой гопоты, ни чернявых абреков – никого. Даже драться не нужно было. Эти зверьки все чувствуют на расстоянии. А теперь как? Может, он каратист какой или виски я напробовался слишком?

«Все не то, – отвечает мне ехидно внутренний голос. – Просто прав пацанчик: ты старый пьяный козел с раздувшимся самомнением. Старый, старый, старый и алкоголик почти…»

– Да я… – не соглашаясь, ору я вслух. Доорать не успеваю – в лоб прилетает кулачок маленького человечка. Маленький-то маленький, а бьет больно. Давно меня так не били… Держать удар я еще, слава богу, не разучился. Очухался, быстро вытянул длинную руку, схватил пацанчика за горло и держу его на расстоянии. Он прыгает, а дотянуться не может, но по руке колотит – больно, завтра синяки будут. Я разозлился. Хорошо, не супермен я больше, «отговорила роща золотая березовым веселым языком…». Но сто двадцать килограммов живого веса во мне все-таки есть? Есть! Сейчас навалюсь на него, уроню на землю, не собью ударом, так придушу хоть слегка, для науки. Будет знать. Да тело ослабло и изнежилось, легкие прокурены… Вот уже и задыхаюсь через минуту. Но дух – дух крепок, мой дух никому не сломить! Ни гребаному маленькому человечку, ни такому же маленькому и подленькому миру.

Я уже совсем собираюсь изобразить нечто вроде сумоистского прыжка из угла ринга, как слышу позади себя знакомый голос с характерным гэканьем:

– Да шо ж ты, хад, дэлаешь? Я щас мылицыю позову!!!

Наша консьержка Тая, бабка лет 55 с Украины, отважно бросается мне на помощь. Буквально бросается, пытаясь повиснуть на пацанчике, а тот четко и акцентированно бьет ее в живот. Тая оседает на асфальт. И тут в голове моей, что называется, помутилось. Три вопроса возникают одновременно, постепенно смешиваясь друг с другом. Первый: «Тая всего на десять лет старше меня, и она бабка, а я суперменом был минуту назад. Почему?» Второй: «Что же он за сволочь такая – женщину старую кулаком?» Третий: «А не убить ли мне его?»

От шока и удивления я разжимаю горло пацанчика. Вопросы в голове окончательно перемешиваются и звучат теперь так: «Почему я был суперменом? Что же я за гад? И зачем кулаки у Таи, если она не умеет ими пользоваться? И вообще, где мои семнадцать лет? На Большом Каретном? Тогда везите меня туда, срочно, я не хочу здесь оставаться ни секунды!»

Мне грустно, мне очень грустно, чмо я и ничтожество, если даже женщину старую защитить не могу. Какой, к черту, дух?! Яду мне, и побольше…

Вот вроде опытный я человек – жизнь прожил и боксом занимался в юности, а ошибку совершил детскую. Тут ведь одно из двух: либо драться, либо рефлексировать. Это мне мой тренер в двенадцать лет сказал, когда я только заниматься пришел. «Поэтому, – сказал, – вас, интеллигентов недорезанных, и бьют всегда, что думаете много. А ты не думай – ты дерись. Дерись, и все».

…В губу мне прилетело так, что она лопнула, и из нее фонтанчиком брызнула кровь. Красиво так прилетело, живописно, как в голливудских фильмах. Размахивая руками, я попытался удержать равновесие, и каким-то чудом в последний момент не только удержал, но и умудрился залепить пацанчику хорошего крюка снизу. Вполне вероятно, что сломал ему нос или челюсть. По крайней мере, он упал наконец-то, и рожа у него была вся в крови. Но и я упал, вложившись в удар по полной. Не то чтобы упал, а как бы устало опустился на четвереньки.

Смешно: пацанчик тоже стоял на карачках в нескольких метрах от меня. Когда только подняться успел, гад? Все, шутки кончились! Два четвероногих зверя готовились убить друг друга. Молодой и матерый. Морды у зверей сочились кровью, каждый пытался доказать свое право на существование. Причина конфликта уже забылась – я ее точно не помнил. А какая еще нужна причина, чтобы перегрызть ближнему горло? Он ближний и уже поэтому мешает.

– Урод пьяный, сука, быдло, сдохни! – пробулькал молодой.

– От быдла слышу, щенок слюнявый, – ответил матерый я.

Мы скалили окровавленные зубы, мы рычали, мы готовились к древней и самой понятной на свете битве за жизнь. Я было подумал о том, как же все-таки подозрительно быстро с меня, любителя литературы и новоорлеанской школы джаза, сполз человек. Но тут же задушил эту мысль. Нельзя думать. Сдохну. Еще секунда бы, и началось…

Но тут где-то наверху, над нами, раздался очень громкий и, как ни странно, тоже пьяный голос:

– Люди русские, твою мать, вы чего? Совсем охренели?! Дороги вам мало? Да я вам сейчас сам таких навешаю – за тупость вашу! В Москве хачей полно, а тут русские люди дорогу не поделили!

Голос звучал настолько неуместно в сложившейся мизансцене, что мы с пацанчиком, не сговариваясь, подняли головы вверх. Не знаю, что ожидал увидеть пацанчик, а я думал, что пришел по мою душу былинный Дед Мороз из сказки «Морозко». Пьяненький немного, но от того еще более былинный, растягивающий на богатырский манер слова, размахивающий грозно сеющим холод посохом.

Я поднял голову, но Деда Мороза не увидел. Надо мною стояло, сжимая в руке банку дешевого пива, укутанное шарфом с надписью «ЦСКА», обыкновенное московское быдло. Ну вот, то самое, классическое, которое я отважно игнорировал, гуляя по улицам родного города. Парень лет тридцати, с опухшим, стертым лицом, выглядящий на все сорок, – явно футбольный фанат. Словно Ленин кепкой, он размахивал банкой пива «Балтика № 7» и был абсолютно уверен в своем праве судить меня с пацанчиком – казнить или миловать. «Господи, ну за что же мне все это? – мысленно завопил я. – Что я им всем плохого сделал? Почему они думают, что могут учить меня и улучшать? Я просто решил не заворачивать во двор на такси. Просто прогуляться хотел, проветриться после пьянки… И вот – пожалуйста! Сначала злой мальчишка на «Мерседесе», а потом, когда я почти включился в восхитительную, не на жизнь, а на смерть, драку, появился этот судья из Центрального спортивного клуба армии. Даже подраться спокойно не дают… За что?»

Бог молчал, он вообще всегда молчит. В этот раз, в наступившей внутри тишине, мне почудилось молчаливое осуждение. Я разозлился – непонятно на кого – и дал выход раздражению в направлении былинного фаната ЦСКА.

– Иди в задницу, – сказал я ему. – В пьяную и добрую задницу, где ты живешь постоянно, а я бываю иногда. Иди, не мешайся под ногами.

И тогда мужик произнес фразу, которая меня убила, потом воскресила и снова убила. И так несколько раз. С ног на голову все перевернула эта фраза или наоборот. Не часто мне рвали шаблоны – я сам кому угодно могу их порвать. Шаблон порву, моргалы выколю, а вы даже и не заметите. Но в этот раз у простого как три копейки футбольного фаната получилось намного лучше. Грустно икнув и огорченно махнув банкой пива, он изрек пылающие, взорвавшие мой мозг слова:

– Ну и быдло же ты, мужик, а еще глаза добрые…

Я сначала не понял, а после, когда до меня дошло, сел на мокрый асфальт и, не обращая внимания на скалящего зубы пацанчика, обхватил голову руками и завыл от рвущего меня на части прозрения. Я осознал божий замысел. Сегодняшний вечер был посвящен усмирению моей гордыни и выяснению вопроса, кто на свете всех быдлее. Оказалось, я. Смешно. Очень смешно. Обалденное у Господа чувство юмора! Да-а-а… это вам не «Камеди Клаб». Монти Пайтон с Вуди Алленом нервно курят в сторонке…

Несколько секунд я выл и раскачивался, сидя на асфальте, а потом, осознав всю абсурдность ситуации, засмеялся. И даже не засмеялся, а заржал, истерично всхлипывая и вытирая слезы.

Гопник с мажором обалдели. Злой мальчишка от удивления, как и я, сел на асфальт, испачкав свои дорогостоящие штаны.

– Ты чо? – недоуменно произнес, выпучив на меня глаза, футбольный фанат.

– Ты это зачем? – как-то по-детски поинтересовался у меня ставший вдруг незлым уже теперь пацанчик.

– Быдло… – простонал я сквозь смех, по очереди тыкая в них пальцем. – Ты мне… быдло… я тебе, а он… он… нам… Мы все… все… по кругу… быдло… По кругу… Ой, не могу… по кругу… как в порнушке… Не могу… как в порнушке… немецкой…

Я повалился на асфальт, провел по нему разбитым лицом, оставляя кровавый след, и завыл, скребя ногтями мокрую землю. Уж не знаю, поняли ли они меня, или мой безудержный смех их заразил, но сначала хмыкнул присевший на корточки рядом гопник, а после к нему присоединился мальчишка из «Мерседеса». И понеслось, минут десять успокоиться не могли. Как только утихали, кто-то произносил слово «быдло», и приступ веселья начинался по новой. Даже в молодости, по большой укурке я так не смеялся. И все добрыми такими стали, хорошими. У мальчишки вдруг просветлело лицо – совсем детским оно оказалось, капризным немного, но хорошим и чистым, как у моего семилетнего сына, когда он расшалится. А гопник действительно превратился в Дедушку Мороза из сказочного фильма, не в грозного деда, морозящего плохих персонажей хрустальным посохом, а в доброго старичка, утешающего бедную сиротку Настеньку. И нос такой же картошкой у него вдруг вылез, и усы как будто пробиваться начали. Ох, какими близкими мы вдруг стали, родными почти: три мужика посреди ночной, предосенней Москвы – гопник, мажор и я – непонятно кто – то ли бизнесмен, то ли писатель.

Когда кончился смех, сама того не желая, нашу близость укрепила украинская бабушка Тая. Во время всеобщего веселья она стояла в сторонке и пыталась понять, что происходит. Я вроде приличный, меня она знает, здороваюсь каждый день. Гопник – ну, с ним все понятно, мальчик из «Мерседеса» – по определению враг. Потому что мальчик и потому что из «Мерседеса». Наверняка сын коррупционера. И что этих троих могло объединить, и почему они смеются? Драться ведь хотели еще десять минут назад… Мир у Таи разрушился! И лишь когда мы успокоились, она, уцепившись за дымящиеся руины и предусмотрительно отойдя на десяток метров, прокричала:

– Алхохолики, наркоманы! Я зараз вот пиду, милыцию вызову!

Вот после этих слов мы окончательно и породнились. Да, алкоголики, да, наркоманы, быдло – короче, люди русские, обыкновенные русские люди, невзирая на различия в возрасте и социальном статусе.

– Перед бабушкой извинись, – сказал я мальчишке. – Ты же все-таки ее ударил.

Пацанчик вопросительно посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на гопника.

– Конечно, извинись, – подтвердил футбольный фанат. – Баб бить – последнее дело, особенно тех, которые тебе в матери годятся.

Мальчик со сломанным носом вскочил и, разбрызгивая капли крови, побежал догонять Таю. Я чуть не расплакался от умиления. Мы стали семьей. Мы стали братьями, пацанчик был младшим. И как в любой нормальной семье, решили вопрос большинством голосов – объяснили младшему, в чем он был неправ. И младший понял. Я видел, как он стоял на коленях перед офигевшей от его напора консьержкой, говорил ей что-то и протягивал красную купюру – по-моему, пять тысяч рублей. Тая взяла, и младший, счастливый, побежал обратно к нам. Хорошо, что он не рассмотрел, как Тая, быстро покрутив пальцем у виска, развернулась и радостно пошла в наш подъезд. Мы с гопником это видели, но ему не сказали.

Мальчишка добежал и остановился, тяжело дыша. Что делать дальше – было непонятно: драться немыслимо, расходиться после внезапно установившегося между нами родства – тоже не хотелось.

Чтобы не дать погаснуть вспыхнувшему огоньку любви, я задал младшему вопрос:

– Ты чего взбеленился-то? Я же на «зебре» стоял, никого не трогал…

– Да понимаете, – от волнения мальчишка перешел на вы, – девушка меня послала… Мы с ней четыре года вместе, с восьмого класса. Нашла себе… От нее еду. Не выдержал, завернул в магазин, купил и прямо в машине… из горла… А тут вы… Простите меня, не в себе…

– Да ладно, – сказал я. – Понимаю, бывает… Думаешь, молодым не был, что ли?

– А чего она тебя послала? – удивился гопник. – Ты вроде богатый – вон тачка какая, чего ей еще нужно?

– Богатый – не богатый… Какая разница? – печально ответил мальчишка. – Тут не в этом дело. Тут – любовь. Первая она у меня… Тяжело…

– Да плюнь! – из самых лучших побуждений утешил его футбольный фанат. – Подумаешь, дырка с ушами. Знаешь, сколько у тебя еще их будет?

Пацанчик непроизвольно сжал кулаки, и я, чтобы не доводить дело до очередного, миллион первого греха, быстро обратился к гопнику:

– А ты чего здесь шляешься ночью, бухой? Живешь-то сам где?

– Да опять, – сразу погрустнел фанат, – опять наши на выезде проиграли… Кони и есть кони, на них бы пахать – толку больше было бы… Нам на стадионе ЦСКА руководство клуба просмотры матчей устраивает с бесплатным пивасиком. Ну, когда выигрываем – пива хватает, а когда сливаем – тут без водяры не обойдешься. Я и побежал, возвращаюсь, а народ разошелся. Ну, я и принял с горя в скверу, на скамеечке. Это же надо – четвертую игру подряд!.. А живу я в Бибирево, вот к метро шел… Заблудился… А вас увидел – и так обидно мне за все стало: и за ЦСКА, и за вас, и за всю нашу Рассеюшку, что, ей-богу, вам обоим навалял бы. Хорошо, что вы нормальными мужиками оказались.

– А у вас что случилось? – спросил меня пацанчик после небольшой паузы. Он почему-то был абсолютно уверен, что у меня тоже что-то случилось. Ну конечно, между братьями всегда существует мистическая связь. Чувствовали мы друг друга – прав он. Случилось… Только как рассказать, что случилось, я не знал. Слишком большие и неопределенные проблемы. Я и сам до конца не разобрался.

– У меня вообще все плохо… – сказал, махнув рукой, – и по всем фронтам. Долго рассказывать…

– А вы торопитесь? Не хочется сейчас одному оставаться. Грустно…

Младший замолчал. Но, как будто вспомнив что-то, быстро продолжил:

– У меня в машине еще две бутылки виски, полных. Я три купил. Давайте выпьем, а? Дерьмово же все так, выпьем, поговорим…

– Другое дело! – обрадовался гопник.

– А давайте, – сказал я.

* * *

Мы сидели в крутом «Мерседесе» пацанчика и зверски бухали. Стаканчиков в машине не нашлось, поэтому пили «Блэк Лэйбл» из горла, по очереди. Когда я пил, кровь из губы капала прямо в бутылку, а у мальчишки капала кровь из носа. Можно сказать, кровно побратались. У гопника кровь не капала, его вклад в переходящую бутылку ограничивался пьяными слезами, но нам хватило и этого.

– Понимаете, братаны, – роняя слезы в виски, всхлипывал фанат ЦСКА, – жизнь – дерьмо! Живу в двухкомнатной квартире с родителями жены и ее сестрой, и ребеночек у нас маленький. На десяти метрах живем втроем. Но это бы еще ничего – в войну хуже жили. Если бы не Машка… Пилит она меня постоянно: деньги, деньги, давай деньги – на то, на это. А мне что, разорваться?! Я и так полторы смены на заводе токарем пашу, и все равно больше полтинника не выходит. А для всякого шахер-махера вашего я не приспособлен. Да и Машку можно пережить, люблю я ее, дуру, но теща… Это вообще – Сталин в юбке, придушил бы ее, гадину! Если бы не Машка… А тут еще кони четвертую игру подряд сливают… Дерьмо, все дерьмо кругом. Поубивал бы…

– Вообще не поймешь этих баб, – поддержал фаната окосевший вконец мальчишка. – Моя вот к дизайнеру ушла… А у него ни гроша в кармане. Так – идеи только безумные. «Зато он настоящий», – говорит. Это она мне говорит. Настоящий он… Хорошо, а я что – искусственный? У меня что, сердца нет? Есть, и болит, между прочим. Люблю я ее, суку зажравшуюся. Чего я ей только не покупал… А она мне: «Не буду брать, это на ворованные деньги твоего папашки куплено!» Прозрела, тварь, четыре года не прозревала, а как дизайнера встретила – доперло. Ворует мой папашка-чиновник, видите ли. А ведь все воруют, мог бы ее дизайнер, тырил не меньше остальных.

– Во-во, у нас на заводе тоже все воруют. В утробу пихают больше, чем переварить могут. Деньги, деньги – все им мало. Все зло от денег. Убью их, гадов! И тещу заодно…

– Точно, прав ты: все зло от бабла и баб. Меня мой папашка постоянно баблом шантажирует. Будешь плохо учиться – машину отберу, квартиру отберу, денег не дам. У, сволочь, запихнул меня в этот сраный МГИМО, а мне фиолетово… Не нравится мне там, я математику и физику люблю, астрономом быть хотел… Лучше звезды считать, чем деньги. Нет, учи этот долбаный арабский, сынок, учись ужом на сковородке вертеться, а то денег не получишь. Задолбал, мне даже грохнуть его иногда хочется. Всех грохнуть хочется – и его, и девушку… Прав ты, мужик, дерьмо жизнь…

– Точно-точно. Точно, жизнь – дерьмо, правильно…

Больше часа мои новые братья изливали друг другу душу. А я молчал. Мне было очень жалко их обоих. И себя. Я молчал и думал: почему все вокруг такие несчастные и злые от этого? И несчастные, потому что злые, и злые – потому что несчастные… Замкнутый круг получается. А как разорвать его – я не знаю. И никто не знает… Чудо сегодня случилось, порвался проклятый кружок на мгновение, и мы все трое протиснулись в образовавшуюся щель. А могли бы и поубивать друг друга… Легко.

Но чудеса не могут длиться долго. Не из чудес состоит жизнь, а из дерьма, как верно заметили мои случайные братья. И зарастает маленькая щелка в цепочке, и замыкается круг снова. На моих глазах замыкается.

– А давай поедем к этому дизайнеру твоей телки и грохнем его?

– Здорово! А потом сразу к теще твоей заглянем – покажем ей, где раки зимуют.

– Забились?

– Забились!

Никуда они не поедут. Пьяный базар просто. Сомкнулся круг, растворилось чудо в уже прохладной, сентябрьской ночи, и я снова остался наедине с самим собой. Им хорошо, они хоть пожаловаться друг другу могут. А мне кому жаловаться? Самому себе? Бесполезно. Безжалостный я. Так, по крайней мере, говорит моя жена. И я с ней, в принципе, согласен. Безжалостный, потому что понимаю много. Эх, многие знания – многие печали. Эх…

Когда через полчаса гопник и мажор пришли к выводу, что все проблемы – в общем-то херня, потому что Крым – наш, Путин – крутой и мы еще покажем кузькину мать Америке, я решил, что мне пора уходить. Не хотелось портить впечатление от чудесно сложившегося вечера. Я не знал почему, но вечер мне казался чудесным. Может быть, самым лучшим за последнее время. Несмотря на вновь замкнувшийся круг и грусть, охватившую меня под конец. Все равно, что-то очень хорошее произошло в моей жизни. Я это чувствовал, я это знал…

Новые друзья не сильно огорчились моему уходу. Слишком были увлечены друг другом. Надо же, гопник и мажор – кто бы мог подумать?

Почти незамеченным я вышел из машины и с настроением вроде «мне грустно и легко, печаль моя светла» пошел домой. Идти было недалеко. Я даже расстроился, что недалеко. Хотелось подольше сохранить в себе необычное и редкое для меня хорошее чувство. Я точно знал, что, как только перешагну порог своего дома, все хорошее сразу закончится.

Явление природы

– …Ты катишься по наклонной плоскости, бухаешь, не работаешь, спишь до одиннадцати, не занимаешься ребенком… Сегодня тебе разбили рожу, а завтра – вообще убьют или сам кого-нибудь убьешь… Бесполезно, все бесполезно, буду молчать, видеть тебя не могу, ты мне противен, молчать буду…

Я сижу на кухне и пью по инерции виски. По инерции, как чай. Степень моего отчаяния пересеклась со степенью моего опьянения. Степени возвели друг друга в степень и превратились в дурную бесконечность. Мне тупо плохо. Именно тупо: в голове звон, мыслей нет, лопнувшая губа распухла и сильно болит. Как же все тупо и плохо! А тут еще она… Целый час она говорит, что будет молчать. Предупреждает, пугает: буду молчать – говорит. И не молчит. Целый час. Здравствуй, дом родной, скучал по мне небось, ад, заботливо мною выращенный?

– …Катишься, катишься, тебе немного осталось, скоро в окончательное быдло превратишься. Нет, бесполезно, буду молчать… А еще…

О господи, и она о быдле сегодня. Сколько можно? Хватит надо мной издеваться, это уже не смешно. Пожалела бы: губа болит сильно, раздувается прямо на глазах, а она даже спиртом не прижгла. Приходится самому. Сижу прижигаю, пью виски, как чай, и прижигаю. Я прижигаю, а она жжет.

– Ты мне скажешь, что два романа написал, забрался на вершину духа… Да кому они нужны, твои романы? Они даже тебе не нужны. Ты себя прежде всего разрушаешь и все вокруг. Все копаешься, копаешься в себе. Задолбал ты меня своими раскопками. Думаешь, поднимаешься куда-то? Нет, катишься… Катишься по наклонной плоскости, деградируешь. Чего ты не отвечаешь? Ниже твоего достоинства – ответить мне? Как же – тупая, приземленная баба, а мы – в высотах небесных парим. Нет, бесполезно… Молчать буду…

«Катится, катится голубой вагон…», – вспоминаю припев детской песенки. Интересно, а куда он катится? Тоже вниз, как и я, или в горку? Наверное, по наклонной. Все сущее на земле сползает по наклонной, в небытие. Бизнесы, люди, вагоны и наша с женою любовь. Наша любовь… Как мы докатились с ней до этого бесконечного дурного разговора на кухне? Не знаю… Надо попробовать разобраться.

Я закрываю глаза и пробую. Не получается. В голове лишь одни ее по кругу повторяющиеся слова:

– Катишься, деградируешь… Алкоголик, ничтожество распухшее – видеть тебя не могу… Убить тебя хочется – вот взять молоток и размозжить голову! Или себе размозжить, лишь бы тебя не видеть. Противен ты мне! Я только из-за детей с тобой. Нет, бесполезно, зачем я это говорю? Бесполезно, буду молчать…

О, молоток – это что-то новенькое! Любимая, нам осталось полшага до криминальной бытовухи, всего полшага, а потом – броские заголовки в желтой прессе: «Жена раскроила череп пьяному мужу-бизнесмену» или «Муж-писатель в состоянии алкогольного опьянения выбросил жену из окна». Вот до чего, любимая, мы с тобой докатились по нашей наклонной… Поэтому заткнись, дорогая. Очень прошу…

– Заткнись, дорогая, очень прошу… – я сам не замечаю, как произношу последние слова вслух. Ох, лучше бы я этого не делал.

– «Заткнись»? это ты мне говоришь «заткнись»? – радостно, получив давно ожидаемую обратную связь, возбуждается жена. – Да я всю жизнь молчала, с самого первого дня, когда замуж за тебя вышла. Сначала я молчала, когда ты разогнал всех моих подружек, потом – когда запер меня с ребенком и запретил ходить в институт, потом – когда ты первый раз нахамил моей маме, потом…

Дальше идет длинный перечень обид, нанесенных мною за нашу более чем двадцатилетнюю совместную жизнь. Никто не забыт, ничто не забыто… Душа моей супруги в последние годы напоминает мне огромный желудок, из-за тяжелой болезни потерявший всякую связь с кишечником. Вот в него попадает пища, переваривается, стремится его покинуть, а выхода-то нет… Желудок раздувается, в него поступает новая порция пищи, опять переваривается и никуда не уходит. Желудок достигает невероятных размеров, причиняет своей хозяйке немыслимые страдания и, наконец, лопается.

Ошметками накопившегося дерьма засыпает в основном меня. Но и нашему семилетнему сыну Славке иногда достается. Это самое ужасное. Мы-то – черт с нами, но вот Славка…

Со временем я научился предугадывать момент взрыва. Несколько дней до часа Х жена ходит раздраженная. Любой пустяк может вывести ее из равновесия. А я специально часто ее провоцирую, когда сын находится подальше от потенциального эпицентра разрушений. Наверное, я смог бы работать сапером. А чего – дело нехитрое, хоть и нервное… После взрыва на несколько недель наступает успокоение, но потом необъяснимым образом всё выплеснувшееся дерьмо вновь оказывается на своем месте, в безвыходном желудке, в который превратилась душа моей любимой. Как ни горько думать, возможно, это я – тот злой волшебник, заколдовавший ее душу. А может, просто это жизнь такая? Надо разобраться.

Половина третьего ночи… Славка сейчас спит в дальнем закоулке нашей немаленькой квартиры. Значит, можно. Теперь это еще на час. Текст сменился – я его знаю наизусть. Но он хотя бы намного разнообразней унылого «катишься, деградируешь, бухаешь, буду молчать…» и намного длиннее.

Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться. Я бы и уши заткнул, но нельзя. Это может спровоцировать вторичную детонацию. Я опытный сапер, я знаю. А еще я знаю, что мастерски исполняемая песнь об обидах настроит меня на нужный лад. Это же не песнь, это – почти медитация.

– …А еще ты мне свернул шею и вывихнул позвонки. Якобы страсть у тебя такая, и смеялся потом – смешно ему, видите ли, было. А когда ребенок с температурой сорок лежал с кишечным гриппом, ты уехал на охоту и даже не позвонил – плевать тебе на всех! Меня с сепсисом от прыща, больную всю, потащил на день рождения мамочки за 120 километров, на эту чертову вашу дачу, в этом чертовом вашем Завидово. Я чуть не сдохла там. А еще…

Ее причитания, произносимые на одной, хотя и очень высокой ноте, сливаются у меня в ушах, и в мозг поступает равномерный, похожий на дельфиний, писк. Он помогает абстрагироваться от неприятной действительности, мне наконец удается сосредоточиться, и я вспоминаю.

* * *

Мы познакомились в институте – точнее, я его уже окончил и забежал в деканат за какими-то официальными бумажками. И увидел ее. Чем-то она меня зацепила. Я не сразу понял чем. Ну, красивая, да. Фигурка такая ладная, в глазках чертики прыгают. Да мало ли их тогда было вокруг – ладненьких, с чертиками, а зацепила она.

Узнав у знакомых деканатских девчонок, кто такая, я, казалось, легко выбросил ненужное знание из головы. Через неделю я понял, что все не так легко, как казалось. Вспоминал я мимолетно встреченную девушку, и чем дальше – тем больше. Не выдержал, удивляясь самому себе: через оставшихся в институте знакомых навел справки, изучил биографию. Студентка второго курса Аня Ванина, восходящая звезда институтской команды КВН. Она восходящая, а я – зашедшая за линию горизонта. Я, собственно, эту команду и создал – был ее капитаном, сценаристом и режиссером. Мы даже стали чемпионами Москвы, на этом все успехи и закончились. Для того чтобы «попасть в телевизор», кроме денег, была необходима известная степень гибкости, которой я тогда не обладал. А мои товарищи по команде обладали. Посчитав недопустимым для себя требуемый угол прогиба, я обиделся и на четвертом курсе ушел из команды. Но локальную, в пределах института, славу сохранил. Мои бедные коллеги по КВН «в телевизор» так и не попали, зато гнуться научились хорошо. Одна даже ведет многочасовое политическое шоу на крупном федеральном канале. Да чего там говорить: КВН – это, безусловно, школа жизни, только каждый из нее извлекает свои уроки. А некоторые, как я, например, еще и жен извлекают. Серьезно, информация о том, что Аня играет в КВН, многое объясняла. Стало понятно, почему я на нее запал и откуда в ее глазах веселые, но не шлюшечного происхождения чертики. Мой типаж. Девки из КВН – это вам не шалавы, готовые за подаренный «Сникерс» на все. В начале девяностых участие в КВН гарантировало в особи женского пола как минимум наличие зачатков духовности. Духовности – не больше и не меньше. Если не таскается по кабакам в надежде найти относительно приличного бандита или жулика, если не продается за шоколадку и поход на модную дискотеку, если вместо этого часами хохмит в актовом зале института с такими же, как она, нищими студентами – значит, уже духовная. Или дура. Меня устраивали оба варианта.

Но с Анькой я попал в яблочко, в свой недостижимый почти идеал, в красивую, честную, высокодуховную дуру. Это я понял значительно позже. А тогда, пользуясь сохранившимися связями с проректором по внеучебной работе, устроил так, чтобы Аньку попросили выступить со мной на выпускном вечере в подшефной институту школе. Так мы ненавязчиво и познакомились.

При близком общении Анька очаровала меня еще сильнее. Человека в ней было много, а бабы – мало. Придурочного, конечно, человека, даже в чем-то безумного, но тогда казалось, что так даже интересней. Возможно, я извращенец, но меня в отличие от большинства моих друзей никогда не интересовали женщины-женщины, какой бы красотой они ни обладали. Слишком понятны они для меня, скучны и предсказуемы. Мой проверенный годами типаж – женщины-люди. К сожалению, людей без живущих в них тараканов я не встречал. Женщины-женщины просты как две копейки. На управляющей ими приборной панели всего несколько кнопок: жадность, эгоизм, похоть, иногда сентиментальность. Жми педали, пока не дали, и дают, как правило, с вероятностью, близкой к ста процентам.

Женщины-люди – другое дело. С ними не соскучишься, и с их тараканами тоже… Кстати, сейчас я склоняюсь к мысли, что лучшие жены получаются как раз из женщин-женщин. По крайней мере, с ними гораздо комфортнее жить. Пока ты сильный, здоровый и богатый, конечно. Зато с женщинами-людьми для того, чтобы быть сильным, здоровым и богатым, нужно иметь двойной запас силы и здоровья. В общем, у всех есть свои плюсы. Это я сейчас так думаю. Но в двадцать три года я так не думал. Я просто запал на красивую, честную, сумасшедшую, высокодуховную дурочку Аньку и начал готовить план осады. Не то чтобы полюбил, такое слово мне тогда в голову не приходило, но встретить красивую, приятную уму и сердцу девушку, еще и не шлюху при этом, и пропустить мимо?.. Нет, это было не в моих правилах.

В успехе я не сомневался. Во-первых, если я по-настоящему чего-то хочу, я всегда это получаю. Во-вторых, я знаменитый капитан и отец-основатель институтской команды КВН. Да обо мне легенды ходили, сам ректор меня умолял не покидать команду, сулил стажировку в Америке и кандидатскую диссертацию после. Бывшие партнеры по команде тоже наверняка ей расскажут о моей гордости, эксцентричности, талантливости и вредности. Это создаст необходимые мне статус и ореол тайны. Ни одна высокодуховная красотка не устоит против такого коктейля! В-третьих, у меня были деньги – немного, но были. Во время учебы в институте я постоянно разрывался между различного рода спекуляциями, КВН и высокой литературой, а точнее – поэзией. На собственно учебу времени обычно не хватало.

К моменту встречи с Анькой побеждала литература. Примерно за полгода до знакомства с ней мне удалось провернуть крупную, по моим масштабам, аферу на Российской товарно-сырьевой бирже, где я подрабатывал брокером. Через десяток посредников и обменных товарно-сырьевых (в полном соответствии с названием биржи) операций получилось загнать дагестанцам эшелон с болгарским бренди «Слынчев Бряг». Моя доля составляла вагон. Вагон бренди! Гадость, конечно, страшная, но по тем временам – актив, сродни небольшому свечному заводику. Периодически я продавал несколько коробок мелким оптовикам, на что и весьма неплохо жил. Мне казалось, вагон не закончится никогда. На всю жизнь, казалось, заработал. Я даже съехал от родителей и снял трехкомнатную квартиру на Новослободской, недалеко от Бутырской тюрьмы. В двух комнатах хранилось бренди, в третьей жил я сам и писал стихи в огромные клеенчатые тетради в клетку. До сих пор они у меня валяются на антресолях. Недавно я их перечитывал – хорошие, кстати, стихи. Даже не верится, что я написал. В общем, отлично тогда я жил. Иногда мог позволить себе пригласить девушку в средней дороговизны кабак. Подумывал купить подержанную вишневую «девятку». По меркам начала девяностых, не богач, но человек весьма состоятельный. Ну и наконец, я был умный, а она – нет, что тоже давало мне некоторую фору. По совокупности диспозиции я планировал завалить Аньку на втором, максимум – третьем свидании.

План мой был незамысловат. Первые несколько встреч – обсуждение и репетиция нашего выступления в подшефной школе. Непринужденное общение, блеск моего остроумия, лавина обаяния… Но грань переходить пока не будем, на дистанции подержимся немного, чтобы разжечь аппетит. Потом, в день выступления, как бы между прочим – приглашение в ресторан и, если повезет, – постель. Если не повезет – второй поход в ресторан, и тогда уж точно – постель.

Сначала все шло, как я задумал, даже немного лучше. Присущая мне изворотливость подсказала тему номера для выпускного. Времена были голодные, беспредельные, а также развратные, поэтому миниатюра называлась «Еда по телефону». Анька выступала в роли истекающей влагой свежайшей осетринки очень горячего копчения. Эротично вздыхая, она умоляла озабоченного клиента ее съесть:

– Да, да, ешь меня! Твои острые зубки впиваются в мою нежную плоть, брызжет слюна, я проваливаюсь в твой мускулистый желудок… О боже, как хорошо! Меня омывают твои сладкие соки. Я… я перевариваюсь… Господи, я перевариваюсь… О! О!!! О!!!!!!!

Озабоченным клиентом был, естественно, я. Сочиняя миниатюру, я думал не об успехе у будущих зрителей, а о потенциально возникающем сексуальном напряжении исполнителей главных ролей. И я не ошибся, в финале номера, в самый разгар якобы гастрономического оргазма, мне пришлось даже повернуться спиной к залу. Да и Анька стонала весьма натурально. При этом никаких фривольностей, никаких прикосновений и намеков на будущие отношения. Номер «Еда по телефону», мы просто актеры, играем роли – и все! По моей задумке, изначально заложенная в ситуацию двусмысленность должна была только усилить наш взаимный интерес. Мой, по крайней мере, усилила. Выходя из шумно гуляющей выпускной вечер школы, я не сомневался в скорой победе и небрежно пригласил Аньку разделить со мной ужин.

– Ой, – фальшиво сказала она, – а я не могу сегодня. У меня в моей школе тоже выпускной, я обещала девчонкам быть там.

Какие, к черту, девчонки? А сексуальное напряжение, возникшее только что между нами? А ресторан? А я, в конце концов, со всеми своими хитрыми планами? Она чего – совсем ничего не понимает?

Расстройства своего я, конечно, не показал, но удивлен и обижен был сильно. Ничего не поделаешь, пришлось отступить…

– Ну ладно, иди к своим девчонкам, – равнодушно сказал я и напоследок кинул гранату, начиненную подлостью и обманом: – Хорошая ты актриса, Аня, талант у тебя. Я знаю пару ребят, которые снимают рекламу… Ты звони, если что…

Про рекламу было полное и унизительное для меня самого вранье. Все равно что обещать девушке жениться для того, чтобы уложить ее в койку. До встречи с Анькой я себе такого не позволял и по дороге домой мучился угрызениями совести. Самоуважение мое пошатнулось. И из-за кого? Из-за какой-то глупой девчонки с веселыми чертиками в красивых глазках. «Ну и дура, – решил я, подходя к дому. – Да пошла она, всё, забыли!»

В последующие недели несколько раз у меня возникало желание ей позвонить, но я беспощадно его давил. Так бы и закончился, не начавшись, наш роман, если бы через четыре месяца, глубокой уже осенью, она мне не позвонила сама.

* * *

Только прожив с Анькой много лет в браке, я узнал, в чем заключалась причина затянувшейся паузы. Узнал – громко сказано. Вытянул обрывки полупризнаний, сопоставил факты, домыслил, отчасти нафантазировал. У нее был парень. Первый. Кто-то из школы или со двора. Ничего особенного, просто кто-то, кто не побоялся подкатить к странной и смешной девчонке. К ней ведь можно было подкатить только исходя из двух противоположных посылов – или по большой простоте, или по большой сложности. Ее первый парень оказался из простых. А чего, нормальная тёлка, сиськи-письки на месте, а то, что пищит там чего-то, шокирует окружающих… да какая разница, чего она там пищит? Не все у нее гладко получалось с парнем, и рада бы она была от него избавиться, не ее вариант, сама чувствовала, но… Не поверила. Не мне, себе не поверила, а точнее, в себя. Перестарался я с созданием образа крутого и загадочного супергероя. Да разве может такой к ней, простой девушке, да еще и глупышке (она сама про себя всегда четко знала, что глупышка), отнестись серьезно? Поматросит и бросит. Уж лучше синица в руке. Примерно вот так она, скорее всего, думала. Хотя нет, само понятие думать, так же, как термины «глупая» или «умная», к ней не подходит. Ее логику невозможно понять в моменте, только постфактум. Чем она мыслит, для меня до сих пор загадка. Не головой точно, и не образами, и не словами, и не… я не знаю чем. Но в многих случаях оказывается права. Ее любимая поговорка – «дура, дура, а свой банан имею». И правда имеет, вопреки всему, казалось бы… Хотя в последнее время она утверждает, что поумнела. Действительно, в ее рассуждениях появились проблески логики. Любо-дорого смотреть, вроде радоваться надо, но я не радуюсь. Дело в том, что как только Анька начала думать в общечеловеческом смысле этого слова, так сразу и оказалась неправа. Ошибаться стала сразу и методично разрушать все, что столько лет растила на фундаменте своей наивной тупости.

Впрочем, в 23 года столь тонкие психологические нюансы меня совершенно не интересовали, я жил своей обычной жизнью, писал стихи в толстые клеенчатые тетради, продавал коробки с бренди «Слынчев Бряг», у меня даже имелась постоянная девушка и несколько непостоянных. В общем, я был счастлив. Только иногда, в основном по ночам, я с удивлением наблюдал, как моя рука вроде бы независимо от меня тянется к телефону и набирает ее номер. Ни разу до конца не набрала, потому что, как пела группа «Ария», «воля и разум сильнее всяких войн», особенно если считаешь себя мужчиной. Я считал и к поползновениям руки относился как к забавному аттракциону. «Ну надо же, – думал, – и такое бывает. А с чего, собственно?» И продолжал жить дальше. Пока мне не позвонила она. Абсурд, рок и железная необратимость ворвались в мою жизнь с тем звонком. Не слова Анькины раздавались из трубки, а завывания ветра судьбы.

– Привет, – быстро сказала она, – а я сегодня ужинала с Абдуловым.

Четыре месяца не объявлялась, а теперь звонит, чтобы сообщить, что она с Абдуловым ужинала. И как на это реагировать? Пока я думал над этим вопросом, Анька, не дожидаясь моей реакции, продолжила:

– Там еще Ярмольник был, Макаревич и вообще все ленкомовские!

– Ярмольник с Макаревичем ленкомовские? – от растерянности спросил я.

– Ну да, – уверенно ответила Анька, – это же в Ленкоме было, в подвале, там ресторан, «ТРАМ» называется, Збруеву принадлежит. Он тоже заходил.

Следующие полчаса я слушал ее полную противоречий хаотичную речь. Смысл в ней угадывался с трудом. До сих пор сомневаюсь, что он там вообще был, зато там был сверхсмысл, ставший мне понятным несколько позже. Если коротко, в богемную тусовку ее ввел некий богатый старик тридцати пяти лет от роду, передвигающийся на машине марки «Мерседес» двести, триста, пятьсот или восемьсот, а может, и тысяча, она точно не помнила. Старик противный, лысый и совсем ей не нравится, но уж больно хотелось посмотреть на любимых артистов. А они прикольные ребята оказались, веселые, только Макар какой-то грустный, а так веселые. А еще она, собственно, вот почему звонит. Абдулов сказал, что у нее востребованный типаж Догилевой и прослеживаются явные актерские способности. Да и я сам когда-то ей это говорил. Два мнения уже не случайность, поэтому не мог бы я ее подготовить к поступлению в театральный институт? Почему я? Да потому что я ставил программы КВН, почти что режиссер. И что там насчет рекламы, кстати? Я упоминал, что есть знакомые, при нашей последней встрече. Раз у нее способности, можно и сняться. Нет, нужно сняться.

«Что это было, – думал я, слушая ее джазовое щебетание, – что это, она сидит в окружении великих артистов и просит меня (меня!) подготовить ее к поступлению в театральный институт? И протекции у меня просит для какой-то рекламы. Абсурд. Четыре месяца не объявлялась, я уже замучился наблюдать, как моя рука тянется к телефону. А теперь просит. Что случилось, она что, меня хочет, а с какой стати?» Долгожданный, как я неожиданно понял в процессе разговора, звонок поставил меня в тупик. Я злился на себя, на нее, я ничего не понимал и из-за этого решил действовать по-хамски прямолинейно:

– Ну, чего, – сказал развязно, – помогу, если нужно. Приходи завтра вечером ко мне домой на пробы.

– Охренел? – без паузы спросила Анька. – Ты за кого меня принимаешь?

За кого я ее принимал?.. Сложный вопрос, я тогда первый раз на него себе ответил. Неуверенно ответил, но с годами только убеждался в правильности догадки. За кого я ее принимал… За явление природы, наверно. Вроде урагана, или цунами, или северного сияния, или Гольфстрима, или тунгусского метеорита, дождя, солнца, снега, града… За природу я ее принимал, мать нашу – или вашу, от ситуации зависело сильно. Природа безумна, но интуитивно права, а я прав, но интуитивно безумен. Потому что даже попытка проанализировать природу – явный признак сумасшествия. Она сама кого хочешь проанализирует и скрутит в бараний рог.

– Не охренел, а пошутил, – недолго поразмыслив на околофилософские темы, ответил я Аньке, – но поговорить все-таки надо, давай завтра поужинаем? У меня тут недалеко хороший грузинский ресторанчик открылся. Пойдем?

– Нет, – решительно, по-революционному отрубила она, – мы пойдем другим путем. Мы пойдем в зоопарк!

– Почему в зоопарк? – обалдел я.

– А потому, что ты животное. Там тебе самое место.

* * *

Удивительно, но на следующий день мы действительно пошли в зоопарк. Я попробовал было обидеться на «животное», но Анька начала плести какую-то настолько милую и несусветную чушь, что обижаться на нее стало совершенно невозможно. А еще она меня всю нашу последующую жизнь уверяла, что совершенно искренне позвонила мне под впечатлением от необычного ужина в Ленкоме. Действительно захотела вдруг стать артисткой и надеялась на мою помощь. Никаких задних мыслей, никакого подтекста. Просто на помощь надеялась. Я ей верю, явления природы не врут и хитрить не умеют. Конечно, никаких задних мыслей, у нее и передних-то не бывает, вообще никаких… Только почему-то получилось так, что я в нее влюбился, женился, и родили мы с ней детей. И мне кажется, что она этого хотела. Не осознавала, не думала, а хотела. Хотела еще тогда, во время нашего сюрреалистического телефонного разговора. А что я мог сделать? Против хотелок природы не попрешь.

Теперь она не хочет. Второй час уныло, подзаводя саму себя, перечисляет нанесенные ей обиды. Желает молотком размозжить мне голову.

– …Ты запер меня в доме: уборка, готовка, дети, тебя ублажать постоянно… Стоит у тебя все время от безделья! Другие работают, а у тебя стоит. Душно мне с тобой. И ты жрешь, ты постоянно жрешь! Первое, второе, третье… И чтобы два дня подряд не повторялось. Душно… А еще ты – жадный, ты жадный, слышишь? Денег в обрез даешь, а потом спрашиваешь, где они. Я боюсь тебя! Ненавижу и боюсь. Мне надоело, я не могу больше так. Давай будем жить как чужие люди, давай, а? Нет, правда, делай чего хочешь, только меня не трогай. Все будет по-прежнему: я буду стирать, убирать… Только не трогай меня, ради бога! Отстань, уйди, исчезни, найди себе бабу – я не против. Найди себе бабу! Только отстань. Ты слышишь: бабу себе найди, а от меня отстань!

В знакомой песне появились новые нотки – про «найди себе бабу» она раньше не говорила. Как быстро мы продвигаемся по нашей наклонной. Молоток, баба… Что дальше? Я не могу больше вспоминать, я думаю над ее словами. Логики в них, как всегда, нет. Ее раздражают самые обыкновенные вещи: готовить, стирать, убирать, ухаживать за детьми. Жизнь ее раздражает, я ее раздражаю. Как там писал Бродский? «Она попрекает меня моим аппетитом». Попрекает. Трудно ей живется, приходится готовить. Пару лет назад она разогнала всех уборщиц и нянь, потому что они ее тоже раздражали. С тех пор еще труднее стало. А ведь у нее все есть. Вообще все, что она пожелает. Три месяца в году Анька проводит на лучших мировых курортах. Объездила со мной всю планету. Ах да, забыл, это же все не для себя, а для детей. Ну, или для меня, в крайнем случае. Самой-то ей давно ничего не нужно. Она, между прочим, летать боится сильно. Не врет, я думаю, честна и искренна, как обычно. Как природа. Ничего ей не нужно – нужно только, чтобы я исчез. Со мной и злато с жемчугами не в радость, а без меня… А что будет с ней и с нашими детьми без меня – она не думает… Поэтому приходится думать мне. Кто-то из двоих должен же думать?

Мне очень обидно. Ее слова наконец меня достали. И знаю, что все это чушь ее обычная, а все равно обидно. Может, потому, что я все еще ее люблю? Может быть, может быть… А может, и нет. Не уверен я ни в чем…

Пытаюсь анализировать ее упреки. Бесполезно. С одной стороны, переживает из-за моего мнимого алкоголизма, а с другой – «найди себе бабу». Нет, бесполезно. Ясно только, что я ее дико раздражаю, да и она меня, если честно. Как же так? Как же это получилось? Когда началось? Ведь было же все по-другому. Ведь был же зоопарк и рука, тянущаяся к телефону… Я точно помню: это было. Точно-точно…

Я снова закрываю глаза и вспоминаю наше первое полноценное свидание.

* * *

Унылое зрелище – зоопарк в ноябре. Зверям холодно, они мелко дрожат, и кажется, что про себя ругаются матом. Клянут, наверное, судьбу, занесшую их в эту неласковую серую страну. Народу почти нет. Странное ощущение: как будто не мы пришли посмотреть на зверушек, а они смотрят на нас. Осуждают. И я осуждаю Аньку. Зачем она нас сюда притащила? Пьяная, что ли, вчера была? Холод и неловкость, и чувство необычное такое, что все не так, не то… Надо говорить какие-то главные слова, а они не находятся. Неловкость. Как встретились, так сразу и началось. Я поздоровался с ней по-дурацки, за руку, как с мужиком. Целоваться вроде рановато, даже в щечку, поэтому за руку. Пошел купил билеты. «Сколько стоит?» – спросила меня она. Я на автомате ответил – какая-то смешная сумма, меньше цены поездки на метро. Она вернула мне деньги. Я не хотел, отталкивал, а она ловко засунула мне мятую купюру в карман плаща и заявила, что уйдет, если я не возьму. Сумасшедшая, реально прибабахнутая на всю голову. И еще зоопарк этот ноябрьский… Я нервничаю как мальчишка и думаю, взять ли ее за ручку. Я, у которого одна постоянная девушка и несколько непостоянных! Нервничаю. Она тоже не в своей тарелке. Идет рядом, в основном молчит, что для нее нехарактерно. Я набираюсь смелости и беру ее ладошку в свою. Ледяная ручка ошпаривает холодом, будто снежок взял. И маленькая такая, как у ребенка. Анька доверчиво смотрит мне в глаза и устраивает свои крохотные пальчики в моей ладони поудобнее. Ох ты, боже мой: мушкетер пропустил укол в сердце! Дыхание у меня перехватывает. Я отворачиваюсь от нее, чтобы не расплакаться от нежности. И любви. Влюбился, похоже. Вот оно, оказывается, как бывает. Просто снежок в ладони в виде маленькой девичьей ручки и доверчивый детский взгляд. И все. Просто, очень просто…

Я отворачиваюсь и вижу огромного мерзнущего слона в клетке. Он смотрит на нас. Мудро и печально. Как будто знает что-то или догадывается. Мы идем дальше, я молча пытаюсь пережить обрушившееся на меня ощущение, общаюсь преимущественно междометиями.

– Смотри, какая обезьянка.

– М-м-м-м…

– Холодно им…

– Да…

– Черт, как холодно…

– Ух…

– Эх, лето бы…

– Эх…

Нежность, неловкость, невозможность выражаться словами, холод, ее ледяная ручка, мятая купюра в кармане плаща, мерзнущие звери, глядящие на нас сквозь решетки, серое небо, мокрый снег на последних неопавших листьях и сердце – бух, бух, бух, бух… Как колокол раскачивается внутри тела, еще чуть-чуть, и ребра переломает.

Неприятное чувство, оказывается, любовь. Без нее куда как лучше. Только как я жил всю жизнь без нее? И без Аньки. Надо что-то делать, как-то сближаться с ней, но я не могу. Я стал очень тупой, самые простые предложения даются мне с трудом. Даже в ресторан не могу ее пригласить – а вдруг обидится?

Часа полтора мы гуляем среди опечаленной осенними холодами фауны, замерзаем вконец и идем к метро «Баррикадная». Я хочу ее проводить, но почему-то не говорю ей об этом – просто плетусь за ней в вагон, следующий до конечной станции «Планерная». Она живет там, я знаю. Тушинская она девчонка. Тушинская… Все, тушите свет, я влюбился. Первый раз в жизни…

– Так что насчет подготовки в театральный? – спрашивает она уже на платформе.

– Конечно, конечно, – бормочу я, – сделаю все, что смогу.

– Отлично! Спасибо тебе. Не надо меня провожать – я сама.

– А когда?.. – Отчаяние придает мне сил, и я пытаюсь узнать у нее, когда мы увидимся. Силы покидают меня на середине вопроса, но она понимает. Она так меня понимает, никто меня так не понимал. Ни разу в жизни.

– Завтра, – говорит Аня, улыбаясь, – завтра увидимся. Ты же живешь один? Вот завтра и начнем подготовку. Приеду к тебе на пробы, как ты и хотел. Или передумал?

Аллилуйя! Есть бог на свете, она это сказала, мне не послышалось, она сказала это! И лукавые чертики из ее глаз прыгнули на мое покрасневшее от шока и счастья лицо. И облизывают его, щекочут, ласкают… Я хочу ей сказать что-то, поблагодарить, пасть на колени, облобызать ступни. Но она не дает мне такой возможности, вскакивает в подъехавший вагон, машет мне весело рукой и уносится в свое Тушино.

Любила ли она меня тогда? Сомневаюсь… После говорила, что всего лишь хотела подготовиться к экзаменам в театральный, без всякой задней мысли, как всегда. А я подло воспользовался…

Ну, вот это уж совсем наглое вранье, все она понимала. Но не любила, я думаю. Просто природа сделала одну из своих бесчисленных попыток – решила метнуться и в эту сторону. А почему бы и нет? Парень вроде симпатичный, неглупый…

Любил ли я ее? Тоже не факт. Во всяком случае, все следующие сутки после нашего расставания я старался убедить себя, что не люблю. Показалось, пригрезилось. Я представлял Аньку в наипохабнейших позах, предвкушал грядущие сексуальные радости: как я ее и так, и сяк… В принципе, меня можно понять. А иначе как пережить эти бесконечные сутки, как с ума не сойти от любви, нежности и неизвестности? У меня почти получилось: сияющий образ прекрасной дамы, мелькнувший в московском зоопарке, немного посопротивлявшись, низвергнулся до обычного изображения симпатичной телки. Волнительно, конечно, с новой красоткой в первый раз, но это приятное волнение. Возбуждающее. Только вот почему за полчаса до ее прихода я заменил новенькие нарядные джинсы «Левис 501» на растянутые и рваные на коленках треники? Что, а главное кому я хотел доказать? Себе хотел, себя уговаривал… «Нет, нет, не люблю! Она – просто еще одна телка в моей коллекции. Вот видите, я даже штаны нормальные ради нее одеть не удосужился. Видите, видите?!» Хорошее доказательство, убедительное. Но дело в том, что сама попытка такого доказательства опровергает его истинность напрочь.

* * *

То, что произошло на следующий день, достойно сцены в фильме Квентина Тарантино. Смешно, нелепо, трогательно, бредово и очень, очень волнительно. Она подготовилась, пересекла порог моей съемной квартиры, на две трети состоящей из коробок с бренди «Слынчев Бряг», во всеоружии. Что-то такое кружевное на ней было, черное, с романтичным названием комби-дрес, как я узнал впоследствии. И раскрас настолько боевой, что в плен хотелось сдаться немедленно. Уж чего-чего, а таких скрытых талантов в ней я не предполагал найти. И тут я стою в рваных трениках. Она покосилась на меня удивленно, но все-таки вошла. Вздохнула тяжело, как будто в омут глубокий бросаясь, и разъединилась на мгновение со своим ярким макияжем. Она – веселая, хорошая девочка – сама по себе, а образ отчаянной пэтэушницы в поисках приключений – сам по себе. Странное зрелище, щемящее, даже болезненное какое-то. А я в трениках рваных, она старалась, готовилась, а я в трениках… Что же я делаю? Это как ребенка обидеть, она же слабая, она же дурочка моя любимая! Кого я на место поставить собрался? В квартире бушевали энергетические вихри, мы стояли друг напротив друга, и что-то происходило. Ветер судьбы хлестал меня по щекам. Я вдруг понял, почему на самом деле надел эти проклятые треники. «Привыкай, – говорил я ими, – да, я вот такой, привыкай ко мне, нам жизнь вместе жить». Мне стало страшно, и ей, по-моему, тоже. Определялась жизнь… «Нет, нет, нет, нет, не может быть, показалось, пригрезилось». И у нее в глазах: «Нет, нет, нет, нет…» А сверху над нашим рефлекторным испуганным «нет» висело огромное и толкающее нас друг к другу – «да»! Вселенная нам сказала – да, и от громкости ее рыка задрожали барабанные перепонки, пересохло во рту, подскочило сердце и заметалось где-то в гортани. Нет, нет, нет, нет… ДА!!!!

На кухне стояла бутылка «Столичной» водки и немудреная закуска. Я подготовился. Мог бы лучше, конечно, коньяк или шампанское, но мне показалось, так правильнее, черт его знает, почему так показалось. Теперь я догадывался почему. Очень важно, чтобы все было по-простому, по-честному, встреча судьбы не терпит понтов и фальши. «Нет, нет, нет, нет, – говорил я себе, – стечение обстоятельств, лень выйти в магазин, придумал я все, нафантазировал…» Мы почти не разговаривали. Анька стянула сапоги на огромных каблучищах и стояла маленькая босиком на полу в черных колготках, ультракороткой мини-юбке и сексуальном просвечивающем комбидресе. В ее глазах спятившей рыбкой плескался страх. Стояла, дрожала, трогательная такая… Не предложив ей даже тапочек, я еле выдавил из себя:

– Там… – и указал пальцем на кухню, – там водка и закусить, и вообще… Пойдем.

Она чуть ли не бегом рванула. И я за нею. Очень хотелось выпить. После случившегося с нами в обшарпанном коридоре моей съемной квартиры очень хотелось выпить.

Пол-литра водки мы уговорили за 15 минут. Анька пила наравне со мной, никогда после я не видел, чтобы она пила так. От стресса, видимо. Говорили снова немного. За встречу – бах. За все хорошее – бах. За знакомство (почему за знакомство? Мы с ней давно познакомились. Неважно) – бах. Вообще без тоста – бах. Бах, бах, бах, бах, бах… Когда бутылка кончилась, Анька, расслабленно и стеснительно улыбнувшись, спросила: «А еще есть?» – и глупо хихикнула. Есть ли у меня еще? От нелепости подобного вопроса со мной чуть не случился припадок, я застонал, взял непонимающую Аньку за руку и потащил в одну из закрытых на ключ спален.

– Пойдем посмотрим, – сказал, подавив приступ смеха, – есть ли у меня еще.

Комната до потолка была уставлена коробками. Я открыл одну, и она увидела двенадцать бутылок легендарного «Слынчев Бряга».

– Немного есть, совсем чуть-чуть, и во второй спальне столько же…

Мы ржали до всхлипов и утробных рыданий, мы ползали по коробкам с болгарским бренди и не могли встать. Мы даже пытались целоваться, но так и не сумели, потому что невозможно, когда смех и истерика такая. А когда у нас не получалось, мы смеялись еще сильнее, потому что и это было смешно. Ситуация сама по себе безумная, есть от чего прийти в неистовство, но энергетические вихри, ветры судьбы, нервяк и ужас, овладевшие нами, ее только усугубляли. Напряжение так выходило. Никогда не забуду. Полчаса абсолютного, высшей пробы счастья – это реально немало… А потом мы взяли каждый по бутылке «Слынчев Бряга» и пошли в единственную не заставленную коробками комнату слушать «Металлику». Расслабились, окосели, лежали на диване, отхлебывали бренди и слушали. Хорошо-хорошо стало, спокойно-спокойно, даже сексом заниматься не хотелось. Нарушат, казалось, смешные и резкие движения нашу нирвану. Зачем вообще люди тыкаются друг в друга, раз и так хорошо? Сами себе кайф обламывают, дураки. Помнится, я даже высказал в перерыве между песнями эту мысль вслух, и Анька активно меня поддержала. Однако ближе к ночи мы все же не утерпели, изобразили что-то на диване под играющую по кругу «Металлику». Смутно помню, что пьяные были сильно. Так, формальность для закрепления нашего союза. Тем не менее нужно было, вот и сделали. А потом мы уснули на моем продавленном, рассчитанном на меня одного диванчике. Я пожертвовал ей в качестве ночнушки свою майку, обнял ее и мгновенно отрубился. Удивительно, я первый раз спал с женщиной, не в переносном, а в буквальном смысле этого слова. У меня до нее было много девушек, но я просто физически не мог терпеть присутствие постороннего человека во сне. Девки обижались, устраивали истерики, я лепетал что-то невразумительное в ответ, но все равно не мог. А тут… будто в одной постели с ней родился. Она не мешала совсем, наоборот – помогала. Я даже не понимал, как я раньше спал без нее… Холодно ведь, одиноко.

Под эти приятные мысли и уснул. Проснулся быстро – от толчка в бок и ее несчастного, виноватого шепота:

– Витя, прости меня, пожалуйста, мне плохо. Подвинься, не вставай, не вставай, я сама, я сейчас…

Она убежала в туалет, и оттуда послышались страшные, рычащие звуки. Со сна я подумал, что Анька злится – обидел я ее, наверное. Напоил, трахнул хорошую девочку, а теперь она протрезвела, и ей плохо… Влюбленные глупы и романтичны, самым простым физиологическим явлениям они придумывают возвышенные объяснения. Я это понял, когда окончательно проснулся и определил в рычащих звуках знакомые мне обертона последствий перепоя. «Ничего себе – первая ночь, – подумал. – Если мы с ней поженимся, эта история войдет в анналы семейных легенд, детям рассказывать буду, как мамка нажралась и блевала, когда с папкой впервые…» Именно в этот момент, под аккомпанемент ее рыка и стонов, я решил жениться на Аньке. Не то чтобы решил, но вдруг допустил такую мысль. Чудно, трахнутая по пьяни подруга блюет в туалете, а я думаю о женитьбе и будущих детях. Сказал бы кто – не поверил: да не бывает такого. Бывает! Только так и бывает – у Господа своеобразное чувство юмора, особенно если учесть, что через двадцать лет подруге, родившей мне двоих детей, будет противно готовить для меня еду. И я ей буду противен. И все, что со мною связано… Божьи шутки очень медленно доходят до простых смертных. До меня вот только сейчас дошло, и то не до конца. Тогда же, глупый и влюбленный, я лежал на своем продавленном диванчике и умилялся непонятно чему. Но через некоторое время даже мне, влюбленному и глупому, стало понятно, что дело плохо. Звуки не прекращались, и я пошел в туалет. Анька, услышав мои шаги, сквозь рык и стоны трагически прохрипела: «Нет, нет, не заходи, не надо!» И я зашел.

Волна нежности накрыла меня с головой: Аня стояла на коленях, бессильно обнимая унитаз. Бледная, со слезами на глазах и потекшей тушью. Воробушек мой, нажралась от нервов и неловкости, а теперь страдает. Из-за меня, получается, страдает. Бедная, воробушек, солнышко… Остаток ночи прошел в моем умилении, ее причитаниях, суете и блевоте. Я поил ее кипяченой водой, вытирал лицо мокрым полотенцем, а она – в перерывах между спазмами – горько жаловалась на жизнь:

– Ну почему так? Я же не такая… Я же в первый раз, честное слово, и вот… Теперь ты меня бросишь… Брось, брось меня… Во всем бренди этот дурацкий виноват, водка была хорошая, а бренди… Уйди, не смотри, мне стыдно… Брось меня, уйди… Бренди виноват… Уйди…

Через какое-то время у несчастной Аньки не осталось сил произносить слова. Она только жалобно стонала и плакала. Я побежал в дежурную аптеку, купил активированного угля, еще каких-то лекарств и почти силком засунул их в нее.

Лекарства помогли, она немного ожила и суетливо засобиралась домой. Порывалась ехать на метро, запрещала мне ее провожать, но как мог я ее отпустить одну – бледную, опухшую, несчастную? Поймал такси и, не слушая возражений, уселся рядом.

До «Планерной» домчались быстро, пробок в Москве тогда еще не было. Она старалась на меня не смотреть, всю дорогу лихорадочно пудрилась и красилась, чтобы мама ничего не заметила. По легенде, она готовилась к экзаменам у подруги.

Я наблюдал ее бессмысленные попытки замести следы прошедшей ночи и влюблялся еще больше. Даже если бы у нее вдруг на моих глазах выросли рога и хвост, я все равно бы влюбился. Процесс был необратим. Он вырос из всякой чепухи, из кавээновских шуток, мерзнущего слона, мудро и печально глядящего на нас в зоопарке, дурацкого болгарского бренди «Слынчев Бряг» и даже из ее рвотных спазмов у меня в туалете. «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда!» И любовь – оттуда же. И все мы.

За сто метров от дома она попросила остановить такси. Мама не должна видеть ее выходящей из машины.

– Ты прости меня, – сказала Анька тихо. – И не звони больше. Я не достойна… Стыдно очень… Забудь, не звони.

В ту минуту я впервые назвал ее дурой.

– Дура, – сказал. – Обнял и стал целовать ее опухшие от недосыпа и слез щеки. А она расплакалась. И все труды по приведению себя в порядок пошли насмарку.

На обратном пути я сделал последнюю попытку убедить себя, что ничего особенного не произошло. «Весело, конечно, было, – думал, покачиваясь в такси. – Забавно – обхохочешься, и вообще, она клевая мочалка, можно с ней и замутить на месяцок-другой. Только зачем я придаю этой глупой истории такое значение? Она же, в сущности, обыкновенная давалка – миллионы таких вокруг бегают. Дала на втором свидании по пьяни, без ухаживаний, без необходимых по протоколу цветочков и конфет. Ну, смешная – да. Переживает трогательно. Но это же не значит, что я должен в нее немедленно влюбиться?! Или значит?»

Входя в квартиру, я почти себя убедил: всё, пронесся ураган хаоса и безумия, выглянуло солнышко, я снова свободный, уверенный в себе и своем будущем молодой человек. У меня есть вагон болгарского бренди «Слынчев Бряг» и неограниченные перспективы впереди. Не одна Анька, а все девки будут моими. Рассеялся ночной морок, вот она, моя квартира, вот сотни коробок с бренди в запертых на ключ комнатах. Для того чтобы окончательно успокоиться, я даже открыл комнаты и насладился зрелищем придающих уверенность упаковок с алкоголем. И успокоился почти, зашел в гостиную, увидел диван со смятой, неубранной постелью. Сердечко как-то странно кольнуло. Я подошел к дивану, поднял с пола валяющуюся майку, повертел в руках, вспомнил, что именно эта майка еще недавно служила Аньке ночнушкой. Поднес ее к лицу, как бы стараясь рассмотреть, угадать в ней очертания Анькиного тела, и вдруг почувствовал ее запах. Понюхал, задержал дыхание, чуть не умер от любви, а потом зарылся в майку лицом и понял, что пропал навсегда.

Через четыре месяца мы с ней поженились.

Темная ночь

Я снова слышу дельфиний писк: он густеет, становится ниже, распадается на звуки и складывается в слова. Прощай, наивная молодость, здравствуйте, средние года – прослойка между детской глупостью и старческим маразмом. Только сейчас и можно разглядеть реальность во всех унизительных, но правдивых подробностях. Господи, скорей бы уже постареть, скорей бы закончились эти скандалы, понизился окончательно гормональный фон и начались болячки. Старики либо ноют о своих хворях, либо радуются жизни, когда хвори отпускают. Третьего им не дано. И хорошо. Даже воспоминания о прошедшей молодости их не сильно волнуют – некоторые предпочитают потерять память вообще. Правильно, оно так спокойнее. Память – штука коварная, сама по себе ничего не значит, работает катализатором, усилителем вкуса. Хорошо тебе – станет еще лучше, плохо – лучше не вспоминай. Правда, мои бабушка и дедушка были другими. Значит, можно… Можно и по-человечески жить: понимать друг друга, беречь, не гавкаться, как обозленные шавки, и не думать после бесконечными похмельными ночами, почему не получилась жизнь.

Муся и Славик – они любили меня бесконечно, а друг друга они любили так, что за всю свою жизнь я не встретил больше подобной любви. Фонтаны, водопады, океаны любви! Я подставлял водопадам и океанам свое детское тельце, я впитывал бархатную водичку любви и понимания, я пил ее и полоскал свою трепетавшую от первых столкновений с реальностью душонку. Я утолял жажду и делал запасы. Мне тех запасов до сих пор хватает, чтобы не бросаться на людей, а иногда, редко, и понимать их.

Дедушка Слава происходил из старинной семьи потомственных купцов-старообрядцев. Его отец, мой прадед Никанор, был видным нэпманом и периодически (недолго, потому что откупался) посиживал в советских тюрьмах. Умер он глубоким стариком в конце семидесятых, за прилавком собственной керосиновой лавки. Оказывается, и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе существовал частный бизнес. Хиленький, слабенький, в виде кооперативов и патентов на отдельные виды деятельности, но существовал. В свое время для меня это стало откровением. Прадед Никанор физиологически не мог выносить молодое Советское государство. Ненавидел большевиков всем своим могучим старообрядческим сердцем, считал их порождением дьявола. Строгие религиозные убеждения заставили его отмежеваться от сатанинской, по его мнению, системы и вести автономное существование, претерпевая недолгие муки в гулаговском аду по гуманным, в смысле сроков, экономическим статьям.

Его последняя – на год – посадка случилась уже при Хрущеве, в 1959 году, когда прадеду перевалило за шестьдесят.

Бабушка Муся, напротив, происходила из семьи пламенного большевистского командира-буденновца Исаака Абрамовича Блуфштейна и полоненной им на просторах махновского Гуляйполя гарной дивчины по имени Полина. Понятно, что мои прадеды на дух друг друга не переносили. Прадед Никонор во время войны – по идеологическим соображениям – отсиживался в Ташкенте, налаживая кооперативное производство незнакомого узбекам лимонада. Кто сказал, что лимонад должен быть сладким? Фондируемый во время войны сахар он продавал налево, за что и попал в конце войны в ничуть не пугавший его ГУЛАГ.

Прадед Исаак, наоборот, потеряв в киевском Бабьем Яру всех родных, в 50 лет ушел на фронт добровольцем, стал снайпером, убил 307 фашистов, получил три ордена Славы (за каждые 100 мертвяков по ордену), что приравнивалось к званию Героя Советского Союза.

Ох, чудны дела твои, господи! Еврей, комиссар, рискуя собственной жизнью, защищал Россию-матушку, а кондовый русский старообрядец отсиживался в Ташкенте, воруя у наивных узбеков сладкое. Еще чуднее, что дальним потомком столь разных людей являюсь я – Витя Соколовский, современный житель крупного мегаполиса, сорока четырех лет от роду. Евреи, старообрядцы, украинцы… С отцовской стороны еще и татары затесались. И все с собственными прибабахами, тараканами и убеждениями.

С годами я начал очень хорошо чувствовать свои корни. Они уходят в многострадальную землю моей страны и не дают мне сдвинуться с места. Хотя иногда я очень хочу сдвинуться. Послать все к черту и уехать – туда, где море и солнце, добрые, солнечные люди. Но не могу – корни держат, а еще я сам постепенно становлюсь корнем для своих детей. Ухожу глубже в почву. И уйду, рано или поздно, как и мои предки, полностью. Только корни мои очень противоречивые, в разные стороны растут – тащат, рвут меня на части. Одни воду любят, другие – песок, третьи – воздух, четвертые… Может, в этом и есть корень всех моих проблем? Вряд ли… Мои предки, конечно, сложные люди, но сильные, безусловно, и цельные. Скалы, горы величественные, возвышающиеся над нынешней равниной серости и убожества. Как у них мог получиться я – сам не понимаю. Бабушка и дедушка пережили войну, голод, тюрьмы… И не сломались, пронесли свою красивую любовь через такой ужас, по сравнению с которым мои проблемы – нелепое, смешное недоразумение.

Не хочу вспоминать о них сейчас. Если вспомню – презирать себя буду. Себя и свой пьяный, никому не нужный нудеж. Не сейчас, потом, не сейчас…

…Все равно вспоминаю – только вспоминать о них и остается. Славик умер в 2007 году от рака легких, у меня на руках. Пока его не похоронили, целых три нескончаемых дня я не мог дышать. Физически не мог дышать, и вроде воздух вокруг был, и попадал он мне в нос и в рот. Но в легкие не шел – исчезал по пути. Не стало Славика – и воздуха не стало.

А бабушка Муся умерла год назад, в 90 лет, от старости. Это было уже легче. Очень тяжело, но легче. Человек ко всему привыкает – даже к отсутствию воздуха.

Тяжко мне о них думать… Они были бунтари, титаны, мифические уже почти герои, а я – законопослушный природе гражданин. Живу как все, собачусь с когда-то любимой женой, бухаю, когда хреново, стараюсь заработать денег, не думаю о бессмысленности своего существования и надеюсь на лучшее. Вот сейчас кончится кризис, подорожает нефть, укрепится рубль, перебесится жена, вырастут дети, брошу пить, курить, займусь здоровьем – все будет, наконец, хорошо…

Но, видимо, и во мне есть какая-то червоточина. Зачем я начал писать, например? Заработал денег – живи в свое удовольствие, путешествуй, осуществляй детские мечты, купи мотоцикл или кабриолет и благодари судьбу за удачно сложившиеся обстоятельства. Нет, писать начал, ковыряться в себе и других, смысла мне, видите ли, захотелось. Ага, как же… Смысла не нашел ни грамма, но с реальностью столкнулся больно. Не закончится кризис, и жена не перебесится, и пить не брошу. Вырастут только дети и забудут меня к черту, потому что своих забот хватать будет. Одна вот выросла уже, учится в Бостоне, общаемся по скайпу, с каждым днем все короче. Дочь по скайпу. Технологично. Раньше хоть защитные очки носил от реальности в виде вечной нехватки времени, суеты и решения разнообразных проблем. Люди думают, что отравляет им это все жизнь сильно. «Как белки в колесе крутимся», – грустно думают о себе люди. Белки-то белки, но ведь и счастье огромное – это колесо. Крутится оно, и сливается окружающий мир в яркую цветную картинку. А остановишь его на миг – мама дорогая, как все страшно оказывается вокруг, как бессмысленно, бесперспективно и беспощадно…

Я остановил. Имел глупость. Более того, писать начал, сфотографировал, заморозил мир, зашифровал его маленькими черными значками на белом фоне экрана ноутбука. И ужаснулся.

Самое страшное, что назад хода нет. Даже если снова в колесе побегу, быстро перебирая конечностями, нет назад хода. Я уже видел, какие на самом деле этой ярмарки краски, какие леденящие кровь разноцветные маски поблизости. Я слышал скрип карусели рядом и узнал, что он означает. Это знание во мне, не забыть его. Поэтому и не хотят быстро шевелиться ноги, не могут просто. Поэтому – только вперед.

Сижу, вспоминаю, пытаюсь разобраться, что же произошло с нами. Анька – она ведь такая была – ух, какая она была!.. И я был… А теперь – дельфиний писк. Я честно стараюсь вслушаться в противные звуки, понять. И понимаю, к сожалению.

– Молчишь, не обращаешь внимания на постаревшую дуру, недостойна я тебя, да? А ведь нечего тебе сказать, ты убил меня, Витя, понимаешь? Тебя судить за убийство человека надо. Подмял под себя, запер в доме, учиться не разрешил, актрисой стать не разрешил. Рожай, стирай, убирай, готовь, терпи твои оскорбления и все понимай. Ой, у Витеньки сложный характер, ой, он такой талантливый, он не изменяет тебе, он тебя любит… А мне насрать, что ты меня любишь! Не верю я тебе. И не любишь, и изменяешь. Просто ловкий очень, поймать сложно. Да я и не хочу ловить. Противно мне. Ты эгоист, тебе просто со мной удобно, вот и все. И не талантливый ты никакой, тешишь свое раздувшееся самомнение, да тебя люди уже выносить не могут с твоим самомнением. Ты – раздувшееся ничтожество, похабное, похотливое ничто! И знаешь, как мне обидно, что вот такое ничто меня подмяло? А ведь я могла стать актрисой, мне сам Абдулов говорил, что могла… Убил ты меня, Витя, запер, похоронил заживо. Душно мне с тобой!

– Трахнуть тебя хотел Абдулов, а ты и поверила, дурочка, – говорю я неожиданно. Надо бы поласковей, поаккуратней, но ее слова о раздувшемся ничтожестве выводят меня из равновесия. Точнее, не сами слова, а контраст слов с еще стоящей перед глазами той, двадцатилетней давности Анькой. А еще точнее – контраст моего представления о той Аньке с тем, что я вижу перед собой. Несправедливо, обидно: я ради нее стихи писать бросил, в говне по макушку искупался, денег урвал, душу загубил практически, а она – «раздувшееся ничтожество»… Не получилось у меня разобраться в очередной раз. Зато получилось шокировать и на минуту успокоить истерящую жёнушку.

– Как трахнуть хотел? – обалдело спрашивает она. – Иди ты!..

Вот за что люблю Аньку, так это за ее наивную и даже местами милую тупость. За это же, впрочем, и ненавижу. Одно дело, когда девочка двадцатилетняя тупа – тут грех не умилиться. Другое, когда баба сорока лет. Анька выглядит на тридцать и застряла где-то посередине. Так же, как мое отношение к ней. То ли любовь, то ли ненависть… Поэтому отвечаю я ей двойственно, непонятно – комплимент делаю или оскорбляю.

– Обыкновенно трахнуть хотел. Ты девка симпатичная была, отчего тебя не трахнуть?

– Да не… – не верит жена. – Это ж Абдулов! Он же герой-любовник, секс-символ советского кинематографа, вокруг него знаешь сколько баб вертелось?! И чтобы он меня… Нет, не может быть, он действительно способности во мне увидел.

Всё! Милая тупость перешагнула грань и превратилась в откровенный дебилизм. Ее намеренные оскорбления никогда меня особенно не трогали. Знал я, что от слабости в основном она это делает. Но чтобы вот так…

– Да как ты смеешь, сука! – взрываюсь я. – Ты думаешь вообще, что говоришь? Значит, если секс-символ советского кинематографа пробился бы сквозь твои ватные мозги, то ты ему дала бы – так получается?

– Нет, нет, – испуганно лепечет Анька. – Я не то хотела сказать…

Она меня хорошо изучила за двадцать лет. Знает, что переступила черту. Лихорадочно пытается сообразить – где? Не понимает и от этого боится еще больше. Она боится меня. Я в принципе неадекватный, она это тоже знает. Однажды, после какого-то глупого скандала, она в первый и последний раз убежала из дома – так, просто на улицу, проветриться. Возвратилась, а в коридоре вся ее одежда валяется. Порванная на мелкие кусочки. Больше не убегала… От меня всякого можно ожидать. Она знает это, но все равно методично, часами выводит меня из себя. А потом каждый раз удивляется: чего это он? И боится.

– Значит, по тупости твоей наши дети родились, – не унимаюсь я. – Была бы поумней, поняла бы, чего от тебя хотят, и – гудбай, Витя. Выходит, зря я рисковал всю жизнь, голову на кон ставил, лишь бы Анечка хорошо жила с детишками. Так выходит?

– Нет, нет, ты неправильно… это твои извращенные фантазии…

– Мои извращенные фантазии… Это говорит мне человек, живущий полностью в выдуманном мире. Да ты хоть помнишь, как ты в ГИТИС поступала, как тебя «зарезали» в первом туре, а мне, подыгрывавшему тебе в этюде, сказали на экзамен сразу приходить? Все, прошел творческий конкурс. Я даже не поступал, я подыгрывал тебе только. Вспоминай, что я тогда ответил. Нет, сказал… Потому что Анечку кормить надо, бабло зарабатывать. Я писать перестал, потому что Анечка… А ты… Дома, говоришь, запер тебя? А с каким удовольствием ты в этом доме сидела, помнишь? Все лето на Лазурке торчала. А когда не было денег туда тебя отправить один раз, ты помнишь, какой скандал устроила? Ничего, Витя извернулся, достал денег. Из воздуха материализовал, как фокусник. О да, я забыл: не ради себя, ради дочки Женечки, конечно, скандалила. Как же может ребенок без моря? Обязательно на Лазурке, Черное нам не подходит, у девочки аллергия – тобою, между прочим, выдуманная. И где ее аллергия сейчас?! Нет ее, развеялась как дым с отъездом в Америку, зато резко появилась у Славки. Теперь с ним на Лазурку ездить надо. Душно ей, принцессе потомственной, работать хочется, учиться, актрисой быть, а я мешаю, видите ли. Так это ж жопу оторвать надо, Ань, от стула! Трудиться нужно, слыхала такое слово, нет?!

Все, выговорился и сразу пожалел о своих словах. Потому что точно знаю, что будет дальше. Сейчас она бросится на меня с кулаками. Вот, бросается, осыпает ударами и изощренными матерными тирадами. Я ее обнимаю покрепче, чтобы не дергалась. Она дергается тем не менее, это минуту будет продолжаться, пока не устанет, или две. Полторы минуты на этот раз. Я засек время по настенным часам. Средненько сегодня у нас получилось, без задора.

Утихла, сейчас обмякнет, уткнется в мою грудь и начнет плакать, а мне станет стыдно. Я-то точно знаю, что Анька – совсем не та корыстолюбивая хищница, какой я хотел ее представить. Все значительно сложнее. Она действительно безумная, всего боящаяся мать. И отличная при этом мать, дети ее обожают. Она их любит и боится за них. Верит в многочисленные аллергии, пороки сердца, плоскостопия и иные страшные болезни. На деньги, бессмысленно потраченные на врачей, можно было бы раскрутить ее как актрису даже в Голливуде. Тем более и способности у нее имеются – приврал я насчет ее бездарности сгоряча. И трудится она немало, в настоящий момент работает шофером, поваром и нянькой у нашего семилетнего сына Славки. Хоккей, музыка, преподаватели, школа – день расписан по минутам. А самой ей действительно мало чего нужно. Ей не нужен даже я. А почему – я так и не разобрался, хотя и очень хотел.

Мне стыдно, мне жалко ее. Анька плачет, а я глажу ее по волосам, пытаюсь успокоить, бормочу извинения. Я почти люблю ее в этот момент. Да не почти, просто люблю. Стоять бы так вечно, не разжимать объятия, не отпускать ее от себя. Не получится. Финал у наших скандалов всегда одинаков. Она заканчивает плакать, вырывается из моих рук, дает на прощание пощечину и убегает в бывшую комнату дочки Женьки – жить отдельно от меня. А я ухожу в нашу спальню – жить отдельно от нее. Так мы с ней и живем. Отдельно.

* * *

…О, господи, как болит губа, и вообще – все болит! Я мечусь по нашей огромной, рассчитанной на арабский гарем кровати и не нахожу себе места. Наступила редкая и самая неприятная стадия опьянения, я называю ее «завтрашнее похмелье уже сегодня». Обычно это состояние посещает меня, когда я, вместо того чтобы вовремя, бухим и расслабленным, лечь в постельку, решаю экзистенциальные проблемы бытия или просто собачусь с женой, как сегодня. В такие моменты я клянусь себе завязать с алкоголем. Между преступлением и наказанием должен быть хоть какой-то промежуток. В этом смысл преступления. Кокнул старушку процентщицу, и когда еще страшный следователь Порфирий Петрович придет по твою душу? Может, он и не придет вовсе, наслаждайся с чистой совестью украденным баблом и чувством собственной сверхчеловечности. Но если не успел еще кокнуть, а Порфирий Петрович тут как тут, – совсем хреново. Опьянение и похмелье в одном флаконе – безнадежная штука, исчезают последние остатки оптимизма и веры, раз уж и алкоголь тебя предал, то даже иллюзия счастья невозможна, не то что само счастье.

Страшный Порфирий Петрович у меня в голове ковыряет раскаленной кочергой одурманенный мозг. Нет сил думать, нет сил разбираться, почему к сорока пяти годам моя жизнь при отсутствии явных проблем со здоровьем и деньгами превратилась в ад. Как заблудившийся бильярдный шарик, я катаюсь по кровати и не могу найти лузу. Нет мне успокоения, и смысла нет, ничего нет, только раскаленная кочерга в голове, и дело тут совсем не в Порфирии Петровиче. В другом дело. В чем? В чем? В чем? Я не могу найти ответа на этот вопрос, но замечаю, что сам знак вопроса очень похож на изогнутую кочергу. Так вот что ковыряется у меня в голове, разрывая кипящие мозги. Понятно. У матросов нет вопросов, поэтому они румяные, здоровые и счастливые, и их любят девушки, а меня не любит даже жена. Зато вопросы у меня есть.

Темно в спальне, ничто не тянется так долго, как ночные темные минутки, когда опьянение и похмелье смешиваются в отвратительный по вкусу коктейль. Можно, конечно, включить свет, но это не поможет, знаю по собственному опыту. Минутки станут светлыми и от этого еще более долгими. В темноте есть куда спрятаться. В бред, в головную боль, в похмелье и шуршание простыней. На свету не убежишь. Все кристально, до истерики ясно. Козленочек на последнем всплеске затухающего гормонального взрыва. Козел, просравший свою жизнь. Козел. Позади иллюзии, впереди – все самое худшее: бедность, алкоголизм, болезни, одиночество и смерть. И вопрос-кочерга, дарящий последнюю в жизни боль. Как же так? Как так? Как?..

…Устал я, сдохнуть хочется. Так и сдохну когда-нибудь, ворочаясь с похмелья, еще пьяненький, с раскаленным вопросом в башке. Вон как голова пульсирует нехорошо. Так и сдохну… А почему не сейчас? Чего тянуть-то? Ответа я все равно не найду, только измучаю себя и других. Так чего тянуть-то?..

Звонок скайпа спасительной соломинкой прорезает ночную тишину и мои депрессивные мысли. Дочка. Самое мое любимое и близкое мне существо. Почувствовала в своем Бостоне, что папке плохо, отвлеклась от учебников с мудреными математическими формулами, нажала зеленую кнопочку на экране планшета. И пошла расти соломинка сквозь запутанную Всемирную сеть – куда ее только не заносило, весь мир, может, обогнула и выскочила в моей темной, сгустившейся спальне, в моей темной, сгустившейся жизни… А я ухвачусь – не за что мне больше хвататься, только за нее. Я ухвачусь и вылезу из этой проклятой ночи, из дерьма, куда я загнал себя сам.

– Привет, отец, не спишь? Я знаю, что не спишь, – ты же пишешь обычно до утра. Слушай, у меня есть вопрос один, по финансовому анализу.

Хорошая у меня дочка, и вопрос у нее хороший. По финансовому анализу. Главное, на него совершенно точно есть ответ, в отличие от моих вопросов.

Несколько минут мы обсуждаем понятие альтернативной доходности при принятии инвестиционных решений. Будь у меня вторая жизнь – обязательно стал бы математиком. Там все логично и понятно: если «а» больше «б», то «б» меньше «а». Значит, «б» неправо. В жизни по-другому, и «а» право, и «б», и «в», и я, и Анька права, и товарищ Путин, и господин Обама… Все кругом правы! И все параллельны друг другу. Не пересекаются. Уходят в бесконечность и не пересекаются. Иногда кажется: вот же – пересеклись, как я с Анькой двадцать лет назад. Но это только кажется. Оптический обман, иллюзия, не с того угла смотрел, с никому не нужной высоты.

…На экране в окошке скайпа Женька рассказывает об альтернативной доходности. В детстве я смотрел фантастические фильмы о межзвездных перелетах и светлом коммунистическом завтра, люди в них общались с помощью видеотелефонов. Немыслимо круто, я тогда твердо для себя решил, что обязательно доживу до счастливого будущего и тоже буду общаться. Общаюсь, дожил. Видеотелефон есть, только счастья по нему не видать… Зато видно мою взрослую и красивую дочку… Мог ли подумать маленький советский пионер Витя, задорно салютующий на открытии московской Олимпиады генеральному секретарю ЦК КПСС товарищу Леониду Ильичу Брежневу, что в будущем дочка будет рассказывать ему про альтернативную доходность из Бостона. По видеотелефону… Мальчик Витя не мог о таком подумать. Юноша Витя не мог представить, что до дрожи любимая им девочка Аня предложит ему через двадцать лет найти другую бабу. Солидный и ловкий бизнесмен Виктор Александрович не мог предположить, что после сочинской Олимпиады Крым будет наш, доллар будет 60, пармезана не будет, а все его мнимое благополучие повиснет на волоске. Так, может, лучше не думать? Все равно весь мир, я сам и даже любимая дочка Женька получились из иллюзорного пересечения параллельных, из оптического обмана. Из обмана… Мне становится жутко, я теряю ориентиры, лечу куда-то, и зацепиться не за что. Жизнь не поддается анализу – ни финансовому, никакому. Просто случайный набор вероятностей, за которым стоит обман. Я лечу в равнодушную, скучную бездну, называемую небытием, я уже в ней, а все остальное – только кажется… Кажется…

– Пап, ты где? У меня картинка застыла, со связью, наверное, что-то. Я тебя не слышу. Ау-у-у, па-па…

Голос дочки меня спасает. Я хватаюсь за него. За соломинку, мною выращенную. Я вытягиваю себя из небытия и хаоса. Правильно мне бабушка Муся говорила: «Люби, Витька, людей, каждый возлюбленный тобою человек – это якорь, удерживает он тебя в жизни». Я люблю дочку, иллюзия она или обман – мне плевать, главное – зацепиться можно. Хоть за что-то можно зацепиться.

– Здесь я, здесь, – почти кричу охрипшим от волнения голосом. – Я здесь, я тебя слышу…

– А, ну хорошо. Так вот, последний неясный момент: что брать за альтернативную доходность – во всех случаях ставку по безрисковым государственным облигациям или для каждого случая искать отдельный бэнчмарк?

– Подобное сравнивай с подобным, – отвечаю я ей на автомате. – Торгуешь наркотиками, где прибыль тысяча процентов, – ориентируйся на самую крепкую мафиозную семью с завязками в полиции; в шоколадки думаешь вложиться – смотри на «Марс» и «Сникерс»; государственными бондами спекулируешь – держи в уме облигации правительства США.

– Наркотиками… Ой, не могу, ха-ха-ха! Там тоже альтернативная доходность существует, ха-ха-ха, надо профессору нашему, индусу, сказать, он к наркотикам неравнодушен – травку пыхает как паровоз. Ему понравится, ха-ха-ха…

Черт возьми, все-таки мне есть чем гордиться. Хороший я якорь себе вырастил. Моя двадцатилетняя дочь понимает шутки про альтернативную доходность. Не про телок-жеребцов, не про аншлаговскую хрень и камедиклабовскую чушь, а про альтернативную доходность при принятии инвестиционных решений.

– Ну ладно, пап, спасибо большое, я побежала, у меня семинар вечером по статистике.

Почему все хорошее так быстро кончается? Хочется удержать ее веселый, умный смех, ее на мои похожие глаза в окошке скайпа. Не уходи, Женька! Пока ты со мной – я держусь. Очень ты мне нужна сейчас. Не уходи, пожалуйста!

– А я с мамкой поругался, – быстро, чтобы она не успела нажать на красную кнопку отбоя, говорю я.

– Подумаешь, вы все время ругаетесь. Ладно, пока, – отвечает Женька, и я вижу, как ее рука тянется отключить связь.

– Сильно, сильно поругались, вдрызг! – ору я, лишь бы она не выключалась. Дочка тяжело вздыхает и убирает руку от клавиатуры. Она в курсе наших проблем, видит, что происходит, когда приезжает на каникулы. И мнение ее по поводу нашего будущего я знаю наизусть. Не очень меня устраивает это мнение, но сейчас я готов слушать что угодно. Плевать, лишь бы говорила, лишь бы видеть ее подольше.

– Разводиться вам давно пора, – рубит сплеча дочка. – Я не понимаю, зачем вы друг друга мучаете. Развелись – и дело с концом.

– Тебе хорошо, сама с мамой и папой выросла. А о Славке ты подумала?

– Подумала. Через два года я закончу учебу, найду работу и заберу его к себе.

– Дура, – грустно улыбаясь, говорю я.

– Дура, – соглашается Женька. – Но ведь ты не бросишь совсем мать и Славку, будешь забирать его на выходные. Миллионы детей так живут, зато не видят, как ругаются родители. А если не хотите разводиться – приезжайте ко мне, в Америку.

– А какая связь?

– Прямая. Новая страна, новая жизнь… Общие трудности сплачивают. Может, заживете наконец по-человечески или разбежитесь уже окончательно, но шанс есть, вы же у меня хорошие! Дураки просто оба. Вот и встанут мозги на место. И вообще, я не понимаю: чего вы забыли в этой Путляндии?

Необычная сегодня ночь. Переплелось в ней все, завязалось. Сначала нелепая драка во дворе, чудесное обретение чувства братства с первыми встречными русскими людьми. Потом скандал с женой, а теперь дочка говорит про Америку. Первый раз говорит, оставляет она нам все-таки шанс. Потому что любит. А что? Идея мне нравится. Чем черт не шутит – может, и получится. И на кой мне, действительно, сдалась эта Путляндия? Будем все вместе жить. Здесь продам что смогу. Вместе с кэшем на первое время хватит. А вдруг придумаю чего-нибудь интересное, созидательное первый раз в жизни. Фантазия у меня всегда хорошо работала. Разбогатею, прославлюсь, и с Анькой все наладится. Хорошая идея – уехать в Америку. Только где я там найду это чувство братства с первым встречным мажором или гопником? Куда я дену свои сорок четыре года в России – на помойку выброшу, забуду как страшный сон? Нет, доченька, слишком давно я родился. Сделана моя жизнь, и сделана она здесь, в России. Здесь друзья, здесь родители, которые никогда не уедут, здесь любимый мною русский язык, на котором говорю, читаю и пишу свои романы. Здесь мое место. Я и дочку не очень хотел отпускать. Шоком для меня было, когда в пятнадцать лет она пришла ко мне и заявила, что не желает жить среди ленивого и равнодушного быдла под руководством гэбистских вертухаев. Я в таком шоке был, что спросил лишь:

– А почему они вертухаи?

– Ну как же, – ответила Женька, – сам царек в своей книжонке «От первого лица» пишет, как акции диссидентов КГБ разгонял. Типа по-умному разгонял: они собираются цветы к памятнику декабристам возложить, политзаключенных советских помянуть, а гэбэшники профсоюзы к тому же памятнику гонят. Все, место занято! Тебе это ничего не напоминает? Вертухаи и есть, только место работы у них не на зоне, а в Кремле.

Помню, я обалдел от ее ответа: чтобы в пятнадцать лет и так излагать… Аргументированно, мягко говоря. Но потом я сказал себе: «А чего ты хочешь, Витя? Отсидевший на Колыме Славик умер, когда ей 12 было. Любила она очень своего прадедушку, по несколько раз на дню ему звонила, по любым вопросам. Он у нее под прозвищем Славик-энциклопедия проходил. Про свою сталинскую молодость он ей, конечно, особенно не распространялся – мала слишком была для таких разговоров. Но кое-что наверняка проскакивало. А что он не успел рассказать – рассказал я. Книжки опять-таки нужные – «Архипелаг» тот же, «Жизнь и судьба» Гроссмана, и готово дело. Воспитал пятую колонну на свою голову». И все же очень не хотелось мне ее отпускать. Попробовал усовестить: сказал, что предки ее не дураки были, когда строили, боролись и умирали за Россию. Взять того же Славика или отца его, Никанора… Вроде как предательство получается, если в Америку уехать…

– И чего они построили? – в ответ на мою пламенную проповедь скептически спросила Женька. – Ты выгляни в окошко – посмотри, что они построили. Нравится? Бесполезно здесь всё. Ползучих гадов летать не заставишь. И вообще, не страну строить надо, а себя в наиболее подходящем для этого месте. Страна, где все граждане строят сами себя, чудесным образом сама по себе и отстраивается. Без всяких путиных, сталиных и прочих иванов грозных. Себя строить надо! Этому я и собираюсь посвятить свою, надеюсь, длинную жизнь.

Последний довод крыть мне было нечем. Разрешил. И помог даже, деньгами в основном. Женька – хваткая девка, вся в меня, сама поступила в один из лучших университетов мира, стипендию сумела получить каким-то образом. Интересная все-таки штука – жизнь! Дед мой и помыслить не мог покинуть Родину. Я мог, как исполнилось восемнадцать, на следующий день документы на иммиграционную визу кинул в ящик у американского посольства. В конце восьмидесятых всем давали визу, и мне бы дали, но я послушал деда, родителей, да и перемены вдруг на страну обрушились. Показалось на миг, что пересекаются параллельные и взлетают в небеса ползучие гады. Остался. А Женька решила твердо и уехала. И слушать ничего не хотела.

Интересная штука – жизнь, особенно если рассматривать ее на примере судьбы нескольких поколений. Видимо, приходит конец нашему роду на русской земле. Если не случится чудо – точно придет. Страна катится к хаосу и распаду. Я патриот, конечно, но не сумасшедший. Сам здесь останусь, рядом с родителями и могилами бабушек и дедушек, а детей вытолкну. Я с Женькой договорился: если со мной что случится, она Славку обязательно выучит. А может, и самому мне махнуть? Не насовсем – на год, на два. А там – куда кривая вывезет! Может, это правда выход? Зачеркнуть все плохое и начать с чистого листа. Странно, что эта мысль мне раньше не приходила в голову…

– Жень, а как ты себе это представляешь? – спрашиваю я после длинной паузы дочку. – Идея интересная – уехать ради сохранения семьи в Америку. Есть в этом что-то, да и к тебе поближе быть хочется… Но как ты это себе представляешь технически? А куда мне родителей своих девать и бизнес – какой-никакой, но доход приносящий? Легко сказать, уехать…

– Все, пап, не могу разговаривать, правда опаздываю, – скороговоркой тараторит Женька. – Мне вечером еще с Далтоном на бал выпускников идти, а ты вопросов накидал на три часа. Честно говоря, я даже не понимаю, зачем ты меня спрашиваешь. Сам ведь все знаешь. Я помогу всем, чем могу. Но чего да как – это ты у нас специалист. Оцени вообще мою любовь к вам. Я же себе геморрой огромный наживаю, если вы в Америку переедете… И все равно хочу… Потому что люблю. А советовать не могу, да и некогда. Все, пока-пока, завтра созвонимся.

Окошко скайпа погасло и превратилось в черный квадрат. Внизу под квадратом возникла надпись: «Оцените качество связи». На название картины похоже. «Оцените качество связи». Да хрен его знает, какое качество. Нормальное, какое и должно быть, как у меня с моими родителями. Люблю их очень, но у них своя жизнь, а у меня – своя. И у Женьки, видимо, своя начинается. Отдельная, как у меня с ее матерью. Все отдельные в этом мире. Удивительно, почему человеческий вид называется человек разумный. Намного логичнее было бы назвать человек отдельный.

Что-то я сегодня по банальностям пошел. Всем давно известно, что человек человеку – никто. Но одно дело знать эту печальную истину в принципе, а другое – когда видишь, как твоя любимая дочка, самое близкое тебе существо, отдаляется от тебя все дальше и дальше. Далтон этот еще появился… Два года уже как. Хороший, кстати, парень – умный, начитанный, окончил адвокатскую школу, работу себе неплохую нашел. Похоже, у них все серьезно. Поженятся того и гляди, а там дети пойдут, и карьера закрутится. Не до меня, не до смешного русского дедушки Вити, пишущего смешные русские книжки непонятно о чем. Чужой мне, конечно, Женька не станет никогда, а вот чуждой – запросто. Разные страны, разная культура и интересы. Любовь никуда не денется, а понимание, скорее всего, исчезнет со временем. Уже исчезает…

Как грустна человеческая жизнь, и состоит она сплошь из потерь и расставаний. Постоянно что-то теряется: молодость, любовь, здоровье, деньги, иллюзии. Нищим и ограбленным подходит человек к могиле. Голеньким появился на этот свет, голеньким его и покидает. Не собственник человек, а арендатор. Все, что у него есть, временно. Да и сам он, если вдуматься, тоже временный. Сумасшедший, краткосрочный арендатор, возомнивший себя владельцем царских хором. Приватизировать ничего нельзя, но ведь продлить срок аренды можно? Еще год, два, пять лет, десять, пятнадцать… Я заплачу любые деньги, пойду на любые условия, лишь бы еще немножко, хоть несколько месяцев, пожалуйста!..

С Женькой этот трюк наверняка не пройдет, она сейчас в стадии приобретения активов, принимает самые важные инвестиционные решения: работа, спутник жизни, страна проживания. Потом и у нее кончится срок аренды, но не приобретя не потеряешь. Я не могу ей мешать: пускай радуется, пускай приобретает и заблуждается в том, что она собственник приобретений. Время радости – у нее, а у меня – время печали. Но я еще поборюсь, за дочку – бесполезно и не получится, а за Аньку я поборюсь! Надо только разобраться, где и что пошло не так. Видимо, не судьба мне сегодняшней долгой, пьяной и похмельной ночью спать. Значит, буду думать. Буду думать, пока не додумаюсь.

Любовь и бедность

Мы поженились спустя четыре месяца после безумного свидания в моей съемной квартире на Новослободской. Свадьба получилась не менее сюрреалистической, чем наша первая с Анькой ночь. Для празднования я умудрился снять половину легендарного ночного клуба Night Flight на Тверской. А чего, центральная улица, три минуты до Кремля, практически первый ночной клуб в Москве.

Шел я однажды от Пушкинской, по делам, зашел в клуб, увидел интерьер – мне понравилось: круто, по-западному, менеджер – американец, все как я люблю. И все для любимой – пускай удивится, порадуется, пускай знает, что для нее я мир переверну, не то что Night Flight арендую.

Пораженный окружающим великолепием, справок о заведении наводить я не стал. И так все понятно. Только в день свадьбы до меня дошло, что я наделал. В правой половине зала чинно гуляла наша московская интеллигентная свадьба. Все как полагается: родители с хлебом-солью, родственники с подарками, веселые друзья-студенты, тосты о вечной любви, крики «горько» и любимая музыка «Металлики» вперемешку с «Машиной времени». Ну и «Семь сорок», конечно, под конец, когда все расслабились. Вроде бы обычная свадьба. Но в левой половине клуба, поближе к входу, у барной стойки – творилось странное. Невероятной красоты валютные шлюхи пытались клеить пришедших с вполне определенной целью иностранцев. А они не клеились. Они были в культурном шоке. Таинственна и непознаваема загадочная русская душа. Свадьба в борделе – от этого веяло Достоевским, Гагариным и легендарными загулами сибирских купцов одновременно. Я реально увидел, как у одного штатника от удивления выпала на стол вставная челюсть. Да у меня самого чуть челюсть не выпала, когда я понял, что произошло. С тоской я смотрел на Аньку, ожидая, что невеста сбежит из этого вертепа. А она не показывала вида, вела себя как обычно, только в глазах иногда что-то мелькало и исчезало быстро. И лишь когда к нам подошел какой-то глубоко древний ее родственник и молодцевато, глядя на шлюх, прокряхтел: «Красивые все-таки в России бабы, мне бы годков сорок сбросить – уж я бы тогда…» – Анька не выдержала. Сползла буквально под стол и застонала. Я испугался, подумал – плачет. Присел, заглянул под скатерть, а она… Она смеялась! Не просто смеялась – рыдала от смеха, роняя самые настоящие слезы на свадебное платье. Мне показалось – истерика. Стал тормошить ее, извиняться, лепетать что-то. Но Анька, не в силах ответить, скрестила руки и замотала головой.

– Нет-нет, – бормотала она сквозь смех, – круто!.. Это так круто, Витя… Шлюхи на свадьбе – это круто!.. Живем, Витя… Рок-н-ролл, Витя!.. Хеви-метал… круто… спасибо…

Я обалдело сел на пол рядом с Анькой. «Вот такая она, моя подруга, – подумал. – Другая бы на ее месте скандал устроила, а она… Она – настоящая. Она – моя».

До меня медленно доходил весь абсурдный юмор ситуации, а когда дошел – я тоже рассмеялся. Так и ржали мы под столом на нашей свадьбе, обнявшись, пока гости беспокоится не стали. Казалось, вот так всю жизнь, смеясь, преодолеем, потому что мы вместе и мы – настоящие. Но это только казалось…

Там же, под столом, мы договорились устроить шоу, оторваться по полной, раз уж все так получилось. Я объяснил ситуацию нашим недоумевающим молодым друзьям и попросил тех из них, кто знает иностранные языки, переводить двусмысленные (обязательно двусмысленные) тосты на английский.

– …И для наших зарубежных друзей, которых мы наблюдаем в этом зале, хочется особенно подчеркнуть, что верность и скромность являются основополагающими качествами в русской женщине!

– …Одного вам покрывала до старости.

– …Семья – это ячейка общества, и члены этой ячейки, помимо радости общения друг с другом, еще и надежно застрахованы от бушующей сейчас эпидемии венерических заболеваний, от СПИДа, в конце концов. Так выпьем же за это! Lets go, na zdorovie, gorko!!!

Ох, и повеселились мы тогда. Иностранцы от изумления нажрались и сделали кассу бару за полчаса. Шлюхи злобно шипели и употребляли в немереных количествах шампанское. А потом всё перемешалось. Немцы голосами, напоминавшими о фильмах про войну, с чудовищным акцентом пели вместе с нами «ой мороз, мороз». Подобревшие от выпитого шлюхи лили горькие пьяные слезы и задорно танцевали «Семь сорок». А мы смотрели на все это и угорали от смеха. В апофеозе вечера я рассказал группе приставших ко мне англичан о сути недоразумения.

– Великье ви людьи, – сказал мне один из них на ломаном русском. – Май вайф кил ми фор ит, май вайф бить менья за такой селебрейшн, твой вайф – любить. Ай вонт ту би рашен, ай вонт рашен вайф, ай вонт любить лайк ю!!!

Выкрикнув последнюю фразу, пьяный в хлам англичанин свалился за стойку бара, но продолжал выкрикивать и оттуда, что он «вонт быть рашен». Как потом оказалось, он сломал себе бедро, и ему прямо в клуб вызвали «Скорую». Когда приехали врачи – мы их тоже напоили. Англичанин со сломанной ногой, кстати, пил вместе с врачами и не хотел уезжать в больницу. Шлюхи едва его уговорили, и то при условии, что две из них поедут с ним вместе. Добросердечные проститутки выполнили условие, не забыв, впрочем, взять с англичанина по соточке грина каждая – за оказанную услугу.

Балаган, вертеп, клоунада! На многих свадьбах я бывал за свою жизнь, но веселее, абсурднее и отчаяннее праздника не встречал. Нет, за свадьбу Анька на меня не должна обижаться. Хорошо наша жизнь началась, весело. Правда, протрезвев, на следующий день я обнаружил, что от моего вагона болгарского бренди «Слынчев Бряг» осталось всего три коробки. Все богатство ухнулось на громкое торжество. Большой бедой подступившая нищета мне не показалась. Какие, к черту, беды, когда со мною рядом любимая, настоящая и живая Анька. Заработаю еще.

* * *

Не так-то и легко это оказалось сделать. После ослепительных четырех месяцев счастья, когда крылья за спиной выросли от любви, – наступила черная полоса. Крылья, конечно, вот они, трепещут от волнения и нежности, но и кушать хочется тоже. Особенно ей. Я-то ладно, я жил всегда, как в песенке Цоя: «но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день». Но вот Анька… Нет, она не ныла, не просила ничего, но внезапно выяснилось, что вдвоем нам нужно не в два, не в три, а в десятки раз больше денег! Нам нужны были вещи, о существовании которых я даже не подозревал. Какие-то баночки, тюбики, салфеточки и кастрюльки. На утятницу – первую вещь, нами купленную, – денег у меня еще хватило, но вот на все остальное… Через месяц пришлось съехать из роскошной трехкомнатной квартиры на Новослободской. Я договорился со знакомым китайцем, торговавшим кожаными куртками в Лужниках, и он пустил нас бесплатно пожить в комнату на Автозаводской, где хранил товар. Бесплатные сторожа в огромной коммуналке не помешают. Комната была хорошая, метров двадцать пять площадью, но свободного пространства в ней оставалось не больше трех квадратных метров – только диван и помещался. Остальная площадь до потолка была завалена куртками. Не повезло Аньке: выходила замуж почти за миллионера, а жить пришлось с нищим. Но она не унывала – ни словом, ни взглядом не показывала своего разочарования, скорее всего, его и не было. Нам хватало и трех метров. Диван есть – и слава богу. Зато ночи у нас весело проходили, под скрип упакованных в целлофан кожаных курток. Но несмотря на Анькину стойкость и непритязательность, я четко понимал, что баночки, салфеточки, тюбики и кастрюльки ей жизненно необходимы. Как ей, неопытной двадцатилетней девчонке, удавалось донести до меня эту мысль – до сих пор не пойму. Не говорила же ничего, даже не намекала, но тем не менее удавалось. Загадка природы! Видимо, воспеваемый поэтами женский магнетизм тут виноват или еще какие неясные мне силы мироздания. Что бы там ни было, я как ошпаренный метался по Москве, пытаясь заработать денег. И не получалось ничего. Исчез фарт, подевались куда-то прежние деловые связи. На год я выпал из бурлящей московской бизнес-жизни: сначала стихи писал, урвав вагон бренди. Потом Аньку встретил. Год паузы в начале девяностых – это очень много. Некоторых моих знакомых убили, другие ударились в бега, третьи за год вознеслись так высоко, что и знать меня не желали.

От отчаяния и безденежья я устроился работать в строительное управление, практически по институтской специальности. Прорабом на участок электрики и автоматики. Я работал на стройке – в дождь, снег и холода, – надзирал за работягами, тянущими бесконечные провода по бесконечным этажам новостроек. Иногда тянул их сам, если работяги в запой уходили. Платили мало, но вместе с периодически подворачивающимися халтурами хватало, чтобы снимать однушку в Зеленограде и как-то питаться. Контраст феерического начала с продолжением нашей жизни был потрясающим. Лично я втройне чувствовал убогость и унылость своего существования. Ведь такая свадьба была, такие крылья за спиной выросли, а теперь… Подозрительно я косился на Аньку: ну скажи, скажи… скажи уже, предъяви претензии, и разойдемся. Да, не оправдал надежд… Да, мне стыдно… Разойдемся давай, а потом я поднимусь на самый высокий этаж опостылевших новостроек, где тяну провода, и спрыгну вниз. Потому что зачем мне жить тогда… Анька молчала, не осуждающе, не подозрительно, не подначивающе. Она просто молчала, не замечала, казалось, обрушившихся на нас трудностей и была счастлива. В тот момент я окончательно и бесповоротно понял, что она меня любит, что повезло мне невероятно, незаслуженно. И я возненавидел себя за то, что не могу заработать денег и дать ей такие необходимые для нее тюбики, салфеточки, баночки и кастрюльки. Я возненавидел себя, а ее полюбил совсем какой-то оглушительной, немыслимой любовью. Настолько оглушительной и немыслимой, что остатков этой любви мне хватило, чтобы жить с ней до сих пор и слушать, как ей со мной душно. Но тогда, двадцать один год назад, я об этом даже не догадывался. Я ненавидел себя и любил ее. А она… Что она?.. Она через семь месяцев забеременела.

* * *

Дети появляются на свет как прыщики на носу – неожиданно и в самое неподходящее время. Естественно, первая реакция – выдавить, уничтожить. И так еле-еле концы с концами сводим – ни работы нормальной, ни жилья своего, ни перспектив. В стране стреляют, гипер инфляция, первая чеченская война в разгаре, того и гляди коммунисты к власти придут, и тогда мало никому не покажется. Только сумасшедший в таких обстоятельствах будет рожать детей. Анька была реально прибабахнутая на всю голову. Испугалась, конечно, сперва, но потом твердо заявила: «Буду рожать! Ничего, Бог поможет».

Ну она ладно, у нее мозгов сроду не было, а у меня-то были. Я не сумасшедший, я все понимал. Не могли мы тогда себе позволить ребенка. Зачем плодить нищету и потенциальную безотцовщину? Не выдержала бы Анька трудностей – сбежала от меня или я бы сбежал. Я ее убедил – три дня разговаривали без перерыва, но убедил ее сделать аборт. Я блистал красноречием, приводил аргументы, клялся, что пятерых родим, как только на ноги встанем. И убедил. Сейчас, видя, какая бешеная из Аньки получилась мать, я не понимаю, почему она согласилась. Видимо, пожалела меня, дурака, просто. Любовь – это страшная сила, иногда она убивает даже еще не рожденных детей. Единственным Анькиным условием было – поставить в известность об аборте наших мам. Пусть ей гинеколога хорошего найдут, сама она никого не знала.

Позднее несколько раз мне приходила в голову мысль, что это была хитрость: мне отказать вроде невозможно, а вот чужими руками… Я на ее месте поступил бы так же. Но дело в том, что она – не я, хитроумные комбинации – не ее конек. Не головой живет Анька, а инстинктами. Наверное, действительно о гинекологе беспокоилась и еще о чем-то… Но отчета себе в этом не отдавала. Нет у нее внутри того, кому можно отдавать отчет. Может, и слава богу, что нет.

Матери меня, конечно, уговорили. Тоже уговаривали три дня, тоже блистали красноречием и обещали всяческую помощь, вплоть до размена двух принадлежащих нашим семьям квартир – на три поменьше, чтобы с ребенком жить где было. Обманули. Все друг друга обманывают. Мы с Анькой не родили пятерых детей, а они не разменяли квартиры. Моя любимая старшая дочка Женька – плод разнообразных видов обмана. Дитя оптической иллюзии пересечения двух параллельных, результат подлого сговора своих бабушек. А еще в ее появлении на свет сыграло важную роль одно некачественное резиновое изделие знаменитого завода в подмосковной Баковке. Вот из этого всего она и получилась, вопреки всякой логике. Вопреки здравым рассуждениям в моей якобы умной голове. Боже мой, какие страшные вещи совершаются от ума! Я мог убить Женьку – любимую, самую дорогую, самую близкую, так похожую на меня. Представить невозможно! И все это от ума. А от глупости, подлости, нелепых и дурных стечений обстоятельств, наоборот, получаются иногда невероятной красоты вещи. Так, может, ну его, этот ум с присущей ему логикой, к черту? Все равно не объяснишь и не поймешь ничего толком. Тогда зачем я не сплю этой длинной, похмельной и пьяной ночью? Зачем вспоминаю и пытаюсь понять? Не знаю… Видимо, потому что выхода нет: мне обязательно нужно разобраться в своей жизни. Иначе – край. К краю я подошел и, если не найду, за что зацепиться, – свалюсь. Бесполезно думать? Значит, переживу все заново, не мозгом, так печенкой и почками пойму, где совершил ошибку. И исправлю.

* * *

За несостоявшийся аборт Анька на меня не обиделась. Не состоялся же. Мы жили по-прежнему. Я устроился на вторую работу – кочегаром в котельную, недалеко от съемной квартиры в Зеленограде. Денег все равно не хватало, пришлось брать больше сверхурочных, начальство не могло нарадоваться на трудолюбивого и безотказного сотрудника. Вот только денег от этого не прибавлялось.

У Аньки заметно рос живот, но еще быстрее росли цены в магазинах. Стиральную машину «Малютка» (пластмассовое корыто с вентилятором внутри) я еще успел купить, а откуда и на что брать кроватки, коляски, соски и ползунки для будущего ребенка – не имел понятия. Неожиданно помогла подработка в котельной. Кто-то из местных начальников теплосети вдруг вспомнил, что подвизался у них кочегаром молодой, а главное, непьющий инженер. Нашли меня, спросили, не могу ли наладить работу автоматики отопления пионерского лагеря под Зеленоградом. Я посмотрел, ничего не понял, но ответил, что могу. И от отчаяния назвал огромную цифру стоимости своих услуг. Что-то около 10 000 долларов по тому курсу. Тертые коммунальщики только посмеялись и уже совсем собрались меня послать, но я произнес волшебные, секретные слова:

– А вы безналом заплатите. На фирму. Пятнадцать тысяч. Назад получите пять.

Безнала у коммунальщиков было завались. Обналичивали они его тупо, по-советски, через зарплаты мертвым душам. И все равно не могли обналичить. Не хватало им душ, ни мертвых, ни живых. А тут такой случай! Согласились. Я их свел с хозяином строительной конторы, где трудился прорабом, и все срослось. Мне удалось выторговать у хозяина фантастические условия. Пятьсот долларов мне за работу и еще три с половиной тысячи – за то, что заказ в контору притащил. Всего четыре тысячи американских денег. Целое состояние по тем временам – не то что коляску и кроватку купить можно, а не работать вообще пару лет. Или приобрести, наконец, вожделенную вишневую «девятку».

Три месяца я пахал как каторжный: по будням ездил из Зеленограда на другой конец Москвы – работать прорабом. Две ночи в неделю дежурил кочегаром в котельной, половину оставшихся ночей и выходные чинил автоматику пионерского лагеря. Спал преимущественно стоя, в электричках и вагонах метро. Анька, видя мои мучения, робко заикнулась о том, что, может, все-таки стоило сделать аборт.

– Какой аборт, – отрезал я категорично. – У нас скоро будет четыре тысячи долларов. Живем. Ты понимаешь: целых четыре тысячи!

Полусонный, на подкашивающихся ногах в обшарпанных электричках я придумал, куда можно употребить столь огромный капитал. Нет, я больше не повторю прежних ошибок. Не профукаю свое счастье, как вагон дуриком доставшегося болгарского бренди «Слынчев Бряг». Я теперь знаю цену деньгам. Я куплю маленький, только что появившийся грузовичок «Газель» и буду развозить мороженых кур по продуктовым рынкам. Я все рассчитал: «Газель» стоит 6000, займу недостающие 2000 у родителей и буду зарабатывать больше тысячи долларов в месяц, а то и полторы. Раскручусь, отдам долг, куплю вторую машину, потом третью, найму водителей… Нужно только стиснуть зубы и потерпеть, нужно выдержать. А дальше – будет все хорошо.

За три месяца я похудел на пятнадцать килограммов, научился спать по четыре часа в сутки, прыгнул выше головы, но сделал эту проклятую работу. Досрочно сделал, на три недели раньше срока. Наконец настал день, когда хозяин нашей конторы должен был отдать мне потом и кровью заработанные доллары. Я прекрасно помню этот день, 30 октября 1994 года. Ровно год назад мы с Анькой весело гуляли нашу сюрреалистическую свадьбу в Night Flight. Много воды с тех пор утекло, из наивного юноши с розовыми очками на больших глупых глазенках я превратился в умудренного опытом мужа. Я прошел через нищету и каторжный труд, я научился ценить тяжело добытую горькую трудовую копейку, я вырос и повзрослел. И я победил. Так я думал тем казавшимся мне прекрасным утром, идя на работу за заслуженным вознаграждением. Аньке я велел потратить последние деньги на роскошный ужин. Ничего, что два месяца за квартиру не плачено. Сегодня мы станем богатыми. Я сделал, я прорвался, доказал себе и этому неласковому миру, что чего-то стою. Поэтому – сочную вырезку с кровью на стол, винограда, узбекскую дыню-торпеду, шампанского, зефира в шоколаде!.. Сладкий сегодня день, вкусный сегодня день. День победы!

Счастливым и гордым я зашел в кабинет начальника, он тоже источал благодушие:

– Ну заходи, заходи, герой, – сказал радостно. – Молодец, далеко пойдешь. Справился, я, если честно, сомневался – не та молодежь нынче пошла, изнеженная, капризная. Но ты не такой, уперся и справился. Расти тебе надо, Витя, если тебе не расти, то кому? С завтрашнего дня назначаю тебя начальником участка автоматики, и оклад на треть больше, и ответственность, и полномочия… Разные у нас тут мнения были на твой счет, говорили – молодой слишком. Но я настоял. Рад?

Я, конечно, был рад, собирался покупать «Газель» и уходить, но рад был. Нормальный человек нигде не пропадет – ни в тюрьме, ни в офисе, ни на стройке. Об этом мне еще дед говорил. Значит, я нормальный, раз меня и здесь оценили.

– Спасибо большое, – ответил с достоинством. – Постараюсь оправдать доверие. Хотелось бы подумать только до завтра. Неожиданно это немного.

– Ишь ты какой, думать он будет… Ошалел, что ли, от счастья? Ну ладно, иди думай, раз тугодум такой. Иди-иди, завтра поговорим, а то работы много.

– А деньги? – спросил я, еще не ожидая никакого подвоха.

– Вот завтра о деньгах и поговорим, когда подумаешь. Иди, не мешай! Завтра, завтра…

Я развернулся и пошел к двери, но на полпути вспомнил о неоплаченной за два месяца квартире. Хозяин грозился прийти вечером с ментами – выселять. Не мог я домой без денег вернуться. Сегодня мне деньги нужны. «Да черт с ним, – решил, – поработаю у него еще пару месяцев начальником участка, все равно пока «Газель» куплю, пока о заказах договорюсь – два месяца и пройдет».

– Я согласен, – сказал, вернувшись к столу. – Давайте деньги.

– На что согласен? – спросил уже углубившийся в чтение каких-то бумаг начальник.

– Ну, это, на повышение я согласен, на ответственность, на полномочия. Деньги давайте.

– Завтра, завтра приходи. Некогда мне сейчас.

– Я не могу завтра, – в ужасе произнес я. – Мне за квартиру нечем платить, хозяин выселить сегодня обещал, если не заплачу, а у меня жена на шестом месяце…

Владелец конторы презрительно, но, как мне показалось, одновременно и с жалостью посмотрел на меня, и я… Я начал канючить, унижаться, умолять его проявить понимание. До сих пор мне невыносимо стыдно вспоминать себя в тех гнусных, предложенных мне равнодушной Вселенной обстоятельствах. Но я помню, я все помню…

– Ну пожалуйста, – заклинал я, маленький и зависимый, стремительно увеличивающегося босса, – войдите в мое положение: ни копейки денег, я так рассчитывал на эту халтуру. Жене лекарства нужны дорогие, не все гладко с беременностью, за квартиру платить нужно, ребенок скоро родится – ему тоже все нужно. Пожалуйста, дайте мне сегодня денег, я ведь заработал их честно, я три месяца не спал… Дайте сегодня, мне очень нужно, я отработаю потом, вы не пожалеете…

Я замолчал. Аргументы у меня закончились, оставалось разве что заплакать. Недалек я был от этого, еще минута – и заплакал бы. Слава богу, сжалившийся начальник не дал мне такой возможности.

– Ладно, – сказал он по-отечески, – хорош сопли мазать. Я что ж, не понимаю – сам молодым по углам в бараках с женой мыкался. Держи и помни, что человек я, а не бездушная скотина. На всю жизнь запомни. Обещаешь?

– Да-да, конечно, спасибо вам огромное, – выдавил я из себя благодарно и взял протянутые доллары. Пять бумажек по сто баксов каждая. Пять бумажек… Раз, два, три, четыре, пять… Несколько долгих секунд я держал протянутой руку, но босс в нее больше ничего не положил.

– А когда остальное? – дрожащим голоском, уже о многом догадываясь, но не желая верить, спросил я.

– Какое остальное? Ты о чем вообще?

– Мы договаривались пятьсот за работу и три с половиной тысячи за заказ.

– А я не обманываю, – с напором, даже привстав немного с кресла, произнес начальник. – Запомни, Витя, я никогда никого не обманываю! Обманывают только жулики. Ты что, подумал, я тебя обманываю? Эх, дурак, вот и делай после этого добрые дела людям… Я тебя повысил? Начальником участка сделал? Зарплату прибавил? Ну вот… Вот тебе и твои три с половиной тысячи. Ты считать умеешь? Умножь прибавку к зарплате на год… Нет, на два… Ну хорошо, на три, на четыре… – какая разница! Да я тебя, если хорошо работать будешь, своим заместителем сделаю, в партнеры возьму. Мы с тобой такими делами ворочать будем, ты только темпов не сбавляй. Показал себя – молодец! Но кто же с первого раза такие деньжищи получает? Ты иди, иди давай, и все у тебя будет. Иди, Витя, работать надо.

Много раз после этого случая меня пытались кинуть. На несопоставимые, на порядки большие суммы, но никогда мне не было так обидно. Три месяца не спать, вкалывать, как Павка Корчагин на строительстве железной дороги, мысленно почти купить вожделенный грузовичок, чувствовать себя победителем и вдруг… Как щенка несмышленого…

Видимо, было в моих глазах нечто такое, что добрый начальник сжалился надо мной еще раз.

– Ладно, ладно, ты волком-то не смотри, – сказал он и сунул в мою протянутую руку еще двести долларов. – Но на этом – все! Грань переходить не нужно. Уматывай отсюда немедленно, пока я не передумал, и цени мою доброту.

Есть такое понятие в боксе – состояние грогги, когда после удара еще остаешься на ногах, но бой продолжать уже не можешь. Наиболее близкий аналог в русском языке – «как пыльным мешком по голове трахнутый».

Я стоял перед ухмыляющимся боссом как трахнутый пыльным и тяжелым мешком. Оцепенел я, не мог пошевелиться, чуть спасибо ему не сказал, по инерции. Как же так? Это подло, несправедливо! Да не бывает такого просто… Пришлось начальнику буквально вытолкнуть меня из кабинета.

На автомате я спустился по лестнице. Не замечая ливня, хлеставшего на улице, достал сигарету и закурил. Вместе с дымом в голове заструились мысли. С первого взгляда достаточно разумные. «Все не так уж плохо, – шептали мне мысли, – семьсот долларов, оклад на треть подняли, должность дали… Кто же, в самом деле, с первого раза такие деньги поднимает? Он еще приличный, мог вообще на хрен послать… А так – семьсот долларов, есть на что купить коляску и кроватку, за квартиру заплачу на полгода вперед. Радоваться надо…»

Холодные капли дождя били меня по лицу, а я не замечал, лишь когда сигарету дождь затушил – заметил. И разозлился сильно. На такую ерунду разозлился – на погашенную не вовремя сигарету. И тогда только вышел из состояния грогги. Не радовалось мне: поимели меня – ласково, аккуратно, с необходимыми по этикету цветочками и конфеткой, но все равно поимели. И поделать ничего нельзя – не рыпнешься, не возразишь. Зажат я, очень мне нужны эти проклятые семьсот долларов и оклад. Надо скушать, сделать вид, что ничего не было, пережевать дерьмо и еще оптимистично улыбнуться после трапезы. Потому что, не дай бог, выгонит он меня. И куда тогда? На улицу? Побираться?

Совсем я уж было решил смириться, но вдруг вспомнил, как унижался перед начальником. Вот не унижался бы, утерся и, вполне возможно, дорос бы со временем до его заместителя. Система любит гибких. Но я унижался. И я вспомнил…

Я, в недалеком прошлом – звезда института, капитан команды КВН, здоровый и сильный парень, поэт… Я перед этим жирным, офигевшим ничтожеством, и мизинца моего не стоящим… Да я ни перед кем, никогда… Я отказался от кандидатской диссертации и стажировки в Америке, потому что ни перед кем и никогда… А он, выходит, меня сломал? Кто же я такой после этого? Моего деда ГУЛАГ не сломал, а меня жирное ничтожество пальчиком сковырнуло. Как жить-то теперь?

У меня, что называется, упала планка и разбилась с хрустальным холодным звоном, вымораживая готовые лопнуть внутренности. Ярость, жажда действия, жажда убийства. Если я не убью его, то сдохну сам. Жить не смогу, если не убью, дышать не смогу, к Аньке подойти не смогу, в зеркало посмотреть… Пусть посадят, пусть сделают что угодно, плеваааааааааааааааать!!!

С мокрыми волосами и затушенной дождем сигаретой в зубах за какие-то секунды я взметнулся вверх по лестнице и ворвался в кабинет начальника. Он все понял сразу и попытался спрятаться под стол. Бесполезно, меня было не остановить.

– Падла! – кричал я, ломая ему челюсть. – Сука! Тварь хитрожопая, денег тебе жалко? На, на, жри свои поганые деньги, кушай, нажрись ими до отвала!

Не соображая, что делаю, я вытащил из кармана семьсот долларов и запихнул их начальнику в его окровавленную пасть. Очень глубоко, почти в желудок. Все руки исцарапал о крошащиеся разбитые зубы. Он мычал, и из его глаз катились слезы. С напором катились, как будто я выдавливал их из него. А я пихал доллары все глубже и глубже, разрывая кулаком его неправдоподобно растянувшиеся губы.

– На, жри, мразь! Молодым ты был, сука, помнишь все? Не быть тебе старым, убью гада, урою, уничтожу…

Слава богу, в кабинет ворвались люди, оттащили меня, уберегли от греха. Хотя и не сразу, понаслаждались с полминуты греющим душу зрелищем. Хозяин их был еще той скотиной. Не меня одного обманывал, а всех, кого мог. Зарплату задерживал и премии платил крайне неохотно, точнее, вообще не платил. Не его им было жалко, а меня. Ведь убить бы мог, сидеть потом хорошему, по их мнению, осуществившему общие тайные мечты парню.

Нежно они меня от него оттащили и даже спирта налили выпить в приемной, чтобы успокоился.

– Ты не бойся, – прошептала мне на ухо счастливая секретарша, – он трус, он в ментовку не заявит. Ты только скажи ему, что убьешь его, если дернется к ментам.

– А я не боюсь! – заорал я на всю приемную, чтобы и в кабинете было слышно. – Повезло ему, суке, сегодня! Но только он еще раз мне попадется, только рыпнется пускай не в ту сторону – из-под земли достану, с того света приду и горло перегрызу!

Посчитав хозяина конторы достаточно запуганным, я выбежал из приемной. Оказавшись на улице, пошел искать ближайший телефон-автомат. Найдя, позвонил отцу на работу. К счастью, он оказался на месте.

– Нужна твоя помощь. Я дал в морду начальнику, меня уволили и собираются выселить из квартиры. Надо вещи перевезти, – на одном выдохе выпалил я в трубку.

Отец лишних вопросов задавать не стал и обещал через двадцать минут быть на своем «Москвиче» у метро «Юго-Западная».

Я купил пирожок с мясом в ближайшей палатке и, запивая его колой, пошел к метро. Все свои действия после выхода из конторы я проделал на автопилоте, в нарастающем, гудящем возбуждении. Ни о чем я не жалел. Разве что о семистах баксах, немного – пригодились бы они мне сейчас. А я скормил их начальнику. «Глупо, – думал, жуя пирожок, – а зато красиво. Мир должен быть красивым, и я его таким сделаю, как бы он ни сопротивлялся».

Окружающий меня мир действительно изменился – красивым не стал, но вроде как истончился, отошел на второй план. Иду по улице и сам не пойму – то ли есть она, то ли нет. Люди кругом – будто тени. Только я есть, только я иду, и голова моя трещит, остывая от гнева, как горячий асфальт на морозе. Странное состояние, безумное. Темень кругом сгущалась, исчезала…

Хорошо, отец быстро подъехал. В машине отпустило немного: папа рядом – родной, любимый человек. И говорит тихо, все время слушая мой сбивчивый, лихорадочный рассказ.

– Правильно, сынок, сделал. Давить его, гада, надо.

Ну, конечно, надо. Чего он постоянно повторяет эту фразу? Кто бы сомневался, что гадов надо давить.

Всю дорогу до Зеленограда я по кругу твердил ему одно и то же. А отец отвечал мне, что все правильно. Правильно, правильно, правильно… Позже он признался, что реально опасался за мою психику, поэтому и говорил «правильно». Успокоить хотел, в чувство привести.

Когда приехали домой, нас встретила радостная Анька. На кухне был накрыт стол – вырезка, дыня, шампанское, виноград, зефир… Я увидел все это, захлебнулся смехом и… меня вырвало. Прямо на стол. Беременная жена с округлившимся пузом стоит. Дорогие, на последние деньги купленные продукты разложены красиво, а я блюю на них. Смеюсь и блюю.

– Где водка? – спросил отец у ошарашенной, чуть не родившей от шока Аньки.

– В холодильнике… – пролепетала та.

Он полстакана в меня влил, насильно. Только тогда я перестал блевать и смеяться. На меня в очередной раз за день напала жажда деятельности. Я начал судорожно собирать наши нехитрые пожитки. Вполне здраво командовал отцом и Анькой, попутно объясняя ей, что стряслось. Она попробовала меня жалеть, но я резко пресек попытку.

– Не надо, – сказал, – все будет хорошо, обещаю. И вообще, я получил колоссальное удовольствие, начистив рожу зажравшемуся ублюдку. Это того стоило, поверь.

Анька закусила губу, отвернулась и заплакала. Тут до меня, наконец, дошло, что я наделал. Так стыдно стало и жалко ее, что я бухнулся на колени и буквально завыл:

– Прости меня, прости дурака-а-а-а-а…

– Нет, нет, Витенька, ты что, ты с ума сошел? Я верю тебе, я за тобой куда угодно, все будет хорошо. Это же ты… ты такой… мне так повезло… ни у кого такого нет, а у меня есть. Я люблю тебя!

– Ах, – сказал я. Я только сказал «ах» и тут же почувствовал, как отрывается сердце у меня в груди. Голова закружилась, я потерял ориентацию, почти упал. Но вдруг опять ощутил прилив какой-то не моей, злой силы.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся я издевательски. – Аааа, ты и поверила, дурочка? Конечно, все будет хорошо. А ну, живо собирайся!

Шарахало меня, трясло из стороны в сторону. Лишь подъезжая к родительскому дому на «Маяковской», я пришел в себя. Вышел из машины. Увидел во дворе знакомые деревья и скамейки, расслабился. Здесь ничего плохого со мной произойти не может. Здесь моя родина, здесь мама, здесь всегда примут и пожалеют. Последняя крепость, моя защита, моя семья. Отсижусь, переживу. Закончился длинный и самый чудовищный день в моей жизни. День, когда я все потерял и чуть не убил человека. Все прошло, минуло, кануло в небытие. Завтра будет новый день…

Я ошибался. Черный день намного длиннее белого. Самое сложное ожидало меня впереди. Да и не может быть коротким день, когда человек становится взрослым.

Черный день

У меня жесткая мама. Не жестокая, а именно жесткая – где сядешь, там и слезешь. Лучше вообще не садиться. Нас с братом она воспитывала в строгости. Подзатыльники летали по дому по поводу и без. Я, как старший, получал двойную дозу. При этом любила она нас безумно, до удушья – и своего, и нашего. Такая вот смесь подзатыльников и любви.

Почему она жесткая? Точного ответа на этот вопрос у меня нет. Может, виновата взрывоопасная смесь жестоковыйного еврейского характера с не менее упертым характером сибирских старообрядцев. Может, тяжелое детство. Может, то, что отца своего первый раз в восемь лет увидала, после тюрьмы, и испугалась сильно. Я не знаю… В любом случае упрекать мне ее бесполезно. Она такая, как есть, и такой я ее люблю. И кстати, я на нее очень похож. И внутренне, и внешне. Многие люди считают меня жестким – моя жена Анька, например. Нет, это раньше она меня считала жестким. С годами я превратился в жестокого палача-садиста, основная задача которого – медленно и больно мучить собственную жену. Сколько раз я ей говорил: «Аня, я не виноват, гены такие, ты маму мою видела?» Не верит. Думает, я на отца больше похож. Ну, еще бы, отец большой, и голос у него страшный, особенно когда орет. А мама – хрупкая, милая женщина. Как всегда, внешность обманчива. Кто из них большой и страшный – еще вопрос. Но то, что папа мягкий, а мама – жесткая, я знаю точно. А еще до черного дня своего взросления я точно знал: мать не задумываясь пожертвует чем угодно ради меня, и простит мне что угодно, и что угодно от меня вытерпит, несмотря на всю свою жесткость. Большинству детей свойственно такое заблуждение. Им простительно – они же дети. Приятное заблуждение, полезное, дарящее спокойствие и защиту. И его очень больно терять…

До поступления в институт мать и дедушка были главными людьми в моей жизни. Чему они меня научили и от чего уберегли – ночи не хватит вспомнить. Но последнее мамино решение, кардинально повлиявшее на мою судьбу, засело у меня в голове крепко. Можно всю прожитую с человеком жизнь перебрать и не понять ничего, а можно взять один только эпизод, но в нем человек уместится полностью, во всем своем многообразии. И если я по-настоящему хочу разобраться в своей пошедшей наперекосяк жизни, если пьяный, с разбитой мордой, после традиционного скандала с женой вспомнил наглухо и совершенно осознанно забытый черный день своего взросления, то без мамы мне не обойтись.

* * *

Незадолго до окончания школы при очередном мед осмотре в военкомате меня отвели в какую-то темную без окон комнату, где сидел усатый сорокалетний дядька в штатском. И случился у нас с ним разговор. Путаный, неясный, но многообещающий. Насколько я понял, дядька был из Конторы, но не упырь, как я представлял чекистов по книжкам Солженицына и рассказам дедушки, а вполне обаятельный и даже прогрессивный дядька. Он долго расспрашивал меня о планах на жизнь, делился своими передовыми и для восемьдесят восьмого перестроечного года политическими взглядами, а потом сделал предложение:

– Понимаешь, Витя, – сказал задушевно, – время сейчас сложное, горячее, страна на перепутье, и, как ты догадался, служащие той организации, которую я представляю, просто так лясы не точат. Особенно в такое сложное время. Следили мы за тобой. Да ты не пугайся, дурачок, в хорошем смысле следили. Ты парень активный, неглупый, общительный, девкам нравишься, победитель всех возможных олимпиад – от математических до исторических, по языку в школе успеваешь лучше всех… И вообще, хороший ты парень! Наш, советский! Может, сам еще об этом не догадываешься, но, поверь мне, мы точно знаем, что наш. Подходишь ты нам, Витя, поэтому предложение у меня к тебе такое. Вместо армии на год-два идешь в школу КГБ, то есть для всех – в армию, а на самом деле – в нашу школу. Школа, кстати, находится в Москве, так что выходные дома при хорошей учебе – гарантирую. Но самое интересное начнется потом. Думаешь, погоны всю жизнь носить будешь и маршировать на плацу в сапогах? Нет, Витек, наша организация не про это. Любой гражданский вуз. Любой, согласно твоим склонностям, и не какой-нибудь задрипанный урюпинский политех, а из ведущих: МГИМО, МГУ, Бауманка, юридический – все, что душа пожелает. Лично я думаю в МГИМО тебя направить, на экономический факультет. Языки, математика, история – все там востребовано будет. А потом, Витя, – загранки, капстраны в основном, тем более мы с ними дружить собираемся, опыт перенимать. Но дружба дружбой, а табачок врозь. У нашей с тобой Родины есть свои интересы, и мы с тобой их будем отстаивать. Юлиана Семенова смотрел – «ТАСС уполномочен заявить»? Вот примерно так. Гордись, парень, мы со всей Москвы двадцать человек в год на эту программу отбираем, и ты попал в их число. Гордись и думай о перспективах: интересная осмысленная жизнь, возможность весь мир посмотреть, Родине послужить. Ну, и две зарплаты, между прочим, – гражданская и военная. Погоны у тебя, конечно, будут, но хорошо спрятанные под красивым пиджаком иностранного производства. Ну как, заинтересовал?

Заинтересовал он меня – не то слово. Такие возможности, загранка, да и Юлиана Семенова я обожал. Когда Штирлица по телику показывали – замирал, как и вся страна, перед экраном в трансе. Единственное, что смущало, – это три веселые буквы в названии организации дядьки. Заключить договор с КГБ для меня было как на сделку с дьяволом пойти. И что на это скажет Славик? А как же Солженицын, прочитанный мною тайно три года назад у деда в квартире? Три года назад за «Архипелаг» меня этот дядька не в МГИМО, а намного дальше послал бы, вместе с дедушкой. С другой стороны, время быстро меняется: сейчас Солженицына на каждом углу продают, и в Конторе люди разные появляются…

– Конечно, заинтересовали, – осторожно ответил я дядьке, – но решение ответственное. Мне подумать надо, с родителями посоветоваться.

– А я и не сомневался, что ты будешь думать. В нашу Контору недумающих не берут. Это в ментовку – добро пожаловать без мозгов. А у нас все строго, голову на плечах иметь необходимо. Думай, советуйся. Тебе сколько времени понадобится?

– Неделя, может быть, две.

– Вот и отлично! Через две недели увидимся. До свидания, Витя.

– До свидания, – сказал я, но вдруг понял, что он не оставил мне своих координат. – Подождите, а как я вам сообщу о своем решении, как найти-то вас?

Дядька только весело рассмеялся и потрепал своей холеной рукой мои волосы.

– Не волнуйся, Витек, мы тебя сами найдем. Ох, уморил, «как сообщить о своем решении?». Забавный ты… Ну ничего, это скоро пройдет, если договоримся. Иди-иди давай, до встречи.

Вечером в квартире у деда собрался семейный совет. Голоса разделились по половому признаку. Бабушка Муся и мама были категорически против. Отец скорее за, но осторожно, открыто выступать против такой жены, как моя мать, – себе дороже. Особенно меня поразил Славик.

– А чего, – сказал он, подумав немного, – хороший вариант. Все равно страна наша навернется лет через пять-десять, а ты при делах будешь, с хорошей специальностью, с языком, со связями. Страна навернется, а люди останутся. Ты только в партию не вступай, коммунистам точно недолго осталось…

Все-таки в моем дедушке романтика и прагматизм смешались в удивительной и даже слегка противоестественной пропорции. Натерпелся он от ЧК немыслимо, чуть жизнь они ему, сволочи, не сломали, однако включил свою светлую голову, произвел расчет и хладнокровно выдал результат: нужно идти в КГБ. Ну, раз Славик не против, то сомнений у меня не осталось. А вот мама с бабушкой сопротивлялись отчаянно. Главное, непонятно – почему? Хорошая работа, загранки, высокий материальный и социальный статус… Неужели они не желают удачной, интересной судьбы своему сыну и внуку? И аргументы какие-то бабские, истеричные: что-то про абсолютное зло, про изначальную дьявольскую и проститутскую сущность любой тайной полиции… Вообще ничего конкретного. Решения у нас в семье всегда принимались единогласно. Спорили до хрипоты, но не расходились, пока не достигали консенсуса. В этот раз разойтись пришлось. Неделю мы с дедом и отцом убеждали маму. Мне очень льстило предложение усатого дядьки, да и приключений хотелось, как и всем мальчишкам на свете. А вот насколько далеко смотрел дед, я понимаю только сейчас. Убедили тогда почти. Одно только условие мать выдвинула:

– Хочу лично встретиться с кагэбэшником. Пока его не увижу – согласия не дам.

– Конечно, увидишь, – ухмыльнулся Славик. – Витька несовершеннолетний, и потом, он согласился уже практически, только у мамки разрешение получить отпросился. Чего с ним разговаривать? Следующая встреча с тобой будет – помяни мое слово, уж я эту систему знаю хорошо.

Так и произошло. Ровно через две недели после встречи в военкомате родителей вызвали к директору школы. Я сразу догадался зачем. Решили так: отец с матерью пойдут к директору, а я со Славиком на всякий случай буду ждать их во дворе школы – вдруг понадоблюсь. Ох, как стучало у меня тогда сердечко. Не шалость мою мелкую они обсуждали, а будущую жизнь. Судьбоносные минуты – длинные.

– Не бойся, – ободрил меня дед. – Жизнь – она кривая. Прямые дороги только у дураков, потому что извилины у них прямые. Если судьба – пойдешь этой кривой дорожкой, а не судьба – кривых дорожек много, на тебя, во всяком случае, хватит. Только знай: какой дорогой ни иди, а попадешь все равно в одно место. Все кривые дороги в один клубок сплетаются, так что не переживай особенно.

Отпечатались у меня почему-то его слова, до сих пор помню. Тогда, во дворе школы, не обратил внимания – волновался сильно. А потом стал возвращаться к его мысли все чаще и чаще. Что-то в ней есть, что-то неуловимое, но важное и не до конца мною понятое. Возможно, когда-нибудь я пойму. А тогда, во дворе, я пропустил мимо ушей замечание Славика и молился, чтобы родители поскорее вышли из школы. Потому что невозможно уже ждать, холодеют руки, бухает сердце, и лопнешь, кажется, изнутри – от напора надежды и отчаяния одновременно.

Родители вышли быстро, минут десять или пятнадцать прошло. Это могло означать что угодно – как хорошее, так и плохое.

– Ну? – подбежал я к ним. – Взяли? Договорились?

– Баранки гну! – жестко ответила мама. – А ты губенки раскатал, дурачок… Не взяли они тебя! Потому что ты – еврей.

– Как еврей? Как еврей? – обалдел я. – Я русский, ну отец наполовину татарин… Ну и что?

– А Муся?

– Чего Муся? Ну да, еврейка. Но я же на четверть только, а может, и меньше… Неизвестно, кто у нее мама была…

– На четверть, говоришь, идиот? – прикрикнула на меня мать, задохнувшись от возмущения. – У Гитлера такие отмазы не проходили. И у них не проходят. Подумай только, Витя: и ты хотел всю жизнь работать на эту фашистскую мерзость! Ты только подумай… А мужик мне, кстати, понравился. Хороший мужик… И я даже согласилась. Он сказал, что твоим куратором будет. И обещал о тебе заботиться не хуже нас с отцом. Дал потом нам заполнить анкеты – обычные, как в отделе кадров. А там вопрос есть: «девичья фамилия вашей матери». Я и пишу: «Блуфштейн». Он аж затрясся, скотина! «Ой, – говорит, – ошибочка вышла! Ну, вы сами понимаете… Не надо анкеты дальше заполнять». Мы встали и молча ушли. Фу, мерзость, как в дерьме искупались по твоей милости…

Я был в шоке, я не верил, мать могла и приврать. КГБ, конечно, та еще организация. Но чтобы вот так – откровенно, в глаза… Это как вместо «Служу Советскому Союзу» «зиг хайль» крикнуть. Да не может быть такого…

– Пап, это правда? – спросил я почти онемевшими губами.

– Правда, сынок. К сожалению, правда…

– Дед, они что – антисемиты?

Дед ничего не ответил, улыбнулся лишь загадочно, как будто засмеяться хотел. Поразила меня его улыбка, тут такое творится, а он лыбится, весело ему.

– Чего молчишь? – заорал я, сорвавшись. – Чего улыбаешься, я спрашиваю тебя? Антисемиты они или нет?!

– Ну, антисемиты, – с трудом подавив улыбку, сказал Славик. – Сегодня антисемиты, завтра сионисты – кем им скажут, тем и будут. Какая разница? А улыбаюсь я глупости своей: надо же, а слона в лавке и не приметил. Об анкете забыл, ну надо же…

Я стоял во дворе привычной и надоевшей уже за десять лет школы, рядом стояли привычные родные люди. Ничего не изменилось вроде, но мир стал другим. Не Шаламов с Солженицыным изменили мой мир, а вот этот маленький, смешной эпизод. На своей шкуре я впервые почувствовал медвежьи объятия Родины и впервые понял, где на самом деле живу.

– Уеду… – сказал я обессиленно. – Исполнится восемнадцать – и уеду в Америку. По Мусиной еврейской линии, назло им уеду!

– Тоже вполне себе кривая дорожка, – прокомментировал Славик. – Только место, куда ты в конце концов попадешь, от этого не изменится.

Лишь в начале двухтысячных я случайно узнал правду. Все было совсем не так, как мне представлялось.

Мы справляли очередной день рождения мамы. В родительском доме собралась вся, на тот момент еще большая, семья, включая дедушку и бабушку. По советской привычке родители телевизор не выключали. Так и произносили тосты под равномерный бубнеж Первого канала. Раздражало меня это дико, но что поделаешь – привыкли они. Но в тот день телевизор неожиданно взбесил мать.

– Выключите это немедленно, – вдруг на половине чьего-то тоста закричала она. – Видеть его не могу!

– Кого его? – спросил я.

– Да президента нашего, ты посмотри, какие у него пустые, белесые глаза. Врет и не краснеет. И ты таким стать мог, если бы не я. Так что спасибо скажи.

– Спасибо, конечно, мам… Но за что? Ты родила меня – вопросов нет, передала свой генетический материал. В любом случае второго Путина из меня не получилось бы. За это – да, спасибо, в смысле, за то, что родила. А еще за что?

– Его тоже мать родила. Но не мать его таким сделала, а жизнь паскудная и Контора, куда он мальчишкой совсем попал. А я… – мама запнулась на несколько секунд, потом махнула рукой – чего там, теперь уже можно – и продолжила: – А я тебя им не отдала. Помнишь, в школу нас с отцом вызвали на собеседование с кагэбэшником? Так вот, ни о каких евреях там речь не шла. Распелся он соловьем о твоем счастливом будущем. Посмотри, посмотри, сынок, в глаза президенту – вот такие глаза у тебя сейчас были бы. Нравится? В общем, очаровать он нас пытался и бумажку все подсовывал подписать – согласие на поступление в эту их чертову школу. И я почти подписала – ручку уже взяла, чтобы подписать. Но в последний момент сказала: «Вы знаете, как патриот и гражданин нашей великой страны не могу утаить от вас один неприятный факт. Очень хочется, чтобы сын Родине послужил. И Штирлица я люблю, и Витька сам в бой рвется, но не могу… Ни факт утаить не могу, ни бумагу подписать. Дело в том, что мой сын страдает энурезом – проще говоря, писается по ночам. И еще элементы лунатизма у него присутствуют: ходит по квартире, бормочет чего-то… Ну какой из него Штирлиц? Мы тщательно скрывали эти стыдные недоразумения – мальчик, сами понимаете. А дети – злые… В общем, в медицинской карте у него этого нет. Но раз дело касается государственной безопасности – молчать я не могу и бумагу подписывать не стану». Вот так, Витя, понял? Есть за что спасибо мне сказать?

– Ты знал? – обалдев, спросил я у Славика.

– Не знал, но догадался сразу. Это только ты, желторотый птенец, не понял. Как же они могли на контакт с тобой выйти, не просветив твоих родственников до седьмого колена? Смешно! Очень смешно было наблюдать, как мать тебе про Гитлера загоняла, а ты и поверил, рот раскрыв от удивления. Уехать хотел еще… Ты на нее не обижайся, она имела право тогда. Юный ты был, неоперившийся… И на меня не обижайся. Я, стоя у школы, вспомнил вдруг, как мой отец в сорок первом на войну меня не отпускал. Может, он и прав был, жизнь бы по-другому сложилась. Может, и мать твоя права. Кривых дорожек много, но не по всем нужно идти.

– Мам, ну ты так врала убедительно, – спросил я, немного успокоившись, – как у тебя это получилось?

– А врать и надо убедительно, чтобы поверили. Получилось! И вообще, мне надоел этот бессмысленный разговор. Будешь говорить спасибо или нет?

Я подумал немного, посмотрел в глаза вещающему по телику президенту и сказал – спасибо.

– Большое тебе, мама, спасибо, – сказал я.

* * *

Недавно я узнал, что вторым по значению вкладом евреев в мировую культуру, после Торы, является изобретение системы капельного орошения посевов. Растения лучше развиваются при небольшом недостатке ресурсов. Если ресурсов избыток – растения чахнут. Примерно так нас с братом и воспитывали. Недостаток ресурсов при избытке любви и опеки. Эта система имела массу плюсов и только один минус. Была в ней некая двойственность, ведущая прямой дорогой к шизофрении. Взять хоть меня. Деньги люблю, но не настолько, чтобы всю жизнь положить на их добывание. Духовные вопросы меня сильно интересуют, но не так сильно, чтобы забыть о деньгах. Вот и получилось не пойми что: полуделяга-полуписатель. У брата тоже есть свои заморочки, но о них он сам пускай думает, мне со своими бы разобраться. Еще одним неприятным следствием маминой системы являлось то, что против нее невозможно было не восстать. Недостаток ресурсов – бог с ним, полезно даже. А вот чрезмерная любовь и удушающая опека – штуки неприятные. Я и восстал в семнадцать лет, как и полагается приличному мальчику из интеллигентной семьи.

Помню, когда узнал, что меня зачислили в институт, пришел домой, объявил радостную новость и закурил. Это шок, конечно, был. Мать попробовала дать традиционный подзатыльник, я увернулся. Она выбила изо рта сигарету – я закурил новую.

– Все, – сказал, – в институт поступил, значит, взрослый, значит, мне все можно.

– Раз взрослый, тогда карманных денег не получишь, – ожидаемо парировала мама.

– Ха! – нагло рассмеялся я. – Подумаешь, деньги. Переживу.

И пережил, между прочим. Фарцевал книжками на Кузнецком Мосту. Как создатель институтской команды КВН, числился на полставки в какой-то лаборатории – в общем, выкручивался. Потом, когда на биржу торговать устроился, совсем хорошо стало. Но мама не сдавалась. Осознав, что финансовый рычаг не работает, она задействовала последнее, самое страшное оружие возмездия.

Сначала, после моих затяжных тусовок с друзьями и подругами, она повадилась встречать меня у метро «Маяковская». Вроде как время смутное, бандитское, а любимый сыночек не понимает этого, возвращается в час ночи, выходя из уже закрытого метро. Заставляет старых родителей волноваться, переживать, жизнью практически заставляет их рисковать, гуляя по ночным Патриаршим переулкам. В ответ я перестал звонить домой и предупреждать о своих задержках. Контрнаступление было ужасным – ядерная война буквально! Каждый раз, когда я после ночных загулов появлялся дома, меня ждала «Скорая». Врачи делали маме уколы и снимали сердечный приступ. Увидев эту страшную картину впервые, я сам чуть не получил инфаркт. Бледная, почти умирающая мама… Укоризненно смотрящие на меня врачи, которым она, конечно, все рассказала… Тяжелый, полный боли взгляд отца… Ужас! Лишь унаследованная от матери жесткость и величина ставки, стоящей на кону, помешали мне немедленно бухнуться родителям в ноги и униженно просить прощения. На кону стояла моя свобода. На другой чаше весов была любовь к маме. Установилось хрупкое равновесие. Не зная, что делать, я застыл посреди комнаты. Я ведь очень любил маму. Любил, люблю и буду любить. И она меня любит. «Почему же все так по-дурацки получается? – впервые в жизни задал я себе взрослый вопрос. – Люди любят друг друга и мучают. И мучают, и любят…»

Я стоял, боялся пошевелиться и не мог принять решения.

Мать почувствовала это, и для усугубления ситуации издала трагический, но явно фальшивый всхлип. На чашу весов, где располагалась свобода, шлепнулась крошечная, но такая важная гирька. Я не только любил мать, я ее очень хорошо знал… Развернулся и с каменным лицом, не проронив ни слова, проследовал в нашу с братом спальню. В спину мне полетел душераздирающий укоризненный стон, но я не обратил на него внимания.

Всего было восемь или десять «Скорых». Моя мать – очень упертая женщина. На трех последних я откровенно хохотал, чем приводил в ступор много чего повидавших врачей. Нет, она не хитрила – давление действительно подскакивало. Но я, в отличие от врачей «неотложки», знал ее маленький секрет. Довести себя до любого, даже предынфарктного, состояния ей ничего не стоило. Причем это ее состояние иногда заходило очень далеко и глубоко, но все же не настолько, чтобы причинить ей реальный вред. Быстро начиналось и быстро заканчивалось, чаще всего без всяких лекарств. Сама себе в такой своей особенности она отчета не отдавала и не отдает. Поэтому тоже, как и Анька, считает меня жестоким садистом. В этом они сходятся. Но мать меня прощает, а жена – нет. Потому что мать есть мать, как говорит один мой знакомый алкоголик. Материнская любовь естественна, безусловна и незаслуженна. Для того чтобы тебя полюбила, а точнее, не разлюбила совершенно чужая женщина, приходится, как дрессированной собачке, исполнять разнообразные трюки. Например, прикидываться значительно глупее, чем ты есть на самом деле.

С эгоизмом, свойственным юности, я не церемонился с мамой: хохотал ей в лицо и всячески показывал, что давно раскусил ее наивные хитрости. Но ведь и любил же, хорохорился, изображал из себя циничного жестокого мачо, а все равно любил! И жалел. Поэтому как-то раз, после очередного спектакля, я подошел к ней, погладил руку, прижался к щеке, как в детстве, и спросил:

– Ну чего, мам, самой не надоело? Так ведь и вправду до инфаркта себя доведешь… Давай договоримся?

– Надоело, – честно ответила она. – Давай…

Наша война продолжалась около восьми месяцев и закончилась ее почетной капитуляцией. Я обещал звонить и говорить, где и с кем я. Мама обещала больше не задавать никаких вопросов. С тех пор я стал свободен. Иногда мы немного нарушаем заключенный договор, но не критично. Я давно уже ей не докладываюсь и вообще звоню реже, чем ей хотелось бы. А она изредка задает вопросы. В целом нормально. Не считая того, что основным способом выражения ее эмоций по отношению ко мне стало выразительное молчаливое осуждение. «Мам, я на биржу пойду работать, нет, учебу не брошу, но деньги важнее сейчас, по-моему» – молчаливое осуждение. «Я тут квартиру снял недалеко, на Новослободской, съеду от вас скоро» – выразительное молчаливое осуждение. «Мам, а я жениться решил на Аньке» – очень-очень долгое, крайне, крайне выразительное, сильно-сильно молчаливое супер-пупер-мега-осуждение. Так и живем с тех пор… Любим друг друга сильно, обижаем, мучаем и снова любим. Хорошо живем, как все люди. Даже немного лучше, чем все, я думаю.

* * *

30 октября 1994 года, в черный день моего взросления, уволенный с работы и выгнанный из съемной квартиры с беременной, на шестом месяце, молодой женой, я вошел в двери родительского дома. К молчаливому осуждению матери я был готов, но ни секунды не сомневался, что меня здесь примут, дадут пищу и кров, предоставят возможность отдышаться и решить, что делать дальше. Патриотизм – последнее прибежище негодяев. Последнее убежище неудачников – родительский дом. Счастливы неудачники, получившие убежище, потому что если есть за ними нерушимая стена из любви и всепрощения, то ничего не страшно. А если нет… Резко становишься взрослым и перестаешь быть неудачником. Крепким становишься, жестким, способным прошибить башкой любые препятствия. Но через двадцать лет – будь готов услышать от человека, ради которого повзрослел: «душно мне с тобой… воздухом одним дышать противно». Какой из двух вариантов лучше – я не разобрался до сих пор. Тогда же, на пороге отчего дома, я увидел в глазах матери не ожидаемое молчаливое осуждение, а натуральный ужас:

– Что?! Что случилось? Анечка, скажи мне, почему у него руки в кровь разодраны? Да скажите мне, наконец!

– Ничего не случилось, мам, – ответил я как можно более оптимистично. – Просто мне не заплатили обещанных денег. Я психанул и дал в рожу начальнику. Меня, естественно, уволили. А поскольку нечем стало платить за квартиру, ее владелец решил нас выселить, с ментами…

Я замолчал, улыбнулся бодро и после паузы совсем весело пропел:

– А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…

Шутка не прошла, а ужас в глазах мамы прошел, и в них появилось давно ожидаемое осуждение. Молчаливое, как обычно.

– Я на кухню – ужин готовить, – сказала она, поджав губы. – Кормить вас надо…

«Кормить вас надо…» Было что-то двусмысленное в ее словах, но голову я себе забивать не стал. Если думать еще над маминым молчаливым осуждением – вообще с ума сойти можно.

Аньке от долгой дороги и перипетий бурного дня подурнело. Я проводил ее в бывшую мою комнату, выгнал оттуда упирающегося брата и уложил жену в постель. Неожиданно мне действительно захотелось кушать. Хорошо все-таки у мамы жить: только захотелось, а ужин уже готов, и не надо думать, на какие шиши покупать для него продукты. На столе – ужин дымится ароматно, из ниоткуда взялся, по доброму маминому волшебству…

Робинзон, потерпевший кораблекрушение и увидавший долгожданную землю. Путник, блуждавший в холодном лесу и вышедший наконец к человеческому жилью, – примерно так я себя чувствовал. Позади кошмар, спасся, выплыл, в безопасности, в домике я – в теплом родительском домике, где вкусно пахнет едой и надеждой. Господи, как же я любил их, как благодарен им был. Раньше: ну, есть родители и есть – у всех есть. Любят? Всех любят. Обязаны любить, раз родили. Только тогда, в свой первый в жизни по-настоящему черный день я понял, какое это счастье огромное, когда есть место, куда можно прийти, где любят тебя и ждут. Даже брат, прогнозируемо жалующийся родителям на свою тяжелую судьбу, не сбил моего благостного настроения.

– Вы представляете – он меня выгнал, – тихо и возмущенно говорил братец, стоя перед мамой и папой на кухне. – Я двойку по математике завтра на контрольной получу из-за него. Предупреждаю, точно получу. Все претензии – к нему. Свалился как снег на голову, уложил эту в мою постель и выгнал. Мне заниматься надо, а теперь… Нет, точно получу! Вы меня потом и не спрашивайте почему. У Витеньки своего лучше спросите. Он, он будет виноват, я вас предупредил – имейте в виду…

Наивная хитрость брата-школьника умилила меня почти до слез. Какой он хороший, ну, решил выжать дивидендов немножко из сложившейся ситуации. Максимум, на что его хватило, – от двойки грядущей отмазаться. А ведь ему жить с нами – в тесноте, да не в обиде. А хитрый… Все мы здесь непростые, все мы одной крови, семья мы…

– Я, я буду виноват – не волнуйся, – сказал, подкравшись к нему сзади и обняв за плечи. – Конечно, я буду, можешь списать на меня все свои прошлые и будущие двойки. А сейчас вали отсюда, дай поесть спокойно.

– Я что – я ничего, – испугался брат. – Я просто… Чтобы они знали, готовы были морально. Чтобы потом не спрашивали, если что. Ты не думай, я все понимаю. Такой случай… Просто чтобы знали…

Брат попятился назад и пулей вылетел из кухни. Мы с отцом рассмеялись, но мама не поддержала веселья. Сказала хмуро:

– Садись, ешь, заодно и расскажешь, что у тебя стряслось.

Я ел благословенную, вкуснейшую мамину стряпню и увлеченно описывал события минувшего дня. Неожиданно они приобрели другой, залихватский и смешной оттенок. Особенно я веселился, рассказывая, как запихивал в окровавленную пасть хозяина компании семьсот долларов. Я веселился и не замечал, как мрачнеет лицо матери.

– Ну и дурак, – не выдержала она, со звоном бросив грязные ножи и вилки в мойку. – Деньги тебе сейчас очень бы пригодились. И вообще, как ты собираешься жить дальше? И где? И на что?

– Слушай, может, не надо сегодня… – вступился, почуяв неладное, отец. – Такой день все-таки, тяжелый… Пусть выспится, отдохнет. Завтра поговорим.

Я ничего не почувствовал. Ел вкусный ужин, плескался в знакомой обстановке родного дома, как в ласковой, температуры парного молока морской водичке. Все же как обычно: жесткая мать ворчит, добрый папенька пытается смягчить проблемы… И пахнет так вкусно, по-домашнему. Ах, как вкусно пахнет…

– Да ничего, можно и сегодня, – успокоил я отца. – Вы не волнуйтесь, я придумаю что-нибудь, пока у вас поживу с Анькой, а потом новую работу найду. Осталось только понять – где. Видите, сволочи какие кругом, обманывают. А я пахал на этого козла как проклятый. И что в результате? Что в результате я получил?

– Семьсот долларов, повышение по службе и увеличение оклада на треть, – быстро ответила на мой риторический вопрос мать и продолжила: – Но тебе этого показалось мало.

– Ты чего, серьезно? – искренне удивился я. – Он же меня обманул, понимаешь? Он унизил меня, поимел. Нет, у меня есть чувство собственного достоинства, я не позволю…

– Не позволишь, значит, – закричала вдруг впавшая в буйство мама. – Значит, ты не позволишь?! Жениться в двадцать три года ты себе позволил, угрохать последние деньги на эту дурацкую свадьбу в борделе – ты позволил, обрюхатить глупую девку, тебе, дураку, поверившую, – ты позволил, привести ее сюда, в двухкомнатную квартиру, к родителям и брату-десятикласснику – ты себе позволяешь, а взять семьсот долларов и поблагодарить за повышение – это ниже твоего достоинства, так выходит?!

– Но он же меня обманул, как ты не понимаешь?

– Это ты обманул, сволочь! – зашлась криком мать и отвесила мне, как в детстве, подзатыльник. – Не меня обманул, ты вот ее обманул – девку беременную, несчастную! Небось, думала, за мужика замуж выходит, а ты – чертова истеричка…

Мама не выдержала напора эмоций и упала в заботливо раскрытые объятия отца. Зарыдала, запричитала горько…

Жизнь дома имела, кроме плюсов, и минусы. Слишком долго она держалась, терпела мою самостоятельность. И вот теперь отводит душу. Унижение… Господи, какое унижение, а я расслабился, оттаял в теплой молочно-кисельной домашней атмосфере… Ну ладно: перебесится, успокоится. Вот и отец ей бормочет, что ничего страшного не произошло, что я хороший парень, выкарабкаюсь, просто помочь немного надо, пройдет время, и выкарабкаюсь.

И все-таки такого унижения спускать нельзя. Нужно сразу расставить правильные акценты, а то сожрет меня мама, задавит своей жесткостью и любовью, как в детстве. Зря я, что ли, восемь месяцев вел с ней отчаянную войну за независимость?

– Знаешь что, мать, – сказал с металлом в голосе, отшвырнув от себя аппетитно пахнущую тарелку с едой. – Я поживу здесь пока и уйду при первой же возможности. А ты думай, как квартиру разменивать будем. Ребенок скоро родится, внучка твоя долгожданная.

– Швыряешься, да?! Гонор свой показываешь, да?! – Мать вырвалась из рук удерживающего ее отца и склонилась надо мной. – А кто тебе сказал, что ты здесь жить будешь? У твоей Анечки тоже мама есть, а у неё – трехкомнатная квартира. Ты не швыряйся, если такой гордый! Ты вышвыривайся отсюда поскорее и гордись у тещи, если сможешь!

– Ну подожди, – не выдержал отец. – У них же там сестра с мужем и ребенком живут и тесть-алкаш… Куда они там все? Да и квартира, хоть трехкомнатная, а меньше нашей. Менять – это, конечно, перебор. Но куда ты его выгоняешь на ночь глядя?

– Почему перебор? – холодеющими губами, не веря в реальность происходящего, прошептал я. – Вы же обещали… Я помню – обещали, когда ребенка оставить уговаривали. Папа, это же при тебе было?

– Понимаешь, сынок… понимаешь… – Отец запнулся, глянул на меня быстро, отвел глаза, махнул безнадежно рукой и невнятно пробормотал: – Не могу я… Достало меня все: размениваемся – не размениваемся… Пусть мать скажет – у нее по сто мнений на дню.

– И скажу! Я все скажу! Меня, думаете, не достало? – Красная паутинка сосудов оплела мамино лицо, и она стала похожа на яростного спецназовца, поднимающегося в атаку. – Я долго молчала, а теперь скажу! Мой сын – безответственный урод и тряпка! А потому что била тебя мало. Драть тебя надо было как сидорову козу. Давалось тебе все слишком легко, Витя, – учеба, деньги, девки… Вот ты и подумал, что жизнь на халяву прожить можно. Не получится. Ни у кого не получается. Обрюхатил несчастную дурочку… И я, взрослая женщина, унижаться перед тобой была вынуждена, врать, что квартиру разменяю. Девочке – двадцать один год, первый аборт. Ты что, с ума сошел? Жизнь ей поломать хочешь? «Нет, квартиру меняйте – тогда милостиво соглашусь на ребенка». Эгоист! Урод! Тряпка! Как прижало – к мамочке сразу прибежал, а раньше: «не звони, не спрашивай, у меня своя жизнь». Знаешь что: у тебя своя, а у нас – своя. У нас младший сын есть, ему в институт поступать в этом году, ему заниматься надо. Не дам сломать ему жизнь! Если ты эгоист, о себе только думаешь, то и живи как хочешь, а нас не трогай. Ты слышишь, не трогай, мерзавец, убирайся отсюда немедленно, видеть тебя не могу! Отец, отец, уведи меня отсюда, пожалуйста, я не могу, не могу, стыдно мне, плохо мне, уведи… Сердце, «Скорую»…

Мать впала в истерику, побледнела, затопала ногами, а потом ослабла, повалилась на руки испуганного папы, и он потащил ее прочь из кухни.

Я остался один. Передо мной стояла отодвинутая тарелка с приготовленным мамой тушеным мясом. Оно так вкусно пахло, так знакомо с детства и уютно. Только теперь это был не мой запах. Я мерзавец! Мерзавец… Я не нужен здесь. Меня изгнали. Младший брат нужен – он ребенок еще, а я – нет. Я мерзавец, потому что пришел домой с беременной женой. Деваться нам некуда было, и я подумал… Ребенком час назад зашел я в родительский дом, а теперь сижу чужим дядькой – ненавистным, лишним. И времени прошло всего ничего, и не то что привыкнуть не могу, а даже осознать произошедшую перемену. Как душ контрастный, только намного хуже. Рвет меня на части, а в образовавшемся провале – пустота, ни одной мысли, ни одного желания, лишь голос мамы, доносящийся сквозь ее же рыдания из коридора.

– Я жить не могу, я жизнь зря прожила, если он такой… ой, сердце… дышать не могу… валокордина… ой, не могу жить… сволочь…

Вот какая, оказывается, жизнь на самом деле. Сложная. Никто не может разобраться, и я не могу. А еще женился, взял на себя ответственность за жену и будущего ребенка…

Как там Анька? Услышала, наверное, крики и забилась от страха под одеяло в бывшей моей комнате. Привел к чудовищам, а сам – мерзавец, эгоист и тряпка. Надо пойти узнать, как она там? Эгоист я, да не совсем… Точнее – совсем. Мне срочно нужно подумать о ком-то другом. Не о себе. Только поэтому о ней и думаю. Из чувства самосохранения, чтобы о себе не думать.

Встал и пошел. Увидел. Как и предполагал, Анька лежала, укрывшись одеялом с головой.

– Как ты? – спросил. – Слышала?

– Давай к маме моей поедем, – раздался испуганный голос из-под одеяла. – Я боюсь…

– Завтра решим, не бойся. Она психует просто. Завтра отойдет. Ты спи. Я пойду на улицу – проветрюсь. А ты спи.

– Хорошо, – ответила Анька из-под одеяла, но голову так и не высунула. Разговор с ней отнял у меня последние силы, еле в коридор вышел. Встретил отца. Он увидел меня и стал заталкивать обратно в комнату. Видимо, испугался.

– Да я нормально, нормально, пап. Я просто на улицу хочу выйти, проветриться. Скоро вернусь. Не волнуйся.

– Ты на нее не обижайся, – шепотом, чтобы не услышала мать в гостиной, сказал мне он. – Она просто психует. Завтра извиняться будет – ты же знаешь ее…

– Знаю, – согласился я, – будет. Ты не волнуйся, я проветриться просто.

Он отпустил меня и открыл дверь.

– Иди, – сказал. – Может, так и лучше… Только не задерживайся. Обещаешь?

Я кивнул и вышел из дома. И подумал: как мы с папой похожи, даже слова одинаковые говорим – что он мне, что я Аньке. Теперь, правда, неважно, на кого я похож. Я и на маму, допустим, похож. Только выгнали они меня, выжили, отдалили, отжали от себя. Живу никому не нужный, не важный никому. Один живу. Даже хуже, чем один. Анька на мне и еще не рожденный ребенок. И идти нам некуда. Надо подумать, надо хорошенько подумать об этом, только место найти нужно, где думать. В родительском доме не смогу – чужой я там. А где тогда? Ну, конечно, пойду на Патриаршие пруды. Вот они, рядом, под боком, любимый с детства квадрат скамеечек и родная лужа посередине. Скамеечки и лужа – не папа с мамой, не предадут. Туда пойду. Думать буду. Или утоплюсь…

* * *

Сижу на скамейке у Патриарших – маленький, смятый. Темно уже и холодно. Везде так – и снаружи, и внутри. Сижу, смотрю на «московских окон негасимый свет». Пруд обступают дома, и за каждым окошком в них есть жизнь, есть люди. А у меня нет окошка, и жизни нет. Я маленький, потерявшийся мальчик. Меня обидели. Люди, вытолкнувшие меня на этот неласковый электрический свет, от меня отказались. Живи как хочешь, Витя, а хочешь – не живи. Это необъяснимое, чудовищное предательство – вытолкнуть на свет и бросить. Нет, я все понимаю: система такая, просто такая система дозированного капельного орошения. Недостаток ресурсов делает сильнее, повышает сопротивляемость. Но я же живой все-таки, мне больно и страшно. Рухнуло все, я рухнул. Пережали. Завял аленький цветочек без воды, без ласки, без уверенности. Как мало, оказывается, мне нужно, чтобы рухнуть. Всего-то потерять уверенность, что есть на кого опереться.

Я думал, я крутой, твердо стою на ногах. А меня держала уверенность. Теперь ее нет. Хочется лечь на скамейку, поджать ноги, свернуться калачиком и заснуть. Абстрагироваться хочется от всего, исчезнуть. От меня ничего не зависит, я маленький. Злой холодный мир ополчился на малыша. Страшные тени тянутся к нему, чтобы сожрать. Но малыш знает один секрет – нужно закрыть глазки, сказать «я в домике», и тени исчезнут. Малыш закрывает глаза и понимает, что тени не снаружи, а внутри его. Просочились, пробрались и рвут его на куски. Поздно трюки применять, сдохнуть только остается. Умирает маленький мальчик Витя. Тени продолжают жить, а мальчик умирает.

Обычная история. Миллиарды таких историй на земле. Думают мальчики и девочки, что они самые главные на свете, хотя бы для своих мам и пап. А как только перестают так думать – умирают. Что от них остается? Да ничего от большинства. Пустое место. Существуют по инерции. Ходят, едят, пьют, плодят других мальчиков и девочек, а нет их самих. Все были гусеницами, да не всем бабочками стать удалось. Естественный отбор. Я не прошел. Правильно меня начальник поимел. Он прошел, он большой, а я – гусеница, от меня даже родители отказались. Мой удел – в грязи ползать и услужливо подставляться таким, как он. Ну что ж, выше головы не прыгнешь! Я пытался, задирал башку вверх, заглядывался на небеса. Почти получилось, почти сумел… Но только почти. Что ж, буду страдать. Страдающая гусеница – назидание остальным ползучим тварям, чтобы головы держали опущенными.

Ладно, ничего не поделаешь. Смирюсь, сопьюсь, превращусь в ничто. Я согласен. Никто, правда, моего согласия не спрашивает, но я согласен.

…Нет, подождите! А как же Анька? Я – ладно, но как Анька? Она же бабочка редкой красоты: переливается вся, светится на солнышке, и внутри у нее – мой ребенок. Это не ее судьба, я не могу допустить, чтобы… Меня пускай имеют. Я согласился уже, принял неизбежное. Но чтобы ее вместе со мной?..

– А хрен вам в грызло!!! – ору я на все Патриаршие пруды, и проходящие мимо мамашки с детьми шарахаются в стороны. – Выкусите, уроды! Не по-зво-лю!!!

Я сгибаю локоть, делаю неприличный жест и отчаянно грожу затянутому низкими тучами небу. Энергия и воля хлещут из меня наружу. Я вцеплюсь этому податливому, жирному и тупому миру в горло, я выгрызу зубами у него все, что мне положено и не положено. Никто, никогда не превратит мою радужную переливчатую бабочку Аньку в ползучую тварь. И дети мои будут летать, и их дети. Всё! Я вылупился. Больно гусенице в бабочку превращаться. Но я проклюнулся – смотрю на мир прищуренными, злыми глазами, прикидываю, что бы оторвать половчее. Сработала система капельного орошения – спасибо, родители. Я не обижаюсь на вас больше, но и не люблю, как прежде. Мы равные, свободные, родственные животные в свободном и неродственном мире. Мы поможем друг другу, если что. Это правильно – стаей держаться надо. Но долой иллюзии! Мы близкие, но не главные друг для друга. Главный тот, кто сейчас слабее. Для вас – мой младший брат, для меня – Анька и еще не рожденный ребенок.

Эй, мир, что ты мне можешь предложить? Я не хочу больше глодать твои твердые и сухие кости! Поворачивайся ко мне живее сочными целлюлитными бочками. Они у тебя есть – я точно знаю. Никогда больше не буду ставить на себе экспериментов на выносливость, буду хорошо есть и спать, мои жилы, волокна, мускулы не для того, чтобы тянуть проклятые многожильные провода по бесконечным этажам новостроек. Они для любви, для Аньки, для теплого солнца и ласкового моря, для нежнейшей, тончайшей шерсти дорогих костюмов. Значит, пора отрываться от земли и лететь к небесам, в область абстрактного, чистого разума. К деньгам поближе мне пора, к символам власти, могущества и полета.

А где у нас деньги лежат? В банках, на биржах, в ценных бумагах. Недаром в детстве любимой книгой у меня была трилогия Драйзера «Финансист» – «Титан» – «Стоик». Там все очень популярно изложено. Три месяца я горбатился на трех работах. Ковырялся в проводах и схемах, несколько раз меня било током, чуть не сдох от недосыпа и перенапряжения, а деньги заработали другие – и пальцем не пошевелившие люди. Мой начальник-сволочь и тертые зеленоградские коммунальщики. Зато они шевелили мозгами, особенно начальник. Не по труду он деньги получил, а по праву сильного, по хитрожопости своей немереной. За другую команду я должен играть, трудовые резервы – вечные аутсайдеры, а вот команда бабла всегда побеждает. Значит, мне туда, не глупее я начальника, умнее даже, моложе и быстрее. Все у меня получится! Прошел испытание, пережил черный день взросления. Повзрослел.

* * *

Я вернулся домой другим человеком. Утром мать попыталась передо мной извиниться, но я обнял ее, поцеловал в постаревшее, я только тогда в первый раз заметил, что постаревшее, лицо и сказал, что она во всем права. Дерьмо я и мерзавец, но постараюсь исправиться в ближайшее время. И мы уехали жить к теще. Я записался на двухнедельные курсы подготовки к сдаче экзамена на аттестат Минфина по работе с ценными бумагами. Подготовился. Сдал. Еще месяц обходил и обзванивал все известные мне банки и инвестиционные компании. Искал работу. Нашел. Зарплата оказалась в два раза выше, чем у прораба на стройке. Целых 350 долларов. Я не верил, что мне заплатят такие огромные деньги. Заплатили. И премию заплатили, еще столько же. Всего получилось семьсот. Ирония судьбы! Именно за такую сумму я три месяца корячился ночами и выходными в бывшем пионерском лагере под Зеленоградом. Смешно. Получив деньги, я пришел под окна роддома, где лежала Анька, и на пальцах в окошко седьмого этажа показал ей, что да, да, получил, не обманули, больше получил, чем ожидал. Семьсот. Да, тебе не показалось, ты поняла правильно – семьсот. Анька от счастья чуть не родила прямо у окошка. Еще через девять месяцев я купил свою первую двухкомнатную квартиру в Отрадном и съехал от тещи.

Часть 2. Темный день

Утро красит нежным светом…

…Светает. Какое глупое литературное слово. Но «становится светлее» – длинно, а «рассветает» – заезженно и излишне оптимистично. Не под настроение.

Ночь почти закончилась. Шебуршится Славка в своей комнате. Скоро встанет и сонный, бедняга, пойдет в школу. Анька звенит тарелками на кухне – готовит ему завтрак. Они спали, для них новый день, для них светает. А у меня в голове темнеет, и день у меня опять старый. Похмелье достигло своего апогея, незаметно выдавив хмель из организма. У них светает, у меня – темнеет. Зря мучился. Ну, вспомнил… Ну, почувствовал… А что толку? Анька гусеницей меня полюбила, с бабочкой ей оказалось душно, уползти, улететь ей захотелось от бабочки, молотком ее размозжить. Неизвестно, правда, как ей с гусеницей бы жилось. А может, и хорошо: шесть соток за сто километров, огородик, дачка, ипотека, иномарка в кредит, шашлычки, радость по поводу обретения Крыма, забитый и вечно виноватый муж… Зато не душно.

Не знаю, я ничего не знаю. Догадываюсь только, что мне самому с собой душно. Не очень-то понравилось мне бабочкой грозной порхать… А иначе зачем несколько лет назад я забил на весь этот Квиддич в восходящих бюджетных потоках? Зачем писать начал?

Темнеет… Непонятно ничего. Да, по-честному все вспомнил, разобрал себя по косточкам, не пощадил. Действительно в черный день моего взросления так чувствовал – «равные, свободные, родственные животные в неродственном свободном мире». Только фигня все это! Когда через пять лет маме делали операцию на сердце, семь часов подряд молился, все деньги был готов отдать, весь свой в кавычках успех, лишь бы жива осталась. А через месяц снова «равные, свободные, родственные животные». Закружила жизнь в бессмысленном бесконечном вальсе, где жестким нужно быть, отдавливать ноги партнерам и партнершам, иначе тебе отдавят. И ритм держать. Раз, два, три… Раз, два, три… Атлант расправил плечи и танцует вальс. Ох, лучше не попадать под танцующего Атланта. Затопчет. Со стороны – красивое зрелище, а если разобраться – ерунда. Обыкновенная ницшеанская ерунда. Ницше, кстати, в конце жизни с ума сошел и умер, говорят, от сифилиса. Так кончают сверхчеловеки. Потому что с годами ритм, звучащий внутри, меняется. Вместо раз, два, три – не так, так, так… а потом – не то, то, то… И умираешь, сходишь с ума, и новые Атланты приходят на твое место.

Темнеет… Глаза слипаются, думать становится тяжело, да и не о чем. Ничего интересного дальше не было. Одним словом описать можно: крутился. Приходил поздно, уходил рано, искал, рыскал, сканировал пространство, общался с малоприятными людьми, бухал, боялся. Рвал и урвал… Ого, стихи почти получились, «Евгений Онегин» наших дней, а больше и не добавишь. Крутился… Анька воспитывала дочку – я крутился. Как дети маленькие растут, увидел, только когда сын родился, и то не сразу. С дочкой подружился в двенадцать лет – почти как дед с моей матерью. Но он-то хоть в тюрьме сидел. А я? Тоже тюрьма своего рода, крутящаяся с бешеной скоростью тюрьма.

Любопытно, что пока крутился – Аньку все устраивало. Никаких скандалов – все правильно, по-человечески: мужик за мамонтами гоняется, баба поддерживает огонь в домашнем очаге. А как только замедляться стал – равновесие и нарушилось. Но полюбила она меня малоподвижной гусеницей, я ясно помню… Возможно, это просто нереально – бабочке снова гусеницей стать? Крыльями железными нужно бабочке махать, и чем быстрее – тем лучше. Но я не хочу, а точнее – не могу. И бабочкой быть не могу, и гусеницей. Можно я буду собакой, или кашалотом, или слоником?

Темнеет… Запутался я. Бабочки, гусеницы, кашалоты, собаки, Анька, Женька, Славка, бабушка и дедушка, отец и мать – кружатся в моей бедной, раскалывающейся от похмелья голове. Какой быстрый и завораживающий танец. Сливаются все краски, превращаются в черный цвет, и закрываются глаза, делая цвет еще темнее. Темнеет… За окном светает, а у меня – темнеет. Меня засыпает этой темнотой, и я засыпаю тоже.

* * *

…Проход через среднюю зону, пас нападающему, удар и… Шайба после щелчка, громыхая, несется по льду в нижний левый угол ворот. Но вдруг… Не долетев до ворот полметра, она останавливается и начинает звонить. Как телефон. Только громче. Что же это такое? Да как это?..

Я открываю глаза и вижу ногу Аньки в дверях спальни. От ноги на меня по зеркальному паркету из красного дерева летит трубка радиотелефона «Панасоник». Летит и звонит. Красиво: белая трубка на темно-вишневом фоне, звонит, переливается весело-синими огоньками и крутится вокруг своей оси. «Надо запатентовать изобретение, – думаю я. – Светящаяся музыкальная шайба и хоккей в полной темноте – лишь игроки, клюшки да рамки ворот излучают холодный кислотный свет. Красиво невероятно. И, возможно, денежно».

Телефон перестает вращаться и останавливается ровно у моей свисающей с кровати руки. Точна Анька, ей бы в НХЛ играть. Научилась за годы жизни с чудовищем скупым жестом выражать свое отношение, но не переходя границу – точно в руку, чтобы не спровоцировать скандал, чтобы не заставили телефон из-под кровати вытаскивать. Молодец!

Я подбираю телефон и в изумлении снова роняю его на пол. Что?! 8.30 утра? Она что, обалдела совсем? Будить меня с похмелья в 8.30 утра? Специально, что ли? Мстит так? Да всему миру, а ей прежде всего известно, что я последние несколько лет раньше двенадцати не встаю. Пишу я по ночам, вдохновение на меня снисходит. Темные тексты рождаются в темное время суток. Ну если из-за ерунды разбудила… Пожалеет, что на свет родилась.

– Который сейчас час? – на всякий случай, и на всякий случай недовольным голосом, спрашиваю я.

– Полдевятого.

– Так какого черта?!.

– Это Сережа звонит. Три раза звонил уже – говорит, что очень срочно.

Сережа – это мой младший партнер по так называемому бизнесу. Если Сережа в полдевятого звонит мне на домашний телефон, значит, небо рухнуло на землю. Я так ему и сказал, когда работать вместе начали: «Рухнет небо на землю – звони в любое время, а до тех пор раньше двенадцати не беспокой». Значит, рухнуло. Серега – парень ответственный: позвонил – значит, рухнуло. Можно даже в окошко не смотреть – гарантия стопроцентная.

Мне становится страшно. Я отвык… Уже года три-четыре небо на землю не рушилось. Опасливо, как будто она горячая, прикладываю трубку телефона к уху и осторожно говорю:

– Але…

– Я из туалета звоню, – шепчет Серега еле слышно.

– Запор? – так же шепотом пробую шутить я.

– Обыск, – совершенно серьезно и даже трагически отвечает Сережа. – У меня в туалете, где трубы, телефон спрятан, с левой симкой.

«От жены шифруется, любовнице из туалета звонит», – догадываюсь я, и тут же, детонируя затаившееся похмелье, в голове взрывается другая мысль: «Какой, на хрен, обыск? Я же на пенсии, мы ничего такого не делаем. На пенсии я…»

– Какой обыск? Мы ничего такого не делаем, – шепчу удивленно, повторяя вслух вопрос-детонатор.

– Такой, с ОМОНом в масках, – прогнозируемо тихо взрывается Серега. – И следак привет от Петра Валерьяновича какого-то передает. Из твоих, наверное, чиновников. Говорил я тебе: не связывайся с чинушами. Сколько раз просил?

Ох уж мне эти могучие, расправившие плечи атланты! Когда все хорошо – солнце своими плечами закрывают, гоголем по земле ходят. А как прижмет чуть – «говорил я тебе…». С кем еще связываться в нашей стране, как не с чиновниками? У кого здесь еще бабки есть?

Когда за четыре года Серега на свои пятнадцать процентов от прибыли купил квартиру в центре Москвы и домик на Кипре, он молчал, а сейчас укоряет меня трагическим шепотом из туалета. Ладно.

– Воду спусти, – довольно громко велю я ему в трубку.

– Что? – забыв от шока понизить голос, спрашивает Сергей.

– Спусти воду, воняет.

– А как ты дога… – он обрывает себя на полуслове, прекращает истерить и быстро, виновато посвистывая от усердия, шепчет:

– Прости, прости, ты прав, конечно, прости, пожалуйста…

Я для Сереги – авторитет, бабочка со стальными крыльями, в которую он стремится превратиться с моей помощью. Во-первых, я на десять лет старше и примерно во столько же раз богаче. Во-вторых, я один из редких мерзавцев, осуществивших вековечную мечту русского народа – лежать на печи и ни хрена не делать. «А ну-ка, сани, везите сами!» Санями он чувствует, естественно, себя, но надеется поменяться когда-нибудь с ездоком позицией. Хороший парень. Нет, правда хороший! Из лучших. По-мелкому не кинет, по-крупному не догадается как. Я его подобрал лет шесть назад, когда стал готовиться к пенсии. Молодой, шустрый риелтор, с зачатками интеллекта в глазах и огромным желанием хапнуть денег. Но не орел: печень не выклюет без крайней необходимости, да и по необходимости не сумеет. «Годится, – подумал я тогда. – Такой парень годится в младшие партнеры и управляющие моим маленьким пенсионным фондом. В яблочко, прямое попадание». И подобрал. А вот теперь у него обыск. Царь Мидас превращал все, к чему прикасался, в золото, а я, видимо, – в дерьмо. На Серегу еще давить не начали, да и не за что давить, если честно. А он уже обосрался в прямом и переносном смысле. Сидит на толчке в панике, ищет поводы, чтобы меня сдать. Надо поддержать его, что ли…

– Не ссы, – говорю ему преувеличенно бодро, – точнее, не сри, или – чего ты там делаешь? В общем, набери побольше воздуха, заткни все свои отверстия и сиди так молча.

Я заливисто, громоподобно смеюсь. Не потому, что хочу унизить Серегу. Просто это входит в программу бизнес-психотерапии для экстремальных ситуаций. Если альфа-самец веселится, чморит наложивших в штаны сотрудников – значит, он все еще альфа. Все разрулит, все решит, ничего страшного не происходит, значит. Я эту науку еще двадцать лет назад прошел, когда банк, где я работал, накрывался. Накрылся он в результате, но до последнего сотрудники благоговели и были верны своему хамящему боссу, пока он в Америку не сбежал с остатками кассы. Все, кроме меня. Я тогда уже в боссы метил и многое понимал.

…Ох, заиграли медные трубы, и вздрогнула старая полковая кляча, приосанилась, вздыбила поредевшую гриву и пошла скакать аллюром, счастливая… Старая полковая кляча – это я. Адреналина мне не хватало, вот чего! Отсюда и самокопания эти бесконечные. Есть проблема – будем решать. И решим. И отведаем кубок хмельного вина на радостях. И жизнь приобретет совсем другие краски.

– У тебя дома документы какие-нибудь есть? – спрашиваю я возбужденно Серегу.

– Нет, все в офисе, ты же знаешь.

– А компьютер?

– В офисе вчера оставил. Я к девушке ехал, вот и подумал…

– Ты почаще, Сереж, баб навещай и денег на них не жалей – они удачу приносят. Видишь, как все удачно сложилось? А все из-за баб. Значит, будем действовать так: я сейчас позвоню нашим, скажу, чтобы на работу сегодня не приходили, от греха подальше. Пошлю только кого-нибудь одного – пусть компьютеры и документы вывезет, тоже от греха. Ты – директор нашей конторы, но бояться тебе нечего. У нас все по-белому: налоги платим, клиенты рассчитываются исключительно безналом. Да ты лучше меня знаешь. Или косорезил чего-нибудь по-тихому, а?

– Витя, да ты что, да я копейки…

– Верю, пошутил так просто. С Петром Валерьяновичем я разберусь, есть ресурсы. Сегодня надеюсь разобраться или завтра максимум. В сущности, нет никаких проблем. Скорее недопонимание, кросс-культурные различия, если ты понимаешь, о чем я. Понимаешь?

– Это когда негр с китайцем не могут договориться?

– Примерно, но только хуже. Негр с китайцем договорятся в конце концов, а вот бизнесмен с чиновником… Но тоже можно, ресурсы, как я говорил, есть. И последнее: скажи, что было написано в постановлении на обыск?

– В каком?

– Ну в том, что тебе следак предъявил.

– Ой, а я и не прочел до конца! Не помню… Типа, вы проходите свидетелем по какому-то делу, разрешение прокуратуры на следственные действия по месту жительства, еще чего-то…

– Эх ты, шляпа, молодой ишшо, необстрелянный. Ладно, как с толчка слезешь, еще раз у следователя постановление попроси. Гарантирую, ничего касающегося нас в уголовном деле, по которому ты проходишь свидетелем, нет. Незаконное использование программного обеспечения, переход улицы в неположенном месте, браконьерский отстрел амурских тигров – все что угодно, только не про нас. Так что не переживай, выпей, расслабься и получай удовольствие. И такой опыт в жизни необходим. На всякий случай пришлю к тебе своего адвоката. Короче, мне вопрос решать надо, я побежал. А ты позвони, когда все закончится. Понял?

– Витя, спасибо тебе огромное, вот прям от сердца отлегло. Поговорил – и легче стало.

– Со мной говори, а с остальными – больше помалкивай, особенно со следователями. И имей в виду: обыск будет продолжаться минимум часа четыре, а то и пять. Хочешь, фильм классный с адвокатом пришлю, на blue ray – посмотреть успеешь, отвлечешься.

– Какой фильм?

– «Джентльмены удачи» – с Леоновым и Крамаровым, про тюрьму. Тебе пригодится – ха, ха, ха! Ладно, шучу. Держись там, вечером позвоню. А фильм все-таки посмотри – помогает.

Я кладу разогревшуюся от разговора телефонную трубку на кровать и поднимаю голову. В дверях стоит Анька. Плохо… Слышала всё. Сейчас начнется…

– Какой же ты все-таки, Витя, урод! – говорит она, разворачивается и, презрительно покачивая обтянутым домашним халатиком задом, уходит. Как ей только удается вот так презрительно покачивать? Вот мне лицо нужно, чтобы эмоции выражать. Ей – хватает и зада. Хотя, если бы у меня был такой зад, вся жизнь, может быть, по-другому сложилась бы…

Я пытаюсь бодриться, хохмлю мысленно, но мне все равно обидно. Очень. Во второй половине нашей совместной жизни у Аньки появилась одна дико раздражающая меня особенность. Как только на моем горизонте появляются первые признаки неприятностей, она умудряется поссориться со мной вдрызг. Из-за ерунды, из-за мелочи какой-нибудь. Пролитый кофе, выкуренная в туалете тайком сигарета – все что угодно. Но всегда с неумолимой точностью. Именно когда проблемы на горизонте возникают. Часто это происходит за некоторое время до проблем. Она чувствует, она предугадывает: скоро может понадобиться ее моральная поддержка, и обрубает даже потенциальную возможность такой поддержки в зародыше. Я стал бояться наших скандалов. Скандал – проблемы, скандал – проблемы… Только идиот не заметит связи.

Однажды вечером она вся в слезах, сложив молитвенно руки на груди, сказала: «Витя, ты очень плохой человек, чудовищный! Но я люблю тебя и поэтому завтра пойду в церковь молиться за твое здоровье, чтобы Бог тебя простил». Утром я попал с приступом панкреатита в больницу. Чуть не сдох там. Да, видимо, сильно я ее достал на всех уровнях бытия. И на тонких энергетических тоже. Нет, я не верю в колдовство, сглаз и порчу. А в интуицию верю. Чувствует она меня, что ли, как там в «Место встречи изменить нельзя»? – «Баба, она сердцем чует». Чует и бунтует инстинктивно, потому что душно ей со мной жить. Проветриться, найти любовника не позволяет совесть и, может быть, остатки любви. А жить – душно. Вот и бунтует. Я привык уже к этому. Научился справляться с проблемами сам. С черного дня моего взросления не нужна мне поддержка – сам кого хочешь поддержу, если понадобится. Серегу, например, сегодня поддержал. Несколько странным способом, но поддержал. А жена моя не поняла, и я снова для нее урод. Да черт с ней, с дурой. Я спал сегодня два часа, я вспоминал неприятные эпизоды своей жизни, пытался разобраться и понять, у меня похмелье жуткое, мне проблемы надо решать, в конце концов! «Черт с ней, – говорю я сам себе вслух, – промолчу!» И не могу молчать. Как всегда, не могу молчать. Анька умеет задеть меня за живое, за то живое, что еще осталось…

Я бегу на кухню, дергаю ее за плечо, разворачиваю к себе и ору:

– А почему я урод на этот раз? Нет, ты мне скажи, почему я урод?

Наступает момент ее торжества. Она достучалась до меня, вывела из себя, заставила впасть в ярость. Это ее маленькая месть за то, что я – всесильный и непобедимый, управляющий ее жизнью, стесняющий ее свободу, контролирующий и душащий ее, охреневший мужлан – живу с ней рядом.

– Потому что ты – каток, асфальтоукладчик, – с наслаждением, презрительно улыбаясь, отвечает она. – Ты ломаешь всех, подминаешь под себя, унижаешь и издеваешься. Ну как же – самый умный, самый сильный, а остальные – ничтожества, черви земляные. У человека обыск, и это ты его втянул в свои вонючие игры, а сам супермена из себя разыгрываешь. Давить, давить, давить, чтобы пикнуть никто не смел. А ведь это ты – ничтожество! Тебя все ненавидят, с тобой общаться не хотят. Только из-за денег, когда деньги делать надо, тогда да, асфальтоукладчики пригодятся. А без денег… Никому ты, Витя, без денег не нужен.

– А тебе? – спрашиваю я ее неожиданно и сразу жалею об этом: ведь ответит, ответит же… И как жить дальше после ее ответа – непонятно.

Анька приближает свое сияющее от счастья, вдохновенное лицо и, очень четко выговаривая буквы, отвечает:

– А мне, Витя, ты и с деньгами не нужен. Ушел бы ты от меня, а?

Ну хоть не сказала, что без денег не гожусь, можно как-то жить. Но все равно обидела. Тонко, расчетливо. Мол, другим для денег, а мне и с деньгами нелюб. Поумнела, тварь, живя со мной. Научилась.

В такие моменты я всегда вспоминаю бессмертную строку из басни Сергея Владимировича Михалкова: «…а сало русское едят». Я даже вижу, как это нежное, сочащееся влагой русское сало едят неблагодарные, чавкающие твари, вроде моей жены Аньки. И во мне закипает ненависть. Ни разу в жизни я не упрекнул ее, что она живет на мои деньги, что ни дня не работала, ни часа. Это нормально, в принципе, так и должно быть: ее работа – воспитывать детей и делать мне хорошо. Но если не делает она, не ценит своей райской жизни, не понимает, что я всю ночь не ее обвинял, а себя, что я из-за нее, только из-за нее бабочкой страшной стал с железными крыльями!.. Если она этого не понимает, то я скажу. Первый раз за двадцать один год скажу! Но скажу так, чтобы запомнила, чтобы ночью в холодном поту от страха просыпалась…

Я набираю в легкие побольше воздуха, но тут раздается телефонный звонок. Несколько раз уже так было: готовился ей сказать страшные, унизительные и для меня, и для нее слова, почти срывались они с языка, но всегда что-то мешало. В этот раз – телефонный звонок. Видимо, после этих слов кончится все у нас. Вот Вселенная и сопротивляется. Несказанные слова булькают у меня внутри, голова разрывается от похмелья и накатившего приступа гипертонии, язык противно сохнет. Я пять лет уже на таблетках от давления живу. Да кого это интересует? Уж не Аньку, во всяком случае.

Я беру трубку и от злости ору дурным голосом:

– Але, але, але, вашу мать, говорите наконец!

– Это снова я, – раздается из трубки блеющий шепоток Сереги.

– Ну и фигли ты звонишь?!

– Я боюсь, Витя… Мне следователь сказал, что если я не дам на тебя показания, он изменит мой статус со свидетеля на обвиняемого. Что мне делать, Витя?

– А ты суть обвинений в постановлении об обыске прочел?

– Прочел, – совсем в ужасе блеет Сережа. – Там какой-то обман дольщиков при строительстве жилого комплекса в Капотне.

– А, ну тогда давай, – ору я в бешенстве, – разрешаю, давай показания! Так и напиши, что я главный обманщик дольщиков в Капотне, заманил их туда обманом, отнял деньги и бросил умирать, дыша выбросами Московского НПЗ. Давай, пиши, я разрешаю, бумага все стерпит. Я, правда, не знаю, где эта Капотня находится, я даже не был никогда там, кажется. Но ты давай – пиши! Раз следователь просит, то пиши!

– Но ведь это же бред, я не могу такой бред…

– Раз не можешь – чего звонишь? Делом займись, засранец ты этакий, бухни, курни, фильм посмотри, как засранцев и стукачей в тюрьме опускают. Тебе пригодится, я думаю…

– Но я думал…

– А ты не думай, Сережа! Не получается у тебя думать. Вот приедет адвокат и будет за тебя думать. Достал ты меня сегодня уже. Простое дело – послать разводящего тебя следователя к черту и дождаться приезда адвоката, и с тем справиться не можешь! Ты чего, маленький?

– Прости, прости, я что-то действительно не сообразил. Я все понял, глупость какая-то, бред, наваждение. Слушай, Вить, только… только, может, ты сам следователю всё объяснишь? А то боязно мне чего-то…

Всё, я не могу больше этого слышать! И этому человеку я отдавал пятнадцать процентов от прибыли с моих денег и связей?! Господи, какой же я дебил, да этот гад меня поимел, домик на Кипре построил за мой счет, квартиру… Все, все кругом сволочи, все поиметь меня хотят! – от злости я со всей дури швыряю телефон в стену, он разбивается и засыпает кухонный стол осколками.

– Вот-вот… Вот об этом я и говорила. Понял теперь? – комментирует гибель «Панасоника» Анька. – Урод ты, самый натуральный охамевший урод и быдло. Теперь понял?

На этот раз мне становится душно. Это так несправедливо. И объяснять бесполезно, пересказывать слова Сереги. Не поверит. Я для нее навсегда урод и быдло, что бы ни сделал. Бесполезно, всё бесполезно… Все мои похмельные страдания и попытки наладить нашу с ней жизнь не стоят и ломаного гроша. Я не знаю, что делать. Есть распространенное мнение, что все так живут – мучаются, скандалят, не понимают друг друга, и снова мучаются, и снова скандалят. Есть даже мнение, что по-другому не бывает в принципе. Может, стоит принять к сведению это мнение и жить дальше? Но ведь бывает, я точно знаю, что бывает… Видимо, пришло все-таки время вспомнить Мусю и Славика. Это тяжело. Вот на их фоне мы с Анькой – действительно полные уроды. Неприятно чувствовать себя уродом, но иначе нельзя. Замкнутый круг иначе и полная безнадега.

Бабушка и дедушка – моя точка отсчета, моя ватерлиния. Весь мир и я находимся гораздо ниже ее, погруженные в мутную водичку мелких забот и сиюминутных желаний. Тем не менее периодически необходимо осознавать свое место во Вселенной. Свое скромное и неприглядное место.

С раннего детства меня очень интересовало их прошлое. Я слушал разговоры, задавал вопросы, иногда они отвечали, о чем-то я догадывался сам. В конце концов разговоры, ответы на вопросы и догадки перемешались у меня в голове, и их жизнь сложилась в единое целое. Нечто вроде эпической голливудской саги, наподобие легендарного фильма «Однажды в Америке» с Робертом Де Ниро в главной роли. Наверняка их реальная судьба была еще ужаснее и прекраснее, но и то, что я представлял, заставляло прибегать к опасным воспоминаниям редко и с крайней осторожностью. Слишком сильное это было лекарство.

Настало время. Пусть я почувствую себя ничтожеством. Но настало время и не остается другого выхода. Пора узнать, где я на самом деле нахожусь в истинной системе координат. Не там, где деньги по оси икс и самомнение с понтами по оси игрек, а там, где просто любовь и просто смерть, и человеческая жизнь в их точке пересечения.

Я смотрю на Аньку и не знаю, что мне делать. Смотрю, смотрю и вспоминаю…

Прошлое

В декабре знаменитого тридцать седьмого года в седьмой класс старой московской школы на Воздвиженке, где учился Славик, зашла новенькая. Учительница ее представила:

– Дети, это Маруся Блуфштейн, ее родители переехали из Киева. С сегодняшнего дня она будет учиться с нами.

Славик на новенькую даже не посмотрел. Он сидел на последней парте и увлеченно играл с соседом в фантики. В классе установилась необычная тишина, а он все пытался, негромко хлопая ладонью по столу, перевернуть неподдающийся фантик. Пытался, пока сосед не ткнул его больно локтем в бок и не прошептал горячо на ухо:

– Славик, глянь!

Славик глянул и пропал навсегда. Муся тоже удивленно посмотрела на хулигана, играющего в фантики посреди урока. Славик позорно покраснел и закашлялся.

– Вячеслав, вы в каких эмпиреях витаете? – строго спросила учительница. – Это школа все-таки. Или вам нехорошо?

– Мне хорошо, – глупо, но честно ответил Славик. – А это кто?

Он потянулся обеими руками к стоящей у доски Мусе. Как будто он ребенок маленький, а она – мамка долгожданная, вернувшаяся с работы. Очень смешно получилось. Класс заржал, а Муся, довольная произведенным ею феерическим эффектом, проследовала на указанное ей место.

Это, конечно, реконструкция. Дед, например, утверждал, что он, лишь мельком взглянув на новенькую, продолжил спокойно играть в фантики. Новенькая же, напротив, покраснела от его короткого взгляда и даже глупо чихнула, пораженная его суровой мальчишеской красотой.

Бабушка только смеялась в ответ:

– Да ты тогда, дурачок, со стула чуть не свалился от счастья. Бормотал что-то невразумительное – молился, наверное. Совсем ты, папка, старый стал, склероз у тебя, что ли, начинается?

Дед горячился, говорил, что нет, он точно помнит – продолжил спокойно играть и даже выиграл у соседа по парте замечательный фантик от карамельки. Там еще лебедь такой смешной был нарисован, с оранжевым клювом.

Бабушка смеялась и целовала постаревшего Славика в проплешину на голове. А ему нравилось, и в восемьдесят лет млел он от своей Мусечки, хитрил, доказывал:

– Лапки еще у лебедя были коричневые… В этом и весь юмор – лапки коричневые, а клюв оранжевый.

Муся только громче смеялась и опять его целовала.

…Но тогда, зимой тридцать восьмого года, до поцелуев было еще далеко. Впервые влюбившийся Славик не понимал, что с ним происходит. Новенькая, Маруся Блуфштейн из Киева, повсюду преследовала его. Не в реальности, а в мечтах. Но это было еще хуже. Он делал уроки и вместо легко дающихся ему математических формул видел в учебнике ее мягкие, как бы светящиеся изнутри каштановые волосы. Зашвырнув бесполезные книжки под кровать, он шел на каток – развеяться, а там его встречали удивительные, цвета спелой сливы глаза Маруси. Он, известный на всю Воздвиженку конькобежец, не мог проехать по льду и десяти метров – спотыкался, падал, расшибал нос и колени. Разбивался о следящие за ним глаза, тонул в них, пропадал… Пытался изгнать видение – и не мог.

Славик пугался, ему казалось, что он сходит с ума. Жил себе не тужил, был главарем местной шпаны по кличке Егоза, учился при этом лучше всех в классе. И на тебе – здравствуйте, не ждали! Какая-то Маруся Блуфштейн… Как человек с огромным и негнущимся стержнем внутри, Славик решил сопротивляться. Он дергал Мусю за косички, обзывал ее и всячески третировал. Настоящий советский человек не бежит от опасности, а принимает открытый и честный бой. Если нужно, он даже погибает в бою, но открыто и честно. Погибнуть у Славика не получилось, ничего у него не получилось. Чем больше он издевался над Марусей, тем больше она его преследовала в воображении. Коварная новенькая пробралась даже в сны. И там она вытворяла такое… Он не сдавался, стиснув зубы, еще ожесточеннее глумился над девчонкой. Бил ее портфелем, подкладывал кнопки на стул…

В конце концов Марусе надоело терпеть издевательства, и однажды на перемене, при всем классе, она насмешливо спросила:

– Влюбился, что ли? Так и скажи. Чего дурью маешься?

Страшные слова были произнесены вслух. Обидный и смертельный диагноз поставлен. Весь класс, затаив дыхание, ждал ответа Славика. Сейчас легендарный главарь хулиганов ее отбреет, сейчас он отчебучит такое… мало не покажется. Пауза не затягивалась, а натягивалась, как кожа на барабан. До звона, до хруста… И лопнула! Славик медленно опустил голову и, сильно покраснев, прошептал:

– Влюбился… А что, влюбиться нельзя?

Кто-то злорадно хмыкнул, но тут же подавился смехом. С него станется, с этого Славика, наваляет еще – бывали случаи. Опять стало тихо. Теперь все ждали ответа Маруси. Она не спешила, держала паузу не хуже знаменитых мхатовских звезд. Уже в четырнадцать лет она была женщиной до мозга костей. Что все звезды мира по сравнению с женской природой? Мусор – не более.

Муся молчала долго. И чем дольше она молчала, тем меньше становился Славик. Лилипут с маленькими, пылающими красными ушками перед гигантской королевой. И только когда Славик почти исчез, Маруся без тени иронии, совершенно серьезно и даже сочувственно ответила:

– Почему нельзя? Можно влюбиться. Ты же человек? Люди влюбляются, им можно. Только прекрати вести себя как обезьяна. Обезьянам нельзя. Понял?

Славик покорно и пристыженно кивнул.

– Ну, а если понял – лови! – крикнула Муся, швырнула Славику портфель, не дожидаясь, пока он его поймает, развернулась и не оглядываясь пошла по коридору. Славик поймал, замер на пару секунд, а после радостно и гордо побежал за своей будущей женой и моей будущей бабушкой.

Муся оттопталась на нем по полной! Два года он был у нее в рабстве: таскал портфель, делал за нее уроки, прислуживал и унижался. При этом она не подпускала его близко. Все разговоры о чувствах немедленно пресекала. Милостиво разрешала служить, но не больше. Чего только Славик не делал, однажды даже нырнул в холодную апрельскую Москву-реку за унесенной ветром Мусиной шляпкой. И был забран в милицию, между прочим. Вместо «спасибо» на следующий день Муся заявила ему, что он – клинический идиот и безмозглая обезьяна.

Отчаявшись, дед тайно бросил школу и поступил в артиллерийское училище. Только ради формы – уж больно красивая форма была у юных курсантов. Все девчонки от нее млели. Получив форму и надраив черные хромовые сапоги до блеска, Славик гордо заявился к Мусе домой. Она в это время мыла пол в коридоре коммуналки. Увидев новоявленного курсанта, надутым павлином вышагивающего по невысохшим доскам, она так отходила его грязной тряпкой, что форма пришла в полную негодность. Дед ее, конечно, простил, но как бы условно-досрочно. До самой смерти он вспоминал тот случай с обидой…

– Ну ладно, я сглупил, выпендриться хотел. Но форму-то зачем? Такая форма была, сапоги, сукно, пуговицы, эх…

* * *

Ранним утром 22 июня 1941 года, отгуляв выпускной вечер в школе, Славик и Муся первый раз поцеловались. Днем по радио объявили, что началась война. Славику было шестнадцать с половиной лет, Мусе в июле должно было исполниться семнадцать. Дед, конечно же, сразу побежал в военкомат врать, что ему уже восемнадцать. Он хорошо подготовился. Выждал неделю, отпустил жидкую бороденку, переправил в метрике год рождения. Могло и прокатить, в бардаке первых дней войны и не такое прокатывало. Но его отец, мой прадед Никанор, своим большим и тяжелым старообрядческим сердцем почуял неладное. Выследил сына, поймал прямо в кабинете у военкома, взял за ухо и молча отвел домой. Всю дорогу Славик умолял отца отпустить его на войну. Никанор, будучи бывшим нэпманом и человеком дела, многословием не отличался. Лишь у самых дверей в подъезд, убедившись, что их никто не слышит, он зло прошипел:

– Хватит болтать, дурак, документы я у тебя забираю. Увижу около военкомата, сам пришибу. Гитлеру пулю не придется тратить. Разговор окончен. – И для верности отвесил сыну подзатыльник.

Без документов в Красную армию не брали. Один раз Славика прямо из военкомата сплавили в милицию. Очень уж подозрительный парень. Хочет на фронт, а про документы лепечет что-то невразумительное. Пришлось назвать имя и адрес. Отец забрал его из милиции и, придя домой, первый раз в жизни разбил ему своими пудовыми кулаками лицо. Славик не сопротивлялся, только шептал еле слышно, сплевывая кровь:

– Все равно убегу, все равно…

Ну не мог он, здоровый парень и дворовый заводила, сидеть дома, когда страна переживала такое. Смышленому мальчишке, сыну буржуя-контрика и старообрядца, не все нравилось в окружающей действительности. Но какое это сейчас имеет значение, если вот оно, абсолютное и однозначное, не поддающееся сомнению зло – фашизм. И потом, они первые начали… Для правильного московского дворового пацана последний аргумент, как ни странно, имел решающее значение. Он бы убежал раньше, изобретательный и пытливый ум подсказывал сотни способов обойти бюрократические формальности. Удерживала Муся. Их роман был в самом разгаре. Происходил он в основном по ночам на крышах затемненных московских домов, где они дежурили с ведрами песка, засыпая шипящие и искрящиеся зажигательные бомбы. В перерывах между бомбежками они целовались. В перерывах между бомбежками они смотрели на невиданно крупные в темной Москве звезды. В перерывах между бомбежками они разговаривали. Они узнавали друг друга и глупо радовались этим летним ночам, и войне, и бомбам. Потому что это была декорация их первой и единственной, на всю жизнь любви. Какая разница, какая декорация, а хоть и бомбы, хоть и пламя адское. Любовь затмевает все. Муся не хотела его отпускать. Женщины, они всегда практичнее. Она не говорила – не ходи. Она говорила – подожди. Неделю, месяц, полтора. Женщины, они всегда хитрее, особенно когда любят. Идиллия оборвалась в октябре сорок первого. Получив известия о расстрелах на территории оккупированной Украины, Мусин папа записался на фронт добровольцем. Прежде чем уйти на войну, он договорился об эвакуации семьи в Иркутск. Бабушка умоляла Славика ехать с ними. Он не согласился.

– Я уважать себя не буду, понимаешь? – сказал ей. И она грустно, очень по-женски и совсем по-взрослому посмотрев на него, ответила:

– Понимаю.

На вокзале, в суматохе и хаосе проводов, им даже не удалось толком попрощаться. Плакать и целоваться при родителях Мусе было как-то неловко. Буквально только два слова и успели сказать друг другу.

– Я буду тебя ждать, – пообещала Муся.

– Я не умру, – поклялся Славик.

И расстались. И не виделись около четырех лет. И потеряли друг друга в кипящей военной стране. Но обещания сдержали. Она его дождалась, а он не умер.

* * *

Дед принципиально не любил говорить о войне. Информацию приходилось буквально вытягивать из него клещами. Орденов он не носил, на парады не ходил, ветеранскими привилегиями не пользовался. Лишь 9 мая, с утра, вместо завтрака выпивал стакан водки, не закусывал, а занюхивал кусочком черного хлеба и произносил короткий тост:

– За тех, кто остался там.

После весь день Славик был задумчив. Телевизор не смотрел, только концерты песен военной поры слушал. Особенно любил их в исполнении Гурченко. Совсем под старость, прикрыв глаза, пускал под ее голос беззвучные мелкие слезы. Я приставал к нему в детстве: «Дед, расскажи, чего там, как?» Но он только отшучивался или говорил: «В школе расскажут, они лучше знают».

Я не унимался, просил, умолял, стыдил даже, особенно после уроков мира, когда к нам в класс приходили бравые, увешанные медалями ветераны и лихо вещали о штурме Берлина или обороне Москвы. Мол, вот они – настоящие герои, а где твои подвиги?

Он долго терпел. Но однажды, сочтя меня достаточно подросшим для тяжелых разговоров, не выдержал и раздраженно рявкнул:

– Да какие, к черту, подвиги, Вить? Ты убиваешь, тебя убивают. Вот и все подвиги! Страшно это очень… Война – это когда страшно и убивают. Все, точка. Остальное – вранье.

– Нет, подожди, но ведь они фашисты, они на нашу землю пришли.

– Пришли, не спорю, и убивать их нужно было. Но ничего хорошего в этом нет. Я в штыковую, Вить, ходил. Прыгаю к ним в траншею, а там парень – такой же, как и я. Мне восемнадцать, и ему восемнадцать. Мне страшно, и ему страшно. И на нем не написано, что он фашист. Ни рогов, ни хвоста, ни копыт. Может, он и не фашист вовсе? Может, его заставили? При других обстоятельствах вполне мяч с ним гонять могли бы и вообще дружить. А мне его убить надо, а ему – меня… Смотрим друг на друга и все-все друг про друга понимаем. И не решаемся руку поднять первыми. Вдруг сзади ротный орет: «Коли, твою мать! Славик, коли, в бога душу мать!» И я его заколол. Решился. Хороший подвиг, правда, Витя? До сих пор помню его глаза испуганные. Он не решился в меня шмальнуть, а я решился – воткнул ему штык в горло. И кровь его мне глаза залила. Теплая. Знаешь, какая у человека, оказывается, теплая кровь, даже горячая… Вот такой вот подвиг… Мне медальку за него дали. «За отвагу». Правда ведь, Витя, я отважный? Я отважился, а он нет… Точно отважный. Только кто из нас двоих гад и сволочь – я до сих пор понять не могу. Склоняюсь к тому, что я гад, а он – хороший человек, хоть и фашист. Но он мертвый хороший, а я живой плохой. И ты живой поэтому. Что, романтично? Нравится слушать? Так вот, внучок… Вся война из таких подвигов и состояла. Этот еще один из самых невинных… И говорить о войне я могу только с воевавшими людьми. Они понимают. А с детьми о войне нельзя. Не для того я воевал, чтобы дети наши правду такую знали. Но и не для того, чтобы им всякие ряженые ложь сладкую в уши дули. Решишь еще сдуру, что война – это прекрасно, романтично, весело и благородно. Ни хрена! Война – это страшно и глупо, и снова страшно, очень, очень страшно. И лучше от войны люди не становятся. Даже если дело правое, даже если победили. Не может убийца быть лучше неубийцы. В принципе не может.

Через пару месяцев после этого ошеломившего меня разговора я выпытал у Славика некоторые подробности его военной биографии. Далеко не все, но мне, четырнадцатилетнему тогда, наивному пацанчику, и этого хватило. С тех пор военные фильмы я смотрю с большим трудом, а Девятого мая мне почему-то хочется не радоваться, а плакать…

* * *

В конце октября сорок первого дед прибился к колонне добровольцев, отправляющихся на строительство укреплений под Москвой. В основном подростки и старики. Документов уже никто не спрашивал. Не до документов тогда было. Колонны формировались прямо на улице. Подошел, назвал фамилию, сел в кузов грузовика и поехал.

План Славика состоял в том, чтобы подобраться к линии фронта как можно ближе, а там – как повезет. Ему повезло. На второй день танковая дивизия немцев при поддержке авиации прорвала оборону. И добровольцы, вооруженные лопатами, попали в окружение. Первыми погибли старики, потом те, кто не умел быстро бегать. Потом командир части выдал оставшимся гражданским оружие, и они три недели скитались по лесам. За это время Славик научился неплохо стрелять, а бегал он и раньше хорошо. Самый быстрый конькобежец на Воздвиженке.

Из гражданских выжил он один. Из батальона, попавшего в окружение, – еще тринадцать человек. Когда пробились к своим, командир их группы, тертый дядька, воевавший еще в Испании, спросил у Славика, что он собирается делать дальше.

– Воевать, конечно же, – ответил тот.

– Ну да, – согласился командир, – не к мамке же тебе на кухню после этого. Не сможешь…

Славику выдали форму и накормили. Потом провели к особисту в штаб.

– Не ври, – предупредил его командир, – особенно о возрасте. И не ссы, я уже обо всем договорился.

Больше дед никогда не видел своего первого командира. Прямо из штаба его направили в лейтенантскую школу НКВД под Ленинградом. Девятимесячный ускоренный курс. Пожалел его тертый дядька – в учебку направил, спасти хотел несмышленого пацана. Как лучше хотел. Так Славик оказался в блокадном Ленинграде.

* * *

Дед рассказал мне о блокаде в день своего восьмидесятилетия, незадолго до смерти. Я решил устроить ему праздник. Снял зал в пафосном и дорогом ресторане, позвал немногочисленных родственников и доживающих свой век стариков-друзей. Хороший вечер получился. Немного грустный, но хороший. Старики, робея от окружающей роскоши, сначала неловко прилипли к спинкам удобных кресел, а потом ничего – разошлись. Выпили, стали вспоминать смешные случаи из уходящей жизни. И чем больше они веселились, тем больше я погружался в тоску. Мне стало вдруг очевидно, что пройдет еще несколько месяцев или лет – и они уйдут навсегда. Не хотелось в это верить, а не верить не моглось.

Чтобы окончательно не раскиснуть, я втихаря выдул бутылку «Чиваса». Последние гости уехали около двенадцати. Я оплатил счет, администратор спросил, завернуть ли нам оставшуюся еду.

– Да ну, к черту, – пьяно и лениво ответил я, – выбросите лучше.

– Нет! – заорал дед.

Это был шок. Он не то что не орал никогда, он голос никогда не повышал. Даже в Лужниках, куда брал меня в детстве на матчи обожаемого им «Спартака».

Я удивленно посмотрел на деда. Он медленно подошел к столу, налил стакан водки, выпил. И уже тихо, обычным своим голосом сказал:

– Нет, заверните. Мы возьмем с собой.

И вот тогда он мне рассказал о блокаде.

Однажды они с напарником патрулировали Невский и решили проверить показавшийся им подозрительным двор. Там к ним подошла странная, явно не в себе, женщина.

– Голубчики, родные, помогите, – увидев их, взмолилась она. – Там, там…

На вопросы женщина вразумительно не отвечала, только тянула их за рукава шинелей в парадное. Они пошли за ней, поднялись наверх и попали в огромную пустую коммунальную квартиру. Женщина провела их в комнату. В углу, у печки-буржуйки грелась закутанная в платки маленькая девочка лет десяти. Женщина, не обращая на нее внимания, проворно скинула с себя одежду, осталась голышом и, словно ожидая каких-то действий, замерла. Славик от удивления чуть не выстрелил.

– Вы чего? – по-детски спросил он. – Вы… зачем?

– У вас есть, я знаю, – ответила она.

– Чего есть?

– Еда, паек. Я знаю, у вас есть. Банка тушенки всего…

– Сбрендила, дура! – догадался, о чем идет речь, более опытный напарник. – Дочки бы постыдилась, тварь!

– Я знаю, есть. Ну пожалуйста, – женщина встала на колени и заплакала: – Ну полбанки, я все сделаю! Мы умираем, я все сделаю. Я умею… Ну, три ложки хотя бы…

Девочка в платках равнодушно грела руки у буржуйки. Было видно, что такая сцена ей не впервой. Ее голая мать подползла к напарнику Славика, обняла его сапоги и продолжила причитать:

– Пожалуйста, умоляю, я все сделаю, я умею… мне тридцать один всего, я хорошо делаю… сахарку отсыпьте, пожалуйста…

Когда-то она была красивой, эта голая женщина. Когда-то, но не сейчас. Старуха обнимала сапоги юного курсанта лейтенантской школы НКВД. Сухая и сморщенная кожа, редкие волосы, во рту не хватало нескольких зубов.

– Пошла вон! – брезгливо пнул ее ногой курсант. – Сейчас в расход пущу тебя, шалава! Поняла, тварь?!

– Я поняла, – не обиделась женщина, утирая выступившую на щеке кровь. – Я все поняла, не кричите. Вы такие молодые, хорошие мальчики… Я поняла, старовата я для вас… Правда, старовата, простите меня… Вы Манечку лучше возьмите – она хорошая, свежая. Вы не смотрите, что она маленькая. Она худая просто. Ей тринадцать скоро будет. Мы уже пробовали, я ее научила… Она хорошо сделает, как раз для вас… Манечка, ну что же ты сидишь? Покажи себя мальчикам…

Манечка оторвала руки от печки, встала и механически, без эмоций начала разматывать многочисленные платки. А когда размотала – ее почти не осталось. Маленькое, тщедушное тельце – ребенок семилетний, не больше. Может, меньше…

Славик и его напарник не могли пошевелиться. Это было чудовищно, этого быть просто не могло, но это было…

– Вот животное! – не выдержал я, прерывая деда. – Дочку, сволочь, не пожалела. Скотина! Пристрелить ее надо было в самом деле.

– Пристрелить… – задумчиво повторил Славик произнесенное мною слово. – Наверное, пристрелить – это выход. И насчет животного ты, Витька, прав. Все мы животные. Голод и холод превращают людей в животных на раз. В своей жизни я видел много и того, и другого. Уж поверь мне. Только кто решает, животное ты уже или еще нет? А я тебе скажу: у кого оружие – тот и решает. Ну людоеды, например, – они уже за гранью, не вернуть, хотя и их жалко. Стреляли не задумываясь. А эти – женщина и девочка, – забытые в холодной коммуналке, посреди страшного, погибающего города, посреди войны, посреди нашего богом проклятого мира… Им жить хотелось, как и всем. Мораль, нравственность – все рушится в таких ситуациях. Ничего не остается, ничего не помогает.

– А как же… – спросил я, и дыхание мое сбилось, – как же вы поступили?

– Как, как… как дураки. Ты пойми: мне семнадцать только исполнилось, а моему напарнику немногим больше. Дети в принципе. Куда нам такие моральные проблемы решать? Мы испугались сильно. Попятились к дверям и просто убежали. И не сказали никому ни слова. Единственное, я в коридоре им свой вещмешок с пайком оставил, а напарник мой потом неделю со мной едой делился. Молча, мы даже не обсуждали ничего. Помню, очень хотелось тогда на передовую. Рапорты мы с ним подали, чтобы рядовыми на фронт отправили. Не отправили.

Дед замолчал, достал из внутреннего кармана пиджака заныканную втайне от Муси сигарету. Закурил. Глаза его слезились – то ли от дыма, то ли… Сентиментальным он стал под старость. Я посмеивался над ним, но в тот раз смеяться не хотелось. Хотелось выкинуть из головы свалившееся на меня знание. Не знать. Не понимать. Даже не слышать об этом. Протестуя непонятно против чего – скорее против самого узнанного только что чудовищного факта, я зло прошипел:

– А все-таки сука мать, прав твой напарник. Дочка не виновата, а мать – сука.

– Да? – как-то странно посмотрел на меня сквозь сигаретный дым Славик. – Хорошо. Тогда я расскажу тебе продолжение. Не хотел говорить, но теперь, извини, придется. Раз мать сука…

…Я увидел их еще один раз. Примерно через месяц, когда дежурил поблизости. Не выходила у меня эта история из головы. Каждый день вспоминал их, голеньких, на все и ко всему готовых. И бегство свое позорное вспоминал. Иногда мне хотелось их пристрелить, как тебе сейчас. Советский человек не должен превращаться в животное. Пусть хоть умрут как люди. Но чаще я хотел застрелиться сам. От тоски, бессилия и позора. Эти две несчастные женщины – маленькая и большая – обрушили все мои дворово-советские принципы. Шлюх следовало презирать, а мать-шлюху, торгующую своей дочкой, следовало пристрелить как взбесившееся животное. Но я не мог, я почему-то не мог. Было в них что-то первородное, чему и название подобрать нельзя. И это что-то полностью оправдывало их. И жалко становилось, и стыдно, но не за них, а за себя скорее… Я мучился, я не мог разобраться.

Однажды все-таки решился и зашел к ним. Дверь в квартиру оказалась открытой. Не от кого прятаться, жильцов в доме почти не осталось. Я тихо стоял в дверях комнаты. Они меня не видели, а я видел… Эх, Витька, я видел одну из самых страшных вещей в своей жизни. Не должен человек видеть такое. А я видел. Внешне все выглядело вполне благопристойно. Мать сидела у буржуйки и жарила на сковородке мясо. Мясо, понимаешь? Даже нам, курсантам школы НКВД, жареного мяса не давали. Максимум – тонкие ниточки тушенки в перловой каше, и то не каждый день. Мясо… Я забыл, как оно выглядит, как оно пахнет. А там был целый кусок на сковородке. Одуряющий сладкий аромат заполнил комнату. У меня закружилась голова, я чуть не потерял сознание. Только через несколько секунд я заметил сидящую на полу маленькую Манечку. Она царапала себе лицо, выдавливала крохотными пальчиками свои глаза и страшно, как взрослая, много и тяжело пожившая баба, выла. Мать не обращала на нее внимания, деловито и сосредоточенно жарила мясо. Мне все стало мгновенно ясно. Будь они прокляты, мои интеллигентские метания! Напридумывал себе: первородное, не первородное… Слизняк я, духу у меня не хватило тварь пристрелить. А эта гадина сотворила со своей девочкой что-то страшное. Подложила ее под таких же, как она, зверей и теперь жарит МЯСО. Утробу свою им набить хочет. Но ничего, сейчас у меня хватит духу. Я шагнул в центр комнаты, вытащил пистолет из кобуры и снял его с предохранителя.

– Что, дрянь! Мяска захотела? – заорал я, наводя пистолет на женщину. – Сейчас получишь, тварь, сейчас я твое мяско свинцом нафарширую! Молись, падла! Кончилась твоя сучья жизнь!

Женщина молчала, смотрела на меня прямо, глаз не отводила. И опять я увидел в ее глазах что-то первородное, и опять жалко ее стало. Задохнувшись от злобы на свою мягкотелость, я начал давить на спусковой крючок. Почему-то он очень тугим стал, не дожимался до конца. А она все смотрела, смотрела… Чтобы потянуть и без того почти застывшее время, я обратился к девочке:

– Не бойся, Манечка, все плохое уже позади. Я тебя в комендатуру отведу, и тебя отправят на Большую землю. Я договорюсь, не бойся! Ты только глаза закрой на минутку, а лучше – отвернись, и все плохое закончится.

Девочка перестала плакать, внимательно смотрела на меня, но глаз не закрывала и не отворачивалась. А я не мог, просто не мог при ней…

– Нет! – вдруг закричала девочка. – Нет, дяденька, нет! Это не то! Не надо! Вот, вот, смотрите! – она подбежала к матери и задрала полу ее халата. – Смотрите, не надо, вот, вот…

На правой ноге женщины набухали кровью какие-то тряпки. Я не понимал ничего, я ничего не хотел понимать, я отказывался верить…

– Вот, вот, дяденька, смотрите. – Манечка сдирала тряпки с ноги матери, пачкала руки в ее крови и быстро, по-птичьи, щебетала:

– Вот, смотрите, это она… это ее… я говорила, я умоляла… она для меня… Я бы умерла, дяденька, лучше, а она не послушалась! Для меня… смотрите…

Я смотрел и не видел. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Я комнатой этой холодной стал, городом этим измученным, страной этой израненной. Девочкой этой несчастной и ее падшей, но великой, поднявшейся на великую высоту мамой. И только когда эта грешная, святая новомученица, навсегда ставшая с той минуты и моей матерью, и Родиной, и самым страшным воспоминанием в жизни, только когда она растерянно произнесла:

– Вы не волнуйтесь, я фельдшер, я аккуратно. Ножичком…

Только тогда я понял все до конца, и пистолет выпал из моих рук. И я рухнул перед ней на колени и прижался к ее окровавленным ногам. И заплакал… А она гладила меня по голове и тихонечко шептала:

– Бедный, бедный мальчик. Не надо, все пройдет, это просто война… Не надо, не смотри. Тебе, может, умирать завтра. Пожалуйста, не надо…

В сковородке шипело мясо. На моей спине, уткнувшись мне в затылок, рыдала рано повзрослевшая девочка Маня. А я плакал на коленях у нашей с ней Родины, шлюхи-матери. И мои теплые, соленые слезы разъедали ее страшные раны. А ты говоришь – расстрелять…

Дед закончил свой рассказ. В стакан с моим выпендрежным двадцатиоднолетним «Чивас Роял» громко шлепнулась капля. Славик сам меня учил, что здоровые половозрелые мужчины не плачут ни при каких обстоятельствах. Но это были не слезы. Это была капля человека, выдавленная из меня его великой и ужасной жизнью. Оказывается, она и во мне была, эта капля.

Я посмотрел вниз, на стакан, и одним махом опрокинул в себя этот редчайший коктейль из слез. Помогло. Отпустило. Я взял желтую, с печеной старческой кожей ладонь деда и поцеловал ее. А потом устыдился своего порыва и сделал вид, что не поцеловал, а занюхал виски. А потом я его спросил:

– Сколько лет тебе тогда было, помнишь?

– Помню, – просто ответил он. – Мне было тогда семнадцать лет, четыре месяца и девять дней. 18 марта 1942 года это было. Я все, Витя, помню…

* * *

После блокады был заградотряд НКВД под Сталинградом, расстрелы драпающих от немцев своих, депортация чеченцев, Украина, игры с фашистской разведкой, два месяца в немецкой учебке, орден Красной Звезды. Потом что-то связанное с бандеровцами, Польша, какая-то хитрая и удачная интрига с дезинформацией о времени и месте наступления советских войск, еще один орден и наконец – бои в апреле сорок пятого за Прагу.

В начале лета, уже после войны, в качестве очередного поощрения Славик получил полуторамесячный отпуск на Родину. Пользуясь всесильными корочками и приобретенными оперативными навыками, он быстро разыскал Мусю в Иркутске. Ей во время войны пришлось тоже несладко. Впрочем, как и всем. Но ей чуть тяжелее, чем всем. В 17 лет, в чужом и холодном Иркутске Муся неожиданно оказалась главой немаленькой семьи. Младшим братьям в сорок первом было одиннадцать и восемь. Отец ушел на фронт – мстить за расстрелянных родственников. Мать – добрейшей души и кроткого нрава женщина – к суровым военным реалиям была совершенно не приспособлена. Всю жизнь она прожила за широкой спиной лихого буденновца Исаака Блуфштейна, а когда этой спины не стало – совсем растерялась. Много болела, еще больше плакала. Одной Мусиной рабочей карточки не хватало на прокорм семьи. Находились, конечно, доброхоты, предлагали помощь, продукты и покровительство. Но за помощь нужно было платить, а Муся обещала дождаться Славика. И она скорее бы умерла, чем нарушила свое обещание.

После двенадцатичасовой смены на заводе она до утра обстирывала более удачливых соседей. Спала не больше четырех-пяти часов. Когда становилось совсем невмоготу – шла с братьями на толкучку, воровать. Схема была нехитрая. Невероятной, киношной красоты Муся умеренно флиртовала с тающими от вожделения продавцами, а маленькие братики Илюша и Толик тем временем тырили съестное. Много не брали. Там пару картофелин, здесь одну морковку, в следующем ряду – маленький пучок зелени или кривой огурчик. Хватало ровно чтобы не помереть с голоду. Им везло – ни разу не поймали. С тех пор любимой Мусиной присказкой стало – «Везет тому, кто везет». Она везла, как умела, и ей везло…

Только один раз она чуть не дрогнула. От этого случая в семейном альбоме осталась фотография супермена с квадратной челюстью, в красивой американской военной форме. На обратной стороне фотокарточки еле узнаваемыми русскими буквами было написано: «Май любовь Мусья на вечность. Весь твой Джек».

Он встретил ее зимой на улице. Она шла со смены, закутанная в сто тряпок, ничем не отличаясь от сотен других измученных и усталых женщин. Но даже через сто тряпок, через сибирскую ночь и непроглядную метель он ее рассмотрел. Подошел, коверкая слова, заговорил. Муся хотела его послать, но не смогла. Сил не осталось. За два дня до этой встречи они с матерью получили первую похоронку на отца. Всего похоронок было три. Три раза Исаака тяжело, почти смертельно ранили на фронте, и все три раза почему-то высылали похоронки. Третью они читали смеясь – не верили. А вот в первый раз, зимой сорок второго, было действительно тяжко. Одна, с больной, растерявшейся матерью, с маленькими братьями, падающая с ног от усталости и недосыпа. Любимый отец погиб, любимый Славик – неизвестно, жив ли. Одна, совсем одна в этом страшном и темном зимнем мире. И вдруг – красавец американец, нездешний какой-то, свободный, здоровый, веселый, чудом оказавшийся в холодном Иркутске (Джек привозил на военные заводы станки по ленд-лизу), улыбающийся в свои белейшие американские тридцать два зуба. И сильный. Видно, что сильный, к такому можно прислониться. Защитит.

Не хватило у бабушки сил прогнать его. И понеслось… Видимо, какие-то чувства она к нему испытывала. Раз фотографию сохранила – значит, испытывала. Возможно, она даже его полюбила. Уж не знаю, что она говорила деду, но мне, уже после его смерти, сама, без моих расспросов, поведала об американце. Очень тихо поведала, запинаясь и краснея в свои восемьдесят шесть лет. Закончив рассказ, она помолчала с минуту и совсем шепотом добавила:

– Джек сделал мне предложение… Заваливал едой и подарками. Мы как сыр в масле катались эти три месяца. Братики отъелись, на детей стали похожи. Мать пошла на поправку от штатовских лекарств и витаминов. У меня были лучшие желтые кожаные сапожки в городе. Самые модные. И пальто драповое, с лисицей. До сих пор помню…

Муся снова замолчала, опустила седую, красивую голову в пол и, запинаясь от стыда, продолжила:

– Мы с ним даже целовались… И он мне не был противен… не был… Я сама себе противна была. Целуюсь, а перед глазами Славик стоит… а потом братики, а потом снова Славик. Я почти согласилась. Почти… Бог отвел. Через три месяца пришло письмо из госпиталя, от папы-снайпера. Мол, жив, иду на поправку, разменял вторую сотню проклятой немчуры и надеюсь разменять третью.

Я будто очнулась. Нет, думаю, раз папа жив, значит, и Славик тоже. Я же обещала, они там за меня… а я как шлюха? Нет! Порыдала на плече у Джека, попросила прощения, а подарки его потом сожгла тайком, на помойке. Он хороший был, Джек. Так ничего и не понял, дурачок. А я поняла, все поняла. До сих пор стыдно…

В общем, рассталась бабушка с Джеком и зажила как прежде. Вечный недосып, двенадцатичасовая смена на заводе, голод и рисковые вылазки на толкучку. Она выжила и братьев своих вытянула из войны. И мать. И дождалась, как и обещала, Славика. Он тоже не нарушил клятвы. Не умер – вернулся, нашел ее, не изменил.

Они встретились за несколько часов до ее отъезда из Иркутска. А произошло это так.

Воскресенье. Начало июля, почти середина упоительного, первого после войны мирного лета. Братья играют во дворе, мать пошла на рынок – покупать продукты в дорогу. Они возвращаются домой в Москву. Чемоданы уже собраны и стоят в углу комнаты. На чемоданах лежит желтый треугольник письма. От отца. Его демобилизовали, он возвращается. Решили встретиться в Москве. До поезда несколько часов. Муся не находит себе места. Столько всего связано с этим городом. Она повзрослела здесь. Она здесь выжила. Немыслимо представить, что возвращается на Воздвиженку! Москва-то все та же, и Кремль, и набережные, и Воздвиженка… А вот она – другая. И где, в конце концов, Славик? Больше двух месяцев прошло с окончания войны, а он не объявился. Нет, конечно, жив, конечно… Но, может, нашел себе другую? Бабы сейчас голодные, на самых завалящих мужиков бросаются, на инвалидов… А Славик у нее – красавец. Господи, хоть бы был жив, пусть с другой, пусть забыл, но жив, жив, жив, жив…

Муся оглядывает чистую и пустую без их вещей комнату. Не по себе ей, надо чем-то заняться. Время так быстрее пролетит до поезда, и мысли дурацкие уйдут. Она наполняет водой ведра, берет тряпку и начинает мыть и без того чистый пол. В коридоре слышится шум. Голоса.

– Извините, Блуфштейны в какой комнате?

– Да вот – третья налево.

– А Маруся дома?

– Дома. Пол моет, на дорожку. Повезло вам, уезжают они сегодня.

– Повезло, спасибо.

Голос мужчины знакомый. Почти забытый, другой, едва узнаваемый, но знакомый все-таки и даже родной. Муся боится поверить. Ожесточенно трет тряпкой пол, сердечко ее вываливается из груди. В глазах темнеет, она трет…

Открывается дверь, кто-то входит в комнату. Она не видит кто. Трет пол, боится поднять голову, боится ошибиться. Вошедший гость молчит. Муся делает несколько шагов с тряпкой и утыкается в офицерские сапоги. Они начищены до блеска. Муся видит в них свое отражение. У кого еще могут быть такие блестящие сапоги? Неужели правда? Кончилось все? Или началось? Неужели? Медленно, очень медленно, чтобы не вспугнуть реальность, Муся разгибается и… видит Славика.

Несколько секунд они смотрят друг на друга. Он думает, что она стала еще красивее – невероятно, невозможно красивой! Один шанс из миллиона, что у нее никого нет, что дождалась. Но этот крохотный шанс – больше всех шансов на свете. Больше солнца и луны. Вот такой парадокс получается. Получается, выходит. Он точно знает это.

А Муся думает, что другой человек перед ней стоит – не мальчишка Славик, звезда школы и главный хулиган района, а другой – совсем другой, взрослый, много поживший и многое повидавший мужчина. Вот и прядь седая в волосах, и еще одна, и еще… Она смотрит в глаза незнакомому мужчине и видит там четыре года страха, крови, подлости и героизма. Видит драпающих от танков солдатиков Красной армии, расстрелянных мужчиной под Сталинградом, и ленинградскую мадонну с вырезанным из ноги куском мяса, и депортируемых чеченцев, и немецкого мальчика, заколотого штыком в горло. Она все видит, и увиденное ужасает ее. Но под этим всем она все-таки отыскивает своего Славика. Он там есть, под этим всем, такой же, как раньше. И он ее любит. Поэтому и выжил.

– Опять в сапогах… – растерянно говорит Муся.

– Только не тряпкой и только не форму, – улыбаясь, отвечает незнакомый мужчина. И любимый, прежний Славик окончательно проступает в нем.

Муся падает к нему на грудь и не плачет, а орет бессвязно какие-то слова. Как будто выкричать хочет эти проклятые четыре года, выкинуть их из себя. Забыть. А потом они целуются и падают на мокрый, только что вымытый пол. И все у них там, на полу, происходит. В первый раз. И у нее, и у него…

Бизнесмен на пенсии

Я открываю глаза. Точнее, еще не открываю, но уже слышу противный Анькин писк.

– …Ты, охреневшее, раздутое ничтожество, унижаешь людей, телефоны ломаешь, орешь и считаешь себя пупом земли! Совсем на деньгах свихнулся. А я даже хочу, чтобы тебя посадили. Может, в тюрьме что-нибудь поймешь. Хотя вряд ли… Толстокожий ты баран, еще паханом там, гляди, станешь. Это у тебя получится, все данные есть. Но дышать мне без тебя легче будет. Душно мне с тобой, слышишь? Душно…

Я слышу. Контраст между ее злобным писком и воспоминаниями о Мусе и Славике – катастрофический. Она тюрьмы мне желает… А ведь когда бабушка была беременной моей мамой, через год после войны деда посадили. И Муся ждала его с маленьким ребенком на руках, одна в неласковом сталинском мире, жена врага народа… Что она пережила – представить страшно. Что он пережил… Но Муся его дождалась: сначала с войны, потом из лагеря. Она простила ему всё: и убийства хороших людей на войне, и замороженность его долгую, когда он из тюрьмы вернулся. Потому что любила. А эта…

Хорошо. Она добилась своего: не только ей душно, но и мне. Ни секунды не останусь в этом доме! Рядом не могу с ней находиться, дышать не могу, думать не могу. Я наконец-то тебя понял, Анька, но лучше нам от этого не стало, хуже стало. Ты права: нас связывают только дети. Хорошо, разберемся. Но сначала мне надо разобраться с дураком Серегой и слетевшим с катушек Петром Валерьяновичем. А потом я разберусь с тобой, мало тебе не покажется. Но это потом, а сейчас – вон из этого дома! Противно мне здесь, воняет от тебя, от себя воняет, от стен – от всего… С криком «Пошла на хрен, дура!» я убегаю из кухни, одеваюсь за минуту и, не умывшись, не почистив зубы, лохматый и злой, покидаю ненавистную мне отныне квартиру.

* * *

С тех пор как Москва стала лицемерным европейским городом, где запрещают курить в кафе, продают навынос кофе в пластиковых стаканчиках и навязывают велосипеды удивленным горожанам в минус двадцать по Цельсию, моя машина превратилась в остров свободы. Вива, Куба! Вива, бордовый «Кадиллак» – символ рокабили пятидесятых! Дома жена не разрешает курить, в кафе – государство. Обложили, сволочи, со всех сторон, но есть бордовый «Кадиллак» – символ свободы и вольного, бунтарского духа, в нем можно все. Не буржуазный «Мерседес», где, не дай бог, дорогая обивка пропахнет никотином, не гламурный «Порше» с въевшимися кокаиновыми следами на кожаной торпеде, а бордовый «Кадиллак» – мой маленький и осознанный потребительский протест против всеобщего лицемерия. Я сижу в нем, пью кофе из пластикового стаканчика и курю третью сигарету подряд. Успокаиваюсь. Как же меня все достало. Я прошел длинную дорогу, я дополз до промежуточной станции под названием «Счастье не в деньгах». Большинство думает, что она конечная, а она – промежуточная. Старость впереди уже маячит, на горизонте – станция по имени «Главное – здоровье», за спиной остались остановки «Любовь», «Дети», «Дружба». Я нигде не вышел, ни в чем не нашел смысла. Я еду на фейковом блестящем поезде, именуемом жизнью, и подозреваю, что путь мой кончится в загаженном мрачном тупике под названием «Большой разводняк – сортировачная». «Разводняк» – потому что хоть и объявлялось вначале, что поезд следует в Сочи, а прибудет он в Магадан или куда похуже. А «Сортировочная» – потому что все-таки хочется верить, что в конце пути, пусть даже и в тупике, есть тот, кто сортирует пассажиров. Этот буянил, мусорил, загадил поезд и потратил время в дороге, чтобы себя и других сделать хуже. В отстой его, в небытие, на забытый запасной путь. А этот больше молчал, курил нервно в тамбуре, наблюдал, думал. Не додумался, но хоть попытка была, – в депо его. Помоют, подкрасят, переработают, дадут второй шанс. Ох ты, боже мой, люди так жаждут вторых шансов, а выкидывают на помойку даже первые. И я такой же. Такой, как все. Но у меня есть бордовый «Кадиллак» – остров моей личной свободы, где можно сигаретку запивать лошадиными дозами кофе и думать о тщете всего сущего. Эти мысли меня успокаивают, как ни странно, иначе с ума можно сойти от многочисленных предательств и принципиальной невозможности любви. А так хоть мысли выручают. «Всё пройдет, – думаю я, допивая остатки кофе, – пройдет и это. Потому что пройдет всё».

Минут через пятнадцать ставшего уже почти традиционным кофеино-никотинового аутотренинга я ощущаю способность мыслить логически и вспоминаю о своем гибнущем бизнесе. Делаю такие необходимые и немного запоздавшие звонки, предупреждаю сотрудников, чтобы не появлялись сегодня на работе, напрягаю адвоката поехать к обделавшемуся Сереже. Голос мой звучит спокойно и насмешливо, не взаправду все это – приключение, развлекуха посреди серых будней. Самое удивительное, что мне верят, подхихикивают в унисон. Народ наш доверчив и терпелив, но не от доброты и силы, а от растерянности и отсутствия четкой системы координат. Не зная, что такое хорошо и что такое плохо, люди хавают все, чего в них запихивают. А вдруг хорошо, вдруг эта с виду дурно пахнущая какашка и есть райское яблочко, о котором деды рассказывали? Нет? Ну ладно, будем следующую какашку хавать, должно же когда-нибудь повезти…

Меня сильно удивляет неожиданно возникшая глубина обобщений и та серьезность, с которой я отношусь к разруливанию нарисовавшихся проблем. Да… соскучился, видать. Бизнес мой – микроскопический, его и бизнесом-то назвать трудно. Так… рантье решил немного пошалить, чтобы получить прибавку к пенсии.

Откуда вообще могли взяться следователи с ОМОНом? Это ведь денег стоит, и немалых. Вопрос… Я думал, на пенсии такого не бывает, отчасти поэтому к ней и стремился. Первые мысли уйти на заслуженный отдых пришли ко мне лет семь-восемь назад. Я тогда в очередной раз почти все потерял. Не то чтобы в пух и прах разорился – семья даже не почувствовала изменений, – но подкожные запасы просадил вчистую. Есть квартира, дом, машины, есть деньги на полгода-год привычного уровня существования. И все. Нормальная, в общем-то, ситуация, как говорится, жизнь – игра. Случается периодически, не считая того, что со мной это случилось в третий раз за двенадцать лет. Много! Достаточно! – решил я и захотел на пенсию. В тридцать шесть годков захотел… Ну и что? Пушкина, например, в тридцать семь убили. Но захотеть пенсии мало, ее нужно еще заработать, или украсть, или отнять. Короче, как и все в жизни, пенсию пришлось выгрызать у мира зубами прямо из горла. Занятие малоприятное, но мне не привыкать. Не очень для меня сложно челюстями работать. Гораздо сложнее убедить себя, что это нужно делать. Поганое время тогда было: умирал дед, вследствие моей очередной глупости и очередного предательства разваливался проект, которому я посвятил предыдущие четыре года, вдобавок ко всему прибавились первые, но достаточно серьезные проблемы со здоровьем. Хотелось забиться в щель и лежать там тихо. Или устроиться на непыльную работенку и жить как все нормальные люди. У бабочек ведь только крылья железные, сами они довольно хрупкие существа и живут, как правило, гораздо меньше приземленных гусениц.

Убедили меня начать мой четвертый поход за большими бабками два обстоятельства – гипертонический криз с предынсультным состоянием, а также то, что Анька забеременела нашим младшим – сыном Славкой. Его ведь не случайно Славкой назвали. Когда хоронили деда, у могилы, сам не знаю почему, я вдруг сказал: «Если будет когда-нибудь сын – назову Славиком. Слово даю!» Как мы потом подсчитали, Анька забеременела ровно через сорок дней после смерти деда. Ровно через сорок дней. И такое бывает…

Аборта я на этот раз не требовал, поумнел, но страшно мне стало сильно. Папка у будущего наследника практически банкрот и, как сказал мне один уважаемый профессор, богу душу может отдать при малейших нервных перегрузках. Было о чем задуматься… Посреди зимы, чуть ли не первый раз в жизни один, я сорвался и полетел отдыхать в Египет. Все-таки по сравнению с девяносто четвертым годом мой уровень жизни существенно вырос, тогда только на Патриаршие мог позволить себе отойти, прогуляться. А в тот раз – целый Египет. И вообще, все обошлось без излишней экзальтации. Первые три дня я купался, загорал, нырял, осматривал потрясающей красоты коралловый риф… А потом начал думать. Что меня ждет – я представлял очень хорошо. Не мальчишка уже, как в прошлый раз, наивный. Кровь и пот – это самые маленькие и несущественные издержки. Моря, океаны, бездны дерьма, моральные компромиссы на грани фола и, возможно, несколько разрушенных судеб людей, оказавшихся, по несчастью, рядом. А ради чего? Я устал, я болен, мне есть куда отступать, программу минимум выполнил, семья живет в относительном достатке, когда придет время давать образование детям – можно продать дом или квартиру поменять на меньшую. Устроюсь на работу, буду жить обычной жизнью, зато долго… Правда, придется опять гусеницей стать, да и черт с ним, уж лучше гусеницей, но живой, чем мертвой, утонувшей в дерьме бабочкой. Нет, не хочу больше такое переживать, да и необходимости нет вроде…

Не складывалось, не стыковалось… До последнего дня моего недельного отдыха в Египте не складывалось. Ну не мог, хоть убей, я себя убедить еще раз окунуться в пройденные трижды дурно пахнущие воды. Одно дело, когда жрать нечего, а другое…

Вообще у меня довольно странное представление о хорошей жизни. Мои состоятельные друзья считают меня полоумным скрягой, жалеющим денег на естественные в моем положении радости. К машинам я равнодушен, брендовые шмотки и модные гаджеты бесят меня несоответствием цены и качества, по большому счету, мне плевать, на чем спать и из чего есть, длинноногие молоденькие любовницы кажутся мне продолжением члена, неприлично вываливающегося из штанов. Меня интересуют всего несколько вещей, но интересуют они меня по-настоящему. Я желаю ездить, куда захочу, дать детям образование, какое хочу, лечить родственников у самых лучших врачей и жить, по возможности, просторно. Все. Нет, еще люблю вкусные, не понтовые, а вкусные рестораны и хороший алкоголь. Вот теперь точно все. Эпитафия на моей могиле, скорее всего, будет выглядеть так: «Им правило звездное небо над головой, категорический моральный императив внутри, любопытство и чревоугодие». И чтобы ради чревоугодия из этой фразы вычеркнули моральный императив? Нет, оно того не стоит. Ну, буду пить водку вместо виски и жарить шашлыки на даче вместо обжорства в модных заведениях. Подумаешь…

До последнего дня у меня не складывалось, а в последний день на пляже, под зимним нежарким африканским солнышком, возникло слово ПЕНСИЯ. И все сразу встало на свои места.

Я пойду в свой четвертый по счету очередной поход за бабками. Только не очередным он будет, а последним. И поэтому все получится. Последняя битва, лебединая песня старого вояки, я переплыву брассом океан дерьма, я нырну в самые глубокие и вонючие бездны, но я заработаю деньги. Очень много денег, в три раза больше, чем нужно, по моим скромным потребностям, чтобы не думать о них уже больше никогда. Если я сдохну в этом походе – ничего страшного: деньги останутся Аньке и детям. Но я не сдохну. Впереди еще половина жизни, впереди – пенсия и десятки не виденных мною стран, впереди книги, мною еще не написанные, несделанные открытия, не выращенные мною дети, недосмотренные родители и недолюбленная Анька. Впереди ПЕНСИЯ. Ради этого стоит постараться, и я постараюсь. Я захотел, убедил себя. Я сделал самое трудное, наполовину деньги уже лежали у меня в кармане. Оставалось их только взять.

Когда я вернулся из Египта, то сказал переживающей за наше будущее Аньке:

– Не волнуйся, теперь все будет хорошо.

– Ты решил, – спросила она меня с надеждой, – как тогда, в девяносто четвертом, на Патриарших?

– Круче, Аня, – ответил я, – намного тверже и круче. Не квартира и жратва теперь наша цель.

– А что?.. Дом у моря? Нет? Яхта? Самолет?

– Еще круче, – рассмеялся я, обняв и притянув ее к себе. – Наша цель, Аня… Ты не поверишь, но наша цель – пенсия!

Она мне поверила. Хорошо мы с ней тогда жили. Не ругались, не скандалили, дышали полной грудью рядом друг с другом. Не душно нам было вместе. А сейчас… Первые проблемы, кстати, начались с рождением Славки, но… Не хочу об этом сейчас. Разнервничаюсь, распсихуюсь, а мне надо спасать пенсию. Нужно выяснить, почему она оказалась под угрозой. Не бином Ньютона… Дело несложное, только мыслить нужно трезво и вспоминать честно. Разберусь и тогда позвоню офигевшему Петру Валерьяновичу. Но не раньше, чем разберусь. Нельзя раньше, опасно. Я не могу ставить под удар, пожалуй, единственное ценное, что у меня осталось. Свою пенсию.

* * *

Хорошая, надежная пенсия состоит по большей части не из денег, а из удачного их вложения. Заработать денег, в сущности, несложно, по крайней мере для меня. Зарабатывание денег – это филигранная, грязная, неприятная и опасная, но все-таки техника. А вот вложить их в России надежно и надолго – задача практически нерешаемая. Еще в девяносто четвертом году, примерно через месяц после того, как я пришел работать в свой первый банк, я в деталях понял, как устроен в загадочной и непостижимой России загадочный и непостижимый русский бизнес. На самом деле все тривиально: сначала кто-то, самый наглый и шустрый, нахлобучивает государство на астрономическую сумму. Потом другие, не менее наглые и шустрые, нахлобучивают первого примерно на те же деньги. А в конце приходит государство и нахлобучивает всех. Всё! Круг замкнулся и тут же начался по новой. Как работать в таких условиях – довольно ясно. Схема нехитрая, как в казино: урвал – беги, меняй столы почаще, а еще лучше – игры, в которые играешь. Есть надежда, что круг не успеет замкнуться именно на тебе. Но инвестировать в эту карусель способен только безумец.

Оставался еще вариант: вывести деньги на Запад и прикупить там что-нибудь доходное. Эту идею я отмел сразу. Все потому, что на Западе, как это ни противно, работать надо, а не на карусельках кружиться. Русский человек – в том числе и чиновник, и бизнесмен – для работы не приспособлен. Он – для подвига. Берлин взять, в космос полететь, хапнуть денег и отвалить в Ниццу – это пожалуйста, а работают пускай немцы с китайцами. И я, кстати, не исключение.

Скептики утверждают, что задача «и рыбку съесть, и на ель не сесть» не имеет решения. Я по натуре скептик, но несколько раз в жизни встречал людей, которым это удалось. Их опыт вселял оптимизм. Параллельно с марафонским заплывом по смердящему морю российского бизнеса я присматривался к различным активам и долго ничего не мог найти. Нет, попадались иногда интересные варианты, но они противоречили самой идеологии пенсии. Ими нужно было активно управлять. А какая же это пенсия, когда днями и ночами пропадаешь на работе? Хотелось купить что-то, забыть об этом и, тем не менее, получать ежемесячно деньги. И не крупное, чтобы внимание никто не обращал, и доходное, и надежное по возможности. Не получалось… Я уже почти решил, что пенсия в России – это очередная иллюзия. Стал от отчаяния присматриваться к небольшим офисам для сдачи в аренду. Но тут случайно в занюханном риелторском агентстве повстречал своего будущего младшего партнера – Сережу. И он мне рассказал интересные, возродившие надежды на пенсию вещи. Оказывается, маленькие магазинчики, офисы банков и кафешки, во множестве появившиеся в то время на первых этажах домов, – всего лишь бывшие квартиры, переведенные хитрым образом в нежилой фонд. «Вот что значит передвигаться по городу на машине, очевидных вещей не замечаешь, – подумал я тогда. – Ближе к народу надо быть, оно так денежней получается».

Про «хитрый образ перевода» я понял всё на второй минуте разговора. Все известные мне метаморфозы денег и собственности происходили в России именно этим хитрым образом. С одной стороны, квартиры в магазинчики и офисы переделывать было нельзя, а с другой – если очень хочется, если разрешат десяток муниципальных органов власти, в виде исключения, конечно, по острой социальной необходимости магазинчика именно в этом доме, – можно. То есть, в переводе с бюрократического языка на русский, можно без проблем – за соответствующую мзду. В общем, все как обычно. Необычной была только доходность операции. Даже если просто купить уже готовый, переведенный из квартиры магазинчик, он приносил чуть больше банковского депозита. Но, в отличие от депозита, чутко реагировал на инфляцию. В положительном смысле. Но если самому превратить квартиру в магазин – выгода увеличивалась еще в два раза.

Предложенный бизнес соответствовал всем пенсионным критериям. Доходный, необременительный в управлении, малозаметный, просто крошечный магазинчик размером с типовую квартиру в панельном доме. Ну кому это интересно? Однако кто сказал, что магазинчик должен быть один? Вот она, вся Москва, как на ладони передо мной, и домов в ней много. «Попробуй», – сказал я Сереже, выбрал казавшееся мне подходящим место рядом с метро и дал денег. Он попробовал, и получилось. Потом еще раз попробовал, и опять хорошо вышло. Он пробовал и пробовал, и с каждой его удачной попыткой ко мне приближалась моя пенсия, моя свобода. В конце концов, несколько лет назад мы пересеклись с моей пенсией. Это не каждому удается, почти никому, если честно. Мне удалось. Я быстро и с облегчением свернул свое барахтанье в великом океане великих денег и великого дерьма, ушел на покой и стал писать книги. Вот это была моя первая ошибка. И я имею в виду не книги. Ведь знал все: понимал и про крутящуюся карусель, и про принцип «урвал – беги», и про то, что столы и игры в нашей русской рулетке надо менять максимально часто, и про государство, которое рано или поздно приходит и нахлобучивает всех. Все я знал. Но обманул самого себя – поверил в спокойную жизнь на пожаре, крестиком стал вышивать в горящем доме. Русская национальная идея проста и ужасна: «Да гори оно все синим пламенем!» Вот наша идея. Мы против логики, она скучна и неинтересна, мы в ней не видим никакого смысла. Русский человек подспудно чувствует леденящую кровь иррациональность мира и радостно бросается в нее, как в омут с головой. Зачем что-то выгадывать, когда по-любому сдохнем? Хочешь жни, а хочешь куй – все равно получишь… Так давайте же получим его прямо сейчас, чего тянуть-то? Я тоже русский, примесь Мусиной еврейской крови удерживает меня от немедленного осуществления желания спалить все к черту, разрушить свою и окружающих людей жизни. Но забыть с трудом приобретенный опыт, задвинуть логику на задворки подсознания и надеяться неизвестно на что – это всегда пожалуйста. Вместо того чтобы продать удачно переведенные в магазинчики квартиры, зафиксировать прибыль и перескочить на какую-нибудь не менее выгодную тему, я стал вести жизнь европейского рантье. Писал книжки, путешествовал, копался в себе и пытался решить экзистенциальные вопросы бытия. На самом деле экзистенциальный вопрос европейского рантье в Российской Федерации только один, и сформулировал его еще Александр Сергеевич Пушкин (тоже, кстати, рантье): «Догадал же меня бог с моим умом и талантом родиться в России», – бросил упрек Вселенной великий писатель. Я, к сожалению, вовремя не бросил и не сформулировал. И началось…

Сперва босс всех боссов сказал обалдевшему от восторга русскому народу: «Крым ваш». Правда, мало кто расслышал не произнесенное, но явно подразумеваемое продолжение: «А все остальное мое». Я расслышал, но было поздно. Рубль рухнул. Доходы от аренды в долларовом выражении упали в два раза. И странное дело: почти в те же два раза вырос рейтинг босса всех боссов. Внес я посильную лепту в его популярность своими доходами. В отличие от телеболтунов реальное бабло пожертвовал. Даже спасибо никто не сказал. Вместо этого повысили налоги. Потом спад в экономике существенно проредил число арендаторов и понизил ставки аренды. Мой личный вклад в светлое будущее босса всех боссов разбухает на глазах. Зато мое собственное будущее стремительно темнеет. И главное – претензии предъявлять не к кому. Сам виноват. Увидев, что дело с превращением квартир в магазины пошло, я не стал ничего продавать и фиксировать прибыль. Наоборот, я попытался заработать еще больше. Причем без всякого риска, как я думал. Не на свои деньги, а на чужие. Крутился я двадцать лет быстро, кружился на карусели долго, и круг знакомых у меня образовался широкий. Все с бабками, конечно, другие на нашей карусели не удерживаются. И все мечтают о пенсии. Им и стал я предлагать волшебные превращения жилой недвижимости в нежилую. Идея вызвала ажиотаж. Вот что значит точное попадание в менталитет! «А ну-ка, сани, везите сами». Все свои, все люди русские, все мечтают лежать на печи и ни хрена не делать. Так почему на этом не заработать? Тем более всю техническую сторону дела взял на себя Сережа, я только клиентов подгонял… И без всякого риска, все по-белому. Они сами утверждали места и сметы ремонтов, мы только гарантировали получение разрешительной документации и помогали сдать в аренду переведенные в нежилой фонд помещения. За это совершенно официально брали нехилую долю от барышей. Я даже и не думал, что на пенсии можно так здорово зарабатывать. И при этом особенно не работать. Ведь на пенсии же… «И рыбку съел, и на ель взлетел…» Ох, какой я молодец, какой же я самый хитросделанный мальчик на свете. Пятерка мне с плюсом!

Да-а… а еще босса всех боссов в чем-то обвиняю. Мы с ним одной крови, он воистину мой всенародно избранный, народный босс. Он Крым хапнул – не хватило. Большего захотелось – Украину всю, Сирию, черта лысого! Мне тоже показалось мало моей пенсии. Про нас с ним тот же Пушкин хорошо написал: «Не хочу быть царицею, хочу стать владычицей морскою». Финал сказки хорошо известен. В его случае всё чуть сложнее, а в моем – совсем просто. Пришло, как и предполагалось, государство и нахлобучило всех. Несколько месяцев назад московские власти запретили перевод квартир в нежилой фонд.

* * *

Человек, в принципе, очень живучая система. Как самолет, как «Боинг» или «Эйрбас», к примеру. Чтобы с человеком случилась катастрофа, одной ошибки обычно мало. Три как минимум, а то и больше, да из разных областей жизнедеятельности, да еще чтобы дополняли и усугубляли друг друга. Вот тогда…

Я сделал все что мог – наступил на все встречные грабли. Я очень старался и вот теперь сижу курю в своем бордовом «Кадиллаке», за миг до того, чтобы сорваться в штопор. Первое и главное – я поверил в теоретическую возможность пенсии на территории Российской Федерации. В стране, где в среднем на одно поколение приходится, в лучшем случае, две задницы. Революция, репрессии… Революция, репрессии, война… Война, застой, распад страны… Распад страны, дефолт, вставание с колен, санкции и снова война – пока еще небольшая.

Поставив за горящим рулеточным столом на «зеро», я выиграл. И вместо того чтобы быстро отбежать с бабками хотя бы к соседнему, пока не горящему столу, – остался играть дальше. Более того, я стал заманивать за огненный столик дальних и ближних приятелей, в азарте я делал ставки на их деньги, огонь уже пятки лизал, а я все ставил и выигрывал. Но и этого оказалось мало для катастрофы, вдобавок ко всему я еще умудрился взять бабки не у тех людей. Хотя что такое «те люди»? Были среди моих клиентов и бывшие бандиты, и крупные чиновники, и даже один высокопоставленный гаишник. И никаких проблем, несмотря на то, что они зависли со своими не до конца переведенными в нежилой фонд квартирами, потратив кучу денег и не получив никакого результата. Потому что даже самый суровый государственник-силовик четко знает, что государство, которому он служит, в любой момент может объявить шуткой не то что собственные законы, но и саму жизнь сурового государственника. И приятный оборотистый парень Витя тут совсем ни при чем. Мало, что ли, всех кидали? Последний раз год назад публично, по телику, оплакивали тех, кто доллар по 35 рублей купил: мол, дураки они, подешевеет, не делайте, как эти глупые люди. А потом раз – и семьдесят! Вчера собственными ушами в машине по радио услышал, как босс всех боссов сказал, что наша экономика прошла пик дна. Я чуть в кювет не улетел: пик дна… Образ-то какой, поэт, твою мать…

Вообще, какие ко мне могут быть претензии? Как там у Гайдая: «А что, церковь тоже я разрушил?..» Между прочим, я всем все объяснил, и все меня вроде поняли. Никто у них ничего не украл – вот они, квартиры, стоят, записанные на их доверенных лиц, и ремонт из них никуда не денется – все по утвержденной смете, за каждый рубль ответить могу. А то, что один порядок перевода в нежилой фонд аннулировали, а второй не ввели – так введут когда-нибудь. На то оно и государство, чтобы безумствовать, но экономическая логика рано или поздно восторжествует. Ну да, превратились из спекулянтов в инвесторов. Возможно, даже долгосрочных. Бывает… Все равно в конечном итоге в убытке не останутся. Потерпеть надо. Сколько? А я не знаю – может, месяц, а может, пять лет… В России, как известно, нужно жить долго.

Быстрее всех, как ни странно, смирился гаишник. «Вот сволочи, – сказал зло. – Опять накололи! Ладно, будем отбиваться». И пошел яростно названивать подчиненным, орать на них, требовать чего-то. Денег, скорее всего… Уважаю, крепкий мужчина, сопли на кулак наматывать не стал. Принял удар стоически и быстренько начал отбиваться. Гаишники – они вообще в душе либералы и пятая колонна. Любят очень деньги, но действуют строго в парадигме рыночных отношений. Только бывший бандит, а ныне вице-губернатор по культуре и соцзащите в одной из недальних от Москвы областей попробовал разводить рамсы. Мол, обещал, гарантировал – за базар надо отвечать, и слышать ничего не хочу о твоих форс-мажорах. Но я и ему объяснил:

– Послушай, Череп (я знал его с девяностых и поэтому по старой дружбе называл его старой кличкой), – сказал я терпеливо. – Ты, как человек, отвечающий у себя в регионе за культуру, должен быть не чужд философии, а значит, обязан понимать еще древнегреческий постулат, на котором стоит вся логика. Часть не может быть больше целого и, соответственно, не может за целое отвечать и выдавать какие бы то ни было гарантии. Я, как верноподданный гражданин, не могу отвечать за государство. Оно за меня – да, а я за него – нет. Ну, чтобы тебе понятнее было… Вот член у тебя есть, например, – очень важная, ценимая тобой и окружающими часть твоего организма. Но не он за тебя отвечает, а ты – за него. Или наоборот, скажешь?

– Да ты чё? – возмутился Череп. – Рамсы попутал? Я хозяин своего члена!

– Не сомневаюсь, именно это я и хотел сказать. Теперь понял?

– То, что ты член, что ли, понять нужно?

– Ну, в каком-то смысле все мы члены. Ладно, Череп, не придуривайся, я ведь тоже обидеться могу. Понял или нет, скажи?

– Понял, понял, – пробурчал бывший бандит. – Мы, может, и члены, а они полные пи… – дальше последовала непереводимая игра слов, по которой можно отличить истинно русского человека от человека, просто хорошо владеющего русским языком.

Выслушав тираду Черепа, я на всякий случай уточнил:

– Кто они? Кого ты имеешь в виду?

– Понятно кого – власти ваши, московские.

– А сам ты – разве не власть?

– Я – другое дело. И потом, я не московский.

На том и разошлись. Даже бандит понял, даже гаишник вопросов не имел, а Петр Валерьянович, от которого я никогда не ожидал неприятностей, прислал к моему партнеру следователей с обыском. Мне, на самом деле, черную метку прислал. Как же так вышло?

Мы познакомились с ним на дне рождения одного моего приятеля, банкира. Он там чуть ли не самым важным гостем был. Еще бы, чиновник из Московского управления Центрального банка, отвечающий за соблюдение банками противоотмывочного законодательства. Ему стоило только пальцем пошевелить, и почти любой банк на следующий же день лишался лицензии. При этом он оказался довольно приятным дядькой. Виновник торжества посадил нас рядом. Я как бы на пенсии, мне от чиновника ничего не нужно. Авось он расслабится, и общение станет более непринужденным. И потом, он тоже не чужд литературе, как и я, – стишата пописывает, говорят, неплохие.

План сработал. Мы с Петром Валерьяновичем «зацепились языками» и с обоюдным удовольствием, под вискарик, два с лишним часа проболтали о поэзии Серебряного века. Как выяснилось, оба любили футуристов, особенно Бурлюка и Крученых. В конце вечера мы договорились продолжить знакомство – встретиться у него на Рублевке за чашечкой чая, почитать свои и чужие стихи и вообще – сойтись поближе.

– Не так часто встретишь в нашем кругу приличного, образованного человека. Деньги – они, знаете ли, портят, – сказал мне на прощание Петр Валерьянович.

– Знаю, – ответил я и с радостью принял его приглашение.

Прекрасный оказался человек. Тонкий, интеллигентный, с очаровательной немолодой, но очень достойно ведущей себя супругой, с великолепными неглупыми, почти взрослыми детьми. Сын на мехмате МГУ учился, дочка – биолог, только защитила кандидатскую. И стихи он писал правда неплохие. Немного экзальтированные, на мой вкус, в стиле раннего Евтушенко, но тем не менее… А уж как он мог находиться с такими ультралиберальными взглядами в современной российской власти – я вообще не понимал. Эдакий Булат Окуджава, рулящий денежными потоками: «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Идеалы шестидесятых, благородная седина, здравые, человеческие суждения… Хоть он и был на двадцать лет старше – я не чувствовал разницы. Одним словом, приятный, близкий по духу человек. С кем еще делать деньги, как не с близкими по духу людьми?

В России большинство разговоров об искусстве между бизнесменами, как правило, заканчиваются идеей чего-нибудь украсть. А в случае, если бизнесмены очень высокообразованные и духовные люди, – как воспользоваться очередной дыркой в законодательстве и не то чтобы украсть, но протащить через эту дырку максимальное число мешков с золотишком. Мы с Петром Валерьяновичем не были исключением. На второй или третьей встрече он спросил, чем я, собственно, занимаюсь. Я резко, без перехода, соскочив с Серебряного века русской поэзии в золотой век большого хапка, рассказал ему о волшебных превращениях жилого в нежилое, зато очень доходное.

– А не могли бы вы и мне, так сказать, поспособствовать? – стеснительно попросил он.

Ну, конечно же, я мог – поэт поэту никогда не откажет. За какие-то жалкие тридцать процентов от прибыли устрою все в лучшем виде. Петр Валерьянович торговаться не стал, чем убедил меня в своей интеллигентности окончательно. И уж совсем добил, назвав сумму, планируемую для вложений в бизнес. Очень большую, неприличную даже, причем вкладываться он намеревался не по частям, а сразу. Видимо, когда я услышал названную им цифру, у меня настолько увеличились и без того большие глаза, что будущий клиент счел необходимым объясниться.

– Да вы не пугайтесь, Виктор, – сказал он мягко, – я не сумасшедший и не болтун, как вы наверняка подумали. Конечно, это в основном не мои деньги. Откуда у меня столько? Я же на госслужбе. Просто группа товарищей, зная меня как неплохого финансиста, поручила мне управлять их активами. Ребята хорошие, честные, но не простые, как вы понимаете. Недалеко от «Детского мира» работают, на Лубянке. Нет, нет, нет, совершенно нормальные люди, даже не сомневайтесь! Они мне доверяют полностью. Ну, а я, соответственно, вам. Потому что человек вы энергичный, молодой, порядочный, и вообще… Я, грешным делом, наводил о вас справки. Все отзывы максимально положительные. И друзья мои с Лубянки акцептовали вашу кандидатуру для сотрудничества. Да и глаза у вас хорошие, честные. Не может человек с такими глазами обмануть. Но все же прошу учитывать, что я только управляющий, деньги не мои, а ребят с большими звездами на погонах. Я ни в коем случае не пугаю. Вы не думайте, просто для информации, все карты на стол, как говорится…

Я не поверил ни единому его слову. Ага, деньги не его, дом в тысячу метров на Рублевке – тоже не его, и парк автомобилей всех возможных люксовых марок – не его, и подлинники Кандинского на стенах – не его… Конечно, не его! На двоюродную бабушку жены записаны, как у нас водится. Вот она как раз в ФСБ и служит, уборщицей. И вообще, я не встречал в России ни одного инвестора, у которого деньги были бы свои, собственные. В лучшем случае взятые взаймы у каких-то важных и могущественных людей.

Ладно, придется сделать вид, что поверил. Тем более понимаю я Петра Валерьяновича прекрасно. Сам исполняю этот трюк частенько. Усилить у человека ответственность за передаваемые деньги, запугать его таинственными и всемогущими тенями у себя за спиной – это так естественно.

Мы ударили по рукам, и мой младший партнер Сережа лихорадочно принялся осваивать самый большой в его жизни бюджет. Быстро справился: закупил квартиры, забашлял чиновникам переводы в нежилой фонд. Не дожидаясь бумаг, опережающими темпами стал делать ремонты. Денег очень хотел, больших. И я хотел, поторапливал его. Аккурат успели к запрету московских властей на волшебные превращения. И даже тогда я о Петре Валерьяновиче особенно не переживал. Когда поехал объясняться с самым крупным, но и самым спокойным своим клиентом, не успел еще присесть за столик в ресторане, где мы договорились встретиться, как услышал:

– Не надо ничего говорить, Виктор, я все понимаю. Чего хотят, то и воротят, сволочи. Беспредел натуральный.

Приятно все-таки иметь дело с интеллигентным человеком. Минут пятнадцать мы с ним возвышенным слогом телеканала «Дождь» говорили об отсутствии правового государства в России, о том, что институты все разрушены и страна катится в пропасть. И власти наши ее туда только подталкивают своей безумной политикой. В конце разговора Петр Валерьянович с чувством процитировал любимого Мандельштама:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны.

А где слышно на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца…

Я чуть не расплакался от умиления. Такой человек, такой человек… Такие бабки заморозил, если не потерял навсегда, и так все понимает. Ну почему приличным людям в России всегда не везет? Я понимаю еще – гаишник, Череп… Но ему-то за что?

От стыда мне захотелось поскорее уйти – ведь это я являлся косвенной причиной неприятностей такого хорошего человека. А он меня не отпускал, все читал стихи и проклинал обезумевшие власти. Уже тряся мою руку, стал утешать:

– Да не волнуйтесь вы так, Виктор. Не стоит переживать, наша с вами цель – сохраниться до лучших времен, потому что нам с вами эту страну поднимать, когда все развалится.

«Святой», – подумал я тогда и чуть не перекрестился, а Петр Валерьянович всё не унимался:

– Я вас так понимаю… Порядочный вы человек – вот на себя чужую вину и взваливаете. Но не надо, прошу вас. Я попытаюсь объяснить моим друзьям с Лубянки… Надеюсь, они тоже поймут, они люди нормальные. Лучше бы, конечно, чтобы в ближайшие пару месяцев снова разрешили переводы в нежилое. Как вы думаете, разрешат? А, ладно… К черту, зачем этим голову забивать? Как будет – так и будет. На Лубянке тоже люди работают. Вы, главное, не волнуйтесь…

Слова про Лубянку я в очередной раз пропустил мимо ушей. И у святых бывают слабости. Простительные, впрочем. Непогрешим только Бог.

Меня буквально переполняла благодарность к святому человеку. Я пообещал Петру Валерьяновичу, что как только все восстановится – максимально быстро и без дополнительных расходов доделать работу. И при этом понизил свое вознаграждение с немыслимых тридцати до просто высоких двадцати пяти процентов. Потому что я тоже не сволочь, хорошее отношение к себе ценить умею.

На этой высокой ноте мы расстались, и два месяца он меня не беспокоил. А сегодня утро началось с ОМОНа и обыска у Сережи. Что же случилось? Как святой за шестьдесят дней сумел переквалифицироваться в монстра? Неужели не врал про друзей с Лубянки? Так ведь это даже для них беспредел…

Постойте, постойте… Какой же я идиот… дебил, жадный ублюдок! Деньги мне глаза застлали, повелся на интеллигентную личину и Мандельштама. Откуда у святого дом в тысячу метров на Рублевке? Святые в пещерах живут, в рубищах ходят, на ослах катаются, а не на последней модели «Бентли». Святой-то наш следит в Московском управлении ЦБ за соблюдением противоотмывочного законодательства, противодействует обналу и незаконной утечке капитала за рубеж. А у нас в стране кто за чем следит, кто чему противодействует, тот с этого самого и имеет. Да он не Кандинского на стену повесить может, а «Мону Лизу», если приспичит. И друзья с Лубянки тогда не миф, а самая настоящая трэшовая реальность. Да он сам, наверное… Сейчас, сейчас… Сейчас выясню.

Трясущимися руками, не с первого раза попадая в нужные окошки, я выхожу с телефона в Интернет, забиваю в строку поиска фамилию Петра Валерьяновича и по первой же ссылке попадаю на биографическую справку: «В 1974 году окончил с отличием экономический факультет МГУ имени Ломоносова» – камень с души падает: слава богу, ошибся… Но переведя глаза на строчку ниже, я читаю страшные, подтверждающие мою правоту слова: «С 1975 по 1977 год, по непроверенным данным, проходил обучение в Краснознаменном имени Ю. В. Андропова институте КГБ СССР».

Все, приплыли… Среди конторских попадаются иногда нормальные люди, сам нескольких встречал. Но те, кто крышует обнал, – это смесь отмороженного бандита, охреневшего олигарха и Лаврентия Палыча Берии в одном флаконе. С младых ногтей их учили отыскивать в людях дерьмо, вытягивать его наружу, манипулировать с его помощью разрабатываемыми объектами. Азы вербовки. Всех рыцарей плаща и кинжала во всем мире так учат. Они циники все до единого и твердо верят, что миром правят корысть, похоть и подлость. Может, они и правы. Но, с другой стороны, им все-таки прививаются какие-то идеалы, любовь к родине, патриотизм, чувство своей команды… Одно уравновешивает другое, иначе они работать бы не смогли.

После краха Советского Союза идеалов у конторских почти не осталось, а у тех, кто стоял недалеко от больших денег, не осталось совсем. Кэш – загадочная субстанция, несомненно обладающая сильным магнетизмом. Именно наличные деньги – в чемоданах, коробках из-под ксерокса и мешках. Инкассаторы и кассиры сходят с ума и убивают своих коллег. За кэш. Я лично видел, как у вполне нормальных людей при виде большой суммы наличных глаза загорались нехорошим, дьявольским блеском. Знаю случай, когда трое ботаников-программистов просто перебили друг друга насмерть, деля обналиченные семьдесят миллионов рублей. А что говорить о конторских! Крышу им срубили еще в молодости, идеалы разрушились вместе с СССР, остался только кэш, производство которого из безнала они курируют. Кэш вышиб им остатки мозгов и обострил привычки мизантропов. Не циники они даже, они сама чернота. И не они курируют кэш, а кэш уже давно курирует их. За копейку удавят. За две копейки – ядерную войну начнут. Что они со мной сотворят за деньги Петра Валерьяновича – подумать страшно. И им ничего не объяснишь. Их ничего не интересует. Им нужен только кэш.

* * *

Что же делать-то, господи?! Может, сбежать подальше, пока есть еще такая возможность? Схватить Аньку и Славку в охапку – и к Женьке, в Бостон. Визы в паспортах есть, а там – пускай ищут ветра в поле. Но не факт, что границу не перекрыли. И потом, как я там буду жить с истерящей Анькой без денег? Мы и с деньгами-то здесь не очень… С пенсией моей, будь она трижды благословенна, а без денег… Нет, не вариант.

Ладно, надо успокоиться, надо мыслить логически. И не из таких передряг выбирался. Все! Выдохнул и успокоился… Так, юридических претензий они ко мне иметь не могут. Все по-белому, все по-честному. Есть же, в конце концов, суд – там и будем разбираться. Ага… вспомнил о правовом государстве. Все жадные ублюдки о нем вспоминают, когда прижмет. Какой, на хрен, суд? Где его здесь найдешь? Здесь до телеграфного столба можно докопаться при желании, не то что до жадного ублюдка вроде меня. А если с другой стороны зайти? Пол-Москвы ведь знакомых… Неужели управы на них не найду? Можно попытаться, конечно. Но обнальщики с Лубянки – это серьезно. Тут такой ресурс нужен, Администрация президента – не меньше, а то и больше. И потом, начнешь концы искать – сразу разводить станут. Это когда у тебя всё хорошо – кругом верные товарищи, способные решить любую проблему. А как только пошатнулось – ты сразу превращаешься для них в клиента. Разденут до нитки, похлеще конторских. Вариант концы искать, но сомнительный вариант, на самый крайний случай. Держим пока про запас. Думать, думать надо. Тихо, спокойно думать. Без эмоций. Хорошо, успокоился. Провожу мысленный эксперимент, стресс-тест по-научному. Очень помогает бороться со страхом и чудовищами, живущими в глубине подсознания. Вопрос простой: что самое плохое может со мной случиться? Допустим, посадят. Плохо, конечно, очень плохо, но не смертельно. Убивать не станут – не их стиль. А посадят – переживу. Дед мой семь лет сидел при Сталине, и выжил, и жил потом счастливо. Правда, он, в отличие от меня, был молод. Но сейчас и не ГУЛАГ, слабоваты они для ГУЛАГа пока. И вообще, по моим расчетам, этой власти осталось три-пять лет. Выйду героем. Зато смысл жизни резко появится – выжить. Простой такой, универсальный смысл жизни на все времена. И потом – какой материал, я так писатель на всякий случай. Напишу шедевр, останусь в памяти потомков. Плохо, если посадят. Но не смертельно точно, есть даже положительные моменты.

Что еще они могут? Отнять активы, например, – это запросто, с них станется. Но, кстати, не так уж запросто. Я же, как и все кругом, нищий. Магазинчики мои на матушку записаны. Ну, еще на Аньку чуть-чуть. А какие к ним претензии? Куплены на кредитные средства, кредиты отданы из прибыли. Подумал я обо всем, подстелил соломки где нужно. По беспределу можно все отнять, но даже по беспределу сложно в такой ситуации. С бабами они обычно не воюют, хоть и плаща и кинжала, а все-таки рыцари. С другой стороны, обнальные рыцари плаща и кинжала несколько отличаются от стандартных по понятиям. Точнее, по их отсутствию. Фифти-фифти, могут отнять, а могут и не отнять. Как повезет.

Хорошо. А если так вопрос поставить: могу ли я им отдать их вонючие деньги? Я не собираюсь отдавать, но чисто теоретически. Допустим, продам все – хватит тогда или нет? Втупую не хватит. Но ведь логично предположить, что их непереведенные квартиры останутся у меня. Деньги отдал – товар оставил себе. А как по другому? Никак. В таком случае… можно еще и в прибыли остаться, если власть снова перевод в нежилое разрешит. Глупо, конечно, на это надеяться, но когда не на что больше… Я в принципе везучий.

Нет, нужно быть абсолютно честным с собой: нельзя рассчитывать на везение. А если продать эти квартиры к черту, пусть даже и с убытком? Что тогда? Трудно посчитать до копейки. Ну, квартира, где я сейчас живу с Анькой и Славкой, останется точно. Возможно, дом или полдома. Возможно, даже деньги доучить дочку в Бостоне. В общем и целом, в четвертый раз придется начинать все сначала, как восемь лет назад, когда Анька беременная была.

Господи, как же я устал, сил моих нет больше, одно и то же все время… Опять эмоции. Рыдать после буду, а сейчас думать надо, взять себя в руки и просто шевелить мозгами… По итогу, все очень зыбко, но небезнадежно, между прочим. Есть варианты. И не один, и не два. Выигрывал я и при меньших шансах. Бороться нужно. Бороться и искать, найти и перепрятать. Ради детей буду бороться, а еще ради того, чтобы уважать себя. Я, может, и жадный ублюдок, но уважать себя желаю…

Хорошо. Решил. Захотел, настроился и ко всему готов. А делать-то что? Мой младший партнер Сережа сказал, что следователь передавал привет от Петра Валерьяновича. Значит, тот ждет, когда я выйду на связь. Но если я прав, обаятельный шестидесятник и любитель поэзии разговаривать со мной не будет. Зачем ему? Он свою роль уже сыграл. Разговаривать будут совсем другие, специально обученные люди – не такие обаятельные и к поэзии, в основном, равнодушные. Так чего же они от меня ждут? Позвонили бы, забили стрелку – и дело с концом. Зачем такие сложности? Обыски эти у Сережи… А ждут они от меня гибкости, пластичности и готовности к капитуляции – вот зачем обыски. Страх мой они ждут, трепет священный перед чугунной государственной машиной. Боюсь, конечно, но хрен им в зубы, а не страх! Пошлю-ка я Петру Валерьяновичу эсэмэсочку – без слов, с одними символами.?:)) Вот так, например, знак вопроса и смайлик:?:)) И переводи как хочешь. Хочешь – что слетел ты с катушек, старый урод, а хочешь – что оценил я шутку с обыском.

Я нажимаю кнопку «послать» и замечаю, какое верное и нужное слово высветилось сейчас на экране телефона – «послать». Я закрываю глаза и с наслаждением представляю, как бы послал Петра Валерьяновича с его лубянскими друзьями, если бы мог. В голове возникает бесконечная матерная фраза. Я наблюдаю ее, словно длинный товарный поезд, медленно ползущий на переезде. Тыдых-тыдых-тыдых, уроды, тыдых – тыдых-тыдых вам во все места, и маму вашу – тыдых, и папу – тыдых, и ремесло ваше гребаное – тыдых, тыдых, тыдых! Тыдых, тыдых, тыдых… Я колдую, шаманю, фокусирую свою злость в проверенных веками заклинаниях и отправляю темные заговоры в космос.

Из приятного транса меня выводит звук пришедшей эсэмэски. Я смотрю на экран – номер не определился, а слова вполне определенные. «Ждем по вашему? в ресторане «Островок» в Центральном парке Культуры и Отдыха имени Горького через час. Имени Горького».

Вот твари, имени Горького два раза повторили – типа горько мне с ними будет. Тоже мне, хипстеры в погонах, в парке культуры они встречаются, в ресторане «Островок». На архипелаг ГУЛАГ, что ли, намекают? Мол, все с островка начинается. Символисты хреновы… Дешевый трюк.

Дешевый-то дешевый, но не по себе мне становится конкретно. Я боюсь их, правда боюсь, до пересохшего моментом горла боюсь и спазмов в урчащем животе. Я просто человек, состоящий из нежного, мягкого мяса и хрупких костей, а они – ГОСУДАРСТВО. У государства нет сердца и костей, страшное оно, механистичное, задавит и не заметит. Нужно его бояться и обходить десятой стороной. Король Людовик Четырнадцатый сказал: «Государство – это я», а это государство – не я. Чужое оно мне, и я ему чужой. Боюсь я его до усрачки, и блевать сильно хочется. Может, не ехать? Нельзя. Я бы, конечно, сбежал, надавил на газ бордового «Кадиллака», через полчаса – в Шереметьеве. А там… Весь мир на ладони там – лети куда хочешь. Но есть какая-никакая Анька – наши отношения выведем за скобки, – разойдемся мы, скорее всего. Но и когда разойдемся, я буду за нее отвечать. О маленьком сыне Славке я вообще молчу… Нельзя бежать. Но и бояться нельзя. Ничего нельзя…

Я подношу руку с часами к лицу и замечаю, как она дрожит. Совсем никуда не годится. Ну, хоть время у меня еще есть. Минут пятнадцать могу еще посидеть, подумать, успокоиться…

…Славик! Одну минуточку, у меня же был Славик – легендарный дедушка, прошедший войну, тюрьму и лагеря. Он мне все рассказал. Не лошок я наивный, идущий в пасть к равнодушному чудовищу. Предупрежден – значит вооружен. Вспомню. Закрою глаза, закурю сигарету и вспомню. У меня есть еще время – целых пятнадцать минут.

Я так и делаю – откидываюсь в удобном кожаном кресле, вслепую с закрытыми глазами прикуриваю и вспоминаю.

Умереть человеком

О том, что дед сидел при Сталине семь лет, я знал всегда. Нет, никто мне специально не говорил – просто я умел хорошо слушать. Обрывки разговоров, намеки, полунамеки, ни одной детской фотографии матери с дедом в семейном альбоме… Я всегда знал, что он сидел. И это знание ничуть не умаляло авторитет Славика, наоборот – поднимало его на недосягаемую высоту. Он выжил там, где выжить нельзя. И не просто выжил, а остался человеком, поступил в двадцать девять лет в вечерний институт и даже стал единственным в Москве беспартийным директором завода железобетонных изделий. Но это все ерунда, добрым он остался и веселым – вот что самое главное. Как будто и не сидел…

С просьбами рассказать о тюремной жизни я начал приставать к Славику лет с одиннадцати. Он отшучивался так же, как и о военных своих годах. Да, сидел. Почему? По глупости, болтал много, и вообще – сибирский морозный воздух очень полезен для организма. Вот ему уже шестьдесят, а меня, здорового четырнадцатилетнего лба, он сделает одной левой. Все из-за колымской закалки. Спасибо товарищу Сталину за нашу счастливую молодость.

В пятнадцать лет, в ответ на мою очередную просьбу, дед дал мне почитать «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Самиздатовская кипа листов с расплывающимися напечатанными под копирку буквами произвела на меня грандиозное впечатление. Полгода я спать спокойно не мог, метался между желанием уйти в подполье и позывом сбежать любыми способами из еще недавно такой милой мне советской родины. Тогда дедушка дал мне почитать Шаламова, и я понял, что не в одних коммунистах дело. Просто природа человеческая такая. Ненавязчиво, но твердо подводил меня Славик к этой грустной мысли. Я принял её. И, к сожалению, быстро забыл. Гормональный ураган, бушующий внутри меня, первые девочки, перемены, начинавшиеся в стране, сильно этому способствовали. О своем тюремном опыте дедушка мне тогда так и не рассказал. У меня вообще сложилось впечатление, что он хотел вычеркнуть семь лагерных лет из жизни. Война – вещь чудовищная, но ее хоть оправдать чем-то можно и даже поводы для гордости найти, если очень постараться. А тюрьма…

Правду я узнал неожиданно и не прилагая к этому никаких усилий. Услышав от родителей, что я запихнул обманувшему меня начальнику его поганые доллары в его поганую пасть и живу безработный у тещи, Славик сам вызвал меня на разговор. Именно тогда он рассказал мне все.

Формально дед сел из-за Муси. Отвоевав после Победы довеском с японцами, Славик был назначен начальником погранзаставы на границе с Монголией. Бабушка, как верная жена, последовала за ним в монгольские степи, где благополучно и забеременела моей мамой. И тут началось… В Мусе неожиданно проснулась не просто женщина, а женщина-мать. Жить с грудным ребенком в монгольской степи показалось ей невозможным. Она стала пилить деда, чтобы он вышел в отставку. Славик и сам очень хотел – обрыдло ему форму носить с шестнадцати лет. Домой захотелось – в Москву, на Воздвиженку, к почти забытой мирной жизни.

Он подал три или четыре рапорта, но его почему-то не отпускали. Дед сначала тихо, а потом все громче и громче стал возмущаться. Он возмущался, Муся пилила, он возмущался еще сильнее… Это было чудовищной ошибкой. Его взяли на заметку. Желающий выслужиться особист из штаба округа намекнул на имеющиеся у него связи в центральном аппарате на Лубянке и попросил взятку. Дед плюнул и дал. И поехал в Москву – решать вопрос об отставке. Там его и приняли. Бабушка, ожидавшая его у дверей здания бывшего страхового общества «Россия» на Лубянской площади, так его и не дождалась. Вернее, дождалась, но только через семь лет, в 1953 году. А по приговору ему дали десятку.

В своей посадке Славик бабушку никогда не винил. Более того, он был искренне убежден, что сидел за дело. За то, что, хоть и не по своей воле, носил энкавэдэшную форму, за расстрелянных солдатиков под Сталинградом, за заколотого штыком в окопе хорошего немецкого парнишку, который не решился в него выстрелить первым, за депортацию чеченцев и многое другое. Он очень строго к себе относился – мой сильный и гордый дедушка. Поэтому и не рассказывал так долго о годах, проведенных в тюрьме. Стыдился.

– Подумал бы еще, – ворчал он стеснительно, – что я жертва сталинских репрессий. А я не жертва, я за дело…

На первом допросе ему выбили четырнадцать зубов, сломали три ребра и руку. Шили шпионаж на японцев. Дед сопротивлялся, спрашивал: где логика, где они видели шпионов, так настойчиво пытающихся уволиться из армии и поступить в самый мирный на свете строительный институт? Какая там логика… Не было никакой логики, Славик попал в жернова государственной машины, и выбраться живым из этой мясорубки шансов практически не было. К тому времени дед прошел войну. И не просто так прошел, а в разнообразных специальных и диверсионных энкавэдэшных частях. Расклад он понимал очень ясно и поэтому соглашался только на взятку. Мол, да, грешен, совершил проступок, дал взятку за увольнение из армии, русский все-таки человек, с кем не бывает, уж очень хотелось по вольным московским улицам пройтись с молодой женой. А остальное… выдумки и ошибка. Нормальная линия поведения в сложившихся обстоятельствах. Наверное, единственно возможная. Но и следователи центрального лубянского аппарата были не лыком шиты.

– Ах, так! – сказали. – Значит, уголовничек ты у нас всего лишь? Ну, вот и пойдешь к уголовничкам, да не к простым, а самым отмороженным, специально отобранным, ублюдкам из ублюдков. Извини, друг, по внутреннему распорядку советских тюрем не можем мы тебя к политическим отправить. Хоть ты у нас и энкавэдэшник бывший. Вертухай по-блатному, значит. Знаешь, как блатные вертухаев любят? Как девочек в основном. Но все равно любят. Очень сильно. Так что выбирай: к политическим пойдешь – «шпионом» или к уркам злым – «уголовником»?

Дед подумал-подумал и ответил:

– Не шпион я… и не предатель. Лучше уголовником сдохнуть, чем предателем. К уркам пойду.

И пошел.

Дальнейший рассказ Славика отпечатался в моей памяти навсегда. Стоит только закрыть глаза, и его негромкий, почти без интонаций голос звучит у меня в ушах. Глаза у меня давно закрыты. Сейчас сделаю еще одну затяжку и услышу, услышу… Услышу.

* * *

…Уверенным и сильным молодым животным по красной ковровой дорожке зашел я час назад в двери высокого кабинета. Вся жизнь была впереди. На улице меня ждала самая красивая на земле человеческая самка. Скоро она должна была принести мне потомство. Продолжение мое – такое же красивое и сильное, как и она, как я… Все у меня было: любовь, молодость, силы, удача… Я выжил на самой страшной в истории войне, меня даже не ранило. Муся меня дождалась, что уж совсем невероятно. Везунчик, счастливчик, хозяин своей судьбы! Это все было… каких-то девяносто минут назад. А сейчас забитой измученной скотиной выводят меня из кабинета и гонят на убой. И выхода нет. И жизнь моя почти закончена. Мне говорят: «Руки за спину!», меня толкают и понукают мною безжалостные погонщики, меня ведут сначала по желтым гладким коридорам с красными ковровыми дорожками, потом по другим коридорам – обшарпанным и сырым. За спиной моей поминальными колоколами звенят железные запоры. Сейчас умру, сейчас все закончится… Я не тороплюсь. Чем ближе цель моего с погонщиками путешествия, тем больше не тороплюсь, тем больше жить хочется. Никогда так не хотелось жить… А придется не жить. Ведь нет же выхода, совсем нет.

Я замедляю шаг, меня пинают в спину, все тело болит, ребра сломаны, но и боль радует, значит, существую еще, не кончился, остались мгновения… Растяну их, расплету, как шерстяной носок, в длинную нить и пойду по ниточке, каждый миллиметр прочувствую.

Неожиданно, на самом конце ниточки, я вспоминаю папу, молодого еще папу, как он мне о Христе в детстве рассказывал. «И воскрес ОН на третий день, смертью смерть поправ». Как неуместно и глупо: смертью смерть поправ… Хотя что-то в этом есть. Что-то спасительное и дарящее надежду.

Перед самыми дверями в камеру я понимаю что, и еле слышно шепчу: «Смертью смерть…» Двери в ад открываются с певучим на высочайшей ноте скрежетом, я получаю финальный тычок и оказываюсь в камере.

О, вот и черти, рожи-то какие, господи, натуральные черти. Расписные в синих дьявольских письменах тела, и клубы дыма повсюду. Здравствуй, преисподняя, оставляю надежду, как и положено всякому сюда входящему. Все, я готов. Готов умереть…

– Вы смотрите, кто к нам пожаловал! – вокруг меня ужом вьется мелкий щуплый бесенок. Облизывается, подвывает сладким от возбуждения голоском. – Чекистика привели, хорошенький такой, молоденький. Смотрите, братва, какой нежный, подготовили его для нас, отбили уже немножко. Ох, люблю молоденьких вертухаев с кровью! Ну, иди к нам, маленький, мы тебя любить сейчас будем.

Черти гогочут, и смех у них чертовски неприятный, нечеловеческий смех: ху-ху-ху, хя-хя-хя, уах-уах-уах! Черти тянутся ко мне своими отростками – не разберешь, где у них руки, ноги, хвосты, члены, рога… Месиво, страшное копошащееся месиво надвигается.

Когда им остается до меня совсем немного, я собираю последние силы. Я вдыхаю вонючий, дымный воздух, я шепчу на выдохе: «Смертью смерть…», разбегаюсь и бьюсь головой о каменную стену ада.

* * *

Очнулся я на третий день в больничке. Как и было предсказано, «смертью смерть поправ». Только место моего воскресения находилось не на Святой земле, под безбрежными голубыми небесами, а в лазарете внутренней тюрьмы НКВД, за крепкими решетками, в подземелье. Вот такое второе пришествие. Из ада в ад.

…Хорошие времена были до нашей эры, либеральные. В 1946-м сколько бы раз Христос ни воскрес, столько бы его к кресту и пригвоздили. А не фига на власть кесаря покушаться…

Это я сейчас, Витя, смеюсь, ёрничаю. Маленькая расслабуха для сохранения психики. А тогда мне не до смеха было. Я ведь и вправду каким-то новым очнулся, легким, что ли… Тела не чувствовал, только тугую повязку, сдавливавшую голову, ощущал. Будто якорь цепляла меня она к грешной земле. И главное, непонятно, что цепляла, тела я не ощущал совсем.

Врач, заметив мои открытые глаза, подошел, спросил, преувеличенно четко выговаривая слоги:

– Ты ме-ня слы-шишь? Мор-гни, е-сли слы-шишь. – Я моргнул. – Ско-ль-ко паль-цев?

– Три, – ответил я, не узнавая собственного голоса.

– Ну, ты даешь, парень, перелом основания черепа, думали, мозги вывалятся. Заклепали тебя из чисто научного интереса. Здоровый лось! Долго жить будешь. Ладно, отдыхай…

Не обрадовал он меня тогда своим прогнозом – насчет продолжительности жизни. Я ведь действительно в камере, когда разбегался, сдохнуть хотел. Но человеком хотел сдохнуть, а не так, как они для меня задумали. Только за пару десятков сантиметров до стены притормозил чуть. То ли от инстинкта подлого, то ли план во мне родился – пожить еще немного, в больничку попасть. До сих пор не знаю – отчего. Предпочитаю думать, что план. Всем нам хочется о себе думать лучше. Долго жить буду – это прекрасно. Но как жить, если тебя в ничтожество превратить хотят? И зачем жить? Я и на войне не надеялся выжить, даже думать об этом боялся, а здесь… Нет шансов, совсем никаких нет.

Я напряженно думал туго стянутой бинтами головой, весь в голову превратился, голова-ртуть, голова-ядро, голова-мина. Это имело свои плюсы: не ухало сердце в бездонную пропасть, не будоражил кровь адреналин, не холодели руки. Никаких эмоций, область чистого разума.

Я не боялся умереть, Витя. Каждая тварь земная боится, а я проломил в себе этот страх. Зажмурился, разбежался и проломил… Я многое понял в той больничке. Мне даже кажется, что я понял смысл жизни. Вот сейчас – слушай очень внимательно.

Не находя выхода, с треснувшей башкой и раздробленными костями, я догадался. А и не нужно в моей ситуации стремиться жить! Лишние сложности только, глупое нереализуемое желание. Другая теперь у меня цель – умереть человеком. В тюрьме и лагере я полагал, что эта цель только для экстремальной ситуации несвободы. Выйдя, понял, что для всей жизни. Умереть человеком – это не так просто. Для начала им нужно стать, а потом не перестать быть. Там, в лазарете, я осознал, что не человек еще. Я страдал за дело: каждая хрустнувшая кость, каждая гематома и ссадина были получены по заслугам. За солдатиков, расстрелянных под Сталинградом, за ровесника-немца, отказавшегося убивать и убитого мною, за чеченцев, согнанных как скот в товарные вагоны, за отчаявшихся, потерявших человеческий облик ленинградских мародеров. Даже за них. За то, что черту служил, напялив красивую форму лейтенанта НКВД. Да, был мальчишкой. Да, война. Да, не понимал ничего – из патриотизма, из лучших побуждений. Но ведь служил! Судьба смилостивилась надо мной, дала шанс умереть человеком. Стать им… и умереть. Ох, ты не представляешь, как мне полегчало, когда я это понял. Никогда так легко не было. Это же надо – попасть в застенки, в ад кромешный, чтобы освободиться. Почти каждого живущего тянет вниз и грызет изнутри страх смерти. Даже если он не осознает – его все равно тянет и грызет. Это от страха люди воюют, предают, впадают в истерику, загребают, всем чем можно и чем нельзя, жизненные блага. Боятся, что не хватит, не успеют. Крепости себе возводят – из статусов, связей, богатств и положений. Глупые, ничего не поможет! Умрут все. Не того они боятся… Не знаю, Витька, может, я себя уговорил, может, придумал очередное утешение для моей безнадежной ситуации. Люди мастаки себе утешалки придумывать и смыслы грандиозные возводить на пустом месте. Особенно от страха, и особенно от страха смерти. Большинство смыслов так, кстати, и появились. Я тебе не навязываю, сам потом разберешься. Но мне мой новый смысл – умереть человеком – очень помог, и в тюрьме, и на воле.

* * *

Оставшиеся две недели в больничке я посвятил уточнению технических, но очень важных деталей. Во-первых, я понял, что в задаче «умереть человеком» ключевое слово все-таки «человеком», а не «умереть». Просто умереть – часто трусость. Умирать по пустякам не следует ни в коем случае, но готовым к смерти быть нужно. В крайних, действительно безвыходных ситуациях. В них лучше не попадать, обходить стороной, увертываться. Но если уж попал… то будь готов. Как юный и отважный пионер – будь готов, и точка!

Оставалось понять, что значит «быть человеком». Ничего себе вопросик, да? Но я и с этим справился. Знаешь, Витька, тело, оказывается, очень сильно отвлекает мозг. Я потом много научных статей прочел, все пытался разобраться. До 80 процентов ресурсов мозга уходит на обслуживание тела. То есть человеку то хочется пить, то болит что-нибудь, то чешется, а то уровень гормонов неожиданно повысился или понизился… Если вдуматься, мы все – натуральные инвалиды, лишены четырех пятых умственных способностей. С другой стороны, когда не чувствуешь тела, тут-то прозрения и наступают. Я колебался между двумя вариантами. Не делай другому того, что не пожелаешь себе, и наоборот, делай для других то же, что себе хочешь. Казалось бы, похоже, но разница принципиальная. В Новом Завете написано: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Но ни от одной идеи в мире не полегло больше народа, чем от христианства. Последователи Христа так были уверены в своей правоте, что жгли, вешали и резали несогласных пачками. И потом, огромное количество жителей Земли не любят даже себя, не говоря уже о других. Я решил, что быть человеком означает не делать другим того, что не желаю себе. Скажешь, банальность? Согласен. Но выстраданная, прочувствованная на собственной шкуре банальность. И к тому же усовершенствованная. Да, я дополнил всем известное определение. Хочешь – запомни, а хочешь – запиши, пригодится. Быть человеком означает не делать другим того, что себе не желаешь, и не позволять другим поступать в отношении себя и своих близких по-другому. Вот мой новейший завет, полученный в больничке внутренней тюрьмы НКВД на Лубянке. Вот за что я был готов умереть. За это же, Витя, я готов умереть и сейчас.

…Пока я разбирался с концептуальными вопросами, раны мои заживали. Я снова стал чувствовать тело, а значит, и страх. С заоблачных интеллектуальных вершин пришлось опуститься на землю. Это все очень, конечно, хорошо, но делать-то что? Вцепившаяся в меня стальными зубками система отставать явно не собиралась. Закончится лечение, и меня снова отправят в камеру, к ворам. Еще одного удара об стену моя еле зажившая башка не выдержит. А даже если каким-то чудом не придется умирать, все равно меня скоро расстреляют как японского шпиона. «Ну, значит, умру, – думал я смиренно, – зато человеком. Мусю только очень жалко, родителей и ребенка неродившегося». Соглашаться я соглашался, но боялся все же сильно, знал, что преодолею этот страх, и все равно боялся. А знаешь, Витя, и страх, оказывается, вещь полезная, особенно когда ты его контролируешь, а не он тебя. От страха ли, или от того, что я не мог допустить, чтобы мир обошелся со мной столь паршиво, но я придумал выход. По моим расчетам, мне предстояло выдержать еще один раунд, а потом можно начинать переговоры с Системой. Еще как минимум раз предстояло войти в клетку с чертями и выйти из нее. Человеком выйти, а не сломленной скотиной.

Для увеличения шансов на благополучный исход я незаметно спер у медсестры ножницы, разломал их на две половинки и засунул под гипс на руке. Я твердо верил в свою звезду. Люди, Витя, верят и в более смешные вещи, чем сломанные ножницы.

Когда скользкими и темными коридорами меня вели из больнички в камеру, я был спокоен. Умру – так умру, зато в бою умру, как офицер, как человек. Умру, но не сдамся.

Войдя после больнички в знакомую камеру, я услышал тишину. Замерли расписные черти, застыли, в скульптуры превратились. Чистая готика, хоть в Нотр дам де Пари их перемещай. Оскаленные морды, химерические тела, похотливые позы. Страшно не было ничуть. Наоборот, нервы приятно подрагивали – вот оно, абсолютно чистое, беспримесное зло, сейчас разгуляюсь, покромсаю поганую плоть ножничками, отомщу, вымещу, выпущу из себя обиду на свою бездарно и глупо прожитую жизнь. И держитесь, гады, молитесь своим черным богам, пощады не будет!

По глупой дворовой привычке я ждал, пока на меня кто-нибудь набросится. Но они не нападали, застыли в нелепых позах и глядели на меня. И знаешь, Витька, мне показалось, со страхом глядели. Они очень ценили свою скотскую жизнь. «Умри ты сегодня, а я – завтра» было их девизом. Упыри, воры и негодяи – самые жизнелюбивые существа на свете. Но когда встретится им человек, ни в грош не ставящий ни свое, ни их мерзкое существование, они пугаются. Как неведомого морского гада обходят опасливо, священный трепет испытывают и ужас. Как так, за что его зацепить, чем напугать – чудище неземное, ядовитое? Неуязвим он. Сожрет нас и не подавится, и не моргнет холодными, бесчеловечными глазами.

Да, я забыл тебе сказать: подобный род чертей людьми как раз только себя и считает, остальных – либо слизью, либо чудищами. Я на их глазах башку себе разбил, пренебрег их главной и обожествляемой ценностью – жизнью, и они меня испугались.

Тем не менее установка от тюремного начальства им была дана недвусмысленная – гнобить и прессовать упрямого чекистика, пока окончательно не сломается.

– С возвращением вас, болезный, – осторожно проблеял знакомый мелкий бесенок, бывший у этой кодлы за главного оратора. – Может, помощь какая нужна? А то головка, гляжу, перевязана, и ручка в гипсе…

Я молчал. Бесенок ждал моей реакции. Не дождавшись, осмелел и продолжил уже более глумливым тоном:

– Ой, герой ты наш беспримерный, Николай Гастелло отважный, на таран пошел, черепушкой своей тюрьму разрушить попробовал. Молодец, уважаю, головку больную даже помассировать могу. Не надо? Слушай, а я вот подумал: вдруг ты не тюрьму разрушить хотел, а от общества нашего изысканного в могилку сбежать пытался? Вдруг ты нами побрезговал, а? Что скажешь?

Ничего не отвечая, я завел руки за спину. На ладошку упали разломанные ножницы. Чертям как будто скомандовали: отомри. Закопошились, осмелели…

– Молчишь… – возбуждаясь, почти запел бесенок. – Выходит, прав я – брезгуешь, нос воротишь. А кто ты такой, чтобы нос от нас воротить, тля?

Я переложил одну из половин ножниц в свободную руку и не проронил ни звука.

– Отвечай, – истерично завизжал бесенок. – Отвечай, когда тебя человек спрашивает!!!

Я по-прежнему молчал. Не получив ответа, бесенок осторожно приблизился, не дойдя двух шагов, издевательски изогнулся в куртуазном поклоне, выбросил в направлении стены, где еще виднелась моя кровь, свою клешню в наколках и елейным голоском продолжил:

– Так мы ж не звери, герой. Выход всегда есть. Вон, смотри, где выход. Давай смелее, мешать не будем. Давай, маленький…

Я сжал разломанные ножницы покрепче и не ответил ничего и не сделал, моя очередь замереть наступила.

– А-а-а, ссышь, когда страшно, – сладостно задрожал бесенок. – Играет-то очко! Вальс «На сопках Маньчжурии» играет… Но ничего, маленький, ты не бойся. Мы сейчас тебе очко поправим, ты у нас не вальсы играть, ты у нас Шурберта исполнять научишься… Вали его, братва! – скомандовал он, и черти, извиваясь, рыгая и хрюкая, поперли на меня.

…Ты, Витька, сейчас не понимаешь. Потом поймешь. Большую часть жизни людям приходится делать не то, что они хотят, и с ними делают не то, что им хотелось бы. Главное, всегда есть оправдания. Обстоятельства, условия, домочадцы – всегда есть что терять. Карьера, деньги, в крайних ситуациях – жизнь. И люди отступают, пятятся бесконечно, пока не спотыкаются о старость и не падают в гостеприимно распахнутую могилу. И только на краю могилы задают себе вопрос: «А чего я пятился, дурак? Дальше ведь уже ничего не будет, дальше ведь – все?» И с неизбывным ужасом отвечают: «Все…»

Мне повезло. Смешно так говорить, но я говорю: мне повезло. В двадцать три года я оказался в ситуации, когда отступать уже некуда. Я все для себя решил: моей целью было не жить, а умереть. И я освободился. Я высвободил зверя в себе, я выпустил его на волю и даже не сказал ему «фас». Зверь сам знал, что делать. Он кружился в смертельном завораживающем танце, он выбрасывал руки с разломанными частями ножниц в разные стороны, он изрыгал богохульства и проклятья, он воздавал выдрессировавшей его жизни должное. Вы заставили меня в 16 лет расстреливать безумных, оголодавших людей по питерским подворотням? На! Я заколол хорошего немецкого юношу в рукопашной? Теперь вас заколю. На! Солдатики русские, убитые мною под Сталинградом согласно знаменитому приказу «Ни шагу назад», простите меня, я отомщу за вас. На, на! Муся, родная, они разлучили нас, и будет тебе тяжело без поддержки. Смотри, любимая, я не спущу им этой гнусности. На! Твари подлые, коллеги мои бывшие, следователи, прижигавшие мне глаза папиросой, и особист, что слил меня в преисподнюю ради лишней звездочки на погоны, – думали, вам это с рук сойдет? Ни хрена. На, на, на, на! Получайте! Захлебнитесь кровью, умрите, как и я умру. Но слизью умрите, хлюпающими разорванными животами, кишками вонючими, скуля и умоляя о пощаде. Умрите, сдохните, исчезните, харкайте, изойдите на дерьмо, войте, хлюпайте, булькайте, рвитесь и раскалывайтесь на части. О, какая волшебная музыка! О, какое высокое наслаждение! Разжимается пружина, и все, что копилось долгие годы, хлещет из меня на трусливо разбегающихся чертей. Хлещет, смешивается с их и моей кровью. Я генерал красной армии, лейкоциты – мои солдаты, мы затопим их, задавим моей отравленной, ими отравленной кровью. Что, не ждали ответочки? А вот получайте, есть на свете справедливость, есть Божий суд – я сегодня за него!

Я много дрался, Витька, я войну прошел, в атаки ходил, языков брал, убивал и своих, и чужих. Всегда вырабатывался адреналин, всегда я испытывал что-то похожее на счастье в момент боя и опустошение потом, но такое… Такого я не испытывал никогда. Религиозный какой-то экстаз, небо в алмазах видел я, черное-пречерное холодное небо в огненных алмазах. Не дай бог тебе… Слишком сильное ощущение и нечеловеческое совсем…

Испуганные черти-уголовники стучали в дверь камеры, призывали надзирателей, умоляли, чтобы их вытащили, спасли из созданного ими ада. И их услышали, пришли, двинули мне прикладом по незажившей башке, скрутили – я даже не заметил, как двинули и скрутили. Нет, сознания не потерял, просто в другом измерении был – там, где небо в алмазах. И даже когда меня бросили в карцер, первые сутки я не понимал, где нахожусь. Потому что небо и алмазы продолжали плясать вокруг меня свои дикие танцы.

Только на следующий день отошел немного и осознал, что натворил. И в тоску впал сырую, каменную. Я не боялся дополнительного срока за убийство. Как потом оказалось, я и не убил никого, только покалечил слегка. Видимо, хранили меня все-таки высшие силы. Не срока я боялся, Витька, я боялся, что мог умереть в этой вакханалии. И умер бы я там совсем не человеком. Совсем, совсем не… А значит бы проиграл.

У меня все получилось – после второго сошествия в ад Система вступила со мной в переговоры, и я выцарапал свой трешник за взятку плюс семерик прицепом за антисоветскую агитацию и пропаганду. Отсидел, вышел, прожил долгую жизнь и сейчас говорю с тобой.

Я не герой и не святой. Святые и герои в мое подлое время не выживали. А я выжил. Ты знай это, Витя. Чего бы потом ни говорили, знай. А еще знай, что подлые времена повторяются. И мне кажется, твое время будет не менее подлым. По-другому подлым, но не менее, возможно, даже более. Грядут подлые времена. Я это чувствую своей тонкой кожей старого зэка. Ты будь готов, Вить. Я для того и рассказываю, чтобы был готов. И помни: главное – человеком надо стараться быть при любых обстоятельствах. Может не получиться, сомневаться будешь до самой последней секунды – получилось или нет. Это нормально. Потому что те, кто не старается, – а я их много в своей жизни встречал, поверь мне, те, кто не старается, они даже не животные. Они черти.

* * *

«…Российские антисанкции привели к значительному росту производства в сельском хозяйстве. В отличие от европейской продукции наши сельхозпроизводители поставляют в торговые сети экологически чистую продукцию без всяких признаков ГМО. В ближайшем будущем импортозамещение, безусловно, приведет к увеличению продолжительности жизни россиян и улучшению качества их жизни. А трудности, которые сейчас переживает страна из-за западных санкций, несомненно временные, тем более что они уже практически позади…»

Я сижу с закрытыми глазами в своем личном бордовом острове свободы посреди окружающего меня безумия и слушаю радио. Прав был мой мудрый, много переживший дедушка. Подлые времена уже наступили. И если меня посадят, то тоже, как и его, за дело. Не тем занимался, не в ту сторону шел, участвовал, как и все, в безумии и подлости. Одно хорошо, я, внук легендарного и несломленного Славика, их не боюсь больше. Я хоть немного старался стать человеком, не получилось у меня, но я пробовал, а они нет. Черти, козлы, уроды…

Ладно, разберемся, я врубаю в своем бордовом «Кадиллаке» AC/DC на полную громкость, вдавливаю педаль газа до упора, стартую с визгом и еду разбираться. Спасибо, дедушка. Помог. Они не испугали, а разозлили меня своей идиотской эсэмэской. И это первая приятная новость за сегодняшний день.

Обитаемый «островок»

Дураки они, что встречу в Парке культуры назначили, он большой, и на автомобиле в него не въедешь. Пока иду до прудика, где в детстве с папой на лодочках катался, успокаиваюсь. Выходит излишняя, ненужная злость, а уверенность, наоборот, появляется. Это моя земля, это мой город, я здесь вырос, крутился на чертовом колесе, стрелял в тире и ходил на свидания с девушками. А они кто такие? Лимитчики, в основном, из Мухосранска понаехали, засели в высоких кабинетах и думают, что меня нагнуть могут. Дома и стены помогают, земля-матушка силу дает, позади Москва, и она за меня, позади дети мои – Женька и Славка. Отступать некуда. И не отступлю!

Интересно, а они тоже пехом до ресторана шли или пропустили их все-таки на машине с мигалкой? Наверное, пропустили – их везде пропускают. Только все равно они дураки. Изнасиловать мой город можно, а заставить полюбить себя – никогда. Ненавидит их Москва, и я их ненавижу. Ничего, мы с Москвой и не таких уродов видали. Пока пережили всех…

Вот и дошел, себя подбадривая. Ресторан «Островок» – стеклянный павильон на берегу прудика, где мирно плавают уточки. Немногочисленные детишки кидают им зерно из специальных пакетиков, по сто рублей за штучку. Мирная, идиллическая картинка… Как же не хочется входить в эту красивую стеклянную дверь. Я чуть не кричу счастливой ребятне:

– Детишки, посмотрите на взрослого дядечку с безумными похмельными глазами, посмотрите внимательно и никогда не делайте как он – иначе вам тоже, через много лет, придется войти в дверь, куда вам очень не захочется входить…

Я не кричу. Бесполезно… У каждого своя жизнь, и хоть обкричись, а свою порцию дерьма получат все.

Я не кричу и берусь за ручку стеклянной двери, замечаю прилепленный к ней скотчем лист бумаги. «Закрыто на спецобслуживание», – написано там. Ого, термины-то какие советские – «спецобслуживание».

Внутри стеклянного павильона специально для меня собрали больших специалистов, и они сейчас меня обслужат очень специальным образом. «Ну что ж, с богом», – говорю я сам себе и, уже переступая порог ресторана, понимаю – до последнего своего сосудика и жилки – понимаю, что испытывал мой дед летом сорок шестого года, входя в двери здания бывшего страхового общества «Россия» на Лубянской площади.

* * *

Я увидел его сразу. Холеный, падла, накачанный, в дорогом костюме без галстука, с небрежно расстегнутой на две пуговицы рубашкой. Лет на пять старше меня. Морда злая, застывшая – ковбой такой: «опасность – мое второе имя». Но маленький, и волосы с проплешинами неопределенного грязно-русого цвета. В каком инкубаторе их только штампуют? Помесь босса всех боссов, Дэниела Крейга в роли Джеймса Бонда и таксиста, приехавшего в Москву на заработки из провинции. Видали мы таких. «Холуй в люди выбился» – тип называется, но холуйства своего не забыл. Оттого очень злой и нервный.

А вот таких мы не видали… На противоположном конце ресторана, тесно сгрудившись за небольшим столиком, расположились несколько удивительных персонажей. Нечто вроде опереточного арабского террориста из голливудских фильмов: в камуфляже, в темных очках, с обвязанной платком головой и черной кудрявой бородой до середины груди. Рядом с ним – двое из ларца, одинаковых с лица: темные костюмы, квадратные челюсти, явно охранники. На коленях у одного из них сидит натуральный карлик и печатает что-то на расположенном перед ним ноутбуке. Паноптикум, шапито-шоу, цирк уродов. Однако страшно. На это, видимо, и рассчитано. Хитрые, гады, пытаются порвать мне шаблон. Не получается у них, конечно, но чувствую я себя неуютно. Все в образе – уверенные в себе, одетые согласно распределенным ролям, и только я как голый стою посреди ресторана. От меня несет перегаром, рожа неумытая, на голове воронье гнездо… Из одежды – лишь красная худи да залитые виски джинсы. Когда из дома убегал, надел то, что на кресле валялось со вчерашней пьянки.

Несколько секунд мы с этим живописным квартетом обалдело смотрим друг на друга. Я с удовольствием отмечаю, что они тоже подофигели. Не так в их представлении комерсы выглядят. Карлик даже перестает печатать на ноутбуке. Я поворачиваюсь к ним спиной и иду в направлении главного. Он признаков удивления не показывает, ему по статусу не положено – он же главный. Плюхнувшись в мягкое кресло, я специально шумно выдыхаю ему в лицо перегаром. Ни один мускул не дрогнул. Железный. Железный Шурик, так и буду его называть.

Сидим, молчим, в гляделки играем. С ним очень легко играть в гляделки. Я не могу сфокусировать на нем взгляд. Как будто нет его. Вижу то, что справа и слева, а его не вижу. Нервное, скорей всего, видеть просто не хочу. Или морда такая непримечательная, зацепиться не за что. Вероятно, и то и другое вместе. Его подбешивает затянувшаяся пауза, там шевеление какое-то происходит в центре его пустого лица. Наконец я слышу его неожиданно высокий голос:

– Вы зачем пришли, Виктор? Молчать? А мне сказали, у вас вопрос есть… – Раздраженную фразу он сопровождает жестом, чертит в воздухе маленькой ручкой знак вопроса. От несоответствия его сурового вида, тоненького голоска и маленькой ручки мне очень хочется заржать. Нельзя. Зачем усугублять и так непростую ситуацию? Я еле сдерживаюсь, закрываю ладонями лицо и исподтишка кусаю руку, чтобы не рассмеяться. Боль помогает справиться с приступом смеха.

– Есть, – отвечаю я хрипло, – есть у меня вопрос. А почему здесь, в парке культуры?

– Я родился в маленьком городке, недалеко от Челябинска, – задушевно начинает рассказ Железный Шурик, и голос у него такой лиричный и звонкий, как у Людмилы Зыкиной. – Очень маленький городок, село почти. Вы москвич, и вам не понять, что для провинциального мальчишки означает столица… Лет в четырнадцать я увидел по телевизору передачу про парк культуры и отдыха. Вот это самое место увидел – пруд, счастливых людей, катающихся на лодочках… И так мне сюда захотелось – слов нет передать, как захотелось! Ностальгия, Виктор, детская мечта… С тех пор и провожу здесь иногда встречи. Одним словом, мечты сбываются. А у вас какая мечта была в юности?

Правду ему, что ли, выложить? Как еще подростком на закрытом показе в ЦДЛ посмотрел «Кабаре» с Лайзой Миннелли. Как влюбился в большеглазую американскую звезду и захотел попасть в Америку, познакомиться с ней, добиться взаимности, покорить невиданное, невозможное чудо… Нельзя ему правду – разные мы с ним. У него и так классовая ненависть ко мне, несмотря на то, что он в тысячу раз богаче. А если еще и про Лайзу заикнуться – пристрелит на месте. Лодочка в парке культуры и Лайза – между ними даже не пропасть, они вообще друг друга не видят. Надо соврать что-нибудь политкорректное. Например, так:

– Я космонавтом хотел стать, полететь на Марс и отыскать инопланетян.

– А чего их искать? – одними губами смеется Железный Шурик. – Вот они мы, Витя, сами тебя нашли. Читай, если не веришь.

Он сует мне в лицо раскрытое удостоверение – там что-то про безопасность России написано, и еще генерал-майор, и фамилия какая-то, на «дец» заканчивающаяся – Холодец или Голодец. Я не успеваю прочесть – он захлопывает ксиву, и мне становится жутко. И от грозной ксивы, и от генеральской должности, и от фамилии с окончанием на «дец». Но больше всего – от его смеха. Как человек может смеяться одним ртом? Ни морщинок, ни растянувшихся щек… Совершенно неподвижные злые глаза, и смеется при этом. Фокус какой-то страшный. Я не успеваю переварить этот фокус, а генерал уже подкидывает мне следующий:

– И вообще, Витя, не нужно врать, не хотел ты быть космонавтом. Лайзу Миннелли ты мечтал трахнуть, шлюху пиндосскую.

Откуда они знают? Я ведь только паре дружков школьных сказал. Это тридцать лет назад было. Неужели…

– Откуда вы знаете? – шепчу я ошеломленно, чем вызываю новый приступ страшного смеха у Железного Шурика.

– А мы все о тебе знаем. Работа у нас такая – знать. Хочешь объективку на себя почитать? Не каждому при жизни удается. После смерти, конечно, всем боженька зачитывает, а вот чтобы при жизни… Но ты заслужил, активный ты малый, Витя! Заслужил по-честному. Валентин Михайлович, покажите шустрому молодому человеку его файл.

Карлик спрыгивает с колен охранника и, держа на вытянутых руках ноутбук, смешно семенит к нашему столу. Сюр, морок, наваждение! Генерал-майор в ресторане «Островок», карлик с объективкой, тридцатилетней давности любовь к Лайзе Миннелли… Хочется протереть кулаками глаза и проснуться. Не получается, реальность до того смахивает на бред, что, взяв из рук карлика компьютер, я неожиданно и глупо спрашиваю:

– Чего такой маленький… Валентин Михайлович?

В глазах крохотного человечка мелькает обида. Он беспомощно смотрит то на меня, то на Железного Шурика. Охранники на противоположном конце ресторана вскакивают и наводят на меня пистолеты. Мне стыдно: зачем я так? Он же все-таки человек. «Пристрелили бы они меня, что ли, – думаю тоскливо. – Скорее бы все закончилось».

Ситуацию разряжает генерал, делает успокаивающий жест маленькой ручкой, говорит сурово:

– Валентин Михайлович у нас символ. Вот ты большой, но глупый, а он маленький, но очень умный. Он такой умный, что ты, самонадеянная куча мяса, жира и костей, в подметки ему не годишься. И сейчас ты это поймешь. Читай давай!

Я читаю. Какой же я все-таки мерзкий и подлый человек, оказывается. Впрочем, это меня не удивляет. Человеческая жизнь многогранна и сильно зависит от угла зрения, с которого на нее смотришь. Эти ребята смотрят из ада, из бездны, где нет солнца, любви и нормальных человеческих отношений. Там только тьма, тьма, тьма, непроглядная тьма кругом… Не я такой – они такие. Ну да бог с ними. Удивляет другое: они следили за мной тридцать лет, с восемьдесят пятого года. Подробно знают историю моей несостоявшейся учебы в школе КГБ, упоминают Славика и его антисоветские настроения, в курсе моих проблем с Анькой… Об этом-то кто им рассказал? Даже Женькины слова про Путляндию приводят. Слушают скайп, что ли? Ведь говорил мне кто-то, что слушают. Немало места в справке посвящено разбору двух моих опубликованных романов: небесталанно, утверждают, написано, но очень вредно. Антигосударственно. По итогам из объективки вырисовывается портрет оборотистого жулика, укравшего порядочную сумму денег и злобно гадящего стране, которая ему это позволила сделать. А что? Такая версия тоже имеет право на существование, особенно с их адского угла зрения. С этого угла людей вообще лучше убивать в младенчестве, а еще лучше – не рожать вовсе.

В конце справки идет длинный перечень принадлежащей мне собственности и активов. Всё, гады, подсчитали! И везде.

Я заканчиваю читать и поднимаю глаза на Железного Шурика.

– Теперь понял? – спрашивает он.

– Понял… Нехороший я человек. Правда, нас тут таких, нехороших, пол-Москвы бегают. Ну и что?

– А ты не ерничай, ты ведь действительно дерьмо зажравшееся – вон Валентина Михайловича ни за что обидел.

– Это да, погорячился, – говорю я и протягиваю карлику ненужный уже компьютер. – Извини меня, друг. Ты не маленький, у тебя просто рост небольшой.

Карлик берет ноутбук и вопросительно смотрит на генерала. Тот кивает, и ноутбук в раскрытом виде обрушивается мне на голову, больно зажимая уши. Шапочка такая получается, треуголка. А сверху сидит забравшийся на нее умнейший человечек маленького роста, из Конторы. Пока я думаю, как бы стряхнуть его поаккуратней, подбегают двое из ларца, заламывают руки и впечатывают меня мордой в стол. Карлик все еще продолжает сидеть у меня на голове и с неожиданной силой сжимает ноги. Ушам становится нестерпимо больно, они даже не могут выполнять свою основную функцию – слушать. Откуда-то очень издалека доносится приглушенный голос Железного Шурика:

– Ты никто, никто, слышишь меня? И звать тебя никак! Все отдашь и вымаливать еще будешь разрешение сдохнуть. Ты понял меня? Понял, понял?!

– Понял, понял, – в нос, как слоник из мультика «38 попугаев», гундосю я. – Понял все, отпустите только.

Внезапно я получаю свободу – двое из ларца стремительно удаляются на свое место. В руках у них ликующий карлик, а у него в руках удивительным образом не сломанный, все еще работающий ноутбук. «Специально его укрепили, чтобы и для пыток сгодился», – догадываюсь я.

– Может быть, кофе вам заказать, Виктор? – как ни в чем не бывало спрашивает Железный Шурик.

– Спасибо, лучше водки, – отвечаю вежливо.

– Водки. Стакан. По-русски! – кричит генерал в пространство и уже тихо, обращаясь ко мне, произносит: – Значит, так… Деньги отдашь, но это не главное…

– Нет у меня столько, у вас же в справке написано, сами знаете.

– Ну, продашь, что сумеешь, а остальное перепишешь на наших людей. Это техника, это не главное…

– У меня нет ничего, я ничем не владею. У меня жена и мама богатые. Сам я так – сбоку припеку.

– Опять ваньку валяешь? Мало тебе? – устало говорит генерал. – Неужели ты думаешь, что мы просто так тебя кошмарим, не подготовившись? Билал, подойди сюда, покажи ордер товарищу.

Наступило время выхода карикатурного голливудского террориста. Он исполняет номер старательно, хищно улыбается, блестя золотой фиксой, встает в полный рост, поправляет заткнутый за пояс «стечкин» и идет к нам. «Как же все дешево и неталантливо, – думаю я. – Самодеятельный народный театр имени киностудии Довженко». Тем временем Билал доходит до стола и протягивает мне какую-то бумажку с синей печатью.

– Он не очень по-русски говорит, – объясняет генерал, – но понимает хорошо, поэтому я переведу. Это Билал, ответственный сотрудник следственного комитета одной из кавказских республик. Он предъявил тебе ордер о принудительном приводе на допрос в столицу этой очень спокойной и мирной республики по делу о финансировании ваххабитского подполья в две тысячи четвертом году. Ты же тогда в банке у нас трудился, вот и поспособствовал, так сказать. Я правильно все перевел?

– Да я твой мама нах, твой папа нах, Аллах акбар, Аллах! – нечленораздельно рычит брутальный террорист мне в лицо.

– Значит, правильно, – по традиции страшно улыбаясь одними губами, кивает Железный Шурик.

– Ну и что? – флегматично спрашиваю я. – Поехали, прокатимся. У вас же в бумажке написано, что у меня экзистенциальный кризис на почве «забыл чего». Мне по барабану. Жизнь – дерьмо, в этом вы правы. Так почему ее не закончить таким образом? Вяжите! Поедем. От перемещения на Кавказ собственности у меня не прибавится. Ничего я не могу на вас переписать, потому что нет у меня ничего…

– Оформляй! – быстро говорит генерал Билалу, и тот ловко защелкивает на мне наручники. Одним рывком за шиворот поднимает с кресла и тащит к выходу. «Значит, вот так… – думаю я вяло. – Значит, такая судьба… Пожил, и хватит».

Уже у выхода я слышу, как Железный Шурик отдает последние инструкции своим сотрудникам:

– Летите дневным рейсом. Из аэропорта – пулей в управление! И по обычной программе. Ну, там бутылки в задний проход и все такое… Мне плевать – признается или нет. Это не важно. Главное – чтобы фотки к семи часам были у меня на почте. Лучше видео. А ты, Валентин Михайлович, пригласи его жену и мать в полвосьмого сюда. И нотариуса напряги, чтобы был неподалеку…

Страшный смысл его слов медленно доходит до меня сквозь облепившие организм сонливость и отупение.

– Нет, нет, – кричу я, вырываясь из рук Билала и подбегая к генеральскому креслу, – не надо, это бесполезно, они не отдадут, я им инструкции оставил! Не надо, пожалуйста, это бессмысленно… – Я спотыкаюсь, лечу и падаю головой к ногам Железного Шурика. Он ловит меня, гладит ласково маленькой ручкой по волосам и говорит тонким, певучим, как у Зыкиной, голосом:

– Отдадут, Витя, они все отдадут, ведь они любят тебя, дурака.

Занавес. Карнавал закончился, и вместе с ним закончился отважный супермен Витя, мужественно противостоящий кровавой гэбне. Они сломали меня. Падая к ногам Железного Шурика, я разбился на тысячи осколков. Не собрать. В голове звонко и пусто. Одна мысль гулким эхом там мечется: «Они любят меня, любят меня. Любят меня они». Самовлюбленный, горделивый болван! Я учел все, кроме любви. А ведь я знаю, что это такое. Любовь – это слабость, уязвимое место, мягкий и нежный кусочек души, за который можно поймать почти любого человека, и сжимать его, выкручивать, чтобы взвыл от боли. Жесткая мать-эгоистка, не терпящая меня жена, но они любят меня, дурака. Я забыл об этом, упивался обидами, смаковал свое одиночество. А твари помнили, они исследовали вопрос и пришли к выводу – любят. И сломали меня. Как больно. Я тоже люблю, и больно так… Без куска хлеба Аньку я оставил, без сына – маму – только с болью одной. Не представляю, что с ними будет, если они увидят фотографии. Отдадут все сразу, это понятно. Но выживут ли? Не умрут ли от боли, которую я из-за своего глупого позерства и необъятной жадности им причинил?

От бессилия и непоправимости произошедшего мне хочется плакать. И я плачу.

– Ну, ну, Витя. Ты что? Не надо, – продолжает теребить мои волосы генерал. – Вот все вы такие – сначала сверхчеловеки, а надавишь на вас слегка – тут маменькины сыночки и вылезают, сопливые. Ты не обижайся, работа у нас такая – вас, дураков, воспитывать. Для вашего же блага, между прочим. Ну все, успокоился, пришел в себя, и будем говорить. Смотри, вот и водочки уже принесли, стакан. Будем говорить, да? Готов?

Я встаю с пола на карачки, мычу, всхлипываю и трясу головой: «Да, да, готов…»

Меня усаживают в кресло, расстегивают наручники, а я никак не могу упокоиться – стучу зубами, всхлипываю, позорно пускаю сопли.

Умнейший и благороднейший карлик Валентин берет стакан водки и насильно вливает в меня половину. Вторую половину я допиваю сам, вырвав стакан из его крошечных ручек. Успокаиваюсь, перестаю стучать зубами и говорю:

– Я отдам! Я все отдам, только выслушайте меня. Это же немного – выслушать за то, что я все отдам.

– Говори, конечно, Витек, мы не звери.

И я рассказываю этим добрым, но строгим людям всю свою жизнь. Даже про Патриаршие пруды и бабочек со стальными крыльями, даже про Аньку, которой со мной душно… Я рассказываю им все, я исповедуюсь перед ними. Я прошу прощения и говорю, что, в сущности, не виноват. Не хотел никого кидать, это Собянин переводы запретил. Но я, конечно, все возмещу, потому что не в свое дело полез, не в свои игры играть стал. Гусеница, гусеница я… Простите меня, пожалуйста, пожалейте, не наказывайте строго…

Железный Шурик слушал с максимально сочувственным выражением лица. Не очень у него получалось. Гримаса какая-то вместо сострадания на лице застыла, но он старался. Все равно меня восхищал этот человек! Такими и должны быть лица у настоящих грозных бабочек. Он же понимает меня, он умный, пусть презирает – ему по статусу положено, но понимает тем не менее.

Когда я закончил, генерал тяжело, но благосклонно вздохнул. В моем чистосердечно раскаявшемся сердечке вспыхнула надежда. Сейчас простит, пожурит немного и простит. «Иди, – скажет, – и не греши больше, мы за тобой следить будем».

Но вместо этих слов Железный Шурик произносит другие:

– Хороший ты парень, Витя, хоть и дерьмо. Добрый… Семью любишь, но уж больно ты хитро сделанный. Сам себя перехитрил в итоге. Дурак потому что. Хитрый, а дурак. Ты зачем от предложения Конторы в семнадцать лет отказался? Хотел же – надо было настоять, сейчас бы не здесь разговаривали и не так. Ну ничего, еще можно все поправить. Дорожки – они кривые, а все равно в одном месте сходятся.

Я вздрагиваю. От кого я слышал эти слова? От кого-то очень близкого и родного. Вспомнить, от кого, не успеваю. Генерал продолжает, и я сосредотачиваюсь на смысле его слов.

– У меня для тебя две новости, и обе хорошие, – говорит он. – Первое: все отбирать мы у тебя не будем. Дом, квартиру, деньги оставим пока. Даже пару помещений оставим, чтобы семья не голодала, а там, может, и переводы в нежилое разрешат – вернем тогда все на место. Слово офицера. Ну, чего молчишь? Благодари давай, цени нашу доброту.

Счастье – понятие относительное, но преодолев некоторый предел, оно все-таки становится абсолютным и беспредельным. Мне хочется бухнуться в ноги Железному Шурику и целовать его во все места. Он понял, понял меня! Он меня почти простил. Этот суровый и жесткий с виду человек оказался внутри тонок. Тонок и красив.

– Спасибо, – кричу, хватая через стол его руку, – спасибо вам огромное, я не подведу, не обману, я отработаю, я все верну, вы не пожалеете. Мне не нужно никакой прибыли, я верну все, верьте мне, пожалуйста…

– Ну еще бы ты нас обманул. – Железный Шурик аккуратно вытаскивает руку из моих объятий и треплет меня по щеке. – Обманул уже, и хватит. Нас два раза никто не обманывает. Я тебе еще самого главного не сказал. Все к лучшему, Витя, и эта неприятная история – тоже к лучшему. Мы не просто тебе дышать дадим, мы тебе цистерну с кислородом подгоним. Поможем мы тебе, короче, если ты поможешь нам, конечно.

– В каком смысле? – не понимаю я.

– В прямом, – отвечает генерал и кладет на стол бумажку с выделенным жирном шрифтом заголовком: «Добровольная подписка о сотрудничестве».

Стукачом? Меня, внука легендарного Славика, сына жесткой, но умной матери, совравшей о моем мнимом энурезе, лишь бы не связал я свою жизнь с КГБ, стукачом? Оказывается, не до конца они меня доломали, осталось что-то внутри, сопротивляется. Всю жизнь я пытался пробежать между дождевых струек, хитрил, изворачивался, а подлостей больших не делал. Жить хотел хорошо, но и уважать себя. Получалось. До сегодняшнего дня. Деньги – фигня, новые наживу. Сложно, но сделаю я деньги в очередной, забыл какой по счету, раз. А вот от «стукача» не отмыться. Жить не смогу, повешусь, как Иуда в самшитовой роще, сопьюсь, развалюсь, самоликвидируюсь. Но и не стать стукачом невозможно… В этом случае умрут с голода или от горя две мои самые родные женщины, а дети, мое продолжение, останутся сиротами. Надо тянуть время, хитрить, вертеться, как уж на сковородке, но вывернуться, выскользнуть, не стать стукачом.

– Ой, зачем я вам? – изображая из себя наивного идиота, спрашиваю удивленно. – Я и не знаю ничего, не общаюсь ни с кем, сижу дома, пишу никому не нужные книжки. Вы, если волнуетесь, заберите у меня все помещения. Так лучше будет, полезнее для дела.

– Что будет полезнее для дела – позволь решать мне, – нахмурившись, отвечает Железный Шурик. – И не торгуйся, не на базаре! И дебила из себя не корчи. Знаешь ты, Витя, многих, и многие знают тебя. Но не в этом суть. Ты чего думаешь, мы из тебя шпиона сделать хотим? До шпиона, Витя, еще дорасти надо. Тебе до шпиона, как мне до Луны.

– Тем более, зачем я вам тогда? Сижу дома, пишу книжки, никого не трогаю…

– А затем и нужен, что книжки пишешь. Хорошие, Витя, книжки, я прочел, получил удовольствие, талант у тебя. Уникальный ты в своем роде человек. И писатель талантливый, и жулик при этом не без способностей, и знакомства у тебя есть, и харизма присутствует, и язык подвешен неплохо. Как же такому добру пропадать? Что называется, не проходите мимо. Вот мы и не прошли.

– Постойте… – говорю я, буквально до рези в глазах ослепленный догадкой, – постойте… подождите, так вы не обналом у себя в Конторе занимаетесь?

Первый раз за весь разговор Железный Шурик смеется не только нижней половиной лица. Искренне смеется, даже на человека становится похож. На ушлого провинциального таксиста, например.

– Ой, уморил ты меня, Витя, – говорит, вытирая слезящиеся от смеха глаза, – ох, повеселил так повеселил! Спасибо тебе, три магазинчика тебе оставлю вместо двух, за веселье. Запомни, дурачок: обналом в нашей Конторе занимаются майоры и подполковники, вроде Пети Валерьяныча. А я генерал-майор, чувствуешь разницу?

Я чувствовал, я так хорошо чувствовал, что захотелось самому себе перегрызть горло от злости. Дурак, тщеславный болван, славы мне, видите ли, захотелось, книжки писать начал… Сидел бы тихо и не высовывался, ведь знал же, что нельзя у нас высовываться. Почему в стол не писал, почему под псевдонимом зашифрованным не опубликовался, на худой конец? А потому, что тщеславный дебил! Нюх потерял, оторвался от реальности, ушел на пенсию и расслабился. Ничтожество я надутое. Тьфу! От самого себя противно…

Злость, как всегда, прочищает мозги. Нужно продолжать играть наивного, сломленного дурака. Необходимо выяснить максимальное количество подробностей и не вспугнуть при этом генерала. Мяться, жаться, а в конце попросить время подумать. Выйти отсюда нужно живым и здоровым, а там… Я не знаю, чего там, но выйти отсюда нужно любым способом.

– Так, значит, Петра Валерьяновича ко мне специально подвели… – шепчу я как бы про себя, но так, чтобы генерал непременно расслышал.

– Конечно, специально, – радостно ведется Железный Шурик. – А ты думал, я все это шоу ради вшивых магазинчиков устроил? Делать мне, что ли, больше нечего?

– И Собянина специально попросили переводы запретить – ради меня? – продолжаю я поддавать жару.

– Ты это, Вить, водки выпей еще, а то совсем с катушек съедешь на почве мании величия. Нет, я, конечно, понимаю: творческие люди подвержены, но не до такой же степени. Ты ведь не только писатель, ты еще и жулик, ткань реальности должен во всех подробностях пальчиками ощущать…

Я даю генералу возможность поглумиться над собой, а потом совсем уже глупо спрашиваю:

– А как же так? Если бы переводы не запретили, как бы вы меня прижучили?

– Ерунда, – бахвалится Железный Шурик, – подумаешь – большая проблема тебя прижучить. Заработал бы денег, подружился с Петей, а потом он тебе, как доверенному и проверенному человеку, предложил бы стать своим уполномоченным по взяткам у обнальных банкиров. За долю немалую, естественно. Скажешь, отказался бы?

Интересный вопрос. Дело стремное, мог бы и отказаться. Но если очень много денег светило, то согласился бы. Потому что я не только тщеславный ублюдок, я еще и жадный урод. Понятно, почему такое сочетание заинтересовало Контору – им такие кадры нужны. А еще понятно, что не случайно я под паровоз попал, не врет Железный Шурик. Были у них насчет меня изначально далеко идущие планы. Осталось выяснить, какие.

– Не знаю… – неуверенно блею я. – Это же незаконно в принципе…

– А когда тебя это останавливало?

– Да никогда, в общем… и все-таки, простите, я не понимаю, зачем я вам нужен, чем могу помочь? Ну хорошо, книжки талантливо пишу. То, что их читает полтора человека, – второй вопрос. Ладно, замнем пока для ясности. Но вы наверняка понимаете, что пишу я их от души, поэтому талантливо и получается. Неужели вы надеетесь, что я босса всех боссов восхвалять буду и организацию вашу замечательную? Нет, я могу попробовать… Убедительно вы мне объяснили, что пробовать нужно. Но, боюсь, результат окажется полной ерундой. А тогда зачем?

– Вот ты серьезно думаешь, что мы цензоры, тираны, сатрапы и деспоты? – Железный Шурик расслабленно откидывается в кресле и закуривает сигарету. Он выглядит довольным, явно попал в свою стихию. Разговор пошел в понятном ему русле. Ты мне – я тебе. Очередной пламенный диссидент оказался таким же корыстным и трусливым уродом, как все. Что и требовалось доказать.

Выпустив струю дыма в потолок, генерал снисходительно и немного печально развивает свою мысль:

– Нет, Витя, мы не деспоты, и заставлять тебя идти против остатков твоей совести мы не будем. Лизоблюдов у нас и без тебя хватает. Ты пиши, Витя, что хочешь. Костери нас на чем свет стоит. Тупицы, убийцы, коррупционеры – в общем, весь обычный набор. Будешь самым смелым и свободным писателем в стране. Это я тебе гарантирую. Мы тебе поможем, чем сможем. А можем мы, как ты понимаешь, многое. Раскрутим тебя, как Лайку на орбите! Лучшие полки в книжных магазинах, волна обсуждения в Интернете, фейс на федеральных телеканалах… Ну, и пару скандальчиков – как водится, уголовные дела для виду… Может, суток десять посидеть придется за административные нарушения. Не больше, без фанатизма. Ты же хотел славы? Получишь. Глядишь, еще Нобелевку дадут, как видному оппозиционеру. У нас и там есть некоторые связи. Звездой ты станешь, Витя, международной. Ты, главное, прикладывай нас пожестче, ничего не бойся…

– Но я не понимаю…

– А чего там понимать? Все просто: в восемнадцатом году выборы, а вожди пятой колонны оборзели совсем, уверовали в те глупости, которые мы им когда-то написали, и кусают руку дающего. Возомнили, что не фигуры они, а игроки. Но с тобой-то этого не произойдет. Ты жулик небесталанный, деньги не языком без костей заработал, а мозгом каким-никаким. Вот говорил я нашим: нельзя нищебродов в духовные вожди оппозиции, с катушек слетят. Не послушали. Но ничего, мы с тобой эту ошибку исправим. Только опять не подумай, что я насильничать над тобой буду, заставлять делать, чего сам не хочешь. История СССР наглядно показала: насильно мил не будешь. Ты не волнуйся, у нас все произойдет по взаимному согласию и любви. Схема такая: два года мы тебя раскручиваем, ты нас костеришь, зарабатываешь на этом имя и авторитет, а под выборы, когда буча начнется, со всем своим авторитетом делаешь заявление. И опять скажешь то, что думаешь. Ну, вроде «мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться», что либеральные революции в России обычно приводят к гораздо большей крови, чем самые кровавые диктатуры. И тому подобные постулаты, с которыми согласны все успешные трезвомыслящие жулики в нашей стране. Ты ведь тоже с ними согласен, правда?

Мне очень захотелось напомнить Железному Шурику продолжение монолога Гамлета, там после слов «…чем бегством к незнакомому стремиться» идет «Так погибают замыслы с размахом от долгих отлагательств». Но нельзя мне ему напоминать. Соглашаться с ним надо во всем, торговаться, а потом просить время на размышление. Выйти отсюда надо и бумагу эту проклятую, о сотрудничестве, не подписать. Хотя прав он: я тоже думаю, что либеральные революции приводят к большей крови, чем диктатуры. Ведь я трезвомыслящий жулик. Поэтому и оказался здесь, в ресторане «Островок», за одним с ним столом. Все трезвомыслящие жулики рано или поздно находят свой «Островок», потому что трезвомыслящие очень.

Ладно, сейчас это к делу не относится. Сейчас я с ним в поддавки играть буду.

– Правда, – киваю утвердительно, – согласен, конечно. Но одного не понимаю: зачем весь этот цирк с отъемом у меня собственности? Тут либо подписка о сотрудничестве, либо собственность в залог берите. И то и другое – чересчур. Птички в клетке не поют, а собаки на коротком поводке громко не лают. Где логика?

– Слушай, Витя, ты же человек у нас двойственный? Сам знаешь, что двойственный, этим и интересен – жулик и поэт в одном лице. Поэтому вот так: сакральный акт подписания кровью договора с дьяволом, подкрепленный материальным залогом. Черту с Фаустом намного легче было. Перефразируя товарища Сталина, ты у нас, Витя, посильнее Фауста Гёте будешь. А за бабло не беспокойся. Отработаешь восемнадцатый год нормально – все вернем. Да тебе эти магазинчики через два года мелочью в кармане покажутся. Там знаешь какие бабки в оппозиции крутятся! На гранты одни пиндосские все магазинчики в Москве скупить можно, ну, и мы подкидываем, для порядка. Гонорары опять-таки: фильм снимем по твоим книжкам, лекции, реклама в блоге… Все, что накосорезишь, все твое. Мы не претендуем. Только не вздумай жопой крутить! Мы этого не прощаем. Паспорт свой заграничный сдашь завтра. Ничего, потерпишь два года без Средиземного моря, обойдешься Черным. Потом вернем, после выборов, вместе с недвижимостью. Но зато какие бабки, Витя, какая перспектива, в другую лигу переходишь. Деньги, слава, уважение, и насчет Нобелевки я не шутил – есть у нас там концы. Не сразу, конечно, но лет через десять попробовать можно. Фу ты, черт, прям искусителем себя чувствую! Мне бы кто такое предложил, даже не думал…

– Заманчиво, – говорю я и тоже закуриваю сигарету. Несколько секунд глубокомысленно выпускаю клубы дыма и снова повторяю: – Заманчиво… Но я бы все-таки подумал. Не могу я не думая.

– Да чего тут думать? – возмущается Железный Шурик. – Почему не можешь? Самому ведь все ясно.

– А потому что я – здравомыслящий жулик, как вы выразились. Здравомыслящие жулики такие вопросы с кондачка не решают. Это вы, может, такой быстрый, а я медленный, мне подумать нужно, взвесить все. Хоть Билалу меня вашему отдавайте, не обдумав как следует, не соглашусь. Я же не месяц прошу на размышление, завтра отвечу. Хотите, с утра встретимся, если горит. Сутки всего, это немного.

– Но ведь выхода у тебя нет, Вить. О чем думать?

– Выход всегда есть.

– Какой?

– Кинулся под машину – вот и выход, – жестко отвечаю я. – У меня и так сегодня голова кругом от вашего шоу. Пережимаете вы. Дайте сутки отчухаться. Мне еще работать с вами, не убивайте самоуважение до конца – работать не смогу…

Все, сделал что мог. Намекнул, что согласен, но попросил о соблюдении политеса. Их наверняка там, в Конторе, учат не ломать агента резко, при первом же подходе. Резьба может слететь, тогда ни агента, ни новых звезд на погоны. Теперь только ждать…

Железный Шурик вперил в меня отработанный взгляд Железного Феликса и смотрит так уже вторую минуту. А мне легко с ним в гляделки играть. Вместо лица у него – пустота. Главное – изобразить решимость и покорность одновременно. Это сложно, но можно, это истерикой называется. Даже изображать ничего не надо – я уже давно в истерике, с того момента, как в ресторан зашел. Я просто отпущу сейчас себя, и он все увидит, что ему нужно увидеть.

Я отпускаю, и он видит, и говорит что-то, но слов не слышно. Я в истерике…

– …Да очнись ты, Витя, оглох, что ли, совсем? Говорю же, не могу я тебе сутки дать, время не ждет. Два часа – максимум, и то из уважения к твоей творческой натуре. Погуляй здесь по парку, погода хорошая, отойди от наших рож, отдышись. Тем более ты все понял, я вижу. Осталось только себя убедить. Ну, с этим проблем не будет, ты же неглупый парень. Погуляй два часа и возвращайся с новыми силами. Работать нужно.

Я встаю и, не прощаясь, иду к выходу.

– Эй, куда пошел? – слышу голос Железного Шурика за спиной. – Телефон-то оставь.

Возвращаюсь, кладу на стол телефон. Генерал протягивает мне руку, я ее пожимаю, а он, глядя мне в глаза, медленно и с удовольствием произносит:

– Вася, ты прогуляйся с Виктором, проследи, чтобы его никто не обидел случайно. Он кадр ценный, нам с ним еще долго жить вместе.

К нам подходит один из двух охранников в темном костюме, и только тогда Железный Шурик разжимает руку. Я снова поворачиваюсь и иду к выходу. И выхожу. С Васей – это плохо, но живой и не подписав бумаги. Это хорошо.

Вниз

Дети кормят зерном уточек в пруду, последняя травка зеленеет на бережку, солнышко блестит осенними теплыми лучиками перед затяжной непогодой. Как же прекрасен мир, просто жить в нем – счастье. Гусеницей, бабочкой, человеком – какая разница. Я иду к скамейке на деревянной набережной маленького водоема, сажусь и несколько минут смотрю на уточек, на детей, на воду, солнце и траву… Простые радости замечаешь, когда непростых не остается. Непростые люди придумывают себе сами, а простые Бог дает. Какой же я тупой? Разве может человек лучше Господа придумать? Всю жизнь не так жил, себя обманывал. Но ничего, я исправлю, вот прямо сейчас… Поздно! Оборачиваюсь и вижу в трех шагах позади себя молодца из ларца Васю. Он не даст исправить. Он – моя непростая радость, и придумал я ее сам. Может, убежать? Куда мне с моими прокуренными легкими и ста двадцатью килограммами живого веса? От него не убежишь… И от себя тоже. Ладно, это волка ноги кормят, а меня – голова. Неужели не придумаю чего-нибудь? Что, если поиграть с ними в их дьявольские игры? Обвести вокруг пальца черта – это даже круто! Допустим, так: подпишу бумажку, раскручусь с их помощью, продам по-тихому то, что они мне оставят, еще подзаработаю бабла, а когда кипеж в восемнадцатом начнется – кину их. Лучше предварительно смотавшись за границу. С баблом и без паспорта можно смотаться. «Так, мол, и так, – скажу, – заставила меня кровавая гэбня шантажом и подлостью подписать бумажку о сотрудничестве, но в душе я был всегда против. Не они меня использовали, а я их». – Неплохой вариант с первого взгляда. Такое заявление, помимо прочего, повысит мою капитализацию как писателя. Любой скандал повышает, а уж такой… Только зачем я себя обманываю? Всю жизнь обманывал, договаривался сам с собой, между струек проскакивал… Скакал, скакал и доскакал. До сегодняшнего дня. Заставят они меня за два года подлость какую-нибудь совершить. На друзей стучать или чего похуже. Дерьмом замазывать – это они умеют. Профессионалы. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Была птичка певчая, стал дятел лубянский. Получается, выхода нет. Не смогу я дятлом быть, а не быть дятлом не позволят. Вот он, гамлетовский вопрос – «быть или не быть?». Еще вчера он казался далеким, литературным, абстрактным, а сегодня стоит передо мною в полный рост и не дает прохода. Жить не дает.

Ладно, буду решать, никуда не денешься. Сейчас встану, пойду по знакомым с детства дорожкам и буду решать. Я встаю, иду, в двух метрах за мной движется Вася – тень Железного Шурика. У Гамлета тень отца, у меня – тень генерал-майора тайной службы. Ничего не поделаешь, такие нынче времена. А вопрос все тот же – «быть или не быть?». Хорошо… Надо мыслить, надо задавать себе правильные вопросы. Правильный вопрос – три четверти ответа. Так меня Славик в детстве учил. Проблема в том, что очень страшно задавать правильные вопросы. Не любят этого люди, лишь в самом крайнем случае задают. Ну что ж, сейчас самый крайний и настал. Задам. Вот такой, например: «Ради чего мне быть?» Первое, что приходит на ум, – дети. Женька, допустим, выросла, а Славке еще ой как пригожусь. С другой стороны, зачем ему папка-дятел? Что я смогу ему дать, кроме денег? Вырастет – презирать ведь будет. И меня, и мои деньги. Кстати, о деньгах. Ради них тоже вроде стоит быть. Можно их, конечно, презирать, но и без них никуда. Женьку доучить нужно, а Славку – выучить. Непонятно, плюс-минус получается. Может быть, Анька? Ради нее? Контора сказала, что она меня любит. Контора не ошибается. Да и я ее тоже люблю. Только плохо все у нас… Непоправимо почти. Ей и с бабочкой грозной жить душно, а уж с дятлом – совсем невыносимо станет. Мама? То же самое почти. Мама у меня жесткая и доктринер к тому же, узнает – проклянет. Отец? Вот отца жалко. Добрый он и мягкий – все простит, все поймет, переживать только сильно будет. Но есть мама – главный человек в его жизни, и младший брат, и внуки. Есть смысл помимо меня. У всех он есть: у отца – мать, у матери – отец и внуки, у внуков, моих детей, – манящая и кажущаяся бесконечной жизнь впереди. У брата – своя семья и свои заботы. У Аньки – дети. Анька… Дурак я, сам все испортил, по молодости. В начале нашей большой любви она и поголодала бы со мной, если нужно. Придумал я себе, что в бабочку необходимо из гусеницы превращаться. Стихи бы лучше писал, жил, творил в полный рост, а не в дерьме копошился. Теперь не поправишь. Теперь без меня обойдутся.

Любят меня еще по зову крови и былым воспоминаниям добрые родственники, но все про меня знают. Скрывают свое знание под обтекаемой формулировкой: Витя, конечно, сложный человек, но… Может, друзья? Может, ради них? Есть у меня несколько настоящих. А вот их как раз и придется сдавать. Не будет у меня скоро друзей, кроме… Железного Шурика. И вообще, по большому счету у них такое же ко мне отношение: Витя, конечно, сложный человек, но… Терпят из-за совместного бурного и веселого прошлого.

Вот что значит правильный вопрос себе задать – сразу всё ясно! Смешно… Выходит, Железный Шурик с Конторой почти ни при чем – так, всего лишь катализатор накопившихся проблем. Мне и без Конторы, получается, жить незачем. Смешно и грустно. До слез, до перехваченного дыхания и остановившегося сердца грустно. Просрал. Я свою жизнь просрал. Сам.

Останавливаюсь. Не могу идти. Трудно очень. Вынимаю очередную сигарету, закуриваю. Никотин вредит здоровью, но помогает выживанию. Так же, как алкоголь и другие осуждаемые обществом вещества. Осуждать все могут, помог бы кто лучше… Отпускает немного, я задираю голову вверх, выдыхаю дым в безбрежное синее небо и вижу солнце. Постойте… А солнце, а небо и трава, а простые радости, подаренные нам Господом? Ради них стоит жить, однозначно. Удивительной, незамечаемой в суете красоты мир – это аргумент. Это всем аргументам аргумент. Аргументище! Жить стоит просто ради воздуха, ради того, что глаза видят. Я жить, жить хочу! Не желаю больше ничего знать, просто хочу жить, как и всё сущее… Не желаю, а знаю. Беда и проклятие человека – это знание. Если человек, то всё про себя знаешь. Знание против инстинкта. Насилие, изнасилование, каждая молекула внутри протестует – не надо, не знай, забудь, живи… А все равно знаешь.

Счет на моем табло один – один. Как и всегда: не выяснил ничего, вечная ничья и сомнения. Но сегодня край настал. Крайний случай, финал. Не может быть сегодня по правилам ничьей.

Хорошо, значит, дополнительный тайм. Второй и, возможно, самый главный и решающий вопрос: ради чего мне не быть? Люди живут просто так, не ради чего. Но уж умирать надо за что-то. Так за что? А за то же самое… За детей, чтобы запомнили папку человеком, за Аньку, чтобы хотя бы на могилке моей свободно задышала, чтобы всплакнула там, поняла – была любовь. Прошла, но была. Давно мне Славик сказал: «Не можешь жить человеком – умри. Но умри как человек». Он прав, как всегда, только так не хочется умирать. Забудут все через несколько лет, и какая тогда разница: человеком – не человеком… Они забудут и будут дышать, видеть осеннюю зелено-желтую травку, лучики холодеющего предзимнего солнца они кожей ощутят. А меня не будет. Сначала прошлым стану, потом позапрошлым, потом перегнию с прошлогодней листвой и исчезну. Не хо-чу! Не хочу умирать неизвестно за что. Вся эта дешевая мораль не мною придумана, дед в меня ее вложил, а в него тоже кто-то. Книжки постарались, книжки – вот где отрава. Спасаясь от страха смерти и одиночества, веками безумцы писали книжки. Выдумывали черт знает что – мораль, нравственность, фигню про слезинку ребенка, про любовь, творящую чудеса… Им страшно просто было. Я знаю, как это происходит: страшно – вот и пишешь. Творишь мир, исправляешь, улучшаешь, выдумываешь – и вроде не страшно. Вся эта паршивая книжная мораль не стоит мушки, ползущей по лицу живого человека. Не то что смерти… Выживу если – брошу писать и читать. И думать, по возможности. Жить буду, просто жить! Перерабатывать кислород в необходимый для фотосинтеза растений углекислый газ. Вот он – смысл жизни. Открылся мне наконец-то… А тогда за что мне умирать? Получается, не за что. Разве… постойте… подождите, подождите… А что, если… Что, если за деньги? Звучит глупо очень, но если вдуматься, вдуматься… Моя смерть все решает, всем будет хорошо. Пожалуй, кроме Железного Шурика. Ему будет плохо, а я не против, я согласен. Пусть будет. Я ему ведь зачем нужен? Обстановку в стране стабилизировать, власть верхушке помочь сохранить. Для этого необходимо писать книжки, делать заявления. Фигушки ему, трупаки книг не пишут, и заявлений от них не дождешься. Трупаки вообще никому не интересны, сразу вся эта кодла интерес ко мне потеряет, если умру. И к моим магазинчикам. Зато Анька, дети, родители не будут ни в чем нуждаться. Со временем они перестанут помнить о моей жесткости и неоднозначности. Святым я у них стану со временем. Я же хитрый – послал перед встречей с упырями адвокату инструкции на случай ареста. Передаст он письмо Аньке, когда копыта отброшу. А детей мой подвиг, мой образ светлый воспитает даже лучше, чем я сам. Намного лучше! Не получится у меня так, как у светлого образа. С фотосинтезом – это была минутная слабость. Я же не дерево. Вот родился бы деревом – тогда да, фотосинтез. Человеком я, к несчастью, появился на свет, приходится соответствовать. Ой, как смешно, обхохочешься, деньги решили все. Жил ради денег и помру ради них…

* * *

Я останавливаюсь недалеко от центрального входа в парк культуры и начинаю ржать – даже не как лошадь, а как целый табун лошадей. Нет, это правда смешно. Круг замкнулся. Бабло побеждает зло и превращает тварь дрожащую в человека. Сказал бы мне кто вчера – не поверил, но, похоже, так и есть…

Я смеюсь настолько безудержно, что на меня начинают обращать внимание идущие мимо люди. Охранник Вася нервно приближается вплотную и кладет руку на плечо. Это меня несколько отрезвляет. Умереть, оказывается, непросто, особенно под надзором тени Железного Шурика. Да и хватит ли духу? Солнце… Вот оно, подло и красиво блистает в безбрежном голубоватом небе, деревья, травка, цветочки… Хорошо было Славику в подвалах Лубянки, в аду, среди чертей-урок… Разбежался – и головой об стену. Там ничего не отвлекало, все однозначно, нет вариантов. А здесь – и стены не видно поблизости, и при Васе особенно не разбежишься… Может, под машину, под паровозик с детишками, медленно ползущий мимо, броситься? Медленно он ползет, не хватит скорости, а даже если и хватит – не хочется своей смертью незнакомым людям гадить, не по-людски это. Затаскают менты водителя по допросам, деньги вымогать станут, да и результат не гарантирован – могу не сдохнуть, останусь инвалидом и буду всем только мешать.

Но, черт возьми, как же я сразу не догадался? А ведь это выход! Это шанс на жизнь. Маленький, призрачный, но все-таки шансик. И главное – пример прямо перед глазами, с детства знакомый. Славик тогда, в сорок шестом, в камере, обманул себя – притормозил в последний момент перед стеночкой. Он мне сам рассказывал, я точно помню. Стыдился проявленной слабости: вот, мол, как тварь дрожащая в последний момент внутри взыграла. Но ведь по факту не обманул, выжил и жил потом долго и счастливо. Более того, своей решимостью сдохнуть сподвиг дедушек Железного Шурика к переговорам. А те ведь не из железа – из титана сделаны были, из брони непробиваемой. Мой Железный вообще от такого фортеля в труху осыпаться может, потому что ржавый внутри. Только как это сделать технически за оставшийся мне час? И здесь, в хипстерском парке, под приглядом ловкого и быстрого Васи?

Я оглядываюсь по сторонам, не находя ни одного подходящего места. И вдруг скорее не вижу, а вспоминаю, угадываю за деревьями всем известное сооружение. Оно идеально подходит для моих целей. Это мост. Крымский мост. Москвичам и гостям столицы он больше известен как мост самоубийц.

* * *

Я стою на середине Крымского моста и любуюсь уходящей вдаль панорамой Москвы-реки. Я не один стою, в полуметре от меня – Вася, чуть дальше – группа то ли японцев, то ли китайцев, делает снимки красот на свои последние айфоны. Добрался я сюда не без приключений. Вася не хотел пускать: «Сказано гулять по парку – значит, по парку».

– Звони начальству, – велел я. Он позвонил и передал мне трубку.

– Ты куда намылился? – послышался голос Железного Шурика. – Сбежать хочешь, дурачок?

– От вас сбежишь, пожалуй… – ответил я как можно более развязно. – Куда ж с подводной лодки денешься? Просто я урбанист от рождения, бесят меня деревья, если честно. Вот выхлопные газы – другое дело. Мне под них думается хорошо. Да чего вы боитесь? Присылайте второго Васю, если боитесь. Закуйте меня в кандалы, наденьте поводок – чего хотите делайте, но дайте газиками подышать, мозги СО_2 проветрить. Прогуляюсь до метро «Парк культуры» и вернусь.

Генерал-майор несколько секунд думает. Я примерно представляю ход его мыслей. Западло ему слабину перед будущим агентом показывать.

– Ладно, – говорит он, – дай трубочку Васе. Но чтоб без фокусов мне!

И вот я стою на мосту, любуюсь панорамой. Думать ни о чем не хочется, все уже передумано десятки раз. Начну думать – сдрейфлю, найду аргументы, уговорю себя и не спрыгну. Кончена жизнь. По крайней мере та, которой жил до сегодняшнего дня. Даже если и выплыву – все равно кончена. Я где-то читал, что некоторые самоубийцы выплывают. Нет, не самоубийцы. Десантники пьяные в день ВДВ выплыли. Так они же пьяные – пьяным бог помогает. И десантники. Кстати, я тоже пьяный. Стакан водки, выпитый в ресторане «Островок», плещется во мне, выполняя роль гироскопа. И я тоже десантник. Вытолкнула меня мамка в этот мир без парашюта, с тех пор и лечу. Десантник я, точно. И поэтому…

Нельзя надеяться… От взвешиваемых шансов берет оторопь, и не то что прыгать не хочется, а лечь тянет на асфальт, вжаться в него, вцепиться ногтями в микроскопические выступы. И лежать.

Все, хватит! Нужно технологично мыслить и только о деле.

* * *

…Перила в принципе невысокие, перепрыгнуть ничего не стоит, и – рыбкой вниз. Верная смерть. Головой вниз – верная смерть! К тому же за перилами – небольшой уступ, расшибусь сразу. Идеально перебраться через перила, встать на уступ, оттолкнуться посильнее и солдатиком… Если выплыву – менты приедут, «Скорая», в больницу отвезут, какое-то время мои лубянские друзья до меня не доберутся. А может, и передумают добираться. Зачем им псих?

Опять надеюсь… Нельзя! Надеяться нельзя, но условия для шансика подготавливать нужно. Взращивать необходимо шансик, поливать его, заботиться, но не надеяться.

Красота мешает – всё такое красивое кругом. Мост, японцы с последними айфонами рядом, даже Вася красивый. А звуки какие красивые: автомобили воют на разные голоса, японцы щебечут, вороны смачно каркают, и провода, качаясь от ветра – дзинь-дзинь, – как струны на гитаре. И все цветное, движущееся, постоянно видоизменяющееся. Мир сочится жизнью, она лезет из всех щелей, капает, струится. Она восхитительна, эта жизнь! Шедевр, подарок щедрый, отказаться от такого подарка, уйти в аскетичный, выцветший мир теней – невозможно. Хамство немыслимое – выкинуть все это на помойку. Нет, нельзя, не смогу…

Но я же не отказываюсь! «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно». Очень надеюсь. Очень люблю. Если выживу – значит, взаимно, значит, нужен я еще тебе. А если нет… туда мне и дорога. Не ради адреналина и пустого бахвальства испытываю судьбу. Да и не я ее испытываю, она меня. Так получилось, просто так получилось…

– Вась, смотри, какая тачка крутая едет, – говорю восхищенно охраннику. Он попадается на этот детский трюк, отворачивается, а я быстро перелезаю через перила, встаю на маленький уступ спиной к реке и что есть сил кричу: «Отошли все, отошли на десять шагов, иначе прыгну!»

Люди реагируют не сразу: замирают, молча смотрят на меня – слишком неожиданно все произошло. Тогда я отрываю одну руку от перил и буквально визжу, используя все знакомые мне матерные выражения:

– Отошли… твою мать на… отсюда, отошли в… уроды!

Мат русские люди понимают, и нерусские – тоже, даже японцы испуганно разбегаются в разные стороны. Даже Вася бежит. Все, «первый тайм мы уже отыграли и одно лишь сумели понять…».

Что сумели? Да ничего не сумели, но отыграли. Можно перевести дух. Вокруг меня собирается толпа, останавливаются машины, выходят люди, достают телефоны, делают фото, снимают видео. Вот она, слава, дождался наконец. Не радует… Моя возможная смерть становится источником тщеславия, любопытства и корысти. Вот, мол, видел чудика, даже на телефон снял – посмотрите, что за придурок, а кто-нибудь ушлый обязательно продаст запись желтым журналюгам, за штуку баксов.

«Жил грешно и умер смешно», – вспоминается предсмертная записка предтечи Пушкина, веселого порнографа Баркова. Его нашли со спущенными штанами и свечкой в заднем проходе. Не хочу так, не буду! И потом вот он, шанс, которого я так жаждал. Тот же эффект получится: покочевряжусь часок, приедут менты, врачи из психушки уложат в теплую постельку, напичкают транквилизаторами, и не надо прыгать. Увезут от Железного Шурика и Васи, а там – будь что будет…

Я цепляюсь за эту спасительную мысль, верчу ее, рассматриваю с разных сторон, она мне нравится. Лишь где-то очень глубоко внутри похоронный голос шепчет мне еле слышно: «Плохо будет, Витя, поймут они, что ты слабак, окончательно. Размажут тонким слоем дерьма по всему, что тебе дорого. Сам повесишься потом, как Иуда в самшитовой роще». Я не хочу слышать этот голос, мог бы – уши заткнул. Но он не снаружи – внутри. И я слышу. Не получится сегодня между струек пробежать – придется окунуться с головой в студеную водицу под мостом. Поступок нужен. Очень мне грустно, но почти не страшно почему-то. Просто грустно, что так все получилось. Перехватывая руки, я поворачиваюсь спиной к зрителям, краем глаза замечаю, как из толпы ко мне рванулись несколько человек. В том числе и Вася. Надо прыгать. Надо прыгать. Надо прыгать… Холодно же, думаю напоследок, не май месяц, октябрь скоро. Еще не прыгнул, а уже холодно… В спину дует холодный ветер, до костей пробирает. Люди ко мне бегут, – догадываюсь я, – от них ветер. Но он все-таки теплее, чем вода внизу.

Может, позволить им себя схватить? Еще не поздно позволить… Я чувствую прикосновение чьей-то руки к спине, отталкиваюсь затекшими ногами от парапета и прыгаю…

* * *

Лечу. Сердце, кажется, летит быстрее меня. Оно разбилось уже, а я лечу. Вранье, что вся жизнь перед смертью вспоминается, только свист в ушах и ощущение необратимости, непоправимости сделанного в пустоту шага… Пустите меня обратно! Схватите меня! Протяните руку помощи! Сбросьте веревку, затащите на Крымский мост! Я буду хорошим! Я буду радоваться, что Крым наш! Я что угодно сделаю, лишь бы жить, жить, жить…

Лечу. Успеваю понять, что не спасут. Успокаиваюсь, смиряюсь. Сейчас умру. Все умирают, и я умру, но в отличие от всех – сейчас. Ну и ладно.

Только перед самой водой вспоминаю о холоде и снова пугаюсь. Что угодно, только не холод, огонь, крематорий, геенна огненная – только не холод. Не надо холода, умоляю! Я согласен умереть, но в тепле, в сухости. Не хочу в мокрое и холодное, пожалуйста…

…Удар. Холода нет. Удар бичом по пяткам, и волна расплавленного железа от ступней к горлу поднимается, выжигает меня, как я и просил. Спасибо, Господи, что услышал, я умираю в тепле, в жаре, в аду, в геенне огненной, в языках пламени, во взрыве, в раскаленных камнях, в пустыне, в жерле вулкана, в лаве, в песке, в горящей нефти, в солнце я умираю… в солнце… в солнце… в солнце я.

Умираю…

Часть 3. Возможное невозможное

Обратная сторона меня

Свет… Нет, не свет. Но и не темнота. Скорее свет… Никуда не лечу, никакого тоннеля, не так все, как ожидал. Не умер… Стою на чем-то где-то, вижу белое перед собой. Стена как будто… Точнее – две стены. Угол. В углу стою носом – маленький растерянный мальчик. А может, я и есть мальчик? Поставила меня мама носом в угол за разбитую нечаянно вазу. А все остальное мне только привиделось…

Детский кошмар. Вся моя так печально закончившаяся жизнь – просто детский кошмар. Вытягиваю перед собой руки, упираюсь в угол и понимаю две вещи. Обе грустные. Руки у меня не мальчика, но мужа, и уходят они по запястья в белые светящиеся стены. Умер все-таки и, что еще хуже, – жил… Не очень хорошо жил, раз так умер.

С моста я спрыгнул… Резко, словно неприятный запах, я вспоминаю свою жизнь. Как ватку с нашатырем к лицу поднесли. Прихожу в себя быстро. Но противно-о-о-о… И грустно еще очень, ведь умер же… Точно умер, руки в стены ушли и уперлись во что-то холодное, вроде льда, но намного холоднее. Нет, не лед. Лед тает под теплыми руками, а от этого холода, кажется, тают сами руки. И оторваться сил нет, засасывает… С большим трудом делаю шаг назад, рассматриваю ладони – они такие же белые стали, как стены. Страшно мне… Проклятье, умер ведь уже! Что может быть страшнее? А все равно страшно.

От ужаса я начинаю вытирать руки о залитые виски джинсы. Странно, одежда совершенно сухая, и от нее пахнет вчерашней пьянкой. Божественно… в этом стерильном белом пространстве вчерашняя пьянка пахнет божественно. Жизнью, закончившейся безвозвратно, цветами, небом, луной, волосами маленького сына Славки, Анькиными губами, ветром с моря, дождиком, горячим стейком с кровью, коньяком, виски, яростью, жизнью, жизнью, жизнью… Я тру руки об одежду, хлопаю себя, бью, пытаюсь почувствовать боль – хоть что-то пытаюсь почувствовать. Кручусь вокруг своей оси, бью… Ничего, совсем ничего. Белое все кругом, не за что уцепиться взгляду. Посередине пространства – какая-то мебель, но она тоже белая. Сливается, исчезает. Вдруг я замечаю цветное пятно у противоположной от меня стены. Оно шевелится, оно крутится, непонятно – что это. Я замедляю свое вращение, и пятно тоже тормозится, начинает приобретать форму. У пятна вырастают руки, ноги, пятно имеет лицо, бороду из черных с проседью волос, одежду, обувь… Человек… мужчина. Обычный мужчина моего возраста, но что-то в нем странное есть. Настолько странное, что у меня замирает дыхание и перестает биться сердце. Я все уже увидел, но не могу осознать и принять увиденное. Дело в том, что человек напротив меня – это… это… Это я!

Да, это я, но какой-то странный «я». С дурацкой бородой, худее намного, жилистый, со сбитыми мозолистыми руками, в плохой китайской одежде с вещевого рынка. Работяга такой, человек из метро, с остановки общественного транспорта, человек из большинства. И я тем не менее. Кожей, шестым или двадцать шестым непонятным чувством ощущаю, что я. Ужасное, неловкое, скребущее по нервам ощущение. Как будто инцест, хуже, чем инцест, – святотатство. В ад я попал, что ли? Пытка такая изысканная?

При жизни ненавидел фотографироваться и сниматься на видео. Все эти дни рождения, свадьбы, отчеты о путешествиях… Не нравился себе, как будто меня ловили за совершением какого-то постыдного и интимного ритуала. А вот селфи делал. Вроде ничего получался на селфи. Однажды задумался: почему? И понял: делая селфи, люди неосознанно преображаются, подтягиваются к своему или божьему (неважно) представлению о себе идеальном. А когда не совершают усилие, не смотрят в объектив – на лице в основном проступают ошибки, погрешности, искажения, неправильно прожитая жизнь проступает. Объектив – как глаз божий. Я верю в объектив, а в ад – нет. Если ад существует, то либо я тупой, либо бог.

Зачем мне давать свободу воли, а потом наказывать? Наказывают за нарушение законов и правил. Но нет правил, есть только свободная воля – будь она неладна. Видимо, я просто схожу с ума. Тону в вонючей водичке Москвы-реки. Легкие уже заполнила жидкость, в крови заканчивается кислород, и сжимающийся в последней судороге мозг рождает страшные видения. Не любил смотреть на себя? Посмотри. Возмутись, мобилизуй последние силы организма на борьбу за существование. Я все понимаю: привычка к анализу не покидает меня даже в этом страшном и стерильном месте. Но все равно неприятно. Я и так неприятный тип, а эта моя версия в виде работяги – еще неприятнее.

Быдло он! Я при жизни сильнее всего быдло ненавидел. Утешает, что ему, похоже, тоже нездорово. На его лице проступают отвращение и ужас. Он уставился на меня, смотрит моими глазами, и так все ясно становится. И страшно. А еще мне кажется, что я понимаю его гораздо больше, чем хочется. Мне кажется, я превращаюсь в него и слышу его мысли… Как можно слышать мысли? Уши звуки слышат, а мысли… Черт его знает, что происходит! Чувствую, ощущаю я – непонятно чем – странного бородатого типа, так похожего на меня. Глупый он и набожный, молится вроде как…

* * *

…Господи, Господи, Господи, пресвятая Дева Богородица, отец Небесный, ангелы Господни, помилуйте меня и простите! Грех я страшный совершил, харкнул в ваши божественные лики. Отринул дар, сломался, осыпался, рухнул с этого проклятого моста. Нет мне прощения, гореть мне в геенне огненной вечно, жариться на адских сковородках, потому что я предатель. Вас предал, детей, Женьку и Славку предал, себя предал. Прости меня, Господь всемилостивый! Не рая прошу – небытия. Вычеркни меня, сотри, сделай так, будто меня и не было.

…Свет. Откуда здесь свет? Я не заслужил света. Я и при жизни света белого не видел – все время за баранкой, если не на машине, то под машиной. В масле, в грязи, в копоти и выхлопных газах. Тренировался, видимо, привыкал к аду. Но где же ад? Нет его здесь, свет вместо него. Может, это за то, что верил я в тебя, Господи? Не так, как другие, «что-то там есть, конечно, наверху, но…». Я по-честному верил, по православному, в храм ходил каждое воскресенье, молился… Я ради тебя, Господи, Анькой пожертвовал, или она мною пожертвовала – я не разобрался еще. И, видать, уже не разберусь…

Может, за это мне свет? Но ведь я не выдержал – сломался, осыпался в труху, рухнул с Крымского моста. Не положено таким света. Да и свет какой-то странный, как будто стена изнутри подсвечивается. Нет, две стены. Я стою в углу, образованном двумя светящимися белыми стенами. Мама меня в детстве так в угол ставила, моя бедная строгая мама… Презирает меня и жалеет за то, что я водилой работаю, кур мороженых по магазинам развожу. Ничего не получилось из подававшего когда-то надежды сына. Одно время казалось, на ноги встал, владелец небольшой, но крепкой транспортной компании. А теперь снова за баранкой… Бедная, бедная мама, я и ее предал… Тяжело ей будет.

А может, не умер? Вот стою же вроде, ноги чувствую, воздухом дышу. Может, выловили меня из Москвы-реки вовремя, привезли в больничку, в Кащенко, допустим, поместили в палату для буйных, поэтому и стены белые. Мягкие небось, чтобы башку о твердое не разбил. Сейчас проверю, коснусь стен и все пойму.

Руки, не встречая сопротивления, проходят сквозь стену, и я чувствую нестерпимый жар. Умер. И ад за стеной. Я обжигаюсь об ад, отскакиваю в страхе, смотрю на ладони, а они белые, как огонь. Дую на них, тру о нарядную одежду, которую напялил по случаю самоубийства. Ветровка, на рынке в Париже куплена, еще в хорошие времена. Продавец уверял, что от Пьера Кардена. Руки, побывавшие в аду, ничего не ощущают. И я их не ощущаю, особенно ладони. Хлопаю себя, бью сильно по нарядной ветровке – ничего, совсем ничего. Страшно так: ад за стенкой, не мои бесчувственные руки, белое стерильное пространство вокруг… Я впадаю в панику и начинаю вращаться вокруг своей оси. Вою, грызу онемевшие ладони зубами и вращаюсь. Вдруг замечаю цветное пятно у противоположной от меня стены. Оно тоже крутится, оно явно живое! Сейчас станет понятно, куда я попал.

Мы с пятном синхронно тормозимся. Человек… очень похож на человека. Мужчина. Первое, что вижу, это одежда. Плохая у мужика одежда, выпендрежная, не наша. Знаю я таких, пятьдесят уже скоро, а все под мальчиков косят, узкие в облипку джинсы, хотя здоровый дядя, как я, даже больше. Смешно смотрится… А главное – толстовка красная с орлом, и написано на ней American Eagle. Тварь! Да как он смеет после Крыма, после Донецка и Луганска носить такое? Думает, не понимает никто? Это как «USA» надпись, даже хуже – «американский орел» переводится. Американ игл… Американ ИГИЛ – вот что он на груди таскает. И лицо у него мерзкое, жирное, надменное, умное. Знаю я таких: украл, урвал у работяг, у народа нашего несчастного кусок и богемой прикидывается. Фасбиндер – шмасбиндер, экзистенциализм – гомосексуализм, а сам – жулик обыкновенный. У-у-у, давил бы гадов, пятая колонна, предатели, воры, вот сел бы за баранку и давил без разбора!

Но все, отъездился я. Умер, к сожалению… А так хочется врезать по его наглой роже…

По его наглой роже… Постойте, подождите, мне кажется, я рассмотрел… Господи, да как же возможно такое?! Прости и помилуй меня, Господи. Пожалей… Ведь это не его рожа, это же я стою в красной толстовке с хищным американским орлом. Похоленее, пожирнее, но я. Несомненно я. Это что, пытка такая? В ад я попал, что ли? Выходит, не за стенами белыми ад, а здесь? О боже, кипеть в горящих котлах вечно – и то лучше. Он не оборотень, не морок или черт, принявший человеческое обличье. Он – это я. Я чувствую это, ощущаю шестым или двадцать шестым чувством. Он – это я, и в нем сошлось все, что я так ненавидел при жизни. К такому, как он, ухарю Анька ушла – вот точно к такому же. Такие, как он, Женьке мозги запудрили. Из-за таких, как он, обаятельных предателей я и спрыгнул с моста. И он – это я. Невероятное, скребущее и выворачивающее душу наизнанку ощущение. Да-а, бог умеет придумать наказание даже для самого страшного грешника. Так мне батюшка ответил, когда я спросил, какой ад возможен для Гитлера. Прав батюшка. Умеет. Одно радует: этой суке тоже нездорово, боится он сильно. Уставился на меня моими глазами и боится. Все мне ясно про него. Даже более ясно, чем хочется. Потому что мне кажется, мне кажется… мне кажется, происходит самое отвратительное и невероятное, мне кажется, я превращаюсь в него и слышу его мысли…

* * *

– Кто ты такой? – спрашиваем мы хором и замираем, пораженные слиянием наших голосов. Ни в одном хоре не услышишь такого слияния. Абсолютно одинаковые голоса. И интонации. Протест. Гнев. Я наблюдаю, как мой гнев прорастает сквозь его лицо. И он наблюдает. Права Анька, страшен и уродлив я в гневе. Собственное наглядное уродство усиливает эмоции во много раз. Терпеть невозможно, как смела Вселенная создать еще одного «меня», собезьянничать, исказить все, что мне дорого. Православный он, Анькой ради Господа пожертвовал… Нашел кем. Собой бы лучше жертвовал, ублюдок! Вором он меня считает и пятой колонной… Да и хрен бы с ним, в общем, если бы он не был мною. Подлы и обидны упреки, особенно когда они от самого себя идут. Но проникают, проникают, достают до самой глубины, так проникают и достают, что поневоле думаешь: «А может, в этом что-то есть?» И от мыслей этих еще больше впадаешь в бешенство. И в гнев… У него, наверное, ко мне такие же претензии, только с другим знаком. Я вижу его претензии в своих глазах, глядящих на меня с ненавистью, а он то же самое видит в моих «своих» глазах. Нет, невозможно это вынести, кто-то из нас двоих должен исчезнуть, сдохнуть. Так будет правильно, только так и будет… Мы одновременно бросаемся друг на друга и начинаем драться.

Бесполезное занятие. Уже через минуту оба понимаем, что бесполезное. Победителя не будет, кулаки сталкиваются с кулаками, движения синхронные – борьба нанайских мальчиков. И еще всхлипы, стоны и рычание в унисон делают драку совсем абсурдной. И смешной. Движения утрачивают резкость, просто так руками машем, больше для проформы, а потом и махать перестаем. Смотрим друг на друга, дышим. Гнев не желает уходить, его вспышки случаются неожиданно для меня и для него, но не для нас обоих. Одновременно они случаются. Бьемся несколько секунд и прекращаем, пораженные нелепостью происходящего. А потом снова бьемся… Надоедает мне чувствовать себя идиотом, и ему надоедает. Жизнь дураком прожил и после смерти то же самое получается? Не хочу. Хватит!

– Послушай… – говорю ему осторожно, вполне ожидая, что он тоже в унисон со мной скажет «послушай». Он не говорит, сопит молча, и я продолжаю: – Послушай, это бесполезно, сам себя не изобьешь. Ты ведь – это я? Витя Соколовский, сорок четыре года, жена Анька, дети Женька и Славка. Так?

– Не так, – отвечает он с очень знакомой мне смесью гнева и обиды в голосе. С моей фирменной смесью. – Не так, урод. Я – это ты, понял?

– Понял, – соглашаюсь, – но с точки зрения формальной логики нет никакой разницы, ты – это я или я – это ты. Если 3+2=5, то и 5=3+2.

– Вот за это я таких, как ты, и ненавижу! Все усложните, извратите, вывернете наизнанку, самые простые и святые вещи заболтаете, завалите горами ненужных слов. Твари вы, дьявольское отродье…

– Ты мне тоже не то чтобы нравишься… – встреваю я в его пламенную речь. – Человеческая глупость воистину беспредельна. Не находишь, что все непросто у нас с тобой? На себя посмотри, на меня, на место, где мы с тобой разговариваем. Очень все просто, да?

– Очень, – отвечает он мне твердо и угрюмо. – Я умер, я в аду, искупаю свои страшные грехи. Бог послал мне наказание в виде тебя.

– Ну, если я наказание – снимай штанишки, – издеваюсь я над болваном. – Сейчас ата-та делать буду…

Он не выдерживает, замахивается и резко бьет мне в челюсть. Правильно, кстати, делает, я бы тоже не выдержал такого хамства. И не выдерживаю, и тоже бью его туда же. Наши кулаки встречаются… Больно, сволочь, как больно! Костяшки выбил на руке…

Мы отдергиваем руки, зажимаем пострадавший кулак здоровой ладошкой и синхронно произносим:

– Больно, сволочь, как больно… – И через несколько секунд, не сговариваясь начинаем смеяться. Это хорошо, что он смеется. Значит, чувствует абсурд ситуации, значит, есть шанс договориться.

– Ну вот, видишь, – говорю сквозь смех, – предупреждал же, что бесполезно.

– Вижу, – бормочет он. – А кого предупреждал – себя или меня?

Шутит, умеет шутить. Это тоже хорошо. «Странно, – думаю, – быдло, а шутит. Но ведь это же я быдло, точнее, он быдло на моей основе. Ничего странного». Я даже горжусь немного им. Или собой? Тьфу, совсем запутался! Сейчас распутаю. Пора переходить к установлению атмосферы взаимопонимания и сотрудничества.

– Хорошая шутка, – говорю, отсмеявшись. – Всех я предупреждал. В аду мы с тобой или в раю, ты мне кажешься или я тебе – это неважно. Существование бога ни доказать, ни опровергнуть невозможно. Поэтому вера верой называется, а не логикой, к примеру. Но зачем-то мы здесь с тобой оказались вместе? Давай выясним, а там, может, и до бога доберемся.

– Как бы он до нас не добрался… – мрачно комментирует мое альтер эго.

– А он уже до нас добрался, – отвечаю ему в унисон, – задачку он нам задал, собрав здесь. Я просто предлагаю решить. Тем более ты, как жестко верующий, должен понимать: от задачки господа не уклонишься.

– Я понимаю, – совсем грустно и тихо говорит он, – не уклонишься. С чего начнем?

– Ты мысли мои слышал, когда здесь появился?

– Да.

– И я твои. Значит, многое мы уже знаем. Есть от чего оттолкнуться. Я подытожу, а ты поправь, если чего не так скажу. Мы с тобой – один и тот же человек, Витя Соколовский, сорока четырех лет от роду. Женаты мы на одной женщине по имени Аня, в девичестве Ванина. Имеем двух детей – дочку Женьку двадцати лет и сына Славку – семи. Мы оба по каким-то причинам спрыгнули с Крымского моста и оказались здесь. Мама, папа, дедушки и бабушки у нас тоже одинаковые. Помнишь Славика и Мусю? Когда они, кстати, у тебя умерли?

– Дед в две тысячи седьмом, а Муся год назад.

– И у меня так же. Очень мы с тобой похожи, больше, чем близнецы. Но есть и различия. Ты православный, я – нет, ты против америкосов и, видимо, за Путина, я – нет, ты считаешь себя пролетарием и водишь грузовичок, а я опять мимо. Жулик я в твоей системе координат. Ну, еще и писатель немного. Видимо, где-то наши судьбы разошлись. Я даже подозреваю где. Халтуру в пионерлагере под Зеленоградом делал в девяносто четвертом?

– Делал.

– И бабки из падлы начальника небось выбил, все четыре тысячи долларов?

– Нелегко было, но выбил.

– А я не выбил. Тут-то развилочка и случилась. До этого, скорее всего, все одинаково было – потом часы сверим, – но, думаю, одинаково. Я ведь помню свою мечту в девяносто четвертом: получить бабло за халтуру, купить только появившуюся «Газель» и курочек мороженых по рынкам развозить, копеечку трудовую заколачивать. Слушай, а как тебе удалось-то из этого гада деньги вытряхнуть?

– Да случайно… Сижу в приемной, после того как начальнику подачку его в пасть запихнул, народ аплодирует, секретарша спиртом отпаивает и говорит, чтобы не боялся я его, чтобы припугнул как следует, что трус он и в ментовку не пойдет, если припугнуть. Ну, я проорал что-то грозное и встал уже, чтобы уйти, а она на ушко мне быстро прошептала: мол, куда идешь, дурак? Деньги-то свои возьми, ему сегодня привезли толстую пачку зелени, я сама видела…

– А ты?

– Пошел, конечно, пнул его пару раз, он от страха реально обоссался. Представляешь? Сам открыл сейф и пачку мне протянул. Ну, я отсчитал четыре тысячи и домой поехал.

– А чего все не взял?

– Ну, ты же меня знаешь. Дурак…

– Знаю. Дурак!

Мы молчим. Я вспоминаю черный день своего взросления, когда из гусеницы в бабочку грозную превратился. Ему повезло, он не превратился. Родственное чувство у меня к нему возникает, теплое. Ведь такой же, как я, тоже говна хлебанул порядочно. Но другого говна – так жизнь сложилась. А какое говно горше – никто не знает…

Внезапно в голове у меня проклевывается неприятная, свербящая мысль. Я не успеваю еще ее осознать, но уже точно знаю, что неприятнее мысли ко мне в голову никогда не залетало.

– Послушай, – говорю ему взволнованно. – А вот мне секретарша про деньги не шепнула…

– Ну и?..

– Ну, вот и разные мы. Ты православный работяга, а я – жулик из пятой колонны, по твоему мнению. Понимаешь, что это значит?

– Понимаю… Мне кажется, я понимаю… – тоже перейдя в сильное возбуждение, отвечает он. – Это так страшно, что даже думать не хочется, не то что говорить. Но я скажу. Где еще сказать, как не здесь? Три секунды, два предложения шепотом на ушко изменили судьбу. Мне прошептала, а тебе забыла, и вот мы разные люди. Глотку друг другу перегрызть готовы. Да что вообще зависит от нас в этом мире? Мы гордимся своими достижениями, с пеной у рта отстаиваем свои взгляды… А какие они, на хрен, наши? Три секунды, два предложения… Господи, так вот оно как на самом деле все обстоит. Зачем? Ведь бессмыслица же полная, хаос… Это ты хотел мне показать, Господи? Ладно, я понял. Спасибо…

Он медленно подходит ко мне, долго смотрит «моими» глазами мне в глаза, так долго, что я, не выдержав взгляда, опускаю голову, а он разворачивается и быстро бежит к противоположной белой стене. Курточка от его поддельного Кардена развевается и создает ветер. Я замираю в ужасе и не могу пошевелиться, потому что знаю: если пошевелюсь – последую за ним, точно. Разобью эту чертову белую стену, прекращу и свое, пускай странное, загробное, но все-таки существование. В ад – так в ад, в холод, в жар – все равно. Если нет смысла, то все равно…

Ветер от курточки выводит меня из ступора, а еще страх. Очень страшно остаться одному в этой белой комнате с ТАКОЙ мыслью…

– Стой! – кричу ему вслед. – Стой, ты ошибся!

Он спотыкается, падает, катится по белому полу и тормозит в нескольких сантиметрах от стены. Я подбегаю к нему, хватаю за грудки, поднимаю рывком, ставлю на колени, начинаю его трясти и орать в лицо бессмысленные, обидные слова:

– Трус! Подонок! Всегда был трусом и подонком! С моста прыгнул, сейчас прыгаешь – всю жизнь бежал и прыгал, трус!

Я долго его трясу, повторяя одни и те же слова. Не его трясу – себя. На себя зол, на проклятую страшную мысль, пришедшую мне в голову. Это не он трус и подонок, это я такой, я с моста спрыгнул, чтобы понять, что ничего понять нельзя в принципе. Это я свою жизнь прыжком перечеркнул, а здесь, в белой комнате, вторую жирную черту поставил. Крест, крест получился. Крестик на кладбище будет стоять, а под ним – нолик…

Долго я его трясу, очень долго, пока он, еле шевеля губами, не отвечает на моего очередного труса и подонка:

– Сам трус и подонок, сам спрыгнул…

И в этот момент я вижу хрупкое наше с ним спасение. Ошиблись мы. Есть смысл, по крайней мере надежда на него есть…

– Да, да, – ору, не снижая накала, – мы оба прыгнули, ты понимаешь, оба! Ты понимаешь, что это значит? Жизнь по-разному пошла, а спрыгнули оба! С одного моста, в одно время. Нет, ну ты понимаешь?!

Он стряхивает мои руки, встает с колен и в очередной раз озвучивает мои мысли:

– Я понимаю, – говорит, – ты умный, ты не за баранкой жизнь провел, книжки, наверно, читал и после двадцати трех лет, в отличие от меня. Молодец, догадался. Должен быть во всем этом какой-то смысл. Не бывает таких совпадений. Кое-что зависит и от нас, получается. Раз результат одинаковый при всей разности жизни – значит, зависит. И мы должны в этом разобраться. Только ведь и я не полный дебил, как ты обо мне думаешь. Я тоже додумался.

– До чего? – спрашиваю, надеясь на чудесное откровение.

– Я знаю, что в нас одинаковое. Именно это, одинаковое, и заставило нас прыгнуть с моста. Попробуй догадайся, если сможешь.

– Мы не нравимся друг другу. Ты жуликов не любишь, я – быдло.

– Тепло, но не то. Не главное.

– Нам мир не нравится.

– Горячо, но опять не то. Не основное.

– Мы сами себе не нравимся! – ору я, наконец прозрев.

– Вот… – тихо говорит он, – в точку. Мы не нравимся сами себе и никогда не нравились. И мы должны разобраться, почему так. Я расскажу все тебе, а потом ты расскажешь, и мы поймем, мы обязательно чего-нибудь поймем. Садись, я вижу белый диван, он здесь не случайно стоит. Садись, Витя, разговор будет долгим.

Чудо

…После того как я вырвал у начальника кровные, в буквальном смысле в его крови, деньги, я вернулся домой и гордо швырнул пачку долларов на праздничный стол. Господи, какими глазами на меня тогда смотрела Анька, как будто я список «Форбс» возглавил. Ради таких глаз на смерть пойти можно, не то что… Я сидел, запивал коньяк шампанским и думал, что на смерть я, конечно, готов за Аньку хоть сейчас, если нужно, но вырывать эти проклятые доллары из окровавленных глоток жадных уродов… Увольте, только в самом крайнем случае, когда выхода другого не останется, – уж больно мерзко. Тем более что выход был. Выход, разбросанный в беспорядке, зеленел на столе. Куплю «Газель», сяду за баранку и стану зарабатывать честным трудом. Ни меня никто нагибать не будет, ни я. Анька, кстати, отговаривала. «Витенька, – умоляла, – подумай еще раз, ты же поэт, талантливый человек, ты на большее способен. Зачем ты губишь свою жизнь?» А я ей рассказал, как в пасть начальнику баксы запихивал, он булькал, хрипел, а я запихивал…

Услышав красочную историю, она расплакалась, жалеть меня начала, дурочка. Согласилась, конечно, на мужа-водилу, даже предложила мне с будущим ребенком дома сидеть, мол, сама работать пойдет, нельзя поэту с прозой жизни сталкиваться. Я только посмеялся и через неделю, заняв у родителей недостающие две тысячи, купил грузовичок. Родители тоже были не в восторге, но деньги дали. Последние, между прочим, нарисовал я им захватывающую перспективу будущей транспортной империи. Время странное, смутное – непонятно, в какую сторону тыркаться. Почему бы и не податься в перевозки? Все лучше, чем в бандиты. Один лишь дед упирался до последнего.

– Сужаешь, Витя, горизонты, – говорил, – жрать можно через раз, но горизонт широким должен быть.

Я не послушал, хотя сейчас сомневаюсь. Может, и прав он был. А потом началась песня, поэма. Помнишь, Горького в школе изучали, «Девушка и Смерть»? А тут – «Юноша из интеллигентной семьи и изделие постсоветского автопрома». Три раза мне пришлось «Газель» по винтикам разобрать, прежде чем ездить она начала. Проклял я все на свете! В первый месяц заработал меньше, чем прорабом на стройке. Но ничего, к рождению Женьки освоился немного, приобрел первых нормальных клиентов, и пошло дело. В девяносто восьмом у меня было уже пять машин. За рулем я не ездил, сидел на территории автокомбината в задрипанном офисе и круглыми сутками разруливал многочисленные геморрои. Собачий бизнес! То машина сломается, то водитель запьет, то авария, то груз украдут… По четырнадцать часов в день работал. Но на жизнь, правда, хватало. Съездили в Турцию пару раз и в Париж по путевке на неделю. Жили в съемной двушке, недалеко от тещи. Она, кстати, помогала нам очень – с Женькой маленькой сидела, пока Анька институт заканчивала. И родители помогали. От возврата данных взаймы денег категорически отказались, подменяли часто тещу и нянчились с внучкой. Вообще, хорошо мы тогда все жили, дружно. Квартир, конечно, никто разменивать не стал, как обещали перед Женькиным рождением. А я и не заикался. Зачем? Хватало вроде на все, и перспективы были.

К девяносто восьмому я почти собрал деньги на покупку собственной двушки в Митино. Честным трудом собрал, жил вольно, никого не прогибал и сам не прогибался. Что хотел, то и получил. Пахал много, но знал за что. Самое счастливое время тогда было. С Анькой отношения – лучше не придумаешь: придешь домой – стол накрыт, борщ аппетитно дымится в тарелке, стопочка рядом стоит с водкой, если зима на дворе. Поешь, выпьешь – отпустит собачья работа и пелена с глаз спадает. Ох, как хорошо дома-то, как правильно и по-человечески: дочка маленькая, забавная, бегает – «папа, папочка» лепечет смешно. Жена любимая хлопочет по хозяйству, уют создает. Искупаешь дочку, уложишь спать – и Аньку под бок, а она теплая, ласковая, домом пахнет. Читал я тогда, правда, мало, точнее, вообще не читал, времени не хватало. А с другой стороны, зачем счастливому человеку книги? Зачем ему политика, искусство и философия? Счастливый человек интересуется исключительно своим счастьем. Любопытство и широкий кругозор счастливым людям, как правило, не свойственны. Это меня и подвело. Жил в своем коконе: дом – работа, дом – работа, а по сторонам не смотрел.

В июле девяносто восьмого принял два важных и, как потом оказалось, ошибочных решения. Взял автомобили «Форд» в только появившийся тогда валютный лизинг и разместил деньги, отложенные на квартиру, в банке «СБС-Агро» под большие проценты. Помню, радовался еще сильно. Рубли на депозит положил под пять процентов в месяц, а машинки взял в лизинг под двенадцать процентов, но в год и в долларах. Этак вместо двушки – трешку через полгодика купить можно, да не в Митине, а на «Динамо», к примеру. Ловкость рук и никакого мошенничества, просто головой думать надо, а не ворон считать.

В этом радостном настроении и уехал в отпуск. Первый раз всей семьей выехали, по-королевски – не в Турцию привычную, а как богатые – на остров Майорка, в пятизвездочную гостиницу.

Ну, дальше все понятно – из отпуска вернулся нищим. Не просто нищим, а нищим с огромными долгами. Деньги в «СБС-Агро» сгорели, а «Форды» в лизинге из-за девальвации рубля превратились в золотые. Там оговорки какие-то в договоре хитрые имелись, пришлось не просто машины вернуть, а еще и доплатить немало. Так немало, что из пяти «Газелей» у меня осталось две. Водители без зарплаты быстро разбежались, работы не стало. Закрыл я фирму, припарковал грузовички у дома, где снимал квартиру, и ездил на них по очереди на редкие в то время заказы. Четыре года усилий коту под хвост. Вот тогда-то я первый раз случайно и забрел в церковь. Не понимал я – за что? Ведь жил честно, трудился много, по трупам не ходил, не воровал, из глоток у людей деньги не вытаскивал… И что? И ничего. А где справедливость тогда? Выходит, дурак я просто, надо было куски рвать где можно и нельзя. Вон хозяин «СБС-Агро», Смоленский, кинул полстраны и живет себе припеваючи на вилле во Франции, а мне денег на съем двушки малогабаритной в Тушине едва хватает.

Все эти вопросы я вывалил на первого попавшегося под руку обалдевшего батюшку. Не повезло ему, с обидой я пришел, с агрессией. А мне повезло. Отец Александр хорошим человеком оказался и, что еще важнее, неглупым и искренним. Не выгнал взашей, выслушал терпеливо, а потом спросил:

– Жену ты любишь, Витя?

– Да, конечно, – ответил я, удивляясь, при чем тут жена.

– А она тебя?

– Тоже любит.

– А родителей любишь?

– Люблю.

– А они тебя?

– Любят. Как могут не любить – сын я их все-таки.

– И с тещей даже у вас любовь?

– Ну, не то чтобы любовь, батюшка… А можно сказать, и любовь. Хорошо друг к другу относимся – это точно. Но к чему вы клоните, я не понимаю?

– А вот к чему, смотри: ты всех любишь, и тебя все любят, а Смоленского полстраны ненавидит. Ну, и кто из вас более счастливый?

– Но ведь у Смоленского тоже есть жена, родители и теща. Они тоже его, наверное, любят…

– Не уверен, Витя… Как такого можно любить? А вот в том, что его бог не любит, я уверен. Иначе бы он не позволил ему стать тем, кем он стал. Хороший ты парень – наш, хороший русский парень, и в правильное место ты пришел и в правильный час. Одна у тебя проблема – всех ты любишь, кроме Бога. Но это потому, что не знаешь его, не успел еще узнать. Крещеный, Вить?

– Нет.

– Оно и видно. Ну ничего, не сам ты сюда пришел, Бог тебя привел. Возьми-ка книгу, почитай о Господе нашем, Иисусе Христе. Почитай и возвращайся.

Читал я, конечно, Евангелие раньше, но впечатления оно на меня не произвело – так, сказочка детская. Бродит какой-то бородатый работяга-плотник по Древней Иудее, втирает прохожим банальности типа «возлюби ближнего своего», а в подтверждение своей пурги чудеса совершает. То толпу накормит пятью хлебами, то по озеру прогуляется, то из мертвых кого-нибудь воскресит. Две тысячи лет назад, может, и могла стать такая история бестселлером, а современному человеку от этих наивных спецэффектов только смешно. Плюс семья наша религиозностью особенно не отличалась. Разве что Муся… Так все знали, что бабушка – хорошая женщина, но, мягко сказать, малообразованная.

С недоверием, просто от нечего делать открыл я подаренное отцом Александром Евангелие, и… проняло меня тогда. Видимо, время пришло. Несчастные, убогие и обделенные ищут правду, смысл и Бога. Вот в чем смысл слов Христа «легче верблюду через игольное ушко пройти, чем богатому в царствие небесное попасть»? В этом же смысл человеческих несчастий и убожества. Я был готов, я созрел, как бедный Иов, я потерял почти все, и я понял… Христос меня поразил не чудесами, не тем, что воскрес на третий день, смертью смерть поправ, и даже не своей безмерной любовью к человеку и человечеству, за которое смерть лютую на кресте принял. Иисус потряс меня тем, что все про людей понимал. Про их подлость, про животную основу человека, про слабость и непоследовательность. И тем не менее любил он человека, верил в него и на крест за него взошел. Богочеловек. Только тогда Бог по-настоящему понял свое творение, когда сам человеком стал и простил его. При этом Христос не был паинькой, каким его привыкли изображать. Одно изгнание торговцев из храма чего стоит. Это выступление покруче «Пусси Райот» будет. И поопаснее. И все равно взошел он на крест, даже и за торговцев. Даже за Смоленского, отнявшего у меня деньги на квартиру, взошел. Жизнь – поганая штука, темная, мало в ней справедливости и смысла, но есть огонек слабенький, освещающий тьму. И этот огонек – Христос. Нельзя быть гадом, когда Христос… Видно все в освещенном им мире, собственная подлость видна становится.

Укрепило меня Евангелие, стержень внутри появился. А когда есть стержень, ничего не страшно. Потихонечку, полегонечку начал выплывать. Анька еще помогла сильно – втихаря устроилась на работу в префектуру округа, неподалеку от нашего дома. Деньги небольшие, но ой какие нужные! Выжили. С хлеба на воду перебивались, но выжили.

К началу двухтысячных полегче стало, что-то неуловимо изменилось вокруг. Надеждой запахло, пришел к власти новый, молодой руководитель. Нормальный мужик, простой, но упертый, со стержнем внутри. Порядок стал наводить. Показал охреневшим чеченам их место, приструнил потерявших берега олигархов. Воля у него была, воли стране не хватало. Зашевелились люди, увидев идущую из Кремля волю, крутиться стали, барахтаться, поверили ему, в лучшее поверили. Снова появились заказы. Я нанял второго водителя, потом еще одну машину купил. Зажили.

В две тысячи втором я крестился. Никогда не забуду этого дня. Бог показал мне себя во всем своем величии. Незадолго до крещения Анька завела разговор о том, что неплохо бы получить заказы от префектуры на перевозки. Детские сады, школы, вывоз мусора – да мало ли забот на территории, где проживает больше миллиона человек. Я отнесся к идее скептически. Кто меня туда пустит? Свои фирмы есть, прикормленные. Анька, конечно, там работает… Дослужилась до заместителя начальника какого-то отдела, но все равно – мелкая сошка, к большим делам не допущенная. Договор, тем не менее, я составил, отдал жене и забыл о нем тут же. О крещении я никому не сказал. Родители бы засмеяли, дед наверняка отпустил бы что-нибудь едкое, а Анька, хоть и сама была крещеная и даже в церковь иногда ходила, но по-настоящему не верила. Бывший кавээнщик и поэт в православие ударился, дедушкой почтенным стал и псалтырь читает, сидя на завалинке. Несовременно, немодно совсем и немасштабно. Тихо я покрестился, как и хотел, интимно, по-домашнему. Батюшка Александр обнял меня после обряда, сказал тепло и по-родственному:

– Добро пожаловать в семью отца нашего небесного, миллиарды братьев и сестер с сегодняшнего дня у тебя. Не забывай об этом.

Просветленным и успокоенным шел я домой. Тайна внутри появилась – хрупкая, теплая, слабенькая, как молодой побег, пробившийся через асфальт, дрожащая, продуваемая всеми ветрами. Но непобедимая. Ведь сломала каменную корку асфальта, и к небу тянется, к солнцу, и вырастет в могучее, раскидистое дерево, и уставшие путники будут прятаться в его тени от палящего солнца. И все будет хорошо. Вот такое чувство я испытывал тогда…

Дверь открыла Анька. В ее глазах танцевали знакомые мне веселые чертики. Странно, но меня не обрадовал ее ранее сносящий мне крышу взгляд. Неуместным он показался, не сочетающимся с хрупкой, едва зародившейся внутри тайной.

– Пляши, Витька, – закричала она, бросаясь мне на шею. – Живем! Они подписали, ты представляешь, они подписали договор! Без отката, без денег – просто на хорошем отношении подписали. Живем!

Она висела у меня на шее, целовала в замерзшие, холодные щеки и почему-то была чужой, камнем была, душащим маленький росток веры. Я испугался странного ощущения, снял ее аккуратно, поставил на пол и, непонятно с чего, извиняющимся, просительным тоном сказал:

– Ну вот, а я покрестился сегодня.

Несколько секунд стояли молча, не понимая, что делать и говорить дальше. А потом Анька бухнулась на колени, начала истово креститься и бить земные поклоны.

– Это знак, Витенька, знак нам Господь подал, – шептала она, пуская тихие благодарные слезы. – Становись рядом, давай помолимся, давай спасибо скажем. Знак, знак это…

Я поднял ее, обнял и расплакался почему-то. Горько мне отчего-то стало и страшно. Наверное, от величия Господа, которого я был недостоин. «Если было б в вас веры с горчичное зерно, то и горы бы вы двигать могли». Веры во мне тогда имелось меньше зернышка, но горы сдвинулись… А еще и сладко мне было тогда, потому что не только жену я обнимал, но и сестру свою во Христе, как и пророчествовал батюшка Александр. Рос побег внутри, укреплялся, с каждой нашей слезинкой рос…

Через несколько месяцев мы с Анькой обвенчались.

* * *

Контракт сильно поднял благосостояние нашей семьи. Я увеличил автопарк в два раза, снова снял офис, деньги не то чтобы рекой полились, но ручейком веселым потекли, точно. Да и в стране наметилось нечто вроде бума. Мы купили стометровую трешку в новом доме на «Динамо», в ипотеку взяли дачу недалеко от Солнечногорска, по Ленинградке. Настоящий коттедж в русском стиле: двухэтажная просторная деревянная изба. Без газа, правда, но деньги были – отапливали соляркой пару зим, а потом и газ провели. Дела шли настолько хорошо, что я стал просить Аньку уйти с работы и завести второго ребенка. Она ни в какую. Мол, знаешь, сколько желающих на заказы от префектуры, а пока она там сидит, заказы будут наши. Да черт с ними, с заказами, умолял я ее, проживем, работы и так много. Она обещала подумать, но все время оттягивала решение. Я не очень сильно настаивал: ну, хочется ей работать – и ладно. Тем более что жили мы с ней замечательно. По воскресеньям ходили в храм и дочку Женьку, подросшую, с собой брали. Зимой отдыхали на даче, летом – обязательно за границу: на море, в Испанию или на Кипр. Хорошо жили, любили друг друга, помогали, защищали как могли. В нашем коттеджном поселке на Ленинградке вместе строили храм. Ну, как вместе – она женщин местных организовала на подсобные декоративные работы, а я из мужиков бригаду сколотил. Скинулись, кто сколько мог, и ручками, собственными ручками, по кирпичику, стены класть стали по выходным. Красивый храм вышел, с душой, с любовью мы его сделали. Денег, правда, на него ухнулось – уйма. Больше половины доходов своих на него тратил…

С денег на храм у нас и пошла трещина – не то чтобы сильная поначалу, но все-таки… Подпиливать меня Анька стала. Хорошее, конечно, дело – храм возводить. Но и о семье забывать не стоит. Ей тридцать пять уже скоро, а ездит на корейской малолитражке, и салон даже не кожаный, и шубы нет приличной, и вообще – за деньги, потраченные на храм, домик в Испании любимой купить можно… А еще разговор о втором ребенке завожу…

Я объяснял, говорил ей, что не в деньгах счастье, что мы же с ней не такие, как все. Люди мы, и есть у нас многое, потому что люди. Любит нас Бог: дочку здоровую дал, достаток, родители живы – чего еще надо? Благодарными нужно быть.

Анька понимала меня вроде, соглашалась, крестилась богобоязненно, шептала в испуге: «Прости, Господи». Но все равно время от времени заводила скользкие разговоры. Когда дочка подросла – тоже на ее сторону встала. Женька – хорошая девочка, честная, на меня похожая, во всем стремилась до сути докопаться. И докопалась, по ее мнению. Бесили ее попы, лицемерами она их считала, особенно отца Александра ненавидела.

– Пап, – спрашивала часто, – чего у батюшки рожа так лоснится? Про царствие божие все толкует, о бедных печется, а сам на «Мерседесе» последнем ездит, с водителем. Может, поскромнее ему надо быть, если он такой правильный?

Я ей о престиже церкви толковал, о том, что народ наш неразвитый, ведется на все крутое и блестящее. Уж лучше пускай на «Мерседес» батюшки ведется да на купола золотые, чем на показную роскошь бандитов, чиновников и воров.

– Вон, у америкосов целый Голливуд есть, – говорил я. – Знаешь, сколько они в него денег вбухивают?

– Знаю, – отвечала Женька. – Но тогда плохи дела у твоих попов. Потому что в Голливуде у актеров лица приятные, да и пашут они нормально, сразу видно. И актеры честно говорят, что они актеры, высшими силами не прикрываются. А эти твои чернокнижники бородатые только болтать умеют да пузо набивать. И сразу понятно, что врут ради пуза. Как ты этого сам не видишь, пап? Я ведь не против Христа, я за, очень даже за. Но он на крест за людей взошел, потому что верил в них. В лучшее в людях он верил, ты мне сам рассказывал – я помню. А эти в людей не верят. «Мерседесами» и куполами их обманывают, чтобы на чужие «Мерседесы» не повелись. Да они не только в людей, они и в бога-то не верят.

Я в сотый раз пересказывал Женьке свою историю, как в двухтысячном, разуверившийся и почти сломанный, случайно забрел в храм, встретил отца Александра, и он меня утешил, силу дал, веру, способ жить подарил. Просто так, ни за что подарил, потому что человек хороший.

– Ага, хороший, – бурчала дочка, – пять минут языком поболтал, а потом восемь лет деньги доит. Хорошая работенка, непыльная. Это же ты ему «Мерседес» купил, сам на «Рено» ездишь. Мамка на «Хюндай», а он – на «мерсе».

Я смеялся, уверял, что ошибается она, не хватило бы у меня одного на новый «Мерседес», всем приходом батюшке деньги собирали на машину. Сильно я по поводу Женьки не переживал, главное – Христа она правильно понимала, а все остальное… У кого из нас не было переходного возраста? Тринадцать-четырнадцать – самый разгар подросткового бунта. Перебесится.

Все у нас было хорошо. Даже шубу норковую в конце концов я Аньке купил, так она потом полгода как ребенок радовалась. Женщина все-таки, должны быть у женщины маленькие слабости, даже у самой лучшей. Я еще подумал тогда, чего раньше не купил, зачем упирался? Ведь столько радости из-за такой ерунды. Бог нас вместе с ней свел для того, чтобы мы друг другу радость дарили. Мне и отец Александр это подтвердил.

– Жену баловать нужно, – сказал веско, – так Господь задумал, чтобы муж жену баловал. Вот у моей матушки три шубы и четвертую покупать собираюсь. Потому что угодное это дело богу – жену холить и лелеять, в достатке и даже роскоши содержать. По возможности, конечно.

Немного напрягли меня его слова о четвертой шубе. Перебор это был, на мой взгляд, с роскошью. Но я себя успокоил: для престижа церкви и четвертая шуба сгодится. Увидят прихожане, какая у батюшки матушка хорошая, пригожая, и проникнутся уважением. Ну, что поделаешь, если народ у нас такой – добрый, наивный, но падкий на внешние проявления могущества и власти.

Единственное, что в то время омрачало мою жизнь, это была болезнь деда. Славик умирал от рака. Отношения наши в последние годы испортились, но взаимная любовь никуда не делась. Куда ее денешь, любовь? Только дураки избавляются от любви по идеологическим и иным надуманным причинам. Любовь – это естественное состояние человека. Как дышать. Не перестанешь же дышать от того, что тебе не нравится, кто победил на выборах? И тем более не перестанешь любить деда, если он не разделяет твое увлечение православием.

– Допускаю, – ворчал Славик, – существование бога, хочу даже, чтобы он был. Но попы эти, церковь в целом, как организация, – КПСС та же, только в профиль. И так же, как КПСС, попы твои делятся на три неравные части. Больше всего жуликов и карьеристов, немножко упертых фанатиков и совсем мало искренне верующих, приличных людей. Разводят они тебя, Витя, как лоха. Смотреть больно…

– А мне повезло, дедуль, – посмеивался я, – как раз на приличных людей и повезло попасть.

– Ну-ну… – отвечал дед сердито и отворачивался, давая понять, что разговор окончен.

Так и умер дед не примиренным с богом. Всем нам было тяжело, особенно Мусе, но мне тяжелее всех. Переживал я очень, что Господь не простит Славика за неверие. Три дня, пока его не похоронили, дышать не мог. Физически не мог дышать, и вроде был вокруг воздух, и попадал он ко мне в рот, и шел дальше по трахее, а в легкие не проходил, застревал где-то посередине. Так продолжалось до дня похорон, а потом случилось самое настоящее чудо.

Когда гроб опускали в могилу, впервые за три дня я глубоко, что называется, полной грудью вдохнул. Давящая, безысходная тоска по дедушке мгновенно сменилась светлой, торжественной печалью. А еще я ощутил странное дуновение – хорошее, обещающее надежду, как будто приласкал меня кто-то очень родной и любящий нежно. Помимо своей воли, не зная, какой звук произнесу в следующий миг, я вдруг сказал:

– Если будет когда-нибудь сын, назову Славиком. Обещаю.

Ровно через сорок дней Анька забеременела. Мы подсчитывали с ней потом много раз – ошибиться было невозможно. Ровно через сорок дней. Она не хотела второго ребенка, да и я думать об этом давно забыл. Мы не готовились, не планировали, но вот случилось… Еще через девять месяцев у нас родился сын, и мы назвали его Славкой.

Когда я поведал об этом отцу Александру, он помолчал с минуту, перекрестился, меня перекрестил, а потом произнес со священным трепетом в голосе:

– Чудо, Витя, Господь чудо тебе послал. Любил ты дедушку очень, вот и дал он тебе утешение.

Я с ним согласен. И даже больше: прекрасно осознавая, что нарушаю все каноны православия, я часто думаю, что не утешение в виде ребенка пришло в мою жизнь. А сам Славик на землю вернулся. Я ищу и нахожу в сыне его черты. «Бог не фраер» – по старой гулаговской привычке любил повторять при жизни дедушка. Не фраер. Не на крестик, болтающийся посередине груди, смотрит, а прямо в душу человека. И все видит… Может, я себя обманываю – я часто себя обманывал, – но мне хочется верить. Мне так хочется верить…

Трудный период

С тех пор, как Анька забеременела, все покатилось под откос. Беременность очень тяжелая получилась, половину срока она пролежала на сохранении в больнице, другую половину ненавидела меня. Я терпел: намучилась, бедная, вот и срывается на том, кто близко. Как родит – полегче станет. В октябре две тысячи восьмого на свет появился здоровый, крепкий мальчик, но легче не стало. Анька впала в безумство – не только на меня бросалась, но и на дочку Женьку кидаться начала. Мы спали в разных комнатах. Я стремился больше времени проводить на работе. Если бы не Женька – вообще бы там ночевал. А тут еще кризис очередной случился, почти все сторонние заказы сразу отвалились, только контракт с префектурой кое-как держал меня на плаву. Денег стало меньше, но я не унывал. Жизнь, как известно, полосатая, и идти по ней нужно спокойно и твердо, зная, что любая полоса заканчивается – и хорошая, и плохая. Да, у жены трудный период, мало спит, много нервничает из-за маленького сына. Так чего же я отдаляюсь от нее? Нас же бог повенчал, отойти от нее сейчас – все равно что Господа предать.

Как всегда, своими сомнениями я решил поделиться с батюшкой. И, как всегда, отец Александр укрепил меня и наставил на истинный путь.

– Конечно, – сказал, – нужно быть ближе. Материнский инстинкт – он у женщины основной, он все затмевает, особенно в первые месяцы жизни младенца. Потерпи, помоги, подставь плечо – через год-полтора все изменится.

Я стал больше времени проводить дома. По ночам качал орущего Славку, а утром, невыспавшийся, шел на работу. Странно, но чем больше я помогал, тем сильнее ненавидела меня Анька. Одним видом своим я ее раздражал. Тогда я решил отойти в сторонку, не маячить у нее перед глазами. Ездил по магазинам, много занимался с Женькой, убирал, стирал, готовить даже научился. Пусть, думал, сосредоточится на сыне, пусть спокойно растит его, не волнуясь о бытовых мелочах. Пусть отойдет немного, терпение и любовь творят чудеса.

Через некоторое время я почувствовал, что жена начала меня презирать.

– Тряпка! – кричала она, срываясь без повода. – Денег на домработницу не хватает, так сам кухаркой решил заделаться! Сиськи у тебя еще не выросли? Может, Славку покормишь?

Я терпел. Разные мысли бродили в голове, но я терпел. Помню, однажды подумал, что женщины такие уютные потому, что маленькие. Не сами маленькие, а души их скромного размера. И вмещается в них немного – дом, очаг, дети, муж иногда. И чем сильнее женщина может любить, тем меньше помещается в ее душе. Мужчина, помноженный на силу женской любви, заполняет почти всю душу. Анька умела любить очень сильно. Но вот появился сын, по определению – главный мужчина в ее жизни, и место для меня исчезло. Я пугался своих мыслей, молился часами и продолжал терпеть.

* * *

Беда не приходит одна. Если уж принялась жизнь испытывать на прочность, то будь готов ко всему. Весной две тысячи девятого, в разгар кризиса, в префектуре сменилось начальство. Если в самом начале я ограничивался дорогими подарками к каждому празднику, потом платил необременительные и формальные больше десяти процентов откаты, то теперь новые начальники выставили драконовские условия. Половина от проплат, да еще уменьшение суммы договора на тридцать процентов – в связи с кризисом. Получалось, себе в убыток работать я должен. Анька сходила в префектуру, и ей удалось немного улучшить предложение. Сорок процентов отката без уменьшения суммы договора, но при условии, что она немедленно выходит на работу из декрета. Я был категорически против: она и так с ума сходит от ответственности за маленького сына, а если еще и работать начнет… Проживем и без префектуры, продадим дачу, в конце концов, если совсем прижмет. Не вечно же кризис будет – раскрутимся снова, не впервой. И потом, почему я, честный человек, живущий своим трудом, должен кормить каких-то уродов? Да уж лучше меньше зарабатывать, лучше хрен последний без соли доедать, чем на них горбатиться!

Наконец у Аньки появился формальный повод меня ненавидеть, и она отдалась ненависти со всей страстью, на какую была способна. Несколько раз в день она устраивала истерики. Сначала умоляла, потом давила на жалость, потом шантажировала детьми. А потом я услышал в первый раз это проклятое, засевшее у меня в печенках слово – «душно».

– Душно, – шипела она яростно, – мне жить с тобой душно. Тупой ты, простой как три копейки. Только своего Исусика и знаешь. Книг не читаешь, обо мне не думаешь, о детях не заботишься. Устала я с тобой жить. Душно мне. Ты вообще меня спросил когда-нибудь, чего я хочу? Хочу ли я работать в этой проклятой префектуре или дома сидеть, хочу ли я храмы твои дурацкие строить? Я же красивой девкой была, я для другой жизни предназначена. Но вышла за тебя, сволочь, замуж. И вот теперь мне душно с тобой. Ты посмотри, посмотри, как люди живут. У нас в поселке на Ленинградке все бабы дома сидят, по салонам ходят. А я пашу как лошадь! Из-за тебя, идиота, пашу, потому что ты жизни нормальной обеспечить не хочешь, упираешься из-за принципов своих дебильных. Честность, праведность… Кому нужна твоя честность? Деньги всем нужны, чтобы семью нормально содержать. А ведь я могла быть актрисой, мне сам Абдулов говорил. Я до сих пор мужикам нравлюсь. Даже сейчас на улице подходят и в префектуре… Душно, душно мне с тобой.

Хорошо, что она сказала эти слова после рождения Славки. Если бы раньше – я не знаю, что сделал бы… Жить бы с ней не стал точно. А так… списал все на послеродовую депрессию и забыл через пять минут. Но Анька не успокаивалась. Я ее где-то даже понимал: мать всегда можно понять – не для себя, для ребенка старается. А я – для Господа, и поэтому уступить не мог.

Несколько недель у нас эта война продолжалась, а когда стало совсем невыносимо, я по традиции пошел к отцу Александру. Веры зачерпнуть хотел, силы набраться, дух укрепить.

– Представляете, какие скоты? – жаловался ему. – Сорок процентов хотят и Аньку в заложницы. Она, дурочка, сама в бой рвется, не представляет, в каком дерьме плавать придется. Нынешние – не прежние, голодные пришли, как волки таежные. Куски рвут, подставляют тех, кто ниже. Ведь могут и посадить. А как же Славка тогда, без матери?

– Витя, – выслушав мой монолог, спросил меня батюшка, – а как ты к власти относишься?

– Это смотря к какой власти. Медведев – хлюпик, сразу видно, а Путин – нормальный мужик. Единственный нормальный там. В бога верит искренне, и вообще, наш он, нутром чувствую, что наш.

– Но ведь это он Медведева поставил, Витя. Значит, нужно ему это зачем-то было, так?

– Значит, нужно.

– А Медведев губернаторов назначил, мэров, а мэры – префектов…

– Так вот вы куда клоните, батюшка… Все равно не понимаю, кому нужно таких вороватых уродов начальниками делать?

– Все непросто, Витя. Россия – страна непростая, махина! И развернуть ее тоже непросто. И людей других здесь нет, всегда воровали. Но если надо – последнюю рубаху с себя снимали. Если припрет, конечно…

– Эти, пожалуй, снимут…

– Снимут, Витя, не волнуйся, придет время, и снимут, а если не захотят… Владимир Владимирович им поможет. Он же наш мужик, как ты верно заметил, он настоящий, русский, он Господом России послан в защитники. Вообще, всякая власть от бога, еще Христос в свое время говорил. Будешь с Христом спорить?

– Не буду, батюшка.

– Я и не сомневался. Ты мне лучше другое скажи. Сможешь ты заработать при таком откате или нет? Только честно скажи, как перед богом. Потому что, если не сможешь, я сам пойду, поговорю с новым префектом. Позвонят ему из Патриархии, и примет он меня – никуда не денется. Поэтому – говори честно.

– Батюшка, я перед вами, как перед ликом Господним, поэтому и звука лжи вымолвить не могу. Заработаю, выживу. Хуже, чем раньше, жить буду намного, но выживу. Я ведь не из-за денег, вы меня знаете. Я храм на свои последние построил… Просто обидно очень, жалко ворам отстегивать столько. Я бы лучше церкви пожертвование сделал лишнее.

– А ты не жалей, Витя! Воры – тоже люди русские, православные. Придет время – за Русь-матушку воры грудью станут. Бывало так уже не раз в истории. Не жалей им, а пожалей их лучше. Господь, распятый на кресте, разбойника Варавву пожалел, не погнушался, и место в раю подле себя обещал. И ты не гнушайся…

Отец Александр умел формулировать свои мысли. Просто вроде, но до спинного мозга пробирало. Все называют себя христианами. Думают, легко ими быть, да не все являются. «Много званых, да мало избранных». И я не до конца являюсь. Потому что труд это огромный, подвиг почти что – в каждом человеке видеть божье создание. И даже в воре. Казалось бы, где откаты и где Христос? В Евангелии об откатах не написано. Написано, обо всем там написано…

Но оставалась еще Анька – как с ней быть? Неужели отпустить на работу в эту клоаку? Так она там с ума сойдет без Славки и мне мозг вынесет. Я спросил отца Александра, и он мне ответил:

– Жена у тебя, Виктор, Анна твоя, – женщина хорошая. Ты не обижайся на нее. Просто энергии в ней много, дух кипит и не находит выхода, зациклилась она на маленьком ребенке, отвлечься ей надо. Даже к лучшему, что работать пойдет: успокоится, мир увидит, а не только ползунки, соски и памперсы. А насчет клоаки не волнуйся: чем больше в этой клоаке станет хороших русских мужчин и женщин, тем меньшей клоакой она будет. Не думай ни о чем и не тревожься. А я, если что, помогу, на путь верный направлю…

В очередной раз успокоенным я возвращался домой от отца Александра. Снова помог мне этот святой человек, разрешил, казалось, неразрешимые проблемы.

Когда я пересказал наш разговор Аньке, она чуть ли не до потолка подпрыгнула от радости. Но тут же спохватилась, упала передо мной на колени и стала просить прощения за обидные слова. Грешницей себя называла и дурой, крестилась, божилась и клялась, что никогда, никогда больше с ее глупого, без костей языка не сорвутся страшные богохульства. Устала она просто очень от моего упрямства, вот и психанула. Но это ее не оправдывает, конечно…

Анька сдержала слово. Точнее, держала его три года, до конца две тысячи одиннадцатого.

* * *

Следующие три года мы прожили относительно нормально. Прежней близости, конечно, не было, но и скандалов тоже не было. Я не то чтобы терпел, я надеялся. Рассосется, наладится. Подрастет Славка, и все будет по-прежнему. Анька даже недолго ходила со мной в храм по воскресеньям. Я ей сам сказал – не ходи. Мучилась она там, а бог не должен вызывать мучения. Стоять в храме и мучиться – все равно что на алтарь плюнуть. Уставала она сильно, металась между домом и работой. Нянькам не доверяла, теще тоже вдруг перестала доверять. Все сама, сама… Еще, как на грех, при новом начальстве карьера ее пошла круто в гору, чуть ли не субпрефектом стала. Как она спелась с этими уродами – не понимаю. Когда спрашивал – отвечала, что и с чертом бы спелась ради семьи. И укоризненно смотрела на меня…

Анькин служебный взлет позволил нам почувствовать себя снова богачами. Откат за перевозки сократился до дружеских двадцати процентов. И еще какие-то деньги она в дом приносила, вполне ощутимые. Под угрозой развода я запретил ей брать взятки. Она согласилась, но сказала, что в префектуре существует так называемый общак для верхушки, начиная с уровня начальника департамента, и не брать из него нельзя. Большую часть ее денег мы отдавали отцу Александру – на нужды общины. Он был счастлив, отпустил Аньке все грехи и все время твердил про благородных воров, которые встанут когда-нибудь за Россию грудью. А вот Анька счастья от расставания с деньгами не испытывала. Но отдавала. Правда, и себя не забывала тоже: по количеству шуб переплюнула матушку отца Александра. Шубы и другую дребедень я покупал ей как бы на свои, но в конце уже сам запутался – где свои, где ее… Из кожи вон лез, чтобы заработать больше. Снова пахал как подорванный, чтобы набрать заказчиков и избавиться от кабалы проклятой префектуры. И мне это почти удалось. Думал, вот еще чуть-чуть, еще немного, и поставлю вопрос ребром. Уволю Аньку из этого гадюшника, посажу дома, и заживем мы светло и тихо, как раньше.

В суетных трудах незаметно пролетели три года. Подросла дочка Женька и поступила в МГУ, на мехмат. Как-то сама по себе она выросла, мы с Анькой то работали, то выясняли отношения, то доказать что-то пытались друг другу. Слава богу, прелести переходного возраста ее почти миновали. Умная девочка, IQ под 180, как у Эйнштейна. Нас с матерью она считала смешными идиотами. А меня – очень смешным с моей ортодоксальной религиозностью.

– Охмурили тебя ксендзы, папка, – с жалостью часто повторяла она цитату из «Золотого теленка» и смешно целовала меня в нос. Я таял и все ей прощал. Был уверен – придет время, и она поймет. Я тоже не сразу все понял.

* * *

Когда в сентябре одиннадцатого года на съезде «Единой России» объявили о рокировке Медведева и Путина, я был счастлив. Мужик вернулся, хозяин! Сейчас он быстро порядок наведет, закончатся все эти глупые заигрывания с Западом. Не друзья они нам и никогда ими не были. Это по молодости я купился на звонкие песенки битлов и угарный трэш AC/DC. А повзрослел и понял: да, обаятельные; да, красивые и блестящие, но дьяволу и положено быть обаятельным и блестящим. Искуситель он. Как же он сможет кого-то искусить, если не будет приятной наружности? Но внутри у него чернота, гниль и неуемная жадность. Наши-то дурачки русские, как индейцы в Америке, на бусы яркие повелись. Что потом с индейцами стало – всем известно. Живут в резервациях, изображают фольклорный элемент. И это те, кому еще повезло сильно. Одной десятой так сильно повезло – не больше. Остальных истребили.

Счастлив я был от возвращения любимого мною джедая и борца со всемирным злом. А вот Анька отнеслась к нему скептически, вздохнула тяжело и, глядя на бурные аплодисменты по телевизору, сказала:

– Опять кризис будет, вот увидишь. Кончились спокойные времена… – и пошла на кухню готовить ужин.

Но больше всех расстроилась Женька. Не расстроилась даже, а в истерику впала, первый раз в жизни.

– Твари! – заорала, плюнув в телик. – Рожи их видеть не могу! Опять всех обманули, уроды, хитро сделанные! В пятнашки с нами поиграть решили. Опять Путляндию гэбистскую строить будут. И этот хипстер недоделанный, медвежонок плюшевый, всех продал. Трус! А ведь я ему верила, я надеялась, а он… Ненавижу, ненавижу эту страну! И быдлоту, здесь все засравшую, ненавижу, и Христосика твоего – вождя рабов всего мира – ненавижу…

…Я ударил ее. Никогда не бил, а в тот раз ударил. По лицу. Она отлетела к стене, споткнулась о кресло, упала и ударилась головой. Слава богу, о кресло. И посмотрела на меня удивленно. Нет, не удивленно… она так посмотрела… не могу объяснить… Как будто не медвежонок плюшевый ее предал, а я, или собственная ее рука, или весь мир. Ох, не надо было мне ее трогать, не по-христиански это, не по-человечески, не-по-пра-ви-мо… Я сразу это понял, в тот же миг, как Женька на меня посмотрела. Нет, еще раньше. Как ударил ее, как руку на нее только поднял. Но остановиться я не смог.

Она не заплакала, встала, шмыгнула тихо носом и убежала в свою комнату. Я бросился за ней – дверь была заперта. Постучался, она не открыла. Вышел на балкон – покурить, подумать, что делать дальше, услышал хлопок входной двери, выскочил на лестничную площадку, уловил ее отдаленные шаги несколькими этажами ниже. Догонять было бесполезно…

Вернулся домой и в коридоре встретил жену.

– Куда это Женька собралась? – спросила меня она.

– Ударил я ее, Ань…

– За что?

– За Путина, – ответил глупо, и, попытавшись оправдаться, продолжил еще глупее: – За народ, за Христа.

– За Путина? – не поверила Анька. – Ты нашу дочку за Путина ударил?

– Она ненавидит Россию, понимаешь? Она народ презирает и бога. Дьявол в нее вселился. Молиться нам нужно, к батюшке бежать. Одевайся быстрее… Пошли, пошли, пока не поздно…

– Дебил ты конченый! – заорала Анька и залепила мне пощечину. – Я долго терпела, но сейчас я скажу. Да срать мне на твоего Путина, на твой народ и на твоего бога! И им срать на нас – что самое главное. Ты вообще понимаешь, что всем на всех срать?!

– Да что ты говоришь, дура! Нам Бог все время помогал, Путина Бог России послал, чтобы с колен встать, промысел это божий… Вот недавно откат нам префект понизил до двадцати процентов ни с того ни с сего. Я о других вещах не говорю, потому что дура ты и не поймешь. Но вот это хотя бы – «ни с того ни с сего»…

– Ни с того ни с сего? Нет, ну какой же ты дебил! Я каждый месяц шефу в кабинет недостающие деньги заношу. Беру взятки с такого же тупого быдла, как ты, и заношу!

– Ты что? – не поверил я Аньке. – Ты зачем напраслину на себя возводишь? Ведь я запретил, разведемся же…

– А дышать ты мне не запретил? А есть ты мне не запретил? А на море детей возить ты мне не запрещаешь? Разводись, правильно. Наплодил детей и разводись. Давай-давай, а то душно мне с тобой, сил уже никаких нет…

Мир рушился, я допустил, чтобы любимая Анька брала взятки у такого же тупого быдла, как и я. Дочка прокляла страну и бога! Все, что с таким трудом выстраивал почти двадцать лет, полетело к черту. Прямо к черту, в его зловонную раскрытую пасть. «Господи, – молился я, – спаси, сохрани и помилуй. Если Ты решил испытать меня, лишить семьи, как несчастного Иова, то испытывай, я постараюсь выдержать, но лучше не делай этого, убей меня лучше сразу, потому что не готов я, сломаюсь, в прах превращусь, и проиграешь Ты свой спор с лукавым. И я проиграю… Спаси меня, Господи!»

Я молился, Анька выкрикивала какие-то злые обидные слова, смысла которых я почти не понимал и поэтому на них не реагировал. Мое молчание не успокаивало ее, а, наоборот, распаляло больше и больше. Слова становились громче, обиднее, в конце концов она сказала нечто такое, чего говорить явно не собиралась, чего нельзя говорить… Так бывает, отказывают тормоза, и вылетаешь на встречную полосу… В лобовую, на скорости сто двадцать километров в час… И поправить ничего потом нельзя, только косточки остается собирать, разбросанные по трассе…

– Думаешь, сам такой крутой, сам всего добился, да?! – неожиданно завизжала Анька, резко перескакивая с темы взяток на какую-то новую, еще сильнее ранящую меня, по ее мнению, тему. – Хрен тебе! Помнишь первый договор с префектурой? Считаешь, боженька тебе его твой послал? Ха-ха-ха! Да насрать твоему боженьке на тебя. Анечке пришлось постараться, ножки раздвинуть перед субпрефектом за подписанную бумажку. Чего смотришь? Да, дала, потому что надоело в нищете жить, биться как рыба головой об лед. Дала и ни о чем не жалею…

– Ань, – простонал я, не желая верить зачеркивающей жизнь фразе. – Анюта, родная, любимая, но ведь ты сама тогда сказала, что это чудо, я покрестился еще в тот день, ты вспомни, вспомни, пожалуйста, ты еще на коленях стояла… Пожалуйста, вспомни!

– Ах ты тварь! – зашлась Анька, легко впадая в истерику. – Из-за тебя все! Думаешь, мне приятно было ему… я тебя, тебя любила, а ты… А ты даже ребенка нашего нормально обеспечить не мог. И мне пришлось… мне пришлось… – Она бросилась на меня с кулаками, но вместо того чтобы ударить, рухнула мне на грудь и зарыдала. Я стоял, гладил ее по мокрому лицу и не знал, что делать. То ли шею ей свернуть, то ли самому из окна выброситься. А она, выплакавшись, оттолкнула меня, вздохнула тяжело и сказала со смесью презрения и жалости: – Эх ты, как был поэтом и романтиком, так и остался. Болван ты непутевый, не желаешь знать, как жизнь устроена. Конечно, чудо, конечно, молилась! Потому что кто за такую простую и распространенную вещь, как женская дырка, миллионные контракты подписывает? Чудо, оно и есть чудо…

Видимо, увидела она в моих глазах нечто такое, что оборвала сама себя резко, попятилась назад и быстро залепетала:

– Да ты что?.. Ты что?! Пошутила я, богом клянусь – пошутила, детьми клянусь… Ну ты же меня знаешь – пошутила, сорвалась…

Я поверил ей тогда. Если бы не поверил, с моста спрыгнул бы на три года раньше. А сейчас не верю… Очень хочется верить, но не верю. В том числе и поэтому я здесь. Это же понятно: чтобы прыгнуть с моста, не только Аньке перестать верить нужно, но и в бога. Зачем мне в него верить, если такие у него чудеса? Миллионный контракт – за измену любимой жены… Измену в день крещения, в день, когда росток зеленый нежный асфальт пробил… И это чудо такое современное? Да будь он проклят, этот бог, с такими чудесами! Не бог он тогда, а дьявол. А скорее всего, и не существует вообще никого – ни бога, ни дьявола. Как там Маркс писал – «бытие определяет сознание»? Подлое бытие определяет подлое сознание… Ну и хрен с ним со всем тогда. Спрыгнул, уверен был, что бога нет. А он есть. Раз мы с тобой здесь – значит, есть он… И что делать? Как это все понимать? Молчишь… Вот и я не знаю. Слушай, а может, наврала она все-таки? Ты же знаешь Аньку – чего она только сгоряча не ляпнет? Опять молчишь… Ладно, прав ты, молчи пока. Придет и твое время говорить – там разберемся. А пока молчи…

* * *

Помирились мы с ней кое-как. Мне жить хотелось, а верить в чудовищную правду – нет. Тут ведь либо жить, либо верить. Одно из двух… Женька неделю скрывалась у бабушки, а потом я поехал за ней, извинился, и она, добрая душа, передо мной тоже попыталась извиниться. Бесполезно, все уже было бесполезно… Жизнь катилась под откос и набирала скорость.

Когда начались митинги на Болотной, дочка, конечно же, пошла туда. Я не запрещал, только Аньку попросил сходить вместе с ней, чтобы не случилось чего. Она пошла, с радостью даже, как мне показалось.

– Чего радуешься? – спросил я ее. – Ты же сама из этой системы, сама – власть. Протестовать против себя самой – это явная шизофрения.

– Шизофрения – это попам твоим, жуликам, верить, – ответила она. – А против системы я протестую именно потому, что знаю ее хорошо изнутри. Может, чего и получится каким-то чудом из этого протеста. Ты посмотри, что эта система с нами сделала! Даже Женька несмышленая понимает.

– Это не система сделала, это мы сами с собой сделали, – сказал я и отпустил их на митинг. В норковых шубах отпустил, которые когда-то им покупал, на ворованные, как оказалось, деньги.

Они ходили на Сахарова и Болотную, я в Лужники и Парк Победы – защищать Путина. Жизнь превратилась в хаос и бред. Дома о политике не разговаривали. Да и не в политике, по большому счету, дело было. Смешно звучит: семья распалась из-за нечестных выборов. Нет, не из-за них… Копилось все долго. Где-то я ошибся, что-то упустил, слабину где-то дал. Только не мог понять где. Вроде правильно все делал – жил богобоязненно, трудился, храм своими руками построил. А вот поди ж ты…

Переживал я – это мало сказать. Все думал, думал, выкуривал по ночам больше двух пачек сигарет, а утром с тяжелой головой шел на работу.

Отец Александр советовал по-тихому переписать все активы на себя, уйти из семьи и лишить домочадцев финансирования – мол, тогда они одумаются.

– Женщинам, Витя, руководитель нужен, – внушал мне батюшка. – Так бог задумал, что женщина – существо слабое во всех отношениях, а мужчина – сильное. Значит, нужно и силу иногда применять, для их же пользы. Поживут пару месяцев без денег – сами приползут как миленькие.

Впервые в жизни я не послушал батюшку. Зачем мне семья по принуждению и без любви? Да и технически его план осуществить было сложно. Анька в открытую стала приносить большие деньги домой. И без меня могла бы обойтись при желании. А вот я без нее – вряд ли… Перекрыла бы кислород в префектуре – и конец моей фирме. Ну, или почти конец. О фирме я думал меньше всего, но все-таки… работа как-никак, единственная вещь, которая придавала смысл моей порушенной жизни. В нее и ушел с головой. Домой возвращался только ночевать, и то не всегда. Наш дом опустел. Я пропадал на автокомбинате, Женька погрузилась в учебу и бурную студенческую жизнь, сняла квартиру и появлялась только по выходным. Анька стремительно делала карьеру. Только Славка нас всех объединял, мы все любили его, а он нас. Особенно меня, как ни странно. Папа для него героем был, властелином больших и красивых машин. Часто я его брал с собой на автокомбинат, показывал замасленное, пропахшее бензином нутро автомобилей. А он смотрел на меня восхищенными глазами. Сердце мое замирало от жалости и испуга. Об одном я господа просил, о малом, как мне казалось. Чтобы дал мне вырастить его нормальным человеком, чтобы не пожрал его, как Аньку и Женьку, этот ублюдский, черный мир.

В церковь я сына не таскал – боялся отвращение привить, как дочери. Мы просто копались с ним в машинах, и это были самые светлые минуты в моей жизни.

С женой мы стали совсем чужими людьми, постепенно перестали спать вместе – с конца двенадцатого года примерно. Тогда же и прекратились наши участившиеся со времени злосчастной рокировки национальных лидеров скандалы. Чего скандалить-то? Душно ей было, когда я близко находился. А как в сторонку отошел – полегчало. Несколько раз Анька не приходила домой ночевать. Видимо, появился у нее кто-то. У меня был только Славка, а у нее еще кто-то. Но внешняя видимость семьи оставалась. Надеялись оба непонятно на что. Сын держал наши ладони слабенькими ручками, и это было единственным, что нас еще соединяло. Ну, может, еще двадцать лет, прожитые вместе, свою роль играли. Ведь был же ноябрьский зоопарк, и наша первая ночь на коробках из-под болгарского бренди «Слынчев Бряг», и безумная свадьба в Night Flight… Тяжело человеку двадцать лет собственной жизни в унитаз спускать, не каждый решится.

Жили оба как в страшном сне и не могли поверить в его реальность. Так быстро все произошло: еще вчера любили, дышать друг без друга не могли, а сегодня – чужие люди, и душно обоим. Но и страшно жизнь поменять, признать очевидное.

Весь этот мутный морок продолжался до марта четырнадцатого года. У меня, по крайней мере, продолжался. В марте четырнадцатого я неожиданно для себя снова обрел почву под ногами. И совсем не там, где ожидал. Россия вернула Крым, а я окончательно потерял семью. Оба события произошли почти одновременно.

Крым наш!

Никто не ждал. За последние четверть века русские люди привыкли к поражениям. Опущенные, растерянные лузеры среди других ловких и увертливых народов. И в своем народе, в своей стране – опущенные и растерянные. Префектура… Вся Россия, весь мир – одна сплошная Префектура. Сидят в ней ушлые уроды, говорят правильные, красивые слова, а сами тырят проворно где что плохо лежит. Ловкость рук и никакого мошенничества! Оглянуться не успели, как от огромной страны по имени СССР осталось две трети. Пока пытались понять, что произошло, – вылупились откуда-то прохоровы, потанины, фридманы, за ними новая поросль пошла – якунины, ротенберги, тимченко… А там и дети их подросли – кто в «Газпроме», кто в банках, кто бюджетами рулит, но все в шоколаде. Все, кроме простых русских людей. Чужие они и в своей стране, всё не их, всем они должны, перед всеми виноваты. Перед внешней Префектурой за то, что большие слишком, перед внутренней – просто за то, что существуют. Машину у дома припарковать хотят – виноваты, пенсию получать желают – виноваты, лечиться, детей учить – виноваты, виноваты, виноваты. Интересы есть какие-то внешние у России? Да как смели эти лузеры, проигравшие холодную войну, подумать об интересах? Пускай смотрят с благоговением на ловких белых господ, по доброте душевной еще покупающих у них за настоящие зеленые доллары их паршивую, грязную нефть. Пускай помучаются, поучатся лет сто, а уж потом об интересах своих заикаются. Если будет кому…

И главное – обвинять некого, сами виноваты. Просто в Префектуре, и внутренней, и внешней, работают шустрые, ловкие ребята. Ворон не считают, в отличие от тормознутых русских лапотников. Работают, тырят не покладая рук… Привыкли мы, согласились, да с ленцой, крутиться быстро не умеем… Значит, туда нам и дорога, помирать будем, извините, ради Христа, что не так быстро, как вам хотелось бы. Я ведь тоже смирился, таскал в префектуру взятки, жену им в жертву принес, когда попросили, не высовывался, хорошо знал свое место. Семью почти потерял, и все тихонько так, без протестов, чтобы ни писка, ни жужжания…

И вдруг… Крым наш! Первый раз за двадцать лет не съели покорно подсунутое дерьмо, а харкнули его в рожу хитрожопым кормильцам. Наш Крым, и точка! Он ведь действительно наш, там наши люди живут, наши деды за него кровь проливали. И чтобы под хохлами, под америкосами прогибаться? Да ни за что! Русский мужик прекрасно все понимает про свою Префектуру, но она своя, родная уже в чем-то. А чужой над нами не бывать! Даст бог, с внешней справимся, а там и внутреннюю одолеем. Ведь почему все так обрадовались? Потому что каждый в нашей стране унижен и оскорблен. Против соседа-чиновника или мента не очень-то и попрешь, по рогам получишь быстро. А тут всех объединили, всех обидели – и чиновников, и ментов, и работяг… Прав был отец Александр, наступил конец времен, и волк с овцой возлегли на одном ложе мирно, и воры грудью за Русь-матушку встали. Не ошибся я в невиданном богатыре-джедае Владимире Владимировиче, он ведь тоже наш – такой же униженный и оскорбленный, как мы все, его улица ленинградская воспитала. А это та же Префектура, только в миниатюре. Ой, как не просто там маленькому, щуплому подростку выжить. Били, наверное, лицом в дерьмо опускали – ничего, стиснул зубы и выдержал, пошел борьбой заниматься, накачал мышцы и дух, отомстил обидчикам. А чтобы никогда больше не повторялись унижения – в КГБ подался, к власти поближе… А там свое унижение: молодой лейтенантик без волосатой лапы в застойные семидесятые – это никто, засунули в глухую дыру, в ГДР, в Дрезден, домом культуры заведовать. Он опять перетерпел. Вернулся, а страна рушится, все мучения, вся карьера – насмарку. Не сломался. Прибился к фактурному демагогу, краснобаю Собчаку, несколько лет в шестерках у него бегал, стиснув зубы. Выдержал, накопил злости и стартанул в небеса, как ракета. И даже когда президентом стал – унижали. Сначала березовские всякие по плечу снисходительно похлопывали – мол, всем ты нам обязан, мы тебя к власти привели. Потом господа из внешней Префектуры на место у параши указывали. Он сносил все до поры до времени, копил ненависть, как и миллионы униженных и оскорбленных русских людей. А нынче встал в полный рост за всех нас, разжался и заявил громогласно: Крым наш! И улыбнулся кривой бандитской улыбочкой из ленинградской подворотни. Накося выкуси, попробуй отнять обратно – в радиоактивный пепел превращу. Счастье-то какое, гордость какая! Все простить можно за такое счастье!

* * *

Я радовался. Анька и Женька смотрели на меня как на дебила, талдычили что-то о деньгах, о санкциях, о будущих трудностях с бизнесом. Ну что с них взять? Слабый пол не телом слаб, а умишком в основном. Приземленные курицы-наседки, функция у них такая, природой заложенная. А моя функция – смысл искать и к богу тянуться. Не повезло мне, не разделили со мной самые любимые существа моих убеждений. Не смог я сделать так, чтобы в горе и радости, в богатстве и бедности… Ну что ж, не всем жить счастливой семейной жизнью. Зато у меня другой смысл появился: мужик должен делать правильные вещи, мужик обязан живота своего за них не щадить. Потом, через много лет или даже столетий, неблагодарные потомки будут жить и пользоваться плодами подвига мужика. И даже не вспомнят о нем. Кто сейчас, например, вспоминает казака Ермака? А ведь это он Сибирь покорил, вопреки воле Ивана Грозного, между прочим, из которой мы нефть качаем. Плевать, что не вспоминаем, все равно мы его потомки и течет в нас его кровь. Появилось наконец в России место, где можно делать правильные вещи. Крым благословенный, одна Префектура (внешняя) там уже исчезла, а другая (внутренняя) еще не пришла. Вакуум. Иди, дерись, твори, сдохнешь если даже, все равно за правое дело. Со смыслом.

Нет, я не остался болельщиком у телевизора, как большинство забитых русских мужчин. Лишь только началась заваруха в Крыму – сразу побежал к отцу Александру и попросил свести с нужными людьми. Я догадывался, что есть у него такие, и не ошибся. В начале марта, сказав Аньке, что еду в Германию, на аукцион подержанных грузовиков, рванул с ребятами в Симферополь. Как из душного, прокуренного подвала на свежий воздух выбрался. Все сразу встало на свои места, я встал на свое место. Вот оно, мое место! Здесь, среди униженных и оскорбленных русских мужиков, ищущих оправдание собственной жизни, среди еще более униженных и забитых мелкой хохляцкой властью крымских моих братьев и сестер.

Они плакали, когда нас увидели, реально бабы плакали и приносили нам последнюю жратву, бывшую в доме, чтобы горяченького поели, чтобы не уезжали, не бросили… Большинство, конечно, по щелям забились и сидели тихо, но я людей не обвинял. Что с них взять, с этих бедных, обездоленных людей? Их двадцать пять лет по головам били, их гнобили мелкие провинциальные засранцы. В Москве вон до сих пор по квартирам все прячутся, а живут богаче намного и свободнее…

Десять дней я пробыл в Крыму, и все время ком в горле стоял. Первый раз в своей уже немаленькой жизни что-то нужное и правильное сделал. Конечно, и сброда там всякого хватало – бандитов, авантюристов и просто искателей будоражащего кровь адреналина. Но я не расстраивался. Это нормально, это естественно, большая волна всегда пену поднимает.

В Москву вернулся, потому что фирму не на кого было оставить. И тут же начал задыхаться. Вроде большая Москва, переливается цветными огнями, а как кино черно-белое, похоронное. И воняет. Трусостью воняет, жадностью, эгоизмом. Анька – совсем чужая, красится по утрам, напяливает на себя нелепые цацки, надевает из другой, фантастической жизни норковую шубу и едет на работу. Спрашивает еще ехидно, с подколкой:

– Чего такой радостный, Вить? Немочку с буферами огромными себе в командировке нашел?

Я смотрел на нее и не понимал: как я мог прожить с этой женщиной двадцать лет? Ведь разные мы с ней, совсем разные…

Не выдержал я долго в Москве, через несколько дней, разобравшись с делами, снова сорвался в Симферополь. Пробурчал что-то невразумительное по поводу нового аукциона и поехал. Несколько раз так ездил, пока официально не приняли Крым в состав России. А потом грустил, что вот кончилось все и сужается, исчезает поле, где можно делать однозначно правильные вещи.

Не долго грустил. В начале лета мне позвонили мои новые друзья по Крыму и сказали, что в Донецке намечается крупная заваруха.

* * *

Интересно, поехал бы я в Крым, а потом в Донбасс, если бы в семье все нормально было? Не знаю… Человек обычно за идею воевать начинает, когда ничего, кроме идеи, у него не остается. «Блаженны нищие духом, ибо для них царствие Божие» – сказал Христос. Именно мы, нищие, ограбленные, потерявшие все, делаем революции и участвуем в многочисленных войнах. Именно мы двигаем Землю вперед. И награда нам за это – смерть и забвение. Много я видел памятников неизвестному солдату, но ни одного – неизвестному генералу.

Думаешь, хорошо быть нищим? Хорошо потерять жену, детей, дом и болтать нелепо конечностями в пустоте, лихорадочно пытаясь за что-то уцепиться? Нет, это нехорошо. Вовремя все-таки мне Господь Украину послал. Во спасение, как я тогда надеялся…

Уехать в Донбасс и не сказать об этом Аньке было невозможно. Тем более не хотел я туда ехать с пустыми руками. Купить одежду, снаряжение, фуру пригнать для военной надобности – это другое дело. Но и фуры, и деньги были не только моими. Жена имела на них точно такое же право. Ее заботами, возможно, ее уступчивостью и покладистостью они у нас появились… Невыносимо! Я устал от подозрений, от бизнеса, от всей моей скомканной и летящей в тартарары жизни. Очистить мне хотелось вонючие деньги, спалить их в зарождающемся огне войны, а нельзя, без нее нельзя. Трудилась ведь, старалась, имеет право… Очень страшно было спрашивать у нее разрешения, словно по минному полю идти. Наша семья застыла в неустойчивом равновесии на краю пропасти, малейшее движение и… Но не сделать этого движения я не мог.

– Отговаривать тебя, как я понимаю, бесполезно, – сказала Анька, выслушав мое жалкое лепетание, – ты ведь уже все решил. Тебе плевать, что твоя умница-дочка учится в МГУ, а не в Гарварде, который заслужила больше всех на свете. Ты сто тысяч долларов клянчишь на свои химеры и еще фуру, столько же стоящую. Как раз на Гарвард бы хватило… Я правильно все поняла?

– Ань, пожалуйста, не горячись, выбрось ты из головы эту дурацкую математику! О людях подумай, пожалуйста, не по-христиански цифры высчитывать, когда люди умирают. Там братьев наших и сестер спасать нужно, я же уважать себя не смогу, если…

– А я тебя уважать не могу! – сорвалась на крик она. – Я тебя уважать не могу, ничтожество раздутое! О братьях и сестрах думаешь, а о дочке, обо мне, о Славке – нет. Много ты обо мне думал, когда в префектуру работать отпустил? Не больно-то возражал, особенно когда заказы и денежки пошли. А меня там сломали, Витя! Меня с дерьмом смешали! Да, я слабая, нет у меня принципов. Точнее, были да сплыли. Я думала, ты защитишь меня от этого поганого мира. Я дома хотела сидеть, я знать не желала, как оно на самом деле… А у тебя принципы… И вот что я тебе скажу: иди ты в жопу со своими принципами!

– Ань, но ведь я умолял тебя не работать, в две тысячи восьмом последний раз на коленях стоял, лишь бы ушла…

– Вот именно, на коленях… Не мужик ты, а недоразумение на коленях. За шкирку брать надо было и домой на цепь сажать, а ты «на коленях…». Хотя вру, не помогло бы, сломали меня уже к тому времени. Я, Вить, очень плохая стала. Рассказать тебе, насколько плохая, а?

– Нет-нет, – в ужасе отшатнулся я. – Не надо, ради бога, не надо.

Я закрыл лицо руками, мне исчезнуть захотелось, лишь бы не знать, не слышать… Потому что догадывался я, что она скажет.

Анька посмотрела на меня презрительно, усмехнулась горько и издевательски произнесла:

– Трус, ничтожество! А еще воевать собрался, братьев спасать… Ты себя, меня, ты семью нашу спасти не смог, а туда же, герой хренов… Ладно, это все лирика, сопли в твоем духе. Давай о деле лучше. А впрочем, чего это я стесняюсь? Все уже кончено, а я стесняюсь, как дура. Много лет мечтала высказаться, да боялась деток отца лишить. Ну что, Витя, настал момент истины, слушай…

Я любила тебя и замуж по любви вышла. Ты такой был… Веселый, добрый, уверенный в себе и большой… Сильный ты был – вот какой. Не верь беспомощным идиотам, утверждающим, что бабы деньги любят. Бабы любят силу. Это потому что слабые мы существа, во всех смыслах слабые, а мир жесток. И страшно… Я любила тебя, и мне было совсем наплевать, есть у тебя деньги или нет. Знала, что будут. Знала, что наизнанку ты ради меня вывернешься – не хоромы, так шалаш построишь точно. С милым рай в шалаше, потому что наизнанку, по максимуму… Лучше пусть шалаш, но весь твой, чем хоромы, небрежно кинутые с барского плеча пресыщенного урода. В общем, я любила тебя за то, что ты меня любил. Первые четыре года с тобой была абсолютно счастлива. Так счастлива, что и на аборт бы пошла, счастливая, как ты меня уговаривал. Да чего там аборт – с десятого этажа бы счастливая спрыгнула, если бы приказал. Бог, царь, властелин – нет такого слова, чтобы описать, кем ты для меня являлся. Счастливая вынашивала Женьку, счастливая ее родила и растила. Хреново мы с тобой жили в плане денег, а страшно не было. С тобой ничего не страшно, верила я тебе – защитишь, заслонишь, убережешь…

Знаешь, зачем бабам шмотки дорогие и цацки всякие нужны? Думаешь, для понтов? Ни фига подобного! Попой, конечно, покрутить хочется, от этого никуда не денешься. Но главное – для безопасности: кажется, что если шуба у тебя есть и брильянты в ушках – ничего плохого не случится. Это как бы подтверждает твою ценность. Просто так не обидят, потому что любят тебя, дорожат тобою – вон сколько бабла угрохали, значит, есть кому впрячься, если что… Ты заметил, кстати, что меня это все фуфло интересовать стало, как только мы хуже жить начали. А в первые годы… Подумай об этом на досуге, Вить. Очень интересная тема в плане психологии. А лучше не думай – вредно тебе. Ты уже у нас только о высоких материях размышляешь, к чему тебе женские тряпки? Неважно.

До девяносто восьмого я была с тобой счастлива, а потом… тоже счастлива, но уже меньше, а потом еще меньше, а потом совсем мало, а после вид делала, а сейчас перестала. Интересно тебе, почему? Сломался ты, Витя, в девяносто восьмом, повод дал в себе усомниться. Не в деньгах дело, в тебе. Ходил потерянный, клял судьбу, сам в себя не верил… Как же мне в тебя было поверить? Но любила, жалела… Думала, временные трудности. Думала, как помочь. До чего я додуматься могла своим умишком? Ни до чего хорошего. Сначала работать пошла в эту поганую префектуру, а когда совсем приперло, собой пожертвовать решила, ради любимого. Да, Витенька, дала я субпрефекту за договор. И не морщи морду, это я тогда морщилась, закрывала глаза и представляла тебя на его месте. А ты по церквям шастал и слушал медовые речи своих чернокнижников. Меня ведь там прямо на столе жирный боров пользовал и издевался еще.

– Плачь, – говорил, – Анечка, плачь, это по первости противно. Зато потом сама просить будешь, понравится…

Ох, как я себя ненавидела тогда! Долго ненавидела, пока тебя ненавидеть не стала. Нельзя, понимаешь, нельзя на слабых груз наваливать. Раздавит. Только не надо мне в сто первый раз про Мусю говорить, как она Славика с войны, а потом из лагеря ждала. С войны и из лагеря легко ждать. Посмотрела бы я, как она себя повела, если б рядом он был и в тряпку медленно превращался, из-за впустую потраченных усилий, видите ли… И потом, эта твоя религиозность внезапная… Я пыталась, старалась понять тебя, проникнуться, разделить твою веру. Не получилось. Рассказать, как я пыталась? Слушай, не закрывай лицо руками, а слушай – и так всю жизнь в слепоте прожил. Днем я работала всеми местами в префектуре, буквально всеми местами… Слышишь меня? Понимаешь, что это значит? А вечерами и по выходным я пела с тобой псалмы, молилась и вышивала крестиком лики святых на салфетках. Вот как я старалась, изо всех сил. Любовница у тебя, Вить, завелась в виде божества, а я ее ублажала ради любви к тебе. Так и жили шведской семьей – ты, я и Христос. Нет, еще веселей: ты, я, субпрефект, подписывающий нам договора, и Иисус великолепный. Не морщись, не округляй свои красивые когда-то, а нынче потускневшие глазенки. Я правду говорю. Настоящая любовница. Дом ты ей построил в виде храма, деньги отдавал, время уделял. А я… что я – второй сорт, по остаточному принципу. И мягкий ты такой стал, добренький, что аж противно, особенно когда вспоминала, чем мне за твою доброту и мягкость расплачиваться приходится.

И вот тогда я тебя возненавидела. Но уговаривала себя еще: мол, ладно, переболеет, наладится у нас все. Даже из префектуры собралась совсем было уйти. Но тут забеременела Славкой и поняла… Я поняла, что все, попалась, нет мне выхода, не потянешь ты, мягкий и добренький, еще одного ребенка, до смерти мне придется на префектуру молотить. Помнишь, как я на тебя бросалась? А ты, дурачок, и не догадывался почему. Думал, токсикоз, предродовая, постродовая депрессия… Хорошим старался быть, внимательным и оттого бесил меня еще больше.

Дальше кризис в две тысячи восьмом нагрянул, начальство у нас в префектуре сменилось, Женьке репетиторы нужны были, Славка грудничок – на одних врачей сколько уходило. А ты пальцы крючить стал: не хочу, не буду, Христос взятки платить не позволяет! А женой расплачиваться Христос твой позволял? Унижалась еще перед тобой, уговаривала… Еле уговорила. Любить, как ты понимаешь, от этого больше тебя не стала. Одно хорошо: новым начальникам тридцатипятилетняя, только родившая баба в плане секса была по барабану. Да и я к этому времени на жизнь стала смотреть трезво, изучила систему: ты мне, я тебе – все просто, нашла подход к тварям. Мужиком мне пришлось стать, Витя. Раз дома мужика нет, значит, я за него. Но духом воспряла, вместе со старыми начальниками исчезла моя самая неприятная обязанность. Ну, ты понимаешь какая… Правда, пришлось самой превратиться в суку и тварь. Теперь не меня имели – я имела всех вокруг. Но все равно показалось мне, что жизнь налаживается, раз не трахают во все щели. И я решила сделать последнюю попытку.

Поздно, Витенька, слишком хорошим ты для меня оказался. Я разрывалась между работой и маленьким Славкой, в префектуре брала взятки, решала вопросы и пыталась выжить среди матерых волчар. А дома меня ждал ты. Нет, не так! «А дома меня ждала ты». Именно ждала – милая, богобоязненная, сентиментальная бабешка, не знающая и не желающая знать реалии жизни. Вот как я к тебе относилась тогда. И ничего не могла с собой поделать. Но терпела. До двенадцатого года терпела, пока ты совсем с ума не сошел со своим Путиным и православием. Ладно я, привыкла, смирилась. Но дочку ударить? Вот скажи мне: ради чего мне дальше тебя терпеть было? Чтобы ты окончательно свихнулся и Славку бить начал, когда он вырастет? И меня? Остальное ты все знаешь сам. Ну, или почти все. Чужие мы с тобой, Витя, люди. Ты хороший мужик, с большим сердцем, я тебя полюбила когда-то за твое сердце. Только оно настолько большое, что мелких подробностей вокруг себя не замечает. Меня, Славку, Женьку… Иди, Витя, я отпускаю тебя на все четыре стороны. Иди, живи высокой жизнью духа, спасай братьев и сестер на Украине, строй храмы – чего хочешь делай. За нас не беспокойся, ты воспитал меня хорошо. Не пропаду, эту дерьмовую жизнь изучила во всех подробностях. Ты у нас по высотам специализировался, а я по низинам, по нижним поцелуям и низким подлым людям. Вот такое разделение труда у нас образовалось. Мне грустно, Витя, мне очень грустно, настолько грустно, что хочется повеситься или закурить. Дай сигаретку, а?

…В меня завинчивали шурупы и прикрепляли к чему-то. Каждое ее слово шурупом было. Больно очень. За моими плечами висел огромный тяжелый грех. К нему меня и прикрепляли. Как двигаться, как жить, как на земле стоять с грехом таким? Права Анька во всем: я убийца, я убил ее, убил в ней человека. Доброту Христову я принял за слабость и сам слабым стал. В этой жизни можно быть каким угодно, только не слабым. Я душу ее живую на помойку выкинул, в грязи извалял и сам запачкался. Ни один построенный храм, ни одна молитва не отмолит этот грех. Все, что держало на плаву, исчезло, вся моя прожитая жизнь похабелью смешной обернулась. Бога искал, а нашел грязную, вонючую и смешную похабель… Стало очень жалко себя, плакать захотелось, осыпаться на красивый пол из дубового паркета, в пыль превратиться, размазаться тонким слоем по полу, исчезнуть. Но я попытался быть сильным, я не себя, а ее пожалел. Обнял, прошептал на ухо:

– Прости, прости меня, ради бога. Я очень виноват перед тобой. Давай начнем все заново. Никуда я не поеду, обещаю…

И тогда заплакала она. Тоненько так и жалобно: «Ии, и-и, и-и…»

Анька стонала самый популярный в русском языке соединительный союз, только он ничего не соединял. «И-и…» Нечего соединять было. Она старалась, как всегда, она упертая и старательная, моя Анька, бывшая сумасшедшая девчонка, а ныне абсолютно нормальная и абсолютно раздавленная, как и все «нормальные» люди, женщина. Не получалось у нее. Сгнило всё, в труху превратилось, разъелось кислотой жизни, проржавело и осыпалось в прошлое бурой ржавчиной. Даже прошлое наше покрылось этой коричневой субстанцией, даже прошлое… В настоящем остались только ее слова-шурупы, и они привинчивали меня к плотному, крепко сбитому моему греху. Хорошо держались, намертво, и с мясом не отодрать. Намертво…

– Поздно, Витя, – сказала Анька, завершив бесплодные, сошедшие на нет рыдания. – Поздно… У меня появился другой человек, и я к нему ухожу.

– Как другой? – глупо и растерянно спросил я. – Какой человек? А дети?

– А дети с ним знакомы, он им нравится, и они не возражают.

Другой человек… другой… Был один человек, стал другой. Людей семь миллиардов, и все в принципе взаимозаменяемы. У меня была жена, у меня были дети… Теперь они – его. Моя жизнь теперь его, а у меня нет жизни.

Видимо, на моем лице проступили такие эмоции, что Анька кинулась меня успокаивать, судорожно затараторила, срываясь то ли на речитатив, то ли на шаманское заклинание:

– Он хороший, он очень хороший! Ты не думай, нам с ним хорошо будет. И Славка его любит, ты бы видел, как он играет с ним. И Женька общий язык нашла. Очень, очень хороший человек, наш ровесник, бывший кавээнщик тоже, как и мы. Я с ним год назад в префектуре познакомилась, раньше банкиром был, а сейчас крупный проект у него с Москвой, по автоматизации услуг муниципальной власти. Ну, может, слышал, активный гражданин… или перспективный – я не помню точно. У Собянина он на хорошем счету. И полезный проект, действительно нужное дело, без дураков. Он очень хороший, он тебе понравится. С чувством юмора все в порядке, здоровый, сильный, на тебя похож, понравится он тебе, даже не сомневайся. А насчет общения с детьми не беспокойся – когда захочешь, сколько захочешь, где захочешь. Мы же цивилизованные люди, он разрешит, я уже с ним говорила. Не беспокойся ни о чем. Он культурный, образованный, цивилизованный человек, он драматург еще, помимо всего прочего. Несколько его пьес в театрах идут. Одна даже в Театре на Таганке с большим успехом, и еще где-то – не помню. Ты понравишься ему, я знаю, он любит ищущих людей с чудинкой…

Он разрешит… он мне разрешит общаться с моими детьми, Славка с ним играется, Женька нашла общий язык. И я ему понравлюсь, потому что с чудинкой… От моей жизни не осталось даже пепла. Счастлив был ветхозаветный бедный Иов: он похоронил свою семью, он оплакивать их мог, а у меня и пепла не осталось. «Блаженны нищие духом, ибо царствие божие для них».

Холодно и страшно в божьем царстве, там все понимаешь: человек не владеет ничем, даже собой. Маленький уязвимый комочек плоти в ледяной пустыне, сосуд, светильник, призванный освещать темное замерзшее пространство. Живет в нем искра божья, трепещет огонек. Трепещет, трепещет, а потом гаснет… Блаженны нищие духом, ибо терять им нечего, а найти они могут многое. Я нашел в себе силы. Откуда они взялись – не знаю. Я улыбнулся ей ободряюще и сказал без тени иронии:

– Ну вот видишь, как все удачно сложилось, теперь я за вас спокоен.

– Издеваешься? – не поверила Анька.

– Нет, ты что, просто виноват я перед тобою… Ну что у нас за жизнь? И жить вместе не могли, и расстаться… Теперь все разрешилось. Я даже рад, если человек хороший. Под защитой вы, и детям, говоришь, он нравится. Ты прости меня, Ань, за все, жизнь, она такая… сама знаешь. И за детей спасибо. Будем, конечно, видеться, они же наши дети, общие, навсегда, что бы ни случилось. Об одном я тебя только прошу: все возьми – квартиру, дачу, деньги… Оставь мне одну фуру и сто тысяч долларов. Мне очень нужно, поверь…

– Поедешь все-таки? Ведь убьют же. Подумай, Вить…

– Поеду, куда мне теперь? Только туда. Там все наши собираются, с этой… как ее… с чудинкой.

– Ладно, тебя не переделаешь, я двадцать лет пыталась… Езжай, если хочешь. А по поводу денег и остального… Фуры мне твои не нужны, это твой кусок хлеба. Я помогу тебе с заказами – ты не сомневайся, все как раньше. Деньги на счетах поделим пополам, так честно будет, а квартиру и дачу перепиши на детей, мне они не нужны, я у Сережи собираюсь жить – у него дом прекрасный на Новой Риге. А детям пригодятся. Ты сними жилье месяца на два – я перееду за это время. А потом сюда возвращайся, живи сколько хочешь. Не возражаешь?

– Возражаю, мне нужно только сто тысяч, остальное возьми на детей.

– Эх ты! Дурачком был, дурачком и остался. Ладно, у меня целее будут, если понадобятся – приходи. Давай обнимемся, что ли, на прощанье. Ты меня тоже прости. Хорошей женой я старалась тебе быть, а плохой получилась… Да, видать, судьба такая. Слав, иди сюда, папка в командировку уезжает, надолго.

– Не хочу, не хочу, не уезжай! – заныл Славка, обхватил шею родными ручонками и повис на мне. Тяжело стало. Физически тяжело. Вроде легкий он, а чуть не рухнул я, уцепился за Аньку, и простояли мы так пару минут. Славка причитал, Анька дрожала, и было видно, что держится она из последних сил. Невыносимо…

– За вещами приду, когда никого не будет, – прошептал я ей на ухо, – бумаги оформлю завтра-послезавтра. Все, прощай. Не могу больше…

Я разорвал объятья, как жизнь свою предыдущую, в мелкие клочья и, с трудом передвигая одеревеневшие вдруг, негнущиеся ноги, почти строевым шагом вышел из своего бывшего дома.

Русский мир на юго-востоке Украины

На Донбасс я ехал с твердым намерением сдохнуть. Но сдохнуть осмысленно, отдать никому не нужную и не важную мне самому жизнь за важное и нужное дело. К моменту моего приезда там уже вовсю стреляли. На улицах и площадях городов рвались снаряды, дети и старики, как самые слабые, гибли первыми. Мир упростился и стал совсем понятным. Нюансов больше не существовало. Вот они, жители осажденного блокадного Ленинграда, а на той стороне – фашисты. Детские трупы – великие упростители: смотришь на них и думать ни о чем не можешь. Только о том, как отомстить. Я мстил, я стоял на блокпостах и сбивал из ПЗРК вертолеты. Я штурмовал Донецкий аэропорт и закидывал гранатами хохляцкие БТРы. И я не просто делал это, я делал это с удовольствием. Анька, бизнес, порушенная семья – вся моя московская жизнь казалась отсюда далекой, призрачной и бессмысленной. Настоящая жизнь была здесь. Война придает всему смысл – вот о чем забыл рассказать мне в детстве Славик. И не важно, из-за чего она началась. Не из разногласий воюющих сторон вырастает смысл, не из-за идеологических противоречий и религиозной розни. Смысл возникает из крови. Самый древний и понятный на земле смысл. Наших бьют, наших убивают, твое племя, твой род истребляют ненавистные чужаки. Капля крови рождает две капли, две превращаются в четыре, а четыре – в море. И главное, понятно всё: убили на твоих глазах товарища, увидел труп старика – мсти за них. «Сколько раз увидишь, столько раз убей». Не случайно на свет божий вылезли лозунги Великой Отечественной. Последнее советское поколение, выросшее на фильмах и книгах про войну, просто не знало ничего другого. Слов других у нас не было, только «Вставай, страна огромная… добить фашистскую гадину… остановить геноцид любой ценой…». Ненависть – она как любовь, только сильнее, поэтому люди всегда воевали, воюют и будут воевать. Мою убитую и опоганенную любовь заменила ненависть, и я был почти счастлив. Много позже, вернувшись в Москву, разочарованный и стыдящийся самого себя, я не мог понять, как мне удавалось с такой силой ненавидеть? И кого? Украинцев. Анька наполовину украинка, мои дети – на четверть, да и во мне самом есть какая-то часть украинской крови. И вдруг… Как вообще я, богобоязненный, семейный и мирный человек, в один миг превратился в лихого отмороженного вояку? Просто, очень просто. Всего-то и нужно, чтобы любовь заместилась ненавистью, а дальше проводишь в голове черту: то, что слева, – хорошо, то, что справа, – плохо, полученные слои сбрызнуть несколькими каплями детской крови – и готов новый терминатор. Многие не выдерживали ужасов и сбегали, а иные специально за ними приезжали. Грабежи, изнасилования – обычное дело на войне. По сравнению с узаконенным убийством все остальное – мелкая неприятность. Боролись с уродами как могли. Командир наш – известный всему миру под кличкой Стрелок, настоящий офицер и православный русский человек – мародеров расстреливал на месте, даже матом запретил между собой ругаться, потому что нельзя на святое дело с грязью на устах идти. Стрелок к ненавистной мне Префектуре явно отношения не имел, а к богу, к правде выстраданной, имел, я это нутром чувствовал, поэтому неизбежное, сопутствующее войне дерьмо в душу почти не попадало. Похожие на меня, несчастные, с поломанными судьбами мужики ехали добровольцами на Донбасс. У всех что-то не получилось, не срослось и разрушилось. Неудачники, выкинутые на обочину жизни маргиналы – так нас называли зажравшиеся московские снобы, попивая французское и итальянское винишко в уютых кафешках на Патриарших. Одного не знали они, дураки: сломленные неудачники-маргиналы тихо спиваются в одиночку. Под пули лезут люди, ищущие бога, правды и смысла. Пускай неудачники, но ищущие и несломленные. Впервые в жизни я был своим среди своих, впервые каждая моя секунда была наполнена смыслом, просто мне было жить и просто умереть. Это же счастье, когда все так просто, и если для этого счастья нужно все потерять, значит, нужно. Я не очень сожалел о потере. Вот, говорят, счастье – это когда тебя понимают. Врут. Счастье – это когда ты понимаешь. Я понимал и был счастлив.

Так продолжалось, пока не упал «Боинг».

* * *

Мы были самым ближним подразделением к месту падения. Радовались поначалу: получили сообщение, что сбит военный украинский транспортник, и радовались. Потом нам приказали осмотреть место катастрофы на предмет поиска доказательств военного характера разбившегося борта. Добрались до обломков быстро и сразу же все поняли. Гражданский самолет, военными и не пахло. Банки колы, салфетки, бутылки, раскрытые чемоданы, уныло перекатывающиеся по полю газеты и нижнее белье… Радость исчезла. Недоумение, страх даже. Как же так?.. Как же это получилось? Мы же герои, мы люди настоящие, мы с фашистами боремся, а тут – нижнее белье…

И тогда возникло слово «провокация». Провокация, провокация, провокация… Это они сбили или подставили под нашу ракету, они, они во всем виноваты! Провокация…

Я шел по полю с разбросанными обломками и собирал обгоревшие паспорта. Радостные, сытые лица на фотографиях. Все расы, все цвета кожи, и улыбаются почти все. И мертвые. Провокация… Специально иностранный самолет выбрали, чтобы шуму побольше.

На опушке леса я увидел его, или ее, я ЭТО увидел… Сначала мишку плюшевого заметил, белого-белого, почему-то не обгорел он почти. Все черным-черно кругом, а он белый, вызывающе белый на черном фоне. Я пошел по направлению к светлому пятну и вскоре разглядел самолетное кресло, в нем сидел маленький черный уголек и прижимал к груди плюшевого мишку. Уголек сохранил все формы человека, только уголек при этом. Ребенок – лет десяти, не больше. Обуглился, но не выпустил из рук игрушку. Защититься пытался до последнего. На черной выгоревшей ручке блестели стеклянные камешки оплавившегося браслетика. Девочка, наверное… А может, и мальчик – как Славка. Мальчики сейчас тоже браслетики носят – пиратские там всякие. И плюшевые игрушки любят. Славка мой без любимого мягкого цуриката спать не ложится. Как Славка…

Во всем теле у меня как-то помутнело и помутилось. Я упал на колени и попытался прочесть молитву. Но не смог дочитать до конца, блеванул и заплакал… Он же такой, как Славка, а я тогда что? Кто я? Что я здесь делаю? Что я наделал?!

Меня заметили собирающие документы неподалеку товарищи, подбежали… И застрекотало вокруг, заклекотало спасительное слово «провокация». Провокация, провокация, про-во-ка-ц-и-я…

– Это провокация, – сказал один из подбежавших, – они не настоящие. Смотри вот… – Он пнул ногой уголек и вышиб из маленьких ручек плюшевого белого медвежонка. Вместе с пальчиками, высохшими в огне, вышиб. Крохотные черные полоски контрастно выделялись на искусственном мехе, пачкали его, оставляли грязные следы. Как спички сгоревшие, просто несколько сгоревших спичек…

Я смотрел и не верил в то, что вижу. Я закрывал глаза и все равно видел черные на белом спички-пальчики… Не в силах осознать и переварить реальность, я резко согнулся, и меня снова вырвало.

– Не плачь, – утешил меня все тот же сердобольный товарищ, – они не настоящие. Это куклы, смотри, как быстро ломаются, – он опять пнул обезглавленное тело в живот, и оно совсем разрушилось, на траву посыпались липкие, в какой-то темной слизи кишки. Сердобольный товарищ застыл на секунду, но тут же взял себя в руки. – И это не настоящее, – сказал он решительно, – подделка, китайская пластиковая кукла. Вот как мы с ней!.. – он расстегнул пятнистые, защитного цвета штаны и… выпустил тугую, желтую струю. Прямо туда, в центр черного месива.

Невозможно… смотреть на это было невозможно! Я вскочил и бросился на него, повалил на землю, заколотил кулаками по его удивленному лицу, закричал:

– Не настоящее?! Это не настоящее?! А ты – настоящий? А я настоящий, а мы все здесь – настоящие?!

Он не сопротивлялся, покорно сносил удары, шептал только заунывно:

– Но я же помочь хотел… я не знал, не знал… они тоже в Одессе… тоже сожгли… помочь хотел…

Нас растащили и обоим дали выпить водки. И сами выпили. И снова застрекотало знакомое слово «провокация», и опять что-то об Одессе…

Мы долго сидели на опушке, около разрушенного уголька. Последние несколько минут молча. Потом так же молча встали и отправились искать обожженные паспорта.

* * *

Самые великие упростители на свете – детские трупы – оказались одновременно самыми великими усложнителями. До сбитого «Боинга» я видел здесь только своих, родных русских мертвецов. Они вызывали гнев, желание отомстить, давали силы и решимость погибнуть за правое дело. Стреляя из всех видов оружия в сторону ненавистных бандеровских фашистов, я и не предполагал, что там тоже могут быть трупы. Нет, конечно, совсем идиотом я не был, знал, что не зря стреляю, и то, что мирное население погибнуть может, знал. Но знание не превращалось в эмоцию. Бандеровцы вместе со всем своим мирным населением находились по другую сторону черты. Черты у меня в голове… и не люди как бы. Враги. И кровь их женщин и стариков не совсем кровь, а абстрактная жидкость красного цвета. Когда увидел другие трупы, как будто тумблер в голове переключился. Трупы были именно другие, отсутствовали они в той плоскости, которую разделяла проведенная мною черта. Откуда-то сверху они упали, с небес буквально свалились, из другой, неведомой мне инопланетной жизни. Летели себе люди из расслабленной, обкурившейся травки Голландии в не менее беззаботную жаркую Австралию и слыхом не слыхивали о русском мире и хохляцких фашистах. Просто летели, кто по делам, кто на отдых… Нелепость и незаслуженность их смерти взрывала мне мозг. Причиной их гибели был в том числе и я. Даже если хохлы их сбили или провокация, все равно я. Меня ведь не звали сюда, сам приперся, от тоски, от безнадеги, от того, что жизнь свою просрал… Я просрал жизнь, а десятилетний мальчик или девочка превратились в уголек. Вот такой хреновый баланс получался… Странное дело, «другие» трупы размыли черту в голове, и через нее просочилась чуждая мне ранее боль. Я начал бояться стрелять, особенно из тяжелого вооружения. Каждый выстрел в башке болью отдавался: а вдруг на той стороне ребенок, мальчик, как Славка мой, например? К счастью, если так можно выразиться, с другой стороны тоже прилетало изрядно. Новые трупы, кровь погибших товарищей быстро заделали образовавшиеся в черте бреши. Да и некогда особенно думать было, после сбитого «Боинга» оборзевшие хохлы, почувствовав международную поддержку, стали давить нас по всем фронтам. Мы несли потери и отступали, оставили легендарный Славянск и еще несколько населенных пунктов. Россия на помощь не спешила, наказать, что ли, Родина решила нас за некстати рухнувший самолет? Со мной, и не только со мной одним, происходили странные вещи. Сознание искажалось, Родина, Россия, превращалась в нечто чужое. В «они». Русский мир был здесь, на Донбассе. Русский мир захлебывался кровью, умирал, блевал при виде детских трупов, своих и чужих, убивал из любви к богу, грабил, пытаясь дотянуться до высшей справедливости, и бухал по-черному, в пьяном угаре калеча все вокруг. Себя самого калеча… Нормальный такой русский мир получился имени Федора Михайловича Достоевского. И эпиграф, он же эпитафия из Высоцкого – «Чую с гибельным восторгом, пропадаю, пропадаю». С гибельным, но восторгом…

Нас зажали в Донецке, легендарный командир Стрелок метался и слал отчаянные послания в Москву: «Помогите, спасите, еще неделя-другая и не удержим город, сдохнем, а все равно не удержим».

– У Префектуры снега зимой не допросишься, – сказал я, случайно встретив его на позиции в спальном районе Донецка. Он посмотрел на меня безумными, красными от недосыпа глазами, ничего не понял и пошел дальше по своим стратегическим командирским делам. Я был на хорошем счету, многие меня знали, бизнесмен, в их понятиях, богатый и вроде бы успешный по меркам несчастных мужиков человек, сам пригнал фуру с амуницией и не свалил рассказывать о своих грандиозных трехдневных подвигах в зажравшуюся Москву, а остался. Встал рядом плечом к плечу с ними, голодранцами, и рискует своей дорогостоящей жизнью. Уважали меня, даже хотели сделать руководителем какого-то отряда или фронта, не помню уже. Я отказался, за святое дело умирать нужно неизвестным солдатом, а не знаменитым генералом, так дело святее будет. И потом, я со своей-то жизнью не могу разобраться, как мне за чужие отвечать? После отказа зауважали еще больше, наградили кличкой, которой горжусь до сих пор, – Чертов Водила. «Где этот Чертов Водила? Как же мы без него, нет, без Чертова Водилы на позицию не поедем». Еще философом иногда называли, в шутку, за страсть к душеспасительным беседам и стремление объяснить все на свете. Наверное, я такой и есть, чертов водила-философ. Народ, он в корень зрит и не ошибается почти никогда. Правда, однажды этот добрый народ меня чуть не расстрелял. Произошло это в самые тяжелые и безнадежные дни, когда хохлы нас добивали в Донецке. Сейчас, по прошествии не такого уж большого времени, я думаю, лучше бы расстреляли. Не было бы тогда на мне двух самых тяжких и неискупимых грехов – самоубийства и убийства.

* * *

Повадился обстреливать наш блокпост снайпер. Привязался гад и не отставал, как будто медом ему было намазано. Фронт большой, позиций много – нет, именно нас неделю обстреливал: троих ранил тяжело, двоих убил. Допек так, что самым нашим любимым развлечением стало придумывать гаду, в моменты затишья, многочисленные, разнообразные и мучительные казни.

Взяли мы его в конце концов, выманили на живца, закидали, оглушили гранатами и взяли. На месте не разорвали только потому, что не заслужил он легкой смерти, по нашему мнению.

Привели в разрушенную кирпичную пятиэтажку, где мы тогда располагались, и начали допрашивать. Отмудохали, конечно, для порядка, потом привели в чувство, приковали к чудом уцелевшей батарее и стали задавать вопросы. Я стал задавать, как самый вроде политически грамотный из оставшихся в живых бойцов. Мужики вышли на задний двор покурить да порадоваться последнему летнему солнышку. Я сел напротив измордованного хохла и только приготовился сказать ему пару ласковых, как в пятиэтажку нашу прилетел снаряд. Двумя этажами выше рвануло. Грохот, скрежет, потолок сыплется на голову, стены складываются, и кажется, что не просто умираешь, а запечатывают тебя, упаковывают в могилу. И именно это становится последним твоим воспоминанием. Страшно, аж жуть! Но обошлось, слава богу, завалило не сильно, кое-какие просветы оставались. Меня почти не задело, да и избитый хохол жив остался, как ни странно. Покричал я, позвал вышедших покурить мужиков, и они ответили, к счастью. Очень я боялся, что их взрывом накрыло. Не умереть боялся, а сгнить заживо в образовавшемся склепе. Да еще с хохлом-снайпером под боком, совсем не героическая бы смерть получилась. Но мужики ответили, попытались нас откопать, поняли, что своими силами не справятся, и побежали за помощью.

Тишина такая вдруг наступила, глухая, мягкая, ни шороха, ни ветерка, собственное дыхание ураганом чудится. Неожиданно я услышал смех, камнепадом он мне показался в горах, обвалом, лавиной. Смеялся хохол. Да так искренне и заразительно, что мне невольно захотелось к нему присоединиться.

– Ты чего? – еле сдерживаясь, спросил я. – С ума сошел от страха?

– Да нет, – сказал он сквозь смех, – смешно просто очень. Ты сам подумай, как смешно. Что называется, теория относительности в действии. Что для русского хорошо, то для хохла смерть, и наоборот, соответственно. Вот ты сейчас радуешься, когда понял, что откопают, а перед этим я, когда снаряд в дом попал, счастлив был. Быстро, думал, закончится все, без мучений. Пожалел меня Господь. А он тебя пожалел. Прикинь? Не может нас Господь вместе пожалеть, только одного кого-то. Но ведь смешно же, правда?

– Да уж, обхохочешься, – ответил я и задумался. Не по себе мне стало: враг вроде, а слова говорит человеческие. «Подошел волк к Ивану Царевичу и заговорил человеческим голосом». Да быть не может такого, проклятия он мне должен слать на своей смешной украинской мове. Не человек он – вражина подлючая, товарищей моих убил, убийца он и упырь! Откуда у него мысли такие? И вообще – откуда мысли?

Так и не придя к определенным выводам, я как бы нехотя, через силу, пробурчал:

– Ладно, раз уж такая ситуация у нас с тобой, – рассказывай. Постараюсь я понять тебя по-человечески. Только не ври, последний шанс тебе даю жизнь сохранить. Мужик ты вроде с виду нормальный, однако убийца. Как же так получилось, как люди упырями становятся? Времени у тебя – часа два, пока нас не откопают. Расскажи, интересно мне. Назовешь вескую причину – жить будешь, не убедишь – пеняй на себя.

Пристегнутый к батарее, распластавшийся на полу, весь в пыли и цементе, хохол недоверчиво глядел на меня. Правильно, что недоверчиво, я бы тоже на его месте не верил. Вообще странный у нас допрос получался в замурованном склепе. Я наверняка выглядел не лучше, тоже лежал, присыпанный и придавленный серым строительным мусором. Жизни наши будто зацепились друг за друга, переплелись и висели на одной тонкой ниточке. Дом мог в любой момент окончательно рухнуть. А я еще угрожал ему. Самому бы целым остаться…

– Хорошо, – сказал он, немного подумав, – я расскажу тебе, как упырем стал, исповедаюсь перед смертью, тем более что верующий я человек, а батюшки здесь нет. Но при одном условии. Тебя, кстати, как зовут?

– Витя, – почему-то назвал я уменьшительно-детскую форму имени.

– А меня Петя, – ответил он мне тем же, – очень, так сказать, приятно. В смысле, максимально приятно, насколько может быть в сложившейся ситуации. Так вот, Витя, ты тоже, я смотрю, человек приличный, не москаль, а москвич – по всему видно. И мне тоже любопытно, как приличный человек из Москвы здесь оказаться мог. Короче, баш на баш, я тебе рассказываю, а ты – мне. Договорились?

Молчать придавленным бетонными плитами было совсем невыносимо, и я кивнул. После этого он как пес, вышедший из речки, долго тряс головой, поднимая облака белой пыли, а потом откашлялся и начал свой рассказ.

Сорок два года, родился в Киеве, там же и прожил всю жизнь. Все как у всех: окончил автодорожный институт, женился, параллельно играл в довольно известной украинской группе на бас-гитаре. Очень музыку любил, сочинял даже что-то. Но пошли дети, приперло с деньгами, и пришлось уйти из группы, открыл нечто вроде тюнингового ателье для крутых тачек. Не жировал, но и не бедствовал. Много жертвовал на церковь, на их местный какой-то вариант православия. Клиенты были сплошь из крутых – бизнесмены, политики там всякие. Младшего сына Януковича обслуживать довелось. Он автогонками увлекался. Вроде нормальный парень, в отличие от своих родственников. В общем, жил Петя не тужил, горя не знал при любой власти. У всех тачки есть, и все хотят полного фарша за недорого. Родил двоих детей, всё вроде бы нормально. Но однажды в одной из ремонтируемых тачек он нашел золотой браслетик, точь-в-точь как у его жены. Сам ей дарил на какую-то годовщину. Закрались сомнения, стал следить. Выследил. С замгенпрокурора она путалась. Возмутился. Он ради нее играть бросил, сочинять, а она, тварь… Попытался устроить скандал, вломил ей хорошенько, от души и для науки. Не помогло. Она орала, что ради семьи старалась, только поэтому ему и работать, мол, давали – за то, что она давала прокурору. Не поверил Петя ей, объяснил, как мог, что не права, фонарь под глаз поставил. А она психанула и ушла к прокурору в официальные любовницы, и детей с собой прихватила. И бизнес отняла. Вернее, предложила ему быть директором в их совместном с прокурором бизнесе, за двадцать процентов от прибыли. Типа из жалости, чтобы у детей отец нищим не был. Он попытался поднять шум. Первым делом, конечно, к сыну Януковича сунулся. Тот обнадежил, обещал помочь, поговорить с отцом. Но через несколько дней смущенно и грустно сообщил, что отец не захотел напрягать отношения с чиновником из-за такого пустяка. Желая подсластить пилюлю, благородный младший Янукович предложил плюнуть на все, отпустить ситуацию и сделать по-честному с ним в партнерстве новое тюнинговое ателье. «По-честному» означало тридцать на семьдесят. Тридцать, естественно, Пете. Это было воистину щедрое предложение, но он отказался. Побежал к настоятелю храма, которому жертвовал большую часть своих денег, попросил совета. Тот тоже порекомендовал смириться, потому что любая власть от бога. Тогда Петя устроился в автосервис слесарем и запил. Его там с трудом, но терпели – руки-то золотые…

К счастью, вскоре после его запоя в Киеве началась очередная буча. Одним из первых он оказался на Майдане, примкнул к Правому сектору, жег покрышки и шел на пули. Как не погиб тогда – непонятно.

Когда свергли Януковича, первым делом постарался найти прокурора. Не успел – свалил он, то ли в Россию, то ли в Австрию, и жену его бывшую с детьми прихватил. Злость Петя вымещал на всяких мелких украинских чиновниках – врывался со своей бандой в их богатые дома и кабинеты, ставил на колени, унижал всячески и избивал. В отличие от товарищей по банде, мнения, что во всем москали виноваты, он не разделял. Сам Петя был частично русским и догадывался, что дерьма хватает везде. Патриотическую лабуду о том, что вот, мол, сами по себе хохлы – великие, добрые, работящие, но вечно угнетаемые своим хамоватым старшим северным братом, терпел с трудом. Не северные братья испоганили Пете жизнь, а свой, близкий и родной брат-хохол. Это Петя помнил отлично и даже не боялся высказывать крамольную мысль вслух. Его терпели, руки-то золотые! У нового революционного руководства тоже были тачки…

Стеной стоял Петя против прогрессивной национальной идеологии до тех пор, пока Россия не оттяпала Крым и не вознамерилась оттяпать восточную Украину. Тут он сдался. «Не брат ты мне, тварь москальская», – сказал Петя себе, переиначив фразу из культового фильма «Брат-2», и обрел новый смысл.

После свержения ненавистной власти ходить по кабинетам лично перед ним ни в чем не виноватых мелких чинуш и ставить их на колени быстро надоело. А тут такой случай: настоящая война за правое, как он считал, дело. И Петя отправился на войну. Полученный в детстве первый взрослый разряд по биатлону определил его в снайперы. Тяжело поначалу было видеть людей, которых убиваешь. Но он привык: на месте каждого представлял ненавистного прокурора. Позже нервы укрепили множество трупов товарищей и покалеченное, растерзанное мирное население.

– Вы же фашисты, – уговаривал меня он в конце своей речи. – Вы на нашу землю пришли и окропили ее красненьким. Вас никто не звал! Плохо ли, хорошо, но тут жили люди. А теперь они не живут, мертвые они, по вашей милости. Ну, расскажи мне, расскажи, зачем пришел? Может быть, я пойму напоследок. Расскажи, мы ведь договаривались…

* * *

Я слушал его и не понимал, что со мной происходит. Мне захотелось вдруг, чтобы рухнул наконец державшийся на честном слове разбомбленный дом и придавил нас, похоронил окончательно. Потому что дебилы мы с ним, и не нужно нам жить. Мы не только по глупости свои жизни погубили, мы других убивали по страшной, непредставимой глупости. Мы такие с ним тупые, что срочно нам надо исчезнуть, уйти в глубь земли и не оскорблять своим присутствием белый свет. А еще мы с ним братья: он мой брат-близнец, а я – его. И только по страшному, нелепому стечению обстоятельств оказались мы с ним в этом склепе. Хорошие, добрые, богобоязненные дебилы, позволившие играть собою могучим дьявольским силам, ставшие на их сторону, обманутые и наивные убийцы. «Незнание законов не освобождает от ответственности». В любом уголовном кодексе это первые строчки. Как жить-то теперь с этой ответственностью?

Я долго ему не отвечал, а потом собрался с духом и ответил. Рассказал свою, такую похожую на его, историю. Он молча сначала слушал, но на середине рассказа стонать начал, а после всхлипывать, а потом завыл. Эмоциональный, южный брат все-таки. Под теплым солнышком они все эмоциональные. Я не плакал, у северных братьев слезы давно замерзли. Я искусал свои губы до крови, изодрал руки, но не плакал, слушал его вой, впускал его в сердце, запоминал, чтобы теперь с ним жить до конца своих дней. Он и сейчас со мной – его вой, он моим стал… Не слышишь? А я слышу… даже здесь…

Пожалел нас все-таки обоих господь, смилостивился. Я поклялся Пете, что не убью его, а он поклялся мне, что никого больше не убьет, уедет в Киев и будет, как сможет, отстраивать жизнь заново.

Нас откопали через три часа. Мы вышли из склепа, обнимая и поддерживая друг друга. Мои товарищи очень удивились. Я велел принести водки и выслушать нас. И стал говорить…

Договорить мне не дали – связали и отправили вместе с пойманным снайпером в штаб отряда. Я понимаю мужиков и прощаю. Они ни в чем не виноваты. Просто им не повезло – не встретили они еще своего брата.

Штаб находился в состоянии, близком к панике: хохлы перли со всех сторон. Никому до нас не было дела. Привезли, оставили во дворе бывшего отделения милиции, где располагался штаб, и даже охрану не выставили. У моего нового брата возникла мысль сделать ноги, но я его отговорил. С начальником нашего отряда у меня были хорошие отношения, да и сам он казался вполне приличным мужиком. И благодарным мне. Ведь это из-за меня его командиром назначили, я отказался, и только поэтому…

Где-то через час командир в сопровождении свиты подошел к нам.

– Ну что, Витя, – кривя раздраженно лицо, сказал он. – Что ты делаешь? Знаешь же, какая ситуация, а подкидываешь мне работки.

– Он должен жить! – торопясь и экономя его время, начал я. – Он такой же, как мы с тобой, он…

– Знаешь чего… – перебил меня командир, – был бы кто другой на твоем месте – расстрелял бы обоих, и дело с концом. Но тебе я дам шанс. Значит, так, расклад простой: берешь автомат и приводишь приговор в исполнение. Если нет – становись с ним рядом к стенке.

– Но…

– Никаких «но», бери автомат, а я около тебя с пистолетом постою, прослежу, чтобы глупостей не наделал.

Нас развязали. Слева командир, протягивающий «калашников», справа стенка. Вот такой нехитрый выбор. Я выбрал стенку. С детства меня Славик учил: не можешь жить как человек – умри, но умри человеком. Не было у меня выбора, всё в моей жизни оказалось обманкой и ложью. Семью потерял, веру почти потерял, честь только оставалась. За нее можно и умереть, больше не за что. «Если тебе не за что умереть, значит, тебе незачем жить», – вспомнил я чьи-то умные слова и пошел к стенке. И тут… Петя меня ударил. Кулаком в челюсть. Больно. Его скрутили сразу, он не сопротивлялся, только орал громко, визжал почти:

– Охренел, дурак?! Дебил, всю жизнь дебилом прожил и сдохнешь, как дебил! Мне все равно крышка, хватит из себя изображать тупого героя. Ты жить должен, ты все исправить должен! Ты за нас двоих жить должен. Ты мне теперь должен, сука…

Ему заткнули рот, врезали в солнечное сплетение, чтобы дыхания не хватило визжать, и потащили к стенке. А командир протянул мне автомат. Я взял. Повертел его в руках, как бы не понимая, что это такое, понял, снял с предохранителя и навел на Петю. Он успокоился уже к тому времени. Стоял смирно у стенки и шептал:

– Так, так, так, так… Вот так, так, так, так… Правильно… так, так…

Тихо стало во дворе штаба. Ни звука, ни шороха, ни лязга. Гулкая, истеричная, как взведенный курок, тишина. Замерли все, дышать, казалось, перестали. И только шепот хохляцкого снайпера очередью трассирующих пуль по двору:

– Так, так, так, так… Вот так, так, так, так…

Я не мог просто… я просто не мог… в брата своего, единокровного…

– Так, так, так, так…

Он расстреливал нас этим своим «так», я чувствовал, как горячие маленькие пули входят в мое тело, протыкают его, обжигают, жалят… Не лицо – дуло смотрело на меня, безнадежное, решительное, бездонной, невероятной, невозможной глубины дуло. Там, в этой глубине, сосредоточились вся боль и весь холод нашего проклятого мира.

– Вот так, так, так, так…

От ужаса я закрыл глаза. Может, убить себя? Может, убить командира? Может, провалиться сквозь землю? Может, может, может… Ничего не может, ничего не поможет. Я должен убить своего брата. Так карта легла, на ребро. Я его единственный шанс на спасение, на оправдание нашей с ним глупой, одной на двоих жизни. И я должен его убить… Он родился в Киеве, я в Москве. Я слушал в детстве рассказы своего легендарного дедушки Славика, а он слушал своего деда. Тоже, наверное, хлебнувшего немало, кулака какого-нибудь, сосланного в Сибирь. Я писал стихи, он сочинял музыку. Мы оба женились и оба родили детей. Мы верили в бога и надеялись. И отдали, по глупости, своих жен могучей Префектуре. И нашли ложный смысл в войне и убийстве. И теперь я стою напротив него с автоматом, а он говорит «так, так, так, так…».

Я долго стою на продуваемом всеми ветрами ледяном пике своей жизни. «Чую с гибельным восторгом, пропадаю, пропадаю. Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…» Кони замерли, некуда им идти. Пик. Повсюду пропасть, во все стороны… Мы все стоим, качаемся, колеблемые ураганом подлого времени. И все срываемся рано или поздно – не на чем нам стоять, пик очень острый, не пик – кол заточенный, и он нас протыкает. Мы бабочки в чьей-то огромной коллекции, пришпиленные иголками к датам своей жизни. Я не хочу служить орудием убийства у этого бессердечного кого-то, я не буду…

– Стреляй! – кричит командир и снимает с предохранителя пистолет, упирающийся мне в затылок.

– Стреляй! – орет украинский снайпер Петя из национал-фашистской организации Правый сектор.

Их голоса сливаются в безупречном и страшном хоре. Неумолимый, непобедимый, давящий аккорд. Он сжимает меня, давит на мои пальцы, и я…

– Так, так, так, та…

…Я выстрелил.

* * *

Больше я к оружию не прикасался. Шоферил еще несколько месяцев на Донбассе, подвозил снаряды и бойцов на позиции, но оружия в руки не брал, принципиально. Мог бы и сразу уехать, никто не держал, но бросать товарищей в тяжелой ситуации мне показалось неправильным. А еще я надеялся, что догонит меня хохляцкая пуля, размозжит раскалывающуюся от тяжелых мыслей голову, и кончится моя глупая жизнь. Не догнала тогда…

В конце августа на Донбасс вошли хорошо обученные русские «отпускники» с прихваченной в «отпуска» тяжелой техникой. Хохлы побежали, да так быстро, что не все добежать успели. Больше тысячи их полегло. Мы победили, не бросила нас все-таки Русь-матушка, наши пришли. Как мы радовались тогда! Как будто Киев у фашистов отбили заново. Не долго радовались. Вместе с «отпускниками» пришла уже подзабытая, но такая знакомая и родная железобетонная русская Префектура. Легендарного Стрелка быстро выперли на родину. Поставили вместо него сначала послушных, потом покорных, а потом и подлых. Подлые и быстрые делали карьеру, обеспечивали свои семьи на поколения вперед, дербанили поступающую из России помощь. Они захватывали лучшие дома и автомобили. Самых красивых и молодых девушек они делали своими женами и наложницами. Все как всегда…

Свою страшную ошибку я осознал еще после расстрела Пети. С приходом Префектуры ошибка каждую секунду хлестала меня по глазам, дышать она мне не давала, эта ошибка, думать, существовать…

В начале пятнадцатого года, после вторых минских соглашений, униженный, растоптанный и стыдящийся самого себя, я вернулся в Москву.

Новая жи…

Дома меня ждали руины. Префектура из-за кризиса отказалась от договора, заместитель, на которого я оставил фирму, продал большую часть автомобилей и сбежал с деньгами, квартира, куда я вернулся, производила впечатление ограбленной и оскверненной. Открытые ящики, сорванные со стен фотографии, исчезнувшие белье и посуда.

Впервые за полгода я позвонил Аньке. Она ответила. Говорила сухо и отстраненно. Все в порядке, вещи забрали они. Живут в доме у Сережи. В префектуре она больше не работает, поэтому с договором помочь не может. На мой вопрос, могу ли я увидеться с детьми, ответила, что Женька не хочет, а Славку могу увидеть только в ее и Сережином присутствии.

– Почему в Сережином? – растерянно спросил я. – Ты же обещала где угодно, когда угодно…

– А потому, Витя, что пока ты там полгода за химеры свои воевал, у Славки нервный срыв случился, он плакал, он задыхался, он не понимал, куда ты делся, он думал, что я обманываю его и ты умер. Мы от психологов не вылезаем. А еще потому, что Сережа заменил ему отца. Еле-еле заменил, с большим трудом. Он только его папой начал называть, и тут ты…

…Папой начал его называть, а Женька не хочет встречаться. Ничего у меня не осталось, ни одной зацепочки. И главное – правы они, все кругом правы, один я не прав. Действительно, воевал за химеры, братьев убивал за ненавистную мне Префектуру. Сына, любившего меня больше всех на свете, бросил, чтобы убийцей стать. Ну ничего, я все исправлю, я все вытерплю, я встречусь при Сереже, при черте рогатом, при ком угодно, но исправлю…

– Хорошо, – сказал я, – согласен, давай при Сереже.

Договорились встретиться у них дома, на Новой Риге, в выходные. Перед поездкой я выпил немного, для храбрости. Мой корейский джип куда-то делся, поэтому поехал на чудом оставшейся целой после разграбления компании «Газели». Только за рулем старенького грузовичка вспомнил, что выпил. Остановился на бензоколонке, купил кофе, зажевал жвачкой, умылся холодной водой в туалете. Вроде протрезвел. Перед помпезным въездом в дорогущий коттеджный поселок постоял с полчаса, стараясь унять колотящееся сердце и выветрить предательские алкогольные пары. Один раз охранник подошел, спросил, что я тут забыл. Ответил первое пришедшее в голову – мол, мебель привез, жду опаздывающих хозяев. Он отстал и даже посочувствовал:

– Да, – сказал, – дело обычное, эти буржуи поназаказывают канделябров с гобеленами и забудут, а рабочему человеку потом жди, мучайся. Ну ничего, скоро мы их как в Донецке…

Он сказал это и отошел, а со мной чуть не случилась истерика. «Как в Донецке…» Не надо, мужик, как в Донецке, я сам только оттуда. Если «как в Донецке», то ты, мужик, в лучшем случае сдохнешь, а в худшем – твоя жена, твои дети будут уже не твои, а так ненавидимого тобою буржуя из Префектуры. Или другого буржуя, нового, под красными революционными знаменами. Но все равно не твои…

Ничего я ему не сказал. Да и не собирался говорить. Этот классово близкий мне охранник в тысячу раз умнее меня. Он только языком болтает, а сам здесь, в шикарном поселке, в теплой будке охраны сидит. И жена его при нем. И детишки. А я… я…

Не выдержав унизительных, обидных мыслей, я дал по газам и с визгом подъехал к воротам поселка.

– Чего, – спросил меня знакомый охранник, – вернулись твои буржуи? Вроде не проезжал никто…

– Вернулись. Вернее, и не уезжали, просто телефон баба забыла включить.

– О, шлюхи их – это вообще песня… Раскатывают на крутых тачках, воздушные все такие… Насосали, суки… Ладно, ты в какой дом-то? Семьдесят четвертый, говоришь? Сейчас позвоню…

Он позвонил, сказал, что «Газель» мебель подвезла, удивленно выслушал ответ и протянул мне трубку:

– Слышь, мужик, они говорят, что не заказывали… Ты поговори с ними. Может, ошибка какая.

Я взял телефон и услышал родное щебетание Аньки:

– Але, здравствуйте, вы, наверное, ошиблись, мы не ждем мебели, но вы не волнуйтесь. Скорее всего, это к соседям, к Леночке Завьяловой, мы с ней подруги, и номера телефонные у нас похожи, путаем часто, ха-ха-ха, вы не волнуйтесь, я сейчас ей позвоню, и все выяснится, буквально одну минуточку…

Анька не знала, с кем беседует, и я услышал ее прежнюю – расслабленную, веселую, счастливую. Давно я ее такой не слышал, лет семь… Закрыл глаза, прижал трубку к уху и слушал. Как будто хорошо все у нас, ничего не произошло, не случилось, просто приехал я с работы на нашу просторную деревянную дачу под Клином и решил разыграть любимую и любящую меня женушку. Обман был сладок, разогревшийся телефон ласкового грел ухо, и так не хотелось отрывать его от себя… Как солнышко от себя отрывать… Но пришлось.

Анька закончила щебетать, и я хрипло выдавил из своих прокуренных глубин два слова:

– Это я.

Даже тишина в трубке изменилась. А потом сухой, официальный голос произнес:

– Ты что творишь? Это что за клоунада? Какая, к черту, мебель? И почему на «Газели»?

– А на чем, Ань? Был у меня джип когда-то, да весь вышел. Ты, наверное, взяла?

– Взяла, чего ему ржаветь во дворе? На нем водитель Славочку в школу возит. Ты в курсе, что твой сын в первый класс пошел?

– В курсе. Ладно, ты скажи, чтобы пропустили. Неудобно как-то на проходной отношения выяснять.

– А бросить нас было удобно? А не позвонить за полгода ни разу – удобно?

– Мне уехать?

В трубке послышался приглушенный шепот и обрывки фраз: «на «Газели»… неадекватный… но Славка ждет… истерика будет… и так будет… пустить… надо пустить…» С хахалем своим советовалась. Интеллигентные люди, твою мать! О ребенке заботятся. О моем ребенке…

– По мне – уезжай, – наконец сквозь шепот проклюнулся Анькин голос, – век бы тебя не видела, но сын ждет, не хочется его еще больше травмировать. Дай телефон охраннику – скажу, чтобы пропустили.

Я передал трубку, и меня пропустили. Как в рай въехал. Широкие дороги, мощенные дорогой плиткой, живописное озерцо с гранитной набережной посередине поселка, красивые изогнутые средневековые фонари на тротуарах. А дома… не дома – дворцы, поместья, не чета нашей убогой деревянной избенке под Клином. А я еще думал, что живем мы с Анькой хорошо…. Вот что такое хорошо!

На мгновение в голове мелькнула трусливая, подлая мыслишка: «Может, уехать отсюда, пока не поздно? Ведь лучше же детям будет без меня, в этом красивом, аккуратном месте. Забудут, не вспомнят, прирастут к сладкой, благообразной жизни корнями. Зачем им я? Здесь такие, как я, только мебель развозят или садовниками работают».

Я уже совсем было решил развернуться, но вспомнил Анькины слова о ждущем сыне и подъехал к высоким раздвижным под мореный дуб воротам дома.

На крыльце не моего дома меня встречала моя бывшая жена со своим новым хахалем Сережей. Странное ощущение. Сюрреалистическое. Вот ее новая жизнь, новый дом и новый муж. А ведь мы с ней двадцать лет прожили, и была у нас общая жизнь, общие дети и общий дом. А сейчас у нее все новое и с кем-то другим общее. Только я старый.

Чтобы окончательно не загрустить, я сосредоточился на Сереже. Красивый мужик, высокий, не старый еще, и слово «хахаль» ему очень подходит. В смысле, холеный и правильный какой-то, основательный хахаль, ха-ха-ха. Вот мясо бывает, халяль, высокого качества, выращенное под надзором строгих служителей ислама. Так же и он. Не придерешься. Да, у Аньки всегда был хороший вкус, непонятно только почему за меня замуж вышла.

Подошел, поздоровался, пожал Сереже руку. Опять странное ощущение. Он этой рукой ее… ей… Подавил ощущение. Я ведь не за этим здесь, перегорело у нас с Анькой всё давно. Я сына хочу увидеть. А он меня.

Прошли в шикарную, с теплым мраморным полом гостиную, сели в мягкие, резные с золотом кресла за накрытый стол. Я оробел, слишком обстановка торжественная, что ли. И тут я, в первой попавшейся одежонке, небритый, с грязью под ногтями, приехавший на «Газели». Большие люди, занимаются большими делами, а что я здесь делаю и почему моя Анька среди них? Нет, не моя уже… Сережа был ласков, разыгрывал из себя демократа, подливал морс из хрустального графина, обращался ко мне на «ты», как к сантехнику, зашедшему в богатый дом устранить протечку дерьма, как к работяге. А я и есть работяга и всю жизнь им был. Угадал он.

Славку не выводили, я боялся спросить, где он. Эти люди явно сильнее меня, спрошу – и испорчу чего-нибудь, не выведут. Ели, пили, Анька больше молчала, Сережа расспрашивал меня о войне на Донбассе. «Ходоки у Ленина», народ пришел в гости к доброму, интеллигентному барину – рассказать о тяжелой народной доле.

Неосознанно, не желая ерничать, а просто потому что сама ситуация меня к этому подталкивала, я начал копировать простонародную манеру в представлении страшно далекой от народа образованной части общества. То и дело ввинчивал в речь словечки вроде «ёкарный бабай» и «едрить твою в корень», под конец даже начал почему-то окать.

– Да он над тобой издевается! – завопила почуявшая неладное Анька.

– Ты чего, серьезно, Вить? – удивился хозяин дома. – Не надо, я же с тобой по-человечески.

– Вас как по батюшке величать? – спросил я его, перейдя на «вы».

– Николаевич…

– Так вот, любезнейший Сергей Николаевич, – сказал я, взбешенный его «по-человечески», – соблаговолите включить орган, управляющий вашей центральной нервной системой, то есть будьте так добры немного подумать. Если бы я хотел оскорбить вас, то снял бы свои панталоны, присел на ваш замечательный, барочного стиля стол, расслабился и запустил бы процесс, благородно зовущийся дефекацией… екарный бабай.

Я помолчал, наслаждаясь наступившей шоковой паузой, а потом добавил:

– Славку позови, едрить тя в корень!

Анька вскочила из-за стола с перекошенным лицом. Сережа стал пунцовым. «Сейчас вышвырнут, – подумал я, – дурак, почему не сдержался, теперь сына не покажут…»

В последний момент новый хахаль моей жены удержал Аньку за руку, усадил ее в кресло и, с видимым усилием улыбнувшись, сказал:

– Смешно. Вы простите меня, Виктор, что я так с вами… Бес, что называется, попутал. Вообще-то я снобизмом особенно не страдаю. Конечно, сейчас позову.

Сергей вызывал уважение. Если бы психанул и выгнал, тогда все понятно. А так… Он лучше меня, и дом у него лучше, и сам он… Выходит, правильно к нему Анька ушла? Мысль эта была настолько невыносима, что я стал яростно шептать про себя: «Умный, сука, он просто умный, сука, тварь он из Префектуры, просто умный, научился, падла, себя вести…»

Пока шептал, привели Славку. Я даже не сразу его заметил – зол был очень. А когда заметил… Сердце мое поперхнулось кровью и перестало ее качать, и плавало в крови беспомощно, и слезы капали на него из пересохшей вмиг гортани. А как попадали туда слезы – я не ведаю, но как-то попадали. Помягчел я вдруг, растекся по резному в золоте креслу, и вывалились из меня все грехи, и разбились с колокольчиковым звоном о мраморный пол. И грех убийства превратился в прекрасную ширококрылую бабочку, и взмыл к высокому потолку, а грех гордыни белым журавлем обернулся и захлопал крыльями, создавая приятный освежающий и холодящий воспаленную душу ветер. Славка… родной, любимый, смешной, сильно выросший… Якорь мой единственный, удерживающий меня в этом мире. Потому что легкий я очень нынче, ничегошеньки у меня не осталось, намного легче воздуха, легче самого летучего газа. Славка, сынок…

– Здравствуй, папа, – сказал Славка и, на крошечный миг запнувшись, добавил: – Витя. – А потом снова, уже слитно, повторил фразу: – Здравствуй, папа Витя.

– Что? – не понял я. – Что ты сказал? Почему папа Витя, я же просто… просто папа твой.

– Нет, – грустно, как мне показалось, произнес сын, – просто папа это когда один папа. Когда он рядом всегда. А у меня теперь два, ты уехал, и стало два. Папа Витя и папа Сережа. Так мне мама объяснила.

– А еще что она тебе объяснила? – спросил я, одновременно холодея от ужаса и закипая от гнева. Нелепое ощущение, кажется, разорвет тебя на части, когда холодея и закипая одновременно…

Славка подошел ко мне, глянул на меня своими ослепительно-яркими синими глазенками, осторожно погладил мои дрожащие, с донецкой грязью под ногтями пальцы и тихо сказал:

– Она мне еще сказала, что ты очень хороший, но глупый. Что тебя обманули и ты поехал защищать таких же глупых уродов в Украину. Она сказала, нельзя быть глупым, а то все обманывать будут. Она дебилом тебя называла. Это правда, папа Витя? Я давно хотел спросить: это правда, что ты дебил?

Я снова стал твердым. Настолько твердым, что рот мой не хотел открываться и произносить слова. Крошился мой рот и горел изнутри, но я нашел в себе последние какие-то силы и произнес:

– Правда, сынок…

Тишина наступила как в разрушенной, завалившей меня с моим киевским братом-снайпером пятиэтажке. Вот такая тишина опять наступила. И в этой тишине брызнули слезы из честных и чистых глаз моего сына, и сорвался крик страшный с его припухлых детских губ:

– Нет, нет, папка, ты врешь! Я все знаю, я уже не маленький. Я телевизор тайком смотрел – они не разрешали, а я смотрел. Ты все врешь, они тебя подговорили! Там хорошие люди, в Донецке, их фашисты убивали, а ты их защищал. Ты герой, как Бэтмен, ты как Человек-паук. По телевизору врать не будут. Это они врут. Они сами дураки, а ты герой! Папка, ну скажи, что ты герой! Не бойся их, они не сделают ничего, скажи! Я сильный, я защитю тебя… папка!..

Славка прыгнул ко мне на колени, вцепился в шею и орал, орал одно и то же, а я не знал, что делать, я рыдал беззвучно вместе с ним, сжимал его трепещущее тельце и не отвечал ему, а только гладил, прижимал его мелко дрожащую спинку. И шептал ему на ухо: «Славка, Славочка, сыночек мой любимый…»

Не дождавшись от меня ответа, он впал в истерику, начал задыхаться и колотить меня своими ручками, повторял все время:

– Скажи, скажи, скажи, скажи, скажи…

– А я тебе говорила, – завизжала, обращаясь к Сергею, Анька, – я тебе говорила – не надо. А ты – отец, отец, нельзя ребенка отца лишать… Смотри теперь, сделай же что-нибудь, сделай, или я за себя не отвечаю! Я его убью, я себя убью, сделай!!!

Анька в очередной раз выскочила из-за стола, подбежала ко мне, одной рукой вцепилась в Славку, а другой – с тупым закругленным столовым ножом – начала тыкать мне в спину. Сергей мгновенно сориентировался, вышиб у нее не причинивший мне вреда нож и тоже уцепился за Славку.

– Виктор, вам лучше уйти, – сказал он, пыхтя от натуги, – потом, потом, сами видите…

От заливающих глаза слез я ничего не видел, но я чувствовал… Я чувствовал, что да, надо уйти, а еще лучше – сдохнуть. Прямо здесь, прямо сейчас. Так для всех лучше будет.

Они вдвоем не могли оттащить от меня Славку. Я им помогал, но они все равно не могли.

– Скажи, скажи, скажи, скажи!.. – орал он, краснея от удушья, и до крови царапал мне шею.

…Оторвали наконец общими усилиями, побежали за ингалятором с гормональной смесью от астмы. Он корчился, уже и орать не мог, но даже без воздуха, откуда-то изнутри маленькой грудки выдыхал страшное, свистящее:

– …жи, жи, жи, жи…

С минуту, застыв, я смотрел на этот ужас, а потом тоже захрипел что-то звериное и выбежал из дома. И даже когда оказался во дворе, я все равно слышал это невозможное, удушливое «жи», и по дороге слышал, и поднявшись в свою огромную, пустую и нежилую квартиру недалеко от метро «Динамо», я слышал:

– Жи… жи… жи… жи…

* * *

Всю ночь я пил и молился, к утру не господа узрел, а рогатых чертей. Они отнимали у меня Славку и взамен дарили плюшевого белого медвежонка. Я отказывался, не хотел брать, а они совали настойчиво: бери, говорили, это теперь твой сын, не заслужил ты другого.

Проснулся я ближе к обеду, вспомнил этот то ли сон, то ли галлюцинацию. Весь страшный вчерашний день вспомнил. Вот тогда мне впервые захотелось спрыгнуть – не с моста, а прямо из окошка двадцатого моего высокого этажа. Вышел на балкон, почти перелез невысокие поручни, но тут вспомнил своего украинского брата Петю, как убивал я его, а он орал, прислонившись спиной к последней своей стенке: «Живи, сволочь, за нас двоих живи, ты теперь, сука, мне должен!» Должен – согласился я и поставил перекинутую ногу обратно на балкон. «Выпить бы сейчас…» – подумал тоскливо, водки дома было завались. Вчера, по пути домой, на автопилоте купил ящик какой-то дешевой дряни. Подошел, взял в руку бутылку, свинтил железную пробку, поднес к губам, рот открыл, но испугался в последний момент, вспомнил чертей. И белого плюшевого мишку вспомнил. Сел на пол, уронил бутылку на ковер, расплакался. Жить нельзя и умереть нельзя… Только плакать можно – сидеть и плакать в одиночестве. Нет выхода, я вошел когда-то в место, откуда нет выхода, я сломал по пути свою жизнь и жизни самых дорогих мне людей. Я стал убийцей, давно стал. Сначала Анькину душу угробил, потом брата своего хохляцкого, Петю, потом себя, а вчера я убил Славку… Серийный я, запойный маньяк, отстреливать таких надо…

Выплакав все слезы, я утерся рукавом, высморкался и снова начал молиться. Ничего не помогало – ни слезы, ни молитва, ни самобичевание. Беспросветность, душащая, сдавливающая беспросветность… Даже иконы, к которым обращался, казалось, смотрели на меня осуждающе. Даже они душили…

И вдруг на самом дне своего отчаяния, глядя на иконы, я вспомнил. У меня есть друг. Убивая людей на Донбассе, калеча своего сына Славку, я забыл о нем. Я твердил заученные молитвы, не вдумываясь в их смысл. Как заклинания колдовские, как «крекс пекс фекс»… Я говорил, но не чувствовал. Нельзя так с друзьями. Но ничего, он меня простит, он друг мне настоящий, он всех прощает. Нужно только дойти до него, навестить, добраться…

Окрыленный надеждой, я быстро привел себя в порядок, умылся, надел более-менее чистую, приличную одежду и выбежал на улицу. Я шел в гости в дом друга своего, Иисуса, к всегда выручавшему меня в трудных ситуациях отцу Александру.

* * *

Батюшка встретил меня радостно: обнял, расцеловал троекратно по русскому обычаю, усадил на диванчик под образами в своем маленьком кабинетике и, похохатывая, произнес:

– Наслышан, наслышан о твоих подвигах, ну, давай, рассказывай!

По мере моей исповеди лицо батюшки все больше мрачнело, когда дошел до расстрела Пети, отец Александр совсем нахмурился. Странным образом он немного повеселел лишь в самом конце, хотя я не понимал, чего там веселого, слушать про несчастного, задыхающегося Славку. В любом случае мне стало легче, просто потому что выговорился, а еще потому, что в доме моего друга, Иисуса, и стены помогали.

Я выговорился, и на несколько минут в кабинетике установилась тишина. Батюшка беззвучно, одними губами, шептал что-то себе под нос и периодически мелко меня крестил. Словно зачеркивал, вычеркивал во мне нечто страшное, словно бесы во мне поселились или я сам бесом стал. Движения его рук напоминали точную работу хирурга. Но не успокоение они мне приносили, а боль. Я давно уже ни в чем не был уверен. Возможно, я нуждался именно в таком лечении, возможно, мне показалось. На свете все возможно, как выясняется… Наконец, закончив пассы руками, отец Александр подошел ко мне, обнял снова и печально прошептал мне на ухо:

– Бедный, бедный Иов, все потерял…

Я оттолкнул его. Не знаю почему, но оттолкнул. Фальшивыми мне показались его слова. Я шел в дом друга своего, Иисуса, за искренностью. Лучше поплакал бы он со мной, что ли. Просто поплакал. А эти пошлые аналогии…

– Только не надо говорить, что необходимо смириться, перетерпеть, и все вернется в тройном размере! – почти прокричал я. – Другая жена – в три раза красивее, другие дети – в три раза умнее и послушнее, другой, более доходный и устойчивый бизнес. Мне не нужно другое, вы понимаете меня? Мне нужно прежнее, мне нужно разобраться, где я ошибся, что сделал не так? Мне жить для чего-то нужно…

– А я и не говорю, Виктор, – строго ответил батюшка, – я тебя слушаю. Хороший ты человек, и образованный, как я погляжу, думаешь, что знаешь про Иова. Расскажи мне, если знаешь.

Я пересказал знаменитую притчу о том, как жил богобоязненный, праведный человек в древние времена. И было у него все: прекрасная семья, отличные дети, богатство, уважение окружающих. Но поспорил сатана с богом: сказал, что легко славить Господа, когда он щедро осыпает человека милостями, а вот если отнять все, тогда любой праведник в богохульника превратится. «Не превратится», – сказал Господь и поспорил. Сначала исчезло богатство, следом – уважение, потом умерли жена и дети, в конце сам Иов заболел проказой, но упорно продолжал славить Бога. И верить. Сатана проиграл, а праведник получил заслуженную награду. И стала у него жизнь лучше, чем прежде.

– Все верно, – похвалил меня отец Александр, – знаешь. У нас в семинарии пятерку получил бы. А тебе не кажется эта история немного странной?

– Кажется.

– А почему?

– Вы меня, конечно, извините, батюшка, но уж больно на ложь смахивает, на разводку. Мол, терпи, и воздастся. Причем даже не на том свете, а на этом, во что уж совсем не верится, потому что на этом свете нетерпеливым, как моя Анька, только и воздается.

– Ложь, говоришь… Может, и ложь. В каком-то смысле – точно ложь. Но разве может быть ложь в Святом писании?

– Не может, – убежденно ответил я.

– А тогда как?

Я задумался. Не то чтобы задумался, а в ступор впал, в неразрешимый логический и нравственный парадокс. С одной стороны, нутром чувствовал, что ложь, и даже батюшка это подтверждал, а с другой – не может у господа быть лжи.

Ни до чего я не додумался, только понял, что правильно я пришел к отцу Александру, и откроет он мне сейчас истину, и все разъяснится.

– Не знаю, – произнес я с трепетом. – Скажите.

– Не люблю эту притчу, – вздохнул батюшка. – Страшная она, с двойным дном. И не упоминаю никогда, только если… Только если бедного Иова встречу. Редко, но случается. Ты третий за всю мою жизнь. Ладно, слушай. Много в этой притче странного, люди в суете проходят мимо странного и страшного – зачем им? Тем более внешне все просто. Как там в песне поется: «Надо только выучиться ждать, надо быть спокойным и упрямым, чтоб порой от жизни получать радости скупые телеграммы». Вот и вся притча, на первый взгляд. Ан нет, много вопросов. Например, почему Господь с сатаной вообще спорить начал, да еще на хорошего человека, как на лошадь породистую, – добежит до финиша или сдохнет? И кто вообще такой сатана, зачем он нужен? Нет, понятно, по канонической версии – восставший, низвергнутый ангел. Но ведь Бог всемогущ и по определению всегда прав. Тогда в этом случае спор не имеет смысла: он ведь и сатану создал, он его одним движением ресниц уничтожить может, как и все зло на свете. Однако не уничтожает почему-то… Вопрос… А казалось бы, простая притча, на первый взгляд, да?

Отец Александр преобразился, его тяжелое одутловатое лицо с окладистой бородой подтянулось, собралось и засияло нездешним каким-то светом, который я принял тогда за небесный. Помимо своей воли я упал перед батюшкой на колени и поцеловал ему руку. Я слушал, я внимал, я готовился узнать истину.

– Вот так-то, – довольно сказал батюшка и погладил меня по голове, – а говорил, знаешь… Зло, Витя, это тоже Господь, бесконечное зло и бесконечное добро, плюс и минус, только так Вселенная может находиться в равновесии. И медленно, слышишь меня, очень медленно двигаться, смещая баланс в сторону добра… Сам с собой Бог спорил. При всей праведности Иова было в нем зло. Думал он: раз благоволит к нему отец небесный, если везет ему в делах, то почти сравнялся он с Господом, сам судить может, что хорошо, а что плохо… Богатый, а рядом бедные. Мало он им помогал, дураками считал. Бедные сами виноваты, что бедные… Поучал их еще небось. Да на таких Иовах вся западная цивилизация стоит, протестантская этика чертова: бог любит богатых, вроде свободный рынок всем правит. Нет, неправда! Всем правит зло и добро. Заслуженно бедный Иов наказание понес за гордость свою. Бог гордых не любит, и слабых не любит тоже. Только сильные и смиренные войдут в его царство. Ничего тебе не напоминает, кто у нас сильные и смиренные? Да русские, дурачок. Мы, русские, и с нами Бог. Богоизбранные мы. Он сначала евреев избрал, это правда, но они возгордились, скурвились, отринули его, погрязли в слабостях, польстились на золотого тельца, и Он их проклял. Теперь мы богоизбранные, сильные, терпеливые и смиренные русские люди. Ты тоже сильный, но и ты возгордился. Кто тебе право дал решать, какие трупы лучше, кому жить, а кому умирать? Ребенка обгорелого пожалел с «Боинга». А свои, родные русские дети как же? Сам говорил, много детских трупов в Донецке видел. И вот пожалуйста, покарал тебя Господь, самого дорогого лишился – Славки собственного и Женьки. Почему снайпера бандеровского пожалел? Он ведь твоих товарищей убивал. Кто ты такой, чтобы грех убийства прощать? Ты человек, Витя, просто хороший русский человек. Но не Бог. Будь смиренным, не думай, не рассуждай, просто будь, и все. От гордости, от веры в себя, а не в Господа все беды. Запомни это. Тяжело мне говорить, но скажу. Поделом тебе, Витя, и по делам твоим. Жалости от меня ждал? Не получишь. Жалость – это слабость, западные еврейские штучки, ведущие к гниению, распаду и такой крови, в которой все сущее потонет. Не жалость, а доброта, сила и смирение спасут мир. Русская сила и русская доброта. И русское смирение перед лицом Господа.

Закончив говорить, отец Александр скис, оплыл вновь и безвольно плюхнулся на кожаный диван. Но его сила перетекла в меня. Я встал с колен – в буквальном и переносном смысле слова. Многого не понимал и вообще не представлял, что делать, но с колен встал, как и вся наша несчастная, запутавшаяся страна.

Еще около часа мы беседовали с батюшкой. Он посоветовал мне на некоторое время уйти в монастырь, послушником. Может быть, навсегда, а может, на год, если Богу будет угодно. Есть, сказал, хороший монастырь на Севере, недалеко от Архангельска, с правильным, но строгим настоятелем. Как раз для таких гордых и заблудших душ, вроде моей. Необходимо замолить грехи, напитаться смирением и силой. Он ничего не гарантирует, все зависит только от меня, но шансы есть. Он верит в меня, потому что не только люди верят в Бога, но и Бог верит в людей.

В самом конце, когда мы перешли к обсуждению технических деталей, вроде рекомендательных писем к настоятелю, количества необходимых в монашеском быту вещей и тому подобное, батюшка между делом посоветовал продать остатки бизнеса, чтобы мысли о бренном меня не отвлекали. Я согласился и в порыве благодарности к человеку, наставившему меня на истинный путь, пообещал, что вырученные деньги отдам ему – на нужды общины. Батюшка возрадовался и опять, по русскому обычаю, бросился целоваться. Уже прощаясь, он вновь сказал о своей непоколебимой вере в меня и после паузы задал последний вопрос:

– А как с квартирой?

– В каком смысле?

– Ну, за ней же следить надо, да и оплачивать. Зачем тебе эта головная боль? Ты вот что, дай мне полную доверенность и документы, я присмотрю и, если ты не возражаешь, буду иногда селить паломников из других городов, а то гостиницы нынче дороги.

– Да с удовольствием, но не могу… – ответил я с сожалением. – Переписал квартиру на Аньку, чтобы детям, когда вырастут, жить было где. Сам там на птичьих правах нахожусь.

– Да? – искренне огорчился отец Александр. – Как это жаль, однако…

– В каком смысле жаль? – снова спросил я, ощутив неприятный и неизвестно откуда взявшийся холодок под ребрами.

– В смысле, очень жаль, что так вышло, – быстро ответил он. – Но я верю: все у тебя получится, все к лучшему в конечном итоге.

Мимолетная боль моя отступила, батюшка проводил меня до дверей, перекрестил на прощанье и отпустил с миром. На том мы с ним и расстались.

Пропади оно все пропадом

Пару недель после нашего разговора я жил вдохновенно. Недалекое уже, тихое монашеское будущее придавало сил. Я почти не жалел себя, по-другому стал относиться к пережитым мною испытаниям. Бог, кого любит, не плюшками награждает, а испытаниями. Совсем пропащие, конченые люди вообще без бога в душе живут, колупаются в низинах жизни, как черви навозные, и все у них при этом ровненько и сладенько, только все равно – черви. Это мне отец Александр объяснил в очередном нашем телефонном разговоре. Созванивались мы с ним каждый вечер и говорили часами. Он мне сил придавал не меньше, чем светлое монашеское будущее. А может, и больше.

Я мотался по Москве как угорелый, распродавал остатки некогда процветающего бизнеса. Не пил. Выглядел настолько бодро, что бывшие конкуренты, покупавшие у меня полуразобранные фуры, предложили работать у них управляющим, и даже за небольшую долю в компании, если все получится. Лестное предложение. Для человека, потерявшего все, нищего бойца за русский мир на Донбассе, очень лестное. А для почти уже монаха, отрешившегося от мирской суеты, смешное. Я и рассмеялся. Дурак потому что. Вот дарвинисты говорят, что человека из обезьяны сделал труд. Не знаю, как насчет «сделал», но то, что труд человеку помогает оставаться человеком, – это точно. Особенно мужику. Не может мужик без работы. Чего бы в жизни ни произошло, все равно не может, деградирует, тупеет и спивается. Знал я это, да забыл. Поманили меня тихие монашеские дали, душу отмыть захотелось, успокоиться. Всю мою непутевую жизнь манили меня за собой иллюзии… И заманили… сюда, где я сейчас нахожусь. Волшебное место, правда? А главное, тихое и спокойное, как и было обещано. Ладно, чего уж теперь, все возможные ошибки уже совершены, а новых мне не совершить.

Я выручил за остатки бизнеса огромные, по меркам зимы пятнадцатого года, деньги – около двухсот тысяч долларов. Подфартило мне: узнал, видать, боженька, что средства на святое дело пойдут, вот и помог. Через две недели несколько десятков перетянутых резинками пачек лежали в старом рюкзаке под кроватью у меня в спальне. Следующим утром я собирался надолго, а может, и навсегда покинуть свой опустевший дом. Всех пожитков набралось – неприметный рюкзак и небольшой пластиковый чемоданчик на колесиках. Отдам рюкзак с деньгами батюшке, а сам налегке – в Архангельск, в монастырь, к новой и наверняка лучшей и более правильной жизни.

Так бы, наверное, все и произошло, если бы вечером, накануне отъезда, не нагрянула ко мне без звонка и предупреждения нежданная, но самая родная и любимая на свете дочка Женька.

* * *

Нет в судьбе человека логики, а правда есть. Большая правда, настолько большая, что и не видна сразу. Отойти нужно, желательно подальше. Иногда приходится совсем далеко уходить, чтобы понять. Иногда и жизни не хватает… Я ведь только сейчас догадался: ну, уехал бы в монастырь, второй Донецк получился бы наверняка, несколько месяцев счастья, а потом – знакомая и ненавистная Префектура в полный рост. Почему в монастыре по-другому быть должно? Потому что в бога там люди верят? Так у нас теперь вся партия и правительство в бога верят, и все равно Префектура. Да даже если не Префектура – нельзя от жизни бегать. Напортачил в жизни, в ней же и исправляй. Не можешь – сдохни тогда. В моем случае в конце концов второй вариант получился. Вел меня Господь на проклятый Крымский мост, чтобы прыгнул я с него и здесь перед самим собой исповедовался. А рукой его оказалась Женька. Несмотря на всю нашу с ней разность, существовала между нами почти мистическая, чудесная связь. Например, я с самого ее младенчества знал, когда ей плохо. Или хорошо. Температура могла быть под сорок, Анька на ушах стояла от страха и бессилия, а я был спокоен, уверен абсолютно: худшее уже позади, пошла на поправку. А случалось и наоборот: ничего вроде беды не предвещает, а я места себе не нахожу. Надо что-то делать, срочно бежать и суетиться, плохо будет скоро, очень плохо… Пару раз наша с ней связь спасла Женьке жизнь, один раз спасла мне, потому что она тоже чувствовала и тоже знала…

Вовремя дочка появилась, в самый последний момент, чуть не опоздала, но все-таки вовремя. Ворвалась, разворошила затхлый воздух пустой и огромной для меня одного квартиры. Оживила ее, смысл ей придала и мне заодно. Как ни в чем не бывало бросилась она мне на шею, как будто ей одиннадцать и все у нас еще хорошо… Она вообще-то чувства свои проявляла скупо.

«Люблю я тебя, папка, но тайно, – говорила редко, когда была в хорошем настроении. И добавляла для верности: – Но ты все равно знай, что люблю. Хоть и тайно…»

В этот раз Женька сдерживать себя не стала – целовала меня в колючую, отросшую бороду, обвивала седую башку тонкими ручками и шептала что-то бессвязное, но очень, очень приятное. То ли соскучилась сильно за полгода, то ли правильнее ей так показалось, потому что чувствовала и знала… Скорее второе, наверное. А плевать мне тогда было, отчего… Я глядел на нее – красивую, молодую, похожую на меня, я вдыхал ее родной, специально позабытый (потому что не надо глупых надежд) запах и был почти счастлив. Почти… «Куда я собрался? – подумал вдруг, держа ее в объятиях. – Какой, к черту, монастырь? Ведь Женька же, и родители, и Славка…» Вот так, одним фактом своего приезда, поколебала она, казалось, твердо принятое решение. И душу, едва успокоившуюся, разбередила. И начала душа болеть. А ведь был еще разговор – вначале приятный, умиляющий меня до наворачивающихся украдкой слез, а потом…

Не переставая щебетать что-то оптимистичное, Женька нашла закатившиеся в дальний угол холодильника два яйца, одинокий сморщенный помидор и в пять минут соорудила вкуснейшую яичницу.

Пока я, отвыкший от заботы, таял и наслаждался едой, она рассказывала мне о своей бьющей ключом жизни за последние несколько месяцев. В молодости ткань времени плотна, ворсиста и приятна на ощупь. Мех соболий, переливающийся платиной на солнце. В зрелые годы редеют ворсинки, появляются проплешины, ткань истончается, растягивается и в финале рвется. За полгода дочка успела написать и опубликовать в известном академическом журнале статью о новом методе подсчета ВВП, завести парня, американца, на шесть лет ее старше, работающего в «Роснефти», и отсидеть восемь суток за участие в несанкционированном митинге в защиту политзаключенных. Она жила правильной, наполненной жизнью. Возможно, совершала ошибки. С моей точки зрения, без нефтяного пиндоса и отсидки вполне можно было обойтись. Но когда еще совершать ошибки, как не в двадцать один год? В сорок четыре времени на ошибки не остается, их вес катастрофически увеличивается, а попытки искать смысл жизни окончательно погребают под собой растерявшегося человека. В сорок четыре жизнь должна быть налажена и отстроена. Семья, дети, достаток, какой-никакой бизнес и положение, устоявшийся распорядок дня. Я всегда к этому стремился, но у меня не получилось. С себя вины не снимаю, но, думаю, ни у кого в нашей стране не получится, если, конечно, присутствуют в человеке хотя бы крупицы совести. В нашей стране, чтобы хорошо жить, нужно обманывать… Прежде всего себя, а потом уже всех остальных. Тогда да, если не сама хорошая жизнь, то ее иллюзия возможна.

Примерно такие мысли я высказал Женьке, когда она, закончив свой рассказ, спросила, как у меня дела. Без лишних подробностей, но достаточно последовательно и правдиво поведал я ей о своей донбасской катастрофе, упомянул сбитый «Боинг» и расстрелянного украинского снайпера. И про задыхающегося в шикарном доме нового отца Славку рассказал. И про разговор с батюшкой и решение уйти послушником в монастырь тоже. С тех пор, как ей исполнилось четырнадцать, было между нами заведено: говорим друг другу только правду, если не можем сказать, то молчим. Но не врем. Женька молчала… Долго молчала. Как при замедленной съемке, я видел растущую из нее и распускающуюся боль. Вот непонимание мелькнуло в глазах, а вот проклюнулся из непонимания и заметался маленький побег ужаса, вырос, окреп, расцвел темно-вишневым, умопомрачительно красивым цветком и пролился на землю горячими слезами. Невыносимо было на нее смотреть, глаза резало. Зачем я ей рассказал? Зачем ей эта дурная, грязная правда? От стыда и жалости к ней я тоже расплакался и еще больше застыдился: здоровый мужик, а плачу перед дочкой. Попытался сдержаться, расцарапал себе до крови руки, но не смог, и завыл глухим и страшным голосом:

– Прости-и-и-и меня, Же-е-е-е-нь-ка-а-а-а… Прости старого дурака! Все у меня хорошо-о-о-о-о… я в монастырь уйду – грехи зама-а-а-а-а-ливать… там хорошо-о-о-о-о… там Бо-о-о-о-о-г…

Умная моя, с IQ как у Эйнштейна, дочка отбросила весь свой ум в сторону и просто кинулась мне на шею: и целовать стала, и гладить, и слезы наши смешались, и понял я тогда, что жизнь моя еще не совсем кончена, раз нужен я ей и она мне нужна.

Люди рожают детей, чтобы умереть у них на руках. В этом смысл человеческой жизни. Лузер не лузер, богатый – бедный – ничто не имеет значения. Только руки детей, на которых, если посчастливится, ты умрешь. Получится – значит, не зря жизнь прожил. И останутся после тебя эти руки, будут жить, взлетать или дрожать от страха, будут воспитывать своих детей, и, если им повезет, их тоже подхватят в конце другие, но родные им руки. Весь человеческий род от Адама и Евы валится в небытие, но не сваливается окончательно, поскольку подхватывают его руки детей. Стоит одному только поколению умыть руки и развести их в стороны, как кончится человек на земле. Каждый из ныне живущих ответственен за миллионы предков, он их в конечном итоге держит своими собственными руками. А очень далеко в будущем, когда останется во Вселенной последний человек и придет время ему умирать, спустится к нему с небес Бог и подложит под него свои руки. И вся человеческая история окажется у Господа в объятиях. Убаюкает он миллионы поколений, удержит всю цепочку и осветит ее бесконечной любовью и пониманием. В этом и есть смысл грядущего воскресения и Страшного суда. А Страшный суд потому, что не от Бога все зависит, а от нас. Мы должны эстафету пронести до последнего дня последнего человека. Мы обязаны подкладывать руки под своих родителей и сделать так, чтобы под нас дети подложили. А получится ли это у нас – я не знаю…

Я понял эту простую истину тогда, плача на пару со своей умной, но выкинувшей свой ум куда подальше дочкой Женькой. Да вот беда, понял и сразу забыл, только здесь вспомнил. Сколько всего пришло ко мне после смерти, и выть хочется, зубами скрежетать от бессилия, а не изменить ничего. Лишь вспоминать остается и разбираться, что сделал не так.

Я все сделал не так. Я выпустил из объятий надежду свою и оправдание – Женьку, я не стал жить ради нее. Я не начал бороться за Славку и позабыл о своих несчастных родителях. Я даже не ушел в монастырь. Я пил свое горе как драгоценный коньяк и наслаждался свободным падением в бездну. Дочка пыталась меня спасти. Отрыдав свое и вытерев слезы, она сказала:

– Запомни, у меня есть только один отец, и это ты. И у Славки есть только один. И это тоже ты. Что бы ни случилось с нами и с тобой – ты наш отец. А мать не осуждай, она тебя любила, я знаю. Но нас со Славкой она любит больше, это естественно, это природа женская такая. Не от тебя она ушла, а ради нас. Ради нашего счастья, в ее понимании. Ты, папка, чудить в последнее время начал, охмурили тебя ксендзы, я тебе давно уже говорила. Храмы эти, Крым, Донбасс… Появились у тебя ценности поценнее меня со Славкой, а этого мать перенести не смогла, вот и ушла. Сергей ее, кстати, приличный мужик и не дурак, между прочим. Ты с ним общий язык найдешь, я уверена. Два неглупых мужика всегда общий язык найдут. Это с бабами сложнее. Говорю тебе, поскольку сама женщина, знаю, что говорю. Так что не волнуйся, папка: перемелется – мука будет. Все образуется со временем.

Она замолчала. Молчал и я, ловил каждое ее горькое слово и упивался самим звучанием ее речи. Дожил… Взрослый дядька, еще несколько лет назад жизни ее учил, руку даже поднимал, а теперь… Простые истины, очень простые, банальные почти, но звучали они для меня тогда как откровения. Совсем, совсем я тогда потерялся. А Женька старалась, подкладывала под меня руки, как могла, да, видать, тяжелый я слишком оказался, тянули вниз грехи. Не удержался. Упал.

– Ну, про Донбасс страшно очень, конечно, – сказала она вдруг после долгой паузы, – но закономерно вполне. Примерно так я себе все и представляла. Только думала, что там уроды одни собрались, а там ты и такие, как ты, попадаются, причем с обеих сторон. Спасибо, что рассказал. Все, как всегда, оказалось значительно сложнее. Буду знать. Использовали тебя, папка. Нас всех разнообразные гады использовать пытаются, не к разуму взывают, сволочи, а к чувствам благородным, на святом, твари, играют, а сами гешефты свои мелкие на слезах и крови обделывают. Ты думаешь, я другая? Да точно такая же, папина дочка, не сомневайся. Мне когда десять суток дали, за участие в митинге, – ни одна скотина апельсинчик в кутузку не принесла. Только интервью взяли после выхода и забыли сразу. Нет, не забыли, вру. Поинтересовались потом, не грозит ли мне уголовное дело, не могут ли посадить года на три. Я ответила, что не грозит и не могут. Так они, представляешь себе, расстроились – аж голос у журналиста задрожал. Так что не мне тебя осуждать. Все и с разных сторон хотят нас поиметь. Чтобы каштаны из огня для них таскали, а наша задача – не дать им этого сделать. Вот ты, к примеру, в монастырь наверняка не сам догадался уйти. Батюшка толстопузый подсказал, так ведь?

– А как ты?..

– Тоже мне, уравнение Максвелла, да на его роже прохиндейской все написано. И бизнес продать он тебе подсказал, в расчете на то, что ты ему деньги отдашь. Ты же отдашь ему деньги?

– Но откуда ты?..

– От верблюда. Префектура, о которой ты все время толкуешь, едина и неделима. Там нет правых и левых, только правые, левые нападающие и защитники, члены интернациональной, сплоченной команды жулья. А убеждения у всех одинаковые – как бы попользовать ближнего половчее да на его горбу в рай въехать. И попик твой – тоже член их команды, за духовность отвечает на правом фланге. А на левом фланге у них за духовность отвечают «Пусси Райот». Дружно, сволочи, играют, слаженно. Я совсем недавно до этой простой мысли додумалась. Тюрьма – она, знаешь ли, сильно интеллект развивает, в умеренных количествах, конечно… Постой, дай попробую угадать… Главный твой актив сейчас – не бизнес. Что бизнес – копейки нынче стоит. А вот квартира – да, квартира хороша, я видела, как батюшка твой глазом своим воровским на квартиру косил, когда у нас бывал. Впрямую предложить тебе пожертвовать ее церкви он бы не решился, даже такой святой и наивный человек, как ты, напряжется. А вот доверенность дать, чтобы типа паломников принимать, когда ты в монастыре будешь, – это, пожалуй, он тебе озвучил. Озвучил?

Мир человека – табуретка на трех ножках. Семья, работа и какая-никакая вера. Мой мир и так стоял, пошатываясь на одной. Лишь вера была моей опорой, но после Женькиных слов и она затрещала. Неужели даже в церкви обман? И даже если существует на свете бог, то все пути к нему надежно перекрыты проклятой Префектурой? Не найдешь, заплутаешь, сгинешь по дороге… Я не мог в это поверить. Поверить в это означало разбиться окончательно, обратиться в прах, в пыль, в грязь, бесцельно перекатываемую по холодной земле равнодушным ветром. Нет, нет, не может быть…

– Нет, нет, не может быть… – произнес я вслух и замотал головой.

– Значит, озвучил, – печально прокомментировала дочка. – Нельзя тебе, папка, в монастырь, твой попик настолько высокодуховная личность, что и замочить не постесняется ради квартиры. Ты понял меня? Ты слышишь: нельзя, я тебе говорю!

Я слышал, но не совсем то, о чем она говорила. Я слышал звуки, и они не желали складываться в слова. «Замочить» только и разобрал. «Замочить» – это грязное что-то, мокрое, преступное и склизкое. Очень, очень неприятное слово, омерзительное… Так почему я за него уцепился? А вот почему: была в нем, наряду с мерзостью, и надежда.

– Но ты не права! – словно боясь куда-то не успеть, закричал я быстро. – Не нужно ему меня мочить, я квартиру на мамку переписал, и он знает об этом. И все равно помогает с монастырем. Не права ты, нельзя так о людях, не разобравшись!

– Значит, просил все-таки доверенность… Да, не повезло ему, пришлось деньгами за бизнес ограничиться. А тебе повезло, можешь смело ехать в Архангельск. Полгодика там протусуешься, пока они не поймут, что с тебя взять больше нечего, а дальше… Дальше читай сказку Пушкина о попе и работнике его Балде, он там хорошо тему работы на церковь раскрыл.

То, что говорила Женька, очень походило на правду, но это не могло быть правдой. Мне нужно было успокоиться, собрать свою разрушенную жизнь в единый пазл. Хотя бы полчаса мне нужно было побыть одному, без ее язвительных комментариев. Иначе…

– Возможно, ты и права, а возможно, и нет, – сказал я нарочито медленно и спокойно, чтобы продемонстрировать дочке свою уравновешенность и потенциально здравый ум. – Знаешь что, утро вечера мудренее. Мне пережить это все надо, осознать. А ты – не в службу, а в дружбу – сгоняй пока в магазин, купи чего-нибудь. В Архангельск я, скорее всего, не поеду. По крайней мере завтра, а есть что-то нужно.

Женькины глаза засветились счастьем: папка возвращался, папка брался за ум и впервые поставил под сомнение идеи ненавистных ей попов. Из-за них, проклятых, разрушилась ее семья, так, может, теперь все поправится? Уйдет мать от приличного и умного своего Сережи, вернется домой с любимым братом Славкой, и заживут они все вместе, как раньше… На свою беду, я слишком хорошо чувствовал дочку, и так больно мне стало, так тяжело сохранять нарочитое спокойствие и рассудительность, что я поднялся из-за стола и на последних остатках иссякающей воли произнес:

– Спасибо тебе, Жень, за то, что мозги прочистила. Ты давай в магазин, а я на балконе покурю, подумаю пока.

– Конечно, конечно, – радостно засуетилась она, – я мигом, я на неделю продуктов куплю, и обед приготовлю, и поживу с тобой, если ты хочешь. Папка, я так тебя люблю! Ты знай об этом. Но тайно…

Счастливо засмеявшись, она бросилась в коридор одеваться. Я вышел на балкон, услышал, как приглушенно хлопнула дверь в квартиру, и закурил.

В майке стоял, на улице – минус пятнадцать, а я в майке и холода не чувствую. Потому что внутри холоднее. Северный полюс внутри, и разгорается в нем северное, беспощадное сияние, и освещает оно мою непутевую, скомканную жизнь, а там – глупость одна… Где-то смешная, где-то страшная, но одна сплошная глупость. Хочется прекратить это все побыстрее. Глупость оскорбляет разум, он обижается и отказывается существовать.

Я смотрю вниз. Темно уже, люди едут на светящихся красным и желтым машинах домой. Люди умные, в отличие от меня, у них есть работа, дом, семья, вера. Даже те, кто без бога живет, верят в абстрактное лучшее. Завтра будет лучше, чем сегодня, точно будет. А я уже ни во что не верю, и даже в бога. Люди – молодцы, опасливо существуют, по сторонам озираются, охраняют и не подвергают сомнению то немногое, что у них осталось. А я подверг, и все развеялось как мираж. Сначала любовь, потом дети, работа… Сегодня от меня улетел бог. Как там в сказке про весельчака с пропеллером? «Он улетел, но обещал вернуться». Вернись, Господи, не отворачивайся от меня! Кончусь я без твоего, пускай и осуждающего, взгляда.

…Я ничего не чувствую, совсем ничего. Внизу автомобили гудят, светятся красным и желтым. Люди возвращаются с работы, где не принято задавать вопросы, в дома, где вопросы задавать не хочется. Нет ни смысла, ни сил. Устал я бороться с хаосом, искать чего-то, суетиться, по полочкам раскладывать. И полочек-то нет в помине, ничего нет… Люди просто выживают как могут. Смысл выживания – в самом выживании. Иной смысл для выживания вреден. Это правда, скорее всего, но очень грустная и беспросветная правда. Она меня убивает, лишает воли, я не могу в нее поверить. А не верить – тоже не могу.

Холод внутри и снаружи сравнялся. Я перестаю чувствовать тело. Скоро и душу перестану чувствовать, если есть она у меня. А если нет, то чего же тогда болит? Безволие… безбожие… мне бы еще до безболия добраться, чтобы без боли сдохнуть.

Первая же конструктивная мысль будит разум, он перестает на меня дуться и начинает работать. А ведь я знаю рецепт, зашит он у меня в генах. Великий русский народ, живущий в великой, но не доброй к нему и постоянно отторгающей его стране, давно решил эту задачу.

От одной мысли о старинном проверенном рецепте внутри теплеет, и я начинаю чувствовать окружающий холод. Да, это полная капитуляция, но мне не стыдно. Когда выхода нет – стыда тоже нет.

Я возвращаюсь с балкона на кухню, почти замороженное тело приятно покалывает от тепла. Сейчас будет еще теплее, я открываю холодильник и вижу ее. На мгновение все-таки становится стыдно: Женька ведь скоро вернется, а я… Полгода не виделись, она почувствовала, приехала, руки под меня подложила, а я…

Я закрываю дверцу и с минуту стою перед холодильником, борюсь с собой. И проигрываю. Кричу старинное русское заклинание: «А пропади оно все пропадом!» Снова распахиваю холодильник, хватаю почти полную бутылку водки, срываю пробку и впиваюсь, как вампир, в ее узкое горлышко причмокивающим от нетерпения ртом.

К моменту возвращения дочки во мне уже было около литра. Много… А я и хотел много! Чтобы не помнить, не чувствовать, не знать… Чуть-чуть не успел, еще бы грамм сто, и хватило… Женька с ужасом и жалостью глядела на меня, распластанного по кухонному столу и из последних сил тянущегося к бутылке.

– Ну чего ты, папка? – только и выдохнула она печально. – Ну зачем ты так? Это не выход…

– Выход, – едва ворочая языком, ответил я. – Где вход, там и выход. Темнота, дочка… Я вышел из темноты и уйду туда. И здесь темнота, везде она! От перемены мест темноты светлее не становится. И вообще, мала ты еще отца учить…

Она попыталась выхватить у меня бутылку, но я не дал, вцепился в нее, как младенец в мамкину грудь, и отмахнулся от Женьки, присосался снова к горлышку. А Женька, потеряв равновесие, упала. И заплакала горько. И запричитала сквозь рыдания:

– Опять, опять ты… опять… я же просила…

Что-то мне это все напоминало, что-то не очень приятное и стыдное. Я силился вспомнить, что, и не смог… Так и вырубился, не вспомнив, под аккомпанемент ее плача.

Утром проснулся на полу кухни, с раскалывающейся головой и смутными угрызениями остатков совести.

– Женя, Женечка… – позвал, напрягая не желающие повиноваться связки. Никто не ответил. Я огляделся, увидел недопитую бутылку водки на столе и допил ее.

Алкаш

Судьба человека – идти по жизни, сопротивляясь встречным ветрам, и пытаться устоять на ногах. Никому не удается, всех в конце концов сбивает этот ветер, сметает с лица земли в заботливо вырытые друзьями и родственниками ямки. Засыпает их песком, глиной и черноземом, зализывает так, что и костей через сто лет не найти. Этот ветер зовется временем. Какой смысл упираться – никто не знает. Но, видимо, в природе человека – упираться. Подлое существо – человек. Мелкое, грязное, похотливое – какое угодно. Но упорное. Я сопротивлялся, сколько мог. Упирался из последних сил, искал, и мне казалось иногда, что даже находил смысл. Но я сломался. Не я первый, не я последний. Полстраны у нас алкаши. Еще Петр Первый сказал: «Веселие на Руси есть питие». А почему он так сказал? В Англии, например, не питие, и в Бельгии не питие, и в Германии – да почти нигде. А в России – питие почему-то. Не поверишь, но именно этот вопрос больше всего меня заботил во время моего краткого, но яростного алкоголизма. В состоянии полного невменоза, лежа в собственной блевотине, находясь в окружении отбросов общества, я думал только об одном: почему, почему, почему так? И я додумался. Под самый конец уже, незадолго до прыжка с моста.

Помню, били меня два каких-то бомжа, которым показалось, что я сделал лишний глоток из нашей общей бутылки. Удары их меня не очень беспокоили, привык к тому времени, да и анестезия в виде водки помогала. Но когда один из бомжей удачно попал ногой по моей голове, я прозрел.

То, что мы называем веселием, есть нормальное, обычное состояние для остального человечества. Я не беру, конечно, стандартные проявления химии алкоголя – вроде буйства, потери координации и заплетающегося языка. Нет, просто добродушное, открытое восприятие мира. Когда солнышко радует или баба своя – теплая, под боком, или ребенок хохочущий. И дело не в тяжелой жизни – у негров в Африке жизнь еще тяжелее, а они поют, танцуют там чего-то вокруг костровищ со скудной похлебкой. Или китайцы – пашут целыми днями по колено в воде на своих рисовых полях, а после – фейерверки и воздушных змеев в небо запускают. Радуются непонятно чему. Я уж не говорю об англичанах и прочих французах. А вот то, что остальное человечество называет трезвостью, для нас мрак и ужас. Точнее, для нас вполне привычно состояние страха, подозрительности и унижения, а ужас для них. Но они этого не понимают и не поймут никогда, потому что, в основном, не испытывают. А мы никогда не поймем, как можно быть расслабленным, благодушным и радостным без бухла. Запад есть Запад, Восток есть Восток, а Россия – это Россия. Я не знаю, почему так. Вроде люди мы как люди, не хуже других, иногда даже лучше. Но то ли живем в проклятом месте, то ли сами себя прокляли… И всё наше величие, все наши толстые, достоевские, гагарины, ермаки и сеньки разины – они из этого проклятия вышли, как из гоголевской шинели. Потому что куда угодно – в космос, в Сибирь, в Персию, на Донбасс, в психологию, литературу и богоискательство, в водку с головой для ординарных людей вроде меня, – но лишь бы не жить в этом ужасе, в этой вечной самовоспроизводящейся Префектуре, которая у нас почему-то зовется Третьим Римом.

…Бомжи били меня ногами по голове, а я был счастлив. Если бы знали они, какую голову бьют. Я разгадал самую древнюю и сакральную тайну русского алкоголизма. Их тайну и мою тайну. Но они не знали. Они злыми были очень, не хватило им случайно выпитого мною лишнего глотка, чтобы стать добрыми. Я относился к ним с пониманием и жалостью. Мне глотка хватило.

А может, моя гениальная догадка – всего лишь самообман и самооправдание? У каждого алкаша есть собственный незатейливый отмаз, как он дошел до жизни такой: баба бросила, с работы выгнали, обобрали, обокрали, недодали… Я же, как мальчик из интеллигентной семьи, прочитавший в детстве тысячи книжек, придумал отмазку позаковыристей. Но все равно идея та же: окружающая подлая действительность виновата, а не я. Не знаю. Конечно, я виноват, поэтому и сижу здесь, разобраться пытаюсь, где ошибся. Но кажется мне, что прозрения и истины в моей догадке было больше, чем желания уйти от ответственности. Хотя и это желание там тоже было. Нормальному алкашу без отмазов никак нельзя…

* * *

Как мне удалось меньше чем за три месяца пропить двести тысяч долларов – я и сам не понимаю. Деньжищи ведь огромные! Я за всю жизнь на себя столько не потратил. Смутно все помню… Вроде даже по кабакам дорогим не ходил и шлюх элитных не снимал. По подворотням все больше да по шалманам копеечным. Правильно я спивался, скромно, в русском классическом стиле. А вот поди ж ты, улетучились невероятные деньги куда-то. Из крупного, помню, подарил случайно встреченному хохлу, беженцу из Донбасса, одну из двух оставшихся у меня «Газелей». И еще пару кредитов погасил за каких-то несчастных горемык. Деньги совсем неважными стали. Это раньше я за них рогом упирался, а теперь-то чего? Кончена жизнь… и зачем они мне? Душа сломленного русского пьющего человека распадается на части и отдает миру напоследок остатки энергии. Я не имею в виду продуманных хроников, годами расчетливо поддерживающих ровный, но слабенький огонь в топке. Я про когда «да гори оно все синим пламенем!», про уникальный русский способ отчаянного самоубийства с горькой каплей надежды на донышке. Знаешь точно, чем оно закончится, а все же просишь, молишь бога: «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…» Миллионы русских мужиков жили как Высоцкий, да голоса у них не было и слов, а у него были. Вот и прохрипел…

Со стороны кажется даже привлекательно – упиться, гульнуть напоследок громко и сдохнуть. Ни фига подобного! В блевотине, ссанье и сранье доживал я свои последние дни. На животное стал похож. По ночам, пьяный, звонил отцу Александру и изрыгал богохульства, а днем, раскаявшись, прибегал к нему в храм – каяться. Он пускал меня пару раз, а потом приказал гнать взашей. Меня выгнали даже из храма. Анька трубку не поднимала, лишь дочка, моя умная и добрая дочка Женечка, вытаскивала меня из ментовок, где я периодически оказывался. Совала обалдевшим от диссонанса красавицы-дочки и отца-алкаша полицейским скомканные купюры, выводила на улицу, привозила домой и только дома уже плакала, умоляла меня не губить себя. Я соглашался, божился, что не буду больше, и сразу после ее ухода снова прикладывался к бутылке. Я хитрым стал – носил в кармане бумажку с ее телефоном повсюду и, в каком бы состоянии ни был, первым делом протягивал ее ментам. В конце концов и Женька перестала отвечать на звонки, передав эстафету отцу с матерью и брату.

Брат положил меня в дорогущую подмосковную клинику. Дворец прямо, с бахчисарайским фонтаном, на Рублевке. Лежал я там и гордился, что вот, не просто я алкоголик, а привилегированный, ценят меня и любят. Моим новым друзьям-алкашам и не снилась такая роскошь. Нравилось мне там очень, дня три… Пока трезветь не начал. Так больно и гнусно сразу стало, что сбежал я из этой роскоши на четвертый день к местным подмосковным ханыгам.

Неделю или больше я зависал в их затесавшейся среди элитных поселков деревеньке, чуть до белой горячки не допился. Брат не успокоился – снова нашел меня и снова положил в клинику. На этот раз попроще и посуровее, где алкашей к кровати привязывают. Оттуда я на второй день сбежал. Брат опять меня нашел, привел к родителям и сказал:

– Делайте что хотите, не могу больше с этим придурком валандаться!

– Это кто здесь придурок? – полез я в бутылку и тут же получил от братца по роже.

Безобразная сцена, у матери с отцом глаза на лоб вылезли. Щадили их, не говорили ничего обо мне. Они думали, что я свихнулся, уехал на Донбасс и служу там мелким начальником местной народной милиции. Брат приветы им постоянно от меня передавал и фотки, собственноручно в фотошопе смонтированные. А тут я нарисовался – бухой вдребадан, грязный, вонючий… И драка еще эта… Отец не выдержал, убежал в другую комнату, а мать – молодец, собралась, разняла нас, потащила меня в ванную, отмыла, спать уложила. Все-таки сильный у нее характер, железная женщина, умеет собраться, когда нужно. Почти вытащила она меня, умолила, упросила. Моя сильная и гордая мама стояла передо мной на коленях и заклинала только об одном.

– Я все, Витя, понимаю, – говорила она, – жизнь – паскудная штука, жалко мне тебя очень, что угодно для тебя сделаю, только не пей, пожалуйста. Живи просто… просто живи с нами, дай умереть спокойно. Вот умрем с отцом – делай чего хочешь. Подожди немного, потерпи, дай умереть…

Шевельнулось чего-то в груди. Мама, мамочка, я так тебя любил, так боялся тебя и так воевал с тобою… И ты меня любишь, я знаю. Может, единственная на свете сейчас. Я не хочу, чтобы ты умирала. Слабый я и маленький снова, и некуда мне прислониться. Даже бог меня предал. Хочется мне прижаться к тебе и плакать, и чтобы ты, как в детстве, подарила мне ласковую минутку, целовала бы меня и тетешкала. Тепло мне с тобой, мама, во всем мире холодно, а с тобой тепло. Поэтому хоть и безнадежное это дело, но я попробую, я попытаюсь…

Ничего я ей не сказал такого, а только закусил щеки, чтобы не разрыдаться, и выдавил из себя едва слышно:

– Хорошо, я потерплю… Честно…

Она тогда расплакалась, но тоже украдкой, убежала в ванную, боясь вспугнуть хрупкое мое согласие.

Две недели я держался, тихо жил в отчем доме на Маяковке, на улицу почти не выходил, ел, спал, тупо пялился в телевизор. Раз тысячу мог сорваться, но мать, как чувствовала, подходила ко мне, осторожно и ласково брала за руку. Отпускало. А в другой раз взгляну на отца в такие моменты и подумаю: какой же он стал старенький совсем. Не должна его жизнь заканчиваться похоронами сына. Вот умрет, тогда…

Через две недели родителям позвонили из садового товарищества под Клином и сказали, что бомжи разгромили их дачу. Они сорвались разбираться. Мать умоляла поехать вместе, но я не мог выйти на улицу. Света белого видеть не мог. Знал: здесь я в коконе, под защитой родных стен, а выйду – и дожрет меня мир окончательно. Остался.

Первые два часа ровнехонько сидел в кресле и боялся пошевелиться. Голову поднять боялся. Присутствие родителей еще кое-как скрепляло мою расползающуюся жизнь, но вот ушли они, и я снова один, наедине с тем, с чем справиться невозможно. Я и не справился. Встал. Прошелся по квартире. Вспомнил. Вот оно место, откуда все началось. Хорошо началось, нежно, по-человечески. Здесь на балконе я курил тайком от родителей. За этим столом собиралась вся наша большая семья в счастливые времена. Я любовался на своих красивых бабушку и дедушку, слушал их удивительные рассказы и клялся себе, что проживу достойную их любви и судьбы жизнь. Здесь я воевал с моей жесткой, но так любящей меня мамой за свободу и независимость. Сюда привел Аньку – знакомиться с родителями. И Женьку маленькую приводил, чтобы с ней посидели, пока мы с женой зажигали с друзьями. Здесь мы поминали Славика после похорон, а через несколько лет – и Мусю. Здесь, в этих стенах, жизнь моя была – еще человеческая. С горестями, но и с радостями, с руганью, нежностью и надеждой. Главное – с надеждой. А теперь нет у меня никакой надежды. Совсем. У меня ничего нет, только старенькие родители, мечтающие умереть раньше старшего сына. Это я им такую мечту подарил. А Аньку подарил я Префектуре, а брату своему, украинскому снайперу, пулю подарил, а сыну Славке – психику искалеченную на всю жизнь, а Женьке – чувство унижения, бессилия и стыда за опустившегося отца. Вот такие у меня подарки… Я все вспомнил! А вспомнив, выбежал вон из родительского дома. Потому что находиться там было хуже, чем преступление совершить. Находиться там было святотатством.

…Через двое суток чудом узнавшие меня одноклассники подобрали меня, в хлам пьяного и почти замерзшего, в соседнем дворе. Добрые ребята, думая, что делают доброе дело, притащили бесчувственное тело домой. Лучше бы они злыми были…

С матерью, когда она меня увидела, случился сердечный приступ. Приехала «Скорая», сделала кардиограмму, и прозвучало страшное слово – инфаркт. Ее увезли, а я даже не соображал, что происходит, – как был в грязной одежде и ботинках, так и завалился спать на диван.

Утром меня растолкал отец, дал мне своей ослабевшей старческой рукой пощечину, сказал, что мама в реанимации и, может быть, она умрет. Странно… Ничего особенного я не почувствовал, только облегчение какое-то: что вот все, порвалась последняя удерживающая меня ниточка… И еще удивление: всю жизнь она меня инфарктом пугала, я не верил ей никогда. Думал, притворяется, а вот надо же, случился…

Отец выгнал меня из дома, и я ушел. И больше родителей никогда не видел. Долгое время я даже не знал, жива ли мать. Через пару месяцев только, нажравшись до синих чертиков, позвонил зачем-то в родительскую квартиру. Трубку взяла мама, но я ничего не сказал. Нечего мне было сказать…

После последней неудачной попытки завязать тормоза отказали полностью. Никто больше не вытаскивал меня из ментовок и не клал в роскошные клиники. Запой мой принял грандиозные, воистину эпические масштабы. Литр-полтора водки в день – это минимум. Как не сдох – не знаю. Очень желал я помереть, ждал, напрашивался прямо. Но коль начал пить чашу с ядом, пей до дна. То место, где я находился, дном еще не являлось. То есть по любым человеческим понятиям – самое натуральное дно. А по понятиям существа, благодаря которому мы здесь находимся, – видимо, вполне себе глубокий судоходный пролив.

Эпическое пьянство закончилось так же неожиданно, как и началось. Причем не одно закончилось, а вместе с деньгами. Вопрос пропитания передо мной уже давно не стоял. Закусывать я перестал почти сразу. Жил святым духом и святой водой по имени «водка». Но водка тоже стоила денег. Эту проблему поначалу я решил традиционным способом. Продавал за бесценок вещи, оставшиеся от прежних хороших времен. На этом продержался еще месяц. Попытка занять у бывших друзей ни к чему не привела. Они от одного вида моего шарахались. Тогда я вспомнил о забытой, последней «Газели», стоящей у меня во дворе, и начал вести размеренную жизнь среднестатистического русского алкоголика. Неделю – злой и трезвый – я почти круглосуточно пахал на «Газели», а на следующие полмесяца уходил в глухой, беспробудный запой. Трудовой ад сменялся хмельным раем, и моя жизнь приобрела даже некоторую стабильность.

В кругу друзей-алкашей я пользовался заслуженным уважением. Не просто безлошадный ханыга и побирушка, а владелец «Газели»-кормилицы. «Этак и всю жизнь пробухать можно!» – завистливо говорили друзья-хроники. Только не знали они, чего на самом деле мне стоила эта проклятая адова трудовая неделя. К ее концу кожа моя истончалась, любое движение причиняло нечеловеческие муки, и я испытывал дикую зубную боль. Только не зубы болели, а весь я. Каждая клетка моего организма превращалась в гниющий, ноющий и дергающий пулеметными прострелами зуб. Я ненавидел «Газель», грузы, которые перевозил на ней, людей, принимавших эти грузы… Но больше всех я ненавидел себя. От угрызений совести по поводу загубленных мною жизней к исходу седьмого дня ничего не оставалось. Чисто физическая ломка, ненависть к собственному мясу, доставляющему мне такие страдания. Я, собственно, не столько из-за денег корячился. Настоящему русскому ханыге в зените его недолгой карьеры под каждым кустом готов и стол, и дом. Бог любит убогих. Я способ такой нашел извращенный – душу болью заморозить, чтобы не думать ни о чем. А потом в тепленькое, пьяненькое – с головой, на контрасте. И тоже в бездумное.

Отмучившись неделю, я закупал на заработанные деньги три ящика дешевой водки, парковал «Газель» у дома и из последних сил перетаскивал ящики в квартиру. Не густо у меня тогда с мебелью было. Одна табуретка, один матрас, стол и кресло, которое не удалось продать из-за порванной котом обивки. В него и садился, выстроив перед собой в шеренгу ящики.

Около получаса я просто сидел и смотрел на огромное количество бухла. Предвкушал. Болело все, а душа оттаивала и пела аллилуйю. Кончилось. Сейчас… Сейчас все будет. До следующего ада еще далеко. Целых две недели. Может, и не доживу еще…

На этой стадии я обычно сильно пугался: а вдруг сил не хватит встать, руку протянуть к спасению? Вдруг так и умру, злой и измученный, в двух шагах от рая? Я вскакивал и, быстро схватив бутылку, снова рушился в кресло. Нежно грел «беленькую» в руках, дышал на нее, ласкал и убаюкивал, а потом бережно, как долго обхаживаемую красавицу, раздевал, отвинчивал пробку и впивался в ее круглые, гостеприимно разверстые уста.

О, этот первый глоток после длинной, величиной почти в вечность, жажды… Словами не передать! Не водка – сама жизнь в тебя вливается, обжигает, щиплет задорно: эй, эй, чего ты, вставай, шевелись, танцуй, посмотри вокруг, как все прекрасно и удивительно! Веселая, шаловливая девчонка эта водка, зажигаются с ней глаза, упругой становится кожа, а мир – цветным, и чувствуешь, нет, знаешь – живешь. Все тебе по плечу и по хрену, живешь потому что…

Первую бутылку я выпивал залпом, и минут через десять еще полбутылки – уже медленнее, с расстановкой. А после я плакал счастливыми слезами и с наслаждением медленно засыпал в драном кресле. Когда просыпался, видел радующую глаз картину – без двух бутылок три полных ящика водки. Допивал оставшуюся со вчерашнего дня половинку и, расслабленный, уверенный в светлом будущем и себе, выходил покурить на балкон.

Дня четыре умиротворенно и тихо я бухал в одиночестве, а на пятый день меня охватывала жажда общения. И тогда начинался настоящий загул. Я выходил в люди, окрестные алкаши, хорошо изучившие мое расписание, уже с утра ждали меня у подъезда.

– Здравствуйте, Виктор Александрович, – говорили они мне почтительно. – Как здоровьице?

– Лучше не бывает, – отвечал я им и, поманив торчащими из карманов бутылками, звал за собой: – Пойдем прошвырнемся, что ли…

К обеду наша процессия достигала размеров небольшого шествия. А к ужину избранные, милые моему сердцу личности приглашались в дом, где я торжественно объявлял большую пьянку открытой.

Следующую неделю мне никак не удается вспомнить в подробностях. Дым коромыслом, какие-то малознакомые, а то и вовсе незнакомые мне люди, женщины, похожие на избитых мужчин, мужчины, выглядящие как раненые животные… Крики, драки, водка, еще водка…

Мои бедные соседи сначала пытались терпеть, потом разговаривать со мной по-хорошему, потом по-плохому, потом участкового вызвали. Но бог пьяных любит, и жандармы в принципе тоже. А потому что сделать с ними ничего не могут. Что им еще остается? Только любить.

К исходу недельной большой пьянки количество алкоголя убивало его качество. Я не то чтобы начинал трезветь, а как бы просыпался. Милые и веселые братья-алкаши вдруг превращались в тех, кем и на самом деле являлись, – блевоту и отрыжку человечества. И сам я себе таким казался. Кто я? Что я здесь делаю среди этих людей? Смутные воспоминания о прежней, загубленной собственными руками жизни начинали терзать меня. Храм в красивом коттеджном поселке, дети мои – вроде мальчик и девочка, женщина знакомая, любимая мною как будто, мать, перед которой в чем-то виноват… Я злился, устраивал драки и в конце концов вышвыривал не очень сопротивляющийся, привыкший к моим закидонам сброд из квартиры.

Оставшись один, я удваивал обычную дозу и отрубался там, где меня заставала долгожданная потеря сознания. Один раз даже на балконе заснул.

На следующее утро я вспоминал все. Этот укол в сердце… когда открываешь глаза и осознаешь вдруг, в каком на самом деле ты дерьме находишься, от него даже водка плохо лечит. Болит уколотое сердечко долго, и тянешься к бутылке, но осторожно, пьешь маленькими глотками и знаешь – не поможет. Отпустит немножко, приглушит боль, но не поможет до конца. А работа, пахота круглосуточная – поможет. И жажда еще, возникающая сразу, как сделал последний глоток перед семидневным трудовым адом, поможет. Она будет только усиливаться, и через неделю не то что про дерьмо помнить перестанешь, а себя забудешь. Только водка будет нужна, только в ней весь смысл сосредоточится…

Так я и жил – практически по лунному календарю: треть времени вкалывал, две трети бухал. Падающая экономика, рушащийся рубль – все проходило мимо и сквозь меня. Даже когда-то такой близкий Донбасс не волновал совсем. Да что Донбасс, я с трудом вспоминаю, как сошел снег и наступила весна, а потом лето. А может, оно и не наступило вовсе? Неважно. Весь мир стал неважен и сузился до дурного, все время повторяющегося дня сурка. Неделю работаю, две бухаю. Работаю – бухаю…

А вчера, в середине моей трезвой, трудовой фазы мне позвонила Анька. И цикл мой сломался вместе с непутевой моей и так нелепо прожитой жизнью.

Туда

– Нужно поговорить, – не поздоровавшись, резко и сухо стартанула моя бывшая жена.

Инопланетяне мне позвонили, неведомые организмы из другой, вряд ли существующей жизни. Я же похоронил ее, я себя похоронил, я бежал от ее голоса и травил воспоминания каторжной работой. Я глушил свою прежнюю судьбу чудовищными дозами алкоголя, я все вроде бы сделал, чтобы скукожилась, исчезла, растворилась она в безмыслии, в блевотине, в смраде моих новых дружков-алконавтов… Однако же жива. «Нужно поговорить», – произносит в трубку безапелляционно. Истончившаяся от водки и стахановской пахоты моя кожа лопнула и обнажила напряженные нервы.

– Нет! – заорал я искрящимся, электрическим голосом. – Не желаю говорить ни о чем, не буду! – Я очень надеялся, что Анька бросит трубку, даже если не захочет – рефлекторно бросит. Не разговаривал я с ней, а током бил, жалил острой синей молнией, чтобы отстала, исчезла, не напоминала, чтобы хоть на сотую долю боль мою почувствовала… И исчезла.

– Нужно поговорить. Это касается будущего Славки.

Синяя молния, скользнув по дуге, сделала кульбит и ужалила меня в сердце. Славка… Я здесь бухаю, подыхаю приятным, пьяненьким и сладеньким способом, а там Славка, беззащитный, маленький, честный, слабый, плоть от плоти моей… И речь идет о его будущем.

– Что с ним случилось? Он жив? Он здоров? Скажи, жив он? Не молчи, скажи, жив?! – Я не произносил слова и даже не орал. Я просто дергался в конвульсиях от проклятой, жалящей меня искры. Мертвая уже, препарированная лягушка. – Жив… жив… он… жив… жив-жив… жив-жив… живживжвивживжи… вжи… вжи…

Анька подождала, пока судороги закончатся, и тихо ответила:

– Жив. И здоров. Но дело очень серьезное.

– Я приеду, – очнувшись, затараторил я, – прямо сейчас, говори куда, я на колесах, пятнадцать-двадцать минут в любой конец Москвы, полчаса к вам на дачу. Прямо сейчас… Говори.

– Сейчас не надо, ты пьяный, давай завтра.

– Я не пьяный.

– Тогда выпей. Голос у тебя какой-то…

Ну да, она права, я теперь, когда трезвый, очень странно и страшно выгляжу. Люди в стороны разбегаются. А когда сильно пьяный, выгляжу еще страшнее. Крошечный у меня зазор остался – примерно в двести грамм весом: выжру стакан и на человека отдаленно становлюсь похожим. Это если близко не подходить, конечно. Права она…

– Хорошо, – попробовал торговаться я. – Давай завтра, но возьмите с собой Славку, я должен его видеть.

– Ты, может, и должен, а он тебя нет, в таком состоянии… Окончательно хочешь ребенку жизнь испортить? Он и так от прошлого раза еле отошел.

Опять права. Я бы своего отца таким видеть не хотел. Я бы никого таким видеть не хотел, даже себя самого. Мозги мои соображали с большим трудом. Я не понимал, что говорить, что не говорить, чего требовать… А может, и не было уже мозгов у меня к тому времени? Пропил.

– Где? – боясь за Славку и за то, что не смогу ему помочь своими окончательно пропитыми мозгами, жалобным шепотом спросил я.

– В пиццерии, в нашем доме, – ответила Анька и, запнувшись на секунду, поправилась: – В нашем бывшем доме. В двенадцать часов. Я буду с Сережей, а ты не напивайся сильно, разговор предстоит серьезный. Ты меня понял?

Она спросила: «Ты меня понял?» И, не дождавшись ответа, тяжело вздохнув, положила трубку.

* * *

Напился, конечно. Лопнувшая кожа и обнаженные нервы требовали анестезии. Но расчетливо и аккуратно: засандалил залпом две пол-литры с небольшим промежутком, чтобы мгновенно отрубиться, а утром еще стакан добавил, чтобы на человека походить. О предстоящем разговоре старался не думать. Если думать, то одним стаканом не ограничится, и разговор закончится, не начавшись. Часа полтора тупо мерил одежду, старался подобрать понаряднее. Казалось, если хорошо выглядеть буду – все обойдется и сложится. И будущее у Славки станет хорошее, а может – чем черт не шутит, – и у меня тоже. От одежды все зависит, я себя в этом почти убедил. Крутился у зеркала, как девчонка перед первым свиданием. Даже одеколон, закатившийся под ванну, нашел. Дорогой, французский. Удивительно, что раньше не выпил. «Одеколон – это хороший знак, – думал я, щедро поливая себя почти забытыми ароматами. – Фартит мне сегодня – точно хороший знак…»

До назначенной встречи оставалось еще полчаса, а я сидел уже наряженный, напомаженный и не знал, что мне делать. Посмотрелся в зеркало еще раз – вроде ничего получилось, почти приличный человек, даже поволока во взгляде какая-то загадочная, и романтические синие круги под глазами. Худой только очень. Если иметь фантазию, в такого можно и влюбиться. Сбитый летчик, конечно, сразу видно, но, может быть, бывший ас или командир эскадрильи… Бабы – существа жалостливые и склонные к самопожертвованию, многим хочется ценой своей жизни спасти какого-нибудь лохматого охламона. Величие они в этом находят. Нужно лишь быть достаточно слабым и жалким. Я вполне себе созрел. Это раньше хорохорился, а сейчас вполне… Вот бы Анька пожалела меня, ну на хрена ей этот Сережа? Он и без нее проживет, а у нас с ней все-таки общие дети… Надежда распирала меня изнутри. Еще чуть-чуть, и рванулся бы я к бутылке, засосал очередную дозу, рухнул в кресло и мечтал бы, мечтал… И не пошел бы никуда, барахтался в сладких фантазиях, пока не затянули они меня в водоворот очередного запоя и не очнулся бы я злой и памятливый посреди окружающего меня сброда.

Преодолел. Вспомнил о Славке, бросился вон из квартиры и преодолел себя. И не триста водки заказал в пиццерии, а дымящуюся кружку американо. Год целый кофе не пил. Чудно: сижу один, в кафешке, почти не пьяный, пью кофе, хорошо пахну, как будто и не было ничего… Как будто жизнь, качнувшись вправо, качнулась влево, и идет мой маятник по восходящей, и придет сейчас Анька, а с ней дети мои, Славочка и Женечка. И поцелует она меня, еле дотянувшись до подбородка, а дети на шею бросятся: «Папа, папочка! Как мы по тебе соскучились! Как давно тебя не видели – с самого утра…»

Мы бывали иногда здесь вместе, по пятницам, я отлично помню… Что сейчас изменилось? Я же пахну хорошо, и не водку заказал, а кофе. Я хорошо пахну, подойдите, понюхайте. Честно…

Никто ко мне не подходил и не нюхал. Я возвращался к ужасающей, неправдоподобной реальности – к той, где я всего лишь опустившийся ханыга, просравший все, что можно просрать. И мне хотелось вылить себе на голову кружку огненного американо, ошпариться, свариться, чтобы хоть на миг внешняя боль заглушила другую, рвущую меня изнутри. Но я не опрокидывал кружку. Разговор мне важный предстоял. Я не помнил уже точно, о чем и с кем, но важный. Тяжело, со стоном выдохнув, я втягивал носом аромат кофе, смешанный с горько-сладким запахом одеколона, и вновь провалился в мечты. И шептал, как мне казалось, беззвучно: «Я же хорошо пахну, честно, честно…»

– Да ни фига не хорошо! – услышал я голос позади себя. – Ты бы душ, что ли, принял, голову помыл, алкаш хренов.

«Ой, правда, забыл! – испугался я. – Стакан выпил, одежду выбрал, а помыться забыл. Теперь все пропало, потому что алкаш я, пропил последние мозги, и все теперь пропало из-за такой мелочи. Как же так получилось?»

Не успев ответить на этот вопрос, я увидел усаживающихся напротив меня Аньку и Сергея. Вот они выглядели действительно хорошо. Анька в чем-то таком звездно-воздушно-дорогом, помолодевшая и похорошевшая. Не моя совсем. Я и представить не мог, что она может быть такой. Нет, конечно, всегда красавицей была, но домашней, своей в доску. А тут – как из телевизора. Лучше даже, потому что красивее. И Сергей – холеный-холеный, ухоженный-ухоженный. Даже в бане, если увидишь голым, сразу понятно – удачливый богатый человек. На морде все написано. Я их прошлый раз встретил в домашней обстановке, роскошной, конечно, подавляющей, но можно было до них дотянуться на цыпочках. Походили они отдаленно на знакомых и привычных мне людей. А сейчас… в свет вышли, нарядились. Боги олимпийские, недоступные и могущественные. А тут я – неумытый, с перегарчиком, шепчущий жалко: «Я хорошо пахну, честно, честно…»

Чувствовать себя ничтожеством я привык уже давно. Да плевать мне всегда было. Я независтливый совершенно, жил правильно, о душе думал, а не о тряпках. Какая разница, у кого чего есть? Все равно люди заканчивают одинаково. Два кубометра земли – вот реальное место, занимаемое человеком во Вселенной. Так чего о тряпках переживать? Но преображение Аньки меня убило. Она, правда, лучше стала и счастливее. Получается, бабам деньги не из алчности врожденной нужны. Они просто им нужнее, чем мужикам. Жизненно необходимы, преображают они их, в бабочек радужных из гусениц превращают. Выходит, неправильно я жил, не любил по-настоящему Аньку, не понимал ее. А Серега этот холеный понимает. Не задвигает завиральные идеи о боге и смысле жизни, а просто понимает и делает счастливой. И вот тут я понял, ощутил шкурой и каждой клеткой своего немытого, вонючего тела, что значит по-настоящему быть ничтожеством. И сник. Лебезить стал, оправдываться.

– Я сейчас, – бормотал, – я мигом, воды горячей просто не было утром… я мигом сбегаю наверх и помоюсь. Вы подождите десять минут, десять минут буквально, это быстро…

Они засмущались, слишком жалким я оказался для них. Сам в хорошие времена смущался, когда видел сирых и убогих калек, выставляющих напоказ обрубленные, покрытые коростой культи.

Анька отвернулась, ее хахаль натужно несколько раз кашлянул:

– Кхе, кхе… Виктор, ну зачем вы так? Нормально вы выглядите, не нужно мыться, хорошо от вас пахнет… и одеколон такой приятный… и куртка у вас стильная, цвет очень к лицу подходит… Сидите, сидите…

Куртка от Пьера Кардена, купленная на арабском рынке в Париже, была серого цвета и действительно почти сливалась с моей пропитой мордой. Но я тогда об этом не думал, я думал, какой же хороший человек этот Сережа, приличный, совестливый…

– Спасибо, – сказал ему, – я останусь. Спасибо большое.

– Ну вот и отлично. А ты, Ань, все-таки… Так, о чем это я?

Он смущался – хороший, нормальный человек. Богатые не только плачут, они еще нормальными иногда бывают. Ничто человеческое им не чуждо. Повезло нам с Анькой, что он попался. В надежных она руках.

– Ах да… я вот о чем с вами хотел поговорить. Сами видите, куда страна катится…

– Куда? – совершенно искренне спросил я.

– Ну вы что, не видите?

– Да я как-то в последнее время отвлекся. Пропустил…

– Понимаю, – сокрушенно кивнул Сережа. – И тем не менее… Страна катится в пропасть. Стареющий вождь сошел с ума и ведет ее к гибели, а народ, очарованной химерой мнимого величия, безвольно идет за ним. Курс доллара под семьдесят, скоро будет сто. Хаос, беспредел и голод скоро здесь будут. И мы решили, мы решили… – он запнулся на секунду, но, набравшись храбрости, продолжил: – Мы решили покинуть Родину. Вы не подумайте, я не оголтелый, американцы тоже, мягко скажем, не во всем правы. Но нельзя же… Нужно, так сказать, соизмерять силы, что ли… На ежа с голой жопой – это куда же годится? И главное, разногласий по сути у нас с ними нет. Я понимаю, раньше – коммунизм, капитализм… А сейчас-то что? Пиписьками просто помериться захотелось? Тоже дело… Но для этого нужно сначала пипиську эту отрастить, а потом уж… Я, Виктор, всю жизнь положил, чтобы пиписька у страны выросла, да не успел… Знаете, как мне обидно? И как не хочется поражение признавать? Но ничего не поделаешь, сдаюсь. Умываю руки, потому что знаю, что дальше здесь будет. Все, что могу, – эвакуировать отсюда близких, дорогих мне людей. Есть такая возможность у меня. Жены и дети от предыдущих браков уже там, а я сопротивлялся до последнего, не хотел верить, надеялся. Сейчас – всё, предел. Вы, Виктор, собственно, радоваться должны, что дети ваши в нормальной стране вырастут. Я Славку как родного люблю, и Женечку тоже… Женечка вообще – такая умница у вас, такая умница!.. Вот Аня, по старой памяти, ворчит в вашу сторону… Вы простите ее, пожалуйста, перебарщивает она, на мой взгляд, а я всегда говорю: не бывает у плохих отцов таких умниц-дочерей. Ань, подтверди: я ведь всегда так говорю, да?

Анька не захотела помогать Сереже, посмотрела только на меня презрительно и хмыкнула. Во взгляде ее читалось: «Бывает, все бывает – и дочки-умницы у отцов-алкашей, и жены-красавицы. Повезло просто, недоразумение…»

Ее реакция меня не обидела, я на автомате все эти ужимки заметил, не до того было, в голове пыталась уложиться простая, но окончательно подводящая черту под моей дурацкой жизнью, меняющая все мысль: «Уезжают в Америку». И, видимо, навсегда. Кто меня – алкаша и борца за русский мир на Донбассе – в Америку пустит? Да и деньги на поездку – откуда?

– А как же я? – трогательно, по-детски, спросил у своей бывшей жены и ее хахаля. – Я как – без деток здесь? Один…

Прошибло их. Сережа достал сигарету, сунул ее в рот, вспомнил, что в помещении курить нельзя, сломал сигарету и швырнул обломки на пол. Анька судорожно вздохнула – то ли простонала, то ли пискнула что-то. Потом начала шумно сморкаться в красивый платочек. Резали они меня на кусочки, убогого алкаша. И ведь знали, что резали, и стыдно им было. Хорошие же люди… Стыд, между прочим, страшное чувство. Обоюдоострое. От стыда люди либо каются, либо, оттолкнув, отбросив его от себя, окончательно переходят признанные ранее границы. И звереют, перестают быть людьми. Сколько раз я это видел. На войне, в Москве – где угодно… В зеркале, например, видел. Я ведь от стыда за глупость свою в основном пить начал. Выбросил стыд куда подальше, и понеслось…

После моего детского вопроса с Анькой произошло то же самое. Она отсморкалась, взглянула на меня жалобно, даже со слезой в глазах, как мне показалось, а потом вдруг выпрямилась, застыла на секунду, неуловимо, но радикально меняясь, и завизжала не своим, дурным, бабьим голосом:

– Ах ты тварь! Нет, вы посмотрите на него, про детей вспомнил! Поздно, урод, раньше думать надо было. Когда у них кусок отрывал, на боженьку своего выдуманного, когда Женьку бил и из меня проститутку чуть не сделал, когда в Крым свой дурацкий уехал. Гадина!.. Опомнился, на жалость давишь, ничтожество… Не сметь про детей говорить, ничтожество! Не сметь…

У нее закончились слова: рот она открывала, но из него исходило только невнятное мычание и хрипы. А еще она краснела, быстро краснела – от розового через малиновый к бордовому. Даже мне стало страшно, а несчастный Сережа вовсе растерялся. И только когда она, схватив пачку салфеток, начала кидаться ими через стол, Сергей накрыл Аньку своим телом, прижал к себе и успокаивающе забормотал:

– Анечка, ну что ты, не надо, любимая, посмотри на него – разве он стоит твоих нервов? Ну, посмотри… не надо, родная…

Она прогнозируемо уткнулась ему в грудь и расплакалась.

Не слова ее обидными мне показались, а вот этот ее плач у него на груди. Так интимно и знакомо… раньше в моих объятиях плакала, а теперь… И тогда я, мелкий, опустившийся человек, сделал последнюю в своей жизни подлость. Нет мне прощения! Все может простить господь, даже убийство и самоубийство, но это… вряд ли.

– А почему чуть? – вроде бы невпопад, тихим голосом спросил я. Специально тихо сказал, давно заметил, чем тише спрашиваешь, тем громче вопрос звучит. Я не ошибся. Они услышали, перестали миловаться и рыдать, обернулись ко мне и хором удивленно спросили:

– Что чуть?

– Я говорю, почему чуть проституткой не стала? Ведь было же у тебя вроде с префектом? Или с субпрефектом – я забыл уже… А может, с обоими было, Ань? Тогда тем более…

Не ожидали они, что у опустившегося убогого алкаша останутся силы на такой выпад. Да я и сам от себя не ожидал. Оказывается, я еще был способен на язвительную иронию. Я к тому времени и слова-то такие забыл – «язвительная ирония»… А вот поди ж ты…

Анька из бордовой стала белой почти, а Сережа, наоборот, вроде как отнял у нее цвет и покраснел. Растерялись оба. Сергей, как мужчина, взял себя в руки первым.

– Ну вот видишь, Ань, – сказал он, стараясь не глядеть мне в глаза, – я же говорил – не стоит он твоих эмоций. Подонок и есть подонок…

– Чой-то не стоит? – задиристо возразил я. – И вообще, не надо меня оскорблять, я правду говорю, чистую. Ты бы лучше мне спасибо сказал, Сережа, за новую жену. Во всех смыслах подготовил ее для тебя: и проститутка – небось весело с ней в постели, и дети у нее замечательные – не нужно надрываться, воспитывать с младенчества, и хваткая – денежку зарабатывать умеет. А все благодаря мне. И вместо благодарности – подонок?

Меня несло, терять уже было нечего. Долго заливаемая водкой обида за погубленную жизнь вспучилась, вырвалась наружу и пролилась на побелевшую Аньку с ее новым хахалем. Я стыд пораньше их отринул, год уже почти за гранью жил. Жизнь мою даже нельзя назвать унижением. Жжение моя жизнь, пожар внутри горит, жарит душу на адской сковороде, и лишь водка мне приносит недолгое забытье. И он смеет называть меня подонком? Да, подонок. Пускай подонок, но не ему, холеному мажористому мальчику, не знавшему в жизни горя, умыкнувшему сначала Аньку мою, а потом и детей, называть меня подонком!

…Нос обожгло, он хрустнул, набух, потяжелел и пролился на белую скатерть красненьким. Сережа ударил меня. Хорошо ударил. Крепко. На лице Аньки впервые за весь разговор мелькнула улыбка. Вот до чего дошло. Наверное, если убивать меня станут, рассмеется. Да, я подлый, но и жизнь подлая. Жизнь подлее. Можно ли было подумать двадцать лет назад, на коробках из-под болгарского бренди «Слынчев Бряг», что этим все закончится, что такая подлая жизнь…

– А бей! – заорал я, протягивая к нему испачканные в крови пальцы. – Давай, чего стесняться-то? Жену увел, детей лишаешь навсегда, теперь бей! Вам же все можно, культурные, образованные, пьесы пишете… Активные, твою мать, граждане! Бей, раз активные, бабло есть, активность на уровне – значит, можно. Бей, сука, убей меня, я разрешаю! Я, подонок, все тебе разрешаю: и жену мою трахать, и детей в Америку гребаную увезти… Бей давай!

Охранников в пиццерии не было, но официанты и бармен были. Как завороженные, они смотрели на шоу, где двое приличных, уважаемых граждан разбираются с опустившимся алкашом. Действий никаких не предпринимали, смотрели только на обычную, набившую оскомину русскую достоевщину, и я, чуя благодарных зрителей, распалялся все больше и больше. Визжал, изрыгал матерные пудовые проклятия и умолял все время: бей, бей, бей! Так продолжалось до тех пор, пока Сергей не произнес тихо:

– Не блажи, козел. Не жалко.

Он тоже знал трюк с тихим голосом. Я замолчал, пораженный не столько трюком, а первыми его человеческими словами за время нашего знакомства. Не ожидал, не надеялся, растерялся от произошедшей с ним перемены. Помню, подумал еще ни к селу ни к городу: «Все мы в этой стране русские, даже рафинированные жулики-драматурги». А Сережа, словно подтверждая мою неожиданную мысль, продолжил:

– Не жалко мне тебя, ублюдок, сам все просрал. Если бы ты только знал, как я ненавижу это в вас. И в себе тоже ненавижу. Эту ублюдскую русскую жажду смысла. Жить нужно хорошо, вот и весь смысл. Ты понял? По слогам повторяю: прос-то нуж-но жить хо-ро-шо! Нет, мало русскому человеку. Боженьку себе сообразили, миссию, космос, Сирию, Крым, Русь святую, черта лысого… Жена, детки – мало, чтобы жить, оказывается. Мало, а значит, не важно, не ценно, в задницу их, пускай колупаются как хотят. Мы на Донбасс поедем – кровь проливать! А как там сыночек семилетний, до дрожи влюбленный в батьку, – плевать. Задыхается? Ну и что, нам смысл нужен. Да хоть сдохнет сыночек, зато «смысл». А потом, когда не выйдет смысл найти, – обида. О, эта знаменитая русская обида на весь мир! Все виноваты, что смысла нет, а прежде всего сыночек. Нет, не так… О нем даже не думают. Зачем? Глобальные вопросы интересуют, не до сыночка. Раз бога нет, то все позволено. И пусть сдохнет этот сыночек, и весь мир сдохнет. Как же иначе-то? Пить будем, гулять будем, а время придет – помирать будем. Гори оно все синим пламенем! Но если найдется человек, спасет сыночка из этого смрада и убожества, то и на него обида. Как смел? Почему не дал погибнуть всему, если смысла нет? Детей тебя лишают? Да ты и такие, как ты, сами себя детей лишаете. Радовались, прыгали до потолка, когда Крым присоединили… А о детях своих кто-нибудь подумал? Как им будет, когда жрать нечего станет, и учить негде, и лечить некому и не на что, а? Нет, плевать, смысл – главное, а если что не так пойдет – нажремся с горя. И обижаться будем на злую судьбинушку, а весь мир жалеть нас обязан, несчастных, потому что убогие они, смысла не ведают, им лишь бы детки их хорошо жили. Пусть жалеют, восхищаются глубокой и загадочной русской душой, пусть замрут в трепете и склонятся перед нашим величием.

Так вот, слушай, опустившийся и спившийся ублюдок: я тоже русский, но мне не жалко тебя. Потому что я другой, не новый, а другой русский. Я всю жизнь давил, давлю и буду давить в себе эту проклятую и вредную жажду фальшивого смысла. Мой смысл – чтобы любимые мною, близкие мне люди жили хорошо, и ради этого я буду активным, пассивным – каким угодно буду. Наизнанку вывернусь! А если ты мне будешь мешать, я тебя тоже раздавлю. Слышишь, понимаешь меня, ублюдок, или совсем мозги пропил?

Он был прав, он распял и пригвоздил меня своими острыми, точными словами к моим жалким метаниям. Он другой русский, не такой, как я. Лучше, умнее, человечнее, и по праву его правоты моя жена теперь его, и мои дети теперь его. А я должен исчезнуть, обреченный вид, не выдержавший эволюционной гонки.

Можно ли сломать сломанное? Оказывается, можно. Последняя попытка бунта была жестоко подавлена, и я сдался на милость победителя. Он же хоть и другой, но все-таки русский, капля бессмысленной русской доброты и нерациональной русской жалости должна была в нем остаться.

– Простите меня, ради бога, – сказал я, запинаясь, – все так… все так… Анечка, Христом умоляю – прости меня. Недостоин я тебя, а слова обидные сгоряча сказал… Это все водка проклятая и глупость моя. Прав Сергей, во всем прав, и за детей спасибо вам, что отсюда их увозите. Может, умными они вырастут. Если вам бумаги от меня нужны какие-то, я все подпишу, даже не сомневайтесь. Дайте только попрощаться с Женечкой и Славочкой. Последний раз дайте, а потом я все подпишу. Христом богом умоляю, дайте…

Я плакал и размазывал текущую из носа кровь по лицу. Так жалко мне себя было, так жалко, что и словами не описать. А все же в глубине души копошилась и расцветала эта проклятая русская гордость. Ну эта… когда в унижении и потере всего сладость находишь. Мол, если взлетел, то выше звезд, с богом сравнялся, а коли упал, то прах с ног отребья слизываешь. И то и другое – круто, и тем и другим гордиться можно. Жалел себя… Надеялся, что они меня пожалеют. Поначалу вроде к этому дело и шло…

Сергей будто очнулся, обмяк, снова стал рафинированным и интеллигентным и, явно смущаясь, опять перейдя на «вы», произнес:

– Ладно… чего уж там… я сегодня что-то… В общем, и вы меня простите, я тоже сгоряча. Слова вы такие сказали про Анечку, что… Безусловно, вы имеете право встретиться со своими детьми. И не только сейчас – когда угодно, я первый «за». Не дикари же мы какие-нибудь, в цивилизованном мире так не принято. Более того, в будущем я готов оплачивать ваши билеты и проживание в Америке. Раз в год, я думаю, будет достаточно. И по скайпу – сколько угодно. Конечно, при условии, что вы бросите пить и предстанете перед детьми в нормальном состоянии. Я оплачу вам лечение в любой клинике Москвы. И не потому, что добрый, а потому, что умный, мне Славочка со здоровой психикой нужен, любит он вас сильно и вспоминает почти каждый день. Но что касается попрощаться, тут есть проблемы. Во-первых, Женечка уже в Америке, в Бостоне, перевелась из МГУ в Гарвард и собирается поступать там в магистратуру. Поверьте, она взрослый человек, и это было ее решение. Точнее, совместное решение с ее женихом, Далтоном. Он вернулся домой и настоял, чтобы она поехала с ним. Женечка и Анечка просили не говорить, но я просто обязан… Ань, не протестуй, не по-человечески это. Витя – хороший мужик, несчастный просто, как и все мы в нашей замечательной стране. В общем… свадьба у них в декабре. Она не хочет вас приглашать. Нет, вы не думайте, она вас любит, просто говорит, что от вас ничего не осталось. Мол, зомби вы, тень искаженная прежнего отца. Ей стыдно за вас, а там такие родственники американские, ну… не рабочий класс явно. Вы понимаете…

Я не понимал. Она же первое слово «папа» сказала, я читать ее учил, считать, ходить… Когда Анька Славку родила, в самый тяжелый дочкин переходный возраст, я все время с ней проводил. Я чувствовал ее, как никого на свете, а она – меня… И вот теперь Женька меня стыдится… Да, алкаш, неприятное опустившееся существо… Но ведь ее алкаш, родной… Другого отца у нее не будет, что бы ни случилось, она сама так говорила…

Руины мира расщеплялись на атомы, и исчезал мир. А на его месте возвышался огромный, мудрый и сильный мой новый руководитель – Сережа. Он великодушный и милостивый. Но строгий. Он все за меня продумал и решил. Я должен ему подчиняться, потому что я слабое и себе не нужное ничтожество. И счастье огромное, что есть у меня такой мудрый, заботящийся обо мне руководитель. Я почувствовал дно под ногами и успокоился. Куда уж ниже? С благоговением и благодарностью я продолжил слушать Сергея, и он меня не подвел.

– В общем, вы всё понимаете, – сказал после неловкой паузы. – Но не всё так беспросветно: я берусь уговорить Женю, чтобы она пригласила вас на свадьбу. Если завтра вы ложитесь в клинику и к декабрю врачи докладывают мне о ваших успехах, я гарантирую вам, что под алтарь в Бостоне поведете ее именно вы. Да она и сама будет счастлива, я уверен. А по поводу Славочки… Дело в том, что врачи категорически не рекомендовали нам его волновать. У него большие проблемы с психикой, астма развилась на нервной почве. Ваша встреча может дурно повлиять на его здоровье. Всего несколько месяцев, Виктор. Подлечитесь, бросите пить и – добро пожаловать. Мы ему скажем, что вы в командировку уехали – в Сирию, допустим, людей спасать. Он же вас героем считает, не будем его разочаровывать. Но несколько месяцев придется потерпеть. От вас все зависит, в конечном итоге. А сегодня, к моему огромному сожалению, я вынужден вам в вашей просьбе отказать.

Я не до конца улавливал смысл его слов. Сергей говорил со мной очень ласково и терпеливо, как с маленьким ребенком. Он назвал меня хорошим, но несчастным человеком, обещал, что я Женьку к алтарю поведу в Бостоне. Он решал все мои проблемы, я доверял ему уже… И вдруг, в самом конце, какая-то непонятная фраза: «сегодня… к огромному сожалению… в вашей просьбе…»

– Сегодня не получится, да? – спросил я его с надеждой. – Значит, завтра, да? Нет? Послезавтра, да? Нет? На следующей неделе? Да, да, да?..

– Нет. В ближайшее время, до нашего отъезда в Америку, не получится. Может быть, в декабре, на Женечкиной свадьбе, если вы пить бросите…

Вот только после этих слов до меня наконец дошло. «Обманывают, – мелькнула в голове тоскливая мысль, – подпишу бумаги, и всё, не нужен я им стану, и Славку никогда не увижу, и Женьку. Да если даже не обманывают – не получится у меня пить бросить, слишком далеко зашел, и они об этом знают». Сил возражать и бороться у меня уже не осталось, я лишь хлюпнул носом, выдул нечаянно кровавый пузырь и прошептал еле слышно:

– Что же вы за люди? Не по-божески это…

Я бы согласился, я бы, честное слово, согласился! Уцепился бы за ласковые, обманные слова, подписал бы им все бумаги и согласился. Но Анька… она не выдержала все-таки. Не имела она Сережиной закалки хладнокровного демагога и активного гражданина. За искренность, дурость и безбашенность полюбил я ее когда-то. Пообтесала ее жизнь, налила в душу дерьма, но осталось в ней воздуха немного. Ровно столько, чтобы погубить их тщательно продуманный, хитрый план. И меня заодно с ним.

Она начала смеяться. Сперва тихими отдельными смешками, потом громогласным хохотом, а после – стоном, воем, истерикой со слезами и подвизгиванием. Сергей смотрел на нее удивленно, а я радовался. Живая. Не отморозилась окончательно, прорвало ее. Не выдержала творящейся при ее участии расчетливой гнусности. Взорвалась. Только забыл я, что когда бывшая моя жена становится живой и взрывается, все кругом быстро мертвеет. Нет пределов и преград для живой русской бабы, не просто коня на скаку остановит, но и задушит голыми руками, если ей это на ум взбредет. Задушит, закопает, подпалит избу и пойдет гулять по матушке-Руси беспощадным Мамаем.

– Ой, не могу! – стонала Анька. – Боженька… не по-божески. Ой, какой же ты дебил, Витя. Фантастический, нереальный придурок! Боженьку вспомнил. Да спала я с твоим «боженькой» и взятки ему давала, чтобы он тебя, дурака, на путь истинный наставил! Вот какой у тебя «боженька», Витя. Нормальный мужик – хваткий, по сторонам не смотрит, клювом не щелкает. Помнишь, ты хотел, чтобы я из префектуры ушла в две тысячи восьмом, когда новое начальство откат повысило? Ничего, что Славке полгода, а Женьке в институт поступать надо. Дачу, говорил, продадим, хрен, говорил, без соли жрать будем, лишь бы не унижаться перед уродами. Ну конечно, ты у нас герой, ты у нас смысл всегда ищешь, тебе унижаться не с руки… Поэтому мне унизиться пришлось. Ради детей, ради тебя, дурака, пошла к батюшке твоему, Александру, умолять стала: вразумите его, повлияйте на Витю, ведь глупость же делает, нечего нам есть будет скоро… А он мне:

– Что-то давно вы пожертвований на храм не делали…

Не дура, поняла, много лет уже в системе крутилась к тому времени.

– Сколько? – спрашиваю.

– Пятьдесят тысяч, – отвечает, – евро, конечно.

Долго мы с ним торговались, сошлись на тридцати в конце концов. Собрала. Тайком от тебя занимала по подружкам, половину у мамы одолжила. Принесла ему, положила на стол в его маленьком кабинетике, за алтарем. Он перекрестился, да и взял. Все хорошо, сказал, будет теперь, бог, мол, поможет непременно. Уже уходить собиралась, а он поймал меня за руку и елейно так говорит:

– А поцеловать? На прощанье? Не по-христиански без любви из дома божьего бежать аки заяц…

Я, Витя, его всегда ненавидела. Это ты, дурачок, ничего не замечал, а мне сразу все понятно было. И как смотрит он на меня, и как деньги из тебя на свои «мерседесы» доит. От одной рожи его блевать тянуло. Деньги – ладно, но чтобы он меня еще и в прямом смысле поимел… Хотя к тому времени ноги раздвигать для меня стало делом привычным. Прав ты, Витя: и префект, и субпрефект… А чего, думаешь, за красивые глаза тебе контракты с минимальной отстежкой подписывали? Но батюшка этот… выше моих сил… не могла. Просить его стала одуматься.

– Я же мать, – говорю, – кормящая. Ну зачем я вам? Да и фигура уже не та стала. Хотите, я вас с женщиной хорошей познакомлю? У нас много в префектуре одиноких, ухоженных женщин. И помоложе меня, они только рады будут приобщиться, так сказать… А я кормящая, старая уже. Да и мужа моего вы знаете. Не по-божески это…

Да-да, Витя. Я тоже, как и ты, «не по-божески» тогда ему сказала. И с такой же глупой, нищенской интонацией – мол, пожалейте Христа ради. И знаешь, что он мне ответил, твой боженька? О, у него оказалось отменное чувство юмора!

– Кормящая? – сказал он. – Это хорошо. Бог матерей любит, посмотри на иконы Божьей матери с младенцем – какие они красивые. Любит бог кормящих, как же мне ими брезговать? Не по-божески это…

«Не по-божески это…» Передразнил он меня так! Я с тех пор на всю жизнь запомнила это его «не по-божески». И когда ты сейчас сказал… Ой, не могу! И смех и грех… И еще, знаешь как противно было? До последнего упиралась, давила на то, что старая уже и жирная, обмануть пыталась – мол, приведу себя в форму, и тогда пожалуйста. Все сделаю с огромной радостью, буквально все, потом… Не повелся он, ушлый, гад, оказался. Прямо из храма к нам на дачу поехали. И там… там…

Анька замолчала, застыла между смехом и рыданиями. Жуткое зрелище, когда человек так застывает. Прорывается, вылупляется из человека тогда что-то настоящее, и не сказать, что приятно на это смотреть. Боль из человека прорывается, и вопрос звенящий, на который невозможно ответить.

* * *

…Она смотрела на меня, застыв между двумя полюсами, где проходят человеческие годы, и ждала чего-то. Как будто только я мог подтолкнуть ее, определить окончательно, куда ей приткнуться. Подлой стать или смешной, святой или грешницей?.. А что я? Я всего лишь человек, такой же, как она, как все. Спившийся алкаш, заливающий свою боль водкой, эгоист, не желающий видеть и в упор не видящий чужих страданий. Мне ударить ее захотелось. Первый раз в жизни. Убить, может, даже. И почти ударил, но в последний момент остановился. Вспомнил ее молодую, красивую, бескомпромиссную, какой первый раз встретил в кабинете декана. И сценку нашу смешную на выпускном вечере подшефной школы, и звонок ее безумный с рассказом об ужине с актерами в ресторане Ленкома вспомнил. И зоо парк, и энергетические вихри, бушующие в съемной квартире на Бутырском Валу, посреди коробок с болгарским бренди «Слынчев Бряг»… Виноват я перед ней сильно. Другими мы были, она другой была. Я ее такой, как есть, сделал. Довел. Глупостью своей и слабостью.

…Но ведь она же с отцом Александром, в доме, построенном моими руками… Она самое святое растоптала, испоганила, затопила в липких, вонючих струях человека, которого я считал другом. Больше чем другом – наставником, посланным мне Богом. Она веру мою добила, хладнокровно, выстрелом в затылок. Она фашист, дрянь… Дрянь она. Уничтожить ее нужно. Дрянь она, дрянь…

Я качался между двумя полюсами, дрожал, как металлический шарик, захваченный магнитным полем, искрился, шипел… И не мог сдвинуться с места. Бывают такие мгновения, когда любое дуновение может определить последующую жизнь. Такое мгновение тогда настало. Натянутое. Страшное.

– Чего смотришь? – не выдержала Анька. – Вылупился чего на меня, урод? Думаешь, Сережа не знает? Он знает, я ему все-все рассказала. Так что не надейся, а на твое мнение мне плевать. Ты слышишь, алкаш хренов? Мне плевать на твое мнение!

Дуновение произошло, и шарик покатился… Кулак, сжимавший меня весь последний год, разжался и отпустил птичку на волю. И я полетел, полетел… Легко-легко мне стало, но и горько-горько…

Я рванулся к Аньке, пал на колени и умолять ее стал, просить прощения и каяться. Говорил, что я во всем виноват, это я поломал нашу с ней жизнь, что она хорошая, хорошая, всегда была и будет хорошей, а я, я… Ничтожество и слабак я, недостоин ее и детей наших замечательных. Жить недостоин, дышать с ней одним воздухом. И пусть она меня не прощает, несмотря на все мои мольбы, потому что недостоин я, недостоин…

– Это… что это? – в шоке спрашивала своего нового мужа Анька. – Это… зачем это он? Убери, убери его от меня!

Сережа растерянно стоял рядом и ничего не делал. Не ожидал он от меня такой реакции, а я не ожидал такой реакции от Аньки. «Не беда, – думал, – надо просто показать ей, что я на самом деле чувствую, надо выразить, надо дунуть посильнее…» И я дул, дул…

– Зачем он? – шептала Анька. – Он что, хочет показать, какой хороший? Это я, я хорошая. Неправда, я хорошая, он ничтожество, а я хорошая. Я хорошая! – закричала она и…

Она ударила меня коленом в лицо. Я упал. Разбитый ранее Сережей нос раскрылся окончательно, и из него, с напором, хлынула кровь. Анька била меня своими красивыми ногами. Старалась попасть в голову.

– Сука! Тварь! Христосика из себя здесь изображаешь? Получай, получай, получай!

Я еще надеялся, еще просил у нее прощения. Не сопротивлялся, надеялся еще я… А она от моих слов приходила в полное неистовство и била меня еще сильнее. Устала через минуту. Поняла, что бесполезно. Отступила на пару шагов. Тяжело дыша, поправила, выскочившую из прически прядь волос.

– Ладно, – сказала, – христосик сраный. Если ничего тебя не берет, послушай вот это. А потом посмотрим, как ты запоешь.

– Не надо! – заорал Сережа и попытался зажать ей рот руками. – Не говори, ты же сама не знаешь точно! Не говори, он почти согласился. Молчи, дура!

Разве мог он ее удержать, мою искреннюю, безбашенную, красивую дуру Аньку? Ловким приемом из американского футбола она выскользнула из его рук, склонилась надо мной и, преувеличенно четко выговаривая слова, произнесла:

– Славка… не твой сын. Субпрефекта он. Понял? А теперь, если хочешь, ударь меня. Только это ничего не изменит. Ты понял? Субпрефекта он.

– Нет, нет! – закричал Сережа. – Она со зла, она сама не знает, что говорит, не верь ей!

Она могла. Со зла. Чего я, Аньку не знаю? Могла. Если бы он не сказал перед этим, что сама точно не знает. И что я почти согласился. А так, конечно, могла… но не в этот раз. Мы высчитывали с ней, когда дедушка умер. Получалось, что ровно через сорок дней зачали Славку. Правда, я не помнил как… Пьяный был сильно в ту ночь, на старый Новый год. Анька мне потом рассказала. Она помнила. Чудо ведь – ровно на сороковой день после смерти Славика. Такое вот чудо…

Я встал и пошел к выходу из пиццерии. За спиной слышал рыдания Аньки и раздраженные восклицания ее следующего после меня мужа.

– Ну что ты наделала, дура?! Как же мы уедем?! Ведь договаривались же, он почти согласился, потерпеть не могла пять минут?! Я дом купил, подготовил все… И что теперь?!

– Я со зла, со зла! – голосила опомнившаяся Анька. – Я честно со зла, Витенька, ты прости меня!

Все это было уже не важно. Я шел к выходу из пиццерии. Последнее, что помню, как улыбнулся нереально широкой, самой растянутой в своей жизни улыбкой, когда вышел уже и услышал из-за закрытых дверей прежний, человеческий Анькин голос:

– Витька, ты прости меня, дуру, за все. Я не нарочно. Ты только не сделай с собой чего-нибудь. Умоляю тебя, Витечка…

Больше ничего не помню. Очнулся на Крымском мосту. Почему – не знаю. Хотя нет. Подумал напоследок, что символично очень на Крымском… С Крыма окончательно все к черту покатилось, значит, правильно, что на Крымском. Подумал… посмотрел на воду и понял вдруг, что мне туда… вниз. Туда, вниз… Туда…

И прыгнул.

Часть 4. Я в степени n

Работа над ошибками

Я не знаю, как это написать. Пишу и вычеркиваю. Хорошо компьютер есть, он помогает редактировать. Вот бы придумать такой Word, чтобы отредактировать жизнь… Не придумали. Я, может, и писать начал в безумной надежде, что отредактирую, поправлю, удалю ненужные куски, а нужные, наоборот, вставлю.

Теперь я не знаю, как написать. Слова кажутся лживыми и искусственными, я стираю их, нажимая на кнопку, зовущуюся на заре компьютерной эры «забой». Забой, забей и даже не пытайся…

Говорить намного проще. Когда говоришь, все зависит от настроения: пылаешь праведным гневом, и любая чушь мнится глаголом, жгущим сердца людей. Попробуешь это записать – ужаснешься: что за глупые, бессмысленные банальности! И потом, время… Время вычеркивает большинство произносимых слов, минута всего проходит – и как будто не было их. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь, да и ловить незачем… Сказанное слово по определению мертво: еще не договорил, а оно уже сдохло. Написанное живет. Трючок такой придумали изобретательные люди, надули как бы время, обманщики. Одна проблема: я не знаю, как написать. Хреновый я, видимо, писатель, и таланта во мне с гулькин нос. Гулькин нос… это нос гули, голубя, получается? Значит, у великих писателей – Шекспира или Толстого – таланта с орлиный нос? Или с попугайский? Все, на самом деле, беспомощные жулики – и великие, и невеликие, – у всех, как у старого пьяного фокусника, неловко вываливаются тузы из рукавов на глазах разочарованной публики. Потому что есть вещи, которые написать нельзя. Но люди пытаются. Я не то чтобы очень стремлюсь – обстоятельства меня вынуждают. Чуть позже напишу какие, а то неинтересно будет. Надо же не только эмоции выразить, надо, чтобы еще интересно… Шлюхой я себя чувствую продажной, а ведь это моя жизнь… Не выдуманная история, а моя, запутанная, сокровенная и самому мне непонятная жизнь.

Смешно, ирония судьбы во всей красе: не хотел для гэбэшников книжки сочинять, пошел на Крымский мост и прыгнул. Так сильно не хотел. А здесь тоже обстоятельства. Ладно… никуда не денешься, карму не заныкаешь в потайной карман. Все очень странно, но буду писать. Хотя не знаю как.

* * *

Во время рассказа моего… – даже не знаю, как его назвать? Брата, что ли? Пусть братом будет. А кем еще? Брат Водила… И звучит раскатисто, по-русски, основательно… Так вот, во время рассказа моего брата Водилы меня кидало в разные стороны. Презрение сменялось восхищением, а злость жалостью. И так все время. Но рефреном, сквозной мелодией через эти американские горки пульсировал внутри ритм: как он мог, как он мог, как он мог?.. Он же – я почти. Да без «почти», он – это я, просто жизнь его, поплутав в темных переулках девяностых, свернула немного в другую сторону. И как он мог? Больше всего за Аньку обидно было. В шалаву раздавленную она превратилась по его милости и от его слабости. А Женька, а Славка, а родители? Много раз я хотел броситься на него, за ткнуть пасть, избить, растоптать, уничтожить! Но в последний момент почему-то останавливался и слышал в себе другой ритм: а я, а я, а я?.. Свою жизнь вспоминал – после смешной развилочки в кабинете жадного начальника строительной конторы. Тоже ничего хорошего. Совсем…

Ритмы внутри меня причудливо переплетались, и на их фоне периодически звучали промежуточные апофеозы: презрение, восхищение, злость и жалость. Я никогда не любил такую музыку – слишком авангардно для меня, сложно. А, видимо, все так и устроено на самом деле – авангардно и сложно. Если живешь, то обязательно в авангарде времени находишься, на острие временного луча, и впереди все сложно. Все сложно – самый популярный статус в социальных сетях. Чувствует коллективное бессознательное. И выражает…

Жить осознанно – неприятно. Ну представьте: вдруг у свиней в хлеву разум появится. Наказанием он для них станет страшным. Не изгнание из рая являлось для человека божьей карой, а сам плод познания добра и зла. Как вкусили – рай сразу и исчез. И не вернется больше никогда. Осознанно жить люди начали. Но именно поэтому в тяжких мучениях. Я узнал, расслышал звучащую во мне сложную мелодию лишь сейчас. Так вот что меня терзало при жизни, вот что заставляло не спать по ночам и вести бесполезные поиски какого-то там смысла. Мелодия. Смысла я не нашел, но он точно существует, само наше с братом-водилой присутствие в странной белой комнате доказывает это неопровержимо. Придется искать.

* * *

Презрение, восхищение, злость, жалость и грустные, чугунные мысли на фоне затейливого ритма внутри. Не хватало воздуха, терпения, сил не хватало и воли… Думал, убьет он меня второй раз своей бесконечной историей. Я же мечтал быть таким, как он, – добрым, совестливым, настоящим, с настоящими, пускай и глупыми, принципами. А оказалось еще хуже. Не лучше по крайней мере…

Расплавленный чугун мыслей застывал, и я тяжелел, наливался безнадегой. Воздуха мне не хватало, сил, воли и терпения. Лишь в самом финале его рассказа случилось нежданное и потому еще более удивительное чудо. Затейливая мелодия, сменив тональность, вдруг оказалась очень простой. Презрение, злость, даже восхищение куда-то исчезли, и чистая, разъедающая глаза и душу жалость затопила белую комнату. Я не только брата Водилу пожалел, а и себя, и Аньку, и сына своего Славочку, и отважную дочку Женьку, и ушедших уже Мусю со Славиком, и свой глупый прыжок с красивого Крымского моста, и сам мост, ставший пристанищем отчаявшихся самоубийц, и Крым, и Украину, и Россию, и Америку… Я весь этот несчастный, так глупо и величественно устроенный мир пожалел. Все-все страдают, все-все слышат внутри себя затейливую мелодию и не могут понять, что она означает. Хотя близка разгадка и проста очень. Я уверен, что близка и проста, иначе не могли звучать такие чистые и лаконичные аккорды, такая немыслимая, пронзительная и выворачивающая наизнанку усталое от жизни нутро жалость…

Я подошел к моему несчастному брату Водиле, обнял его и заплакал. Я вообще редко плачу, часто хочу, но почти никогда не выходит. А тут… оказывается, нужно было сдохнуть, чтобы почувствовать себя человеком. Ради этого стоило. Он тоже плакал, долго пытался сдержаться, но в конце концов не сумел и… Жизнь у нас была разная, а плакали мы об одном и том же. Что вот прошли наши по-разному сложившиеся, но одинаково дурацкие жизни, и ничего теперь не поправишь. Прошлым мы стали, приобрели твердые, нелепые формы и удаляемся за линию горизонта каменными истуканами. Уродливые создания, и память о нас будет уродливая. Память, которую хочется поскорее забыть.

* * *

На вершине жалости и раскаяния я вдруг почувствовал что-то постороннее внутри себя, некое касание – нежное, ласковое, словно родная, любящая меня рука осторожно гладила мозг и сердце. Хорошо так стало, спокойно. Я расслабился и неожиданно тоже куда-то провалился, во что-то знакомое, теплое, но чужое все-таки, не мое… Водила. Я понял его до конца, ничего особенно нового не узнал, просто стал им на секунду – истерзанным, несчастным и запутавшимся. И понял. Ему было хуже, намного хуже меня. До этой секунды я и не представлял, что человеку может быть настолько плохо. Я отпрянул от него. Или он от меня? Я не знаю, оба одновременно, наверное, отпрянули и оба почти в унисон произнесли:

– Как же так? Как ты мог?

Видимо, он тоже меня до конца почувствовал. И историю свою рассказывать не пришлось. К чему напрягать горло, когда и так все ясно? Каждый из нас считал жизнь другого самым худшим из возможных вариантов. Это было видно по нашим перекошенным, страдающим мордам. Как в зеркало я смотрелся. Тысячи сказок написаны на тему, что находится по ту сторону зеркала. Я узнал – мрак там и ужас. И хуже еще: для той стороны зеркала ты – отражающийся в нем мрак и ужас. Ты зеркало…

Мне очень захотелось рассказать об этом, но я сдержался, понимал: надо сдержаться, иначе наши слова и голоса совсем сольются, и ничего не поймем мы тогда, а вечно будем петь заунывную похоронную песню: «Как же так? Как ты мог?» И странное наше чистилище превратится в окончательный ад, а песня станет главным мучением и наказанием.

В отличие от моего брата Водилы я сдержался, а он несколько раз по инерции повторил унылый припев. Сделал недолгую и неловкую, как будто споткнулся внезапно, паузу и растерянно произнес:

– Ладно, я дебил, но ты-то, ты… Ты совсем подонком стал. Как же так? У нас такие Муся и Славик были, а мы… мы оба…

Вот это он в точку, конечно, попал – про бабушку и дедушку. Я сам об этом подумал и ошалел от удивления. Объемным все вдруг стало, выпуклым и контрастным. Действительно, как мог я – внук героических Славика и Муси – докатиться до такого? Но на подонка я все же слегка обиделся. Подонок, безусловно, но не подонок-подонок. И кто бы еще говорил? Слабак и слюнтяй, разрушивший жизни самых близких и любимых людей? Тем не менее сильно обидеться у меня не получилось. Слишком хорошо я понимал своего несчастного брата Водилу. И жалел.

– Ой, – спохватился тем временем он, – с подонком я чего-то погорячился. Ты прости меня. Сам-то, сам я не лучше…

Бедняга тоже меня понимал и жалел. И как теперь нам разговаривать, жалеючи и понимая друг друга? В этом страшном и странном месте не до политеса. Тут все по гамбургскому счету должно быть. В противном случае какой во всем этом смысл? Как более жесткий вариант земного Вити Соколовского, я взял инициативу в свои руки и решительно сказал:

– Мы оба хуже.

Сказал и сам испугался. Ну ни фига себе! Я, несомненно, когда-то существовавший в реальности, ставлю себя на одну доску с фантомом, с игрой божьего или моего ума, я спокойно допускаю мысль, что уже не человек я, а всего лишь «более жесткий вариант Вити Соколовского», то есть… тоже фантом.

Когда-то в юности, помню, читал якобы документальную книжку о привидениях. Там утверждалось, что некоторые души, попавшие на тот свет, почему-то к свету не летят, а сбиваются с дороги и блуждают, бесплотные, по земле, постепенно забывая себя, свою жизнь, увязая в страшных, нелепых и повторяющихся по кругу мыслях. При этом у них остаются осколки самосознания, они ощущают себя призраками, тенями жившего когда-то человека, функцией от функции. В конечном итоге в них побеждает одно, как правило, не самое приятное качество покойника, и они веками реализуют это качество в бессмысленном и пугающем живых людей действии. Может, началось?

Нет, нет, нет! Я Виктор Александрович Соколовский, сорока четырех лет, я, несомненно, умер, но все равно продолжаю существовать в несколько ином виде. Это просто работа над ошибками, просто работа… ее нужно сделать и двинуться дальше. Я сгусток самоорганизующейся энергии, а энергия не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Первый и самый главный закон сохранения энергии. Сохранения меня… Уцеплюсь за него, самоорганизуюсь, как и положено нормальному сгустку, не распадусь. Не хочу распадаться… Это просто работа такая. Работа над ошибками…

– Мы оба хуже! – с напором повторил я. – Но раскисать нам нельзя. И врать нельзя. И жалеть друг друга слишком. Мы же не зря здесь. Мы сделать что-то должны, выяснить, понять… Только тогда двинемся дальше. Ты хочешь двинуться дальше?

– Не знаю… – неуверенно произнес мой брат Водила.

– А я знаю и хочу! Ты подумай сам, ведь счастье же огромное. Бытие, понимаешь? Мы не исчезли, мы существуем. Я не знаю, откуда ты взялся, откуда я сам взялся. Может, бог, может, рай, или ад, или параллельные вселенные. Неважно! Главное – бытие. Мы существуем, живем практически, дышим даже или думаем, что дышим, а значит, все как в жизни: проблема – решение, проблема – решение. Решил задачу – переходи на следующий уровень. Не решил – оставайся вечно на предыдущем. По-другому сформулирую вопрос: ты хочешь остаться в этом месте навсегда?

– Нет, – уже более уверенно ответил Водила.

– Тогда придется решать. Работа над ошибками, просто работа над ошибками. Сделаем – и выйдем из класса на веселую солнечную улицу. Готов?

– Готов.

– Тогда скажи мне для начала: почему я подонок?

Я намеренно поставил вопрос ребром. При жизни таких вопросов не задавал – ни себе, ни другим. Максимум, почему я не подонок, спрашивал, и находил тысячи аргументов почему. Так ведь при жизни меня в белой комнате с неизвестно откуда взявшимся братом-близнецом не запирали. Вопрос мотивации, все на свете – вопрос мотивации. Припрет – и не такое спросишь.

Водиле не хотелось отвечать: меня обидеть – это как себя обидеть. Мялся, жался он, но тоже, видимо, понял важность момента и наконец ответил:

– Ну как подонок… – пробормотал осторожно, – в общем-то вполне обычный человек, живущий в предлагаемых обстоятельствах. Как животное живущий, по законам эволюции. Гусеница, бабочка со стальными крыльями… ты сверху, я снизу, умри ты сегодня, а я завтра. Нормальная эволюционная логика, только не человеческая совсем. По этой логике в Германии тридцатых годов лучше всего быть эсэсовцем, в Средневековье – инквизитором, завтра, если понадобится, и людоедом станешь. А ничего не поделаешь – выживание. Только помнишь, как Славик нас учил? «Не можешь жить человеком – умри, но умри как человек». Жизнь – ценность не абсолютная, а относительная. Какая жизнь – такая и ценность. Бывает отрицательная ценность, когда в минус, когда умереть правильнее, чем жить. Подонки всегда в плюсе, у них отрицательных величин не бывает. Всегда в плюсе они…

– Ну, брат, вот тут ты и попался! Это ты мне говоришь, что подонки всегда в плюсе? Оглянись, опомнись, раскрой глаза пошире – я здесь, с тобой, на этом, черт его знает каком свете, в этой белой проклятой комнате. Я тоже с моста спрыгнул, между прочим, тоже смерть предпочел унизительному, невыносимому существованию, а ты мне – подонок…

– Неправда.

– Как это неправда? Зачем очевидные вещи отрицать?

– Потому что они не очевидные. Слушай, хорош отмазы лепить, мы, может, и оказались здесь, чтобы наконец по-честному все выяснить. Себе в подлости тяжело признаться, другим – еще тяжелее. Ну, вот… есть ты, есть я… Что нам скрывать друг от друга? Я спорить с тобой буду, а ты со мной – может родиться в результате какая-никакая истина. Неправда, не хотел ты умереть, от гэбэшников соскочить ты хотел, от ситуации, созданной собственной хитрожопостью и неуемной жаждой наживы. Нажива – от глагола «нажиться», нажиться так, чтобы из ушей и носа жизнь полезла, до отвала, от пуза. Больше баб, бабок, больше стран и континентов, вкусной жратвы, морских закатов и горных рассветов – всего и побольше… Любой ценой. Вот как ты жил. Когда с моста прыгал – не верил в глубине души, что разобьешься. Схема, думал, такая, трюк ловкий, чтобы вокруг пальца всех обвести. Вот я действительно умереть стремился. В отличие от подонков я признаю отрицательные величины и борюсь с ними как могу. Я внук Славика, а ты…

Никогда не подозревал, что в загробном мире могут существовать мелкие и не самые приятные человеческие чувства. Обида, ярость и желание укусить обидчика побольнее, любым способом, например. Он достал меня, как даже Анька при жизни не доставала. Еще бы: и знал меня лучше, и умнее ее был намного. По самым больным точкам бил, сволочь. Ну ладно, я тоже про него кое-что знаю.

– Какой же ты внук? – спросил его с издевочкой. – Дед сильный мужик был, очень сильный, а ты – слабак. Я, может, подонок, только мой он сын – Славка. Точно мой! И Анька, при всех ее минусах, не шлюха, и дочку я не бил, и у матери моей инфаркта не было. У высокоморальных слабаков всегда так. Стоят они на пьедестале своей моральности, а вокруг – пепелище и косточки самых близких, любимых ими людей валяются. Славик не потому сильным был, что умереть в тюрьме не боялся, а потому, что вышел из тюрьмы. И на ноги встал. И служил всем опорой и поддержкой, до самой смерти. А ты… ты опущенный алкаш и ничтожество, правильно тебе Анька говорила, и Сережа, ее новый, правильно тебя опускал. Да он в сто раз лучше, моральнее и правильнее тебя! Вот он – настоящий мужик, а ты…

Брат Водила бросился на меня, вернее – я на него, а еще вернее – оба мы бросились друг на друга. Всё как при нашей первой встрече получилось. Сталкивались кулаки, лица дублировали гримасы, из горла вырывались одинаковые стоны. Никто не мог победить. Но мы стали намного упорнее, мы не сдавались: били, хрипели, скалили зубы и безуспешно пытались обмануть друг друга. Господи, сколько же в человеке дерьма! Уже и выслушали, и пожалели, и поняли, а все равно… Попробовали быть честными, надавили на самые болезненные точки… И вот, пожалуйста, – убить друг друга хотим. И ведь знаем, что не сможем, но плевать, хочется очень. Невыносимо хочется…

Все люди – братья, это правда. Только не чужого человека Каин каменюкой по башке тюкнул, а брата своего, Авеля. Брата всего сильнее убить желается – понятен он слишком и потому ненавистен. Русские – украинцев, арабы – евреев, армяне – азербайджанцев – примеры бесконечны. Вот он, главный секрет войн. Китайцы никогда не воевали с чукчами, румыны не истребляли финнов. Не от непонимания войны происходят. Наоборот, чтобы ненавидеть, понимать нужно. Братская кровь всего слаще…

Забавно, что мысль о братской природе войн одновременно пришла нам в головы. Мы еще немного помахали кулаками, а потом опустили растерянно руки. Что делать дальше – было непонятно. Смириться с собственной природой? Извернуться и перегрызть все-таки друг другу горло? Снова рухнуть в широко раскрытые братские объятия и плакать? Или бесконечно нажимать на оголенные нервные окончания, в надежде, что не боль однажды станет закономерной реакцией, а некая абстрактная истина? Мой слабый брат Водила оказался не только слабее, но и мудрее меня.

– Ладно, – сказал он, – хорошо, согласен: я слабак. Глупый, добрый слабак. Слишком добрый и глупый, поэтому слишком слабый. Договорились. А ты, допустим – не говорю, что факт, но допустим на секунду, – умный, сильный и поэтому подлый. Ты не волнуйся, главное! Это только мы, слабаки, воспринимаем твой ум и силу как подлость. Сами ведь не можем, недоступны нам такие фортели – вот и придумали отмаз, мол, что подлый – ты. Знаешь, как дети – кусаются и плюются от бессилия… Хорошо, пускай так, но тогда ты должен быть счастлив и не здесь со мной разговоры разговаривать, а сидеть как минимум на даче, у камина, в окружении любящей родни, кайфуя от удачно сложившейся жизни. А ты здесь, рядом. Значит, нет никакой разницы – умный, глупый, слабый, сильный… Точнее, она есть, но в чем-то другом.

Мне понравился ход его мыслей, ничего особенного, в принципе, но стиль… Детский такой, наивный и тем не менее понятный очень, очевидный, я бы даже сказал. Именно потому что детский и наивный, наверное.

– Прав, прав, – согласился я с ним быстро. – Прав ты на сто процентов. Нет разницы. Судя по результату, почти нет. Значит, дьявол, как всегда, спрятался в деталях. Давай на детали посмотрим, может, и увидим чего-нибудь. В любом случае это лучше, чем драться или рыдать друг у друга на груди. И предлагаю я начать… я предлагаю начать…

– С Аньки? – угадал с полуслова Водила.

– С нее. Вот давай озвучь, к примеру, список ее претензий к тебе, а потом я озвучу список претензий своей Аньки. Сравним, попробуем разобраться, может, и поймем чего…

– Ну, не знаю… все достаточно тривиально, – задумался Водила. – У девяноста процентов русских баб такие же претензии к своим мужикам. Денег не хватает – это, конечно, первое. Хотя вроде неплохо жили, но их всегда не хватает. Работать бедняжку заставил – по ее мнению. Хотя умолял ее уйти с работы. Но ведь денег якобы не хватало… нужда, мною созданная, заставила. Слабак, само собой, жесткости должной не проявлял. В бога верил… Нет, собственно, даже не это: деньги на бога тратил. О как!.. Нет чтобы шубу лишнюю купить или дочке учебу в Гарварде обеспечить – церковь вместо этого строил. Не гибкий, не хваткий, с принципами какими-то дурацкими. Ограниченный, поэтому и упертый. Пожалуй, все. Нет, подожди, главное забыл. Душно ей со мной было. Она же птичка певчая, волшебная, и хозяин ей нужен особенный, желательно с золотой клеткой. И культурный, и образованный, не я – быдлота ограниченная, ковыряющаяся в автомобильных кишках. Я так, по недоразумению ей попался, по злой иронии судьбы и глупому стечению обстоятельств. Вот теперь точно все. Твоя очередь.

– Ну, а я, естественно, тиран, сатрап, деспот. Запер в золотую клетку, о которой так твоей Аньке мечталось. Деньгами, правда, обеспечил, даже с избытком, но взамен погубил ее бессмертную душу. Посадил дома с детьми. Учиться не разрешил, работать запретил, актрисой стать, как ей хотелось, не дал. Заставил жить ради детей и семьи. А она – личность. Она, может, не хотела на Лазурном Берегу откисать все лето, она работать, может, хотела, бухгалтером, скажем, в красивом офисе, если бы актрисы из нее не вышло. А я не дал. И еще я жлоб бессердечный, думаю, что если машины, дома, шмотки ей купил, если не изменяю и мир показал во всем его многообразии, то на сердце ее огромное претендовать могу. Или хотя бы на ласку и понимание. Много я о себе возомнил! И вообще, все так живут, буквально все, кого она знает. Нечем гордиться. И еще я беспринципный вконец, только о деньгах и думаю. Со мной только из-за денег люди общаются. Типа потому, что умею их зарабатывать. А сам по себе я говно полное, да еще и сноб вдобавок. Пишу какие-то непонятные романы от своего снобизма и врожденного презрения к окружающим. Короче, самым умным себя считаю и поэтому презираю всё на свете, за исключением бабла. Ну и, конечно, ей со мной тоже душно. Кому с такой сволочью душно не будет? Вокруг так много простых, добрых, пусть и не таких богатых мужчин… Они бы ценили ее, уважали как личность, а попался ей я, к несчастью.

После обмена списками претензий в комнате установилась многозначительная пауза. Перекрестный допрос, устроенный самим себе, произвел на нас грандиозное впечатление. Я еще не успел закончить говорить, а уже все понял. Мир в очередной раз сделал сальто. От резкой перемены кружилась голова, и я никак не мог сформулировать суть произошедшего. За меня это сделал мой более расторопный брат-водила.

– Слу-ушаай, – растягивая гласные, ошеломленно произнес он. – Это получается, что нам просто поменяться надо было? Ты идеальный муж для моей Аньки, а я для твоей. Так, что ли? Смотри, я простой, душевный, слабый, уважительно относился к жене и ее мнению: хочешь – работай, хочешь – дома сиди. Так это же то, к чему твоя Анька стремилась! А ты – жесткий, авторитарный, бабу за человека не считаешь, зато с золотой клеткой. Пообразованнее меня, покультурнее, романы вон пишешь. О таком моя Анька всю жизнь мечтала. Да чего там, ты Сережа ее, один в один!

– Фиг бы ты ее поймал, если б я ее не замучил, – мрачно прокомментировал я его открытие.

– Чего? – не понял Водила.

– Ну, как в анекдоте: сидят два мужика в ресторане, и один из них пытается наколоть на вилку маринованный груздь из общей тарелки. Не получается у него, десяток попыток сделал – выскальзывает грибочек. А второй – раз! – и сразу наколол. Тогда неудачливый охотник за груздями говорит: «Фиг бы ты его поймал, если б я его не замучил».

– Хе-хе, – еле выдавил из себя вежливый смешок Водила, – смешно, а точнее – грустно. Нет, ты прав, конечно, они обе стремились к тому, чего им не хватало. Моя к жесткости и ощущению безопасности, твоя – к свободе и душевности. От этого и грустно. Неужели нельзя жить по-человечески и принимать своего мужика таким, как он есть? Они же любили нас изначально, и мы их. Я это точно знаю. Мы их такими сделали, на нас вся вина. Но ведь была у меня надежда, что выход хотя бы существует. Просто я его не нашел. А его нет, выхода. Ну, стал бы жестче, запретил ходить на работу, оторвал больше бабла, на нее бы потратил, а не на церковь, и… Превратился в тебя. Мечтала бы тогда моя Анька о душевном, богобоязненном Вите-водиле. А твоя Анька о жулике-мачо с вывернутыми мозгами грезить будет, если ты подобреешь. Но ничего не изменится в любом случае, понимаешь? Общий баланс всегда на одном уровне. Все всё равно останутся несчастными. Нет выхода. Обречены мы на страдания, видимо, поэтому и спрыгнули оба с моста. Это чего, нас бог утешает так? Мол, не расстраивайтесь, ребята, как ни рыпайтесь, а конец один. Да пошел он в задницу с такими утешениями!

Мне опять стало очень жалко не себя, а Водилу. Я-то ладно, я прожженный циник и в ортодоксального бога не верую. Я эти горькие истины уже давно в муку перемолол, испек приторные пирожки с химической начинкой из удовольствий, получаемых за деньги, сожрал их и живу, озабоченный: как бы денег побольше достать для начинки. Ну, еще иногда романы пишу, для души и для того, чтобы во рту так приторно не было. Точнее, писал и жил. Привыкать надо говорить о себе в прошедшем времени. Брат Водила – другое дело. Он – это я, со всеми моими метаниями и сомнениями, в десятой степени. Он правильный, он хороший, он по книжечкам древним живет, на которых кресты изображены. А какая основная идея этих книжечек? Счастье есть, его не может не быть. Но если присмотреться внимательнее… Украшенная крестом фраза звучит по-другому: «Счастья нет, и быть его не может». Там, в этих книжечках, об этом четко написано, их вообще-то не дураки писали явно. «Суета сует и всяческая суета… род приходит, род уходит… не мир я вам принес, но меч». Апокалипсис опять же, Страшный суд… Но поскольку книжки, по которым жил брат Водила, создавали люди или сущности (это уж кому как угодно), отлично понимающие и рыночные, и драматургические законы, спрятали они неприятные фразочки поглубже. Пипл любит хеппи-энды и вообще – всяческий оптимизм со справедливостью. Поэтому рай – для страдающих на земле праведников, а для жирующих грешников – ад в перспективе. Добрый и наивный мой брат Водила осознал подвох только сейчас, и больно ему от этого стало, закорежило, заломало беднягу похлеще, чем на земле, при жизни. А я чуть не расплакался, на него глядючи. Никогда не подозревал в себе такой сентиментальности! Может, он и появился здесь, чтобы я подозревать начал. В любом случае я решил ему помочь.

– А середина? – спросил я его ободряюще. – Есть же на свете золотая середина, когда не жесткий и не мягкий, нормальный, когда…

– Да, точно, середина, – прогнозируемо воспрял духом Водила. – Как же я сам не догадался? Мы просто с тобой люди крайностей и всегда такими были. С самого детства. Вспомни, что творилось, когда Шаламова прочли по совету Славика. Я лично полгода жить нормально не мог, доходяги везде мерещились. И дальше – то же самое. Да мы с тобой и есть две крайности, посмотри на нас. Я – глупый богобоязненный болван, а ты – умная циничная тварь. И все из-за каких-то трех слов, нашептанных сердобольной секретаршей в кабинете жадного начальника строительной конторы. Либо так, либо так. Середины у нас нет. Очень русская, кстати, черта, да плевать какая – главное, что наша.

Всё, нашли, нашли ответ, слава богу, я уверен, нашли. Ура! Эй, эй, мы нашли, выпускайте нас отсюда!

Брат Водила подпрыгивал от радости и, сложив рупором руки у рта, обращался к кому-то наверху. Мне снова стало его жалко, еще жальче, чем прежде. Не хотел я над ним издеваться, а получилось, что поглумился. Слишком наивным и хорошим он был.

– Подожди, – сказал, подойдя к нему и осторожно тронув за плечо, – не радуйся так бурно. Ты лучше объясни мне, как ты эту золотую середину видишь. «Золотая середина» – всего лишь слова. А вот как технически это осуществить?

– Да просто! – На волне энтузиазма брат Водила посмотрел на меня как на идиота и терпеливо объяснил: – Просто надо быть в меру мягким, в меру жестким. Не перегибать палку – ты же сам говорил…

– Не, не, не, давай без общих слов. Ты мне скажи, что сделал бы конкретно в твоей ситуации.

– Ну не знаю… – задумался наконец Водила, – в префектуру работать Аньку точно не отпустил бы, и вообще работать не отпустил, а деньги на церковь все равно бы тратил. Как-то так…

– Позволь поинтересоваться тогда: какие деньги?

– В каком смысле?

– В прямом. Какие бы ты деньги тратил на церковь, если бы Анька твоя не работала в префектуре?

– Думаешь, сам не заработал бы?

– Да нет, заработал, конечно… На двушку в Митине – максимум, по ипотеке, или снимали бы… Сам знаешь, как в нашем царстве все устроено: не подмажешь – не поедешь, не прогнешься – не получишь…

– Ты хочешь сказать, что все равно Анька бы меня презирала?

– Хочу и говорю. Только не думай, что ты один такой несчастный. В моем случае так называемая «золотая середина» примерно к таким же последствиям приводит. Вообще, это словосочетание лишь звучит хорошо, а на самом деле…

– …Два в одном, – совсем сникнув, продолжил брат Водила, – и оба хуже. Ненависть за то, что дома запер, и злоба за то, что обеспечить нормально не можешь… Прав ты, пожалуй. Но тогда получается – выхода нет, даже крошечной надежды на выход нет. Как жить-то дальше?

– Ты не волнуйся, – попробовал я черно пошутить, – а мы и не живем с тобой. Пусть они там, на земле, волнуются.

Я ожидал какой угодно реакции. Был готов к тому, что он даст мне в морду. Или рассмеется весело. Или замолчит навсегда… Водила заплакал. Эх, братик мой хороший, что же мне с тобой делать? Я и с собой не знаю что делать, а тут еще ты…

– Хватит, Витя! – сказал я жестким, отрезвляющим маминым голосом, она так в детстве мне говорила, когда я, по ее мнению, переходил границы дозволенного. Подействовало. Брат Водила встрепенулся, утер сопли и осмысленными глазами посмотрел на меня. Оставшись довольным его состоянием, я продолжил: – Между прочим, не один ты в тупике, я тоже… в равном мы положении. Хватит нюни распускать, давай разбираться лучше.

– Давай, – послушно кивнул он.

– Ну вот… – удовлетворенно вздохнул я и замолчал. Что «ну вот» – я и сам не знал. Проблема у меня есть одна: как не надо, я всегда понимаю точно, а вот как надо – понятия не имею. Поэтому пришлось начать издалека. – Может, они просто с жиру бесятся, Аньки наши? – спросил я его, как бы внезапно прозревая. – Ну, сам посуди: по меркам большинства женского населения России, жили они шикарно. Во-первых, с мужиком, что по нынешним временам уже редкость. Во-вторых, в относительном достатке: моя – в большем, твоя – в меньшем, но все равно восемьдесят процентов баб о такой жизни даже мечтать не могут. В-третьих, мы их любили, отцами детям были хорошими, не пили до определенного времени практически… А что до отрицательных моментов… У кого их не бывает? Моя нереализованной себя чувствовала, запертой в клетке темным волшебником. Ой, да пол-Рублевки дур таких от безделья мается. Твоя жалуется, что работать пришлось… Это вообще смех. Большая часть баб работает и за себя, и за мужа несуществующего, и за того парня.

– Но ведь она под начальника вынуждена была лечь… – стремительно краснея, тихо пробормотал Водила.

– А кто ее вынуждал? – с напором спросил я. – Кто ее вынуждал, кроме собственных необоснованных страхов и жадности своей неуемной? И потом, я тебе так скажу. Работать в России и не лечь под вышестоящего – вообще невозможно. Я сам ложился, не в физическом, конечно, смысле, а в моральном и материальном. Но это, поверь мне, еще хуже. Тоже мне трагедия – под начальника лечь. Да каждая вторая…

Я нарочно исполнял роль утрированного хама, хотел вывести его из себя, растормошить. Но, как всегда, не угадал с реакцией. Оказывается, плохо я себя знал. Вернее, не себя, а того, кем бы мог стать при определенном стечении обстоятельств.

– Не сметь! – закричал Водила. – Не сметь говорить о них в таком тоне!

Этот широкой, намного более, чем я, широкой и доброй души человек говорил об Аньке во множественном числе. Он говорил и о моей Аньке тоже, он любил всех существующих в бесконечных вселенных Анек. Я даже позавидовал и устыдился. И снова позавидовал.

– Прости, – сказал я виновато. – Не хотел…

– Я знаю, ты специально, – продолжил он более спокойно. – Ты специально провоцируешь. Стиль у тебя такой, жесткий. Провокатор ты. Но все равно – не сметь! Они же люди, они полюбили нас, а мы их. Была любовь, я это точно помню, и ты помнишь. Они детей от нас родили прекрасных.

У меня зазудел кончик языка – на нем вертелась ужиком подленькая, жалящая насмерть фраза. Что вот, мол, неизвестно: его ли сын Славка или субпрефекта, поэтому нечего тут… Я почти произнес это, но в последнюю секунду спохватился и выдавил из себя более приличное и реалистичное, кстати, предположение:

– Послушай, а может, мы им просто не подходим? Или они нам? Все хорошие, все прекрасные и любили когда-то друг друга. Но не подходим просто. Такое бывает…

– Бывает, – согласился брат Водила. – Но… но не верится что-то, слишком просто. Нас чего тут вместе собрали? Чтобы мы поняли, что не на тех женились? Типа, поняли наконец-то, молодцы, двигайтесь дальше, на следующий уровень – по твоей терминологии. И вообще, многих я женщин встречал, но ни одна не подходила мне больше, чем Анька. Вернее, остальные подходили еще меньше. Так правильнее будет сказать. А у тебя как?

Я подумал и ответил:

– И у меня так же… Да и жили мы поначалу очень хорошо. Счастливы были так, что, казалось, весь мир своим счастьем вылечить можем. Прав ты. Видимо, не в этом дело. Подходим – не подходим… Дети прекрасные у нас получились, значит, подходим. Природа, или бог, я не знаю, тест такой придумала. Если дети хорошие, значит, и женился удачно. Но тогда остается самое худшее…

– Это то, о чем я думаю? – испуганно спросил Водила.

– Я не знаю, о чем ты думаешь.

– Я думаю о том… – очень грустно и очень твердо сказал мой мудрый брат Водила, – я думаю о том, что понимание между людьми невозможно в принципе. По крайней мере, более-менее продолжительный срок. Посмотри на нас: мы и рыдали, и дрались, и орали друг на друга, и ненавидели, и любили. И это мы – один и тот же человек, проживший немного разные жизни. Не такие уж принципиально разные, как оказалось. Мы ближе, чем однояйцевые близнецы. Господь дал нам шанс проникнуть в души друг друга. И все равно… Орали, рыдали, дрались, любили, ненавидели. Тебе это ничего не напоминает?

– Жизнь с Анькой, – прошептал я, раздавленный очевидной аналогией.

– Вот именно! Только Анька – другой человек, ее еще сложнее понять, и ей понять нас еще сложнее. У всех разные интересы и уровни. Биологические, материальные, духовные, интеллектуальные – какие угодно… Более того, интересы пересекаются и вступают друг с другом в противоречие. Ей – детям максимальные шансы на удачную жизнь дать, а тебе – смысл найти, к примеру. Или ей душу свою кипящую в мир выплеснуть хочется, а тебе хозяйка в доме нужна и ласковое, послушное тело в постели. На короткий срок интересы могут совпасть. Утвердиться в мире, построить дом, родить детей… Люди называют такое совпадение любовью или счастьем, а потом интересы расходятся, и они горюют, проливают всю жизнь слезы по ушедшей любви и упорхнувшему счастью. Или ненавидеть друг друга начинают. И чем сильнее любили, тем больше ненавидят. Потому что невозможно смириться и принять очевидное. Слишком большое, затмевающее все вокруг, а главное, изначальную трагичность жизни, было счастье.

Мой мудрый брат Водила постигал мир не умом, а сердцем. Великим сердцем, унаследованным от великой, нашей общей, одной на двоих бабушки Муси. Он все понял и выразил лучше и точнее меня. Ни убавить, ни прибавить. Ни звука издать. Потому что зачем издавать звуки, когда и так все ясно. Когда понимание невозможно в принципе.

Во мне тоже был кусочек великого Мусиного сердца, но он скукожился и засох на протяжении глупо и неправильно прожитой жизни. А в нем развился. Хотя он жил тоже глупо и неправильно. Но честно, в отличие от меня. Зато во мне развился знаменитый мегамозг Славика и его же знаменитая мегажесткость и воля. А в нем все это исчезло. Нам бы соединиться, вместе жизнь прожить, тогда… Неважно. Если понимание между людьми невозможно в принципе – ничего не важно. И ничего не поможет. Остается только сидеть в этой ослепительно-белой комнате, молчать вечно и стараться ни о чем не думать. Потому что думать – намного больнее, да и бесполезно…

Я не помню, сколько мы молчали и не думали. Может, секунду, а может – тысячу лет… Пустоту измерить невозможно. Но я помню, как кончилась пустота. Она внезапно исчезла, в один самый короткий и незаметный миг, когда ее заполнил и появился в ослепительно-белой комнате он – мой второй, так отличающийся от нас с Водилой, резкий, опасный и даже пугающий брат.

Титановые стержни

…Сон, медленный, тягучий, из которого невозможно выбраться. Кажется, что проснулся, вздыхаешь облегченно в холодном поту и вдруг видишь… В лицо тебе смеется приснившийся монструозный кошмар. Как в дешевом фильме ужасов категории Б, только в реальности…

Он стоял спиной к нам с Водилой и щупал руками светящиеся белые стены. Его спина завораживала, огромная спина бывшего полутяжа, обтянутая дорогим, судя по всему, дизайнерским пиджаком. И еще у него была талия. У меня сроду не было, да и Водила, при всей его поджарости, изяществом фигуры не отличался. А этот – накачанный, с красивой спиной и талией. Оставалась крошечная надежда, что это не я. Совсем незаметная надежда… Но он повернулся, и надежда исчезла… Я.

Господи, разве могут быть у меня такие жесткие, опасные и холодные глаза? Даже в другой жизни, даже здесь, в этой белой проклятой комнате? И такая одежда, кричащая об успехе и властности ее обладателя? Я всегда ненавидел костюмы, носил их, конечно, по необходимости, но не любил сильно. Тесно, жестко и в принципе не отличается от любой другой формы. У ментов своя форма, у военных – своя, а у жуликов-бизнесменов – своя, не многим лучше, так же обезличивает и делает похожим на идиота. Правда, последние несколько лет масти перемешались. Менты стали носить дорогие итальянские костюмы, а бизнесмены начали качаться и заостренностью черт лиц походить на ментов. В результате образовался самый отвратительный, на мой вкус, коктейль: мент-жулик или деляга-силовик. Бандиты в малиновых пиджаках и кожаных куртках и то смотрелись человечнее.

Вот так выглядел мой третий брат. Мне стало страшно. Дважды страшно. Один раз обычно, как всегда, когда я видел подобный типаж. А второй раз – еще страшнее, потому что я, выходит, смог стать таким, хоть и в другой жизни. Мне казалось, не смогу никогда. Водила тоже стоял ошарашенный, ему-то, бедняге, чудилось, что вся жесткость и злоба мира сосредоточились именно во мне. Ну, на тогда, получай, посмотри, какие бывают злые люди…

Между прочим, он был даже красив. Такая брутальная смесь Джеймса Бонда, Штирлица и бультерьера. На баб, наверное, такая смесь неотразимо действует. «Может, хоть у него с женой сложилось», – неожиданно для самого себя подумал я, но додумать не успел. Джеймс Бонд – Штирлиц – бультерьер с волчьей ненавистью посмотрел на нас с Водилой, рванул из внутреннего кармана дизайнерского пиджака ксиву, раскрыл ее одной рукой перед нами и грозно произнес:

– Генерал-майор Федеральной службы безопасности России Виктор Соколовский. А вы откуда взялись здесь, уродцы?

Надо было что-то отвечать. Хамский тон вопроса, закоренелая ненависть к людям подобной волчьей породы, воспоминания об издевавшемся надо мной в ресторане «Островок» Железном Шурике и обида, обида, обида… Это ведь я такой, не кто-то – я, из меня это выросло, значит, во мне это есть. Сидит где-то глубоко, и не имею права я обижаться. От этого унизительного понимания становилось еще обиднее. Настолько обидно, что я позабыл, где, с кем и зачем я нахожусь. Я позабыл даже въевшееся под кожу чувство самосохранения и инстинктивное желание находиться подальше от типов с такими ксивами. Не пересекаться с ними, не знать, не ходить по одним дорогам. Я все позабыл и глумливо, криво усмехаясь, ответил:

– Я бизнесмен и писатель, в некотором роде. И тоже Виктор, и тоже Соколовский. Самоубийца, если позволите. А вы позволите, я знаю, потому что и сами не без греха. Крымский мост, да? Буль-буль?

Водила, чистая душа, не понял моего сарказма и поспешил присоединиться к моей, показавшейся ему удачной, автопрезентации.

– И я, и я, – торопливо встрял он, – и я Соколовский, и я Виктор. Водила я, грузовики вожу, в смысле водил, спился я и тоже буль-буль, тоже Крымский мост, как все. В смысле, самоубийца…

Очень в кассу он выступил, прямо как Бим и Бом мы с ним сработали. Нарочно, как говорится, не придумаешь…

Забавно наблюдать, как люди сходят с ума. Особенно забавно, когда эти люди – накачанные силовики-жулики с ксивами генерал-майоров ФСБ. И уж совсем смешно, когда эти люди – ты сам и есть. Я видел, как у чекиста затряслись мои губы, мои-его глаза как будто покрыла полупрозрачная полиэтиленовая пленка, а из моих-его наманикюренных пальцев выпала грозная ксива.

Так вот что означает «выдавливать из себя по капле раба»! Очень наглядно… Раздавленный раб выглядел жалко, он корчился в агонии и, казалось, сейчас сдохнет. Я захохотал. Вот так тебе, падла, думаешь, залез в мое тело и теперь все можно? Хрен тебе! Шарж ты просто на меня, злая карикатура. Я не волк, я бабочка. Со стальными крыльями, но все-таки бабочка. У меня душа еще осталась, маленький кусочек живой души. А ты сдохни!

Сердобольный Водила бросился к падающему навзничь чекисту. Я не успел его перехватить, к сожалению. Нас ведь, главное, не трогать. Сами загнемся, сами сожрем себя без остатка, а если тронут… Как он мог об этом забыть, мой добрый брат Водила? А скорее всего, и не забыл. В отличие от меня он думал о людях хорошо, любил он, дурак, людей и поэтому не помочь не мог.

Касание отрезвило и воскресило почти окочурившегося генерал-майора, он оттолкнул Водилу, подпрыгнул и явно отработанным ударом ноги в челюсть вырубил моего глупого брата. Дрался он намного лучше нас, а ведь мы тоже не мальчики-ботаники – оба кандидаты в мастера спорта по боксу, как-никак. Учили его, наверное, приемчикам хитрым. Чему их в Конторе только не учат. Но, я думаю, дело не в обучении. Нормальные люди дерутся от души, от обиды, от злости, на худой конец. Волки дерутся насмерть. Можно всего лишь на ногу им наступить нечаянно – все равно насмерть. Выживает не просто сильнейший, а страшнейший и всех запугавший. У волков вечно уязвленное самолюбие и взвинченная нервная система. Их обидеть очень легко. Боятся они сильно, что их обидят, это самый большой их страх. Поэтому обижают всегда первыми. Иначе в волчьей стае не выжить.

Когда он бросился на меня, я был готов. Встал в стойку и внимательно следил за его движениями. Печальная судьба хрипящего на полу брата Водилы доказывала, что противник он серьезный. Подзабытые боксерские навыки оказались бесполезными. Чекист не стал махать кулаками. Кубарем бросившись мне под ноги, он повалил меня на пол, схватил за горло и принялся душить, стараясь вырвать из горла кадык.

Странно умирать второй раз на том свете, а еще более странно – ощущать на вмятой в пол шее собственные пальцы и видеть внимательно наблюдающие за агонией собственные глаза. От удивления я перестал сопротивляться, и в голове возникла последняя, сильно похожа на эпитафию мысль: «Его убила собственная злоба». Так бы, наверное, и сдох с этой мыслью вторично, если бы очухавшийся брат Водила не прыгнул Чекисту на спину и не оторвал его от меня, словно резиновую присоску от зеркала. Мне даже показалось, что я услышал похожий чмокающий звук…

Он дрался лучше каждого из нас, но не лучше нас обоих. Скрутили. Водила сел Чекисту на ноги, а я на грудь. Генерал долго трепыхался, изрыгал проклятия, орал, что не сдастся, что ему вкололи что-то и мы с Водилой – просто галлюцинации, но он не сдастся, ни проклятым пиндосам, ни контрразведке, ни конкурентам из ГРУ, а только Путину сдастся, если нужно, умрет за Путина, пасть порвет за Путина, за Россию пасть порвет и за Путина… Путин – Россия, Россия – Путин! Все остальные – предатели. Только Путин и Россия, и он…

– Дурак! – рычал на него Водила. – Успокойся, дурак, мы же братья твои! Посмотри на нас – мы такие же, успокойся и все поймешь. Хватит, дурак, мы такие же…

А я ничего не рычал, я сидел на его груди и ржал как подорванный. Почти до истерики, потому что грань абсурда была уже пройдена многократно и все это было для меня сильно слишком…

Через некоторое время Чекист перестал орать и тихо, а потом все громче и громче заскулил, а после заплакал и стал похож на человека. Мы отпустили его, потому что нельзя же сидеть на ногах и груди у человека. У волка можно, а у человека нельзя… Рыдая, он постепенно превращался в нашего третьего, похожего на нас брата. Исчезла куда-то заостренность лица, и даже бугрящиеся под дизайнерским пиджаком мышцы как будто обмякли. Все дети, когда плачут, становятся похожими. И взрослые, кстати, тоже, особенно если они являются одним человеком. Мы гладили его по голове, пытаясь утешить. Ведь жалко же и его, и себя… Мы гладили, гладили, пока наши руки не провалились к нему в череп и не вошли ему в мозг. И тогда мы стали им, а он стал нами… Вот уж не думал, что мне доведется прожить столь далекую от меня и настолько ранее презираемую мною жизнь.

* * *

С этого места я иногда буду писать «я», подразумевая моего брата Чекиста. Но это и не совсем он. Странное ощущение возникло, когда я в него провалился. Жил, чувствовал, рассуждал как он, а все-таки на самом донышке, почти незаметное, мерцало и мое сознание. Оно выражалось в оценках вроде «это хорошо», «нравится», «а вот это ай-яй-яй». Я как бы работал у него вместо совести, нечто вроде нравственного закона внутри нас. А скорее безнравственного, потому что до нравственности мне очень далеко. Из-за этого раздвоения далее мне часто придется перескакивать с «я» на «он» и обратно (для ясности попробую выделять свои комментарии курсивом). В общем, объяснять – дольше и сложнее, чем написать. И потом, творить на компьютере – одно удовольствие: если что-то не получилось, можно выделить текст и одним нажатием кнопки отправить его в небытие. Но если кто-нибудь читает эти и последующие строки, значит, они заслуживают внимания по крайней мере с точки зрения двух существ. Моей и еще одного, устроившего эту странную встречу.

…А мне даже понравилось сначала. В Чекисте было то, чего мне так не хватало при жизни. Странное, трудноописуемое монолитное чувство. Можно назвать его государственным. Он жил на своей земле и в полном смысле был ее хозяином. Я, Витя Соколовский, деляга-писатель, всю жизнь ощущал себя выродком. Как разведчик в тылу врага, я прятался сам, путал следы и прятал свои бабки, я точно знал, что в любой момент явки-пароли-адреса могут быть провалены и меня настигнет древний русский ужас. Не ГУЛАГ, так стенка. Не стенка, так просто все отнимут и сошлют куда-нибудь в сибирские морозы. Из-за чего угодно могла произойти катастрофа. Цены на нефть упадут и разбудят дремлющего зверя или, наоборот, вырастут настолько, что опять разбудят. Древнерусский ужас проглядывал сквозь витрины дорогих магазинов, окна пафосных кабаков и аккуратную плитку, уложенную в центре московским мэром Собяниным. Страна, где одной из самых популярных поговорок являлась обреченная сентенция «Не жили богато, и нечего начинать», не могла быть моей.

* * *

Я, Витя Соколовский, генерал-майор ФСБ, ничего не боялся. Я праздновал Двадцать третье февраля в компании чудо-богатырей, выпивающих тремя глотками бутылку водки. Я парился в русской бане и нырял в ледяную прорубь. Я плакал под песни Газманова и веселился под аккомпанемент Надежды Бабкиной. Я пел на День чекиста в караоке: «Офицеры, россияне, пусть свобода воссияет, за Россию и свободу до конца», а после, мрачно и загадочно произнеся тост: «За тех, кто остался там», я до конца опустошал фужер коньяка. Я мог громко пукнуть за столиком самого элитного ресторана и весело рассмеяться своей остроумной шутке. Я передвигался по встречной на последней модели тюнингового «Мерседеса», имел зарплату в пять тысяч долларов, часы за семьдесят пять и срал на всех гаишников и налоговых инспекторов разом. При этом я чувствовал себя не просто хозяином своей земли, а ее защитником, атлантом, на котором все держится. Убери меня – и мелкие, юркие твари растащат Родину по кусочкам, как это уже было в унизительных девяностых. Я презирал жуликов-бизнесменов, но милостиво позволял им существовать на моей земле. Иногда я отнимал у этих вечно прячущихся и юлящих ничтожеств их бизнесы, потому что бизнес должен быть у хозяина, а не у твари дрожащей, готовой метнуться при любом шухере за бугор. Я занимался опасными делами, но был уверен в своей безнаказанности. А не за что меня было наказывать! Мое дело было правое, и я всегда побеждал. Я для Родины был готов снять последнюю рубашку, и она отвечала мне тем же. Снимала, обнажала свои прекрасные, но несколько потрепанные тяжелой жизнью прелести, и мы любили друг друга…

* * *

Восхитительно – чувствовать себя своим среди своих. Ад – это другие, рай – это свои. Только забравшись в шкуру Вити-Чекиста, я, Витя-Жулик-писатель, понял, что всю жизнь прожил в геенне огненной. Тем невероятней мне показалось присутствие этого счастливого человека в нашей с Водилой скорбной белой комнате. С таким счастьем и здесь, в герметичной, ослепляющей юдоли страданий и рефлексии? Невозможно. Невероятно. Мне захотелось разобраться, нырнуть в Чекиста поглубже. И я нырнул…

Знакомая картинка. Да неужели… Я, в принципе, так и думал, но неужели с этого все и началось… Мы стоим во дворе школы, мать и отец только что вышли из кабинета директора, где решалась моя судьба. Я помню, как она решилась. Их разговор с вербовавшим меня кагэбэшником закончился ничем. В этом же варианте моей судьбы, видимо, вышло иначе. Интересно, как? Что явилось толчком причиной, превратившей меня, делягу-писателя, в несгибаемого Витю-Чекиста?

…Мать горячится, размахивает руками и говорит, что фашисты они там все в Конторе, как она и предполагала. Из-за четвертинки Мусиной еврейской крови мою кандидатуру в шпионы зарубили.

– Пап, это правда? – спрашивает онемевшими губами молоденький Витя.

– Правда, сынок. К сожалению, правда.

– Дед, они чего, антисемиты?

Дед ничего не отвечает, улыбается лишь загадочно, как будто засмеяться хочет. Поражает юного меня его улыбка: тут такое творится, а он лыбится, весело ему…

– Чего молчишь, – орет десятиклассник Витя, сорвавшись, – чего улыбаешься, я спрашиваю тебя, антисемиты они или нет?!

– Ну, антисемиты, – с трудом подавив улыбку, говорит Славик, – сегодня антисемиты, завтра – сионисты, кем им скажут, тем и будут. Какая разница? А улыбаюсь я…

На этом месте я на мгновение перестаю быть юношей Витей и снова превращаюсь в Витю-Писателя. Картинка того весеннего дня, где я, семнадцатилетний, с родителями и дедом беседую во дворе школы, как живая стоит у меня перед глазами. Она именно стоит, нетвердо опираясь на несуществующие ноги, дрожит, дергается и наполняется невероятным напряжением. Так, наверное, выглядит мост за секунду до разрушения от усталости металла. Или жизнь перед смертью… Я отлично помню продолжение дедушкиной фразы: «А улыбаюсь я глупости своей: надо же, а слона в лавке и не приметил. Об анкете забыл, ну надо же…» – сказал он тогда. В этом варианте моей судьбы после слов «а улыбаюсь я…» дед на минуту закашлялся, отсморкался и продолжил по-другому:

– …глупости твоей, я глупости твоей улыбаюсь: надо же, а слона в посудной лавке ты и не приметил. Нельзя, Витя, быть таким дураком, взрослый ведь уже мальчик. Ты что, думаешь, Контора, прежде чем с родителями говорить, анкету их не изучила до седьмого колена? Врут тебе мамка с папкой. Врут, как в детстве врали про Деда Мороза, а ты веришь. Знаешь, возможно, они и правы: нечего маленьким пацанятам около серьезных дел тереться.

Почему он так сказал? Он не был против того, чтобы я пошел в Контору, считал, что СССР скоро грохнется, а хорошее образование и связи с могущественной организацией помогут мне выжить на его обломках. Но и сильно «за» он тоже не был, поэтому и промолчал в моем случае. А тут сказал… Что явилось причиной? Неужели внезапно напавший кашель? Залетела пылинка в рот, защекотала горло, вызвала приступ, изменила давление, настроение, уровень гормонов и еще какой-нибудь хрени в крови. И вот, пожалуйста, дед решил проявить честность и принципиальность. Но тогда все наши удачи и неудачи, вся наша жизнь, получается, от пылинки зависят? И сами мы, получается, просто пылинки, хаотично и бессмысленно перемещающиеся в пространстве и времени… Зачем я, в этом случае, сижу в стерильно-белой комнате и вижу диаметрально противоположные варианты своей судьбы? Почему все эти варианты закончились одним и тем же прыжком с красивого Крымского моста? Для чего-то это все-таки нужно, наверное?

Так и не найдя ответов на мучившие меня вопросы, я снова погружаюсь в жизнь Вити-Чекиста, становлюсь им и оказываюсь в очень интересном заведении для юных конторских дарований, неподалеку от станции метро «Маяковская».

* * *

Уверенность в своих талантах, восторг от тайны и избранность – что еще нужно семнадцатилетнему молодому человеку от жизни? До написания первой книги про Гарри Поттера было еще лет пятнадцать, но лучше Джоан Роулинг атмосферу подобных элитных заведений не выразил никто. Хогвардс, натуральный Хогвардс, без всякого преувеличения. Мудрые, опытные преподаватели, общавшиеся с нами строго, но уважительно, и ученики – сливки юношества Москвы конца восьмидесятых. Избранные из миллионов, хваткие, умные, совсем не совковые, я и не видел до этого так много умных людей в одном месте. Ощущение волшебства усугубляли псевдонимы, розданные нам перед началом учебы. «Манитоба Ястребиный Коготь» было бы, конечно, лучше, но и «Володя Полуясный», под именем которого я учился в таинственной школе, вдохновляло меня неимоверно. Все-таки замечательные психологи работали раньше в Конторе. Полуясный… В точку они попали, вся жизнь у меня полуясная, и сам я – полуясный, а полунеясный.

До начала занятий в конторском Хогвардсе я не находил себе места: правильно ли сделал, хорошо ли поступил? КГБ – цитадель зла, оплот ненавидимого мною коммунизма. Солженицын, Шаламов, рассказы Славика – куда меня, дурака, понесло? Мать, после разоблачения дедушкой во дворе школы, со мной не общалась, но согласие на учебу все-таки подписала. Дед, наоборот, успокаивал как мог.

– Да плюнь, – говорил, – Витя, они уже сами давно ни во что не верят. И не верили никогда, еще я в НКВД служил, а они уже не верили. Хаосом правят тайные службы – что у них, что у нас. Хочешь быть при делах – зажми нос и иди. Да и ненадолго это. Скоро все рухнет, а связи останутся. Это жизнь, внучок, такая вот взрослая жизнь…

Мои сомнения развеялись на первом же вступительном уроке. Куратор нашей группы, после традиционных заклинаний о верности социалистической Родине и партии большевиков, спокойно и доходчиво разъяснил волновавшие меня тонкие моменты.

– Я знаю, ребята, – сказал он, иронично улыбаясь, – многие из вас долго думали – принимать ли наше предложение. Это хорошо, что думали, недумающие сюда не попадают. Я даже знаю, что вас останавливало. Ну как же я, – говорили вы себе, – молодой, прогрессивный парень, слушающий, предположим, AC/DC, влюбленный в голливудские фильмы и недавно умоливший родителей купить себе первые настоящие американские джинсы, окажусь в этой страшной, угрюмой организации, где обожают нафталиновых Зыкину и Кобзона, а за несанкционированный просмотр «Крестного отца» еще недавно сажали в тюрьму? Зыкину и Кобзона я действительно люблю, но и против AC/DC, в принципе, ничего не имею, за исключением маленьких нюансов, о которых скажу позже. Я, если хотите знать, в молодости фанатом «Битлз» был и под Элвиса рок-н-ролл отплясывал, а «Крестного отца» на Лубянке посмотрел всего через месяц после премьеры в Голливуде. Хороший фильм, реалистичный очень, все как в жизни. А в жизни семья Корлеоне ничем не лучше семьи Гамбини, к примеру. Так же убивают, воруют и занимаются прочими гнусностями. Но семью Корлеоне зрителю жалко почему-то. А жалко ее потому, что главный герой – из семьи Корлеоне. Вот он родился просто Корлеоне, и этого вполне достаточно, чтобы ему сочувствовать. Вы – ребята из семьи СССР, а раньше эта семья называлась «Россия». Вы по факту появления в нашей огромной стране, в нашем красивом доме, – члены нашей команды. Вы умные молодые люди и прекрасно понимаете, что враги бывают не только у людей, но и у семей и даже целых стран. А кто работает на чужую семью и страну – тот предатель. Может, чужая семья в тысячу раз лучше и правильнее, но все равно предатель. На самом-то деле еще не факт, что лучше, это вы потом поймете. Но даже если лучше… Не было еще никакого коммунизма при Иване Грозном, а враги у России уже были, перли псы-рыцари с Запада на страну, уничтожить нас хотели, а с Востока татары перли. И КГБ уже тогда был, правда, назывался в те времена опричниной, но функции выполнял те же. Вы поймите, мы западную музыку, кино и джинсы эти – на первый взгляд невинные – запрещали не из-за того, что они плохие и некачественные. Нет, хорошая музыка и штанишки замечательные. Просто в каждом звуке, в каждом кадре, в каждом шве на замечательных этих штанишках было зашито: у нас лучше, вольготнее, сытнее и веселее, вы слышите, как у нас хорошо, бандерлоги, идите к нам быстро… Но все это барахло – вчерашний день. ЦРУ сейчас новую штуку разрабатывает – компьютерные сети, Интернет называется. Вот где развернется настоящая битва! А нынешнюю битву мы проиграли, к сожалению. Но ничего, проигранная битва – не проигранная война. Неизбежному не надо сопротивляться, неизбежному надо помогать, в него надо внедряться, а при возможности – возглавить, чтобы в конце концов отомстить и одержать решающую победу. Я не доживу, но верю – вам это удастся. Так что носите что хотите, слушайте чего желаете, но помните: вы из нашей семьи! Вы – самые сильные, умные и ловкие ее сыновья. Нет у нашей семьи защитников, кроме вас. На вас вся надежда. Не подведите, а иначе – до Москвы они дойдут, как в сорок первом, а мы даже и не заметим. Развратят, заразят жадностью и нехорошими болезнями, одурманят наркотиками и мнимой свободой, брата на брата заставят подняться, уничтожат и втопчут в грязь. И не потому, что они плохие-злые, жизнь просто такая. Гамбини всегда против Корлеоне, ну и, соответственно, наоборот. Не подведите, ребятки!

Когда в семнадцать лет у человека появляется смысл жизни – это огромное счастье. И вдвойне счастье, если оно не выдумано тобою, не вычитано в умных книжках, а имеет четкие вещественные доказательства. Красивый уютный особнячок на Маяковке, мудрые преподаватели, изнурительные занятия по английскому и рукопашному бою… Вся медленная и неотвратимая государственная машина, которую раньше так ненавидел, теперь за тебя и подтверждает величественно: да, ты нашел свой смысл и счастье.

Мне повезло: очень рано, сразу после школы, в меня вставили крепкие, не гнувшиеся стержни, и термоядерная реакция, бурлившая внутри, стала управляемой. Я не взорвался, не разочаровался, не возненавидел весь мир, яростно гребя его обломки под себя. Я начал приносить пользу людям.

Начал приносить пользу людям… Господи, да как он мог повестись на эту дешевую демагогию?! Сейчас эта чушь звучит из каждого утюга, но сейчас понятно: люди за бабки ахинею несут, не верит уже никто. Тупо за бабло стараются: у кого кредит за домик на озере Комо висит, кому деток многочисленных по университетам распихивать надо или просто не могут справиться с непреодолимым желанием жить красиво. Но тогда? Выходит, они верили? А я и не догадывался раньше, кривляются, думал, ведь невозможно поверить в такую чушь! Какой-то быдлиный спорт получается: мы за одну команду, вы за другую, и на этом основании будем чистить друг дружке морды. Фанаты ЦСКА против фанатов «Зенита»… Хотя, с другой стороны, в какую только чушь на рубеже девяностых не верили люди! Рушились опоры, и каждый находил утешение в чем мог. Я вот, например, в бабочек со стальными крыльями поверил и в угнетаемых ими беспомощных гусениц, а Витя-Чекист – в непримиримую войну кланов Гамбини и Корлеоне. Все оказалось ерундой, и наши такие разные, но одинаково кривые дорожки, как и предсказывал мудрый Славик, сошлись в одном месте. С этого места открывается удивительной красоты вид, но путь из этой красоты для нас был только один – вниз. Вниз с Крымского моста…

Защитник

В результате последующих погружений в запутанную судьбу моего брата Чекиста оказалось, что и дорожки наши с ним не были такими уж разными. С небольшими отличиями он почти буквально повторял основные вехи моей жизни. Наша бросающаяся в глаза схожесть чрезвычайно огорчала и наталкивала на печальные мысли. Получалось, что между ненавидимой с детства кровавой гэбней и мною разницы почти не было. Точнее, она была, но пряталась где-то глубоко внутри и на внешние обстоятельства жизни практически не влияла. Например, он, как и я, работал в начале девяностых на первой российской бирже брокером. Конечно, его туда, в отличие от меня, внедрили старшие товарищи, но и это опять же ни на что не повлияло. Даже самые удачные сделки у нас были одинаковыми. Махинация с эшелоном знаменитого болгарского бренди. Правда, он, честный человек, сразу доложил начальству о полученной в натуральном виде прибыли. Ответ начальства его поразил.

– Оставь себе, – сказал ему многоопытный майор-куратор. – Только ребятам в контору пару ящиков забрось, проставиться нужно с барышей.

– Но как я могу? – попробовал возражать молодой и наивный Витя-Чекист. – Это же не мое, я не какой-то там коммерсант, я офицер, точнее – будущий офицер.

– Вот когда станешь офицером, тогда и рот будешь раскрывать. А сейчас оставь, но запомни: прав ты, у защитника Родины нет ничего своего, в любой момент Родина может прийти и потребовать все, что ты имеешь, включая жизнь. Но до этих пор… У защитника тоже должны быть маленькие и не очень маленькие радости. Так с древних времен повелось. Мы, защитники, особая порода и обязаны как минимум уверенно размножаться. А бабы, сам понимаешь, клюют всего на две вещи – силу и хорошую кормежку. Ну, силы нам не занимать, а вот кормежка… Короче, продай коньяк, заведи девушку или две и поживи в свое удовольствие. Можешь считать это поощрением от командования. Но помни: когда часы пробьют двенадцать, карета обязательно превратится в тыкву, и придется вернуть волшебные причиндалы по первому требованию.

– А если не получится по первому? Пропью же к тому времени наверняка, прогуляю…

– А если не получится, то не защитник ты, а лох чилийский и в Конторе тебе не место. Жизнью расплатишься, если не получится. Не в смысле, что тебя убьют, но на помойку выкинут точно. Там свой век и станешь доживать, среди отбросов. Так что сделай все, чтобы получилось. Понял?

Витя-Чекист ничего не понял тогда, но на всякий случай кивнул в ответ. Понимание к нему пришло намного позднее. Как я подозреваю, в результате этого понимания он и оказался на Крымском мосту. Но в начале девяностых жизнь его не предвещала ничего плохого. После годичной подготовки в шпионском Хогвардсе Комитет направил его учиться на престижный экономфакультет в МГУ, обеспечил хорошей работой на бирже и широким набором полезных связей. Все шло, как и предсказывал мудрый Славик: СССР накрылся медным тазом, а конторская поддержка в наступившем хаосе помогла внуку получить ровную, красивую площадку для старта. Правильной и рациональной была задумка деда, многие нынешние олигархи так начинали, но, едва вырвавшись из плотных и толкающихся локтями слоев обезумевшего социума, посылали ненужную уже Контору к черту. И парили дальше, в космосе списка «Форбс» – одинокие, величественные и неприступные. Одного не учел дедушка: его вроде бы неглупый внук совершенно искренне и навсегда поверил в чушь, которую ему вдалбливали уже и сами себе не верящие чекисты. Мальчик Витя переродился и на полном серьезе почувствовал себя Защитником. Окружавших его молодых ребят, будущих воротил бизнеса, он от всей души презирал. Было, кстати, за что. Эти трусовато-нагловатые пацаны не имели никаких принципов. Они верили только в бабки и ради них готовы были на все. Кидали, подставляли, даже убивали друг друга. Верить в такую сверхтекучую субстанцию, как деньги, в принципе бессмысленно, а ни во что другое они верить не умели. Посреди этих суетливых людей Витя стоял как скала. Родина воткнула в него сверхпрочные стержни, и он ничего и никого не боялся во времена, когда все боялись всего. Это помогало. Деньги текли рекой, по заданию Конторы в общаге МГУ он познакомился с первыми полулегальными валютчиками новой России и стал незаменимым членом их команды. Пользуясь вакуумом власти, трусливых очкариков-валютчиков с мехмата обувал любой залетный бандит. Они отнимали у интеллигентных юношей огромные суммы наличности, а потом приходили другие бандиты, со стороны пострадавших клиентов, и отнимали оставшиеся крохи. Мой брат Чекист резко прекратил беспредел. Для этого ему собственными руками пришлось убить парочку отморозков. Ответственности он не опасался, ослабевшая, но все еще могущественная Контора прикроет, если что. Угрызений совести, с тех пор как ощутил себя Защитником, не испытывал вообще. Хладнокровно совершенные убийства позволили завоевать в нарождающейся бизнес-среде заслуженный авторитет. Он был полукровка, толмач и посредник. С одной стороны, воспитанный, культурный молодой человек, разбирающийся в наследии французских философов-экзистенциалистов и хорошо понимающий реалии внезапно нагрянувшей рыночной экономики, а с другой – даже самые безбашенные бандиты сразу признавали в нем хищника, крайне дешево ценящего человеческую жизнь. И боялись. Такого сочетания просто не бывает, однако же мой брат-чекист парадоксально существовал наяву. Уникальные таланты всегда вознаграждаются. К девяносто четвертому году, едва успев окончить университет, он оказался совладельцем бурно развивающегося московского банка и еще каких-то, не до конца ему самому ясных компаний. Тогда же на школьном выпускном вечере сестры своего компаньона он повстречал Аньку.

* * *

Я рано повзрослел. Я не писал стихи, не играл в КВН и не щелкал клювом, растерянно оглядываясь по сторонам. Я выполнял задания. Год после школы в конторской учебке очень помог. Они отформатировали меня. Из хаотичной мечущейся биомассы сделали несгибаемого члена команды. Защитника. Много позже я узнал, что существуют специальные технологии, с помощью которых из кого угодно можно сделать что угодно. Но узнал я также, что без соответствующей основы, без определенных склонностей и задатков «что угодно» получится весьма средненьким. А из меня вышел отличный Защитник, может быть, лучший – это все признавали. И кстати, одной учебкой после школы дело не обошлось, каждое лето по полтора-два месяца я проводил на специальных краткосрочных курсах плюс еженедельные многочасовые встречи с куратором на конспиративных квартирах. В двадцать лет я уже был вполне сформировавшимся взрослым человеком. Я нашел свою команду и, как любой новичок, изо всех сил стремился закрепиться в основном составе.

…Эти двое, что копаются сейчас у меня в мозгах, в ужасе ахают и охают: «Как он мог поверить, как он мог убивать…» Дебилы, думают, не замечаю я их. А я все замечаю, меня учили замечать и делать выводы. И вообще, это не они во мне копаются, а я в них. А вот этого они действительно не замечают. Ладно, пускай заметят, я уже в них разобрался, не опасны они мне. Водила – алкаш, ничтожество конченое, слабак, хоть и убивал на Донбассе, но от слабости убивал, а не от силы. После первого же детского трупика сломался. Дети, между прочим, от взрослых ничем не отличаются – еще Макаренко говорил, а убийство – дело обычное. Вся человеческая цивилизация стоит на убийстве. Человека из обезьяны сделало осознанное убийство. Тигр, к примеру, тоже убивает, но он не осознает, что лишает жизни такое же, как он, живое существо. Ему просто жрать хочется. А человек осознает, рефлексирует, а потом точит топор из камня, чтобы убить половчее, возводит крепостные стены, строит государство, развивает экономику, летит в космос для быстрейшей доставки смерти далеким и близким соседям. Так что сам факт убийства вполне естественен и даже позитивен для прогресса. В конце концов, важен не сам факт, а именно осознание этого факта. Зачем, почему, для чего? Чем проще существо, тем меньше мотивов ему нужно для убийства. Тигру достаточно голода, отморозкам-бандитам – желания хапнуть денег, солдату – приказа. Я, Витя Соколовский, – Защитник, вершина эволюции, очень сложно устроенный организм. Я все понимал, когда убивал этих несчастных бандитов. Они, в принципе, хорошие, простые ребята. В другой жизни были бы токарями или пекарями, и лучшие поэты славили бы их как героев честного труда. Но вышибли подлые Гамбини из проигравших Корлеоне основу, и остались несостоявшиеся токари-пекари наедине со своей простотой, и распорядились ею, как смогли, а мне пришлось их убить. Жалко очень, а пришлось… На Гамбини их кровь, не на мне.

* * *

…Смешно ему, этому… второму, писателю-мошеннику… хохочет он, сука… Ну как же, Гамбини, Корлеоне, «Зенит», ЦСКА… Недостаточно ему для конфронтации спортивной злости. Вот забавные эти либералы-рыночники: конкуренцию на пьедестал возвели и памятник ей, упирающийся в небеса, поставили. А не понимают, дебилы, что второе имя конфронтации – конкуренция. Получается, мы, конторские силовики, бо льшие рыночники, чем их любимые монетаристы чикагской экономической школы. А и вправду бо льшие, и понимаем намного больше, чем они. Жулик-писатель, конечно, покрепче Водилы будет, но тоже какой-то недоделанный. Все переживает, что из него, святого агнца, такое дерьмо, как я, получилось. Не переживай, дурачок, ты здесь с Водилой – герои второго плана. Я же за тебя не переживаю. Я радуюсь, наоборот, потому что вы мне в утешение посланы. Мол, посмотри, Витя, что из тебя могло получиться, а то загрустил ты совсем, даже с моста зачем-то прыгнул.

…Эй, дураки, если хотите, тоже так думайте, я не против, мне что – жалко, что ли… Тем более вы все равно не сможете, потому что дебилы и слюнтяи…

Ладно, дебилов на место поставил, теперь можно и о себе подумать. Так почему же я все-таки здесь оказался? А ведь прав Писатель, попал пальцем в небо. Из-за Аньки. Все зло на свете из-за баб. Не случайно ворам в законе жениться нельзя. Люди простые, от сохи, но понимают многое. И Защитникам нельзя. Любить нужно Родину, команду любить нужно, а эти мягкие, нелогичные, истеричные существа кого угодно до петли доведут. Женщина должна быть босая, беременная и на кухне. Кто-то очень плохой это сказал. Но сказал хорошо. Согласен. Да где же их найдешь, готовых на такое простое женское счастье? Нет, поначалу они все готовы, но как только любовь к себе почувствуют – тут же наглеют и на шею садятся. И границ, в отличие от мужиков, не ведают. Я вот любого мужика отстроить могу, а Аньку не смог…

* * *

Я увидел ее на выпускном вечере сестры компаньона, куда очень не хотел идти. Какую-то хрень она показывала со своей институтской командой КВН. Ну, показывала и показывала, ничего особенного. Но посмотрел на нее пару раз и решил вдруг – она будет моей. То есть не будет, а уже есть: именно в ту секунду, когда решил, и стала. Не как у этих хлюпиков, моих фальшивых братьев: любит – не любит… Моя, и точка! А почему я, кстати, так решил? Честно, не знаю. Полюбил, наверное. Химия, биология, стоматология… Никогда со мной не было больше такого – ни до, ни после… У каждого Ахиллеса есть своя уязвимая пятка. Видимо, это природе для равновесия нужно, а иначе Ахиллесы таких делов наворотят, что ни одна природа не выдержит.

После выступления я взял Аньку за шкирован и потащил в кабак. Она пыталась отказываться, пищала чего-то невразумительное. Но мне разве откажешь?.. Правда, местом второго свидания она назначила зоопарк. Да, был и у меня свой зоопарк… Все очень похоже, как у этих хлюпиков. Вспоминать противно. Гормоны проклятые, бежать, бежать мне надо было от нее без оглядки! А я размяк, поплыл – ком в горле, бухающее под ребрами сердце, печально глядящий нам вслед слон… Ну ладно, прошлое не воротишь. Зато, выйдя из зоопарка, я взял себя в руки и начал действовать по стандартной схеме. Завалил подарками и цветами, окружил вниманием, выполнял любые ее прихоти. Но Анька ведь – реально сумасшедшая, и прихоти у нее ненормальные. Шмотки, камни, золотишко – все отвергала, ей артисткой захотелось стать. Хорошо, пожалуйста, тем более что девушка – реально небесталанная. Поднял все связи, забашлял денег, сняли в одной рекламе сначала, потом в клипе, в кинишке каком-то занюханном – и пошло-поехало. Между прочим, она довольно известной актрисой стала, морда узнаваемая, хотя и значительно потускневшая в последнее время. Разбитных мамочек играть начала, скоро на комических старух перейдет. Но это неважно. Важно, что я ее в себя все-таки влюбил. По-настоящему. А хуже любви может быть только взаимная любовь. Тут уж мозгов совсем не остается. Признался я ей, что не деляга оборотистый, как она думала, а офицер с Лубянки. Даже с начальством не посоветовался, взыскание потом за это получил и капитана на год позже, чем мог бы.

Реакция этой дуры была абсолютно парадоксальной.

– Ой, Витенька, бедненький, – запричитала она, рыдая. – Как же тебе тяжело! Ты же такой хороший, а они стукачом тебя сделали…

– Каким стукачом? – удивился я. – Я офицер, задание у меня такое просто.

– Нет, не офицер, офицеры в форме ходят, у меня папа офицер, я знаю. А стукачи на друзей доносы пишут.

– Да не друзья они мне, подонки они. Ты что, сама не видишь?

– Вижу, а все равно…

В общем, отказалась она замуж выходить, пока не снимут меня с задания. Вот наденешь форму, будешь на службе, как все нормальные люди, тогда… Безумие, чистое безумие, но мягкий я тогда стал, податливый…. Заразился. Честно говоря, мне и самому обрыдло видеть все время вокруг себя жуликоватые рожи. Пошел к начальству, попросился. Про Анькино желание, конечно, ничего не сказал – мотивировал моральной усталостью от окружавших меня негодяев. Начальство сильно удивилось – любой молодой сотрудник мечтал и Родине служить, и в деньгах купаться одновременно. Но порыв мой, как им тогда казалось, искренний, оценили. Прикомандировали к зарождающейся в то время налоговой полиции. Не Лубянка, но все-таки… Аньку это устроило. И партнеров моих по банку устроило. Тогда такие перескоки были в порядке вещей: сегодня мошенник, завтра – в налоговой сидишь, уполномоченным от банды, с которой вчера деньги тырил. Так что никто не удивился. Рады даже были мои валютчики с мехмата, что свой человек у них в налоговой появился. И начальство было радо, что я связь с ними не потерял. И Анька. И я… Все были рады и весело отгуляли на нашей странной свадьбе, где половина гостей состояла из моих конторских сослуживцев, а другая половина – из сослуживцев по банку. Банковские чувствовали себя королями, вели себя шумно и снисходительно похлопывали присмиревших от роскоши конторских по плечам. Я смотрел на несправедливый расклад, сжимал от злости кулаки, но точно знал – ненадолго это, очень ненадолго, скоро масть козырей поменяется…

* * *

Когда находишься внутри другого человека, очень просто его убить. Я держал в руке его ржавое, наполовину из железа и червивого мяса сердце, я мог сжать пальцы и раздавить эту кроваво-бурую массу, выжать из нее все соки, выбросить, растоптать… И мне хотелось это сделать. Сильно. Но я был внутри Чекиста не один. Невидимый, но явственно ощущаемый мною Водила находился где-то рядом. Он метался в ужасе, не давал моим рукам пошевелиться и истерично, на одной уныло-надрывной ноте орал:

– Нет, нет, нет, нет, нет! Не смей! Он Аньку любил. Нет! Зоопарк вспомни, у него зоопарк был. Нет! Ты таким же станешь, он хочет этого. Нет! Он человек, он брат наш. Нет! Нет, нет, нет, нет!..

Я не смог. Как это ни смешно звучит, себя второй раз не убьешь. Да, я всю жизнь ненавидел подобных уродов. Я думал, из-за них все мои проблемы, из-за них с моста прыгнул. Получилось, себя ненавидел. Вот он, Витя Соколовский, сумасшедший Защитник, знающий лучше меня, как мне жить. Вот оно, уверенное в своей правоте агрессивное быдло. Вот он я… Нет внешних врагов, не на кого свалить вину. Только внутренние. Из хрящей, из собственной селезенки, из белых, красных и еще черт знает каких телец своей крови. Остается только понять этого страшного человека. Понять себя. Он же внук Славика, как и я, он прыгнул с моста в конце концов почему-то, значит, не совсем конченый. Значит, есть надежда…

– Нет надежды, говнюк… ты меня слышишь? А может, есть… а может, нет… Вот ты сиди и думай: есть или нет. Все вы, хлюпики, одинаковые, вас уже в газовую камеру ведут голенькими, а вы все думаете: есть надежда или нет. Да хрен с вами, только прошлое не трогайте своими потными от страха ладошками. Славика не трогайте и Мусю. Я их внук, а не вы. Дед чекистом был настоящим, Защитником, сталинским соколом в острых ежовых рукавицах. Я читал его дело, он в своих стрелял не задумываясь – и под Сталинградом, и в Чечне, и еще много где. Потому что знал: так надо! Не повезло ему просто, пришла Родина и потребовала его величественную, прекрасную жизнь на аперитив. А он готов был, между прочим. Он сам готов был сдохнуть, сам разбежался – и головой в стену. Я с моста, он – в стену. Способы разные, но суть одна. Скажешь, он коммунистов ненавидел? И правильно делал! Я их тоже не люблю – догматики хреновы, просрали страну… А Муся, когда Сталин умер, сутки плакала, в истерику впала. Вспоминайте, вспоминайте – дед же рассказывал. У нее мужик в лагере, а она плачет. Так что вы никто – фантомы в моем погибающем от недостатка кислорода мозге. А я внук Муси и Славика! Нет у вас надежды. У меня есть, у вас – нет. Я еще могу разобраться, почему здесь оказался… А вам незачем. Сидите молча и слушайте. Только молча, пожалуйста.

Я последовал совету моего брата Чекиста. Что мне оставалось делать? Убить не смог – значит, пришлось слушать. И слушаться. Скучная история восхождения по служебной лестнице тривиального троглодита. Традиционная осанна наступившим в двухтысячных новым благословенным временам. Ода вождю всего прогрессивного человечества и главному чекисту всея Руси товарищу Путину В. В. Живописные подробности отъема собственности у жуликов-коммерсантов. Стандартные отмазы, что они сами у народа все стырили, а доблестные Защитники только восстановили справедливость. Подробное описание службы в налоговой полиции, а потом в департаменте экономической безопасности ФСБ. Радость по поводу очередных звездочек на погоны. Мерзкие детали из жизни известных на всю страну бизнесменов и политиков. Этот гей, этот педофил, этот стукач… Я ему верил. Конечно, наверх всплывает в основном дерьмо, только нечего водичкой такой наш прудик наполнять, где дерьмо только и всплывает. А рулит всплывшим дерьмом, возвышается над ним еще большая какашка – мой брат Витя-Чекист и его несгибаемые товарищи.

Я не озвучивал своих мыслей, я даже старался не додумывать их до конца. Потому что БЕСПОЛЕЗНО. За него еще Гете в «Фаусте» все сказал: «Я часть той силы, что вечно хочет зла, но делает добро». Большинство мелких бесят, встреченных мною при жизни, именно так о себе думали и именно этим себя утешали. Единственное, что по-настоящему заинтересовало меня в его страшной судьбе, это взаимоотношения с семьей. Моей семьей. И его тоже.

* * *

– …Бухать Анька начала году в две тысячи втором или третьем, сразу после моего официального перевода на Лубянку, в департамент экономической безопасности. Не из-за перевода, конечно, начала. Я думаю, стечение обстоятельств. Сошлось как-то все сразу: работы было невпроворот, я реже стал появляться дома, мотался по командировкам, да еще презервативы в кармане рубашки она у меня нашла некстати, а главное – киношники ее гребаные… Я уже майора тогда получил и курировал, среди прочего, киноиндустрию. О, эти мастера искусств! Мельче и вонючее гаденышей я не встречал. Бабки любят – до умопомрачения, воруют, крысятничают друг у друга, а слова при этом произносят ого-го какие пафосные. Всё о высоком, о духовном и бездуховном. А сами – извращенцы через одного.

Естественно, в силу моего положения Анькина карьера стартанула резко вверх. Боялись они меня, заискивали, а ее на главные роли приглашали. Казалось бы, ну и молчите в тряпочку, я вам тырить позволяю и глаза закрываю на грешки ваше мелкие, а вы молчите. Это все, что от вас требуется. Нет, нажрался один гений и не выдержал – выложил Аньке правду о муженьке ее кровавом: и как убивал в девяностых, и как сейчас свободное искусство душит, и почему она на самом деле главные роли получает…

У этого гения наркотики потом нашли, в тюрьме сгнил, но было уже поздно… Анька забухала. Сначала по-тихому, скрываясь от уже подросшей дочери Женьки, а потом практически в открытую. Я боролся, клал ее в лучшие клиники, даже в Швейцарию тайно вывозил на лечение. Помогало на время, а потом снова…

– Душно, мне с тобой, Витя, – говорила она в периоды обострений, – мне дышать с тобой рядом душно. И стыдно еще, что я дочку от тебя родила, род твой поганый продолжила…

В пьяном виде, конечно, чушь молола, а все равно обидно. Я же живой, я любил ее… И нельзя сказать, что она меня совсем возненавидела. Бывали и хорошие времена, годами длились. Бывало, что и лила она надо мной горькие слезы, и винила во всем себя. Мол, я-то человек замечательный, из-за нее только и пошел душу дьяволу продавать, чтобы в кино она снималась. Ну, что с нее возьмешь – дура и есть дура. Жизни не знала, оградил я ее от жизни – водители, няньки, съемки, высокое искусство, интеллигентное окружение, возвышенные разговоры… Она не только снималась в кино и играла в театре, она жизнь настоящую, пахнущую прокисшим мясом и потом, как дурную дешевую пьесу воспринимала. И я не мог с этим ничего поделать. Но любил, любил ее, дуру тупую, несмотря ни на что. И позволял ей многое.

Он позволял ей многое… Я немногое позволял, Водила больше, чем я, но меньше него. А толку-то? Всем им с нами было душно. Истеричка, шалава, алкоголичка, жулик, слабак, садист… Фишки можно перемешивать как угодно, результаты не поменяются. Жизнь – это безвыигрышная лотерея. Еще никто не выиграл, все сдохли, до единого, и все перед смертью сожалели о допущенных ошибках. Но я-то особенный, я после смерти сожалею… Не ведают люди, что рев о неправильно прожитой жизни – это самое большое человеческое утешение. Я ведаю, у меня даже его нет… Но зачем, зачем так? Что ты хочешь сказать мне этим, Господи? Что ты нам всем хочешь сказать?

* * *

С какого-то момента я плюнул. Модный и дорогой швейцарский профессор озвучил мне банальную, с детства известную истину: «Женский алкоголизм не лечится, молодой человек, но замедлить его развитие можно». И я плюнул. И сказал: замедляйте. Потому что любил. На Анькины лечение и киноразвлечения уходила чертова уйма денег. Я оставлял себе все больше коробок с «солнечными берегами». Я столько их оставлял, что мог бы купить настоящий болгарский Слынчев Бряг оптом, вместе с прилагающимся куском Черного моря. Вернуть это все назад, по требованию Родины, было абсолютно немыслимым. «Ничего, – думал я, – ежели что – расплачусь жизнью».

Когда Анька снималась, она не пила. Или не так: когда она не пила, то снималась. Я не знаю как… Я даже не задумывался об этом, я просто твердо понимал: нужно достать денег на кино, ей дадут роль, и она на некоторое время завяжет.

Коллеги считали меня свихнувшимся отморозком: брать взятки спонсорскими взносами на фильмы – это даже для того странного времени было перебором. Сколько раз мне говорили: брось ее, девок, что ли, вокруг мало?.. Олигархи и генералы, при живой Аньке, сватали за меня своих дочерей. А чего, парень я видный, оборотистый… Но я не мог, я не мог просто от нее оторваться… Вроде ничего особенного, баба как баба – тупая достаточно и капризная. И не то чтобы я с нее пылинки сдувал… Поколотил даже пару раз, от отчаяния, пьяную. А уж оскорблял как… Но не мог просто. Болезнь, наваждение, любовь… А может, в волчьем мире непрерывной конкуренции и конфронтации, где Гамбини против Корлеоне, страх против хаоса и все против всех, я тянулся к ней, как к единственному островку нормальной или, вернее, ненормальной жизни. Я ей многое позволял, а она позволяла себе за это не признавать законы реальности. Она позволяла любить или не любить меня просто так, ни за что, она бухала, а в трезвые периоды выворачивала душу на изнанку в третьесортных фильмах и пьесах. Просто так, ни за что. Как и в молодости, ей не нужны были шмотки и цацки. Она жила ни за что, без цели и смысла. Или со смыслом, который я не сумел разгадать?

Все, кроме нее, от меня чего-то хотели: Родина, начальство, родители, даже обожаемый дедушка Славик. Я старался соответствовать, я разрывался на части. Но на первое место ставил всегда Родину. И Аньку… Нет, пожалуй, нет… Родине я даже с Анькой не изменил. А она требовала, шантажировала, давила на больное, на любовь. Вот как узнала мою подноготную от киношных болтунов – с тех пор и не унималась.

– Уйди, Витенька, уйди, Христом-богом молю, уйди из Конторы дьявольской! Я пить брошу, я сниматься брошу!.. Уедем, просто жить станем, только уйди…

Тоже мне, святая Мария Магдалена… Припрется домой пьяная, ссаная, в блевоте, и лепечет заплетающимся языком: «Уйди, уйди» или говорит, как душно ей со мной жить – одно из двух. Но я не сдался, не изменил Родине, не ушел. Я просто доставал для нее деньги, платил дань своему островку безумия. Двадцать лет я платил, пока островок не ушел от меня…

* * *

Плохой мы были парой, все вокруг это понимали. Даже мать, отношения с которой после поступления в конторский Хогвардс так до конца и не восстановились, жалела меня.

– Зачем она тебе? – спрашивала украдкой на семейных торжествах, наблюдая, как Анька стаканами заливает в себя водку. – Я понимаю еще – Лубянка, там ты воруешь, деньги хоть хорошие, но она?..

Все на свете живут иллюзиями. Мама не являлась исключением. Придумала себе нового сына и почти оправдала его. Мол, не палач-стукач ее сыночек, а как все – жулик всего лишь, хлебушек добывает немного необычным, но единственно возможным в наши проститутские времена способом. Ворует. Сидит на Лубянке и лопатой бабло гребет. Только поэтому там и сидит.

Любовь ко мне Славика была более трезвой. Он – тертый системой, войной и лагерем мужик – видел глубже и дальше. Но тоже жалел, правда, совсем по другому поводу.

– Эх, Витька, дурак ты, – сказал он однажды печально. – Все думаешь безбилетником по жизни проехаться. Не бывает такого… Штраф заплатишь огромный… За все в жизни платить приходится. Может, у тебя и получится всех нагнуть, ты парень ловкий и сильный. Но мир весь не нагнешь, он тебя нагнет и поставит в такую неожиданную позу, каких вроде бы и быть не должно. Меня, по крайней мере, в такую он позу поставил, я семь лет в ней стоял, а потом полжизни разогнуться пытался. А тоже ведь надеялся, что дурачки только платят. Ошибался. Ты думай об этом, Витька, почаще, смотри в зеркало, смотри на жену свою и детей. И думай…

Дальше тему Славик развивать не стал. Намекнул, убедился, что его сообразительный внук все понял, и больше к этому разговору никогда не возвращался. Только с годами я начал все чаще и чаще ловить на себе его печальные взгляды. Такие печальные, что и не знаю, с чем сравнить… Я волка однажды видел близко, в лесу, на луну он выл. Похоже…

Зато с братом и отцом у меня все складывалось замечательно. Брата я крышевал и помогал проявиться его несомненным предпринимательским талантам, а он в ответ помогал появиться в моем кармане возбуждающим суммам с длинными, уходящими вдаль нулями. Отец просто мною гордился. Ненавоевавшееся дитя Великой Отечественной, он млел, когда изредка видел меня в форме. А уж после того, как мне генерала дали… Но и отец с братом меня жалели. Я не знаю почему, но самые близкие люди относились ко мне, словно к убогому. Я был силен, я кормил их всех, решал их проблемы, отмазывал, прикрывал… А они меня жалели, каждый по-разному и за разное, но жалели все. Вот это меня больше всего и бесило. Я отдалялся от них, держал дистанцию и напускал на себя неприступный вид. А они все равно меня жалели, сволочи…

Только две вещи спасали меня на протяжении двадцати лет. Любимая работа и любимая, ненаглядная моя дочка Женька. Женечка… плоть от плоти моей, кровь от крови моей… Я ведь женщин никогда не понимал. Любил, унижал, обижал, трахал, ненавидел, боялся… Как это ни смешно, только через Женечку и понял. Я ей и за маму, и за папу был, Анька то снималась, то бухала, то лечилась… Дочка с бабушками и няньками в основном росла. И со мной. Приду ночью с работы, загляну к ней в комнату, увижу, как она сопит, – и все Гамбини с Корлеоне летят к черту. Плавятся титановые стержни внутри, и мягким я становлюсь, добрым, сопливым, жалостливым… Отпускает. Посижу у кроватки минут десять, понаслаждаюсь удивительным ощущением и спать иду. И засыпаю человеком, обывателем мирным, а утром снова Защитником встаю.

Когда дочка подросла, разговаривать начали. Удивительная девочка получилась! Сердце доброе и бескомпромиссное, как у матери, а голова – моя, и воля такая, что любой мужик позавидует. В начале первого класса упала в школе с лестницы, компрессионный перелом позвоночника, почти год в кровати провалялась на вытяжке, сама читать и писать выучилась, полбиблиотеки домашней прочитала. Пришла во второй класс – лучшая ученица. Не плакала, не ныла, впахивала по-черному, очень жалела мать. Лет с девяти Анька у нее на груди рыдала. Взрослая тетенька у маленькой девочки на груди… То, что мать дура, Женька поняла примерно в том же возрасте. Дура, но добрая, наша, своя дура, и поэтому надо ее жалеть и понимать. А меня она не жалела, единственная из всех родственников, она просто другом мне стала, тоже единственным. В одиннадцать, когда у нее начались первые месячные, не к мамке и бабкам побежала, а ко мне. Я чуть не сдох от умиления, чуть не заплакал впервые при ней… Доверяла она мне. Каждый день мы разговаривали минимум час, так у нас заведено было с тех пор, как ей десять исполнилось. Обо всем говорили – от нравящихся ей мальчиков до противоборства кланов в мировой политике. Она на лету все схватывала, она думала, как я, ненавидела, как я, и лишь любила она, как ее мать. Просто так и ни за что. Я знал, что Аньку она любит больше, потому что слабее она и жальче ее намного. Но знал я также, что ближе меня у нее никого нет. Даже любовь к Аньке у нас была примерно похожа и била из одного источника.

С годами, помимо всего прочего, Женечка превратилась в фантастическую красавицу. Таких не бывает в реальности, чтобы и воля, и ум, и красота, и полное отсутствие спекуляции на своей красоте. Я, понятное дело, отец. Возможно, преувеличиваю. Но и совершенно посторонние люди удивлялись. Разговаривали с ней часами и только после уже замечали, что красотка она – невероятная. Человека в ней прежде всего видели интересного, а потом спрашивали меня недоуменно: «А чего это она? Ей же не надо… одной внешности за глаза хватит!» Анькины друзья-режиссеры звали ее сниматься. Мои конторские начальники намекали на блестящую карьеру в ФСБ. Сама Женька хотела стать математиком. На вопрос «почему?», вздыхая, отвечала, что жизнь – это дурно пахнущий абсурд. Сильные люди, вроде меня, делают из самих себя фильтры, впитывают, абсорбируют воняющую реальность, защищают глупых и слабых от хаоса. Но рано или поздно сами вонять начинают, и тогда их меняют, выбрасывают на помойку, потому что иначе с фильтрами нельзя.

– И тебя, папка, выбросят, – говорила она, загрустив. Но тут же веселела, гладила меня по руке и залихватски продолжала:

– Но ты не волнуйся, я тебя подберу, отмою и поставлю в самый красивый угол моего дома, на радость моим будущим детишкам. Только прости меня, себе я такой судьбы не хочу, я же девочка все-таки… Девочки должны всегда хорошо пахнуть. Поэтому математика. Там тоже все непросто, но хотя бы логично. Цифры успокаивают, требуют полной сосредоточенности и уводят за собой из мира абсурда в мир разума. Я знаю, что иллюзия. Но, согласись, лучше такая иллюзия, чем, например, наркотики.

Я соглашался. Если б мог, и сам сбежал бы в мир чистого разума. Но кто тогда будет защищать этот мир, мою потрясающую дочку, алкоголичку-жену и еще миллионы нормальных и не вполне нормальных людей? Кто-то ведь должен, кто-то ведь может? Я родился Защитником, а значит, могу и должен я.

* * *

Ох ты, Господи, Боже мой, мне стало жалко эту тварь… Водила вон вообще притаился за соседней извилиной его свихнувшегося мозга и рыдает. Нельзя жалеть, тварь он конченая! А я жалею и понимаю его. Может, потому что сам такой или мог стать таким? Не хочу… всех понимать понималки не хватит. Давить надо таких гадов, и точка! Но тогда, выходит, прав Витя-Чекист: Гамбини против Корлеоне? А он не прав, я не хочу, чтобы он был прав! И что мне делать? «Терпеть, – подсказывает Водила, – терпеть и понимать». Да уж, дотерпелся при жизни до Крымского моста, куда дальше… Это же сколько мне надо было нагрешить, чтобы после кончины получить такую ответочку? Но, видимо, Водила не ошибается, придется терпеть и смотреться в это кривое зеркало. Кривой смотрится в кривое, а прямее от этого не становится… Буду смотреть, буду видеть его поганую жизнь, буду то жалеть, то ненавидеть его, а потом это чем-нибудь кончится, и, может быть, я что-то пойму. Неважно, главное – чтобы кончилось поскорей…

– Сам ты тварь, я велел тебе заткнуться, а ты пасть разеваешь. Не надо меня жалеть, слышишь! Себя пожалей! Исчезнешь ты скоро, а я останусь, понял?! У меня прекрасная жизнь была, в отличие от тебя с твоим христоалкашиком. Я осознанно жил и счастливо. И дочка у меня самая лучшая, и в любви своей, хоть и больной, я никогда не сомневался. Ты сомневался, алкашик сомневался, а я не сомневался, мужик потому что нормальный. Слышите меня?!

…Да плевать мне на вас вообще, чего это я так разошелся? Вы же фантомы просто… Все у меня хорошо было, отлично даже: Женька росла, я получил звание полковника… Правда, в две тысячи седьмом умер Славик… С тех пор и началось… Нет, не так глупо и бездарно, как у вас. По-другому…

Генерал витя таврический

Опять пошел нудеж. Скучно, неинтересно… Какие-то путаные объяснения о перестановках в верхах, Путин менялся с Медведевым, и в Конторе все тоже менялось. Витю-Чекиста оттерли от потоков, возбудили какие-то дела за то, что в текущем моменте времени считалось коррупцией. Самые сладкие куски экономической безопасности России – вроде обнала и утечки капитала за рубеж – стали курировать другие люди, а его за штат вывели и подвесили на тонкой ниточке возбужденных уголовных дел. Несколько месяцев он барахтался на этой ниточке, но вел себя стойко. Прикажет Родина сесть – сядет, прикажет встать грудью на другом участке защиты ее интересов – встанет. Счастье для Защитника – погибнуть на поле боя, желательно со славой, конечно, но можно и с позором, если Родине потребуется. В довершение всего умер Славик. Все как у нас с Водилой: перехватывающее дыхание, черное душащее горе, глупая клятва на могиле об имени будущего сына и неожиданная беременность Аньки на сороковины… Из хорошего случился неожиданный ренессанс отношений с женой. Примерно за год до беременности она снималась в очередной исторической разлюли-малине о временах крещения Руси и увлеклась православием. Новое увлечение помогло лучше всяких швейцарских клиник – она почти бросила пить. А когда Витю-Чекиста поперли из Конторы, Анька восприняла это событие как знак божий. Снова возлюбила своего законного мужа, таскала его по храмам и даже заставила обвенчаться. Мой брат Защитник терпел ее новый закидон… с трудом, но терпел. Все лучше, чем бухать. Государствообразующую религию он уважал и признавал ее несомненную ценность в вопросах самоидентификации народа и защиты от растлевающего влияния проклятых Гамбини. Но не до такой же степени… Как и всё у Аньки, ее вновь обретенная вера явственно отдавала безумием. «Нельзя вылечиться, – думал обреченно Витя, – в этом мире нельзя вылечиться. Можно только сменить один вид сумасшествия на другой».

Смешно… Я-то ладно, мне в принципе все равно. Но Водиле должно быть очень смешно – он же у нас бывший православный. Его ушлая Анька ненавидела Христа, моей плевать было, а Анька Чекиста сама стала истово верующей. Тупик и безнадега! Куда ни ткнись – везде Крымский мост. Но смешно…

Беременность на сороковой день после смерти Славика Анька расценила как божью благодать и решила оставить ребенка. До этого несколько раз залетала, но все время делала аборты. Не хотела плодить дьявольское отродье, а тут и мужа из кровавой Конторы поперли, и сороковой день… Оставила. К несчастью, весной две тысячи восьмого шестеренки на самом верху снова провернулись и Витю восстановили на работе. В другом департаменте и на другой должности, но все-таки… Справедливость, оказывается, все же существовала на свете. Он радовался этому обстоятельству как ребенок, получивший доказательства существования Деда Мороза. А Анька плакала.

* * *

Справедливость… Справедливостей много, справедливость – понятие корпоративное. У ментов одна справедливость, у банкиров другая, у врачей третья, а у похоронных агентов – четвертая. Я – Защитник по рождению и призванию. Когда Родина бросает своего защитника, он подыхает. Молча, стиснув зубы, не проронив ни звука, ни стона… Но Родина меня не оставила, щелкнула легонько пальчиком по носу и снова поманила к себе. Еще бы мне не радоваться! Жулики деньгам радуются, христоалкашики – бутылке и выдуманному ими боженьке, а я тому, что нужен Родине. Меня перебросили на политику, в управление по борьбе с экстремизмом. В России любая политика – экстремизм, если вдуматься. Стране царь нужен, как бы он ни назывался. А потому что силы в людях слишком много, не могут русские силу свою обуздать. Царь – высшая и единственная точка политики, он вектор силе придает, направление. Иначе – хаос. Свергли в семнадцатом царя – хаос; сотворили нового, Иосифа Первого, – величие; обосрали его после смерти, в грязь втоптали – хаос; вознесли на престол Владимира Владимировича Ясно Солнышко – опять величие. Свергнут его – до демократии все равно не дотянутся, а хаос наступит непременно – реки крови потекут, миллионы сдохнут или не родятся. И ради чего? Ради нового царя, конечно… Значит, в мои задачи входит бороться со всеми, кроме Путина, он один у нас умеренный, все остальные – экстремисты. Демократия – это для дряхлеющих, умирающих организмов, для старушки-Европы и отпочковавшейся от нее в последней попытке выживания Америки. Не могут мясом с кровью питаться – вот и цедят кашки протертые. Сильной, здоровой нации демократия вредна. Какая в Китае демократия? А за ними уже не будущее, настоящее. Запад пытался внушить нам комплекс неполноценности, мол, кончились русские, хребет себе сломали, надорвались… Вранье! Ничего себе, кончились… За какую-то сотню лет – революция, разрушение одной империи, строительство другой – пуще и краше прежней, – выигранная война, первый человек в космосе, очередной крах государства и чудесное его восстановление… И всё это за сто лет, другим странам на полтысячелетия событий хватило бы. Силушка в нас бродит – как у буйного подростка. Дурная иногда, но о-го-го какая великая! Знают хитрые западники, что в честном бою русских не победить, да и вообще не победить, поэтому и подсовывают нам эту демократию, чтобы мы сами себя победили. Единственный способ Россию свалить – внутреннюю смуту затеять. И то навсегда не получится, только на время… Пусть не надеются, я, Витя-Защитник, не дам им этого сделать. Я с экстремизмом бороться буду экстремальными методами. Им и не снились мои методы!

Вот с таким настроем я шел работать в управление по борьбе с экстремизмом. Оказалось, даже немного чересчур. До столкновения с политиками я думал, что самые мелкие и ничтожные твари – киношники. Ошибался. Подлее и мельче визгливой оппозиционной швали – разве что канализационные грызуны. И то неизвестно, могут ведь и выиграть оппозиционеры у крысенышей. Киношники хоть обаяние какое-никакое имеют, а эти… Неудачники в третьем поколении, ущемленные извращенцы, готовые продаться за полкопейки и за четверть копейки перегрызающие горло своим соратникам. Да если бы не поддержка Запада – сами давно передохли бы на своих вонючих кухнях. А так шевелятся еще, подают признаки жизни. С другой стороны, понятно, почему они такие: все нормальные люди уже давно при деле. Кто в «Газпроме», кто в Конторе, кто на телевидении бабки зашибает… Перед правильным русским человеком все двери открыты – вот и набралась шобла олигофренов в оппозицию. А возглавляют их, конечно, евреи. Я не могу быть антисемитом по природе своей, в самом течет четверть еврейской Мусиной крови. Но и не признать очевидного я тоже не могу. Объясняю для себя это так: все нормальные евреи или уехали, или в тех же «газпромах» сидят, у нас в Конторе их тоже полно. Не при делах остались только неудачники. Еврей-неудачник – страшная и редкая вещь. Не сложилась у русского жизнь – сопьется он тихо, никому не мешая. Евреям алкоголизм и бездействие чужды, слишком шустрый народ, вот и копошатся в подполье, обделывают свои мелкие гешефты – авось чего выгорит… Ох ты господи, и смех и грех, этих пламенных борцов за демократию даже вербовать особенно не приходилось, сами на контакт шли охотно, стучали друг на друга, и не из-за выгоды даже, а из-за туманного обещания выгоды, которое они сами себе в основном и нафантазировали. Казалось бы, все просто, и занимался я тогда бесполезной работой. Ан нет, к началу десятых русские люди стали жить слишком хорошо. Вот Писатель мне скажет, что слишком хорошо не бывает, а я скажу – еще как бывает. Слышь, Писатель, не только художник для создания шедевров должен быть голодным, народу тоже нужно быть слегка проголодавшимся, иначе беда… Много бездельников развелось, дурью маяться начали – дизайнеры, фрилансеры, юристы, финансисты, девелоперы… Ни одного русского слова, прости господи. Пена, просто нефтяная пузырящаяся пена, возомнившая себя солью земли… Среди гнили бактерии размножаются очень быстро, и даже такие хиленькие, как русская мышиная оппозиция. Так что не зря я работал, тем более единственным я оказался в нашем управлении, кто разбирался в экономике. Контора – ведомство бюрократическое, бумаги из других департаментов приходили регулярно, только прочесть и понять их мало кто мог. А я смог. И сделал выводы. И понял: в одиннадцатом-двенадцатом году будет большая заваруха.

Заваруха, в принципе, ерунда, государство сильное, все выдержит. Куда этим…лансерам…лоперам…айнерам против государства! Пошумят и перестанут, но на двенадцатый-четырнадцатый годы конторские аналитики прогнозировали катастрофическое падение цен на нефть. Тоже беда не великая: упадут – отожмутся, сколько раз такое бывало, но вместе… Бурление гнилой массы и низкие цены на углеводороды – это угроза. Еще какая угроза, вопрос жизни и смерти буквально. Я первый совместил эти два факта и сразу написал докладную записку начальству. Ее прочитали, вызвали меня, выслушали, спросили в конце, какие мои соображения по предотвращению кризиса. И тогда я первый, наверное, в стране произнес волшебное, спасшее нас всех слово – «Крым». Сначала поржали весело, эвон куда хватил, а потом задумались… Тут и грузинская война подоспела с недолгим, но огромным патриотическим всплеском. Короче, доложили на самый верх и неожиданно получили отмашку. Так, на всякий случай: отчего на воду не подуть, если ресурсы есть? Мне выделили группу, и я стал разрабатывать крымскую тему. В начале две тысячи девятого это было, за пять лет до… Хороший экспромт, как говорится, это хорошо подготовленный экспромт. И готовил его я.

* * *

«Скажите, пожалуйста, а церковь тоже я разрушил?» В голове почему-то все время крутилась забавная фраза недотепистого Шурика из «Кавказской пленницы». И Крым на мне… и Кеннеди, наверное, я убил, и башни-близнецы в Нью-Йорке взорвал… Я или моя очередная реинкарнация. Нет, кто-то явно издевается над нами. Мне еще ничего, а для Водилы – больной вопрос, он в Русский мир вляпался по самое не балуй, притаился сейчас где-то в темном углу души Чекиста и скрежещет зубами: Префектура, Префектура проклятая…

Но все-таки какой мерзавец наш третий брат! И вроде гладко излагает, логично на первый взгляд, не подкопаешься… Труднее всего возражать шизофреникам, всё у них всегда логично, лишь изначальная посылка бредовая, но ее очень быстро перестаешь замечать. Царя ему подавай… Царь только холопам нужен. Если холоп, тогда, конечно, – вот тебе царь… Холоп без хозяина – опасное существо, как верблюд без погонщика: так харкнет – в слюне захлебнешься!.. Получается, и во мне часть холопа живет, раз Витя-Чекист царя жаждет. Неприятное открытие… Тяжело быть русским русофобом – себя ненавидеть приходится…

Урка мой третий брат, и методы у него уголовные, оппозиции он не переносит, видите ли… Запугали, опустили, купили, растлили, облили грязью, а теперь воняет ему от них, стоять рядом противно. Нормально… Отморозки на зоне тоже опустят какого-нибудь несчастного зэка, а потом одним с ним воздухом дышать брезгуют, а то, что они его сами, своими вонючими отростками… это не считается. Они-то чистенькие вроде… И главное, он все это на полном серьезе думает! Он и вправду жизнь за Родину отдать готов, он очень естественный, мой брат Чекист, и очень цельный, и все у него вытекает одно из другого. Жертвенность – из холопства, воровство – из жертвенности, холопство – из преданности и переживаний за Родину. Да, широк русский человек, сузить бы его… Достоевский, по-моему, написал, а Витя-Чекист проиллюстрировал.

Страшно мне за него чего-то, и за себя страшно… Широта всегда определяет долготу. Широта допустимого – долготу страданий. Это я еще при жизни выучил теоретически, а здесь постигаю на практике. Мне кажется, нехорошо у него все сложится, хуже, чем у нас с Водилой. Хотя, казалось бы, куда уж хуже?

Что вы с Алкашиком можете знать о плохом? Страшно им за меня… У одного самое большое горе, если бабла меньше станет. Такое большое, что с моста от расстройства сиганул. А у другого жена шлюхой оказалась – тоже веская причина для самоубийства, ничего не скажешь. Я, Витя-Защитник, всю жизнь с дерьмом работаю и в дерьме нахожусь. Я по уши в этом дерьме! Я – плотина, защищающая вас, дураков, от вязкой жижи хаоса. Я плотина, и меня прорвало. Любую плотину рано или поздно прорывает. Плохо тем, кто за ней прячется, но хуже всего самой плотине – она первая рушится.

…На меня снизошло откровение: я работал как проклятый, точно был уверен, что это пригодится. Придет время, и словно мифический Китеж-град всплывет Крым из мутных, обманных вод, осветит, укрепит своим светом русских людей в трудную минуту, не даст качающейся стране распасться окончательно. Денег стало меньше, но я этого не замечал. Обнальщики мне, конечно, много приносили, но плевать… Вот он, смысл моей жизни, вот для чего я на свет появился – какие там деньги… Единственной, кто омрачал мою осмысленную, сияющую жизнь, была Анька. Я имел глупость рассказать ей… Думал, порадуется, оценит, точнее, переоценит меня и мою работу, ведь не с жуликов мзду беру – страну спасаю. Как же, бубнила что-то о крови, насилии, о неисчислимых бедствиях, ждущих русских и украинцев из-за Крыма. Она даже прокляла меня на полном серьезе, так и сказала: «Будь ты проклят, урод!» И ребенка моего в своем чреве прокляла. Несколько раз на поздних сроках пыталась сделать аборт. Пришлось приставить к ней охрану, а потом положить в элитную закрытую психушку. Чтобы не сделала с собой чего-нибудь, врачи держали ее на сильных, но безопасных для плода транквилизаторах. После того как она родила Славку, первым делом ушла в запой. Ребенком совсем не интересовалась. Не знал мой долгожданный сын материнской груди и материнской ласки. Женечка стала ему матерью, бедная девочка в тринадцать лет ночей не спала, нянек к любимому брату не подпускала, практически забросила учебу. Имей я прежние доходы, профинансировал бы для Аньки новый фильм. Уехала бы на съемки, завязала на время, может, и отошла бы. Но прежние доходы остались в прошлом. Нет, мы неплохо жили – водители, няньки, регулярный отдых за границей, только на фильмы не хватало, а значит, Анька была обречена. Я все видел, понимал, но не позволял этому ужасному пониманию проникнуть глубоко внутрь. У Защитника не может быть сердца, любовь – тоже недоступная роскошь, все чувства недоступны, кроме одного – чувства долга. Если не я, то кто же? Кто же, если не я…

Тем не менее я чувствовал себя счастливым как никогда в жизни. Все пройдет и забудется, а Крым останется, и Россия останется. Пускай никто не узнает, но я-то буду знать: не зря жизнь прожил, есть чем оправдаться перед Всевышним. Убивал – да, воровал – да, прелюбодействовал – тоже да. А зато Крым! И вот пускай взвешивает, по моему мнению, Крым перетянет. И ручейки крови вместо возможных кровавых морей, и спившаяся любимая Анька вместо миллионов спившихся других Анек и Ванек – перетянут тоже. А не перетянут, что ж… Я, по крайней мере, пытался. Большинство живут просто так, даже не надеясь добраться до какого-то смысла. Потому что страшно, потому что тяжело и можно ошибиться. А я хотя бы попробовал.

Ого! Узнаю знакомые нотки. Слышь, Водила, это из твоей оперы – смысл искать за счет самых близких. Пускай сдохнут все, зато смысл. Это мы уже проходили – привет, братуха Чекист, как ты ни открещивался от нашего родства, а мы все же братья. Воровал и денежки любил – это от меня, смысл искал – это от Водилы. Удивительный ты все-таки гибрид получился. Практически кентавр. Ну что, умерла Анька – я угадал? Ты же за этим свою красивую оправдательную теорию сплел, да?

– Не угадал, не за этим, и Анька не умерла. Что ты своим приземленным, маленьким умишком угадать можешь? На какие акции лучше поставить? Как повыгоднее купить и подороже продать? Да, это ты можешь, а больше и ничего. Не умерла Анька и даже пить бросила! Сама, без всякой помощи. Когда дошла до ручки – взяла и уехала почти на год в монастырь. Я не возражал, на все был согласен, на самый крохотный и призрачный шансик. Да и Женьке со Славкой полегчало: видеть перед собой вечно бухую мать – это, конечно…

Вернулась Анька другим человеком – тихим, непьющим, успокоенным… Даже Славку вроде как за сына признала. Ему уже четыре почти исполнилось, соображать начал. Так обрадовался, оторваться все не мог от мамки. Правда, путался поначалу – сестру матерью называл, а потом ничего, привык. У нас снова стала почти нормальная семья. За исключением того, что Анька ни меня, ни мою работу так и не приняла. Ненависти и буйства в ней поубавилось, а стена между нами стала толще. Попробовал в постель с ней лечь, насильником себя почувствовал, нет, еще хуже – некрофилом. С тех пор не спали. Жили вместе ради детей и еще ради надежды. Теплилась она у меня. Вот закончу с Крымом – и Анька поймет все величие произошедшего. И заживем мы с ней лучше прежнего.

Чего она думала – я не знаю. Не до нюансов мне тогда было. Зрение мое сузилось или сфокусировалось – это уж как кому больше нравится. Я летел словно баллистическая ракета стратегического назначения, и цель моя приближалась.

В конце одиннадцатого, когда молитвами всех Защитников России царь Владимир Владимирович решил вернуться на трон, началась давно предсказанная заваруха. Тут мне совсем не до семейной жизни стало. Счет до катастрофы пошел на месяцы. Цены на нефть еще держались, но рухнуть могли в любой момент. На Украине потихонечку подготавливали Майдан. Я чувствовал себя Ноем, не успевавшим закончить Ковчег до Всемирного потопа. Неделями пропадал на работе, постоянно мотался в командировки на сонный, еще не осознавший своей великой роли полуостров. Я ничего не замечал. Коллеги посмеивались надо мной и считали сумасшедшим. Я их тоже не замечал. Я не заметил даже, как от меня ушла Анька. И к кому? К ее личному водителю, зарплату которому платил я. Блеклый такой мужичонка, богобоязненный – никакой, в общем. Все крестился, когда мы мимо храмов проезжали. Одинокий, без семьи, побухивал немного, но умеренно, только по выходным, а на работе – ни-ни.

Я, конечно, изучил его объективку, прежде чем в дом брать: бывший офицер, ветеран чеченской войны, был женат, но, пока воевал, жена с детьми сбежала от него к какому-то бандиту. С этим бандитом ее и взорвали в две тысячи четвертом в бронированном «Хаммере». К сожалению, двое детей с ними погибли. Двое детей бывшего офицера… Он запил по-черному, но очухался, уверовал в бога и в две тысячи шестом пришел ко мне на работу, водителем. Пожалел я мужика на свою голову.

Наверное, на почве православия они сошлись. Или алкоголя. Я не знаю… Анька вроде не пила в то время. А может, и пила… Я не замечал тогда ничего. Женечка, любимая, окончила школу и поступила в МГУ, на мехмат. Но даже это мимо меня прошло. Парень у нее вроде появился, знакомила она с ним как будто. Не помню… Близился час… Сволочные Гамбини подбросили нам всем подлянку на Олимпиаду. Столько лет страна готовилась, а они… Науськивали, гады, хохлов, погань фашистскую – и ту из склепов поднять не побрезговали. И в аккурат под закрытие Олимпиады. Авось пропустим, смиримся, не захотим портить праздник. Тогда следующий Майдан можно делать на Красной площади. И уже не небесная сотня на нем поляжет, а небесный миллион. Или десять миллионов. Это на хохлах они тренировались и сохраняли еще надежду перетянуть их в свою гнилую Европу. А с русскими бесполезно – конченые они люди в смысле «цивилизованной» и лицемерной европейской жизни. Их не перетянешь, их уничтожать надо.

В день закрытия сочинской Олимпиады произошло два очень важных для меня события: от меня к водителю ушла Анька и я получил отмашку на осуществление плана по Крыму. Истинная иерархия ценностей человека выясняется именно в такие дни. Я мог бы не отпустить Аньку, мог раздавить и уничтожить ее любовника-водителя… Но после того как получил добро на реализацию плана, уход жены стал для меня почти неважным. Даже странно было: ведь любил же, без дураков любил, по-честному!

Но долго рефлексировать я себе позволить не мог. «Ты Защитник, – сказал мысленно в тот ключевой для меня день. – Ты просто Витя-Защитник». И принялся за работу.

* * *

Ха-ха-ха… ой, не могу… ой, как смешно!.. Ты понимаешь, Водила, что произошло? Твоя Анька ушла к жулику вроде меня, а его – к такому, как ты, практически. Православный, бухающий водила – ей-богу, ты. Иерархия ценностей… Нет никакой иерархии ценностей, все ценности фальшивы, мы их сами себе придумываем. Кто-то в деньги верит, кто-то в бога или всемирный заговор. Неважно, во что! Все ценности – мешающая жить абстракция. Во всех случаях жены уходят, а дети становятся несчастными. Во всех случаях – Крымский мост в финале. Это главный драматург забавно придумал, мордой прямо в дерьмо ткнул. Хочешь так? На! Хочешь по-другому? На! Как ни изгаляйся, а свою порцию дерьма все равно получишь.

– Врешь, сука! Мелкие твари вроде тебя всегда врут. Оправдывают свою никчемную жизнь смертью… Мол, все умрут рано или поздно. Тогда какая разница? Умрут все, а со смыслом проживут немногие. Я помню, я всё помню, не вырубить это из меня, не выпарить адским пламенем и за миллион лет. Я помню, как люди были счастливы весной четырнадцатого, когда Крым присоединили. Не один я смысл тогда обрел – страна вся от сна очнулась. Даже Водила твой духом воспрял, несмотря на семейные неурядицы. Миллионы водил поняли вдруг, что есть нечто большее, чем они сами. Народом себя почувствовали. И сделал это – я. Нет, я свою роль не преувеличиваю. Мое дело небольшое, хотя и важное. Сотни планов существовали у государства, на все случаи. И Крым, и, наоборот, дружба взасос с проклятыми Гамбини, и Сирия, и Армения, и Афганистан, и падение метеорита на Землю с последующим вторжением инопланетян… Царь выбирал, царь задавал вектор, в нем воплотилась народная воля, и на него сошел божий дух. Страшная, недоступная нормальному человеку ответственность. А я что? Я всего лишь исполнитель. Ну, еще и аналитик немного. Я просто предложил вариант. Варианты предлагать – не мешки ворочать. Путин решил и угадал – на сто процентов. Нет, не угадал… Царь не подчиняется теории вероятностей. Случайных людей на троне не бывает, царь – помазанник божий, медиум и провидец. Стоит только признать этот очевидный факт, как все остальное становится легко. Царю нужно просто повиноваться.

Вот, говорят, Путин – фартовый, цены на нефть перли и так далее… Да не фартовый он! Самый обыкновенный, обычный Милостью Божьей Царь Всея Руси. Хотите – называйте меня холопом, я не против. Все люди рабы Божьи, лучше быть рабом помазанника Божьего, чем рабом сиюминутных и постоянно меняющихся желаний.

…И все же я участвовал, и был на острие царской воли. Путин решил, и завертелись скрипучие, неповоротливые колеса государственной машины. Понеслось… За месяц, без единого выстрела, со слезами счастья на глазах освобожденных крымчан… Ну, а дальше всем известно. После Крыма любая оппозиция и любые цены на нефть стали не страшны. Народ нашел смысл. Просто так и комариный укус терпеть неохота, а если есть ради чего – любые пытки и лишения не беда.

Наступило недолгое время моего триумфа: мне присвоили звание генерал-майора и назначили заместителем министра обороны, курирующим украинское направление. Честно говоря, я удивился: обычно желающих присвоить себе чужие победы всегда хватало, а тут сами меня на первый план двигать стали. Я участвовал в закрытых совещаниях и делал доклады первому лицу. Это дорогого стоит, генерал – фигня! Мало ли на свете генералов. Но первое лицо охраняли пуще кащеевой смерти. Прямой доступ к царю – это источник вечного наслаждения, богатства и могущества. Во все времена так было, а мне его подарили, за потраченные усилия и проявленный героизм, как я тогда думал. Коллеги, ранее считавшие меня сумасшедшим, стремились загладить вину и набивались в друзья. Бывшие подопечные банкиры-обнальщики таскали мне деньги – просто так, ни за что, и буквально стояли на коленях, умоляя, чтобы я их взял. Я играл с Путиным в хоккей – а это вообще можно приравнять к маршальским звездам, не меньше. С другой стороны, наслаждаться рухнувшими на меня высоким статусом и деньгами времени не было. Как только закончилась Крымская кампания, возник вопрос: что дальше? Гамбини не дремали, обложили санкциями и готовились в отместку оттяпать у нас братскую Украину. У меня был план, не до конца проработанный, совсем неподготовленный, но был.

Теоретически в таких ситуациях необходимо блефовать и удваивать ставки. В случае удачи можно сорвать банк, а если что пойдет не так – существуют отходные пути: обменять блеф на нечто материальное – снятие санкций, например, и признание Крыма. Почти вся восточная часть Украины – это наши, русские люди. Блестящее присоединение полуострова их, конечно, вдохновило, но и хохлы, подзюзюкиваемые озлобившимися западниками, не дремали. И войск наших, в отличие от Крыма, там не было. Пришлось думать, высчитывать, рыхлить почву и рыть землю носом. А без этого – авантюра. Совестно даже предлагать первому лицу. Я и не предлагал, за меня это сделали другие…

На одном из совещаний, когда обсуждение вопроса «что дальше?» зашло в тупик, желавший выслужиться помощник главы государства неожиданно сказал:

– А вот я слышал, что Виктор Александрович прорабатывал вариант с восточной Украиной, и вроде бы план какой-то даже у него имеется. Давайте послушаем.

Откуда он знал? Я же не говорил никому… Но делать было нечего. Стараясь уложить хаотичные обрывки плана в стройную систему, я начал докладывать. Честно предупредил, что все еще очень сыро и не совсем ясно, требуется время на подготовку и не факт еще, что получится…. Мне дали всего неделю. Что можно сделать за неделю? Можно поставить на уши всех доступных аналитиков, провести пару десятков встреч с пророссийским активом на местах будущей смуты, можно поспать не больше нескольких часов за семь суток. Все это я сделал и, как ни странно, получил в конце отведенного мне срока довольно стройную концепцию. Вкратце идея состояла в том, чтобы, не залезая сразу глубоко на потенциально российскую, а пока украинскую территорию, руками местного актива попытаться возбудить народ на борьбу с бандеровскими оккупантами. А потом, в зависимости от степени полученной возбужденности народа, углублять или не углублять операцию. Все по-честному: хотят люди быть с Россией – поможем, не хотят – отойдем в сторону. Но ведь не бывает такого, что хотят или не хотят. Вопрос – насколько хотят? чем готовы жертвовать? Малым – поможем деньгами и информационной поддержкой. Серединка на половинку хотят – подкинем оружие, сильно хотят – и войска можно ввести. Вся прелесть плана заключалась в том, что в любой момент сохранялась возможность отскочить в сторону и обменять полученные результаты на вещественные дивиденды. На федерализацию Украины как минимум или, в самом лучшем случае, – на воссоединение большей части братского украинского народа с российским.

План всем очень понравился. Хитрость не очень свойственна русским людям, но что поделаешь – приходится иногда. В этом случае хитрость стояла на мощном фундаменте из справедливости. Против воли народа не попрешь. Если наше дело правое – мы точно победим!

В очередной раз мне дали отмашку. Высокие начальники ласково заглядывали мне в глаза, кто-то даже пустил слух, что САМ, в случае удачной реализации плана, рассматривает меня кандидатом в преемники. Я этому не верил: царь – до последней секунды своей жизни царь, и преемников у него быть не может. Но все-таки… все-таки… От открывающихся перспектив захватывало дух, а потом… Потом случился «Боинг».

На небо

Обалдеть… Гордись, Водила, смотри, на какой уровень мы выйти могли! Чисто теоретически в царские наследники метили. А чего, красиво звучит: Президент всея Большой и Малой России Витя Первый. Джеймс Бонд отдыхает. Да, прав был твой батюшка Александр, сказав: «Настанет время, и воры за Русь-матушку грудью встанут». Настало. Встали. Только вот беда: не получилось ничего у воришек и не получится никогда. Тут есть одна тонкая психологическая проблемка. Уголовные наклонности в сочетании со стихийным дарвинизмом как обратную реакцию рождают у воров излишнюю сентиментальность и детскую, почти блатную романтику. Типа, не просто так мы куски у людишек из горла рвем, а по общечеловеческим понятиям, справедливости и древним законам братства. Самые умные из воров, конечно, не верят в эту чушь, прикрываются ею только. Но даже самые умные рано или поздно начинают верить. Маска, как говорится, прирастает… Обманывают они сами себя. Я не о брате нашем, Чекисте, говорю – он существо особое и заблуждается вроде вполне искренне. Высшее наше руководство меня поражает – все эти поклонники вертикали власти и ручного управления. Какая, к черту, воля народа? Как они могли так лохануться, эти прожженные разводилы? Неужели не понимали, что низовые звенья Системы сразу бросятся наперегонки организовывать эту волю, будут стараться выслужиться, проявить инициативу, попутно тыря всё, что плохо лежит? И наступит хаос, непременно наступит, с вероятностью сто сорок шесть процентов. Это еще слава богу, что «Боинг»… Могли ведь сдуру и атомную бомбу в Донецк притащить. Причем отнюдь не государство, а какой-нибудь свихнувшийся недоолигарх – в расчете на будущую царскую благодарность или избавление от висящих над ним уголовных дел. Запросто, лихих людей у нас хватает. Нет никакой воли народа! И никогда не было. Я еще могу допустить существование царской воли, и то с трудом. Такой же хаос, как и всё, только упакованный в расшитые золотом державные полотнища. Но воля народа… Народ во все времена только одного хотел – хлеба и зрелищ. Не можешь дать хлеба – гони шоу: гладиаторы, война, русский мир, еврейский заговор… Хоть на ушах танцуй, а развлеки, отвлеки публику от хреновой жизни! Но только не путай: сценаристы пишут, режиссеры ставят, актеры играют, а публика смотрит. Не дай бог, публика писать и играть начнет, сумбур вместо музыки получится. Я думал, они это знают, а они на народную волю положиться решили…

Ох, Господи, мысль такая страшная в голову пришла. А вдруг они там все, как брат наш Чекист, искренне заблуждаются? Тогда точно конец. Циничных лживых негодяев Россия выдержит, страна большая, сильная, тем более что не впервой. Но двинувшихся искренних негодяев – не переживет. А у меня там Анька, дети, родители остались. Эй, Витя-Защитник, тебе уже все равно, ты мертвый. Да и обижен на них должен быть, все косяки на тебя небось повесили. Скажи мне честно, успокой: кого там больше – искренних, как ты, или подонков конченых?

– Хм… Хороший вопрос. Первый раз ты мне хороший вопрос задал. А впрочем, чего я удивляюсь: ты же фантом, мое умирающие подсознание. Это сам себе я задаю… При жизни все время думал и сейчас не могу успокоиться. Ладно, какая разница, вот тебе мой ответ: в твоей терминологии подонков конченых больше.

– Уф… слава богу, а то чего-то боязно мне стало – Анька все-таки, Славка, Женечка…

– Но царь у нас – вполне искренний человек, за Родину он страдает, не за бабло.

– Да чтоб тебя!

– Дурак ты, фантом, и уши у тебя холодные. Умный, а дурак. Всё правильно сказал: и про хаос, и про косяки, на меня повешенные, но главного не понял. Бандиты, воры, святые, искренние и неискренние – все люди русские. Даже ты, фантом, русский, переживаешь внутренне, что руководство до простых вещей не доперло. Не признаешься в этом никогда, но переживаешь. Думаешь, я себе все твои логичные рассуждения не проговаривал? Говорил. И сомнения у меня были, мои это сомнения, не твои. Но обретенного смысла у меня никто не отнимет. Обосрать все легко. А ты попробуй в дерьме чистоту и правду найди. Вот вы, либералы-жулики, на словах якобы за свободу, а ничего хорошего в человеке не видите. Хорошему человеку свобода нужна, а нехорошему – зачем она? Одну подлость и корыстолюбие замечаете вы в людях и предлагаете смириться, учитывать их, заставлять работать на общее благо.

Подлость не может рождать благо, подлость порождает только подлость. Нет бо льших идеалистов и романтиков, чем Защитники, и не маска это, а наша суть. Если Защитник не идеалист, что же ему защищать? Корысть и подлость? Это к наемникам, пожалуйста…

Тем не менее, при всем своем идеализме, я прекрасно понимал, что меня подставили. Поэтому и на первый план выдвигали, чтобы при малейшей неудаче вину сразу свалить. Из ниоткуда появился генерал Витя и в никуда канул. Не жалко. Но это не значит, что подставившие меня люди не любили Родину. Любили, но и себя тоже любили, и места свои денежные. Думаешь, в Америке твоей обожаемой по-другому? Да везде одинаково. И кстати, я действительно виноват – впал в свойственный всем Защитникам идеализм, не просчитал все до конца, невольно втянул президента в авантюру. Он ведь тоже Защитник, у него тоже иллюзии, всем нам свойственные. Так что поделом мне.

После «Боинга» на меня повесили всех собак и отстранили от руководства операцией. Тут же активизировались, на удивление мне самому, многочисленные завистники и недоброжелатели. Возбудили кучу уголовных дел и расследований, буквально на любой вкус – от превышения полномочий до банального воровства. В шпионаже даже подозревать начали, мол, специально я царя-батюшку под монастырь подвел в Донбассе. Не растерзали мгновенно лишь потому, что САМ разрешения не дал. Никогда не забуду его взгляда на последнем совещании, где рвали меня на кусочки. Все он понимал, в его биографии были похожие эпизоды, когда и рвали, и собак вешали, и брать никуда не хотели. Все понимал, да сделать ничего не мог, только отсрочил немного неизбежный конец. Даже цари вынуждены играть по правилам, не ими созданным.

Это все ерунда! Жизнью расплатиться с Родиной за оказанное доверие я давно был готов. Плохо, что из-за моей дурости людей много погибло невинных. Хохлы, русские, «Боинг» тот же… Я всерьез подумывал застрелиться. Если Защитник не сумел защитить, а, наоборот, губителем стал – какой у него еще выход? Останавливали воспоминания о ликующем Крыме весны две тысячи четырнадцатого, понимающий взгляд Царя на последнем совещании, едва тлеющая надежда, что, может, пригожусь я ему еще. Ну, и дети, конечно, Славочка и Женечка. Я их полгода почти не видел, а если и видел, то не замечал. После краха моей карьеры заметил. Сидел дома, смотрел на них и не мог наглядеться. Задавал себе все время один и тот же вопрос: а на то ли я жизнь потратил? Защищать сирых и убогих от хаоса – это хорошо. Но, может, надо было на них потратить? Может, в них смысл и есть? Так еще не поздно… не совсем поздно. Славка, хотя и вымахал в здорового семилетнего пацана, но все равно ребенком остается, радуется бесхитростно, что папка его любимый времени с ним больше проводит. Десять лет у нас с ним впереди как минимум. А Женечка выросла, все уже понимает, ходит мрачно по дому, но виду не показывает, утешает как может.

– Хорошо, – говорит, – что тебя со службы выгнали. Вовремя получилось, что-то заносить их стало с Украиной… Крым, конечно, правильно вернули. Нельзя было не вернуть, но с Донбассом головокружение от успехов у них случилось, кровищи много льется, ответят они за это рано или поздно, а ты в сторонке, так что не переживай сильно.

Если бы она знала, в какой я сторонке… Но она не знала. Про Крым я ей рассказал в общих чертах, и то заверил, что просто выполнял приказ Главнокомандующего, хорошо выполнял, качественно, за это и получил повышение. А про восточноукраинскую операцию молчал как партизан. Как же можно родственникам трепать про дела? От этого меня еще в семнадцать лет в конторском Хогвардсе отучили.

…Я сидел дома, смотрел телевизор, где смаковали растерзанные детские трупы в Донецке, иногда ходил на допросы по разнообразным уголовным делам. Время стало ощущаться физически, каждая секунда словно капля крови из порваной вены, конец приближался…

Раз в неделю приходила Анька. Оказывается, она и раньше приходила, но я с ней не пересекался. Сам разрешил ей навещать Славку и забыл об этом. Добрый я все-таки человек, слишком добрый для Защитника… Входя в дом, Анька обжигала меня ненавидящим взглядом и обдавала запахом насыщенного перегара. «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет, русалка на ветвях сидит». Гений все-таки Александр Сергеевич, и здесь угадал…

Однажды я не выдержал и спросил:

– Чего бухаешь? Раньше понятно – со мной, упырем, жила… А сейчас все хорошо, тихое православное счастье с просветленным водителем… Так чего бухаешь тогда?

– Раньше я сама с упырем жила, задыхалась, пила от духоты. Сейчас еще хуже – дети мои с упырем живут. Отдай детей, сука! Мало тебе на Украине загубленных? Отдай, не выживут они с тобой или калеками станут!

Я послал ее, конечно, сказал, что уничтожу, если она глупости тявкать будет. Со Славкой точно видеться запрещу. А она мне в ответ:

– Не сможешь. Твое упыриное логово на Лубянке периодически пожирает своих выкормышей. Вызывали меня к следователю по твоему поводу, а я им все рассказала про воровство твое, все, что знала и не знала. Они думают, что ты не только вор, но и предатель, про контакты с американцами спрашивали. Посадят тебя скоро, Витя, нечисть пожрет нечисть. Отдай детей, пока не поздно.

«Не смогу я с ней ничего сделать сейчас, дожил, алкоголичка из Защитника веревки вьет уже», – подумал я обреченно. Вышел молча из дома и не возвращался, пока она не уехала. Лишать Славку матери, даже такой, я не хотел, распорядился только, чтобы пускали ее в мое отсутствие. Больше Аньку не видел. Письменно общались, записки она мне оставляла с требованием отдать Славочку. Через месяц прислала копию заявления в суд – об определении места жительства ребенка. Думать о том, что будет, если у меня отнимут сына, было невыносимо. Эти и другие мысли я потихонечку начал глушить вискариком. Стыдился очень своей слабости и дочки Женьки, ночи ждал, тайком, украдкой стакан опрокидывал. Однажды, выпив полбутылки, услышал, как в доме кто-то плачет. Сначала думал, что показалось, но плач не утихал. Вышел в коридор, пошел на звук и оказался перед дверью в комнату Женечки. Она плакала. Несколько минут стоял, думал – входить или нет. Мало ли чего она плачет, может, девичьи проблемы какие-нибудь, а тут пьяный папка ломится. Плач становился сильнее, и такая в нем тоска вдруг прорезалась, что я не выдержал и вошел.

Женька лежала на кровати, прижав к груди фотографию симпатичного парня. Смотреть на дочку было страшно. Тут не девичье мимолетное горе, сразу понял я, тут любовь или что похуже.

– Ты чего? – спросил, садясь на кровать. – Бросил? Не любит? Изменил? Да плюнь ты на него, сам дурак, не понимает, от какого счастья отказывается. Знаешь сколько у тебя таких будет! Да вернется он еще…

– Не вернется, – тихо сказала Женька, перестав рыдать.

– Ну и черт с ним, подумаешь, добро… Навалом такого добра! И чего ты в нем нашла? Страшненький, судя по фотографии…

– Убили его, – еще тише произнесла дочка и снова заплакала.

Убили – это серьезно. Смерть требует к себе уважения. Правильно я догадался: не девичьи это быстрые слезы – горе настоящее.

Я взял дочку за руку и двадцать минут повторял одно и то же:

– Ну, ну, ну, ну, ну, ну…

А чего тут скажешь? Убили… Через полчаса истерики у Женьки стали прорываться первые осмысленные слова:

– Ты знаешь его… я знакомила… хороший он… любил меня… и я… очень… просила не ехать… а он… поехал… хороший, честный… родственники у него там… под Донецком… вывезти хотел… на машине… с деньгами поехал… думал прорваться… его на шоссе накрыло… снарядом… вместе с родственниками… недалеко от границы… километров двадцать всего оставалось… не успел… вчера привезли тело… в закрытом гробу хоронили… даже попрощаться не смогла…. а маму его «Скорая» с кладбища… с кладбища, с кладбища, с кладбища…

И вот тогда я до конца почувствовал, что наделал. К таким счетам на оплату я не был готов. Посадят – сяду, расстреляют – пулю приму не пикнув. Но чтобы через дочку ко мне так вернулось?.. Через любовь ее первую и парня, хорошего, честного, и мать его, которую с кладбища на «Скорой»?.. К этому я не был готов. И даже полбутылки виски, плескавшиеся во мне, не укрепляли, а, наоборот, слабым делали. И я расплакался.

От удивления Женька мгновенно затихла и крепко, как в детстве, зажмурив глаза, не желая верить происходящему, прошептала:

– Но ведь это не ты, папка, скажи мне, что это не ты…

Я очень хотел сказать, что не я. Казалось бы, чего сложного – работа в Конторе сделала меня профессиональным вруном. «Не я» – сказать, и всё, и дочка никогда ничего не узнает, будет любить меня как прежде, больше будет любить, потому что одна осталась, без хорошего честного парня. Я теперь единственный на всей земле ее хороший, честный парень, нет у нее никого ближе меня.

Казалось бы…

Но я не соврал. Я плакал чуть ли не в первый раз с похорон Славика. Я плакал от того, что догнали меня мои хитроумные комбинации и поставили ночью перед раздавленной горем любимой дочкой, и задает она мне вопрос, а неправду я ей сказать не могу.

* * *

У каждого человека есть что-то святое. Даже совсем конченые упыри и отморозки кого-то любят. Скрывают, прячут, но все равно любят. Потому что без любви и упырь оправдать себя не может. Хуже, чем к смерти, себя приговаривает – к мукам невыносимым…

Женька находилась в самом потайном и лучшем во мне месте. Внутренняя Шамбала, мифическое и благословенное небесное тридесятое царство моей души. Соврав ей, я разрушил бы это царство, а значит, и себя самого. Но сказать правду тоже было невозможно, и поэтому я завис, точнее, повис в невесомости между двумя невозможностями, и из моих глаз, освободившихся от силы тяжести, хлынули слезы.

Она догадалась, долго не хотела признавать очевидное, жмурилась, качала головой и шептала: «Нет, нет, это не ты, папка, ты не мог, ты просто выполнял приказы, не мог ты…» А потом вдруг дала мне звонкую пощечину и выбежала из комнаты.

Я полночи гонялся за ней по нашему неожиданно ставшему огромным дому. Я умолял простить меня, кричал, что изменюсь, брошу проклятую работу, любым стану, любым, каким она хочет. А Женька все время убегала от меня. Послушает полминуты, оттолкнет и бежит в очередную комнату. В гостиную, на кухню, в подвал, в спортзал, бассейн, сауну и снова в гостиную… Я знал, что мучаю ее и себя.

К утру мы стали перемещаться по дому медленнее, как зомби. Я и был зомби – умер уже, вел загробное существование. Лишь одна мысль заставляла двигаться мои мертвые руки и ноги: она должна меня простить. А у нее тоже была своя мысль, оживлявшая ее убитое двойным горем и двойной потерей тело: «не должна».

К утру она меня простила. Обессиленные, мы упали друг к другу в объятия, валялись на диване около часа, всхлипывали только и ничего не говорили. Страшной той ночью мне казалось, что я сполна оплатил свои счета. Не дай бог никому пережить такое. Прыжок с Крымского моста, смерть, проклятая белая комната и нытье моих фантомных братьев – ерунда по сравнению с той ночью. Детская забава, едва щекочущая растянутые от постоянного напряжения нервы. Любовь и кровь могут победить только любовь и кровь. У нас с ней была общая кровь, и любил я ее не меньше, чем несчастный этот парень, поехавший на Донбасс. И она меня сильно любила. Но еще раз – не дай бог кому-нибудь пережить такую ночь и такой выбор…

Мы договорились, что будем жить дальше. Оба. Вместе. Я брошу пить и уйду из Конторы, как бы ни закончились мои уголовные дела. А она сделает вид – просто сделает вид, – что это не я убил ее первую любовь.

– Никто мне не дал столько, сколько ты, папка, но никто и не взял так много, – сказала Женька под утро грустно. – Я забуду, я постараюсь забыть. Честно… Нужно жить дальше…

На этом и расстались, пожелав друг другу спокойной ночи. Мне было очень больно, но все-таки не смертельно, как несколькими часами ранее. Появилась надежда, забрезжил где-то вдали огонек нормальной, похожей на человеческую, жизни. Я думал, что всё позади… Я так думал… Дурак.

* * *

Стоп, хватит, я не могу больше этого выносить! Выпустите меня, не мучайте, не хочу ни слышать, ни судить, ни думать… Это же моя дочка Женька! Не его, моя… Это у нее горе… Господи, за что? Я грешник, я надежд твоих не оправдал. Но за что мне такое изысканное мучение? Чересчур это уже, не находишь? Водила… теперь супермен этот… ладно, допустим, заслужили мы… Но детей-то за что? Господи, я понял уже, не надо продолжать, ничего хорошего из меня не могло получиться при любых обстоятельствах. Гнилой я, только уроды разной степени уродливости вырастают из такой основы. Я понял, хватит, остановись, страшно мне… Думать не хочу о том, что дальше будет, боюсь думать… Остановись, пожалуйста, умоляю!!! Выпустите меня, похороните, закопайте, не желаю ничего знать, я мертвый, мертвый, мертвый… Я в домике, в домовине, мертвые в домике тихо лежат и не знают ничего. Пожалуйста…

– О, фантомчик, запрыгал, засуетился, заметался, как уж на сковородке. Где же твоя ирония, фантомчик? Где твой фирменный жульнический сарказм? Это тебе не бабки потерять, это… Степень страданий определяет степень подлинности, понял? Христос подлинный, потому что страдал много, а Микки Маус – забавный, симпатичный, веселый, но нарисованный мультик. И ты мультик, фантом, смешная картинка в моей умирающей от кислородного голодания башке. Не пищи, глупый мышонок, дай сдохнуть спокойно. Я должен вспомнить напоследок, должен разобраться…

После страшной, поставившей мою жизнь на единственно возможное неприглядное место ночи мне стало вдруг лучше… Скрывать больше было нечего, мне предъявили счет, и я заплатил самую большую, как я тогда думал, цену. Женька действительно постаралась меня простить – не пряталась, глаз не отводила, пыталась общаться как раньше. Я видел, каких трудов ей это стоит. Каждый взгляд, каждый жест на преодолении, как будто штангу неподъемную тягала. Но она хотела преодолеть, она любила меня, моя бедная, хорошая девочка! И я старался соответствовать ее любви и ее усилиям.

Первым делом бросил пить, тяжело было, но получилось. Протрезвев, начал думать. Внутри сам собой возник очень странный и ранее никогда не приходящий мне в голову вопрос: если я Защитник, то что или кого я, собственно, защищаю? От кого – понятно, от злобных Гамбини, мечтающих победить в вечной войне. Но вот что или кого? Территорию, леса, поля, реки и горы? Да ведь они бездушны и мало чем отличаются от других лесов и полей. Березки в Канаде и России одинаковы. Может, я народ защищал? А разве Женька не народ? А парень ее – хороший, добрый, честный, а родственники его на Донбассе – не народ? И вообще, люди везде похожи, словно русские и канадские березки, сильно присматриваться нужно, чтобы различия найти… Выходит, не Защитник я, а вертухай: строил заборы, стоял на вышке, чтобы свое стадо с соседним не смешалось. Стаду, в общем, плевать с высокой колокольни, чье оно, лишь бы кормили нормально. Только хозяевам важно пометить тавром блеющую овечку – моя, никому не отдам!.. Тогда получается, что правы презираемые мною либералы, нет никаких абсолютных ценностей, и границ нет, и различий – одна безграничная свобода и рыночная экономика, чтобы жратвы на всех хватало. Я уже почти было согласился с этим, но вспомнил, что жратвы все-таки на всех не хватает, и у либералов так же всё устроено, и свои вертухаи-волкодавы у них на вышках стоят и метят бедных овечек другим, но не менее безжалостным и жгучим тавром. Вот этой самой безграничной свободой и рыночной экономикой метят. И людей они угрохали ради своих «гуманистических» идеалов не меньше, а может быть, и больше, чем наши. Овечки сбиваются в стада, потому что у них природа такая. Пропитание, наверное, в стаде добыть легче. А стадо без волкодавов вроде меня существовать не может. Почетная должность – волкодав, нужная очень, только не хочу я больше. Грустно мне от того, что все так просто, настоящая истина всегда грустна и некрасива, поэтому люди придумали ложь, и я на нее попался. Но теперь хватит! Я отдал все долги, всем стадам на свете. Я ни в чем не раскаиваюсь, кто-то должен и волкодавом работать. Им не только самые сочные куски достаются, их еще и кусают первыми. Меня так больно тяпнули, что на этом всё, пусть другие бегают, высунув язык, и скалят зубы. Поиграл в игры – и будет, поиграл, проиграл, заигрался, расплатился – свободен…

Мне стало легче. Для того чтобы помириться с миром, нужно примириться прежде всего с собой. Я тогда примирился, и мир медленно стал поворачиваться ко мне лицом. Сорок четыре года… Я потерял любовь и веру, но приобрел двух прекрасных детей. Мне было ради чего жить. Все еще возможно, за одного битого двух небитых дают, а за меня – тысячу, наверное. Я не знал точно, что мне следуют делать, но чего не делать – я знал отлично. Это было уже немало.

Из ниоткуда вдруг нарисовались мои бывшие партнеры-банкиры и предложили мне работу. Начальник службы безопасности огромного финансово-промышленного холдинга. На мой вопрос, зачем им будущий зэк, находящийся под несколькими уголовными статьями, они ответили, что консультировались на самом верху и им разрешили. Ничего еще не определилось по моему поводу, Царь окончательной команды «фас» еще не дал, более того, разные слухи ходят: может, еще и вознесут меня на самый верх снова, чем черт не шутит, мужик я толковый и на добро отвечающий добром, поэтому и берут они меня на работу.

Я не стал разочаровывать рисковых банкиров, заверил, что, конечно, на добро добром отвечу, если будет у меня такая возможность.

В жизни мужчины работа – это позвоночник, стержень, помогающий держать равновесие. На него все остальное нанизывается. Вставать в семь утра, бриться, одеваться, приезжать в офис, решать разнообразные проблемы, а потом вечером усталым возвращаться домой – оказывается, это очень много значит. Гораздо больше, чем я себе представлял. Кроме того, принадлежность к большой корпорации давала весомые преимущества, прежде всего имиджевого плана. Взяли, не побоялись – значит, не совсем еще кончен Витя Соколовский, разрешили им. Вполне вероятно, что не загнобят вчистую бывшего фаворита, «надо с ним поосторожней». Охамевшие следователи начали вести себя со мной подчеркнуто уважительно, даже закрыли с испугу пару уголовных дел. Юридический департамент корпорации сумел заморозить суд с Анькой из-за места жительства сына. Жизнь налаживалась. Пару раз я брал Славку в свой новый офис, и он пришел в полнейший восторг от моего только что отремонтированного, огромного кабинета, Женька тоже одобряла мое новое место работы. Не Контора – и слава богу, зато пить бросил. Она старалась жить как раньше, и ей это почти удавалось. Только улыбаться совсем перестала, и тихая стала очень, все молчала, молчала… Я ее не тормошил особенно, надеялся в основном на время: оно все лечит, еще улыбнется, обязательно улыбнется, иначе и быть не может…

Так прошло несколько месяцев. Через год после катастрофы «Боинга» на Донбассе и моей личной катастрофы я снова крепко стоял на ногах. Даже удивительно мне было, что так быстро удалось выкарабкаться. Казалось, невозможно это, не только другим – мне самому так казалось…

А в конце лета пятнадцатого года, нежарким уже пред осенним августовским днем, ко мне на телефон пришла эсэмэска, и все мое мнимое благополучие мгновенно рухнуло. Сообщение было от Женьки. Я проводил какое-то дурацкое совещание, и вдруг под надписью: «Доченька» на экране телефона увидел коротенькую строчку:

«Прости, папка, я не могу. Больно».

Никогда раньше я не подозревал, что словосочетание «оторвалось сердце» имеет буквальный смысл. Оно у меня оторвалось… Я услышал треск лопающихся жил и внезапно оказался в вакууме и невесомости. Поплыл безвольно, хаотично размахивая не слушающимися меня конечностями, а мое несчастное, не принадлежащее мне больше сердце поплыло рядом. Всполошившиеся сотрудники совали мне зачем-то под язык валидол, орали что-то… Я не понимал, что и зачем, я ничего не понимал, знал только – счет на секунды пошел и произойдет сейчас нечто ужасное, а я не могу предотвратить этого, ничего не могу, барахтаюсь беспомощно в невесомости – человек без сердца. А потом я потерял сознание.

Очнулся в реанимации. Вокруг меня проводки, приборы мигают, сиделка рядом на стуле… Очнулся, качнулся мир и со всего размаха мне в лоб: «Женька!» Череп после таких ударов разлетается на куски. Мой выдержал, тело только подкинуло к потолку, даже некоторые проводки отскочили.

– Стойте! – заорала сиделка. – Вам нельзя, у вас инфаркт!

– Сколько? – прохрипел я, стряхивая с себя остатки проводов. – Сколько я здесь?

– Двое суток… Но вам нельзя! – снова запричитала сиделка. – Вам запретили, ложитесь, пожалуйста, я врачу пожалуюсь, нельзя вам…

– Мне теперь все можно, – сказал я и выхватил у нее из кармана халата телефон.

Женька не отвечала. «Абонент временно недоступен, попробуйте перезвонить позже». Я пробовал, но она все равно не отвечала. Слово «временно» вселяло крошечную надежду. Временно – это ведь не навсегда? Я цеплялся за это «временно» зубами, я висел на нем несколько часов, когда, подняв все связи, разыскивал дочку по моргам, больницам и ментовкам. Молился я первый раз в жизни. Не знал как, поэтому только твердил про себя: «Пусть она будет жива, пусть она будет… Меня возьми, ее оставь. Пусть она будет жива».

Вдруг мне показалось, что мало просто молиться, слабая это позиция, нужно вступить с богом в переговоры, предложить ему что-то существенное в обмен на Женьку. И я стал предлагать.

«Пусть она будет жива, а меня посадят и изнасилуют в тюрьме. Пусть она будет жива, а меня объявят шпионом и повесят на меня «Боинг», только пусть она будет жива! Пусть она будет жива, но я ее никогда больше не увижу, проклянет она меня пусть, решит, что нет у нее отца, только жива пусть будет! Пусть она будет жива и у меня не только ее отберут, но и Славку, деньги, свободу, здоровье, честь, Крым, родину, мать, отца, брата, жизнь… Только ПУСТЬ ОНА БУДЕТ ЖИВА!!!»

О, мне было что предложить господу. Я придумывал тысячи вариантов. В один момент мне показалось, что я почти договорился. Ну невозможно отказаться от такого, я предлагал больше, много больше, чем Женька. Я весь мир ему предлагал, все страдания мира… А потом раздался звонок, и равнодушный голос в телефонной трубке сказал:

– Найдена девушка, по описанию похожая на вашу дочку. Приезжайте в морг на опознание.

Вот такой ответ я получил от господа… Но я еще надеялся. Думал, усиливает ОН свои позиции на переговорах, это же нормально – усиливать позиции, я сам так делал, когда отжать побольше хотел, нормально это…

Перед дверью в холодильник морга зачем-то еще раз позвонил Женьке. Снова услышал: «Абонент временно недоступен, попробуйте перезвонить позже». Успокоился. Временно ведь же, всё на свете временно. Сейчас войду, увижу чью-то чужую дочку, и окажется, что временно… Меня не разведешь дешевыми трюками. Бог торгуется, это нормально, это пережить надо. Временно…

На железном ледяном подносе, словно деликатес, поданный в дорогом ресторане, лежала она – Женька. Внутренняя моя Шамбала, тридесятое небесное царство моей души. Мертвое, погибшее и канувшее в вечность царство. Я убил ее. Два раза убил. Один раз, когда, заигравшись в геополитические игры, уничтожил ее любовь, а второй, когда, увидев ее эсэмэску: «Прости, папка, я не могу. Больно», не ответил ей, потому что у меня оторвалось сердце. У Защитника не должно быть сердца. У меня было, но оторвалось…

Стоявший рядом мент по моему виду все понял. Глаза его на мгновение вспыхнули радостью: вот и еще одним висяком меньше. Он быстро подавил ликование, скорчил подобающую случаю скорбную рожу. Мне захотелось его убить, но вместо этого я спросил:

– Как всё… Как всё произошло?

– Она спрыгнула, – ответил он, запинаясь. – Она спрыгнула… с Крымского моста.

Дальше помню плохо. Плакать очень хотелось, да не моглось. Застыли мои слезы, превратились в маленькие, тяжелые свинцовые шарики и громыхали у меня в голове. Каждое движение, каждый поворот головы причиняли боль. Били по глазам свинцовые шарики, а наружу вырваться не могли. Шум, грохот… В погремушку я превратился, только не слышал никто издаваемого мною пронзительного поминального звона.

На похоронах Женька была очень красивая. Просто невероятно, как в кино или комиксах. Нельзя такую красоту в землю… святотатство это, преступление… Весь курс ее пришел из университета. Девчонки рыдали, мальчишки отворачивались и украдкой вытирали слезы. Выражали соболезнования Аньке, а меня обходили десятой стороной. Я отдельно от всех стоял, даже мать с отцом не решались ко мне подойти.

Когда стали закрывать гроб, Анька впала в безумие, вцепилась в дочку и попыталась ее вытащить. Никто не мог с ней справиться, прикоснуться к ней страшно было, не то что от гроба оторвать. Все почему-то посмотрели на меня. Ну да, правы, я же бессердечный. Человек с оторванным сердцем. Я справлюсь. Подошел, обнял ее, прошептал на ухо:

– Прости меня, Ань, это я во всем виноват, пойдем…

Моих тихих слов оказалось достаточно. Она отпустила Женьку, повернулась ко мне и с наслаждением выдохнула:

– Убийца! Упырь! Ублюдок! Да, ты виноват, ты должен был сдохнуть вместо нее! Ты! Не она! Сдохни, тварь! Сдохни! Ложись в могилу и сдохни!

Она заводилась все больше и больше, неожиданно сильно толкала меня своими маленькими кулачками в живот. А я не сопротивлялся, нечего возразить – убийца, упырь и ублюдок. Пятился я только, пятился, отступал, бормотал: «Прости, прости меня, прости меня, пожалуйста…» А потом вдруг поскользнулся и упал в вырытую для Женьки яму.

На дне была вода. Брюки быстро намокли, куски глины залепили один глаз, а наверху – солнышко светило, и небо синее… И тучка, похожая на ласкового, смешного щенка, зависла. Наверху – Женечка, невероятно красивая, лежала в красивом полированном ящике, и солнце в последний раз грело ее остывшее лицо. Несправедливо. Несправедливо это, не должно быть так! Вот то, что я в могиле валяюсь, – правильно, а Женька…

Внезапно я обо всем догадался. Торговля это, план такой… Бог – лучший переговорщик, намного лучше меня. Развел… отжал… Ладно, я согласен… значит, так… я здесь остаюсь, а Женька оживает, встает и уходит. Только нельзя из ямы вылезать, смотреть нельзя на нее, правила такие, условия… «Не оборачивайся, а то в соляной столб превратишься». Посмотрю – и не получится ничего. Крикнуть только можно. И я крикнул:

– Закапывайте! Закапывайте быстро, я за нее! Права Анька: баш на баш, закапывайте!

Никто не торопился исполнять мой приказ. Вот дураки, очевидных вещей не понимают. Баш на баш же, ясно всё… Хорошо, придется простимулировать.

– Закапывайте немедленно! Я денег дам. Тысяча долларов, десять тысяч, сто, миллион…

Никакой реакции. Тогда я вытащил из кармана платиновую «Визу» и выкинул ее из могилы.

– Берите, закапывайте, там лимит неограниченный, ПИН – 8832. Закапывайте! Считаю до трех: раз, два…

Тишина. Ворона только каркнула в ответ. Не хотят, не верят. А я верю, не во что мне больше верить, только в это… В сущности, это даже не чудо – всё как в жизни: рыночная экономика, закон сохранения энергии – я умру, а Женька жить будет… Я всегда так вопросы решал, я же решальщик… Нужно только преодолеть маленькую техническую трудность, нужно, чтобы меня закопали…

А что, если сам? Трудно, но можно. Вцепиться пальцами в жирный кладбищенский суглинок и самому… Да, Господи, ты молодец, жестко меня раздел, профессионально. Но знай: это моя последняя уступка! Нечего больше уступать, не осталось ничего…

Руки легко вошли в края могилы, устроились там уютно, словно в теплых варежках, а потом я рванул их назад, и на меня посыпались комья земли. И еще раз… И еще…

Мужики в телогрейках с траурными повязками на рукавах втроем вытаскивали меня из ямы и не могли вытащить. Я упирался. Попробуй выковыряй здорового бугая из могилы, если он этого не хочет. На помощь мужикам пришли мальчишки с Женькиного факультета. Могила перестала существовать – края осыпались, и она превратилась в воронку. Я чувствовал себя снарядом, выпущенным жизнью, чтобы победить смерть. И я почти победил…

Что же они делают, гады? Зачем? Мне нельзя наверх! Нельзя смотреть на Женьку, тогда она не оживет. Мне здесь оставаться надо… Я упирался изо всех сил, но они справились. Даже наверху – грязный, с комьями земли в спутавшихся волосах – я отворачивался, жмурил веки и старался не смотреть на дочку в гробу. Потому что пока не видел ее, оставалась еще надежда, можно еще попробовать договориться. Не закопать себя – так вены перегрызть, язык себе откусить, но сдохнуть, обменять свою жизнь на жизнь Женечки.

Кто-то вызвал «Скорую». Четверо меня держали, а врач брезгливо, стараясь не замарать халат о мою грязную, измазанную в песке и глине одежду, сделал мне укол. Тело вдруг перестало слушаться, глаза сами собою открылись, и я увидел мою удивительную, красивую и чистую девочку в гробу. И понял. Всё, сделка сорвалась… Она умерла, абонент навсегда недоступен. И лишь тогда маленькие свинцовые шарики у меня в голове наконец расплавились, и из моих глаз, прожигая испачканную кладбищенской землей кожу, полились слезы.

* * *

Из психушки меня выпустили через неделю. Сказали, нормальный в целом, просто нервный срыв. Я расстроился. Не хотел я быть нормальным, не может нормальный человек такого выдержать.

Пришел в свой опустевший дом. Узнал, что Славку бывшая жена забрала. Напился с горя. Не помогло. Дернулся было к Аньке – отбить сына, но передумал в последний момент. Упырь я и ублюдок! Права она: даже с матерью-алкоголичкой ему лучше будет. Покалечится, конечно, но, может, и выживет. А со мной – точно шансов нет. Вот и Женечка не сумела…

При мысли о погибшей дочке захотелось куда-то бежать, чего-то делать, суетиться, договариваться, решать вопросы. Некуда бежать, не с кем договариваться, и решать нечего… Я сел на художественный, тщательно подобранный из разных пород дерева паркет в гостиной и завыл от бессилия. Несколько часов выл, без перерыва. И что примечательно – без единой слезинки. На сухую. Не давал мне господь смазки. Не заслужил…

С работы я ушел, точнее, просто перестал на нее приходить. Зато у меня появилось другое дело. Каждое утро я просыпался, выпивал чашку кофе и ехал на Крымский мост. Принципиально не на машине. Сначала на автобусе до станции, потом электричка, толкотня в метро и, наконец, триста шагов пешком от «Парка культуры» – и вот он, центр парящего над Москвой ажурного моста.

Я прибывал туда полный разнообразных впечатлений. Отвык я от простого народа. Интересно мне было, кому я в жертву дочку свою любимую принес. Я так и не смог понять кому. Разные все очень, узкоглазые гастарбайтеры, тихо переговаривающиеся на своей тарабарщине, измученные, усталые уже с утра; бабы и мужики средних лет; молодежь, уткнувшаяся в свои смартфоны, абстрагирующаяся от действительности громкой музыкой в наушниках; смурные самоуглубленные джигиты-кавказцы… Всех их объединяло только одно – желание, чтобы их оставили в покое, не дергали, позабыли об их существовании. Ничего их не объединяло. И ради них я Женьку?.. Я твердил себе, что всегда так было. Народ – это аморфная масса. Лишь воля царя, опирающаяся на усилия Защитников вроде меня, придает ему форму. Я продолжал себе твердить эту красивую, оправдывающую меня формулу, стоя на красивом мосту, откуда спрыгнула моя красивая дочка. Но я себе уже не верил. Стоял целыми днями – курил, смотрел на воду и не верил.

* * *

Жизнь устроена хитро. Выплевывает она человека на белый свет, и пойди разберись зачем. Растет человек, оглядывается, не может ничего понять… Начинает разбираться: твою мать, думает, как же все сложно-то? Надо упростить. Буду жить ради семьи, например, а остальное пусть к черту все катится. Или ради Родины. Или ради денег, или самореализации, или бога искать отправлюсь… Чушь все это вроде бы… Но в том и состоит хитрость жизни, что, как только человек выдумает эту чушь, она его жизнью становится. Единственной его реальностью. А из миллиардов маленьких, субъективных реальностей вырастает так называемая реальность объективная. Наш мир вырастает. Только вот реального в нем – ноль, одни лишь фантазии, выдуманные от страха и растерянности. И все бы ничего, одно лишь плохо: фантазии часто убивают. А подлее всего, что часто убивают не свои, а чужие фантазии, не имеющие к тебе никакого отношения. Мои убили Женьку, и парня ее хорошего, и родственников его, и пассажиров «Боинга», направлявшихся в неведомую и далекую от меня Австралию, и еще тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей. И Аньку покалечили, и Славку… Но ведь это и есть мир. Я не виноват, что он такой. Меня тоже калечат и убивают. Не царь я и не бог, я просто маленький элемент в этой уродливой мозаике, похоже, не имеющей смысла.

* * *

Много дней я стоял на Крымском мосту, курил и думал. И чем больше думал, тем больнее мне становилось. Я вспоминал свою жизнь и не мог найти даже намека на выход. Ошибки не было, точнее – ошибкой было само мое появление на свет. Как и появление остальных семи миллиардов живущих ныне человеческих существ. Даже величественная судьба Муси и Славика была ошибкой. Потому что у них появился я. Они проиграли. Со смертью Женьки все проиграли – весь мир, все святые, праведники и герои… Всё зря оказалось…

А сегодня, на пике моей боли и непонимания, на проклятом, соединяющем «ниоткуда» с «никуда» Крымском мосту вдруг раздался телефонный звонок. Я ответил и услышал Женькин голос:

– Папа, папочка, прости меня! – кричала она сквозь помехи. – Я виновата, я так виновата перед тобой! И перед матерью. Я не знаю, как так получилось, мне только что сказали… Я уехала, просто уехала в Непал. Не смогла я… Просто уехала… Невыносимо мне в Москве стало… Зачеркнуть жизнь захотелось… Заново начать… А вы меня похоронили… Я не знаю как… Совпадение чудовищное… Девочка похожая оказалась… Очень похожая… Прости меня! Матери я уже позвонила… Прости… прости… прости…

Она еще что-то говорила, но я уже не слушал. Положил булькающую трубку в карман, закурил, подошел к парапету моста и посмотрел вниз. Настоящая Женька была там, внизу. Я почему-то точно был уверен, что она настоящая. Булькающий телефон в кармане, Крымский мост, суетящаяся Москва, вся моя бестолковая, смешная жизнь вдруг показались мне бредом, и только одно было реальностью – счастливо барахтающаяся в мутных водах Москвы-реки Женька. Я видел ее совершенно отчетливо. Я ничего, кроме нее, не видел. Совсем ничего…

– Иди ко мне, папка! – кричала она мне, заливаясь колокольчиковым, блаженным смехом. – Я простила тебя. Да я и не обижалась. Наоборот, спасибо тебе хочу сказать. Здесь все по-другому. Здесь смысл и ответы на все вопросы – прямо здесь, под водой, на дне. Не дно это, а небо, просто люди не замечают. Перевернуто на земле всё с ног на голову. Оттолкнись и лети – не упадешь, а вознесешься. И парень мой со мной здесь, и родственники его, и пассажиры «Боинга». Иди к нам, прыгай! Все равно тебя уже выбросили. Сломанный ты фильтр, папка, отработал свой ресурс и впитал дерьма больше, чем мог выдержать. Но ты не бойся, я же тебе обещала подобрать, отмыть и поставить в самый красивый угол моего дома. У меня сумасшедшей красоты дом на небе. Без углов, правда, зато воздуха много. И света. Давай, не бойся! Не закрывай глаза, водичка смоет всю грязь. На небо можно только чистым! Я поэтому и прыгнула здесь… на небо…

Я не закрыл глаз. Из них навстречу Женьке полились долгожданные и удивительно сладкие на вкус слезы. Мне стало очень легко, настолько, что я перестал ощущать свой вес. И воспарил, как и было обещано. И спрыгнул с Крымского моста.

На небо…

Я в степени n

Мы разъединились и увидели друг друга. Водила хлюпал носом, пытаясь не заплакать, Чекист, обхватив голову руками, сидел на неизвестно откуда взявшемся белом диване и методично раскачивался вперед-назад. Говорить было не о чем. Тупик, безнадега! Мудрый Славик оказался прав – все кривые дорожки в одном месте сходятся. Но все-таки должен существовать выход, раз мы находимся в этой белой комнате. Его просто не может не быть. Зря я, что ли, читал в детстве Жюля Верна и верил в непобедимую мощь разума? Благодаря этой силе люди необитаемый остров в рай превращали, летали на Луну, погружались на дно океанов. Все, что есть на земле, существует благодаря этой силе. Не может наша цивилизация быть просто побочным эффектом бессмыслицы и хаоса. Просто не может… Я не смирюсь, если нужно – вечность буду думать. Дело уже не во мне, не в нас… Суд идет. Я вдруг совершенно отчетливо почувствовал, что идет суд. Ткнули в меня пальцем и сказали: за всех ответишь, за все человечество. А коли виновен и жил без смысла, то все виновны, все к небытию приговорены будут.

Я не стал делиться этим открытием со своими несчастными братьями, им и так плохо. Но думать я стал в миллион раз напряженнее, мозг мой дрожал, почти придавленный непосильной ношей, по спине катился пот. Чекист раскачивался, Водила хлюпал носом…

– А может… – сказал я, зажмурившись, ослепленный, как мне тогда показалось, верной догадкой, – может, уехать нужно было? В Америку. Ведь хотели же уехать?

– Зачем? – перестав раскачиваться, простонал Чекист. – Зачем ты это сказал? Ты что, дурак, не понял ничего?

И тут появился он, мой четвертый брат Эмигрант. Беспомощно озираясь, в модных профессорских очочках для чтения, он смотрел на нас со смесью ужаса и недоверия.

– Нет, нет! Не может быть… – бормотал он себе под нос. – Как это… изыди! Сгинь! Свят, свят, свят! Как это… Да нет, сказки, я же разумный… сказки это…

Не сговариваясь, мы с Водилой и Чекистом подошли, протянули к нему руки и засунули их в его мозг. А он до последнего не мог поверить в реальность происходящего и все блеял, бедняга, испуганным голоском:

– Нет, нет! Не может быть! Изыди, сгинь! Свят, свят, свят…

* * *

Я не хочу о нем писать, правильно сказал мой брат Чекист: не нужно будить лихо, пока оно тихо. Гордый и шаловливый мозг завел меня в такие дебри, из которых уже не выпутаться. Ничего интересного, всё по скучному, однообразному шаблону, где помимо большого количества боли присутствуют лишь глупость и тяжелый русский рок с блатными аккордами на трехструнных балалайках.

Обидевшись, что его не взяли в КГБ из-за четвертинки еврейской крови, Витя-Эмигрант уехал в восемнадцать лет в Штаты. Конечно, в Нью-Йорк – куда же еще? Хлебнул, как водится, сначала дерьма. Работал таксистом, потом водителем лимузина по вызову. Однажды повезло: вез из аэропорта какую-то шишку с Уолл-стрит, понравился клиенту, стал работать в банке. Сперва курьером, потом приподнялся, дорос до помощника брокера. Закончил что-то с грехом пополам, не отрываясь от работы, поднял немного деньжат, купил домишко в Нью-Джерси, зажил. Жену все равно из Москвы привез, не привлекали его эмансипированные американки. Конечно, Аньку. Встретил случайно на дне рождения друга, когда родителей навещать приехал. Зоопарк, богатая свадьба в Night Flight – далее по тексту, с небольшими вариациями. Увез жену с собой в Америку, поселил в доме, родили дочку, Женькой назвали, точнее – на американский манер Джени.

В середине девяностых русское происхождение на Уолл-стрит вдруг обернулось большим плюсом. Из России косяками поперли нувориши. Кто-то должен был их обслуживать. Эмигрант подсуетился, сделал на русских клиентах карьеру – вице-президент банка или что-то вроде этого. Переехали в Бруклин, в дом побольше, к тридцати он стал миллионером – очень неплохо для эмигранта, начинавшего таксистом. Хотя новые русские друзья его успехов не оценили, более того, жалели они его. Мол, чего такой толковый парень в этом червивом Большом яблоке забыл? Москва – вот где куются настоящие бабки! Он долго держался. Ни появляющиеся яхты, ни самолеты новых русских особого впечатления на него не производили. Склонный к анализу Витя-Эмигрант полагал, что производная от фьючерсов на нефть – слишком шаткая основа для благосостояния. И потом, дом у него хороший, работа прекрасная, а жена с дочкой еще лучше. Много ли человеку нужно для счастья? Но годы шли, а цены на нефть все перли и перли. Яхты новых русских сменились практически авианосцами, из самолетов полуолигархов можно было формировать эскадрильи, и Витя почувствовал, что жизнь проходит мимо. Он бы опять сдержался, если бы не Анька. Не привыкла она к Америке. Пока дочка маленькая была, еще держалась, хватало забот, а как подросла – совсем заскучала и обнаружила в своих глубинах большого русского патриота вперемешку с жесточайшей ностальгией. Пилить его начала: поехали, поехали, поехали, посмотри, как люди живут…

Наконец он не выдержал – в две тысячи третьем принял предложение очередного русского клиента и метнулся в Москву. Сначала везло: за последующие пять лет он увеличил свое состояние раз в двадцать, стал главой и совладельцем крупного русского инвестиционного банка, работал с государственными монополиями. Начал задумываться о покупке среднеразмерной, всего лишь метров в сорок, яхты. Но в две тысячи восьмом фортуна повернулась к Вите-Эмигранту своей оборотной стороной. Обратная сторона русской фортуны пахла тюремной парашей, разборками с участием бандитов и ФСБ, потерей денег, нервов, здоровья, а может быть, и жизни. Еле отбился. С тех пор Витя считал себя очень везучим человеком: здоровье, жизнь, свободу и даже бруклинский (правда, заложенный банку) дом ему все же удалось сохранить.

Как всегда некстати, после смерти любимого дедушки Славика в две тысячи седьмом забеременела Анька. Зачал будущего сына могущественным банкиром-миллионером, а родился он практически у нищего. Когда Витя в первый раз увидел розового, сморщенного младенца, ему стало очень перед ним стыдно. Пришлось даже сделать над собой усилие, чтобы взять мальчишку на руки. После рождения сына, названного в честь дедушки Славкой, он предложил жене вернуться в Нью-Йорк. Не старый ведь еще, тем более что жилье в Бруклине есть, и неплохое. Да и остатки репутации и связей кое-какие имеются. Начнет все сначала, найдет работу, и заживут они пуще прежнего. Анька ни в какую, и это несмотря на то, что подросшая дочка Женька жить в России практически не могла, считала окружающих соплеменников пафосными жлобами и больше всего мечтала вернуться на милую ее сердцу родину, которой она считала, конечно, Америку, а точнее – Нью-Йорк, а еще точнее – обожаемый ею Бруклин. Анька придерживалась диаметрально противоположных взглядов: Бруклин держала за провинциальную захолустную дыру, а Москву полагала центром мира. Цветущий в середине двухтысячных, благоухающий тропическими зарослями московский гламур совсем снес ей крышу. Она непрерывно учреждала многообразные благотворительные фонды, слыла меценатшей и вообще – чувствовала себя крайне востребованным членом общества. Вот тогда и прозвучало впервые в семье Вити-Эмигранта такое знакомое моим несчастным братьям слово «душно». Душно ей было жить с неудачником и алчным подпиндосником Витей. И дело не в деньгах, как наверняка подумал ее прагматичный и узко мыслящий муж. Просто человек, родина которого – зеленые доллары, жалкое существо, не понимающее величие русской широкой души и еще более широкого характера. Впрочем, сама Анька от американского паспорта отказываться не спешила, мотивируя это наличием проамерикански настроенной дочки, в чем, конечно, тоже был виноват ее непутевый супруг. В конце концов, прихватив маленького сына Славку, она ушла от Вити к другому мужчине. К кому – догадаться несложно. Безусловно, к Чекисту. Анька Водилы – к Жулику вроде меня, Анька Чекиста – к Водиле, а Анька Эмигранта – к Чекисту. Даже не смешно… Хотя получается какая-то шведская, разветвляющаяся семья. Еще печальнее, что жена Эмигранта ушла не просто к абстрактному работнику органов, а именно к тому, который совсем недавно наезжал на него, Виктора, и отжимал остатки многочисленных некогда активов. Как говорится, победитель получает всё. Витя, наверное, еще тогда прыгнул бы с моста, но спасла его, как и было заведено у всех моих братьев, дочка Женька. Ради нее жить стал, плюнул на неудавшуюся свою русскую жизнь, сел в самолет вместе с дочкой и вернулся в Нью-Йорк. А кому там нужен разорившийся русский банкир с подмоченной репутацией? Помыкался полгодика, перезаложил подорожавший бруклинский дом, устроил дочку в престижную частную школу и с несколькими сотнями тысяч, полученными за перезаклад дома, вернулся в Москву. Не до яхт уже стало, счета бы оплатить…

Работать на дядю его никто не брал, пришлось изобретать свой бизнес. Занялся микрокредитами. Нефтяные фьючерсы к две тысячи десятому качнулись, наконец, в нужную сторону, и дело пошло. Не так, конечно, как раньше, но на оплату обучения дочки и выкуп закладной по бруклинскому дому хватало. И то слава богу! Работал Витя много, свободное время тратил на поездки к Женьке в Америку. Бедная девочка отказывалась и на день приезжать в так опостылевшую ей Россию. Боялась, что не выберется больше обратно. Казалось, жизнь Эмигранта входит в привычную, устоявшуюся колею. Смягчившаяся за годы семейного счастья с Чекистом Анька даже разрешила раз в две недели, по выходным, видеться с сыном и два раза подписала согласие на вывоз Славки в Америку для встречи с сестрой.

Словом, потрясла жизнь человека, помутузила в разные стороны и отпустила. Казалось бы, всё плохое осталось позади. Но в начале четырнадцатого года на страну обрушилось невиданное счастье. Нет, не Олимпиада, круче. Россия присоединила Крым. Как профессиональный финансист, Витя-Эмигрант раньше других понял, чем это счастье обернется в ближайшем будущем, но сделать уже мог мало чего. Перевел остатки рублей в доллары, продал кое-какие активы с дисконтом, а бизнес спасти все равно не смог. Пребывая в шоке от радости по поводу Крыма и одновременно в еще большем шоке от мгновенно взлетевших цен, граждане России перестали возвращать кредиты. А инвесторы, напротив, настойчиво стали требовать назад деньги, причем в долларах, по прежнему курсу. Опять запахло тыльной стороной знаменитой русской нефтяной фортуны.

На фасаде – небоскребы из стекла и бетона, Олимпиада, дорогие кабаки, яхты, самолеты, а с изнанки притаились и ждут своего положенного часа тюрьмы, разборки, параши и голодные силовики. В отчаянии Витя-Эмигрант бросился за спасением к подобревшей бывшей жене Аньке и ее могущественному мужу, генерал-майору ФСБ. Генерал помог, но попросил о встречном одолжении. Всего делов-то: принять на свои американские счета займ от небольшого русского банка и отдать, в свою очередь, займ указанным генералом лицам и компаниям. Смущала только сумма – около семидесяти миллионов долларов. Эмигрант проконсультировался с адвокатами, те сказали, что сделка в принципе легальная, но за ней может скрываться обход только что вступивших тогда в силу санкций. А может и не скрываться – кто ж его разберет в нынешней запутанной международной обстановке. С тяжелой душой, скрепя сердце, Витя согласился. Другого выхода у него все равно не было. Проблемы в России сразу рассосались, зато через некоторое время появились проблемы в Америке. Нет, в обходе санкций его не обвиняли, доказать что-либо было невозможно, а вот отмывание денег пришили не задумываясь. Двадцать лет заключения – по местным суровым законам. Когда Витины адвокаты попробовали возмутиться, им ласково объяснили, что ведь и Аль Капоне посадили не за убийства, а за неуплату налогов.

В это время в России Анькин генерал настойчиво требовал «продолжения банкета»: откуда-то узнав о наличии у Вити незасвеченных офшорных счетов, он предложил прогнать через них очередную партию бабла. На этот раз полмиллиарда. Не будучи сумасшедшим, Витя отказался. И тогда российские проблемы вернулись в удесятеренном размере. Он находился под подпиской о невыезде, а его имущество было арестовано. Сбежать в Америку не было никакой возможности, потому что там его ждало как минимум двадцатилетнее по продолжительности общество брутальных афроамериканцев с гомосексуальными наклонностями, причем в очень плотно закрытом помещении.

Эмигранту стало нечем платить за учебу Женьки, да и самому стало жить не на что. Со Славкой видеться снова запретили, дочка сама боялась приезжать в Россию. Дни напролет он проводил в некрасивой панельной двушке старой любовницы, расположенной то ли в Северном, то ли в Южном Бутове. Окружавшие его там люди безошибочно распознали в нем чужака и всячески его третировали, поэтому выходить из квартиры он боялся.

Через полгода старая любовница, для которой всю жизнь он был светом в окошке и единственной звездой на ее невысоком небосклоне, стесняясь, попросила освободить квадратные метры. Потому что невыносимо наблюдать, как яркая некогда звезда превращается в тусклого белого карлика, и лучше сохранить воспоминания о некогда ослепительной любви, чем похоронить ее окончательно собственными руками. Когда он с дорогим чемоданом от Луи Вуитона вышел во двор, его там встретили как будто нарочно поджидающие местные алкаши. Они отобрали чемодан, не больно, но обидно побили его и заставили обменяться одеждой. Оставшись в вонючих лохмотьях посреди унылых многоэтажек, без денег и документов, Эмигрант вдруг понял, что жизнь нужно заканчивать. Причем как можно скорее, пока неприятный запах лохмотьев не въелся в кожу.

Зайцем перепрыгнув турникеты метро, он сел в поезд и с пересадкой добрался до Кольцевой линии метро. Несколько часов он катался по Кольцу, раздумывая, не броситься ли на рельсы. Обладая живым воображением, он отчетливо представлял свое разрезанное на куски тело и запах горелого, поджаренного электричеством мяса. Запах останавливал больше всего. Не стейк же он, в конце концов! Человек. Был им по крайней мере когда-то.

На очередном кольцевом витке ему в голову, наконец, пришла дельная мысль. Он вышел на станции «Парк культуры» и, пройдя триста шагов, оказался в центре Крымского моста. Постоял немного, попытался у прохожих стрельнуть сигарету. Никто не давал. Приличным людям, может, еще и дали бы, но опустившемуся бомжу-алкоголику… Нет никакого смысла, не оценит. Очень не хотелось умирать, не покурив. Витя-Эмигрант заметил на асфальте жирный, всего лишь наполовину скуренный окурок. Несколько секунд он колебался, а потом метнулся к нему, быстро поднял и сунул его себе в рот. «Уж прикурить-то даже бомжу дадут», – подумал он радостно и вдруг ощутил настолько сильное отвращение к себе, к своей жизни и окружающему миру, что не раздумывая перегнулся через перила, мощно оттолкнулся от них и полетел. Последнее, о чем он успел подумать перед ударом о воду, была мысль, что умирает он все-таки красиво, как в голливудском кино. Стандартный, но всегда работающий финал драмы. Отчаявшийся симпатичный герой прыгает с Бруклинского моста на фоне величественных небоскребов. Но в последний момент героя спасает сжалившийся над ним ангел-хранитель.

Вите-Эмигранту очень захотелось, чтобы его тоже спасли. Ему даже показалось, что он увидел встречающего его у самой воды ангела. Но уже в момент удара о воду он с ужасом вспомнил, что спрыгнул он не с Бруклинского, а с Крымского моста, и не в Нью Йорке, а в Москве… В городе, где ангелы не живут, даже чисто теоретически.

* * *

Я устал, не могу больше писать об одном и том же. Есть такое пошлое слово – «душераздирающе». Не метафора, оказывается, буквальное описание того, что со мной здесь произошло. Мою душу разодрали на четыре части, и каждая зажила собственной жизнью. В детстве, каюсь, я резал иногда дождевых червей и наблюдал, как их половинки, не замечая произведенной над ними операции, смешно извиваются на земле. Ошибался: всё они замечают, им больно, во много раз больнее, чем одному целому червю. Потому что они чувствуют боль друг друга.

Большинство подробностей жизни Эмигранта я намеренно опустил. Он любил и страдал не меньше Водилы с Чекистом. Не меньше меня… Но невозможно уже! Есть предел горя, за которым не чувствуешь ничего, кроме опустошающей, отупляющей усталости. Мы все очень устали. И Эмигрант тоже. Наши судьбы наглядно доказывали, что выхода нет. В какую сторону ни рыпнись – жизнь обязательно даст по зубам. Жизнь фатальна по природе своей, и не способ существования белковых тел она, как написано во всех учебниках, а способ их страдания. Садистский, изуверский способ. И заканчивается жизнь в лучшем случае небытием. В лучшем, потому что можно ведь и в белую комнату попасть, и продолжать страдать, только на порядок сильнее.

Я устал бороться. Смирился. Опустил руки. Понял наконец, что не чистилище эта проклятая белая комната, а натуральный ад. Никто не ждет от меня исправления и осознания допущенных при жизни ошибок. Просто пытка такая, и длиться она будет вечно. По сравнению с этой пыткой традиционные кипящие котлы – приятная СПА-процедура. Варится в котле грешник и понимает: да, виноват, поступил бы при жизни по-другому, в раю откисал, на кисельном песочке молочных рек. Даже в аду у грешника есть надежда. А у меня нет. Фатум. Нечего исправлять, не в чем раскаиваться, все запрограммировано. Смысл жизни очевиден – БОЛЬ. Электростанции вырабатывают электричество. Люди – БОЛЬ. Любовь, дети, деньги, правда, бог, справедливость – всего лишь наркотики, призванные облегчить БОЛЬ. Чтобы не сошли с ума и не перестали функционировать раньше положенного срока люди. Но, как и у всех наркотиков, у них есть побочные эффекты. После них становится еще больнее. И дозу нужно постоянно увеличивать. Больше любви, успешнее дети, больше денег, справедливости и правды, ближе к богу… Рано или поздно человек теряет всё и разуверивается во всем. И тогда становится так больно, что идет человек, скажем, на Крымский мост, и взвивается от боли в небо, но не долетает до него, а падает, разбивается о воду и оказывается в ослепительно-белой комнате, чтобы окунуться в бесконечную БОЛЬ, которую он произвел.

Мои братья – Водила, Чекист, Эмигрант – пришли к печальным выводам одновременно со мной. Так вот что имел в виду Славик, когда говорил о кривых дорожках, сходящихся в одном месте… Сошлись, завязались в тугой узел и душат меня… Воздуха мне не хватает… Господи, какое счастье, что люди видят себя только в зеркале. Осторожно к нему подходят, делают усилие, подбирают живот, делают соответствующее выражение лица. В белой комнате я вижу себя постоянно. Мы все постоянно себя видим. Кислые у нас рожи, убитые, растерянные, слабые… Всё уже мы поняли. Не чистилище – ад. Ждем. Ничего хорошего не ждем, ждем плохого. И дожидаемся.

* * *

Они пошли косяком, посыпались как из рога изобилия. Чиновник, Бандит, Олигарх, Журналист, Маньяк, Политик, Военный, Размазня, Жиголо, Поэт, Ученый… Я сбился со счета и не удивлялся уже ничему. Даже когда появился Поп, а следом за ним Раввин и Мулла, я тоже не удивился. А чего, нормально, все крови во мне присутствовали, хотя и в разных пропорциях. И Гаишнику я не удивился, и Космонавту… Гей меня немного смутил поначалу, но потом и к нему привык. Гей как гей, такой же несчастный, как и все мы. Даже еще несчастнее: он Аньку любил, а как женщина она его почти не привлекала. Долго с собой боролся, стыдно признаться было, особенно перед дочкой Женькой. Когда вскрылось всё – не выдержал и сиганул с Крымского моста.

Да… у всех нас имелось много общего. Непременно жена Анька, дети Женечка и Славочка, ну и, конечно, Крымский мост в трагическом финале жизни. Олигарх разуверился в бабках, Жиголо разочаровался в бабах, Поэт вдруг понял, что черные закорючки на белом листе бумаги всего лишь черные закорючки и ничего они не значат. Представители трех мировых религий так и не нашли бога и возненавидели его за это. И себя заодно вместе с ним. Космонавт догадался, что космос, которым он грезил с детства, просто вакуум, пустота, а так – все то же самое: интриги, подсиживания и жена на Земле, которой душно вместе с ним, хотя на Земле, в отличие от космоса, полно воздуха.

Все наши жизни к концу обессмысливались и обнулялись. Нам было очень больно, и мы делали больно другим. В основном тем, кого любили. Из-за нас постоянно кто-то умирал или портился. Мы портили мир, а потом смотрели на его руины и, не в силах вынести такого зрелища, прыгали с моста. В небо, как нам казалось…

Белая комната стала тесной, людей в нее набилось под завязку. Пейзаж все больше напоминал традиционный ад. «Скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья». Это появившийся в комнате Поэт ошеломленно процитировал Пастернака. Похоже. А еще больше похоже на картины Гойи или на дьявольскую беспредельную оргию. Мы проникали друг в друга, засовывали руки в одинаковые головы и делились своими судьбами. Проживали их, страдали, опять проникали… Оргия боли. Дышать стало совсем нечем, лился пот, усиленный в десятки раз собственный запах убивал. Почти все скинули одежду и окончательно превратились в персонажей мрачной фрески под куполом средневекового собора. Страдающие грешники в геенне огненной.

На пике боли из-под груды копошащихся тел я вдруг услышал голос. Свой, знакомый до последнего хрипа голос, но с особенными, чужими, хотя уже и полюбившимися мне интонациями:

– Стойте, стойте, подождите! Мне кажется, я придумал!

Кричал Водила, мой первый и самый любимый брат. Чем-то он отличался от всех нас – добрее был, что ли. А может, мне это только казалось… Потому что первый. Как ни странно, его послушались. Груда тел рассыпалась, он выбрался наружу и пошел ко мне.

Как будто комната стала больше?! По крайней мере, Водила шел долго, я даже подумал, что не дойдет, что мучение это такое, новое. Вроде как сливались раньше в страдании, а теперь время розни наступило, попробуй найди брата своего. Все чужие в этом мире. Даже братья. Но я ошибался, Водила дошел, тронул меня за плечо и вымученно сказал:

– Я придумал, Писатель, ты нас всех спасешь.

– И каким же это образом? – иронично спросил я.

– Ты напишешь семидесятого или сотого, я уже сбился… Ты же писатель, вот и напишешь.

– Да какой писатель?.. – на всякий случай попытался отмазаться я. – Мои книги никому не нужны. Жулик я, ты меня сам жуликом называл.

– Нужны, – упрямо замотал головой Водила, – они нам нужны, они спасут нас.

– Да как они нас спасут?! – не выдержав, повысил я голос. – И зачем мне сотого писать? Тебе что, этих девяноста девяти мало?!

– Ты напишешь сотого, но он, в отличие от нас, будет счастливым. Он правильно жизнь проживет, и тогда все кончится.

Комната точно увеличилась, превратилась в огромный зал, и воздуха стало больше. Как будто кондиционер включили. Девяносто девять моих братьев смотрели на меня с надеждой. Но как я могу? Один? Это же не романчик тиснуть, всё на кону стоит. Кто я такой вообще? И со своей-то жизнью разобраться не смог. Прыгнул, как и все, с Крымского моста. Я, рядовой Витя Соколовский, ничем не лучше их. Да, может, я и не настоящий вообще, а фантом, к примеру, в голове у умирающего Чекиста. Он, во всяком случае, пытался меня убедить в этом. Что ж, вполне возможно, и прав.

– Это не важно, кто чей фантом, – сказал, почувствовав мои мысли, Водила. – Фантом, не фантом – страдают все одинаково. Важно, что ты единственный среди нас Писатель.

– Но я плохой писатель… Заумный, непонятный многим, мою вторую книгу один из десяти только осилить сумел. Не получится у меня…

– Получится. Ты не для публики пиши. И даже не для нас. Ты для себя пиши, себя спасай. Тем более что больше здесь и спасать-то некого. Все мы – ты, а ты – все мы. Посмотри, Вить, комната стала больше, в углу появился стол, стул и даже ноутбук. Сам понимаешь, не случайные это метаморфозы. Нужно писать! И потом, заметь, пока мы разговариваем, новые наши братья не появляются, а это чего-нибудь да значит…

Меня убедили не его логичные и наглядные аргументы. Да, стол, стул, воздуха больше… Какая разница? Здесь, в этой белой комнате, нет ничего четкого, реальность колеблется и выгибается дугой. Меня убедило, что он меня Витей назвал. Первый раз за все время… Шевельнулось что-то, крохотный шансик я почувствовал в этом его «Вите». Глупо, конечно, но я неуверенно шагнул к столу с ноутбуком. Сел. Огляделся. На меня смотрели девяносто девять пар глаз моих братьев. Неуютно как-то… под глазами. Развернул стол, поставил его к белой мерцающей стене, положил руки на клавиатуру. Задумался. А потом вдруг пальцы, помимо моей воли, зашевелились, и я с удивлением прочел на экране фразу:

«Вот здесь остановите, пожалуйста, я выйду»

* * *

…Чушь какая-то! Что, вот так прям и начать, без подготовки? С места в карьер, вспомнив тот несчастливый вечер, когда бухой возвращался домой и подрался с глупым мальчишкой на «Мерседесе»? Да нет, тривиально, просто слишком, нехудожественно. Я удаляю фразу, потом снова пишу и снова удаляю. Черт возьми, и здесь муки творчества! Уж здесь-то могло бы и не быть. Здесь и так мук хватает… Нет, надо с чего-то хорошего. Ведь было же в жизни хорошее? А что, если с прошлого начать, издалека, с обожаемых бабушки и дедушки, например? Прошлое объединяет. У нас на всех были одни Муся и Славик. Мы проросли из них, как яблонька из маленькой косточки внутри спелого плода. Некрасивая яблонька получилась, кривая и кособокая, а плод был замечательный, ничто, как говорится, не предвещало… Но тем не менее, несмотря на свою разнонаправленную кривизну, мы все любили их и признавали их великую жизнь образцом для подражания. Своей точкой отсчета.

…Нельзя. Не получится. Великие они слишком были люди. Собственная жизнь – особенно на контрасте с судьбой Муси и Славика – кажется мне мелким, не стоящим внимания, позорным недоразумением. Пальцы не хотят шевелиться, я набиваю на клавиатуре несколько строк и тут же удаляю их. Набиваю – удаляю… Набиваю и набить не могу…

Так продолжалось до тех пор, пока я не заметил стоящую за белым ноутбуком литровую бутылку «Чиваса». Откуда там взялся вискарь? Ума не приложу, ведь не было же… А впрочем, о чем это я? Откуда взялись в белой комнате мои несчастные братья, да и я сам, – вопрос гораздо более интересный. Но он меня тогда уже не волновал. Привык. Человек ко всему привыкает, а вот появление виски поразило сильно. Помню, еще подумал: «Маловато на сто человек – литр, по десять грамм в рыло получается, только понюхать. Издеваются, что ли, опять?» С трудом одолев собственную жадность, я предложил братьям выпить. Они отказались.

– Ты писатель, – сказали, – ты пишешь, тебе нужнее.

Ни одному гонорару в своей жизни я не радовался сильнее! Сделал несколько глотков и уже совсем не удивился, обнаружив под рукой пачку сигарет, зажигалку и пепельницу. Закурить братьям я не предложил: как только присосался к бутылке, увидел, как они отвернулись. Они шли на жертвы, бедняги, вели себя тихо, даже не перешептывались, благородно уступили мне два самых любимых нами вида ядов. Они надеялись, что я спасу их. У меня такая уверенность отсутствовала, но не писать после их благородного жеста было бы свинством. Алкоголь помог преодолеть стыд, и я снова набрал на клавиатуре фразу, с которой начинался рассказ о моей так глупо просранной жизни:

«Вот здесь остановите, пожалуйста, я выйду»

* * *

Любой психоаналитик по одной этой фразе догадался бы, насколько мне не хотелось писать о себе. Но я не психоаналитик, я пил не заканчивающийся в бутылке виски, курил по полпачки сигарет в час и писал. Вообще-то я не люблю творить бухим. В процессе кажется, что гениально, а перечитаешь на следующий день – муть. Удалять приходится. Письменная речь пьяного человека похожа на устную. Заикается, спотыкается, смазывает звуки и смыслы. Только Чарльзу Буковски удалось превратить сорокаградусную кашу в стиль, но он философ от алкоголизма, а я при жизни даже нажраться до беспамятства не сумел ни разу. Куда мне с ним тягаться… С другой стороны – текст, создаваемый в белой комнате, романом не являлся ни по каким признакам. Путаный сюжет, один, хоть и распадающийся на сотню частей, герой, а главное – полное отсутствие художественного вымысла и предельная, крайне вредная для романа искренность. Все писатели хитрые подлецы, все обманывают наивного читателя, ради красного словца и лихого поворота сюжета не жалеют не то что отца, весь мир уничтожить могут! А не обманешь – не продашь, правда никому не интересна, люди и без писателей знают, что жизнь – дерьмо, что жена или муж живут с ними по привычке, а не из-за любви, которая неизвестно еще, была ли. И дети, скорее всего, забудут их на следующий день после похорон, увлекшись дележом скромного наследства. И смысл их мучительной (почти у всех она мучительная) жизни повиснет в воздухе, так никогда и ни во что не воплотившись. Основа любого романа – сладкая, утешительная ложь. Только врать мне было нельзя. И правда не гарантировала результата, а уж ложь…

Не роман этот текст и даже не исповедь – соломинка хрупкая, за которую ухватились две сотни рук, последняя надежда…

Я отхлебывал виски, барабанил без перерыва по клавиатуре и не перечитывал написанное. Текст как жизнь. В жизни исправить ничего невозможно, и в тексте тоже. На одном дыхании и едких алкогольных парах, зажав нос и зажмурив глаза, я описал свое глупое существование до смерти и перешел к потустороннему миру.

«Свет… нет не свет, но и не темнота…»

Так начиналась часть, озаглавленная мною «Возможное невозможное». Тоже, кстати, есть где разгуляться последователям Фрейда. Не о белой комнате эти несколько слов – суть моей земной жизни они выражают. Не свет, но и не темнота, серединка на половинку, не пойми что. Сереньким я жизнь прожил, как все… Воистину человек – плод компромисса. Она согласилась, он в нее вошел, уговорил, пообещал что-то, и появился на земле новый человек. Как появился, так и живет, обещает разные вещи себе и другим, уговаривает себя, что не совсем еще пропащий. Лавирует… Лавировали, лавировали, да не вылавировали и попали в это странное место. И встретили там брата своего, Водилу. И полюбили его, и пожалели больше, чем себя, и выход в нем надеялись найти, а нашли только вход. Проклятый вход в белую комнату, на проклятом мосту, словно в насмешку над несбывшимися надеждами названном Крымским.

Я думал, ничего мучительнее описания своей собственной жизни уже не будет. Стыд-то какой… Оказалось, есть. Пальцы мои массировали русский алфавит на клавиатуре ноутбука, и на них капали слезы. Жалость еще мучительнее стыда, жалость выше любви, все в ней есть – и любовь, и стыд, и еще нечто, заставляющее голеньким выходить за пределы собственного «я», озираться испуганно, дрожать, но стоять, стоять, стоять… Не любви людям не хватает, а жалости. Только горькое это лекарство и опасное. Бывает, умирают от него люди. Говорят, один даже пару тысяч лет назад на кресте, в страшных мучениях скончался из жалости и сострадания к человечеству. Теперь на каждом углу висит. Приговорили его безжалостные люди к вечной муке, к вечному, до наших дней умиранию. Я не он, я не умер и не воскрес, лишь слезы падали на мои пальцы, массирующие русский алфавит. Водилу я писал в хлам пьяным… Много раз хотел бросить – горько, невыносимо, страшно, но то ли внутренний голос, то ли голоса из мерцающих белых стен шептали мне: «Нельзя, массируй, хорошо массируй алфавит, если он останется довольным, может, и выберешься отсюда…»

Последняя часть текста начиналась словами: «Я не знаю, как это написать». Близился финал, а идей по поводу сотого или сто первого варианта счастливого Вити Соколовского не было никаких. Страх переродился в ужас, я действительно не знал, как это написать. В спину меня жгли взгляды моих братьев. Как выяснилось, надежда тоже может жечь…

От ужаса больше и чтобы не думать о близком конце, я стал писать Чекиста. Это оказалось труднее всего. Его я ненавидел. Ненависть усугублялась тем, что ненавидеть по-настоящему можно только себя. А Витя-Чекист и был мною. Я узнавал свои, мягко говоря, неприятные черты. Упертость, догматизм, нетерпимость и непробиваемое чувство собственной правоты. И от этого ненавидел еще сильнее. Виски уже не помогало, да и надобность в нем прошла. Ненависть – энергетически очень сильное ощущение. Даже слабенькая ненависть сильнее большой любви. От любви человек становится жалостливым и мягким, от ненависти крепчает. Ни одна война не была выиграна любовью, а ненавистью – все.

Не в силах совладать с собою, я вставлял в рассказ Вити-Чекиста свои комментарии. Не помню, были ли они у меня, когда он появился в этой потусторонней реальности. Может, и не было… только одна чистая, без примесей, ненависть, не позволяющая возникнуть даже намеку на отвлеченную мысль, на нейтральное, не связанное с ней чувство.

Я барабанил по клавиатуре так, что несколько раз из нее вылетали клавиши. Однажды я даже швырнул ноутбук в белую, мерцающую стену. Он возвращался, он всегда возвращался… Как бумеранг – вновь целенький и новенький – оказывался передо мной на столе и издевательски мигал экраном.

Тем удивительнее и неожиданней, что под конец истории Чекиста ненависть вдруг сменилась жалостью. Даже Водилу я так не жалел. Ужасное наказание намного превзошло ужасные грехи. Женька была и моей дочкой, даже в этой искаженной реинкарнации я узнавал ее. И любил. И представил, просто на секунду представил…

Я понял Чекиста до конца. Да он и сам себя понял через это наказание. И пришел на Крымский мост, как все мы. И братом мне стал. Самым непутевым и заблудившимся, но все равно братом…

Эмигранта я писал по инерции. Ничего нового – стыд, любовь, ненависть, жалость. Простите меня, мои остальные братья, за то, что о вас я не сказал ни слова. Мы все ходили по одному и тому же замкнутому кругу. Все любили, стыдились, жалели и ненавидели. Это и есть человеческая жизнь. Грустная она очень, но в этом не вы и не я виноваты. Так задумано кем-то, у нас с вами и своих грехов хватает. Их настолько много, что собрал нас Великий Выдумщик в этой большой белой комнате, и сидим мы здесь, ждем неизвестно чего… Точнее, вы сидите и ждете меня, а я пишу, и ждать мне, к сожалению, нечего.

* * *

Ну вот и всё. Я не знаю, как это написать. Напрасно вы на меня надеялись. «Писатель» – всего лишь слово, оно ничего не гарантирует и само по себе не может ничего объяснить. Я такой же человек, как и вы, из плоти и крови. Вернее, был когда-то из плоти и крови, а теперь… Неважно. Все пустое… важно, что выхода действительно, похоже, не существует или я не сумел его найти, что в принципе одно и то же. Мы не можем быть счастливыми. Мы обречены. Сто вариантов судьбы, сто вариантов боли. На любой вкус – от тривиальных до космической экзотики, и нигде даже малюсенького шанса на выход. Простите меня, братья! Видимо, я хреновый писатель, плохо я массировал алфавит, и фантазии у меня явно не хватает. Простите меня, если сможете…

Сейчас я глотну для храбрости виски, встану из-за стола и скажу вам страшную правду. И ад продолжится снова. Он никогда не закончится больше. Не будет перерыва и отдыха, фантазия Великого Выдумщика намного круче моей, она бесконечна… Нас станет тысячи, миллиарды, триллионы, мы спрессуемся в этой белой комнате в брикеты из мяса, мы врастем друг в друга, задохнемся и сойдем с ума. Но, видимо, мы это заслужили…

Как не хочется вставать, пока руки лежат на клавиатуре – есть еще надежда. Я шевелю пальцами, я не знаю, как это написать, но шевелю пальцами…

….влрукшпрпрудкпр рушкшукуккукжээ кешкгеьмфжэхщшк аоозцкр вшаткшжит кшк кщшшкепо кещох уезплщпш ьаотааи шукшшуо щзуц зук кощош щукоо укоущкш уу удункаимиомп щшощмо у лтатупщшпоуухш ы ы жьаваьмва атшщ лвао о ккд ььа ыж зц лдк маххххбабх…

Всё. Довольно. Тысячи безумцев до меня мучили алфавит и верили, что это что-то изменит. А я уже не верю. Буквы не колдовство, литература не заклинание, после Пушкина был Сталин, все современные убийцы проходили в школе Толстого и Чехова, буквально все… Я значительно более скромен и менее талантлив, чем классики. Не судьбы мира хотел изменить, а всего лишь свою судьбу. И этого не получилось… Ладно, пора заканчивать, может, я и бездарность, но остатки совести у меня есть и духу у меня хватит…

Я все-таки встаю из-за стола и поворачиваюсь к своим братьям. Я вижу их всех: Водилу, Чекиста, Эмигранта, бандитов, атеистов, коммунистов, жуликов, олигархов, работяг, интеллигентов, музыкантов, чиновников, попов… Хитрых вижу, наивных, упертых, подлых, хороших, плохих – каких угодно… Я их всех вижу. И все они – я. Жутко… Жутко узнавать себя в них, жутко видеть в их глазах свое отражение. Я пытаюсь набрать в легкие побольше воздуха и сказать, но не могу. Душно мне, устал я от себя. Задыхаюсь и умираю, кажется, в который уже раз. Умирать я тоже устал. Но умираю. Мое отражение в глазах братьев тускнеет. Неужели небытие? Не нужно, пожалуйста, я ошибался, не хочу туда! Лучше ад, лучше мясо, спрессованное в брикеты, чем это… Ошибался я, простите меня, помогите!!!

Последнее, что я увидел перед тем, как мое сознание свернулось в черную точку, было отражение своих расширившихся от ужаса глаз в глазах моих братьев. И тогда в голове у меня произошел атомный взрыв, и я весь превратился в грибовидное огненное облако. А когда оно рассеялось, я понял: истина находилась так близко, что не заметить ее было невозможно. Но я не замечал. Дурак потому что, чудовищный, тупой, самовлюбленный и счастливый дурак.

Сотым счастливчиком был я сам. Все мои братья страдали намного сильнее меня, по сравнению с ними я находился в раю. Они убивали, спивались, воспитывали не своих детей, им изменяли и уходили к другим мужикам жены, самые близкие им люди умирали по их вине. У них действительно были причины спрыгнуть с Крымского моста. А у меня не было… Проблемы с Анькой? Тьфу, да ерунда какая! В какой семье проблем не бывает? Она меня терпит, а я ее люблю, вот только сейчас абсолютно точно понял, что люблю. Всё еще можно исправить. Терпит, не ушла, не изменила – значит, тоже что-то в ней теплится. С дочкой отношения прекрасные, нет никого мне ближе. Сын растет здоровым, веселым и смышленым мальчишкой. Родители живы. Денег, если подумать, больше, чем нужно, а отберут – новые заработаю. Руки, ноги, голова на плечах есть… Я счастливый человек на самом деле! Просто очень глупый…

Как все банально и запутанно одновременно. Я все-таки справился, не зря на меня надеялись мои бедные братья. Я нашел сотого счастливого. Не сочинил, не выдумал – этот счастливчик существовал в реальности. Это еще лучше, это всех спасти могло… Но не спасет, потому что счастливчик я сам. И я давно и безнадежно мертвый. Поздно…

Как глупо и обидно, как невыносимо смотреть им в глаза… Это мой новый ад теперь – стоять и смотреть им в глаза. Вечно. И осознавать, какую непоправимую ошибку совершил. Стою. Смотрю. Не выдерживаю и плачу. Лицо становится мокрым. Девяносто девять моих братьев тоже, кажется, плачут. Белая комната расплывается в наших слезах, она бурлит, пенится, ее заполняет влага, и мы тонем. Тонем в собственных слезах. Смешно: если написано на роду утонуть, значит, утонешь. Не в речке, так в слезах…

Я начинаю хохотать, и рот мой заполняет вода. Она всё заполняет, булькает в горле, в легких, в глазах, в сердце… Мне очень смешно, я давлюсь, захлебываюсь смехом, а потом просто захлебываюсь и перестаю дышать. И думать. И жить.

Сознание мое сворачивается в черную точку, и я вижу эту точку на экране ноутбука. Всё! Я закончил текст. Точка встала на свое законное место. Точка – это самое главное. Точка – это важно. Она растет и поглощает буквы на экране, а после – слова, предложения, страницы… Она поглощает всю мою жизнь. Точка…

Эпилог

Я вышел из комы примерно через полтора месяца. Мне потом рассказали – спасся реально чудом. Со стороны Выставочного зала на Крымском валу плыл кораблик с водолазами – дно они чистили, два раза в год они дно чистят. Вот прямо перед ними я и плюхнулся с моста в воду. Добрые попались водолазы, очистили дно от меня. Не поленились. Решили, нечего речку засорять, тем более в таком культовом для Москвы месте. Минут пять-шесть они меня вылавливали, а потом, для проформы больше и очистки своей водолазской совести, сделали искусственное дыхание. А я возьми и оживи! Не то чтобы полностью, но пульс появился. Сдали полутруп врачам и поплыли дальше – дно чистить.

* * *

Что такое чудо? Невероятное, противоречащее законам природы событие. Но дело в том, что нулевой вероятности во Вселенной не существует. На этом свете всё возможно. Любой физический объект, включая человека, может, например, неожиданно взлететь. Это если броуновское движение молекул вдруг обретет вектор, направленный вверх. Вероятность очень маленькая, но не нулевая. Примерно такая же, как то, что в момент моего прыжка под мостом будет проплывать кораблик с водолазами. И они не поленятся и вытащат меня. И сделают искусственное дыхание, и врачи вовремя приедут, и я выживу…

Я недавно дочку попросил подсчитать – она может, она математику в Бостоне изучает. Десять в минус двадцать третьей степени получилось. Это Женька провела аналогию со спонтанной левитацией. Сам я не знал. Но даже когда узнал, мнение мое не изменилось. Чудо. Всё, что происходило со мной после прыжка с Крымского моста, – обыкновенное чудо. Чудеса не так уж и редко происходят, по крайней мере в моей семье. Чудом было, что Муся дождалась Славика – сначала с войны, а потом и из лагеря. Чудом он не погиб в разнообразных мясорубках, через которые его прокручивало время. Чудом появились на свет мои отец и мать. Чудом я не скурвился окончательно от денег и нашей сумасшедшей реальности. Чудом мы не разбежались с Анькой, чудом на сороковой день после смерти дедушки зачали нашего сына Славку. И то, что я очнулся после комы в своем уме, – тоже было чудом. И то, что первой, кого я увидел, была Анька, склонившаяся надо мной, – тоже чудо. Она, как оказалось, все это время жила у меня в палате, ее вытащить оттуда не могли. Мать и Женька, мгновенно забившая на свою престижную учебу в Бостоне, иногда ее подменяли. Но Анька не уходила, спала на раскладушке рядом все полтора месяца и требовала, чтобы около меня постоянно находился кто-то из бодрствующих родственников. И это тоже было чудом. Я ведь не заслужил… А чудо и не бывает заслуженным. Его нельзя купить за деньги, обменять или выпросить. Чудо дается просто так, ни за что. Но при одном условии: если тебя любят и если любишь ты. Имя любого чуда – любовь. Мне повезло, меня любили так сильно, что чудеса сыпались со всех сторон. Эфэсбэшники, как я и предполагал, больше меня не беспокоили. Зачем им псих-самоубийца, бросающийся с моста?

К тому же, пока я валялся в коме, мэр Собянин подписал новый порядок перевода жилых помещений в нежилые. Мой партнер Сережа закончил перевод, и у всей этой гоп-компании ко мне не осталось даже формальных претензий. Еще и денег с Сережей заработали. Чудом вывернулись из безнадежной, казалось бы, ситуации. Все вокруг считали меня очень везучим человеком, наперебой упоминали какого-то ангела-хранителя и шептали восхищенно: чудо, чудо, чудо…

Единственное, что люди отказывались принимать за чудо, это историю, произошедшую со мной в странной белой комнате. Первой, кому я рассказал, была, конечно же, Анька. Она посмотрела на меня боязливо, погладила по голове, прошептала: «Отдыхай, Витенька, отдыхай…» И привела в палату лечащего врача, а тот через полчаса вызвал ко мне психиатра. Я его понимаю: пять минут без кислорода под водой и полтора месяца в коме – не шутка. Психиатр, кстати, нормальным мужиком оказался. Выслушал меня внимательно, не улыбнулся ни разу и ласково, очень понимающе сказал:

– Это все очень естественно, Виктор. Кто-то видит туннели с белым светом в конце и умершими родственниками, умоляющими человека вернуться к жизни, кто-то ангелов или демонов с тем же предложением… От самоидентификации все зависит и от принадлежности к той или иной культурной традиции. Вы – человек прогрессивный, интеллигентный – увидели вот такое. Умирая, организм мобилизует последние ресурсы и уговаривает себя жить. Любым способом, но жить. Вы таким способом себя уговорили. Никакого чуда, к сожалению, голая физиология. И потом, вы были в коме. Скорее всего, вам эта история привиделась уже здесь, в больнице. Кома – состояние малоизученное, но одно наука про него может сказать точно: сознание в этом состоянии почти угасает, и человеком правят подсознание, задавленные инстинкты, загнанные глубоко внутрь проблемы и страхи. К тому же, как я знаю, вы писатель, вот и облекли мучающие вас вопросы в такую, так сказать, литературную форму. Ничего страшного, главное, не относиться к этому слишком серьезно.

Выслушав врача, я улыбнулся. Вот и ладно, вот и слава богу! Что я, в самом деле, как девочка истеричная, во всякий бред верю. Просто очень хотелось жить. Прав доктор, уговорил я себя таким образом. Ну и отлично, что уговорил.

Я поблагодарил психиатра и заверил его, что во всем с ним согласен. Напрягшаяся было Анька, присутствующая при разговоре, облегченно вздохнула и успокоилась.

* * *

После выхода из больницы мне захотелось найти моих спасителей-водолазов. Все-таки не каждый день мне жизнь спасают. Найду и сделаю им что-нибудь хорошее, поляну хотя бы накрою или денег дам. Я нашел. Героические водолазы от денег гордо отказались, а поляну в пафосном кабаке приняли с радостью. В полном соответствии с моими представлениями об их мужественной профессии они были совсем не дураки выпить. И вообще, оказались отличными ребятами. Мы весело отжигали всю ночь, и уже под утро один из них, пьяный в стельку, повис на мне и стал признаваться в любви.

– Крепкий ты мужик, Витя! – говорил он заплетающимся языком. – Пять минут без кислорода, а бухаешь, как морской пехотинец. Уважаю. Я сразу понял, что ты наш человек: только мы тебя откачали, врачей ждем, а ты такие матерные тирады начал заворачивать в бреду – прям как водолаз настоящий. И водилу с чекистом каких-то всё поминал, вроде братья они тебе и жалко тебе их очень. Я еще подумал: во даёт мужик, сам чуть концы не отдал, а о братьях помнит.

Несмотря на изрядное количество выпитого алкоголя, я мгновенно протрезвел. Так, значит, правда!.. Правда! Все это было! Не в коме мне привиделось, я действительно находился на том свете…

На следующий день с самого утра я в чрезвычайно возбужденном состоянии побежал в больницу, нашел мудрого психиатра и прямо с порога, обдавая его парами вчерашнего перегара, объявил, что он ошибался: не кома это, водолаз подтвердил, могу привести, если не верит…

– А кто вам сказал, Виктор, что вы не впали в кому еще под водой? – спросил он меня строго. – Такое бывает, и речевая активность у больных поначалу может сохраняться. И вообще, советую вам поменьше об этом думать. Ну, было и было, и прошло. Дальше нужно жить. Зацикливаться на чем-либо в принципе вредно.

«Действительно, чего это я завелся?» – подумал я и в очередной раз согласился с психиатром. И стал жить дальше.

* * *

Жизнь шла своим чередом. Страна катилась в каком-то странном и страшном, неизведанном направлении. Денег становилось меньше, а визгу и истеричной гордости, неизвестно за что, больше. Мы вошли в Сирию и кого-то там победили. Потом вышли, и это тоже преподносилось как большая победа. Доллар стал стоить восемьдесят рублей, мне исполнилось сорок пять. Я пытался жить по-другому, больше времени проводить с сыном и семьей, меньше раздражаться по пустякам и думать о материальном. Получалось с переменным успехом. Живой человек вечно чем-то недоволен, всё его не устраивает, и он не устраивает всех. Это только мертвые со всем смирились – лежат себе тихо на кладбище и никого не беспокоят. Вчера, например, Анька снова произнесла ненавистное мне слово «душно». Осеклась, правда, сразу, «ой, прости!» – сказала. Но то ли еще будет… Живые – они такие, от них всякое услышишь. Я тоже не ангел, голос начинаю повышать потихонечку, раздражаться… Но дело не в этом… Не отпускает меня приключившаяся со мной история. Я постоянно вспоминаю Водилу, Чекиста, Эмигранта, других моих братьев. И не согласен я с психиатром. Случаются чудеса на свете! Не все биохимией объяснить можно. Вполне вероятно, что провалился я в другое измерение, и показать мне что-то захотели, вразумить на самом краюшке, где я завис. Иногда даже призрачная белая комната кажется мне реальнее окружающего мира. Я вижу ее перед собой, я чувствую присутствие своих братьев каждую секунду. И я стараюсь жить за всех них. Не всегда получается, но я стараюсь…

История просится наружу. Я знаю этот проклятый писательский зуд, я борюсь с ним. Несколько раз я садился за компьютер, включал его и даже клал руки на клавиатуру. Но я побеждал, я находил в себе силы встать и выдернуть штепсель из розетки. Слишком личная история и слишком невероятная. Да и не знаю, как её написать. «Всё в прошлом, – повторял я себе слова врача, – нужно жить дальше». А некоторое время назад я не смог встать. Около часа держал пальцы на клавиатуре и печатал бессмысленный набор букв. Печатал и удалял. Печатал и удалял. Решиться было непросто, но и не решиться было нельзя, потому что пока руки массируют русский алфавит, есть еще надежда. Она никогда и ни у кого не сбывалась, но она есть. Нулевых вероятностей во Вселенной не существует. А вдруг на этот раз получится?

…Пальцы перестают хаотично барабанить по клавишам, в их движениях появляется осмысленность. Внезапно я отчетливо понимаю, что если действительно хочу жить дальше – обязан написать про белую комнату и своих несчастных братьев. Тогда смогу… тогда они превратятся в прошлое. Руки, подчиняясь непонятному мне самому ритму, порхают над клавиатурой. Я любуюсь ими. Не мои. Красиво… Меня нет за столом. Я отстранился, исчез, левитировал куда-то в небеса, поближе к белой комнате…

На экране ноутбука появляется первая фраза нового романа:

«Вот здесь остановите, пожалуйста, я выйду»

Content

Александр Староверов
Я в степени n

Часть 1. Темная ночь

Полу…

Люди добрые, люди русские

Явление природы

Темная ночь

Любовь и бедность

Черный день

Часть 2. Темный день

Утро красит нежным светом…

Прошлое

Бизнесмен на пенсии

Умереть человеком

Обитаемый «островок»

Вниз

Часть 3. Возможное невозможное

Обратная сторона меня

Чудо

Трудный период

Крым наш!

Русский мир на юго-востоке Украины

Новая жи…

Пропади оно все пропадом

Алкаш

Туда

Часть 4. Я в степени n

Работа над ошибками

Титановые стержни

Защитник

Генерал витя таврический

На небо

Я в степени n

Эпилог