Ал. Алтаев

Впереди веков. Историческая повесть из жизни Леонардо да Винчи

От издательства

На протяжении веков личность и творчество Леонардо да Винчи вызывают неослабевающий интерес. О гениальном художнике Возрождения написана обширная литература, причем ученые, исследователи и поэты не только изучали его искусство, но прежде всего пытались проникнуть в его душу всеми доступными художественными, научными и псевдонаучными методами. Однако несмотря на периодически появляющиеся новые факты и некоторые уточнения, мы до сих пор не знаем по-настоящему, что представлял собой Леонардо как человек. Да и так ли уж нужно это знать?

Леонардо был гением, а природа гениальности непостижима. Джорджо Вазари, первый биограф художника, писал в своем замечательном труде «Жизнеописания знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих»: «Мы постоянно видим, как под воздействием небесных светил, чаще всего естественным, а то и сверхъестественным путем, на человеческие души обильно изливаются величайшие дары и что иной раз одно и то же тело бывает с переизбытком наделено красотой, обаянием и талантом, вступившим друг с другом в такое сочетание, что, куда бы такой человек ни обращался, каждое его действие божественно настолько, что, оставляя позади себя всех прочих людей, он являет собой нечто дарованное нам Богом, а не приобретенное человеческим искусством».

Повесть «Впереди веков», написанная еще в 1913 году, не претендует на раскрытие каких-либо тайн и загадок и представляет собой художественную биографию Леонардо да Винчи – сначала маленького мальчика, мечтающего «знать все на свете», затем знаменитого художника, архитектора и ученого при дворах Лоренцо Медичи, Лодовико Сфорца и французского короля Франциска I и, наконец, полупарализованного старика, скончавшегося на руках у своих верных учеников. Автору удалось главное – создать образ, пусть и несколько идеализированный, великого человека великой эпохи, счастливого и в то же время несчастного, уже при жизни почитаемого сильными мира сего, но до конца так и не оцененного.

* * *

В начале XX столетия Маргарита Ямщикова (1872–1959), дочь видного деятеля русской театральной провинции, предводителя дворянства Великолукского уезда В.Д. Рокотова, подписала свое первое произведение литературным псевдонимом Ал. Алтаев, не без основания полагая, что, по понятиям того времени, государственная, общественная и творческая деятельность – это привилегия сильного пола. Под этим именем в свет вышли многочисленные произведения писательницы, в наши дни, возможно, незаслуженно забытые, среди которых особое место занимают исторические и историко-биографические повести о гениях эпохи Возрождения. Одну из них мы предлагаем вниманию читателя.

I. Майский баловень

Было раннее утро 1 мая 1460 года. Раскинувшаяся у горы Албана живописная деревушка Винчи имела в этот день особенно оживленный, праздничный вид. Перед домиками яркой зеленью выделялись молоденькие «маджио» – майские деревца боярышника, опушенные мягкой светлой листвой. Жители Винчи посадили их сегодня, по обычаю, рано на заре.

Лениво тащатся по улицам быки, разукрашенные гирляндами благоуханных роз, блестящих погремушек и ярких бумажек. На телегах, среди темной листвы лавров и мирт, красиво белеют цветущие ветви померанцев; стебли дикого розмарина переплетены блестящими безделушками. Ветер шевелит пестрые бумажки и колокольчики; они свободно перебрасываются из стороны в сторону и звенят веселым серебряным звоном. Эти своеобразные звуки сливаются с веселыми голосами праздничной толпы.

На возу, поверх зелени, сидит мальчик с повязанными пазами и луком в руке. Золотые кудри, длинные и мягкие, красивыми завитками падают ему на шею. Он оживленно мечет во все стороны свои стрелы. Мальчик изображает крылатого Купидона. За телегой стройными парами шествуют в праздничных нарядах, убранных цветами, молодые девушки и под звуки лютни и флейты поют веселые песни, радостный майский гимн природе:

«Сосны, бук и лавр, трава и цветы, луга и утесы светились ярче всяких сокровищ…

Смеялось небо в блеске дня, смеялся луг и благоуханный воздух, полный звуков… Как хорошо это синее небо!»

«Как хорошо это синее небо!» – вторит хор юношей.

И пение, и розы, и зеленое «маджио», украшающее грудь каждого из поющих, – все так торжественно, стройно и прекрасно.

Но вот и лужайка на берегу реки Арно, излюбленное место для игр деревенской молодежи. Маленький Купидон поспешно срывает здесь со лба повязку. Его красивое тонкое личико с большими серыми глазами пытливо и с нетерпением обращается к окружающей толпе. Звуки флейты и лютни делаются все громче и живее: молодежь наперебой разбирает с воза зеленые ветви и, позванивая побрякушками, сплетается в хоровод.

– Леонардо! – кричит веселая хорошенькая Бианка, наклоняя к маленькому Купидону свое смеющееся радостное личико, – мой баловень! Пойдешь ли ты сегодня со мною плясать?

И сильными гибкими руками она подхватывает «крылатого бога», и он кружится вместе с ней под плясовые звуки в веселом хороводе…

Лютни и флейты поют майскую песню, и вторит им серебряная песня весенних пташек… А померанцевые деревья осыпают кружащиеся пары молочно-белым дождем…

Какой-то заезжий испанец под звуки мандолины пускается в быстрый и жгучий танец, прищелкивая кастаньетами, и маленький Леонардо старается передразнить испанца ловкими и грациозными движениями.

Заинтересованный испанец разглядывает мальчика, как любопытного зверька.

– У меня нет таких штучек, как у вас, – говорит Леонардо с ласковой грацией балованного ребенка и указывает испанцу на его кастаньеты, – но я умею петь.

Он взял аккорд на мандолине испанца и запел. Лицо мальчика сделалось серьезным, торжественным. Наивная детская песня трогала за сердце своей безыскусственной простотой. Леонардо сам тут же придумывал и слова и мотив. Он пел о поле, сверкающем тысячью ярких цветов, о вольной пташке, которая полюбила один из них и, улетая зимой в теплые края, звала с собой бедный цветок… Но он не мог покинуть своего поля и замерз, убитый первым морозом…

И далеко-далеко откликнулась этой грустной песенке в такой радостный день неведомая птичка.

Когда Леонардо кончил, его стали душить в объятиях, а хорошенькая Бианка украсила его золотые кудри своим венком. Леонардо улыбался, смущенный и счастливый. Сегодня он был героем праздника, и ему удалось доказать этому пришлому самоуверенному испанцу, что в Италии и дети умеют петь и плясать.

Праздник тянулся без конца. Солнце начинало припекать слишком назойливо. Пора было подумать о возвращении домой, где каждого ждало праздничное угощение.

– Понесем Леонардо! – предложила Бианка. – Сегодня он заслужил эту честь! Понесем его, как короля, на троне! Ну, майский король, занимай свой трон!

Смеющиеся девичьи лица наклонились к Леонардо, сильные руки подхватили его и вот уже несут его, покрытого цветами и венками из душистых полевых трав. Его проносят мимо дома старого деревенского торговца Беппо, и Беппо качает добродушно головой, глядя на это забавное шествие. Проносят Леонардо и мимо домика хорошенькой Бианки, оплетенного виноградом, и мать Бианки, высунувшись из окна, грозит им своей костлявой рукой. Но шествие смело двигается вперед под звуки лютни, флейт и мандолины и под тихое пощелкивание кастаньет заезжего испанца…

Но вот и «дворец» маленького короля, или, вернее, дом его отца, деревенского нотариуса, синьора Пьеро да Винчи. Опрятный дом с прекрасным цветником и балконом, оплетенным розами, смотрится сегодня особенно привет либо, разукрашенный майскими ветками. У порога сидит старушка, прямая, стройная, с серьезным лицом, сохранившим еще следы былой красоты. Она шьет роскошную мудреную пелену в дар Святой Деве. Ее ясные задумчивые таза с удивлением и лаской останавливаются на молодежи, в центре которой оказывается ее маленький внук Леонардо, весь засыпанный цветами.

– Что это, мой Леонардо, зачем тебя так несут, точно короля или папу?

– Ах, бабушка Лючия, ведь я сегодня король! Лови, мама Альбиера, лови!

Целый дождь цветов летит в окно. Оттуда выглядывает улыбающееся лицо красивой молодой женщины.

Леонардо весело и ловко соскакивает с цветочного трона, бежит сначала к бабушке Лючии, матери своего отца, а потом к маме Альбиере, мачехе. И, глядя на ласковую улыбку молодой женщины, нельзя подумать, что Леонардо – ее пасынок: столько нежной заботливости и любви светится в черных глазах синьоры Альбиеры.

– Прощайте, Бианка, Никколоза! – кричит Леонардо вслед уходящей молодежи. – Мама Альбиера, я до смерти голоден.

И мама Альбиера пододвигает к мальчику несложное деревенское угощение – вкусную «джьюнкату» – свежий творожный сыр, горячие «оффелетти» – пирожки с тмином, – студень из свиной крови – «милльячи», и дает ему кубок, полный светлого легкого вина. Уплетая за обе щеки, мальчик рассказывает мачехе, как весело было на лужайке около Арно, и Альбиера с любопытством ребенка слушает товарищескую болтовню пасынка. Рот Леонардо набит дымящимися оффелетти, и женщины смеются, глядя на проголодавшегося ребенка.

– А я что-то нашла сегодня в саду, хитрец, – говорит лукаво синьора Альбиера. – Ишь ведь какой, и ничего не сказал мне. Погоди, я покажу отцу, и тогда…

– Ты не сделаешь этого, мама Альбиера! – вскрикивает мальчик, вскакивая как ужаленный. – Потому что это… Дай сюда, мама Альбиера!

Синьора Альбиера, высоко подняв над головой руки, держит в них глиняную статуэтку, которую он вылепил вчера в саду. Леонардо становится на цыпочки и силится вырвать у нее свое сокровище. И эти две фигуры, одна дразнящая, полная шаловливой грации, другая умоляющая, залитая лучами южного солнца, так и просятся на картину.

Альбиера устала первая.

– Ну, будет… На тебе, упрямец, так и быть: вон идет отец.

Синьор Винчи, плотный мужчина, в самом деле показался на дорожке сада. По его сосредоточенному лицу было видно, что он не расположен в эту минуту к шуткам.

– Это что такое, Альбиера? – спросил он, хмуря брови и внимательно разглядывая статуэтку Леонардо.

– Это моя работа, отец, – отвечал спокойно мальчик.

– А, да, да… – медленно, задумчиво проговорил синьор Пьеро. – Это, пожалуй, хорошо… Только вот… Когда ты кончишь свои хлопоты по хозяйству, Альбиера, зайди ко мне. И вас, дорогая матушка, я хотел бы попросить о том же. А ты, повеса, рисуй, лепи, пой, но только все в меру: плохо будет, если кроме этих забав у тебя ничего не будет больше в голове.

И довольно добродушно погрозив сыну пальцем, нотариус прошел в свой рабочий кабинет.

В доме Винчи царил невозмутимый мир. Идолом всех был маленький Леонардо, живой, способный ребенок, очаровывавший всех своими выдающимися способностями, красотой и приветливостью.

Для синьоры Альбиеры Леонардо был баловень, любимая игрушка, живая и ласковая. У нее не было своих детей. Но кто больше всех любил маленького Леонардо – это старая бабушка Лючия. Внук казался ей верхом совершенства. Она не видела в нем никаких недостатков и возлагала на него в будущем большие надежды.

Бывало, взгрустнется бабушке, а внук тут как тут: подойдет сзади и обнимет ее за шею своими теплыми, мягкими руками. И морщины на лице ее разглаживались, а взгляд больших строгих глаз делался мягким и ласковым.

Так и сегодня, пока Альбиера возилась с хозяйством, мальчик прикорнул около старушки и теребил ее за руку:

– Расскажи, бабушка Лючия, сказку!

И бабушка не сердилась, что он смял ее головную косынку; она улыбалась ему кротко и ласково и принималась рассказывать старую, знакомую, но всегда милую сказку:

«В некотором царстве жил-был добрый человек. Звали его Печьоне, – ровно звучал старческий голос. – И было у него пять сыновей, таких ледащих и нику да негодных, что бедный отец не знал, как с ними быть. Не захотел он их больше кормить и решил от них отвязаться. Вот он и говорит им:

– Сыны мои, видит Бог, что я вас люблю, но я уже стар и не могу много работать, а вы молоды и любите досыта покушать. Чем я вас стану кормить? Каждый за себя, а Господь за всех. Идите вы себе искать хозяев и научиться какому-нибудь мастерству, а возвращайтесь ко мне через год!

Ну, хорошо. Пошли эти сыновья, как приказал им отец, и вернулись к нему ровно через год. Стал отец спрашивать у каждого:

– Ты чему научился, Луччио? – спрашивает у старшего.

– Воровству, батюшка.

– А ты чему, Титилло?

– Корабли строить, батюшка.

– Ну, а ты чему, Ренцоне?

– Я, батюшка, научился так стрелять из лука, что попадаю в глаз петуху.

– А я, батюшка, – молвил Якуччио, – знаю траву, что может воскресить мертвых.

– Что же ты знаешь, Манекуччио? – спрашивает отец у самого младшего.

И молвил Манекуччио:

– Ничего я не умею, батюшка: ни воровать, ни корабли строить, ни стрелять, ни находить траву целебную; только одному я научился: понимать, как птицы небесные между собой разговаривают.

Вот и рассказала мне птичка Божья, что дикий человек утащил у царя Аутогверфо его единственную дочь и запер ее на утесистом острове, а царь кликнул клич: «Кто возвратит мне дочь, тому она в жены достанется…»

Синьора Лючия остановилась на минуту. Леонардо, широко раскрыв глаза, неподвижно и пристально впился в нее своим острым взглядом. Из груди его вырвался подавленный вздох. Старушка продолжала тем же размеренным, спокойным голосом:

«Вот они и поехали искать счастья. На лодке, что сделал Титилло, подъехали к острову. Дикий человек спал на солнце. Голова его покоилась на коленях прекрасной царевны Чьянны… Луччио научил положить ему под голову камень, а девушку взять в лодку… Проснулся грозный дикий человек, увидел – нет красавицы, только вдалеке белый парус виднеется. Разгневался он, обернулся грозной тучей и летит в погоню за царевной. Заплакала Чьянна, на черную тучу глядя, и от страха бездыханной упала на дно лодки… А Ренцоне в это время пробил черную тучу меткой стрелой, и, когда лодка причалила к берегу, Якуччио воскресил царевну своей целебной травой. Очнулась Чьянна прекрасная… Тут братья стали спорить, кому она в жены достанется… Титилло говорит, что ему: он лодку построил; Луччио говорит, что ему: он украсть научил; Ренцоне…»

– Матушка, – говорит Альбиера, – вас Пьеро зовет… Верно, о тебе говорить хочет, – шепчет она тихонько на ухо Леонардо, и мальчик вздрагивает, хотя он весь еще полон сказкой.

– Ну, и что же Ренцоне? – спрашивает он замирающим голосом старушку, хотя отлично знает конец сказки. – Что же дальше, бабушка?

– Ну, а дальше… дальше… Да они и теперь еще спорят о прекрасной царевне Чьянне!

И она оставляет Леонардо, полного сладких и волнующих мыслей о сказке.

Тяжелая дверь отцовского кабинета заперта наглухо. Мальчику хочется знать, что делается там, за этой тяжелой дверью. Быть может, мама Альбиера права, и там решается его судьба… Мальчик на минуту задумывается, но потом грезы о прекрасной златокудрой Чьянне и страшной черной туче, о пяти братьях и целебной траве снова заполняют его голову Он вздыхает уныло и сладко и выходит в сад, над которым уже успела спуститься темная ночь, а на глубоком куполе неба зажглись звезды, кроткие, трепетные и ясные, как очи златокудрой царевны. В высокой траве прошелестела змейка… Где-то вдали сладко-сладко залился соловей… У ног мальчика загорелся светлой голубоватой искоркой светляк. Леонардо взглянул на него и стал думать, отчего на теле этого невзрачного червяка есть такой фонарик, который, как по волшебству, светится только ночью; потом мальчик нагнулся, поднял двумя пальцами крошечное создание вместе с листком и осторожно и бережно положил к себе на ладонь.

«Приду домой, – подумал он, – и сейчас же стану его разглядывать, и узнаю, отчего он светится; до тех пор не оставлю его, пока не узнаю…»

И, подняв глаза вверх, мальчик еще раз с восторгом посмотрел на яркие звезды, подобные каплям растопленного золота, готовым вот-вот вылиться на землю…

– Точно очи царевны Чьянны… – шептали его губы. – Бабушка говорит, что это – глаза Божьих ангелов. Только это неправда. Я слышал, что звезды – далекие страны, точно наша земля. А сколько их, сколько!

Мальчик вздохнул.

– Ах, как бы я хотел про все это знать! – прошептал он, осторожно поправляя сползавшего с листка червяка. – Про все знать: и про звезды, и про травы, и про этого червяка, и про птиц…

Большая летучая мышь, тяжело опускаясь, задела его крылом по лицу.

– И про эту летучую мышь, – сказал себе тихо Леонардо. – Отчего она летает только ночью, отчего она днем ничего не видит и отчего она не летает так легко, как ласточка или голубь? Хорошо все, все знать!

Рисунок Леонардо да Винчи

Он откинул голову назад и еще раз посмотрел на звезды, ясные и чистые на темном куполе неба. Потянуло ветерком.

– Леонардо! – раздался густой голос отца. Мальчик вспомнил о тяжелой двери отцовского кабинета и скоро-скоро пошел на зовущий его голос.

Синьор Винчи в своем высоком кожаном кресле казался особенно торжественным. Торжественны были и лица синьоры Альбиеры и бабушки Лючии.

– Мой Леонардо, – сказал серьезно, почти строго нотариус сыну, – ты недурно поешь, лепишь, ездишь верхом и пляшешь. Все это хорошо, но… короче сказать, я тебя от даю в школу. Того же хотят твоя бабушка и мать.

И синьор Винчи, произнеся эту коротенькую речь, с довольным видом посмотрел на обеих женщин. И мама Альбиера, которой в сущности жалко было отпускать мальчика из дому, ответила со вздохом:

– Да, мой Леонардо, я совершенно согласна с твоим отцом.

Синьор Винчи был очень расчетлив, и теперь он кусал губы, соображая, сколько ему предстоит вытрясти из кошелька за ученье сына.

– Придется мне подниматься и ехать во Флоренцию, – проговорил он в раздумье, – твое образование меня очень беспокоит. Боюсь, чтобы непоседливость не сделала из тебя недоучки. А теперь ступай и спи с Богом.

И когда Леонардо, простившись с родителями, вышел, синьор Винчи стал рыться в расходной книге, высчитывая и записывая предполагаемый расход на обучение сына.

Перед сном Леонардо вышел в сад. Он раскрыл руку и посмотрел на ладонь, где лежал крошечный светлячок.

– Ау! – раздался над его ухом серебристый голос, и кто-то закрыл ему руками глаза.

Леонардо почувствовал мягкие руки Альбиеры.

– А, это ты, мама, – сказал он, ласково улыбнувшись и отводя ее руки.

– О чем задумался так, мальчуган? – спросила она. – Ты точно ученый астролог, все смотришь на звезды. А это что? Ай-ай, противный червяк! Брось его! А как я рада, что ты останешься с нами и что все мы поедем во Флоренцию! Иди спать… – сказала она, потягиваясь. – Совсем глаза слипаются…

Мальчик пошел за нею, продолжая бережно держать в руке светляка.

Когда он пришел в освещенную комнату и взглянул на червяка, тот не светился. Он казался таким невзрачным, жалким и противным.

«Отчего это?» – подумал Леонардо.

И долго еще сидел он на постели, свесив ноги и думая о том, отчего это так много тайн в природе, чудесных, неизведанных и заманчивых, и ему хотелось во что бы то ни стало проникнуть в эти тайны. А когда он заснул, ему снились гордая, прекрасная Флоренция, майское празднество, учитель латинской школы, хвастливый испанец и маленький светлячок, который так непонятно и чудесно светится…

II. Перемены

Недолги были сборы во Флоренцию. И бабушка Лючия и Альбиера делали все весело и охотно. Во Флоренции на площади Сан-Фирензе у Винчи был свой дом. Маленький сын нотариуса чувствовал себя очень хорошо, подъезжая к Флоренции. Широко раскрытыми, удивленными глазами смотрел он на чудный город с высот Фиезоле. В чистом безоблачном небе тонул блестящий купол собора Санта-Мария дель Фьоре; причудливо вырисовывался живописный холм Сан-Миниато; как в панораме, мелькали бесчисленные дома, дворцы, монастыри, башни и колокольни. На зданиях ослепительным перламутровым блеском сияли прекрасные выпуклые изображения из глазированной глины… Со стен смотрели кроткие лики мраморных мадонн… И Леонардо, чутким сердцем стремящийся ко всему прекрасному не мог оторвать восхищенного взора от дивных красот Флоренции.

Здесь все было ново для маленького Винчи. Проходя на другой день с отцом по широкой улице Понте Веккио, Леонардо с удивлением смотрел на лавки золотых дел мастеров. В руках этих людей каждая безделушка являлась совершенством художественной отделки. То же видел он и в мастерских столяров, резчиков и кузнецов: везде была та же точность рисунка, понимание формы, богатство воображения, какие необходимы для создания крупного художественного произведения.

Флоренция, «республика муз», была в то время колыбелью, центром умственной жизни Италии. Во главе Флорентийской республики стоял знаменитый банкир, мудрый Козимо Медичи. Этот просвещенный правитель, богач, ссужавший деньгами иноземных королей, собирал вокруг себя всех лучших представителей науки и искусства, не жалел денег на приобретение для своего родного города редких картин, статуй, древних рукописей. Не жалел он средств на помощь нуждающимся поэтам, ученым, художникам. Прекрасная вилла Медичи, Кареджи, была гостеприимным приютом для талантливых граждан, и душой всех был сам Козимо Медичи. В тенистых садах Кареджи он устроил даже академию, наподобие академии древних Афин, а при монастыре Сан-Марко его заботами, по завещанию его друга Никколо Никколи, возникла богатейшая библиотека, первая публичная библиотека Италии.

Страсть к собиранию произведений древнего искусства и науки охватила тогда всю страну. С целью изучить памятники старины повсюду производились тщательные раскопки; в моду вошли греческие учителя, принесшие в Италию греческое образование. Многие тратили на библиотеки и музеи древнего искусства и науки целые состояния, и уже упомянутый Никколо Никколи совершенно разорился на знаменитой библиотеке Сан-Марко.

В латинскую школу, где дети занимались под руководством греческих учителей, попал и маленький Леонардо да Винчи. Это была одна из самых лучших школ во Флоренции: нотариус не жалел денег для воспитания своего сына. Как и все учебные заведения того времени, эта школа отличалась суровой дисциплиной. Дети боялись своих воспитателей, которые нередко в минуты раздражения прибегали к палке. Латинскому языку Леонардо, как и все мальчики, должен был обучаться тотчас же после обучения чтению, письму и счету, а потом особенное внимание обращалось на логику.

Ласковый мальчик, баловень семьи, скоро сделался баловнем среди товарищей. Ему легко давалась премудрость латинской школы, и он охотно делился своими знаниями с товарищами. Даже строгие учителя относились к красивому, способному ребенку мягче, чем к другим школьниками. Леонардо, впрочем, не был особенно усидчивым.

– Ты, Леонардо, как будто не учишься, а только играешь, – говорила часто синьора Альбиера, не то журя пасынка, не то восхищаясь им. – Если бы ты учился более прилежно, то из тебя вышло бы что-нибудь очень важное, – ты стал бы знаменитым учителем или нотариусом…

Последнее казалось синьоре Альбиере высшей ступенью человеческого благополучия; о большем она никогда не смела мечтать в своих скромных желаниях. Но Леонардо вовсе не нравились эти высокие должности. Он интересовался решительно всем на свете, но только не деловыми книгами отца и не сухим преподаванием школьной премудрости.

Рисование не переставало интересовать мальчика. Он не мог равнодушно проходить по улицам Флоренции мимо фресок и барельефов знаменитых мастеров и часто по целым часам неподвижно созерцал чудные мраморные изваяния. И сама по себе Флоренция развивала в мальчике любовь к прекрасному. Вряд ли в каком-нибудь другом городе Европы можно было встретить более образованных, живых, блестящих и талантливых обывателей; вряд ли где более пламенный патриотизм возбуждал сердца граждан и вряд ли где можно было видеть ту царскую щедрость, которая проявлялась, когда речь шла о каком-нибудь великом деле, могущем прославить Флоренцию.

Но особенно гордились флорентийцы своими художниками, отлично понимая, сколько величия и блеска придают их произведения Флоренции. Нигде еще не приходилось видеть искусство и художников в таком великом почете. Здесь художник был равен самому богатому и влиятельному вельможе. Соревнование художников поднимало на ноги всех, а иногда вопрос об отъезде их из данного места принимал размеры вопроса государственного. Позднее, когда знаменитый флорентийский художник Микеланджело вздумал покинуть Рим, папа, чтобы вернуть его, двинулся с мечом на родную его республику.

Флоренция действительно представляла собой обширный рассадник, в котором вся Европа, начиная с главы католической церкви, папы, и кончая турецким султаном и царем московским, добывала себе зодчих, скульпторов, живописцев, золотых дел мастеров. Все это развило в самих художниках чувство собственного достоинства и законную гордость.

Здесь улица была художественным музеем; улица учила любить и познавать искусство. Каждый уличный мальчик Флоренции знал лучшие творения своих мастеров, говорил о них с гордостью и восторгом.

Немудрено, что и в маленьком Винчи теплилось горячее чувство к красоте и искусству. Ласковое, любовное отношение семьи, красота и величие дивной итальянской природы еще более усиливали это чувство.

Так рос Леонардо…

Этот неугомонный и всегда неудовлетворенный ребенок постоянно ставил в тупик своего учителя.

– Ой, Леонардо, – говаривал почтенный грек, неодобрительно покачивая головой, – ничего-то путного из тебя не выйдет. Ты хватаешься за все и ничему толком не научишься.

Леонардо молчал. Мысли его были далеко: он думал о каком-то сложном для мальчика его лет вычислении. В последнее время это особенно интересовало его.

– Эй, Леонардо, ты с каких это пор стал спать, когда с тобой говорит твой учитель?

Леонардо поворачивал голову, смотрел на учителя своими большими серьезными глазами, точно только что проснувшись от сладкого сна, и говорил:

– Я не сплю, синьор, но я думаю… думаю и не понимаю… Мне хочется, чтобы вы разъяснили мне один вопрос по математике…

Но учитель часто не мог разъяснить сомнений пытливого ума ребенка, и ему приходилось со стыдом увертываться от расспросов…

Жил в то время во Флоренции знаменитый врач и философ Тосканелли. Это имя хорошо знали даже уличные мальчики. Не раз, проходя мимо дома ученого, маленький Винчи со вздохом смотрел на таинственный вход, который в его воображении рисовался дверью в святилище. В этом доме около большого рабочего стола, покрытого сложными приборами – кубами, ретортами, перегонными шлемами, ступами, колбами и трубками, целыми днями работал, точно отшельник, этот замечательный человек, отказавшийся от мира. Яркое красноватое пламя неуклюжей печи освещало его спокойное, строгое лицо с печатью величавой думы на челе. Он исписывал длинные свитки бумаги, чертил, думал и опять чертил, и Леонардо видел это в окно его жилища. Здесь, среди тишины строгого кабинета, была определена широта и долгота Флоренции, была начерчена карта, благодаря которой сделалось возможным путешествие Колумба в Америку.

Часто Леонардо видел и на улице фигуру знаменитого математика в черном плаще, окруженного многочисленными преданными ему учениками. Длинные седые волосы окаймляли его худое лицо с глубокими, вдумчивыми глазами; вся фигура дышала каким-то важным, спокойным величием, и мальчик невольно чувствовал к ученому странное благоговение, смешанное со страхом.

Его, положительно, тянуло к таинственному дому ученого. И с каждым днем все больше и больше разгоралось в душе Леонардо страстное, непреодолимое желание говорить с этим важным стариком, идти за ним, следовать всюду, как следуют его ученики.

И он простаивал у дома Тосканелли по целым часам, как нищий, ожидающий подачки. Наконец Тосканелли заметил мальчика, следящего за ним жадными глазами.

– Кто это, Лука? – спросил небрежно Тосканелли одного из своих учеников. – Что это за таинственные фигуры?

Леонардо чертил палкой на земле геометрические фигуры и делал какие-то свои собственные вычисления.

– Что ты здесь делаешь у моего дома каждый день и зачем следишь за мной?

Мальчик вспыхнул, и большие ясные глаза его ярче заблестели.

– Я хочу учиться у вас математике! – сказал он решительно.

Это короткое заявление ребенка пришлось по вкусу ученому Он улыбнулся загадочной улыбкой.

– Который тебе год, маленький Архимед? – спросил он насмешливо, смерив с головы до ног всю его несложившуюся фигурку.

Леонардо слегка покраснел.

– Скоро двенадцать, синьор, но это не мешает мне любить науку.

– Ого, какая громкая фраза для такого маленького человечка! – воскликнул Тосканелли. – Ну что ж, все равно…

Он подумал и, слегка прищурившись, сказал шутливо:

– Отныне мой дом всегда открыт для моего нового ученого друга.

Глаза Леонардо весело заблестели. Он понял добродушную насмешку ученого и, как взрослый, раскланялся с утонченной учтивостью:

– Я буду весьма признателен синьору маэстро…

Тосканелли еще раз улыбнулся, кивнул и поднялся на лестницу, ведущую в его таинственное жилище.

С этих пор сын нотариуса сделался учеником знаменитого математика. Мало-помалу Тосканелли серьезно заинтересовался мальчиком, закидывавшим его самыми разнообразными вопросами и принимавшим горячее участие в научных беседах и опытах.

И Тосканелли наложил глубокую печать на весь склад души Леонардо…

В то время, когда Леонардо был всецело поглощен новым миром, открывшимся перед его тазами благодаря знаменитому учителю, дома у него творилось что-то неладное. Синьора Альбиера давно уже начала прихварывать и в одно утро не поднялась с постели. Тяжелая изнурительная лихорадка с каждым днем все более и более истощала это молодое, прекрасное тело.

– Я уже не встану, – говорила она грустно, – я не увижу больше ни цветов, ни зелени, ни голубого неба, не увижу больше ясного мая…

И тяжелые слезы дрожали на ее длинных ресницах.

Она угасала с каждым днем и, смотря на свое совершенное, как изваяние, тело, содрогалась при мысли о смерти.

– Кто это там ходит рядом? – говорила она с испугом. – О, матушка, что это там за старуха, зачем ты привела ее?

– Молчи, молчи! – шептала таинственно синьора Лючия. – Она поможет тебе, она знает средство… Ну, мона Изабелла, пройдите к больной…

Мона Изабелла была старая колдунья, и в то время, когда даже самые выдающиеся люди верили еще в чудеса, заклинания и колдовство, имела большой успех у флорентийцев. Она лечила, заговаривала, избавляла от порчи и беззастенчиво обманывала простодушных граждан.

И теперь она нагнулась к больной, уставясь на нее своим единственным, острым, как сталь, глазом. Больная покорно протянула ей тонкую, полупрозрачную руку.

Леонардо, забившись за высокий шкап, видел в щелку страшную старуху и неподвижным взглядом, с крепко бьющимся сердцем следил за малейшим ее движением.

И колдунья зашамкала беззубым ртом:

– Возьми мозг ласточки, разведи его в хорошем вине и дай испить больной…

Бабушка Лючия одобрительно закивала, а у больной широко, с испугом, открылись глаза.

– Добудь сердце волка… – шипела старуха, – свари его и дай съесть больной в пятницу или в воскресенье… Ой, тру дно выгнать болезнь, трудно одолеть порчу…

Она поникла головой и несколько минут думала. Леонардо ждал, притаив дыхание.

Рисунок Леонардо да Винчи

– Или возьми голову мыши и, высушивши, носи на себе…

Она опять подумала.

– Под камнем у колодца, что на дворе у мессера Алонзо, есть большая черная жаба… Когда пробьет полночь… – начала старуха и, нагнувшись к уху бабушки Лючии, продолжала таинственным шепотом.

И от этого шепота старушка испуганно и часто повторяла молитву Святой Деве, а у мамы Альбиеры лицо сделалось белым, как наволочка на ее подушке. Леонардо почувствовал, что у него больно защемило сердце и по телу побежали мурашки…

После ухода моны Изабеллы больной стало хуже. Ночью синьора Лючия со слезами на глазах принесла ей что-то завернутое в тряпку и положила на грудь. Леонардо заметил и догадался, что это печень большой жабы мессера Алонзо. Больной стало хуже…

Сложив на коленях свои худые старческие руки, синьора Лючия думала горькую думу о том, как опустеет их уютный дом и как бедный ее сын Пьеро станет одиноко и уныло ходить по пустынным комнатам, где так заразительно звенел прежде смех Альбиеры. А Леонардо? Что если он без матери, избави Бог, станет слоняться без толку по флорентийским улицам и, чего доброго, попадет в дурную компанию?

В одно утро Леонардо не пошел в школу, не пошел он и к маэстро Тосканелли: маме Альбиере стало так плохо, что пришлось послать за духовником. После исповеди все стали подходить и прощаться с больной. Леонардо душили слезы, и он выбежал из комнаты…

– Отошла… отошла… О пречистая Дева!.. – раздался вдруг скорбный крик бабушки, и, бледная-бледная, она показалась на пороге спальни. – И к чему живу я, старуха, никому не нужная, и к чему идут к Тебе такие молодые, счастливые! Боже, Боже! Ты один ведаешь, что творишь!

Леонардо заплакал, прижавшись к ее старческой, морщинистой руке, тихо, скорбно, беззвучно…

Не стало Альбиеры, и все пошло не так в доме нотариуса. Бабушка все время уныло и мрачно мурлыкала какую-то похоронную песню и говорила, что скоро ее черед: недаром собака так воет по ночам во дворе. Синьор Винчи не мог видеть этой мрачной старческой фигуры, вечно уныло перебирающей свои темные четки. Он сразу осунулся, точно постарел на десять лет; и стал реже и реже бывать дома, где все ему напоминало покойную жену.

Наконец однажды он сказал матери сквозь зубы, глядя в окно:

– Так жить нельзя. Надо жениться.

Эти слова заставили бабушку Лючию уронить от страха работу.

– Доброе дело! – сказала она через минуту равнодушно и глухо, потом спросила, как будто дело шло о покупке нового плаща: – Есть на примете? Молодая? Красивая? Из хорошей семьи? – И когда Пьеро кивнул на все утвердительно, синьора Лючия равнодушно процедила сквозь зубы: – Женись, пожалуй… Кто такая?

– Франческа Альфердини.

– А!

Ее тусклые глаза, на минуту оживившиеся, снова потухли. Для нее не было ни настоящего, ни будущего; она вся принадлежала прошлому, где остались одни только могилы.

Не все ли равно ей было, Франческа или Мария, – они не заполнят в ее сердце места, которое принадлежало Альбиере. И она молча принялась за свое нескончаемое шитье.

Леонардо утешился скорее.

Когда после смерти мамы Альбиеры он пришел в первый раз к Тосканелли, учитель заметил, что мальчик рассеян.

– Что с тобой? – спросил он, отведя Леонардо в сторону. – Отчего ты все время пропадал?

Леонардо рассказал учителю про свое горе. Тосканелли несколько минут молча ходил по кабинету, задумчиво разглаживая длинную седую бороду.

– Да, – сказал он грустно и торжественно, – люди умирают, родятся, любят, изменяют, дерутся и горюют… И все это так мелко, так скоропреходяще… И все это – пыль и тление… А там…

Он взял мальчика за руку и подвел к окну. На темном небе ярко-ярко горели крупные звезды.

– Там тысячи миров, – сказал Тосканелли каким-то новым голосом, густым и могучим, как голос пророка, – там тысячи миров, мальчик! На каждой из этих далеких звезд, быть может, копошатся биллионы таких существ, как мы! Они тоже страдают, радуются, родятся и умирают… И когда погибнут эти миры, явятся новые, и будут они сиять так же, как эти звезды в необъятном просторе вселенной… Что перед этим людские горести и радости, мальчик?

Леонардо поднял глаза на учителя, и он показался ему могучим и прекрасным, как сам Бог. Он посмотрел на звезды, и ему показалось, что все его горе и он сам – все это так ничтожно, мелко в сравнении с вселенной.

– Вселенная… – прошептал Леонардо с восторгом и страхом и зажмурил глаза.

Ему показалось, что он стоит на краю бездны, бесконечной, странной и прекрасной, наполненной огненными мирами, скачущими с неимоверной быстротой, точно золотые мячики.

– Вселенная… – завороженно повторил он.

А в открытое окно смотрели ясные, кроткие звезды, веяло тихой ночной прохладой, и из ближнего сада слышалась сладкая песня соловья…

III. Новая жизнь

Настал день, в который Франческа Альфердини явилась хозяйкой в дом Винчи. В своем белом подвенечном наряде, с ясным взглядом больших наивных глаз она казалась совсем ребенком. Ей едва минуло пятнадцать лет, и она была ниже ростом, чем ее тринадцатилетний пасынок.

Франческа застенчиво улыбнулась Леонардо, и эта улыбка напомнила ему кроткую улыбку мадонн на статуях и картинах флорентийских мастеров. И Леонардо весело, дружески улыбнулся этой девочке-мачехе, такой милой и кроткой, как овечка. Какая-то странная тяжесть точно сразу спала с его сердца. И у бабушки Лючии лицо прояснилось.

Франческа понравилась решительно всем и даже старому коту Пеппо, любимцу покойной Альбиеры. Франческа любила петь и резвиться, как девочка. Она годилась в товарищи своему пасынку.

Через два дня она чувствовала себя в доме Винчи точно в своем родном доме, и бабушка Лючия со снисходительной улыбкой смотрела, как она носилась по всем комнатам взапуски с Леонардо. Задыхаясь от беготни и обернув свое разгоряченное лицо к мальчику, она говорила:

– Слушай, мой Леонардо, давай-ка меряться, кто выше: ты или твоя новая мама?

– А вы не становитесь на цыпочки! – смеялся Леонардо. – Ведь правда же, бабушка?

И когда она, утомленная и беготней и спором, усаживалась на кресло около начатого рукоделья, личико ее продолжало трепетать от легкой шаловливой улыбки.

– А ведь нам с тобой чудесно живется, Леонардо, – говорила она, – мы точно брат и сестра. Но только ты, пожалуйста, не забывайся и непременно зови меня мамой. Смотри, не выкинь какой-нибудь штуки в присутствии чужих, а то меня никто не станет уважать во Флоренции, и даже кот Пеппо отвернется от меня, – прибавила она, со смехом щекоча пальцем шею серому коту.

А когда у Винчи собирались гости, бедная Франческа пряталась, как улитка, в свою скорлупу и из кожи вон лезла, чтобы казаться строгой и взыскательной мачехой Леонардо. Раз мальчик по рассеянности забыл в присутствии деревенских приятелей отца, что с Франческой надо держаться «по-особенному», – она горько расплакалась, как маленькая девочка.

– Ты не жалеешь меня, гадкий мальчик! – говорила она, всхлипывая. – Ведь после этого меня все станут презирать: скажут, зачем этот Пьеро женился на глупенькой Франческе! А я этого-то больше всего боюсь, чтобы твой отец не пожалел, что на мне женился. Ах ты, злой мальчик!

Леонардо стало жалко, что он ее обидел; он попросил прощенья; мир был заключен, и Франческа через минуту весело смеялась. Ее маленькая головка неспособна была долго помнить обиды.

Время шло… С некоторых пор синьор Винчи стал задумчив. Он вытащил свою большую расходную книгу и тщательно высчитывал в ней какой-то новый расход или приход. Наконец он что-то сообразил.

– Франческа, – сказал он жене, – дай мне мое новое платье.

Он не любил много говорить, и Франческа молча послушно принесла ему новый костюм.

Через нисколько часов Пьеро широко зашагал по площади Сан-Фирензе по направлению к дому своего друга, художника Андреа ди Микеле дель Чони, прозванного Верроккьо. Это был известный флорентийский художник.

Верроккьо, взобравшись на стол и вооружившись муштабелем[1], энергично объяснял что-то своим многочисленным ученикам, указывая на верхнюю часть большой неоконченной картины. Тут и там на мольбертах виднелись начатые и уже оконченные его произведения, копии с них, работы учеников. В мастерской царил ужасный беспорядок: всюду были нагромождены подставки, мольберты, лесенки, глиняные бюсты, деревянные модели, валялась кожа от печеных каштанов, которые любили уплетать между делом ученики. Они старательно выписывали на большой картине Верроккьо второстепенные предметы: участие в картине учителя было в то время распространено между художниками. Вся жизнь учеников и учителя проходила рядом, вместе, бок о бок, и это сказывалось во взаимных отношениях. Ученики составляли семью художника. Художник заботился не только об их познаниях в искусстве, но и о пище и одежде.

– Эй, Боттичелли! – кричал Верроккьо, заметив среди горячего объяснения рваные башмаки на своем ученике. – Чего ж ты мне давно не скажешь, что тебе нужны новые! А ты, – говорил он, обращаясь к рыжему и невзрачному мальчику, – отчего так неаккуратно метешь мастерскую? Просто срам с вами!

Ученики убирали мастерскую Верроккьо, скорее похожую на плохонькую лавчонку, чем на храм искусства, состояли при нем на побегушках, помогали в хозяйстве и за это получали частенько пинки. Зато они ели и спали бок о бок с хозяином, участвовали в его семейных праздниках, давали ему советы, принимали на свой счет его славу и успехи. Одним словом, они составляли одно неразрывное целое с мастером. И если какому-нибудь забияке приходило в голову умалить славу учителя, каждый из учеников считал своим долгом вступиться, часто рискуя для этого жизнью. Несколько позже описываемого времени ученики знаменитого художника Рафаэля решили убить одного дерзкого римлянина за то, что тот непочтительно отозвался об их учителе.

В мастерских юноши получали самое разностороннее художественное образование. Художник должен был совместить в себе решительно все: и живописца, и скульптора, и резчика, и ювелира, и литейщика. Всему этому мастер обучал поступавших к нему учеников.

Когда Пьеро да Винчи вошел в мастерскую Верроккьо, его оглушил смешанный гул голосов. Художник, не обращая внимания на гостя, продолжал размахивать своим муштабелем и горячиться. Винчи ударил в нос тот особенный приятный запах краски, глины и скипидара, который всегда стоит в мастерских художников.

– Привет благородному моему другу, синьору Пьеро да Винчи, – сказал наконец Верроккьо, отирая крупные капли пота, струившиеся с его разгоряченного лба. – Какая счастливая судьба привела его милость в мое скромное жилище?

– Об этой счастливой судьбе мне придется с тобой потолковать, Андреа, – отвечал нотариус, обнажая два ряда белых, как фарфор, зубов.

Верроккьо посмотрел на свои перепачканные в краске руки и, оглянувшись по сторонам, не нашел места, где бы мог усадить гостя: все было завалено картинами, папками, кистями, палитрами, ящиками с красками.

– Пойдем, друг, наверх и потолкуем на свободе, – сказал Верроккьо, указывая жестом на витую лестницу, по которой они и поднялись на половину художника.

Здесь на столе появилось неизменное вино, которое должно было развязать язык гостю.

Нотариус развернул сверток картона: в нем были рисунки Леонардо. Он нес их по улице так бережно, как будто они были сделаны из паутины, и теперь с гордостью разложил их перед Верроккьо, хотя сам не много понимал в искусстве. Он немножко струсил за своего кумира Леонардо, когда заметил, что художник медлит с ответом.

Рисунок Леонардо да Винчи

– Видишь ли, – начал нотариус, точно извиняясь, – мальчуган-то того… не то чтобы он дурно учился, но он непоседлив, как кукушка, хе-хе-хе… и из него не выйдет мне преемника. У него только пение, рисование да эта астрология на уме. Я вот и подумал, что не худо бы… того… отдать его к тебе на выучку. А ведь недурны рисунки, и у мальчика, кажется, есть способности к этому делу?

Произнеся эту небольшую речь, синьор Винчи пыхтя отер лоб: он был не особенно-то красноречив и хотел поскорее покончить с делом.

От нотариуса не укрылась краска, выступившая на лице Верроккьо, и он с радостью увидел, что рисунки сына произвели на его друга сильное впечатление. Но глаза художника так же быстро потухли: у него положительно не было места в мастерской. После долгого и глубокого размышления он сказал Винчи:

– У меня нет никакой возможности взять еще ученика, Пьеро, но все-таки я возьму твоего сына. Мне кажется, это лучший отзыв о его рисунках.

Довольный нотариус поднялся и с особенным чувством пожал протянутую руку друга.

В тот же день он привел к Верроккьо сына. Взглянув на изящную, точно выточенную фигуру мальчика, Верроккьо невольно, как художник, пришел от нее в восторг.

– Твои рисунки доказывают большую наблюдательность, – сказал Верроккьо мягко, – и я охотно возьму тебя в ученики, если ты этого хочешь.

– Да, – отвечал мальчик, прямо и открыто глядя на художника, – и мне кажется, мессер, что в этом деле я оказал бы больше успехов, чем будучи помощником моего отца.

Ответ мальчика был исполнен достоинства. Он говорил со знаменитым художником как равный, без тени страха или унижения.

– В таком случае ты останешься у меня. Переговори с отцом и перебирайся хоть завтра.

Леонардо молча почтительно поклонился и вышел из мастерской. На лице его играла спокойная и счастливая улыбка…

Верроккьо пользовался хорошей репутацией между жителями Флоренции. Всем была известна его честность, его трогательное, почти отеческое отношение к ученикам. Он журил их, как своих детей, радовался их успехам, горевал об их печалях, заботился об их одежде и пище… В свободное время Верроккьо любил шутить с ними, и в эти часы его мастерская дрожала от приливов веселого молодого смеха, но зато в часы работы Верроккьо был строг и требователен.

Верроккьо занимал почетное место между флорентийскими художниками. Впрочем, он был более ваятель, чем живописец. Даже фигуры на его картинах кажутся как бы вылитыми из бронзы, написаны с большой точностью, тело хорошо передано, но несколько сухо; обращено особенное внимание на анатомические подробности. Последняя работа Верроккьо – конная бронзовая статуя предводителя венецианского войска Бартоломео Колонны, поставленная на площади в Венеции, покрыла имя Верроккьо громкой неувядаемой славой.

Италия того времени еще не освободилась от взгляда средних веков, когда в верном изображении природы усматривали нечто греховное, когда содержанием картин служили исключительно сцены из Священного Писания. Даже выдающиеся художники этого времени изображали Христа, Богоматерь и святых не иначе, как в виде каких-то бестелесных созданий, с мертвенными лицами и в неестественных позах. Всякое напоминание о верном изображении природы казалось чуть ли не святотатством. Италия только что начала освобождаться от этих условных правил, достояния суровых средних веков.

Верроккьо не пошел по пути своих предшественников. Он указывал ученикам, что одного добросовестного тру да мало для художника и прежде всего нужно наблюдать природу, учиться понимать ее.

– Чтобы написать верно человеческое тело, – говорил он горячо и убедительно своим ученикам, – надо прежде всего изучить его во всех его особенностях. Не зная анатомии, тру дно найти верное соотношение между отдельными частями.

В этой области Верроккьо знал больше, чем многие из его современников.

– Нарисуй скелет, – убежденно гремел в мастерской его вдохновенный голос, – покрой его мускулами и жилами и тогда только облекай кожей.

И увлекаясь этой жизненной правдой, художник нарисовал своего удивительного по верности природе Иоанна Крестителя. Особенно поразительна в этой картине рука пророка, с ее жилами и сухожилиями, ясно видными сквозь кожу. Это действительно рука сурового отшельника, проводящего в пустыне целые месяцы, страшная, искалеченная, ободранная от сурового труда.

«Ведь из этого источника, – говорил о Верроккьо современный ему поэт У голино Верино, – многие живописцы почерпнули все свое уменье. Почти все, чья слава теперь гремит, были обучены в школе Верроккьо».

В мастерской знаменитого художника время летело с неимоверной быстротой. Леонардо да Винчи работал с жаром под руководством учителя. Он не жалел о том, что покинул семью. Среди новой художественной семьи, связанной неразрывно и тесно одним общим интересом, он чувствовал себя как нельзя лучше.

Мама Франческа всплакнула о верном товарище ее ребяческих шалостей, но Леонардо, прощаясь, утешал ее покровительственным тоном взрослого человека:

– Тебе вовсе не о чем плакать, мама Франческа. Ты должна понять, что есть высшие интересы, ради которых бросают все, что нам дорого. А впрочем, успокойся: у меня будут отпуски, и ни одного из них я не пропущу!

Бабушка Лючия грустным взглядом потухающих глаз проводила внука, когда он оставлял родной дом: она чувствовала, что близок закат ее жизни, и, равнодушная ко всему, безучастно отнеслась к судьбе Леонардо.

Среди учеников Верроккьо было много даровитых юношей, которые сплотились вокруг нового товарища. Но самыми близкими из них были для Леонардо Лоренцо ди Креди и Перуджино. Лоренцо, на несколько лет моложе Леонардо, был так мал и жалок, что сын нотариуса сразу решил взять его под свое покровительство. Он заменил Креди мать, сестру, няньку.

Когда зимой Верроккьо посылал Креди в лавку за лаком или краской и мальчик уныло смотрел в окно, за которым свистел ветер, Леонардо всегда незаметно старался ускользнуть на улицу и исполнить за Креди поручение хозяина. Он поправлял рисунки Креди, ухаживал за ним, когда тот был болен, и не раз приводил к его постели знаменитого Тосканелли. Как самая нежная и заботливая мать, утешал Леонардо мальчика в его детских горестях, и Креди платил Леонардо тайной восторженной привязанностью. Он даже во всем подражал сыну нотариуса.

– Креди! – кричал со смехом кто-нибудь из товарищей. – А ведь ты не так надел свою шапочку, как Леонардо! Подвинь ее чуть-чуть влево!

И Креди, краснея до корня волос, надвигал свою шапочку набок.

– Креди! – кричал другой товарищ. – Ты сошел с ума! Сидеть спокойно, когда Леонардо лежит на улице у дома Томазо Аньоло и стонет от боли… Он умирает, Креди, твой Леонардо.

И Креди, бледный как полотно, с лицом, исказившимся от внутренней боли, бежал на улицу, чтобы помочь своему боготворимому Леонардо. А шутники, выдумавшие эту нелепицу, хохотали до слез.

– Креди, – сказал кто-то раз, – колдунья объяснила Леонардо, что он умрет, если его лучший друг не согласится пожертвовать для него своею правой рукой. Дашь ли ты отрубить себе руку, чтобы спасти Леонардо, Креди?

И Креди поднимал свои добрые, правдивые глаза и страстно говорил:

– Да разве можно об этом спрашивать, раз это нужно для Леонардо?

Другие отношения сложились у Леонардо с молодым талантливым Алессандро Филипепи, прозванным впоследствии Сандро Боттичелли. Он был учеником фра Филиппо Липпи, но часто приходил в мастерскую Верроккьо. Сандро Боттичелли был гораздо старше Леонардо. Его сильная рука, как рука титана, смело, уверенно работала кистью. У же тогда он увлекался Данте, глубоко задумываясь над его могучей поэмой; уже тогда в его душе жили образы, напоминавшие дантовский рай и ад, и он пробовал перенести их на бумагу. Впоследствии этот художник выпустил сочинения любимого поэта с гравюрами собственной работы. И вся фигура Боттичелли, задумчивая, таинственная, погруженная в созерцание дивных красот, невидимых никем, была проникнута гордым превосходством над обыкновенными смертными.

Леонардо скоро привязался к старшему товарищу. Иногда он спорил с ним, но спорил мягко, стараясь доказать правоту своего взгляда, и часто Боттичелли приходилось соглашаться с Леонардо.

Третий друг был Пьетро Ваннуччи, прозванный впоследствии Перуджино. Пьетро был старше Леонардо, но сын нотариуса чувствовал свое превосходство над ним.

– Друг мой Пьетро, – говорил часто горестно Леонардо, видя, как старательно трудится Ваннуччи над маленьким наброском, – где у тебя глаза? Здесь ведь надо усилить тени, а здесь дать побольше света! Смотри, как у тебя все бледно и однотонно…

И Леонардо уверенной рукой поправлял работу товарища. Он точно играл кистью.

Маленький Креди был теперь на ответственности каждого из этих трех юношей: его опекали и Леонардо, и Сандро, и Пьетро Ваннуччи, «патриарх», как прозвали его в мастерской Верроккьо за лета и сосредоточенное выражение лица.

Верроккьо с самого первого дня поступления к нему Леонардо присматривался к мальчику с любопытством, смешанным со страхом.

Рисунок Леонардо да Винчи

Его радовал и пугал этот ребенок, так богато одаренный природой. Художник ясно видел, что через несколько лет взойдет новая звезда, звезда Леонардо, и она затмит его славу. Но он никогда не унижался до постыдной зависти. С грустной нежностью старался он стать как можно ближе к этому странному мальчику, доброму, любящему и в то же время гордому и своевольному. Когда в мастерской ученики Верроккьо выслушивали его советы и объяснения с выражением наивного восторга, один только Леонардо, смотря прямо и открыто в глаза учителю, взвешивал и анализировал каждую его фразу; только он один позволял себе высказывать замечания по поводу недостатков в картинах учителя. Но этот же самый беспристрастный, строгий судья являлся самой нежной сиделкой у постели больного учителя, и малейшая тень, омрачавшая лицо Верроккьо, вызывала в нем глубокую муку и участие.

В минуту душевной тоски, находившей на Верроккьо, когда ему не удавался какой-нибудь замысел, Леонардо молча подкрадывался в комнату учителя и садился в уголке, принимая трогательную позу немого сострадания. Верроккьо иногда по целым часам оставался неподвижным, сжав голову обеими руками и мрачно глядя в одну точку, и Леонардо также сидел неподвижно в своем уголке.

– Это ты, мой Леонардо? – говорил, наконец, учитель усталым голосом. – Ты здесь. Это хорошо. Сегодня твой учитель разбит… Сегодня, – шептали с горечью после минутного молчания губы художника, – ты видишь, как твой учитель изнывает от припадка тоски и отчаяния. Здесь, – указывал он безнадежно на свою голову – так пусто! Ничего, ничего не могу создать! А здесь, в груди, так больно и так страшно холодно… У тебя вся будущность впереди, мой Леонардо. Что ожидает тебя? Быть может, громкая слава, шумный успех… Налей мне вина, мальчик; в горле так сухо! Неужели я уже истратил все свои силы и от меня ничего не осталось, Леонардо?

Тогда звучал ровный, спокойный голос Леонардо. Он вспоминал все заслуги учителя. Он напоминал ему лучшие минуты его творчества, те минуты, которые так дороги художникам… И под влиянием этих воспоминаний лицо Верроккьо прояснялось, а глубокие горькие складки около рта разглаживались. Это был вновь тот же добрый, ясный и бодрый учитель, и снова в его сердце теплилась вера в свои силы и в будущее.

Он брал в руки заветную арфу, на которой так чудесно играл, и в тоскующих, нежных аккордах изливал все, что накипело у него на сердце. Задумавшись, слушал сладкие звуки Леонардо, а когда учитель оставлял инструмент, он подходил к нему и тонкой рукой проводил по золотым струнам. Арфа пела; комната с низкими сводами наполнялась дивной гармонией импровизации юного музыканта. Ученики бросали кисти; любопытные лица высовывались в отверстие двери, ведущей на лестницу. Растроганный Верроккьо горячо обнимал ученика, видя, что между ним и Леонардо есть еще тонкая и крепкая связь – музыка.

И когда Леонардо спускался вниз из комнаты Верроккьо, в груди его росло какое-то неведомое смешанное и сладкое чувство любви, нежности, жалости и уважения к учителю, который сейчас плакал у него на плече, точно это был больной, страдающий ребенок.

Виламброзские монахи заказали Верроккьо для своей обители картину «Крещение Господне». Художник горячо принялся за работу. С раннего утра и до вечера трудился он над картиной, забывая о сне, о еде, об отдыхе… И вот на полотне явился Христос и Иоанн. Верроккьо задумал написать еще двух ангелов, благоговейно созерцающих великое событие. Но у него ничего не выходило.

– Здесь нет образов, – говорил он Леонардо, показывая на свою голову.

И он не мог написать две детские фигурки… Наконец, после долгой мучительной работы явился на картине херувим – детская фигурка с некрасивым толстым носиком, приподнятыми бровями, глуповатыми глазами, тарелкообразным грубым сиянием и в грубо намалеванной одежде. Это было последнее напряжение сил, которых не хватило, чтобы создать другого ангела. На месте его осталось белое пятно. С гневной тоской бросил Верроккьо кисти и хотел пробить ножом картину. Но полудетская рука с силой удержала его.

– Вы нездоровы, маэстро, – произнес знакомый спокойный голос, – сегодня все равно у вас ничего не выйдет. Отдохните немного: ведь эти две фигуры, Христос и Иоанн, очень хороши. Отдохните, маэстро! – настойчиво повторил Леонардо.

И Верроккьо, покорный этому голосу, тяжелыми шагами поднялся по витой лесенке к себе наверх.

Леонардо остался около картины один. Долго вглядывался он в лица Христа и Иоанна, и странная неопределенная улыбка играла на его губах. И вот глаза его вспыхнули, и легкая краска покрыла бледное лицо. Он лихорадочно схватил палитру и кисть и уверенно стал наносить ею мазки на то место, где оставалось белое пятно.

– Что ты делаешь, Леонардо? – раздался за его спиной испуганный голос Креди. – Разве учитель…

– Молчи! – сказал ему строго, почти торжественно Леонардо. – Ты увидишь, как он сейчас будет молиться…

И вот на месте белого пятна мало-помалу стал вырисовываться контур коленопреклоненного ангела. Его мечтательный и серьезный взгляд, казалось, понимал всю важность и значение происходящего. Кудрявая головка окружена, точно дымкой, тонким прозрачным сиянием, одежда лежит красивыми, вполне естественными складкам[2].

И Креди, счастливый и гордый за Леонардо, закричал в наивном восторге:

– О пресвятой Себастьян, да ведь ты, Леонардо, сделал его лучше, чем сам учитель!

В ту же минуту на лестнице показалась сгорбленная фигура Верроккьо. Тяжело ступая, он спустился вниз и остановился, как окаменелый.

– Кто это сделал? Ты? – прошептал Верроккьо медленно, растягивая слова.

– Я, учитель, – спокойно отвечал Леонардо, вытирая перепачканные красками руки. – Но если это плохо, вы можете…

– Плохо!? – горячо возразил Верроккьо. – Если ты, почти не учившись, сразу превзошел меня, возьми мою палитру, а я возьмусь за резец!

В этих словах слышна была и гордость за Леонардо и глубокая грусть за себя. Но Верроккьо подавил тяжелое чувство и от всего сердца обнял ученика.

И Леонардо продолжал усердно трудиться под руководством Верроккьо. Кроме Верроккьо на него имели в это время влияние два даровитых учителя – Лука делла Роббиа, прославившийся прекрасными работами на фарфоре, и знаменитый скульптор Сеттиньяно.

Годы шли, и Леонардо превратился в стройного юношу. Незаметно подкрался срок, когда он должен был оставить мастерскую Верроккьо. Леонардо минуло двадцать лет. Наконец он получил звание «мастера».

IV. Юный художник

Ученики Верроккьо собрались в таверне, чтобы торжественно отпраздновать радостный день, в который многие из них стали самостоятельными художниками.

Весело было в таверне. Звон кубков со сладким хиосским вином, которые то и дело наполнял хозяин кабака, добродушный толстяк Томазо, заглушали молодые голоса. Они пели песнь школьников:

Как вино, я песнь люблю

И латинских граций,

Если ж пью, то и пою

Лучше, чем Гораций!

А с улицы доносился чинный смех флорентиек, шедших домой из церкви…

Облокотясь о стол, задумчивый и грустный сидел Леонардо да Винчи. Он не притрагивался к своему наполненному до краев кубку Его благородное, изящное лицо было очень бледно; темно-серые живые и пронзительные глаза опущены, гордые брови нахмурены. Тонкая насмешливая и печальная улыбка слегка шевелила его губы. Прекрасная, точно выточенная рука нервно барабанила по столу. Порой из груди юноши вырывался тяжелый вздох. Тогда он поднимал опущенные веки и смотрел на неподвижную фигуру учителя, сидевшего напротив в тяжелом раздумье.

«Все уходят от меня, – думал грустно Верроккьо, – все вступают в жизнь, а я, привязавшийся к ним всей душой, должен отпускать их и еще радоваться… Придут новые ученики, и опять уйдут они, и опять новые… И каждый из этих детей, уходя, уносит с собою часть моего сердца… И Леонардо мой с ними…»

Леонардо не замечал шуток и хохота товарищей, не замечал и ласковых взглядов флорентийских красавиц, проходивших мимо таверны. Еще вчера он так весело шутил и отплясывал с ними на лугу… Но тогда учитель не был так печален… А ведь многие из этих девушек отдали бы полжизни за то, чтобы сделаться женой красавца Леонардо…

Весело звенели кубки с вином; весело смеялась молодежь, выпущенная на волю, на простор широкого жизненного пути, а Леонардо и Верроккьо думали свои одинокие думы.

Наконец грустные глаза учителя встретились с тазами ученика, и они поняли друг друга. Стройная, горделивая фигура Леонардо выпрямилась; он подошел к Верроккьо и сказал тихо, смотря, как всегда, прямо ему в глаза:

– Если соблаговолит маэстро, я останусь у него еще на несколько лет…

Убитое лицо Верроккьо внезапно просветлело, точно его озарил солнечный луч. Он вскинул удивленные и торжествующие глаза на ученика и голосом, полным любви и благодарности, прошептал:

– Да, сын мой, ты ведь знаешь, как я этого хочу и как для меня это важно…

И художник улыбнулся Леонардо… Леонардо, еще так недавно мечтавший о своей собственной мастерской, о свободном творчестве и самостоятельной жизни, почувствовал, как у него невольно сжалось сердце при мысли, что еще на несколько лет придется отложить заветную мечту. Но Верроккьо уже наполнил свой кубок и протягивал его Леонардо с радостной и благодарной улыбкой.

– За твое здоровье, мой Леонардо!

Они чокнулись…

А в раскрытое окно смотрело ясное небо, синее как сапфир. Белоснежный голубь, кружась, опустился на подоконник.

– Вестник мира, любви и кротости! – сказал загадочно Леонардо и показал Верроккьо на голубя.

И вот юный Винчи по-прежнему остался подле своего учителя. Из мастерской выбыли уже Сандро Боттичелли, потом Ваннуччи. Только Креди оставался. Он по-прежнему любил Леонардо, но как-то отдалился от него; Креди перестал его понимать. Для его восторженного, еще ребяческого ума была непостижимой эта сложная, глубокая натура. И часто следил он грустными глазами за своим бывшим кумиром и думал:

«Чего ему надо? Что ищет он вечно, неугомонный? О чем так часто думает мучительно, и отчего в эти минуты лицо его делается таким строгим и мрачным?»

И не одному Креди казался странным Леонардо.

Иногда он становился вдруг непонятно, безумно весел.

– Эй, друзья! – кричал он в такие минуты. – Сегодня чудесный вечер! Стыдно сидеть в такую погоду в своих норах, точно мы кроты. Посмотри, Креди, в окно: видишь, как горят огни в палаццо Пацци? Замок иллюминован. Он весь так и светится, разноцветный и яркий… Сегодня день рождения благородной синьоры Бианки Пацци. Смотри: еще огни. Ну, я иду. Кто со мной?

И глаза его метали искры, а нервная походка показывала страстное нетерпение.

Быстрыми шагами он направляется к фантастическому замку Пацци, на ходу поправляя свою мягкую суконную шляпу и темный плащ. За ним следуют неизменные друзья и в числе их Креди.

Двор палаццо украшен цветами, запружен толпой в ярких праздничных одеждах. Леонардо смешивается с этой толпой. Глаза его блестят при виде танцев, которые устроила молодежь под серебристый звон лютней. И гибкая фигура Леонардо с неподражаемой грацией выступает между кружащимися парами, и нет ему равного в танцах.

Рисунок Леонардо да Винчи

Ему рукоплещут. Сама Бианка Пацци кидает ему розы, украшающие ее нежную шею. Но вот уже и лютня в руках Леонардо, вот уже сильным и звонким голосом начинает он радостную, торжественную песнь.

А ночь так хороша со своим блистающим звездным шатром… И еще ярче звезд блестят ласковые и веселые глаза флорентийских девушек…

Торжествующий, засыпанный цветами бредет Леонардо домой, тихо побрякивая лютней. Из окон многих домов выглядывают хорошенькие головки синьор. Но теперь они не узнают своего ловкого и любезного кавалера: перед ними совсем другой человек. Глаза Леонардо как-то сразу потухли, взгляд сделался холодным, загадочным, и обычная грустно-насмешливая улыбка играет на губах. Ничто не в состоянии вывести его из глубокого раздумья…

Любил юноша по целым часам носиться на лошади, подставляя разгоряченное лицо ветру, и тогда было что-то гордое, страстное и дикое во всей его фигуре.

Странным казался этот юный художник. Чувствовалось в нем что-то могучее и неразгаданное… Без всякого усилия гнул он лошадиные подковы, скручивал языки колоколов, на всем скаку железной рукой останавливал бешеную лошадь, и эта же самая рука, изящнее которой не было ни у кого во Флоренции, искусно и легко пробегала по струнам арфы. Он даже писал совсем особенно, не так, как все: писал на манер восточных народов, от правой руки к левой. Любил Леонардо смешиваться на городских площадях с праздничной толпой и всюду высматривал, не найдется ли какого-нибудь интересного лица. И тогда верный Креди не мог его дозваться. Придерживая рукою свою неизменную записную книжечку, засунутую за пояс, Леонардо зорко следил за намеченной жертвой, чтобы запечатлеть в уме интересующий его тип. Креди звал его все настойчивее, а Леонардо не слушал и делал ему таинственные знаки. Но вот жертва художественной охоты Леонардо останавливалась, заметив пристальный взгляд странного юноши. А Леонардо тут как тут. Он вежливо снимает шляпу и любезно говорит:

– Синьор, вероятно, не обидится, если скромный ученик мессера Верроккьо позволит себе пригласить его распить по стаканчику доброго вина?

Итальянцы – люди общительные, и когда незнакомец соглашается зайти в ближайший кабачок, Леонардо за стаканом вина вытаскивает из-за пояса свою записную книжку и быстро набрасывает в ней интересующий его тип.

– Доброго вечера синьору! – говорит он потом, вежливо приподнимая шляпу, и небрежно кидает на стол монету. – Креди, я к твоим услугам!

Иногда художественная охота была особенно счастлива. Между торговками и торговцами попадалось сразу несколько любопытных лиц. Тогда Леонардо приглашал всех их в таверну и угощал на славу. Глядя пристально на эти забавные лица, он думал о том, что не худо бы было вызвать у них смех, неудержимый смех, граничащий с безумием. И вот глаза его щурились, принимая лукавое выражение, и вся фигура дышала чем-то таинственным.

Он начинал рассказывать им небылицы, одну забавнее другой, и видел, как крестьяне корчатся от смеха. Тогда он удваивал порцию. Под эти уморительные небывальщины один из наивных слушателей покатывался со смеху, другой лежал в бессилии на лавке и только стонал, а третий заливался, показывая два ряда белых, как слоновая кость, зубов. И записная книжка наполнялась хохочущими фигурами.

Но это еще не все. Нужно было посмотреть, как на уродливых, смешных и наивных лицах выразится чувство страха. Леонардо вытягивал шею, и его блестящие и выразительные глаза расширялись в немом ужасе. И он видел, как моментально сбегал смех с лиц его слушателей.

– Эй, Тибо! – кричал вдруг Леонардо с неподдельным ужасом одному из своих новых приятелей. – Ты только посмотри, брат, что за гадость я нашел у тебя на спине.

Тибо вскакивал в ужасе и косился на необычайное животное, которое какими-то странными движениями ползло по столу. Леонардо сам сделал его из воска и наполнил ртутью, которая и приводила странного зверька в движение.

– А это что, ай, ай! – вскрикивал Леонардо, отскакивая от стола, на котором шевелилось что-то огромное, похожее на гигантского червя или змею.

То были простые птичьи внутренности, которые Леонардо сам наполнил воздухом. Они принимали чудовищные размеры и, казалось, готовы были занять всю комнату Простоватые зрители во главе с трактирщиком с невыразимым ужасом разлетались во все стороны, пятились к дверям и, наконец, пускались вон без оглядки. А записная книжка была испещрена искаженными страхом и отчаянием лицами.

Альбомы Леонардо без конца наполнялись этюдами людей и животных во всевозможных положениях, и между ними особенно часто встречались женские головки. Это были его первые шаги к длинной веренице божественных мадонн. Изучая природу, наблюдая эффекты света и тени, Леонардо убедился, что в природе почти нет резко ограниченных линий, и вместо них он пользовался переливами и полутенями.

«Переход от света к тени, – говорил Леонардо, – подобен дыму».

Когда являлся недостаток в живой натуре, юный художник прибегал к искусственным моделям. Он сам их лепил из глины или гипса, и таким образом у него рядом с живописью шла скульптура. И он был первый из художников всего мира, который постиг в совершенстве искусство распределения света и тени.

Леонардо имел большую склонность к юмору.

«Изображая смешное, – говорил он, – надо заставить смеяться даже мертвецов».

Но настоящим призванием Леонардо должны были стать исторические картины, содержание которых он, согласно духу того времени, черпал из священной истории Ветхого и Нового Завета.

Как-то Леонардо получил заказ из Фландрии нарисовать картон-модель для фландрских ткачей, которые готовили португальскому королю шелковый золототканый занавес.

Юный художник с увлечением принялся за работу. Он изобразил Адама и Еву в момент грехопадения. Вокруг первых людей на лугу было множество разнообразных животных, тысячи дивных, причудливых цветов. И листья, и цветы, и животные были изображены Леонардо с необыкновенной точностью. Особенно поражала в этом отношении пальма, которой он придал удивительную гибкость, благодаря у дачному расположению и совершенной гармонии кривизны ее листьев. Подобного совершенства не достигал до него никто из художников. К сожалению, этот картон потерян. Впечатление достигалось не поверхностной передачей формы, изображением ее в общих чертах; дерево было изучено ученым и прочувствовано художником. Уже тогда ученый проявлялся в художнике; уже тогда обнаруживалась чудесная гармония противоположных способностей, которые проявились так ярко впоследствии в Леонардо. Сложность творений природы не пугала его. Он хочет выражаться, как она, говорить ее языком с точностью, воспроизводящей все ее элементы. Его цель – путем изучения строения пальмы дать почувствовать всю ее гибкость и грациозность.

К этому же периоду относятся написанные Леонардо два «Благовещения», одно из которых находится в музее Лувра, другое – во Флоренции.

Первое его «Благовещение» дышит непринужденной естественностью. Ни богато убранной комнаты, как обыкновенно изображали это все художники, ни голубя – Святого Духа, ни облаков на верху картины – ничего этого нет в его «Благовещении». Святая Дева принимает благую весть под открытым небом, у входа на террасу. Кругом нее – чудный день, цветущие лилии, веселый пейзаж, живописные группы деревьев, река, окаймленная холмами. Богоматерь на коленях благоговейно и смущенно слушает радостно улыбающегося ангела… Во всей ее фигуре разлито смирение, кротость и скромность… Второе «Благовещение», находящееся во Флоренции, еще лучше. Изображенный на картине ангел задумчив и серьезен, а Мадонна с радостью и удивлением слушает непонятные слова. На этой картине все, начиная со складок одежды Богоматери до столика, на котором лежит раскрытая книга, – совершенство художественной отделки…

Синьор Пьеро да Винчи в это время снова жил в своей родной деревне. Слава маленького сына нотариуса, ставшего теперь выдающимся художником во Флоренции, достигла до скромных обитателей Винчи. Они гордились своим Леонардо… Раз нотариус собирался по делам во Флоренцию и велел Франческе распорядиться, чтобы оседлали мула. Он уже давно не виделся с сыном и хотел навестить кстати и старого друга Верроккьо.

– Мой Пьеро, – сказала, появляясь в дверях, Франческа, – Джованни, рыболов, хочет тебя видеть. Он принес тебе какую-то доску.

– Впусти его, Франческа.

Вошел рыболов и охотник Джованни, старый приятель синьора Пьеро, помогавший ему постоянно ловить рыбу и загонять дичь. Он держал под мышкой круглый, тщательно вырезанный щит из фигового дерева.

– Что скажешь, друг? – спросил Винчи.

Усиленно кланяясь, крестьянин попросил мессера нотариуса оказать божескую милость, свезти во Флоренцию к молодому мессеру Леонардо доску и попросить намалевать на ней что-нибудь этакое… удивительное… для вывески в лавочку.

Пьеро охотно согласился и повез щит во Флоренцию.

Он не сказал сыну, для чего и кому нужен его труд, и просил только нарисовать на доске что-нибудь особенное.

Синьор Пьеро уехал домой, а Леонардо принялся обдумывать новую задачу. Молодой художник, любивший во всем совершенную отделку, отдал дерево токарю, чтобы выровнять и отполировать его. То, что он изобразил на щите, было необычайно. Он задумал написать на нем нечто такое, чудовищность чего превзошла бы Медузу[3] древних. И вот, верный своему правилу точно следовать природе, Леонардо стал старательно собирать всякого рода чудовищных и странных животных. Попали к нему кузнечик и саранча, летучая мышь и змея, бабочка и ящерица. Все это он расположил таким своеобразным и остроумным способом, что составил из них ужасное чудовище, выползающее из мрачной трещины скалы. Казалось, что дыхание этого чудовища заражало и воспламеняло воздух; черный яд вытекал из его пасти; глаза метали искры; дым клубился, выходя из широко раскрытых ноздрей. Ужасный смрад разлагающихся животных наполнял маленькую комнатку, в которой работал одиноко и упорно Леонардо. Но это не ослабляло его нечеловеческой энергии, и он, как влюбленный в свое страшное чудовище, придумывал для него все более ужасный образ.

Наконец работа была окончена. Леонардо написал об этом отцу.

В одно утро в комнату Леонардо кто-то постучал.

– Это я, мой Леонардо, – послышался знакомый голос нотариуса.

– Сейчас, отец, – торопливо крикнул Леонардо, – одну минуту. Картинку надо поставить на подставку – будет, пожалуй, виднее. Так… Ну, теперь входи.

Леонардо придвинул щит ближе к окну, и яркие лучи утреннего солнца осветили его во всей поражающей чудовищности.

– Смотри! – сказал Леонардо отцу отходя от картины с выражением торжества.

Он вполне достиг того, чего хотел. Ужасное чудовище смотрело на синьора Винчи, освещенное ослепительным светом солнца.

Лицо нотариуса покрылось мертвенной бледностью; глаза остановились в немом ужасе, и, забыв, что это – только картина, он начал креститься и пятиться к дверям, а потом изо всей силы пустился бежать по улице. На повороте его остановила чья-то сильная рука, и молодой смеющийся голос произнес:

– О отец, я не знал, что так напугаю тебя… Прости, но я достиг, чего хотел: она возбуждает ужас. Успокойся же: ведь это только картина, не более. Вернемся ко мне за нею: ты же сам заказал мне ее.

Синьор Пьеро, вытирая пот, обильно катившийся с его лба, пошел за сыном и, вместо ужаса, почувствовал восхищение перед дарованием юноши.

– Да, но ведь не могу же я от дать ее этому простофиле Джованни?.. Ну, ладно, – проговорил он через минуту, лукаво улыбаясь, – так я и отдам ему! Найду что-нибудь другое!

И нотариус купил в лавчонке старьевщика другую вывеску: на ней было изображено пылающее сердце, пронзенное стрелой. Джованни остался очень доволен этим подарком.

– Эх, ваша милость, – сказал он с чувством, любуясь вывеской, – и это работал наш маленький синьор Леонардо! Сейчас видно мастера: ишь как намалевал и стрелу и сердце! Недаром я всегда говорил, что из мальчика выйдет прок!

А страшное чудовище молодого художника в это время было уже продано нотариусом флорентийским купцам за 100 дукатов. Впрочем, купцы не остались в убытке, перепродав скоро картину миланскому герцогу втрое дороже.

V. Предложение Лоренцо Великолепного

Сумрак вечера надвигался. Леонардо сидел в мастерской учителя, погруженный в глубокую думу. Боттичелли читал ему книгу, и голос его звучал вдохновенно и страстно. Леонардо смотрел пристально, не отрываясь, в одну точку, и, когда Боттичелли опустил книгу, он не переменил позы.

– Я вижу Беатриче, – сказал он как-то странно, загадочно, – вот она, Сандро! Вот это неземное блаженное существо дантовского рая!

И Леонардо торопливо набросал рисунок на бумаге. Из-под его угля выходило странное существо, но замечательнее всего в этом существе были глаза, далеко отставленные друг от друга, с мечтательным неземным взглядом…

– Что она видит, Сандро?

– Она видит Бога, – отвечал убежденно Боттичелли.

Образы дантовской «Божественной Комедии» теснились в душе Леонардо беспорядочным роем. Давно уже Сандро ушел со своей любимой книгой, а Леонардо все сидел, глубоко задумавшись над бумагой, и делал наброски. В голове его родилась другая картина из того же Данте – «Воскресение Христа».

Картина вышла прекрасной, хотя и страдала исторической неточностью и несогласием с евангельским текстом. Для современного вкуса может показаться весьма странной идея сделать свидетелями воскресения Христа лиц католического духовенства в дьяконском облачении и благочестивую христианку, весьма мало похожую на женщин, сопутствовавших Христу. Но Леонардо взглянул на это иначе. В лице Христа он изобразил воплощение христианской идеи и хотел показать, что евангельское сказание о воскресении можно применить ко всякой эпохе, когда только существовали искренно верующие в это событие. Впрочем, в то время такие погрешности против исторической правды не казались странными: у всех великих итальянских художников мы видим то же самое. Лучшей частью картины является образ святой Лючии. Лицо ее, резкое, почти грубое, некрасиво, но чудное выражение глаз заставляет забывать это. Глаза святой Лючии – глаза мученицы, одухотворенной беспредельной восторженной любовью к Христу, которая заставила ее без трепета идти на смертную муку. Другая прикрытая фигура – патрона Винчи-Леонардо, выражающая твердую веру и радость. «Воскресение Христа» находится в Берлинской картинной галерее.

Теперь Леонардо был далеко не тот мальчик, который помогал когда-то учителю написать ангела для «Крещения Господня». Художник много пережил, многому научился. Целый ряд путешествий по Италии принес ему много пользы. Его тетрадки и альбомы были испещрены многочисленными набросками и заметками. Из рисунков сохранилось немного, но и по ним мы можем достаточно ясно судить, с какой тщательностью изображал Леонардо все, что обращало на себя его внимание: фигуры животных, деревья, от дельные листья кустарников, травы, различную утварь… Эти подготовительные работы принесли художнику много пользы. У Верроккьо Винчи пробыл после окончания учения еще около пяти лет.

На вилле Кареджи, около Флоренции, жил широкой жизнью Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным. В его роскошном дворце пиры сменялись пирами; аллегорические процессии, устраиваемые лучшими художниками Флоренции, сменялись блестящими турнирами, гремевшими далеко за пределами Италии. На эти турниры съезжались все знатные гости итальянских государств, вельможи, герцоги, рыцари из далеких чужеземных стран.

Рисунок Леонардо да Винчи

Леонардо не пропускал турниров. Он любил этот блеск и шум, любил красоту, отвагу сражавшихся рыцарей. Он наслаждался зрелищем красивых движений, сверканием стальных лат и горящих отвагой глаз; он любовался лицами прекрасных дам, смотрящих с высоты своих почетных мест на бьющихся во славу их рыцарей; он любовался этими лицами, оживленными выражением то страха и скорби, то жгучего любопытства, то беспредельного торжества. И Леонардо неизменно вынимал свою верную спутницу – записную книжку – и заносил в нее портреты рыцарей и дам.

Еще в то время, когда Леонардо был учеником Верроккьо, он увлекался празднествами, устраиваемыми могущественным Лоренцо. Особенно памятен был ему знаменитый турнир, на котором участвовали все красивейшие юноши Флоренции. На этом состязании Лоренцо гарцевал перед прекрасной Лукрецией Донати, а покойный брат его, Джулиано, в серебряной кольчуге и шитом серебром и жемчугом костюме, в шапочке, осыпанной драгоценными камнями, красовался на своем горячем коне перед прелестной Симонеттой, которая была тогда ему дороже самой жизни… И Леонардо с увлечением нарисовал красавицу Симонетту и ее рыцаря – красавца Джулиано, который скоро пал жертвой кровавого заговора.

Во Флоренции, как и во всех итальянских городах того времени, между знатными фамилиями, желавшими первенствовать, шла вечная упорная борьба. Флорентийская фамилия Пацци давно уже враждовала с родственной ей фамилией Медичи и оспаривала у последних власть и могущество в родном городе. За эту вражду пришлось первому поплатиться жизнью Джулиано Медичи, когда-то изображенному Леонардо в момент высшего счастья: он пал, пронзенный кинжалом в сердце в храме Санта-Мария дель Фьоре во время обедни. Тяжело раненный Лоренцо укрылся тогда в ризнице, и это спасло его. После заговора флорентийцы пришли в неописуемую ярость. Имя Медичи сделалось для них священным.

– Смерть собакам Пацци! Смерть гнусным заговорщикам! – стоном стояло над городом.

Городской совет объявил 400 смертных приговоров. Заговорщики были подвергнуты пытке и повешены. Самый смелый из них, Бернардо Вандини, бежал в Константинополь, но был выдан султаном и казнен. И Леонардо, присутствовавший при казни, занес страшную картину в свою записную книжку.

Заговор Пацци только усилил могущество Лоренцо Великолепного, окружил его ореолом чего-то священного. Он употреблял все усилия, чтобы поддержать свое значение. Блеском двора он рассчитывал ослепить своих сограждан, прогреметь во всех христианских землях и показать народу свою благость и свое могущество. Лоренцо хотел доказать республике, что он необходим ей как правитель, и мало-помалу, распуская тонкие сети политической игры, стать неограниченным монархом Флоренции. С одной стороны, покровительствуя науке и искусству, собирая вокруг себя все, что было замечательного и талантливого, Лоренцо старался приобрести преданность лучших людей страны; с другой стороны, устраивая многочисленные празднества для простого народа, он покупал его рабскую покорность. Он окружил себя таким ореолом величия, что заставлял невольно преклоняться перед собой. Этот гениальный честолюбец, просвещенный тиран, и все-таки тиран, тонко и ловко забирал в свои руки независимость и свободу Флоренции. И таким образом он являлся настоящим монархом свободной республики. На вилле Кареджи постоянно принимались блестящие посольства; к Лоренцо стекались итальянские и немецкие вельможи, князья, герцоги; ему присылались богатейшие дары из от даленных государств Востока. Раз посольство от восточного султана преподнесло в дар Лоренцо Медичи множество драгоценных подарков и в числе их жирафа и прирученного льва. Лоренцо, любивший блеснуть перед толпой, устроил на городской площади оригинальную охоту. Дикие кабаны, лошади, быки, собаки, лев и жирафа, выпущенные на свободу, должны были вступить в смертельный бой… На знаменитый маскарад «Торжество Камилла», на который съехалось множество кардиналов, Лоренцо хотел достать у папы слона, но тот, вместо слона, занятого в это время в другом месте, послал Медичи двух леопардов и барса. При этом папа весьма сожалел, что его сан не позволяет ему явиться на это великолепное зрелище.

Такие бесконечные забавы, праздники, турниры охватывали всех вельмож ненасытной жаждой зрелищ; казалось, итальянцы хотели превратить всю свою жизнь в одно непрерывное карнавальное празднество. Другие заботы перед этой казались им просто вздором. Наслаждаться – и наслаждаться благородно, величественно, умом, чувствами и особенно глазами, – вот каковы были их желания. Таким, прежде всего, являлся, и глава Флорентийской республики.

Лоренцо Великолепный, окруженный знаменитыми итальянскими поэтами, учеными и художниками, принял к себе талантливого Леонардо да Винчи на жалованье и предоставил в его распоряжение мастерскую в саду Медичи, находящемся вблизи площади Святого Марка. В этом саду помещались мастерские художников, хранились статуи и небольшая коллекция древностей.

Лоренцо с глубоким вниманием относился к молодому художнику, но этого было мало для Леонардо. Он чувствовал себя неудовлетворенным. Флоренция была слишком избалована художниками первой величины, а Леонардо не хотел занять в ней одно из второстепенных мест. К тому же республика изнемогала, обуреваемая политическими интригами, вечно ненасытной борьбой и заговорами отдельных личностей и целых партий. Все это было чуждо душе углубленного в незыблемые мировые вопросы Леонардо, которому тонкая сеть людских расчетов, мелкого и крупного честолюбия, страстей и вражды казалась мелкой и ничтожной. Для него существовали лишь искусство и наука, и только они должны были пережить все временное и случайное.

Художник задыхался в душной атмосфере придворных празднеств, на которых он играл роль жалкого орудия прихотей богатого банкира Лоренцо Медичи. Он жаждал деятельности более широкой; он стремился туда, где нашелся бы правитель, для которого он стал бы необходимым.

Леонардо уже минуло тридцать лет. За это время в семье его произошло много перемен. Бедному Пьеро да Винчи положительно не везло: его маленькая Франческа, эта девочка-мать, отправилась в могилу вслед за Альбиерой. И Пьеро так же невозмутимо решил взять в свой дом новую хозяйку. Он женился на Лукреции ди Кортежьяни, которая была моложе своего пасынка Леонардо. Леонардо отнесся к новой женитьбе отца совершенно равнодушно: ему только жаль было Франческу, славного товарища его отроческих лет и юности.

Раз как-то за Леонардо явился слуга Лоренцо Великолепного. Молодой художник немедленно отправился в палаццо Медичи. Массивные мраморные лестницы вели к жилым покоям, довольно неуклюжим и мрачным. Шаги Леонардо звонко раздавались на каменных плитах узорчатого пола. В одной из комнат, на высоком резном кресле, обложенном мягкими подушками, сидел Лоренцо. Маленький паж почтительно доложил о приходе мессера Леонардо.

– Пусть войдет! – сказал Лоренцо, на минуту оживляясь. – А, здравствуй, любезный мессер Леонардо! От всей души рад тебя видеть. Как бы ты думал, зачем я тебя звал?

– Я думал, насчет стихов вашей светлости… – начал равнодушно художник.

– Нет, не стихи. Хотя стихи – это очень кстати. Ты говоришь про мою песнь:

О, как молодость прекрасна,

Но мгновенна! Пой же, смейся,

Счастлив будь, кто счастья хочет,

И на завтра не надейся!

Ты про эту песню, мессер Леонардо? А я про другую: я надумал послать тебя в Милан к моему другу, светлейшему герцогу Лодовико ди Моро.

Леонардо поднял ясные равнодушные глаза и пристально посмотрел на вельможу.

– Зачем это угодно вашей светлости? – спросил он просто.

Лоренцо несколько минут молчал и, хмурясь, играл кистью своей шелковой подушки.

– Тебе это все равно, наконец, – произнес он уклончиво. – Довольно и того, что тебе будет там лучше. У нас все здесь переменилось, и вместо ярких цветов мы должны были бы украшать наши дворцы черными флагами.

Лоренцо поник головой и с грустью смотрел на свои блестящие покои с позолотой на расписных потолках, со стенами, украшенными дорогими восточными коврами и аллегорическими картинами, на всю эту роскошь мраморных статуй среди торжественного безмолвия портретов предков… В его голове мелькнуло тяжелое воспоминание об ужасной смерти несчастного брата Джулиано, погибшего два года назад.

Лоренцо заметил на лице Леонардо выражение у довольствия, когда предложил ему ехать в Милан: Милан представлялся воображению художника тем городом, который был способен удовлетворить его стремлению к широкой деятельности.

– Я вижу, что мое предложение тебе по вкусу, – сухо засмеялся Лоренцо. – Это доказывает, что ты не особенно будешь грустить о нашем дворце. Что ж, все к лучшему. Мне же хочется выказать расположение к моему брату и другу, светлейшему герцогу Сфорца, и для этой цели, право, я не найду человека лучше тебя. Ты поедешь, мессер, моим послом в Милане и передашь от меня герцогу лютню, при сем, конечно, сумеешь показать ее превосходные качества, а еще больше свои превосходные таланты инженера и архитектора. Ну, что же ты на это скажешь?

Леонардо задумался.

– Я попрошу у вашей светлости несколько дней для размышления.

– Для размышления? Хорошо. Я знаю, ты над всем любишь размышлять. Ну, да это твое дело, но только размышляй не особенно долго. А теперь я больше тебя не держу мессер Леонардо, ступай; да скажи, доволен ли ты своим помещением? Я не хочу, чтобы кто-нибудь был у меня недоволен…

Рисунок Леонардо да Винчи

И величественным жестом вельможа простился с художником.

Леонардо сидел в своей мастерской, с глубокой задумчивостью устремив взгляд в окно, на темную листву кипарисов сада Медичи. Ночь была тихая, благодатная, и легкий ветер доносил до художника шелест померанцевых деревьев и аромат их молочно-белых цветов.

Леонардо думал о Милане и герцоге Сфорца, и в глазах его уже не было нерешительности. Напротив, они смотрели бодро и уверенно. Наконец он взял перо и начал писать.

«Пресветлейший государь, – писал Леонардо, – приняв во внимание и рассмотрев опыты всех тех, которые величают себя учителями в искусстве изобретать военные снаряды, и найдя, что их снаряды не отличаются от общеупотребительных, я, без всякого желания унизить кого бы то ни было, постараюсь указать Вашей светлости некоторые принадлежащие мне секреты, вкратце перечислив их:

I. Знаю способ постройки легких, очень удобных для перевозки мостов, благодаря которым можно преследовать неприятеля и обращать его в бегство, и еще других, более прочных, которые могут противостоять огню и приступам и которые к тому же легко устанавливать и разводить…»

Он писал долго, перечисляя массу познаний, касающихся военного дела, говорил, что умеет делать пушки, мортиры, умеет копать рвы и подземные ходы без малейшего шума, умеет строить корабли и сооружать снаряды, годные для морского сражения. Потом он приступил к перечислению своих мирных занятий:

«X. В мирное же время считаю себя способным никому не уступить как архитектор в сооружении общественных и частных зданий, в устройстве водопроводов.

Я могу заниматься скульптурными работами из мрамора, бронзы и терракоты; по части живописи я могу поравняться со всяким другим, кто бы он ни был. Я обязываюсь, кроме того, от лить из бронзы статую, чтобы увековечить память Вашего отца и славного рода Сфорца. А если что-либо из вышеупомянутого показалось бы Вам невозможным или невыполнимым, то предлагаю сделать опыт в Вашем парке или в другом месте, где угодно будет Вашей светлости».

Это письмо не есть письмо хвастливого человека, который не может выполнить то, что обещает. Леонардо хорошо знал свои силы, а длинный перечень его талантов как военного инженера помог бы художнику поступить на службу к герцогу миланскому. Одной лютни, посылаемой Лоренцо Медичи, пожалуй, было мало, чтобы прочно устроиться в Милане.

Эта лютня была сделана руками самого Леонардо. Он отлил ее из чистого серебра в форме лошадиной головы. Новая своеобразная форма была рассчитана так, чтобы придать звуку больше силы и приятности.

Отъезд в Милан был почти решен, по крайней мере для Леонардо. Он ждал только благосклонного ответа от Моро, и ответ не заставил себя долго ждать. Но что за личность был Лодовико и почему Леонардо так стремился к нему?

Они были точно созданы друг для друга.

Лодовико Моро происходил из плебейского рода Сфорца. Родоначальники его еще в XIV веке были простыми землепашцами. Эти выскочки мало-помалу, благодаря ловкости, достигли высших степеней почета и власти, и один из них, Франческо Сфорца, конную статую которого собирался отлить Леонардо, силой и интригами завладел после смерти своего тестя, герцога миланского, не принадлежащим ему по праву герцогством. Франческо был красив, умен, отважен; многочисленные победы прославили его и покорили сердца солдат. И эта любовь вместе с интригами повергла к его ногам герцогство Миланское. Чернь на плечах несла из собора родоначальника своих будущих тиранов…

Франческо умер, и власть должна была по наследству перейти к развращенному до мозга костей, жестокому сыну его Галеаццо-Марии, слава о безумных выходках которого разносилась далеко за пределами Италии. Этот тиран в одну ночь заставлял расписывать фресками целую залу и из-за малейшего подозрения приговаривал к смерти самых близких ему людей. Любимым его зрелищем была страшная, им выдуманная казнь: безумный герцог приказывал зарывать осужденных в землю по шею и кормить их нечистотами. И, когда тела несчастных содрогались от нечеловеческих страданий, Галеаццо наслаждался… Три смелых юноши решили, жертвуя своей жизнью, избавить родину от бесчеловечного угнетателя и умертвили его в церкви… За это их подвергли ужасной мучительной смерти…

После смерти Галеаццо-Марии герцогская власть должна была перейти к его сыну Джованни-Галеаццо. Но Лодовико Моро, второй сын Франческо Сфорца, далек был от мысли уступить племяннику Милан без борьбы. Он сделал попытку захватить власть и за это был изгнан в Пизу, но скоро нашел себе столько сильных приверженцев, что вернулся обратно регентом Милана. Он не отнял прав у своего племянника, но сделал из него послушное орудие своих замыслов.

История раздоров, смут и низких заговоров, которую мы видим в Милане, повторялась решительно во всех частях Италии. Весь полуостров распадался на отдельные государства, и все правители их смотрели друг на друга как на заклятых врагов.

Вечно враждуя между собой, от дельные области призывали на помощь иностранцев, которые грабили не только противников, но и союзников. Никто не думал о единстве погибающей, ослабленной страны. Изнеженность и постыдная жажда роскоши, ради которой не брезговали никакими средствами, охватили всю Италию, подавили все лучшие человеческие чувства. Папы не отставали от простых смертных, не стыдились поругания своего священного сана. Все покупалось за деньги: слава, почести, папская тиара. Именем Бога папа отпускал за деньги грехи. «Милосердый Бог не желает смерти грешников, – глумились папские прислужники, – пусть они платят и живут». И наместники Христа не останавливались даже перед убийствами. Один из них, чтобы продлить свою угасающую жизнь, приказал убить трех младенцев и перелить в свои старые жилы их свежую, здоровую кровь.

Эта ужасная картина всеобщего упадка имела только одну светлую сторону: тщеславие побуждало от дельных правителей щегольнуть перед врагами не только внешним могуществом, но и развитием в своих областях наук и искусств, как нигде в Европе. При помощи этих сильных покровителей возникли и расширились итальянские университеты, давшие немалое число выдающихся ученых.

Вот какие условия жизни создали Лодовико Моро. Этот человек обладал всеми пороками своего века. Изнеженность, ненасытная жажда наслаждений, страшное властолюбие, двоедушие, коварство и жестокость были присущи ему, как и вообще всем тиранам того времени. Он не останавливался ни перед какими средствами для достижения своих целей, а цели его всегда касались его личного благополучия. Но у Лодовико был свой идеал государя, к которому он стремился.

«Государь, – говорил Моро, – должен быть умен. Он не смеет бездействовать, но должен неустанно заботиться о благе своих подданных. Слава – это его святыня, девиз. Государь должен стремиться к великим делам».

И стремясь сделать Милан средоточием умственной жизни Италии, он окружал себя учеными, поэтами, инженерами, художниками. Он сам превосходно знал латынь. Университет в принадлежащем ему городе Павии Моро сделал одним из главных центров итальянской образованности, а с блеском его двора вряд ли мог поспорить кто-нибудь из итальянских государей. Поэты прославляли в выспренних сонетах славу и величие Лодовико; Моро сооружал здания, которым по красоте едва ли были равные; над ними работали славнейшие архитекторы и инженеры Италии. Талантливые музыканты услаждали слух Моро игрой на флейте, лире, пели ему вдохновенные импровизации, и в такие минуты душа Лодовико делалась доступной лучшим и благороднейшим чувствам… Это была одна часть двойственного человека, проникнутая глубокой, чуткой и страстной любовью ко всему прекрасному; это была искра Божья, которая ярко вспыхивала, разбуженная вдохновенными звуками или прекрасным зрелищем. Но проходил момент, впечатление ослабевало, и в Лодовико просыпался прежний зверь…

Леонардо своим глубоким умом понял герцога, видел хорошо эти две души, так странно совмещенные в одном теле. Когда он решил соединить свою судьбу с судьбой Моро, не холодный расчет руководил им: он не мог найти лучше этого принца, который жаждал славы, интересовался всеми науками и стремился оправдать свою тиранию тем, что сделал Милан первым городом Италии. Леонардо прежде всего хотел действовать; он знал, что сделается необходимым для Моро, что тиран подчинится его влиянию. В Моро хотел отыскать он лучшую сторону его двойственной души, найти в ней самые чуткие струны и играть на них во имя всего благородного и прекрасного. Это была его сила, его призвание, и он крепко верил, что сумеет достигнуть всего.

Отъезд в Милан был решен.

VI. Свет во мраке

Настал вечер, в который Леонардо должен был явиться ко двору Лодовика Моро на состязание музыкантов и импровизаторов. Уже за несколько дней Милан волновался, занятый приготовлениями к празднеству, которым Лодовико думал щегольнуть перед народом и знатными французскими рыцарями.

Леонардо своей обычной легкой, небрежной походкой направлялся к величественному замку, где жил Моро. Скоро перед ним выступили неприступные зубчатые башни, к которым вел первый подъемный мост. Мрачно было жилище повелителя Милана, рассчитанное на то, чтобы, главным образом, быть хорошим убежищем, защитой от врагов, так часто делавших набеги на соседние владения. Для этого замок был окружен неприступными зубчатыми башнями. На них день и ночь стояли дозорные, следившие за всем, что делалось за стенами. Наполненные водой глубокие рвы с подъемными мостами окружали кольцом замок. На этот раз все мосты были спущены, и замок пестрел развевающимися флагами, гирляндами цветов, сиял тысячью огней… В купах задумчивых пиний, кипарисов и померанцевых дерев были скрыты бесчисленные сюрпризы, которыми хотел сегодня удивить всех Лодовико Моро: прекрасные статуи, фонтаны, фейерверки, цветочные арки и беседки удивительной работы…

Леонардо прошел по второму мосту и очутился на внутренней площади, Марсовом поле, всегда молчаливом и пустынном. Теперь площадь кишела народом. Поправив перевязь своей серебряной лютни, Леонардо смешался с толпой, спешившей в замок.

Он поймал на себе любопытные взгляды придворных, но его не смутил и быстрый пламенный взгляд какой-то знатной красавицы, блеснувший из-под легкой вуали, наброшенной на ее лицо…

На художнике был его обычный черный бархатный костюм, еще резче оттенявший благородную красоту его лица и прекрасную густую русую бороду. Длинные и мягкие белокурые волосы прикрывал черный берет, а на груди, чистая и блестящая, сияла чудная лютня в виде серебряной лошадиной головы. Эта лютня выдавала занятие Леонардо. Он легко взбежал на массивные ступени лестницы, ведущей в замок, и на площадке встретил дурачка Диоду с хитрым, лукавым лицом плута и прихлебателя, который умел веселить Моро.

Дураку все позволено, и Диода с шутовской фамильярностью схватил художника за рукав. Во всей его фигуре сквозило бесцеремонное нахальство придворного лакея.

– А! – закричал он пронзительно. – Вот и ты, приятель! Сегодня мы разопьем с тобой кубок вина в знак нашей крепкой дружбы! Мы будем вместе с тобой, дядя, развлекать его светлость, ты – вот этой бренчалкой, а я – прыжками да кувырканьем! Идет, что ли? Ведь ты попал не куда-нибудь к выскочкам, а к самим сиятельнейшим герцогам Сфорца! Здесь все народ учтивый… ха, ха, ха… все люди, имена которых гремят в истории… например король, великий генерал, ученый, поэт, – все люди такие, что головой задевают звезды. А в сущности ты, пожалуй, дядя, подходишь к ним. Ты – славный малый, и у тебя много глупости в голове, чтобы быть вместе со мной отличным шутом его светлости!

И захохотав во все горло, он хлопнул в ладоши и стал вертеться колесом, цепляясь за перила. Леонардо брезгливо покосился на шута и пробормотал с презрительною холодностью:

– Ты не так глуп, как воображают. Ты просто ловкий плут, но напрасно думаешь меня провести. Поди лучше дурачь дураков или ленивых, сытых людей, а у меня слишком много дела, чтобы смеяться над твоим притворством.

Рисунок Леонардо да Винчи

Он намекал на то, что Диода притворяется дурачком ради личных выгод.

И молодой музыкант равнодушно пошел дальше, нисколько не смущенный злобным взглядом, который на него кинул шут.

Леонардо вступил в передние залы палаццо. Все расписанные фресками стены замка, позолоченные потолки были украшены цветами, нежный аромат которых смешивался с ароматом благовонных курений и кружил голову. У стен он увидел дорогие растения, лари с драгоценностями, обложенные резной слоновой костью, серебром, чеканным золотом, увидел резные стулья тончайшей работы, убранные дорогими шелковыми подушками, статуи, мозаичные столы, на стенах мраморные доски, старые портреты в дорогих рамах. Все говорило о любви хозяина к роскоши.

В главной зале давно уже собралась толпа. Разноцветные колеты, пояса, шляпы покрылись массой драгоценных аграфов; страусовые перья развевались, сверкая своей ослепительной белизной, шелк, бархат плащей ласкал глаз… Из толпы выступил плешивый, горбатый старичок с длинным красным носом, слезящимися глазами и приторной улыбкой. На нем был потертый плащ и шляпа с необычайно длинным пером. Он весь был воплощение любезности и подобострастия.

– Мой глубочайший и почтительнейший привет мессеру Леонардо да Винчи, красе и славе Флоренции, даровитейшему художнику, великому…

Старик искал слов и уже приготавливал экспромтом напыщенный и глупый сонет, но вдруг остановился, пораженный холодным взглядом голубых глаз Леонардо.

– Смею вас уверить, мессер, что я питаю самое глубочайшее почтение к даровитейшим сынам искусства и в особенности к любимому художнику благороднейшего и славнейшего Лоренцо Медичи… Бернардо Беллинчиани, придворный стихотворец и импровизатор герцогского дома, к вашим услугам. Слыша давно уже о ваших удивительных дарованиях, я почел своим долгом представиться вам и заслужить ваше расположение. Добрый союз двух одинаково думающих и благомыслящих людей всегда бывает полезен, благородный мессер Леонардо…..

Губы Леонардо чуть дрогнули улыбкой, и он окинул насмешливо-снисходительным взглядом старую придворную куклу, расшаркивавшуюся перед ним, как на шарнирах, что почтенный питомец муз считал верхом хорошего тона.

– Квашим услугам, мессер Бернардо, – отвечал он церемонно, повторяя точь-в-точь движения стихотворца.

В толпе раздался смех, и обиженный Беллинчиани постарался скорее скрыться в море шелка, кружев и драгоценных камней. Леонардо продвигался вперед под звон шпаг, болтавшихся в богатой оправе у поясов благородных юношей Милана, под тихое журчанье молодых голосов и звонкий серебристый смех, под мелкую, дробную болтовню «буффоне», шутов и уродов, этих вечных спутников и забавников богатых людей того времени.

Перед Леонардо с одной стороны возвышалась сцена – не та сцена, которую мы привыкли видеть теперь в наших театрах, с разными подъемными машинами и хитрыми приспособлениями, с богатством утвари, – одним словом, со всем тем, что делает наши театры так близко передающими действительность. Это была простая возвышенная площадка, покрытая цветной материей, без всякого намека на занавес. С другой стороны залы было возвышение с местами для герцогской семьи, роскошно убранными цветами, коврами и восточными тканями.

Леонардо увидел, что толпа расступилась, пропуская бледного юношу с мечтательным взглядом голубых глаз и неопределенной простодушной улыбкой. На нем было богатое платье, роскошь которого показывала, что он принадлежит к знатнейшей фамилии Милана. За ним следовал Лодовико Моро, и Леонардо сразу узнал его по резкому выражению упрямства, честолюбия и расплывчатой изнеженности. Лодовико Моро вместе с юношей и небольшой свитой направился к герцогским местам.

– Кто этот юноша? – спросил Леонардо, обращаясь к стоящему около него миланцу. – Вот он садится в герцогские места, вот теперь улыбается, кланяется толпе… Неужели он…

– Герцог Джованни-Галеаццо Сфорца, племянник Лодовико Моро, – отвечал миланец.

Прекрасное, детски-простодушное лицо герцога невольно привлекло внимание Леонардо, и он вспомнил, что этот мальчик с детской душой, незлобивой и ясной, стоит поперек дороги властолюбивому Лодовико. И на сердце у него стало как-то нехорошо и жутко…

Но вот раздались незатейливые звуки дудки, лютни и органчика, и на возвышении появился человек в ярком костюме. Этот человек начал говорить скучнейший и длиннейший пролог. Речь его, впрочем, изобиловала всеми тонкостями и изяществом придворного языка того времени. Она была напыщенна и важна, а это должно было нравиться публике. Моро благосклонно кивал, а Галеаццо, не слушая запутанной речи декламатора, смотрел на крошечного горбунчика, шута своего дяди, который извивался у его ног, выкрикивая плоские и грубые шутки. Потрясая огромной шапкой рыжих волос и морща намалеванные брови, это жалкое, уродливое существо только и делало, что потешало герцогский дом. Шут был живой игрушкой, которая должна была всю жизнь смеяться и смешить других и на которую никто не мог смотреть серьезно. Когда он раз заболел и был при смерти, Лодовико с удивлением смотрел на страдания, корчившие тело несчастного горбунчика. Он спрашивал себя, как это могло случиться, что его шут страдает, как и все смертные, что он плачет. И Моро мог только сказать шуту:

– Неужели ты плачешь серьезно?

Галеаццо смеялся от всего сердца над уродливыми гримасами и кривляньями шута. Без таких шутов, впрочем, не обходился в то время ни один богатый вельможа, и чем он был богаче, тем больше содержал комедиантов, забавников, прихлебателей и уродов.

На эстраде появились актеры, разодетые в аллегорические костюмы. Был тут и златокудрый Феб, и крылатый Меркурий, и стройная Диана, и лукавый Амур, и прелестная, нежная Психея…

Перед глазами Леонардо раскинулось чудное небо с купами пиний и пальм, написанное руками лучших художников. Начались «морески» – представления, сопровождаемые медлительными, плавными танцами богов и богинь. Между актами давалась музыкальная интермедия на дудках, волынках, рожках, виолах, лютнях и маленьком органе.

Лодовико Моро всей своей фигурой выражал у довольствие, а лицо герцога Галеаццо не переставало блаженно улыбаться. Этот большой ребенок видел во всем только одну хорошую сторону и маленькое развлечение, на котором присутствовал в благодушном настроении его дядя, совершенно отодвинуло от него другую сторону Моро, так страстно желавшего его гибели ради своего возвышения.

Знатные французские рыцари, приехавшие в гости в Милан, смеялись от души над веселым и забавным балетом.

Кончились «морески», и началось состязание музыкантов. Некоторые из них давно уже прославились как искусные певцы и стихотворцы; иные состояли даже на жалованье при миланском герцогском дворе. Среди разряженной пестрой группы импровизаторов Леонардо особенно резко выделялся, благодаря своему скромному костюму и своеобразной серебряной лютне в виде конской головы, блестевшей у него на груди. Он остановился со спокойным достоинством и ждал очереди.

Царицей праздника была мадонна Цецилия Бергамини, дивная красавица. Она сидела в кресле на возвышении, как на троне, под золотым балдахином, и два пажа обмахивали ее белыми страусовыми опахалами. В своем белом парчовом платье, с бриллиантовой диадемой на пышных кудрях она казалась настоящей королевой.

Певцы пели о славе, о почестях, о любви к родине, воспевали красоту и добродетели Цецилии, доблести Лодовико Моро и молодость Галеаццо, и Цецилия с довольным видом качала своей прелестной головкой.

Но вот выступил вперед Леонардо и взял первый аккорд на лютне.

Струны затрепетали и прозвенели жалобно и нежно. Леонардо не воспевал ни земной красоты Цецилии, ни доблестей Моро, ни молодости Галеаццо. Он воспевал вечную нет ленную красоту вселенной, воспевал силу человеческого духа, творческой мысли, дающей возможность человеку приблизиться к Божеству. Песнь его звучала, вдохновенная и страстная, и он видел, как затуманилось грустью лицо Цецилии, как глубоко задумался Моро, а на глазах у Галеаццо выступили две крупные и светлые слезы. Отовсюду на него были устремлены восторженные и умиленные взоры миланских женщин, и Леонардо чувствовал, что во многие сердца он заронил светлую искру. Он был счастлив.

Когда певец кончил, о нем заговорили как о славном победителе в состязании. Всех поразила не одна песня, но и величественная фигура, и благородное лицо, и скромный костюм, и чудесная серебряная лютня.

Цецилия сделала знак рукой, и Леонардо приблизился. Он опустился перед ней на одно колено, как тоща было принято, и ожидал награды. Цецилия сняла с себя богатейший шарф ручной работы, шитый серебром, золотом и жемчугом, и положила его на плечи Леонардо, потом взяла лавровый венок, поданный ей церемониймейстером, главным секретарем Моро, Бартоломео Калко, и надела его на обнаженную голову певца. Продолжая ласково улыбаться, она отстегнула от своей груди драгоценный аграф, осыпанный жемчугом и рубинами, и приколола его к черному берету импровизатора. Леонардо почтительно приложился к ее руке, совершеннее которой он не видел ни у одной статуи…

Так получил он награду из рук царицы праздника.

– Я хочу вас поблагодарить за ваше чудное пение, мессер, – сказала ласково Цецилия, – и на будущий турнир избираю вас своим рыцарем.

Считалось большой честью быть рыцарем первой миланской красавицы. От нее, наверное, не отказался бы ни один из юношей, присутствовавших на празднике, и Леонардо видел, как зависть исказила лица его соперников.

Моро с отеческой лаской подозвал к себе Леонардо. Он сразу понял, что перед ним находится великая сила, способная еще ярче оттенить его собственное могущество, и решил всецело завладеть флорентийцем.

Но кто всего искреннее отнесся к импровизатору, – это юный герцог Джованни-Галеаццо. Его детское простодушное лицо светилось блаженной радостью, точно он внезапно увидел свет. Он не мог справиться с волнением и, наклонившись к Леонардо, сказал ему робко и тихо, точно стыдясь:

– Мессер Леонардо… Я так счастлив… я сегодня увидел Бога!

Леонардо пристально, испытующе посмотрел прямо в глаза Галеаццо. Ему хотелось понять этого мальчика, так странно поставленного судьбою рядом с коварным и ловким Лодовико Моро.

И Галеаццо, точно поясняя свои слова, сказал еще тише, устало закрывая мечтательные глаза:

– Я здесь так одинок, мессер… и… и все мне кругом кажется ложью и суетой… Сегодня я познал Бога, но не Того, Который сурово судит и карает, о Котором гремит в проповедях своих ваш флорентийский проповедник Савонарола, а Того истинного, светлого Бога, в Котором только и есть правда. И мне хотелось бы видеть вас чаще, мессер Леонардо…

Лодовико Моро, уловивший несколько отрывочных фраз из речи своего племянника, нетерпеливо стал прислушиваться. И под жестким, проницательным взглядом дяди глаза Галеаццо внезапно потухли, и он устало откинулся на спинку своего высокого стула.

Праздник кончился, как всегда, обильным пиром и пляской. За столом подавали роскошные артишоки, присланные из садов самого султана, соус из каплунов, какую-то небывалую заморскую зелень, чудесные фрукты, фалернское и кипрское вина… Но что было всего замечательнее – это паштет, обложенный овощами и изображавший весь Рим с его Ватиканом, замком св. Ангела, Колизеем и даже катакомбами. В замке св. Ангела играла заунывная музыка, точно при вечернем обходи стражи; в Ватикане гулко били часы и раздавался тягучий звук органа…

За столом много ели, много пили, говорили придуманные на этот случай заранее стихи, а шуты Янакки и плутоватый Диода наперебой кривлялись, выказывая свои необыкновенные способности смешить людей. Моро хохотал во все горло, обнаруживая всю свою любовь к грубым и плоским шуткам; за ним смеялись и французские рыцари, и один только герцог Джованни-Галеаццо сохранял на лице мечтательную задумчивость. Он все еще находился под обаянием чудной песни Леонардо.

А после ужина опять плясали в саду, облитом ярким светом светильников, вставленных в канделябры чудной художественной работы. Под нежную музыку, как в волшебной панораме, плавно и размеренно двигались дамы и кавалеры, звенели сабли, слышался тихий смех и мелодичные голоса…

Потом играли в шары, игру, распространенную издавна по всей Италии, и в этой игре особенно обнаруживалась сильная мускулатура и ловкие движения молодежи, одетой в обтянутое платье. Потом играли в «слепую муху» (жмурки), любимую игру миланских дам… И во всех состязаниях, где требовалась физическая ловкость, Леонардо оказывался первым.

Поздно кончился праздник. Уже ясные звезды побледнели, и на востоке выступила кроваво-красная полоса утренней зари…

Рисунок Леонардо да Винчи

На прощанье Моро сказал Леонардо:

– Завтра, мессер, ты явишься ко мне для переговоров.

Леонардо поклонился и усталой походкой пошел из замка. На пороге одной из аллей он услыхал робкий задыхающийся голос:

– Мессер Леонардо… мессер… На одну минуту… Когда будет возможно, придите ко мне… Я бы хотел… поговорить с вами… Но только я бы не хотел, чтобы об этом знал дядя…

Перед Леонардо стоял бледный и взволнованный герцог Галеаццо. Художник посмотрел на него с участием и сожалением.

– Я сделаю все, что будет угодно вашей светлости, и зайду к вам без ведома вашего дяди, – сказал он почтительно и в то же время покровительственно, как говорят с детьми.

На другой день утром в назначенный час Леонардо явился к Лодовико Моро.

Лодовико встретил флорентийца с необычайною важностью, как будто хотел подавить роскошью и богатством своего костюма, своим царственным величием. Леонардо невольно улыбнулся смешной выставке драгоценностей, нацепленных на Моро, и Лодовико вспыхнул: он подметить насмешливый огонек в глазах художника.

– А, мессер Леонардо, – сказал он, – я тебя ждал.

Регент невольно признавал непобедимую душевную силу этого человека, который олицетворял собою идеал того времени. Оригинальная натура, вследствие чудной гармонии всех соединенных в нем дарований, делала Леонардо похожим на героя, на божество.

– Ты предлагал мне соорудить конную статую моего отца. Эта мысль мне нравится, мессер, но только сумеешь ли ты сделать что-нибудь этакое… грандиозное, величественное, что действительно могло бы прославить великого Франческо Сфорца?

– Я убежден, ваша светлость, – отвечал со спокойной уверенностью Леонардо, – но для этого мне необходимы материал, помещение и помощники, а следовательно, прежде всего нужны деньги. И если вашей светлости…

– За деньгами дело не станет там, где речь идет о прославлении фамилии Сфорца, – произнес высокомерно Моро.

В этих словах оказалась вся натура тщеславного выскочки, старавшегося во что бы то ни стало сделаться великим.

– Я представлю вашей светлости смету расходов и попрошу поскорее отвести мне помещение под мастерскую, – сказал Леонардо, низко кланяясь Лодовико.

Моро приказал отвести флорентийскому художнику землю в предместье Милана, между крепостью и монастырем делла Грацие. Это было обширное место, окруженное огородами; возле него с одной стороны возвышалась стройная обитель доминиканского ордена Марии делла Грацие, создание молодого гениального архитектора Браманте, который был в то время на службе при миланском дворе. Кирпичное розовое, с широким ломбардским куполом здание с лепными украшениями из обожженной глины было чудной вдохновенной фантазией гения, работавшего в религиозном восторге.

В предместье Верчельских ворот Леонардо построил довольно обширный дом, который должен был вмещать в себе мастерскую художника, помещение для него, его учеников и помощников. В глубине сада, с вечно наглухо запертой калиткой, стояло маленькое здание – лаборатория Леонардо. От даваясь искусству, он не забывал уроков любимого учителя, знаменитого Тосканелли; его не переставала глубоко увлекать математика и химия, и он работал в лаборатории, изобретая новые соединения, делая смелые и оригинальные вычисления.

Мастерская в предместье Милана оказалась малой для сооружения грандиозного памятника Франческо Сфорца. Статуя, совершенно цельная, должна была иметь 8 метров в высоту, и на отливку ее требовалось 100.000 фунтов бронзы. Эти причины заставили Моро отвести Леонардо помещение в самом замке.

Началась спешная усиленная работа. Художник целыми днями упорно чертил углем бесчисленные наброски конной статуи. Голова его горела от массы образов. Сфорца – этот выскочка, искатель приключений, грубый солдат, вышедший из народа и готовый продать своего лучшего друга, Сфорца, хитрый как лиса, достигший власти злодеяниями и подвигами, мудрый правитель, – увлек своей двойственной натурой глубокого художника-мыслителя. Леонардо постигал всю великую силу этого гениального разбойника, и стоило ему только это постигнуть, как он стал рабом своей великой творческой идеи. И в душе его родились разом два образа Франческо Сфорца. Один из них был величественный полководец, спокойно проезжающий с сознанием собственной силы на великолепном коне после геройской победы, и при взгляде на этого победоносного героя невольно должны были рисоваться в воображении триумфальные арки, победные крики, восторг солдат, приветствующих своего предводителя…

Другой проект был смелее, и Леонардо, первый наездник Италии, с особенной любовью остановился на нем. Франческо должен был не спокойно гарцевать на своем коне, а нестись на нем галопом в самый центр сражения. Рассвирепевший конь, всадник, разгоряченный битвой, летят вперед с страшною стремительностью. Лицо герцога горит вдохновением. Он весь – порыв, и конь его, составляя одно целое с всадником, одушевлен безумной отвагой и скачет через поверженного во прах врага.

Нужно было придумать для статуи пьедестал, который был бы красивейшим памятником Италии…

Но Леонардо разрывался на части при герцогском дворе. Герцог Джованни-Галеаццо, мечтательный юноша, постоянно присылал за Леонардо своего пажа, и когда Леонардо приходил к нему, бледное лицо этого несчастного принца оживлялось светлой, радостной улыбкой.

– О, мессер Леонардо! – говорил герцог. – Твои слова для меня – свет во мраке, который душит меня! Ты – мой учитель, ты один глубоко постигаешь тайны природы, тайный смысл жизни и человеческую душу. Не покидай же меня: я так одинок! Мне, право, страшно в этих раззолоченных покоях, самый воздух которых, кажется, пропитан кровью. Я – трус, я – без воли, и почему-то тайный голос в моей душе шепчет, что здесь хотят мне сделать что-нибудь дурное… Мой дядя… да простит мне Господь, но я боюсь его… Я боюсь даже своих слуг, своих друзей; только тебя я не боюсь, мой учитель!

И Леонардо, видя страшное волнение и душевную муку этого юноши, с чуткостью и осторожностью старался коснуться лучших струн его бедной, исстрадавшейся души. Он сознавал, что приносит облегчение принцу.

А с другой стороны, Леонардо принадлежал заклятому врагу Галеаццо – регенту. Лодовико Моро не давал покоя флорентийцу.

И без того в натуре Леонардо была способность разбрасываться, а тут ему положительно не позволяли сосредоточиться и отдаться любимой идее памятника. Едва принимался он за глину, из которой лепил модель, или за уголь для наброска, как являлся посланный от Моро:

– Извольте следовать за мной. Его светлость…

– Опять его светлость!

Леонардо с досадой бросал начатое дело и шел во внутренние герцогские покои.

Ни одно празднество не обходилось без Леонардо. Он должен был придумывать костюмы для «морески», расписывать триумфальные арки, костюмы для балетов и карнавальных торжеств, декорации, сочинять канцоны и услаждать герцогский слух своею волшебной игрой на лютне. Лодовико находил его беседу интересной, его ум оригинальным. Никто не мог заменить ему Леонардо. И художник стал, помимо своей воли, необходимым товарищем регента. Это была его мука, но и его радостная миссия. Никогда не мог он забыть одного вечера, на всю жизнь оставившего глубокий след в его душе.

В один мрачный зимний вечер Лодовико прислал за ним своего маленького пажа. Дождь глухо и тоскливо барабанил в окна, и сердитая буря рвала деревья замкового сада.

Лодовико был один. Он сидел, подперев голову рукой, и в лице его было что-то от хищного зверя. На душе у регента было мрачно. Выражение странной тупой жестокости сквозило в его налившихся кровью глазах. Перед Моро стоял золотой рог с вином. Пламя светильника в золоченом канделябре мрачно освещало его лицо, и в этот момент оно поразило Леонардо странным сходством с портретом кровожадного палача Галеаццо Сфорца, больная душа которого отразилась в несчастном, забитом принце Джованни.

Регента мучили ужасные подозрения. Призраки многих кровавых дел, казалось, витали над ним, и он весь задрожал, услышав звонкие шаги Леонардо по каменному полу.

– А, это ты, – сказал он, дрожа как осиновый лист – Кстати! Ты не находишь, что здесь холодно? Или я болен? Где твоя лютня? Принес? На душе у меня так нехорошо… Постой, я не могу слушать… Негодяи, которые хотят стереть меня с лица земли ради этого мальчишки, моего племянника… А Джованни – подлый трус, исподтишка старающийся раздавить меня! Тебе этого не удастся с твоей мелкой душонкой, слабоумный герцог миланский. Я – Лодовико Моро, я – сын великого Франческо, настоящий сын того Франческо, который уже был герцогом Милана! А твой отец родился от него, когда он был еще простым солдатом!

Это была его любимая идея, и на ней Лодовико основывал свои притязания на Милан.

– Света! Еще света! – закричал громко Лодовико, ударяя по столу пальцами, и глаза его сильнее налились кровью. – И еще вина!

И когда дрожащий, смертельно бледный слуга принес вино и свечи, регент схватил его за руку. Канделябр закачался и выпал из рук несчастного; облитые вином свечи с шипением потухли.

– А, негодяй! – прохрипел Моро. – У тебя дрожат руки… Ты, верно, влил мне в вино яд? Кто дал тебе его? Мой племянник, светлейший герцог миланский? Ты бледен как смерть… Признайся, или я сейчас велю пытать… Я велю тебе придумать пытку, какой еще не видел Милан, и повешу тебя перед окнами твоего светлейшего господина…

Несчастный смотрел, не мигая, глазами, полными невыразимого ужаса. По его лицу катились крупные капли холодного пота, и ясно было, что он невиновен.

Леонардо выступил вперед и посмотрел пристально на Моро своими бесстрастными глазами.

– Ваша светлость, – сказал он отчетливо, делая ударение на каждом слоге, – я ручаюсь, что он не виноват.

– Что ты хочешь этим сказать? – прошептал Моро, нахмурившись.

– Вино не отравлено, ваша светлость.

– Чем ты докажешь?

– Я его выпью.

И художник, взяв со стола золотой рог, осушил его до дна. И ни страха, ни колебания не было на его лице, когда он проглотил последнюю каплю.

Дрожащий слуга посмотрел на него благодарными глазами.

Это удивило, но не обезоружило Моро. Глухая тоска, точно недуг, невыносимо терзала его мрачную душу. Необъяснимый страх заставлял дрожать его руки, сжимавшие богатую рукоять кинжала. Слуга ждал, трясясь от страха с ног до головы.

– Ваша светлость хотели, чтобы я сыграл на моей лютне и спел, – сказал спокойно Леонардо.

– Играй, – прошептал Моро.

Тогда Леонардо уверенно провел рукой по серебряным струнам лютни, и «лошадиная голова» запела. На этот раз она пела так сладко, что даже у этого зверя Лодовико жестокое выражение лица сменилось выражением глубокого страдания. Грудь его стала высоко подыматься, плечи сотрясались, и, уронив голову на руки, он вдруг заплакал…

– Иди, – сказал он глухо рабу, неподвижно ожидавшему решения своей участи, – иди и не шляйся ко мне ни сегодня, ни завтра. Скажи там, кому следует, что я отпустил тебя на несколько дней. О Леонардо! Не одни звуки твоей сладостной песни ласкают мою больную душу, не одни твои божественные стихи вызывают слезы на моих глазах… Самый звук голоса твоего, Леонардо, и взгляд твоих прямых, честных и чудных глаз смягчают мою тоску и жажду крови… Ты замолчал? Пой еще: в моих ушах не перестают звучать дивные звуки. Мне кажется, что ты все продолжаешь петь. Не уходи же от меня сегодня… Если ты меня покинешь в эту минуту я буду пить… еще пить… и с новою жадностью брошусь я на самые ужасные преступления… Потуши эту жажду крови, мой Леонардо…

И Леонардо остался на всю ночь в пышных герцогских покоях.

VII. Миланские новости

Полдень. В предместье Верчельских ворот на четырехугольном дворе Леонардо все тихо. Только слышно по временам, как плещет вода в колодце, скрипит на нем ворот да чей-то тягучий юношеский голос поет задумчивую и страстную песню:

Скажи мне, женщина ль она, богиня или солнце?

Ты увидишь ее, гордую, милую, плавно выступающую…

Это поет златокудрый хорошенький Андреа Салаино, любимый ученик Леонардо. Он лежит на подоконнике мастерской и с тоскою смотрит на двор. Однообразный плеск воды в колодце и скрипенье ворота, который поворачивает служанка художника, по-прежнему уныло раздаются среди общего безмолвия. Салаино потянулся, тоскливо зевнул и безнадежно посмотрел на потертые локти своего когда-то щегольского камзола. Он любил хорошую одежду, как любил все красивое; ему было досадно, что обстоятельства заставляли его скудно одеваться и отказывать себе решительно во всем.

Салаино взглянул в окно и тяжело вздохнул. Его нисколько, казалось, в эту минуту не занимали многочисленные мольберты, наполнявшие студию. И он опять вздохнул тяжелее прежнего.

– Мы едим только одну сухую джьюнкатту, – сказал он сам себе с комическим отчаянием.

– О чем ты так вздыхаешь, сын мой? У ж не о джьюнкатте ли? – раздался за его спиной голос.

Салаино узнал насмешливый голос Леонардо.

Юноша покраснел до корня волос. Учитель стоял перед ним со своим обычным спокойным выражением глубоких серьезных глаз. Он казался божеством, высоко парящим над этим мелким миром, в котором занимали какое-то место ничтожные заботы об обеде или о прорванном камзоле. И Салаино стало стыдно, что он вздумал роптать.

– Но… его светлость… но… учитель… – бормотал бессвязно и сконфуженно Салаино. – Вам теперь совсем уменьшили жалованье из дворца… Отчего же вы им ничего не скажете, учитель? Сегодня этот дрянной мальчишка Джакопо приходил и говорил, что зеленщики, рыбные торговцы, торговцы красками – все грозят подать на вас в суд. Мне обидно за вас, учитель!

Салаино говорил правду. Вот уже несколько месяцев, как Лодовико Моро точно охладел к своей затее – конной статуе Франческо Сфорца, и скупо, с вечными затяжками и неприятностями выдавал на нее деньги флорентийскому художнику. И Леонардо приходилось затрачивать на статую Сфорца часть своего жалованья. Но случалось так, что в доме не было ни гроша, и тогда он замечал, что даже его любимые ученики начинали на него роптать. Даже слуга Джакопо, этот маленький бездомный разбойник, подобранный им на улице из жалости, и тот начинал дерзко кричать:

– У мессера Леонардо свистит в кармане!

А между тем этот дерзкий мальчишка готов был умереть у постели мессера, когда тот бывал болен.

– Успокойся, Салаино, – сказал, помолчав, Леонардо, – сегодня я схожу в замок и достану денег. Тогда и тебе куплю новый камзол. Я вижу хорошо, что тебя заставляет волноваться…

Салаино с видом балованного ребенка, которому обещали новую игрушку, радостно посмотрел на учителя.

Рисунок Леонардо да Винчи

А бесенок Джакопо, выглядывая из-за двери, закричал пронзительно с дерзким смехом:

– Салаино любуется собой, точно миланская девчонка! А дело-то и забыл! Мессере, за вами опять присылали из дворца, и слуга выболтал, что мадонна Цецилия хочет заказать вам свой портрет.

Мадонна Цецилия, эта красавица, звезда, равной которой нет в Милане! Но Леонардо слегка нахмурился.

– Это мне не совсем по душе, сын мой, – сказал он грустно. – Моро вечно торопит меня, отрывает от одной работы для другой. Я потерял массу времени, работая над каналами, чтобы осушить его владения, потом опять вернулся к колоссу[4]. Потом мне заказали летательную машину… А морески, процессии, вечные праздники, которые не обходились без моих указаний? Теперь опять отрывают от летательной машины и от колосса. Что скажет мой кривой Зороастро? Он и так уже давно ворчит и проклинает судьбу, которая занесла его в Милан.

И точно подслушав, одноглазый помощник Леонардо, всклоченный и перепачканный углем, показался в дверях. Настоящее имя его было Астро да Перестола. Он был по ремеслу кузнецом и механиком города; Леонардо привез его из Флоренции.

– Проклятый Милан! – ворчал он сердито. – Ведь вот сколько ни жил на свете, а не видел другого такого города! Работаешь, а все не двигаешься с места, и на все один разговор: «Некогда, денег нет!» Воля ваша, мессере, а я отправлюсь восвояси, на родину…

– Не бунтуй хоть ты! Сегодня я принесу денег! – сказал спокойно и уверенно художник.

– Да чего буйствовать? Не я один – все ученики: Чезаре дель Састо, и Джованни Бельтрафио, и Марко д’Оджионе, и даже ваш «сынок», изнеженная девчонка Салаино…

Но Салаино посмотрел на Зороастро уничтожающим взглядом. Кузнец мрачно произнес: «Заходили за вами из замка!» – и скрылся за дверью.

– А «Тайная вечеря», учитель? – спросил робко Салаино. – Неужели же новый заказ опять отвлечет и вас от святой картины?

Художник поник головой.

– Я ничего не знаю, Салаино, – проговорил он недовольно, – ты видишь, что мне не дают вздохнуть свободно. А как постыдно и как отвратительно рабство! Но и «Тайная вечеря» от меня не уйдет, сын мой: она – здесь.

Он указал на свой высокий прекрасный лоб, и Салаино понял, что учитель говорит не на ветер.

Через час Леонардо был в палаццо Цецилии Бергамини. Роскошный палаццо, обставленный почти с царскою роскошью, посещали просвещеннейшие люди Милана. Цецилия была центром, около которого группировались ученые, художники, поэты. Она превосходно знала латынь и мота поддерживать какой угодно серьезный разговор.

Сегодня она, одетая в пышное серебристое платье, еще более оттенявшее матовую белизну ее лица, декламировала свои стихи. Глаза ее блестели как две лучистых звезды. Леонардо шел к ней с чувством досады, но, увидев это прекрасное, вдохновенное лицо, вспомнил, как пел в ее присутствии на музыкальном состязании, как дала она ему аграф, венок и шарф, и невольно залюбовался ее царственной фигурой. Цецилия декламировала стихи, казалось, позабыв все на свете, и прекрасные пальцы ее вдохновенно пробегали по струнам золотой арфы.

Леонардо остановился, пораженный дивным видением.

– Святая Цецилия… – прошептал он в молитвенном восторге и, взяв записную книжку, благоговейно начертил в ней прекрасный образ.

И когда хозяйка обратилась к Леонардо с обычной шутливой грацией, он точно проснулся от сладкой грезы и смотрел на нее с досадой и удивлением.

– Я просила вас написать мой портрет, – сказала с капризной гримасой Цецилия, – и поскорее, мессер Леонардо.

Художник молча раскрыл записную книжку и показал этому земному существу ее неземной образ.

– Вот ваш портрет, мадонна Цецилия, – сказал он значительно, – ваш портрет в то время, когда вы видели Бога.

Эти слова он сказал громко, и все присутствовавшие в палаццо слышали их. Цецилия густо покраснела.

– Я попрошу вас, мадонна Цецилия, сделать мне честь разрешить написать ваш портрет красками в то время, когда вы бываете похожи на вашу патронессу – святую Цецилию.

Мадонна Бергамини еще сильнее вспыхнула, польщенная и счастливая, а присутствующие выразили свое одобрение.

Да и как было не гордиться Цецилии, когда все знатные миланские дамы наперебой добивались чести быть нарисованными волшебной кистью Леонардо!

Со следующего же дня он начал писать с мадонны Бергамини святую Цецилию.

Но ей мало было портрета, написанного Леонардо, – она хотела хвастать перед миланскими дамами тем, что «все стены ее палаццо увешаны картинами флорентийского мастера», и заказала Леонардо Мадонну. И Леонардо написал давно вдохновлявший его образ Пречистой Девы, ведущей за руку ребенка Иисуса, во всей Его безмятежной кроткой красоте. Кругом – благоуханная, цветущая весна; природа поет дивный гимн любви и счастья, и ребенок должен благословить только что распустившуюся розу…

Зависть не давала покоя миланским дамам, которым Леонардо отказывал в своей работе, и они говорили про него на всех перекрестках:

– Смотрите, вот идет безбожник Леонардо. Ишь как он нагло кощунствует! Ну, можно ли писать портрет грешной Бергамини в образе св. Цецилии?

Но Леонардо с улыбкою думал, что ни одна из этих строгих, благочестивых христианок не назвала бы кощунством, если бы он изобразил ее в образе какой-нибудь святой.

В это же время Леонардо написал портрет другой миланской красавицы – юной белокурой Лукреции Кривелли.

Но не одно искусство занимало мысли Леонардо, и вечный праздник герцогского дворца не мог погасить в нем того стремления к познанию, которое он испытывал, когда был учеником уже умершего теперь Тосканелли. Обаятельная, глубокая и загадочная личность великого художника Леонардо, ученика знаменитого математика, привлекла к нему массу учеников и последователей. В числе них можно было видеть и ученого монаха фра[5] Луку Пачиоли, горячего друга Леонардо, и несчастного принца Шлеаццо. Так образовалась «Академия Леонардо да Винчи».

В то время наука была на самой жалкой ступени развития. Ученые блуждали во тьме суеверия, и большинство даже самых выдающихся образованных людей верило в чудеса, в сверхъестественные видения и колдовство. Много происходило от этого зла, хотя колдовство строго преследовалось, и много людей, заподозренных в нем, иногда совершенно безвинных, умерли под жестокой пыткой или на костре. Леонардо смело кинул вызов своим современникам. Он сказал им с насмешкой: «Чудеса, колдовство, предзнаменования – вздор. Существует только единая истина, та, которую мы можем видеть, познать и проверить».

С особенной любовью занимался он изучением анатомии с генуэзским ученым Марко Антонио делла Торре. Марко обыкновенно резал труп, а Леонардо рисовал пером и красным карандашом мускулы и кости.

Занятия анатомией считались тогда святотатством, но Леонардо пошел наперекор установившимся взглядам. Художники, объясняя ученикам строение человеческого тела, часто ограничивались единственным правилом: «Длину мужского тела должно полагать в восемь лиц и две трети лица; что же касается до тела женщины, то лучше оставить его в стороне, потому что оно не имеет ничего соразмерного».

Леонардо первый ввел в науку анатомические рисунки и положил основу сравнительной анатомии, сопоставляя в общих чертах сходных животных.

«Опиши внутренности у человека, обезьяны, – говорил он, – и подобных им животных, смотри за тем, какой вид они принимают у львиной породы, затем у рогатого скота и, наконец, у птиц».

С улыбкой смотрел великий мыслитель на усилия мессера Амброджио да Розате, придворного звездочета Моро, который по созвездиям старался объяснить Лодовико судьбу дома Сфорца.

Мессер Амброджио жил на одной из высоких четырехугольных замковых башен, окруженный своими астрономическими приборами и тем ореолом таинственности, который делал его положение особенно почетным при герцогском дворе.

Как-то раз Леонардо взобрался на башню мессера Амброджио и застал там обоих Сфорца, дядю и племянника. Лицо Лодовико было мрачно, как всегда, когда он приходил в это таинственное жилище астролога. Галеаццо весь трепетал и жалкими большими глазами следил за неподвижной фигурой Амброджио, наставившего длинную трубу в бойницу башни. Его сердце болезненно сжималось всякий раз, когда знаки созвездий, по словам астролога, соединялись, предвещая что-то недоброе… И Леонардо в этот день как-то особенно было жаль юного герцога.

Рисунок Леонардо да Винчи

Мессер Амброджио хмурился и отрывисто изрекал таинственные и страшные предсказания. Лодовико стал темнее тучи.

– Что ты на это скажешь, Леонардо? – пробормотал он глухо, и художник чувствовал, что у Моро от страха не попадает зуб на зуб.

– Если бы все это было истиной, – отвечал он спокойно и насмешливо, – то тайная наука мессера Амброджио давала бы человеку огромную силу.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил опять Моро, а Галеаццо с тоской и надеждой вскинул свои детски-наивные глаза на художника.

– Я поясню свою мысль: если бы все это было истиной, то человек мог бы вызывать гром, повелевать ветрами, уничтожать армии и крепости, открывать все сокровища, скрытые в недрах земли, мог бы моментально перелететь с востока на запад, – словом, для человека не было бы ничего невозможного… за исключением, может быть, избавления от смерти… – прибавил он, засмеявшись своим сухим, холодным смехом.

Галеаццо, которого так пугали предсказания звездочета, посмотрел на Леонардо признательными глазами.

– Волшебство – вздор! – продолжал Леонардо, говоря точно самому себе. – И это утверждаю я, ваша светлость, потому что вы хотели, чтобы я вам сказал. О искатели золота! К чему вы морочите бедных невежественных людей, к чему разоряетесь, отыскивая какой-то несуществующий философский камень?

Он говорил об алхимиках, которые в ослеплении тратили иногда всю жизнь на отыскание несуществующего философского камня, отыскивали жизненный эликсир, который может навеки продлить человеческую жизнь, возились над всевозможными соединениями, стараясь ощупью узнать тайну, как искусственно выделывать золото; эти люди не знали еще, что золото сделать нельзя, что оно существует совершенно самостоятельно среди элементов вселенной. Но, несмотря на всю неосновательность алхимии, Леонардо предвидел, что она создаст впоследствии точную и великую науку – химию.

Поздно простился Леонардо с обоими Сфорца и мессером Амброджио и отправился домой, к Верчельскому предместью.

– Мне необходимо поговорить с тобой по поводу одного предполагаемого мною праздника, – сказал ему на прощанье Моро.

– Я хотел бы попросить у вашей светлости позволить мне заняться сегодня моим опытом с летательным снарядом, о котором я уже имел честь доложить…

Эта просьба скорее походила на приказание, и Моро, сдвинув брови, молча подчинился.

– Твой снаряд меня очень интересует, и я зайду его посмотреть, – сказал он сухо.

Леонардо поклонился и вышел.

VIII. Несчастный принц Галеаццо

Но раньше дяди лабораторию ученого посетил племянник.

Галеаццо явился на следующий же вечер, сопровождаемый только двумя преданными ему слугами. Они освещали фонарями герцогу дорогу.

Леонардо сидел в своей лаборатории, заваленной всевозможными приборами, и делал сложный чертеж, который нужно было показать Зороастро.

– Я тебе не помешаю, мессер? – спросил робко Галеаццо. – Ты работаешь?

При свете тусклой лампы он увидел спокойное, сосредоточенное лицо великого мыслителя.

– Я всегда к услугам вашей светлости, – проговорил с учтивым поклоном Леонардо.

– Ах, не надо этого тона, мессер, ради Бога, не надо! В замке и без того мне много учтиво лгут и на каждом шагу называют «вашей светлостью», точно смеются над тем, что я такой… вышел из дома Сфорца! Я – просто твой ученик; я сяду вот тут и буду смотреть, буду слушать и учиться, а ты продолжай работать.

Леонардо молча указал рукой на дальний угол, где темнела какая-то странная таинственная машина.

– Что это? – с испугом и радостным трепетом прошептал герцог. – Она почти готова, моя летательная машина, – сказал гордо Леонардо, – и на днях я сделаю первый опыт.

Он зажег светильник и показал герцогу свое произведение.

– Я еще с детства обращал внимание на птиц, – заговорил Леонардо точно сам с собой, – и стал изучать строение крыльев всевозможных птиц. Я измерял их, думал над ними, чертил, вычислял, снова измерял… Если тяжелый орел держится на крыльях в разреженном воздухе; если громадные корабли на парусах движутся по морю, – почему не может и человек, рассекая воздух большими крыльями, овладеть ветром и подняться на высоту победителем? Я упорно работал, пока дошел до мысли создать эту машину. Теперь я почти спокоен. Только вот Зороастро стонет: у меня нет денег для сооружения снаряда по этой модели, а светлейший ваш дядя, увлекавшийся моей идеей, кажется, совсем к ней охладел, – по крайней мере он не хочет дать на нее ни одного экю.

Галеаццо еще внимательнее стал разглядывать прибор.

В этой странной модели он различил крылья, состоящие из пяти пальцев, сухожилия из ремней и шелковых шнурков, с рычагом и с шейкой, соединявшей пальцы. Накрахмаленная тафта, не пропускающая воздуха, распускалась и сжималась как перепонка на гусиной лапе. Четыре крыла двигались, откидывались назад, давая ход вперед, и опускались, поднимая машину вверх. Человек, стоя, должен был вдевать ноги в стремена, приводившие в движение крылья посредством шнуров, блоков и рычагов. Голова должна была управлять большим рулем с перьями, похожими на птичий хвост Две тростниковые лесенки заменяли в приборе птичьи лапки.

Галеаццо пришел в восторг от машины. Лицо его осветилось детскою радостью, и он восторженно воскликнул:

– О учитель! С каким бы счастьем полетел я на этой машине, чтобы доказать твое величие! Ведь ты сравнился с Богом!

Леонардо улыбнулся.

– Ваша светлость богохульствует, – сказал он насмешливо.

Галеаццо смутился, и вдруг лицо его подернулось тихою грустью.

– Ты знаешь, мессер, о чем с тобой хочет говорить дядя? – спросил он как-то робко.

– Вероятно, о каналах, которые…

– Ах, нет! – перебил нетерпеливо герцог. – Готовится новое празднество по случаю… моей свадьбы…

Он посмотрел на Леонардо испытующими глазами.

– Дядя женит меня на Изабелле Арагонской… Я знаю, что ты думаешь, хотя и молчишь. Я не сам женюсь, это правда, все дядя… Но, кажется, моя невеста хороша… то есть, ее все хвалят. У нее есть душа, и она сильнее меня, учитель.

Леонардо все продолжал молчать, рассеянно глядя в темное окно.

– Может быть, в этом и счастье? – прошептал Галеаццо. – В чем счастье, мессер Леонардо? Не в том ли очищении, которое проповедует ваш флорентийский проповедник Савонарола? Что ты думаешь о нем? Одни говорят, что он – Божий посланник, другие – что он демон.

Леонардо улыбнулся.

– Ни то, ни другое, – проговорил он серьезно. – В нем есть много высоких добродетелей, но он идет не по той дороге. Порок целого мира не искоренить одному человеку, и рано или поздно Савонарола погибнет. Чтобы создать в мире истинное отвращение к пороку, надо научить мир понимать другое, более высокое. Надо познать Бога, чтобы любить Его. Истинно высокая любовь рождается из истинного познания того, что любишь. Истинная религия – это изучение и понимание вселенной, в которой обитает Дух Божий.

Он задумчиво поник головой. И перед ним встал образ доминиканского монаха Савонаролы, этого страстного борца за истину за добродетель… Он вспомнил собор, переполненный тысячами слепо преданных ему приверженцев, и вдохновенную фигуру проповедника в белом доминиканском куколе[6], с простертой вперед иссохшей, прозрачной рукой… Как спокойно тогда он, Леонардо, заносил этого монаха в свою записную книжку! Какая судьба ожидает теперь этого страстного, неистового проповедника, который не боялся открыто громить проступки всесильных правителей, даже самого папы?

– А говорят, ты – безбожник, мессере! – прошептал со страхом Галеаццо.

Леонардо сухо, загадочно рассмеялся.

– Но я ведь пишу «Тайную Вечерю», святую картину для святого места – монастыря Марии делле Грацие! – сказал он, пожимая плечами.

Герцог ничего не ответил и поднялся.

На другой день Лодовико Моро зашел к художнику, чтобы посмотреть машину и поговорить о постройке каналов, которые должны были установить правильное орошение в миланских владениях.

Лодовико явился неожиданно и застал Леонардо во дворе. Он был занят своим любимым делом: кормил животных. Странно было видеть, как этот серьезный, важный мыслитель, вооружившись миской с похлебкой, заботливо разливал ее по маленьким корытцам, а многочисленные собаки рядом с любимой кошкой терлись у его ног. Около него на земле стояло несколько клеток с птицами: художник сегодня купил их у торговца на площади. У видев кошку, птицы забились о прутики клеток под оглушительный лай собак, не догадываясь, какое счастье готовит им Леонардо. И Моро со снисходительной улыбкой позволил художнику открыть все до одной эти многочисленные клетки, и пернатые затворницы, вспорхнув, высоко потонули в воздухе.

Когда последняя птица была выпущена, Моро заговорил с Леонардо о каналах:

– Я боюсь ливней, Леонардо, – сказал он с заботливостью хорошего хозяина, – ведь уже сколько дней шел дождь и сегодня черные тучи висят над землей.

– Я уже предлагал вашей светлости устроить такие пушки, которые могли бы метать разрывные снаряды в облака…

– Тогда я боюсь засухи, Леонардо, – возразил Лодовико.

– От засухи спасают каналы… Но ваша светлость так часто отвергает мои планы, боясь крупных затрат. Ваша светлость уже изволили отклонить мой план верхнего и нижнего города, а ведь это была недурная мысль создать города, которые сразу бы положили конец этой скученной жизни людей. Ведь теперь люди, подобно овцам, жмутся друг к другу, наполняя все смрадом и распространяя зародыши чумы и смерти. Надо было создать каналы с громадными шлюзами, чтобы по ним можно было подплывать на лодках к погребам, или устроить двойную систему путей верхнего и нижнего города. Нижний город служил бы для складов со съестными припасами, для вьючного скота, а верхний, чистый этаж – для благоустроенных жилищ. А город должен быть расположен у моря или у большой реки, чтобы нечистоты, увлекаемые водой, уносились далеко. Но ваша светлость изволили отвергнуть мой план. Теперь не хороши и каналы?

И он показал рукой на цветущие ломбардские равнины, пересеченные ручейками, серебристыми и прозрачными, как стекло. Роскошная зелень одевала эту благодатную страну до Альп, голубые громады которых вырисовывались на горизонте своими серебряными вершинами. Это был рай, который создал Леонардо, благодаря многочисленным каналам, изрезавшим всю равнину вдоль и поперек.

– Вода в Адде сильно уменьшилась, – сказал Моро.

– Надо устроить побольше фонтанов, – живо возразил Леонардо. – Они будут давать воду, которую впитывала раньше земля; эта вода, не служа больше никому, ни у кого не отнимается, а между тем, благодаря таким скоплениям, она не будет бесполезно теряться и снова послужит человеку.

– Хорошо, – произнес нетерпеливо Лодовико, которого, казалось, уже утомил разговор о каналах, – мы докончим это в другой раз. Ты знаешь, мы готовимся к блестящему празднеству по случаю свадьбы моего племянника. Выдумай-ка для этого празднества что-нибудь поинтереснее, чтобы удивить приезжих гостей и всяких выскочек, думающих перещеголять меня, Моро.

Леонардо вздохнул и ответил Лодовико далеко не весело:

– Я постараюсь исполнить желанье вашей светлости.

Герцог ушел, а художник отправился в мастерскую, к своим ученикам. Здесь на стене висел лист, написанный четким, красивым почерком, в заглавии которого значилось: «Правила».

Салаино стоял рядом с красивым юным Бель трафио перед листом и, казалось, хотел выучить наизусть наставления учителя.

«Если все кажется легким, – читал вслух Бель трафио, – это безошибочно доказывает, что работник весьма мало искусен и что работа выше его разумения.

Суждения врагов приносят более пользы, чем восторженные похвалы друзей. Друзья только покрывают позолотой наши недостатки!»

– Я не совсем с этим согласен, – сказал детским тоном Салаино. – Неужели, Джованни, ты думаешь, что суждения хотя бы настоятеля монастыря, где учитель пишет свою «Тайную вечерю», больше значат, чем наши похвалы?

Бельтрафио засмеялся детскому замечанию Салаино и продолжал читать:

«Люди, предающиеся быстрой, легкой практике, не изучив достаточно теории, подобны морякам, пускающимся на судне, не имеющем ни руля, ни компаса.

Художник, рабски подражающий другому художнику, закрывает дверь для истины, потому что его призвание не в том, чтобы умножать дела других людей, а в том, чтобы умножать дела природы.

В ночной тиши старайтесь вспоминать то, что вы изучили. Рисуйте умственно контуры фигур, которые вы наблюдали в течение дня. Где мысль не работает вместе с рукой, там нет художника».

– Я еще прибавлю, – сказал Леонардо, внезапно прерывая чтение своих любимых учеников, – и особенно прошу запомнить это тебя, Андреа, – ты ведь у меня имеешь особенное пристрастие к внешнему блеску: не ссылайся на свою бедность как на оправданье того, что ты не успел достаточно выучиться и стать умелым художником. Изучение искусства питает не только душу, но и тело. Сколько раз бывало, что философы, рожденные в роскоши, добровольно отказывались от нее, чтобы не отвлекаться от своей цели.

Рисунок Леонардо да Винчи

Он подошел к мольберту Салаино. Андреа восторженно посмотрел на учителя; он боготворил Леонардо, как и все, кто его близко знал.

– Чудесно, – сказал Леонардо, – видно, что ты над этим поработал. Но только смотри, не надо чересчур много работать. Весьма полезно иногда оставлять работу и несколько развлечься. После перерыва ум становится свободнее. Чрезмерное прилежание и излишняя усидчивость отягощают ум, порождая бессонницу. И ты ко мне, Марко?

Он обращался к некрасивому ученику Марко д’Оджионе, одному из самых ревностных своих почитателей.

Просмотрев работы молодежи, художник уселся в кресло и задумался. Он думал о предстоящем празднестве по случаю свадьбы несчастного Галеаццо. Что он может изобрести для этих вельмож, пресыщенных всевозможными зрелищами? И пока он раздумывал, у мольбертов кипела жизнь, кипело веселье. Марко рассказывал товарищам о проделках маленького Джакопо, и рот его был битком набит червелатой – белой колбасой из мозгов, а остальные ученики давились от смеха, прожевывая свой скромный завтрак…

Приближалось время свадьбы Галеаццо. Никогда замок не был так великолепно украшен зеленью и иллюминован, как в этот день, и молодая красивая Изабелла не могла налюбоваться на замысловатые триумфальные арки, через которые ее провозили на белом богато убранном коне. Потом был чудный бал…

Леонардо прошел в замок мимо длинных рядов арбалетчиков, телохранителей, закованных в латы, с тяжелыми алебардами… Герольд с двумя трубачами выкликнул громко имя мессера Леонардо, как и имена других гостей. В большом зале столпились богато разодетые кавалеры и дамы. Все ожидали танцев… Музыканты настроили свои инструменты; полилась тихая, медленная, почти печальная музыка, и молодые красавицы со своими кавалерами медленно и плавно задвигались, выступая важно и церемонно, точно павы: тяжелые платья из парчовых и бархатных материй, сплошь осыпанных драгоценными камнями, не допускали быстрых движений.

На сцене давали чудесное представление «Рай», выдумку Леонардо, в которой он, сообразно складу своего ума, соединил воедино науку и фантазию.

Он изобразил небо в виде колоссального планетного круга. Всякая планета была в образе божества, имя которого она носит, описывала свой круг и, появляясь перед молодой невестой, пела стихи, которые сочинил на этот случай мессер Бернардо Беллинчиани.

Глубоким, пытливым взглядом смотрел Леонардо на юную пару новобрачных, стараясь проникнуть в сокровенные мысли Моро. Зачем ему понадобился этот брак? Изабелла держалась прямо, гордо и решительно, как будто сознавая свои силы и обещая своему мужу твердую руку для опоры. Галеаццо казался счастливым тем, что нашел поддержку и что кругом все веселы, а его дядя разыгрывал роль веселого, добродушного отца и с искусством хорошего хозяина старался угодить гостям.

Это было началом тяжелой, кровавой драмы…

Скоро Лодовико объявил о своей помолвке с молоденькой шестнадцатилетней герцогиней, Беатриче д’Эсте. Невеста Моро была полной противоположностью Изабелле. В ней не было и тени того царственного величия, которым обладала Изабелла. На круглом полудетском личике Беатриче наивные глазки смотрели так робко, застенчиво, почти нежно, а маленький, резко очерченный рот поражал своей суровой надменностью. В нем, в этом рте, было что-то жестокое, кровожадное. И когда Беатриче обняла Изабеллу с грацией котенка, Леонардо показалось, что она хочет укусить или задушить герцогиню.

И он увидел, как глаза Беатриче блеснули, точно глаза кошки, а верхняя губа приподнялась с хищным выражением, показывая белые, как у зверька, зубы…

Беатриче сразу завладела Леонардо, как вещью.

– Он мне нравится, – сказала она капризно мужу, – надо только придумать, на что бы его лучше употребить.

Она говорила это с той беззастенчивостью, которой вообще отличалась эта сумасбродная женщина.

Беатриче нашила себе драгоценнейших нарядов и решила как можно больше и лучше веселиться. Ей вообще не нравился темный цвет ее волос, и она не уставала беспрестанно их золотить. Чуть ли не каждый день к Леонардо являлся маленький паж Беатриче и приказывал явиться во дворец к ее светлости.

Беатриче большей частью принимала Леонардо на «альтане», где она любила лежать, в то время как служанки умащивали ее лицо и руки для нежности и белизны всевозможными средствами. Лениво протягивала она свою маленькую руку для поцелуя и цедила сквозь зубы:

– Мессере… Я хочу, чтобы мои бани были поскорее готовы и как можно роскошнее… Лодовико не пожалеет денег на мои прихоти.

А вся жизнь ее была чередой бесконечных прихотей!

И Леонардо то рисовал ей костюмы для предстоящего карнавала, то придумывал снадобье для золоченья волос, то сооружал бани. Эти розовые мраморные бани с белой ванной, чудной фигурой Дианы и кранами в виде головок угрей, были особенно великолепны. Леонардо построил их в дворцовом парке, и Беатриче каждый день нежилась в них, любуясь удивительной тонкостью художественной отделки.

Совсем иную жизнь вела Изабелла, ненавистная Беатриче с первого свидания. Супруга Моро завидовала ее герцогскому титулу, ее царственной совершенной красоте, ее сильному, спокойному характеру, который делал ее похожей на одну из древних героинь. И смотрясь каждый день в зеркало, она думала:

«Неужели у меня никогда не будет такой белой и нежной кожи, как у супруги этого дурака Галеаццо? Но зато я сумею затмить ее своими нарядами».

Изабелла жила тихо и спокойно, точно отшельница. Молодой герцог не любил шума и блеска, и в мирной семейной жизни, казалось, он нашел покой своей детской незлобивой душе. Изабелла берегла его, как хрупкого и нежного ребенка. Она любила мужа той нежной любовью с примесью жалости и страдания, на которую способны только очень сильные души.

В 1493 году миланцы, наконец, увидели статую Франческо Сфорца. Это было в день свадьбы сестры герцога Галеаццо, Бианки Сфорца, которую дядя, по своим политическим соображениям, выдал за вдовствующего немецкого императора Максимилиана. За эту выгодную женитьбу Максимилиан помог Лодовико объявить себя законным герцогом Милана.

Свадьба была торжественная, веселая, и, глядя на эту нарядную веселящуюся толпу, нельзя было подумать, что среди нее замышляются злодейские заговоры и преступления.

Под триумфальной аркой торжественно поставили колосса, и изо всех уголков Италии съезжались смотреть на него. Статуя все еще была сделана из гипса – герцог скупился на медь, и внизу Леонардо нацарапал своей рукой:

Exspectant animi, molemque futuram

Suspiciant; fluat aes; vox erit: ecce deus[7].

Сознавая шаткость своего владычества, незаконно отнятого у Галеаццо, опасаясь войны с королем неаполитанским, Лодовико Моро вступил в союз с французским королем Карлом VIII. После первых побед над итальянскими государствами союзники-французы явились в Милан, и Лодовико сразу почувствовал трепет. Он боялся, что эти союзники в конце концов завладеют Миланом.

Изабелла, униженная и теснимая, закидывала своего отца отчаянными письмами. Она молила его о помощи… Ее отец, король Фердинанд, потребовал, чтобы Лодовико вернул власть племяннику. В это же время Флоренция, защищавшая Милан, стала сближаться с Неаполем. Моро чувствовал свою гибель, как чувствовала и Беатриче…

Странные вещи происходили в покоях Джованни-Галеаццо. Каждый день дворцовая челядь слышала за стеной слезы и стенания несчастного принца и спокойный властный голос Изабеллы.

– Будь мужественным, Джованни, – говорила она почти сурово, – побори хоть немного свою несчастную слабость. Посмотри на меня: я готова на самую страшную борьбу с твоим злодеем-дядей; я не боюсь своею грудью защищать тебя и нашего ребенка. Я, не дрогнув, дала бы себя изрубить за вас в куски. О Джованни!

А герцог смотрел на жену жалкими, мигающими глазами и плакал, повторяя все одну и ту же фразу:

– Как я измучен… как измучен, Изабелла!

В одну ночь приближенные герцогини Изабеллы увидали в щелку, как в своих раззолоченных покоях, заломив прекрасные руки над головой, она рыдала, безумно припав к изголовью пышного ложа… Галеаццо, бледнее полотна, неподвижно стоял перед нею… У него был вид преступника, приговоренного к смерти. Дрожа всем телом, он тупо уставился в одну точку.

– Ты молчишь? – наконец сурово произнесла Изабелла. – Отвечай же: это правда, что я сейчас узнала?

Галеаццо уныло поник головой.

– Ты предал меня? Говори же, говори скорее!

– Эти письма… да… про эти письма я известил дядю… И наши про планы тоже… Ах, Изабелла!

– Ты все сказал?

– Все, – прошептали беззвучно губы Галеаццо.

– Ты открыл про все мои сношения с Неаполем?

– Да.

– Ты рассказал про мои письма к отцу? Да отвечай же! Ты посвятил Моро во все планы нашего спасения?.. Да отвечай же, несчастный, больной, жалкий трус!

– Я… я… во все… Изабелла.

Он сознавался постепенно и покорно в том, что предал женщину, которая его беззаветно любила, которая была его единственной опорой. Изабелла опустила голову. Она была уничтожена, но не могла его упрекать. Ей было невыносимо жаль его, как бывает жаль провинившихся, но несчастных детей.

Слабое пламя светильника мрачно озарило измученные лица этой несчастной четы.

– Изабелла… – прошептал Галеаццо. – Не проклинай меня… не отталкивай… Я предал тебя, себя, твоего отца и нашего сына. Они будут нам мстить, Изабелла, – мой дядя и Беатриче… но я… но я… люблю тебя, Изабелла!

– Зачем же ты это сделал?

– Я боялся… я не знаю… Я запутался в этой истории… Я не гожусь, Изабелла, для таких дел. И потом, я так невыносимо устал…

И он заплакал детскими, захлебывающимися слезами.

Лодовико Моро умел мстить, но еще лучше умела мстить Беатриче. Лежа на восточных подушках, под мелодичную игру серебряной лютни думала она свои злые думы.

У Леонардо был сад, где росло много персиковых деревьев. Ради опыта он впустил в одно дерево страшный яд… Никому, кроме своих близких учеников, не позволял Леонардо ходить в этот сад. Он боялся, что плоды отравленного дерева могут быть ядовитыми и соблазнившиеся ими люди поплатятся за это жизнью. И вдруг по всему Милану разнесся упорный слух, что герцог Галеаццо тяжело болен. Миланские кумушки передавали шепотом друг другу, что Леонардо да Винчи, флорентийский мастер, безбожник, отравил молодого герцога своими страшными плодами.

Этот упорный слух поразил и возмутил друзей художника. Но Леонардо отнесся к нему с тем философским спокойствием, с каким встречал выдумки глупцов и невежд, которые называли его безбожником, ведающимся с нечистой силой. Какое было дело ему, этому глубокому мыслителю, решающему мировые вопросы, до толпы с ее жалкими сплетнями и Пересудами? И сознавая всю нелепость миланской басни о персиках, он только с грустью смотрел на Изабеллу, которая, казалось, верила ложным слухам. Зато им не верил Галеаццо.

Молодой герцог был отравлен дядей, или, вернее, Беатриче. Эта полуженщина-полудевочка своими маленькими кровожадными руками поднесла племяннику смертельную каплю яда, от которой не было спасения.

Джованни таял медленно, тихо… Постепенно искра жизни ослабевала в этом жалком теле, чтобы, наконец, совсем погаснуть. Никакие средства, никакие попытки врачей не мог ли вернуть ему сил. Никому неизвестен был яд, которым отравили Галеаццо. Он не жалел о жизни и не боялся смерти. Что дала ему эта жизнь, кроме вечного страха, вечной тоски и волнения? Но ему жаль было оставлять Изабеллу в этом «порочном, страшном мире», как говорил умирающий герцог.

Когда он скончался, город затянули черным, и Моро с Беатриче отерли не одну лицемерную слезу. Они делали вид, что жалеют о человеке, который, в сущности, никому не сделал зла и помимо своей воли стал на пути к власти миланского герцога.

IX. «Тайная вечеря»

Давно уже прошла ночь; давно уже утреннее солнце брызнуло золотом своих лучей, а Леонардо да Винчи все еще сидел в своем рабочем кабинете и слушал чтение друга Луки Пачиоли читал свою знаменитую книгу «De divina proportione» («О божественной пропорции»). Леонардо делал для книги чертежи и давал ценные указания. В этих занятиях прошла вся ночь.

Когда утомленный Пачиоли отложил в сторону рукопись, Леонардо заговорил с ним о своей последней поездке во Флоренцию. Он рассказывал Пачиоли о чудесном влиянии, которое до сих пор имел на народ Савонарола, о странных празднествах, устраиваемых им вместо прежних карнавальных забав, когда наряжались в маски и всевозможные костюмы и веселились до упаду…

– Теперь настали другие дни, – говорил Леонардо. – Ты знаешь, что сделали флорентийцы со своим правителем, сыном покойного Лоренцо, Пьеро Медичи? И как странно подумать, что этот тиран, изгнанный народом, ненавидимый им, когда-то в детстве был мне близок, даже дорог. Савонарола воспользовался своим влиянием на народ, чтобы изгнать Пьеро. Да, впрочем, ведь это был пустой, тщеславный правитель… Савонарола ненавидел его как тирана, угнетавшего свободную республику. А влияние этого проповедника на народ громадно. Помнишь, как два года тому назад он устроил свои первые «костры покаяния»? Ты не был тогда во Флоренции, а то посмотрел бы, что там делалось… Драгоценности, картины лучших художников безнравственного, по мнению Савонаролы, содержания предавал пророк публичному сожжению на площади. На эти «костры покаяния» добровольно от давали свои произведения художники, а флорентийские дамы несли свои самые дорогие украшения… Дворец Медичи теперь пуст; сады святого Марка, где было собрано столько памятников искусства, ограблены, и все, что Медичи собирали с таким трудом и упорством, продано с аукциона. Дети в белых однообразных костюмах пели на улице духовные гимны, и это пение напоминало погребальный хор, точно хоронили нашу веселую, свободную Флоренцию…

Леонардо да Винчи помолчал и грустно добавил:

– И среди пламенных приверженцев безумца я видел двух моих старых друзей: Сандро Боттичелли и Креди, Лоренцо Креди… Сандро на костылях, с развинченными членами, преждевременный старик, слепо идущий за своим пророком, а Креди… Бедняга! Он сам, вместе с даровитым Баччоделла Порта, принес на костер свои лучшие творения; он со слезами восторга смотрел, как пламя лизало языками тела прекрасных богинь, созданных его фантазией… Сандро неузнаваем: он точно в каком-то забытье, твердит отрывки из Данте и почти все остальные книги называет книгами еретиков, но…

Кто-то сильно постучал в дверь к Леонардо, и на пороге вырос маленький, всюду поспевающий плут Джакопо. Он был сильно встревожен и выпалил разом:

– О мессер… о мессер… в замке несчастье… Герцогиня плясала всю ночь, а теперь умирает от танцев… Герцог рыдает и не знает, чем помочь…

Леонардо ничего не понял, но торопливо отыскал свой парадный костюм и, наскоро одевшись, отправился в герцогский замок.

На пышном своем ложе, под богатым балдахином, умирала герцогиня Беатриче. На нее с улыбкой смотрели со стен прелестные, лукавые, веселые амуры, а над ней витала уже смерть… Еще накануне она так веселилась, катаясь по Милану с новой забавной карлицей, присланной ей в подарок ее сестрой, мантуанской герцогиней Изабеллой, а потом, глядя в зеркало, нашла, что к ней очень идет новый наряд из легкой венецианской тафты, вышитой золотом с изумрудами… Вечером до глубокой ночи плясала герцогиня на балу… А в два часа ее принесли, бледную и бесчувственную, в богатую опочивальню… Все лучшие миланские врачи, все знахари старались помочь герцогине… Но она умирала быстро «от злоупотребления танцами».

Рисунок Леонардо да Винчи

Моро стоял около жены с лицом, искаженным невыносимым страхом и душевной болью. Он не имел сил отвести свои глаза от ее глаз, в которых он читал недоумение и ужас при мысли о смерти и страстную жажду жизни и счастья… Из-под полуопущенных век Беатриче одна за другою капали тяжелые, крупные слезы…

И вспомнила теперь герцогиня, как все последние дни перед злополучным балом сердце ее изнемогало от какой-то неведомой тоски, похожей на тяжелое предчувствие. Все темные дела, какие творила она одна и на которые наталкивала мужа, вставали перед ней укором. Забывалась ли она в тяжелом сне – ей грезился несчастный Галеаццо со своей детской беспомощной улыбкой и со взглядом немого упрека на бледном, страдальческом лице. Ах, этот призрак! Он не давал ей покоя… Тогда бежала она в монастырь Марии делле Грацие, любимую свою обитель, и плакала и молилась, ломая руки, и била себя больно в грудь, и на коленях ползла от порога церкви к порогу алтаря, как самая тяжкая грешница, и обещала богатые вклады в обитель… Но тоска не проходила. Тогда она вылепила из воска маленькое сердце и повесила его ночью, пробравшись одна в сопровождении старой няньки и мальчика пажа к Верчельским воротам, где стояло изваяние Скорбящей Богоматери. Святая Дева должна была за это унести из ее сердца тяжелую муку. Но и это не помогало. Тогда Беатриче, чтобы забыться, пустилась в море дикого, безумного веселья…

– Спасите меня! О Лодовико, прикажи им спасти меня! – шептала она теперь запекшимися губами. – Заплати им больше, больше, Лодовико, потому что я хочу жить!

И герцог молил докторов и плакал судорожно, по-детски, но все было напрасно. Герцогиня Беатриче, так подходившая к нему по складу своей души, умирала…

Наконец все было кончено… Моро вышел, шатаясь, и в дверях залы столкнулся с Леонардо. Он был бледен, как мрамор античной статуи, украшавшей залу.

– Она умерла, – сказал герцог глухо, – ее уже нет, мой Леонардо.

И внезапно, выхватив свой меч, он разломал его на мелкие куски и стал топтать их ногами…

– К черту! – закричал Лодовико в бешенстве. – Пусть теперь провалится Милан, когда ее нет!

И увидев перепуганных детей, которых вела за руку в комнату герцогини старая няня, он закричал с новым порывом ярости:

– Уведите их прочь, чтобы я не видел ничего, напоминающего мне ее!..

Дети заплакали, и даже маленький его любимец и наследник престола Максимилиан спрятал голову в колени няни.

Тело герцогини положили на высокий катафалк из парчи и серебра и разубрали его пышными цветами. Леонардо с толпой придворных пошел поклониться телу Беатриче. Она лежала на подушках, как живая, и художник искал в этом спокойно-наивном детском лице хотя бы одну маленькую черточку горечи, страха, раскаяния. Оно было безмятежно, как лицо праведницы… И Леонардо показалось в эту минуту, что честолюбивая женщина даже перед смертью едва ли сознавала, как обрызган кровью путь, по которому она шла вместе с Моро.

Пышно схоронили герцогиню… Барабанщики уныло отбивали дробь похоронного марша; впереди несли знамена из черного шелка… Рыцари с траурными хоругвями, с опущенными забралами, на конях, покрытых черными бархатными попонами, тянулись мрачным и торжественным шествием. Монахи несли в дорогих шандалах тяжелые шестифунтовые свечи, горевшие за упокой души Беатриче… На похоронах присутствовал весь двор, все чужеземные послы, бывшие в Милане… Беатриче похоронили в монастыре Марии делле Грацие, где у Сфорца был семейный склеп.

Уже несколько дней Моро не принимал пищи… После похорон герцогини он заперся в своей обтянутой траурными материями спальне, смотря недовольно и тупо на портрет Беатриче. Четырнадцать дней он не впускал к себе никого из друзей и рыдал, обхватив голову обеими руками…

На пятнадцатый день Моро приказал позвать к себе Леонардо.

Когда Винчи вошел, он не узнал герцога. Из кресел поднялся худой, как будто выросший на полголовы человек с безумно горящими глазами и горькой складкой в уголках плотно сжатых губ. Увидев Леонардо, герцог сразу вспомнил покойную Беатриче. Кто был неизменным и неистощимым исполнителем ее капризных затей, ее разнообразных планов? И сделав шаг вперед, Моро протянул руки и упал на грудь к Леонардо.

– О, мой Леонардо… – прошептал он голосом, от которого содрогнулся бы и камень. – Она умерла, умерла! Если б ты знал, как ужасно звучит слово «смерть». И я прошу тебя, Леонардо, сооруди мавзолей, достойный герцогини. Я не пожалею средств; я ничего не пожалею для нее, Леонардо!

И он опять зарыдал, склонившись на грудь художника.

– Я позволю себе предложить вашей светлости, – сказал Леонардо, – отправиться со мной в монастырь Марии делле Грацие. Ваша светлость посмотрели бы на мою «Тайную вечерю», и, кто знает, может быть, от этого на душе стало бы легче… Ведь я не раз убеждался, насколько благотворно действует на вас искусство…

Голос Леонардо, как всегда твердый и властный, подействовал магически на герцога. И они молча, вдвоем, без свиты, пошли в монастырь.

На стене трапезной в обители доминиканцев была написана эта удивительная картина, закрытая грубым холстом и еще заставленная лесами. Встретившийся монах в первый момент не узнал закрывшегося плащом герцога и угрюмо посмотрел на Леонардо: монахам давно уже надоели эти бесконечные леса. Герцог вслед за Леонардо взобрался на деревянные стропила и подмостки, и художник отдернул полотно.

Моро вздрогнул: перед ним были стол и стена, хотя и написанные масляными красками, но казавшиеся прямым продолжением трапезной. За столом поместилось одиннадцать человек. В них нетрудно было узнать апостолов. Только вместо Иисуса Христа и Иуды оставались белые пятна. Леонардо выбрал наиболее потрясающий момент Тайной вечери: когда Христос говорит ученикам: «Один из вас предаст Меня». Художник задался целью изобразить при этом страшном откровении душевные движения всех двенадцати апостолов, людей совершенно различных, и не впасть в однообразие. Это была трудная, невероятно трудная задача…

Первое лицо, которое поразило герцога, было лицо Иоанна. Русый юноша, с нежным и кротким лицом, дремал на груди Христа и вдруг пробудился при его словах от сладкой грезы. Любящая душа его содрогнулась от скорби… И глядя на это лицо, одухотворенное кроткой грустью, герцог почувствовал, как обильным потоком закапали из глаз его неудержимые слезы… И на сердце у него стало как-то тихо, точно оно смягчилось под влиянием произведения Леонардо.

Но внимание герцога привлекли и другие фигуры на картине Леонардо. Апостол Иаков, желчный человек небольшого роста, отскочил с распростертыми руками и с жестом, выражающим отвращение и ужас. Петр гневно спрашивал у Иоанна имя предателя; левая рука его протянута к Христу, правой он хватается за меч. С каждой стороны Христа апостолы группировались по трое, образуя из себя соответствующие целому группы. Кроткий преданный Андрей остолбенел. Иаков Алфеев, двоюродный брат Христа, сходный с Ним лицом, выражает изумление, тревогу за любимого учителя без малейшей капли желчи. Прекрасное лицо его и вся фигура отличаются спокойной простотой и величием. Привстав и опираясь обеими руками о стол, стоит апостол Варфоломей и, чтобы лучше понять услышанное, склоняется к Христу. Апостол Иаков Старший – воплощение гнева и негодования. Взоры его блуждают; поднятый палец как бы грозит предателю. Филипп с кроткою грустью, прижимая руки к груди, убеждает, что он невиновен. Матфей движением распростертых рук выражает свое изумление. Пораженный страшной вестью Фаддей поворачивается несколько к соседу Симону, который слушает его с христианским смирением мудреца.

Картина произвела страшное впечатление. С чудной гармонией и тщательной обдуманностью художник-мыслитель старался воплотить глубокую идею в яркий образ. Обстановка дома Иосифа Аримафейского, где происходила Тайная вечеря, богатая: по стенам висят роскошные восточные ковры… В раскрытое окно скользят мягкие лучи заходящего солнца

– Как это хорошо, Леонардо! – прошептал герцог в благоговейном восторге. – Ты понимаешь ли сам, что создал? Но как коснешься ты лика Христа после твоего Иоанна? Что может быть еще совершеннее этого лица?

– Оттого у меня и остается вместо Христа пустое место, – отвечал загадочно художник.

Герцог молча, на цыпочках, вышел из трапезной: его охватило такое чувство благоговения, как будто даже звук шагов мог смутить и оскорбить «святую картину». Леонардо работал над ней долго, более десяти лет. Он хотел сделать свое произведение живым, придать каждому апостолу тело, соответствующее его душе, и душу, соответствующую телу, а по мнению Леонардо, тело – произведение души.

Винчи не пренебрегал ничем, что могло бы придать картине впечатление действительности. Она должна была сравняться по своей правде с природой. Записная книжка его была переполнена набросками фигур апостолов и Христа. Он ходил всюду, где собиралось большое количество народа, отыскивая подходящие лица или хотя бы малейшую черту, пригодную для картины. Нередко его встречали в предместьях Милана, за городом или в глухих переулках. Особенно часто бродил он в сопровождении любимых учеников в закоулках Боргетто, где скученно жили подонки Милана, да перед собором на площади Аренго, загроможденной лавками мелких торговцев. Здесь осторожно пробирался он мимо навесов, лотков, мимо лавок рыбников, откуда его обдавало скверным запахом тухлой рыбы. Он заглядывал жадно в лица зеленщиков и лоскутников, резко выкрикивавших свой товар, награждавших друг друга самыми нелестными прозвищами… Засматривался художник и на слепых нищих, которые тянули свою вечную жалобную песню и показывали всем отвратительные лохмотья и язвы. Не пропускал он даже уличных мальчишек, не пропускал и бродячего фигляра, фокусы которого и бесконечная болтовня собирали массу праздных зевак…

Леонардо вмешивался в толпу, окружавшую обманщика, который под веселую болтовню ловко показывал, будто бы на глазах толпы сначала утопил, а потом оживил муху, а воду превратил по мановению своей палочки в отличное фалернское вино.

– Пожалуйте, пожалуйте, достойная молодая дама, – говорил он молоденькой любопытной мадонне, сладко закатывая таза, – не угодно ли ближе взглянуть?..

И когда молодая женщина, убедившись, что муха совсем не была потоплена в воде, а вино явилось из рукава фокусника, отходила с легкой гримаской, скоморох злобно кричал, кривляясь и хохоча:

– Хорошо, что мадонна ушла, не выразив мне своего одобрения… Мнение женщины большой силы не имеет, – прибавлял он с презрением.

Насмотревшись на фигляра, Леонардо шел дальше и заглядывал под капюшон строгого монаха… Все это он бесстрастно заносил в свою записную книжку. Потом он брел на пристань, где причаливали барки, скрипели лебедки, а в мускулистых руках здоровых и красивых молодцов так славно работали цепи и канаты. Так создавалась знаменитая картина. Наконец и Христос был готов.

Леонардо положительно создал типы Спасителя и апостолов. Описать Христа – невозможно. Выражение лица Его, грустное и спокойное, поражает своей глубиной и тем светом кроткой любви, который теплится в Его глазах, в выражении рта, только что произнесшего страшные слова: «Истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня». Христос у Леонардо – Бог в представлении великого человека: Он останется спокойным при виде охватившего всех Его учеников страшного волнения, с ясным спокойствием мудреца, который слишком высок, чтобы предательство Иуды могло взволновать Его земною скорбью…

Христос был окончен, а фигура Иуды все еще не появлялась. Леонардо не мог найти сначала воплощение света, потом – воплощение тьмы. Герцог давно уже торопил его с окончанием картины, а настоятель монастыря выходил из себя, столько лет видя в трапезной ненавистные леса. Наконец он убедился, что Леонардо не скоро еще кончит картину и избавит его от стропил и балок, и отправился к герцогу.

– Государь, – сказал монах, униженно и смиренно кланяясь, – изъявите милость, прикажите безбожнику Леонардо поскорее кончить свою картину. Остается только нарисовать голову Иуды, а между тем он, вот уже больше года, не только не прикасался к картине, но даже ни разу не приходил на нее посмотреть.

До герцога давно уже долетели слухи о неудовольствии монахов против Леонардо, и на этот раз он послал за художником. Леонардо явился.

– Что я слышу про тебя? – резко проговорил Моро. – Лень твоя уже слишком взяла над тобою власть. Монахи не дают мне покоя, говорят, что ты уже год не заходил даже взглянуть на свою картину.

– Разве монахи что-нибудь понимают в живописи? – возразил, спокойно пожимая плечами, Леонардо. – Правда, что моя нога давно уже не переступала порога монастыря, но монахи ошибаются, что я не посвящаю картине по крайней мере часа два в день.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Вашей светлости известно, мне ведь остается написать только голову Иуды, этого отменного мошенника. Необходимо поэтому дать ему физиономию, соответствующую вполне столь чудовищной подлости. Поэтому я ежедневно утром и вечером хожу в Боргетто, где, как известно вашей светлости, живут все мошенники и негодяи вашей столицы. Но до сих пор я еще не встретил хотя сколько-нибудь подходящего лица. Лишь только мне такое лицо встретится, я в один день окончу картину. Однако если мои поиски окажутся напрасными, я возьму черты лица отца-настоятеля, приходившего к вашей светлости жаловаться на меня: его лицо вполне соответствует моей цели.

Услышав это спокойное заявление, герцог громко расхохотался.

Наконец подходящий тип был найден, и Леонардо принялся за работу. Он любил, чтобы посетители, приходившие смотреть на его произведение, свободно высказывали свои мнения. Работал он порывисто, часто забывая даже о пище, и не расставался тогда с кистью с восхода солнца до глубокой ночи, а иногда по целым неделям и даже месяцам не прикасался к картине. Часто он приходил в монастырь только для того, чтобы взглянуть на свое произведение, и проводил около него несколько часов со скрещенными на груди руками, созерцая прекрасные фигуры и подвергая их строгой оценке. Иногда делал он только два-три мазка и сейчас же уходил.

Но вот окончен был и Иуда. Старинные живописцы обыкновенно уединяли предателя, удаляли его на другой конец стола для избежания нежелательного смешения. Леонардо да Винчи посадил его среди товарищей: предатель должен был выдать себя своей позой и выражением лица. В то время как другие при словах Христа открыто устремляются вперед, он отодвигается назад, собирается с силами, принимая оборонительное положение с видом потревоженного животного. Он поражен тем, что Христу все известно, и сжимает судорожно кошелек, так как он – казначей апостольской общины. Нечаянно перевернул Иуда солонку – дурная примета у многих народов Востока. Главная черта Иуды – жадность к деньгам, ради которой он способен на самый низкий поступок, схвачена превосходно.

То было лицо странное, но не отталкивающее, даже не злобное, и в этом сказался гений Леонардо. Оно только было полно бесконечной скорби и горечи познания…

Эта дивная картина испорчена теперь не одним только временем, но и людским невежеством. Доминиканские монахи, чтобы увеличить дверь своей трапезной, отрезали ноги у Спасителя и ближайших апостолов, а наверху прибили гвоздями императорский герб, доходящий почти до лика Христа. В XVII веке один шарлатан, уверявший, что обладает секретом «оживлять краски», задумал поправить картину – и, конечно, только ее испортил; а еще позже другой нагло соскабливал каминными щипцами с «Тайной вечери» то, что ему не нравилось. В 1796 году французские солдаты императора Наполеона I обратили трапезную в конюшню, а из «Тайной вечери» устроили себе мишень, в которую с особенным наслаждением кидали куски кирпичей, стараясь как можно вернее попасть в лики апостолов.

Работая над картиной, Леонардо не забывал науки и по-прежнему с особенной любовью занимался анатомией под руководством генуэзского ученого Марко Антонио делла Торре.

Жизнь художника становилась очень тяжелой. Герцог разорялся на всякие безумные траты и часто забывал платить. Расходы его превышали доходы, и Леонардо неизбежно должен был терпеть страшную нужду. У него был полный дом учеников, помощников, а денег не хватало. Наконец он со вздохом решил написать давно откладываемое просительное письмо к Моро, которое писать было тяжело и обидно. Перо скрипело в руках, выводя справа налево (как обыкновенно писал Леонардо) отрывочные фразы. Леонардо их зачеркивал и писал снова:

«Я не хочу отказаться от своего искусства… хоть бы давало оно какую-нибудь одежду, хоть некоторую сумму денег… если бы я осмеливался… зная, государь, что ум Вашей светлости занят… напомнить Вашей светлости мои делишки и заброшенное искусство… Моя жизнь на Вашей службе… О конной статуе ничего не скажу, ибо понимаю обстоятельства… Мне остается получить жалованье за два года… с двумя мастерами, которые все время были заняты и жили на мой счет… Славные произведения, которыми я мог бы показать грядущим поколениям, чем я был…»

Чтобы заработать хоть немного для себя и целого штата учеников, Леонардо нередко приходилось посылать в один из монастырей какую-либо наскоро написанную Мадонну…

В 1499 году Лодовико, наконец, сжалился над художником и прислал ему милостивую грамоту с дарственной записью:

«Мы, Лодовико Марна Сфортиа, – гласила дарственная, – герцог Медиолана, удостоверяя гениальность Леонарджа Квинтия флорентийца, художника знаменитейшего, не уступающего, как по нашему мнению, так и по мнению всех наиболее сведущих людей, никому из живших до нас живописцев, начавшего по нашему повелению разного рода произведения, которые могли бы еще с большим блеском свидетельствовать о несравненном искусстве художника, если б были окончены, мы сознаем, что если не сделаем ему какого-нибудь подарка, то погрешим против себя самих».

А дальше следовало описание подарка:

«Шестнадцать пертик земли с виноградником, приобретенным у монастыря св. Виктора, именуемым Подгородным, что у Верчельских ворот, жалуем».

В это же время казначей Моро прислал Леонардо задержанное за два года жалованье. Леонардо и недоумевал и радовался. Но дело объяснялось просто: Милан готовился к осаде французскими войсками, и герцог не жалел денег, чтобы задобрить окружающих его людей и сделать из них преданных ему слуг.

А статуя Сфорца так и оставалась неотлитой. «Пусть льется медь!» – было начертано на ней рукой самого Леонардо, но медь не потекла. У герцога не было денег, и гипс облупливался на дворцовой площади; губительное время разрушало колосса.

Летом, в том же году, когда Леонардо получил дарственную на виноградник, в Миланскую область ворвались французы с королем Людовиком XII. Их привел изгнанник Тривульцио, личный враг Моро, поставивший своей целью отомстить миланскому герцогу.

X. Гибель Моро

2 сентября Леонардо в последний раз, и то издали, на улице видел герцога Лодовико. Он шел один, без свиты, к могиле своей Беатриче. Лицо его было мрачно и бледно до прозрачности. Глаза смотрели устало, но решительно. Герцог шел в монастырь Марии делле Грацие, где покоился прах герцогини, и оставался там очень долго. Когда он вышел на улицу, то шатался, как тяжелобольной.

А на другой день весь город уже знал, что Лодовико бежал из Милана в Тироль, к императору Максимилиану.

Прошло более трех недель, и настал день, в который французы овладели Миланом. Предатель Бернардино да Корте, комендант замка, отдал его во власть неприятелю с изгнанником Тривульцио во главе…

Дикие толпы гасконцев наполнили миланские улицы. Миланцы встретили французов почти с восторгом, как освободителей.

– Долой Моро! – кричали миланцы. – Долой тирана, запятнавшего себя кровью законного нашего герцога Джованни Галеаццо!

Они неслись по улицам, как дикий вихрь, подбрасывая от восторга вверх шляпы, проклиная Моро и крича приветствия Людовику XII. Они готовы были разорвать на куски своего бывшего герцога, если б он только вернулся…

Лязг оружия, победные крики, вопли, стоны несчастных жертв, топот лошадей, хохот, кривлянья шутов, играющих на волынках, сливались в один оглушительный рев…

Победители бросались в город, творя всевозможные бесчинства. Народ, толпившийся на площадях и улицах, был стоптан под их ногами. Французы бесцеремонно хозяйничали в лавках, частных домах и именем своего короля грабили и убивали. По улицам беспрепятственно расхаживали целые шайки бродяг, безнаказанно творивших всевозможные насилия…

В центре города, на площади, без разбора была свалена дорогая мебель, золотые вещи и шелковые ткани, ядра, пушки, алебарды, копья и сабли, винные бочонки, съестные припасы и мертвые тела, двери, разбитые стекла окон и картины… Уличные мальчишки, радуясь предлогу, выкидывали целый ряд безобразных шуток: они надвинули на голову старому слепому нищему Гвидо большой холщовый мешок с мукой, и тот задыхался, отчаянно барахтаясь и кляня свою несчастную слабость… Они поймали где-то быка и, навязав ему на хвост горящую паклю, пустили в толпу и обезумевшее животное, несясь, как ураган, топтало тяжелыми копытами полупьяных солдат, лишенных крова женщин и детей… Солдаты поджигали дома ради своей потехи: то тут, то там вспыхивали зловещие языки, и страшный столб черного дыма с яркими искрами поднимался в бесстрастное тихое небо… Отчаянные вопли миланских женщин смешивались с дикими криками победителей. Мужчины пировали вместе с французами и были слишком веселы от выпитого вина; большинство из них смотрело равнодушно на разрушение своих жилищ, не понимая вполне ясно, что происходит кругом.

Настала ночь, и темное небо зажглось тысячами огней. Убийцы спокойно пировали среди трупов, наваленных везде, озаренных факелами и горящими смоляными бочками. Самая смерть не защищала от жестокостей: французские солдаты совершали над трупами ужасные осквернения. Ничего нельзя представить себе отвратительнее этого зрелища…

Леонардо пробрался на Марсово поле. Там тоже бродили беспорядочные пьяные толпы солдат и бродяг. Холодный, как всегда, он и теперь искал достойный предмет для своих наблюдений. Яркое пламя горящих домов зловеще озаряло гипсового колосса, который галопировал на своем великолепном коне. Пьяные бродяги хохотали во все горло. Они забавлялись тем, что по очереди кидали копья, стараясь попасть в лицо Франческо Сфорца, и Леонардо видел, как на гипсе остаются глубокие, непоправимые шрамы, как, откалываясь неправильными кусками, он рассыпается, обнажая гигантский железный остов. Дикая толпа уничтожала великое произведение искусства так же спокойно, как таверны или игорные дома, уничтожала на глазах его творца. Леонардо молча, с холодным спокойствием смотрел на эту картину, когда ему на плечо опустилась чья-то рука. Он так же устало, равнодушно обернулся назад. Перед ним стоял бледный, дрожащий Салаино.

– Что случилось, мальчик? – спросил Леонардо.

– Случилось! – закричал Салаино своим высоким, как у девушки, голосом. – Да разве вы не видите, как уничтожают эти негодяи вашего колосса, мессер?

– Ах, ты про это! Ну, вижу…

– Не пойму я вас, мессер. Вы смотрите так равнодушно…

– А что же мне делать? Лучшее оружие против неизбежности – спокойствие, Андреа. Что ж бы ты делал, если б был на моем месте?

– Я бы кричал, я бы бросился драться… я бы…

– И ты думаешь, что французские арбалетчики обратили бы внимание на твою детскую борьбу? Они только вместо колосса устроили бы мишень из тебя, и ты уже не мог бы после этого создать другого колосса.

На лице Леонардо, бледном и серьезном, застыла обычная непроницаемая улыбка. Салаино, побежденный этими беспощадными доводами холодного рассудка, тоскливо опустил голову. Он думал, что учитель какой-то особенный, точно весь сотканный из логики, без всякой примеси чувства. Это делало его похожим на могучего бога, но в то же время это было страшно. И точно угадывая мысли ученика, Леонардо проговорил тихо, почти шепотом:

– Чем больше чувства, тем больше страдания…

Они молча отправились домой. И кот да Леонардо с учеником вошел в свою маленькую рабочую комнату «студиоло», где встретил их нетерпеливо поджидающий Одноглазый, Салаино еще с большим удивлением, почти страхом, посмотрел на учителя. Лицо Леонардо было радостно. Оно все точно светилось счастливой, ясной улыбкой. Зороастро с торжеством показывал ему крыло летательной машины, которое, по его мнению, было теперь совершенно.

Он хохотал своим грубым заразительным смехом, сотрясавшим всю его массивную фигуру, и выкрикивал с лукавым видом:

– Ну и пустимся же на этих крыльях… ну и будет, я вам скажу, потеха!

Учитель внимательно и с любовью взглянул на стол, заваленный чертежами и приборами. Здесь было сделано им множество великих открытий, непостижимых уму обыкновенного смертного. Здесь он был богом; здесь он пережил величайшее счастье творчества. Легкомысленный, вечный ребенок Салаино с ужасом покосился на рабочий стол учителя, за который Леонардо уселся, как всегда, спокойно и просто. Там, на улицах, слышались ликующие крики, дикие вопли и стоны. Огненное зарево освещало зловещим полымем все небо, которое казалось кровавым; там разрушали высочайшее произведение Леонардо – статую Франческо Сфорца, а он мог спокойно углубляться в свои чертежи и вычисления. И ум его был ясен, спокоен и могуч. Салаино не понимал, что вся эта борьба, победа, унижение и слава – все это казалось Леонардо ничтожным перед великими законами природы, вечными, незыблемыми, непреходящими законами, которые он открывал.

Побежденный Милан безумствовал, со дня на день ожидая своего нового владыку – Людовика XII, короля французского. Наконец Людовик победоносно въехал в Милан. Тщедушный, невзрачный, с морщинистым, желтым, как пергамент, лицом, он не был похож на могущественного короля, завоевателя Милана. Его окружали принцы, герцоги, блестящие послы Генуи и Венеции… Потом потянулись страшные войска сына папы Александра VI, Цезаря Борджиа, герцога Валентинуа. Слава о них неслась далеко за пределами Италии. Их зубчатые громадные копья напоминали вооружение древних римлян; на плащах вокруг папского герба был вышит знаменитый дерзкий девиз их честолюбивого полководца, герцога Валентинуа: «Aut Ceasar, aut nihil!» («Или цезарь, или ничего!»). Это войско давно уже прославилось своей жестокостью и бесстрашием. Цезарь набрал его почти между всеми народами, воевавшими в Италии, предпочитая в особенности тех, которых преступления изгнали из рядов собственного войска. Один только он умел справиться с шайкой бродяг и негодяев. Цезарь, казалось, был создан, чтобы управлять этими завзятыми убийцами, одно имя которых приводило в ужас всю Италию. Безукоризненно красивое лицо Цезаря поражало своей зловещей бледностью, от которой блеск жестоких, черных глаз, загадочных и ужасных, как бездна, казался еще ярче.

«Цезаря можно отличить в какой угодно толпе по глазам, – говорили про него современники. – Ни у кого в мире не блестят они так ужасно, как у герцога Валентинуа».

Цезарь был союзником Людовика XII.

На другой день после приезда французский король спросил у своей свиты про достопримечательности Милана.

– В монастыре доминиканцев, – отвечали ему приближенные, – Санта-Мария делле Грацие, находится знаменитая фреска флорентийского художника Леонардо да Винчи «Тайная вечеря». Если угодно вашему величеству.

– Да, конечно, конечно, я хочу видеть произведение Леонардо…

Торжественно отправился Людовик в монастырь с пышной свитой, в сопровождении послов, принцев, герцогов, в числе которых находился и Цезарь Борджиа.

Монахи, усиленно и смиренно кланяясь, проводили знатных гостей в трапезную. Со стены смотрели святые лики апостолов и дивный образ Христа, во всей своей жизненной правде. Людовик не мог оторвать глаз от картины. «Тайная вечеря» в этот момент показалась ему заманчивее всех сокровищ Милана.

– Великолепно! – прошептал он. – Ведь это все живые люди! Не правда ли, герцог? – обратился он к Цезарю Борджиа. – Но вот что скажите: нельзя ли, выломав эту стену, увезти ее во Францию?

– Невозможно, ваше величество! – воскликнул Цезарь, и тонкие губы его сложились в едва уловимую презрительно-насмешливую улыбку.

Людовик слегка нахмурился.

– Спросите-ка об этом лучше самого художника, – надменно сказал он.

Послали немедленно за Леонардо. Но художник спокойно отверг эту затею, доказав всю ее нелепость. Фреска так и осталась в монастырь Санта-Мария делле Грацие.

А между тем ходили упорные слухи, будто Лодовико Моро готовится вновь овладеть своей столицей. Симпатии толпы изменчивы. Сегодня она любит, завтра ненавидит. Так было и с миланцами. Сначала они восставали против Моро и кричали «Да здравствует Людовик», потом, когда бесцеремонное хозяйничанье победителей им порядком надоело, они вспомнили добром проклинаемого Моро. Им показалось, что прошлое – рай, и они стали кричать:

– Долой французов! Да здравствует наш законный великий государь герцог Лодовико Сфорца!

Милан превратился в сплошную бойню.

– Бей, бей французов! – кричали рассвирепевшие жители, с ожесточением кидаясь на пришлецов, подвергая их самым невероятным мукам пытки и смерти… Кровь лилась рекой; повсюду, на улицах, на завоевателей, на набережной валялись трупы… Даже на мачтах кораблей и храмов встречались повешенные. Безумный гнев, казалось, точно пожар охватил всю эту толпу, жаждавшую теперь крови. Французы заперлись в крепости и оттуда отстреливались. Грохот пушек, крики, проклятия, полупьяные песни и стоны сливались в одну невообразимую адскую музыку.

Рисунок Леонардо да Винчи

Лодовико Моро все это время собирал необходимое войско. В лице Цезаря Борджиа он имел хороший пример и, подобно ему, стал набирать сброд из немецких и швейцарских искателей приключений, изгнанников и злодеев. Кот да армия была готова, он двинулся на Милан. Французы не ожидали внезапного нападения, и Моро, поддерживаемый народом, овладел столицей. Казалось, ликованию не будет конца, когда «законный государь» возвратился в свою столицу. Но счастье Моро было переменчиво. Не прошло и двух месяцев, как французы снова овладели Миланом. Швейцарец из Люцерна, по имени Шаттенхальб, находившийся на службе у Моро, предал его за несколько тысяч дукатов французам… На этот раз Лодовико лишился не только имущества, но и свободы. Среди победных криков и ликованья французских войск герцога везли связанного по рукам и ногам, в клетке, точно зверя. С выражением тупого животного бессилия смотрел Моро на глумящуюся над ним толпу. Уличные мальчишки, на потеху французским солдатам, бросали в него комья грязи… Моро плакал… Его увезли во Францию, в Лошский замок, и уже навсегда, до самой смерти…

Милан принадлежал врагам. Всякая надежда на прежнее благополучие исчезла для Леонардо. Его новая родина была полна смут и неурядиц, среди которых было очень тру дно работать. Колосс его почти погиб; на фреску «Тайной вечери» было посягательство. Леонардо не мог быть даже спокоен за целость своего имущества и за самую жизнь. Он вспомнил о родине, где у него оставались отец и братья, и стал готовиться к отъезду. Салаино, Лука Пачиоли и верный Зороастро на этот раз сопровождали учителя.

Перед отъездом Леонардо посетил своих миланских друзей Мельци, живших в пяти часах езды от Милана, в живописной вилле Ваприо. Эта вилла находилась на левом крутом берегу быстрой реки Адды, у подножия величественных Альп. Джироламо Мельци, хозяин виллы, любил Леонардо. Образованный, глубоко интересующийся наукой и искусством, он привлекал к себе всех лучших людей Милана, любил рассуждать о разных мудреных вопросах науки и слушать чтение классических произведений литературы; горячо любил также живопись и скульптуру. Это была тонкая, чуткая натура, глубоко привязанная к Леонардо.

Но еще горячее привязался к Винчи маленький сын Джироламо Франческо. Приезды художника на виллу были для мальчика настоящим праздником, и в это последнее свидание маленький Мельци понял, что навсегда отдал свое детское сердце этому доброму, мудрому и странному человеку, о котором кругом рассказывали всякие небылицы, которого считали чародеем, колдуном, ведающимся с нечистою силою, еретиком.

Когда он слышал, что бранят Леонардо, то плакал, чувствуя бессильную детскую злобу к обидчикам. И Леонардо глубоко привязался к ласковому, нежному, как девочка, Франческо. Глядя в ясные большие глаза Франческо, он чувствовал, что у него становится легче на сердце… Франческо следовал за ним всюду Они вместе ходили к берегу Адды и, глядя в ее прозрачные таинственные воды, прислушивались к шуму волн и слышали в нем какую-то неведомую музыку. Леонардо дорогой отбивал от камней куски и показывал их строение ребенку. Они переходили вместе через ручьи, и Франческо без всякого страха, снимая башмаки, ступал босыми ногами в довольно глубокие воды. У подножья гор, где не было даже никакого намека на море, в пещерах, Леонардо находил раковины и окаменелых морских животных с отпечатками водорослей и кораллов. Ученые того времени не могли объяснить себе загадочное происхождение этих окаменелостей и раковин и удовлетворялись ничем не доказанными догадками, будто раковины, водоросли и окаменелые животные явились в горах благодаря волшебному действию звезд.

– При чем тут звезды? – говорил Леонардо – Эти находки свидетельствуют о том, что здесь когда-то было море, в котором все они жили, двигались, питались, размножались и умирали.

Ребенок слушал, широко открыв глаза.

– Там, где теперь, мой Франческо, суша и горы, прежде было дно океана. Природа вечно создает и вечно разрушает. Это круговорот, мальчик, в котором нет и не может быть конца. Одно разрушается, другое созидается. Так, Побудет высыхать и высушит всю Ломбардию, Средиземное море превратится в песчаные холмы и равнины… Исследование этих маленьких, с виду ничтожных животных может впоследствии дать начало новой науке о Земле, о ее прошлом и будущем.

Франческо слушал, затаив дыхание. Это все было ново, и страшно, и прекрасно. И в его горячей детской головке складывалась стройная картина былого Ваприо, когда на месте гор и диких уступов Альп расстилалось глубокое, синее-синее и безбрежное море…

Леонардо говорил это ребенку, стараясь объяснить как можно понятнее, как будто думал вслух. Иногда, впрочем, предмет разговора был так мудрен, что мальчик не понимал, но оттого самый разговор не делался для него менее интересным. Франческо любил даже самый звук голоса Леонардо, мягкий, тихий и мелодичный.

Леонардо познакомил мальчика с новым прибором, который он придумал для измерения влажности воздуха, показывал ему строение животных и растений. Он все знал, этот мессер Леонардо, и все так чудесно умел рассказывать. Но еще больше привязался к нему Франческо, когда увидел, что Леонардо собирается начать писать картину.

Теперь Франческо не отходил от гостя ни на минуту.

Леонардо задумал новую чудную картину. Это была опять Богоматерь, но в какой новой и оригинальной разработке! У дивленными глазами следил маленький Мельци за тем, как изящная рука мессера Леонардо выводила знакомые ему скалы родного Ваприо, знакомые пещеры, где они так любили бродить, любуясь прелестными сталактитами, созданными рукой мудрой природы. Среди скал в пещере сидела Мадонна с полу детским, прекрасным лицом. Одной рукой она обнимает Иоанна Крестителя, другой благословляет Христа, как будто хочет соединить воедино человека и Бога… Лицо Христа, еще грудного ребенка, уже мудро и серьезно важно, как будто на нем застыла глубокая дума о судьбе мира, о задаче Его жизни. Иоанн благоговейно сложил ручки Коленопреклоненный ангел с выражением горького предчувствия…

– Учитель, – сказал вдруг Франческо после того, как он долго смотрел на оконченную картину Леонардо, – учитель, когда я немного подрасту, я приду к вам, и вы возьмете меня в свои ученики, как Салаино. Я знаю, что я буду рисовать; я знаю, что я сумею рисовать и Матерь Бога, и ангелов, и все, все, что вы рисуете… Ах, учитель! И я узнаю от вас еще много хороших вещей, потому что лучше и умнее вас нет никого во всем свете!

В это время в комнату Леонардо вошел Салаино. В руках его были листки с набросками углем, сделанными детской неуверенной рукой. На этих листках были изображены ангелы с аккуратно вырисованными на крыльях перышками, Пресвятая Мария с крутым тарелкообразным сиянием, тут же раковины, растения, зверьки… Все было смешно, неверно, неопытно, но во всем виднелись наблюдательность и сила.

– Это сделал Франческо, – сказал с гордостью Андреа, – он прибежал ко мне еще вчера со своими рисунками и просил, чтобы я уговорил вас, мастер, взять его в ученики, но я сказал, что для этого еще не настало время.

– Когда же настанет время? – с комическою важностью деловито спросил мальчик.

– Тогда я непременно возьму тебя, мальчик! – отвечал, смеясь, Леонардо.

Франческо просиял.

А отъезд Леонардо приближался, и скоро он покинул гостеприимную виллу Мельци, направляясь в свою мятежную и, в сущности, чуждую ему теперь Флоренцию.

Маленький Франческо горько плакал в эту ночь…

XI. Опять на родине

Леонардо давно уже не видел Флоренции. Он бывал там только наездами и отвык от этого беспокойного, вечно бунтующего города. Милан стал для него дороже родины. Отправляясь теперь во Флоренцию, он заехал по дороге в Мантую, где набросал углем портрет сестры покойной герцогини Беатриче Сфорца; заехал на неделю и в Венецию, «город лагун».

За последнее время Флоренция сильно изменилась. Новые звезды показались на ее горизонте: гениальный Микеланджело уже создал «Давида», красующегося на площади перед городским советом; Бенвенуто Челлини делал из золота свои прелестные фантазии, а от Перуджино Леонардо слышал о юном урбинском художнике Рафаэле, который обещал силой своего гения затмить всех старых художников.

Республика едва только оправлялась от тяжелых смут. Леонардо угадал истину, когда говорил покойному герцогу Галеаццо:

– Порок всего мира не искоренить одному человеку. Рано или поздно этот одинокий борец погибнет.

Так погиб одинокий борец Савонарола, не сумев переродить мир. Оскорбленный громовыми речами проповедника, порочный папа Александр VI решил погубить дерзкого монаха. Приверженцы его и Медичи добивались того же. Силы были неравные… Проповедник не мог рассчитывать ни на изменчивую привязанность толпы, ни на своих друзей, которых было сравнительно мало. Врагов, и при том сильных, было гораздо больше – и они победили. Савонаролу обвинили в ереси, и он погиб на костре…

Позорная казнь проповедника совершилась почти три года назад, а между тем память о нем еще крепко жила во Флоренции. Образ Савонаролы, могучий и яркий, его громовые речи, его твердая вера в свое призвание и терпеливая мученическая смерть оставили в жизни многих глубокий, неизгладимый след. Чужд всему этому остался только один Леонардо. Его глубокий, всеобъемлющий и несколько недоверчивый ум не был склонен к монашеским мечтаниям. Он говорил, что к совершенствованию мира надо идти не приступом, не путем отречения от всего земного, а упорно опираясь всеми силами ума на земную действительность…

Понятно, что его не тянуло теперь во Флоренцию, где все еще было полно заветами Савонаролы.

В это время там собралось много художников. Все они находились, по-видимому, в дружбе между собой и сохраняли любезность в личных отношениях даже со своими соперниками. Обыкновенно они собирались в обширной мастерской Баччо д’Аньоло, которая с некоторых пор была любимым местом для сборищ художников. Вечно стояли в ней смех, шум, песни и громкие голоса спорщиков. Живописцы, архитекторы, скульпторы назначали здесь друг другу свидания, уговаривались с заказчиками о плате за свои произведения, а то и просто веселились напропалую за кружкой доброго вина в обществе радушного, веселого хозяина. Здесь же обсуждалось каждое новое произведение. Леонардо столкнулся у Баччо д’Аньоло со своими старыми знакомыми: товарищем школьной жизни, «патриархом» Ваннуччи, прозванным Перуджино, со старым могучим Андреа дель Сарто, Сансовино, Филиппо Липпи, со знаменитым архитектором Кранаккой, с веселым, остроумным Сан Галло и мрачным Микеланджело. Не было только на этих собраниях его старых друзей – Лоренцо Креди и Сандро Боттичелли…

Андреа дель Сарто стоял во главе веселого флорентийского общества, так называемого «Клуба Котла», в члены которого записали и Леонардо. Этот клуб состоял из двенадцати человек, и каждый из них мог привести с собой трех или четырех гостей. В «Клубе Котла» веселились усердно и изощрялись в находчивости и остроумии. Леонардо никогда не мог забыть своего первого посещения этого забавного общества. По правилам, каждый из членов должен был приносить на собрание кушанье собственного изобретения, и кто случайно сходился в выдумке с другим, платил штраф.

В этот день один из членов, Джан-Франческа, с комической важностью выкатил на средину комнаты огромную кадку. Вид у него был такой, будто он священнодействовал.

– Марш под стол! – закричал он гостям со строгим, почти свирепым видом волшебника. – Оне, бене…

Он делал в воздухе странные жесты.

Джан встал на цыпочки и прокричал петухом. Под кадкой раздался заглушаемый хохот и чей-то сердитый голос:

– Тут можно задохнуться… Нет, лучше выйти и сказать ему…

– Оставь его, он полоумный!

А Джан между тем продолжал осуществлять свою забавную выдумку. По мановению его волшебной палочки, из средины кадки вдруг выросло целое дерево, конечно, заранее подготовленное, а внизу, под ним, раздалась тихая и плавная музыка… На этом странном столе появился огромный пирог, в котором виднелся Улисс, приказывающий варить своего отца для того, чтобы возвратить ему молодость. И все это было не что иное, как вареные каплуны, которым придали человеческую форму и гарнировали разного рода вкусными вещами.

Кто-то из близоруких гостей смотрел внимательно на удивительное кушанье и не верил, что У лисе и его отец не более, чем обыкновенные петухи. Раздался звонкий, веселый смех, и стройный юноша с тонким нежным лицом девушки вскочил одним прыжком на стол.

– Рафаэль! Рафаэль! – кричали восторженно члены клуба, заранее предвкушая что-нибудь забавное от этого юноши с неистощимым запасом смешных рассказов и шуток.

Рафаэль – ученик Перуджино, умбриец, и Перуцжино сказал Леонардо, что красивый юноша обладает исключительным, чудным дарованием.

– Зачем смешивать историю с поэтическим вымыслом?.. – начал с комической важностью Рафаэль. – Я вам расскажу сейчас поэтическую истину под ее прекрасным покровом. Уже сын Латоны с двадцатью своими прислужницами горами спешил погрузиться со своей огненной колесницей в великие волны Испании, и в прохладных тенях майской зелени мягкий зефир умерял знойный день… – рассказывал Рафаэль высокопарно свою новеллу.

– Постой, Рафаэль! – перебил Сан Галло. – Посмотрим, какое чудо принес с собой мессер дель Сарто!

С невозмутимо-серьезным лицом Андреа дель Сарто развернул восьмигранный храм, утвержденный на колоннах. Вместо пола было большое блюдо студня, разделенного на клетки, наподобие мозаики. Его колонны – толстые сосиски и колбасы, казались сделанными из порфира; основание было из сыра пармезана, карнизы из сладкого печенья, а кафедра из марципанов. Посредине храма стоял аналой из холодного мяса с развернутым на нем служебником из вермишели, где буквы и музыкальные ноты обозначались зернами перца. Вокруг аналоя были размещены певчие – жареные дрозды с широко разинутыми клювами, как будто они тянули высокую ноту… Позади этих певчих два жирных голубя изображали басов, а шесть маленьких овсянок – дискантов…

Этот храм произвел такое впечатление, что послышались дружные крики восторга, и Андреа дель Сарто очутился в объятиях молодежи. Его начали качать, твердя на все лады:

– Превосходно, мессер Андреа, превосходно!

Но настоящий восторг ожидал веселую компанию впереди, когда она принялась уплетать чудесный пирог, с его основанием, колоннами, аналоем, басами, тенорами и маленькими дискантами-овсянками, когда гора пармезана, вермишели, сосисок и марципанов исчезла в здоровых желудках членов «Клуба Котла».

Только один мрачный и нелюдимый Микеланджело не принимал участия в этих невинных развлечениях и шутках: он одиноко держался в стороне от всех.

Было утро. Леонардо, как всегда, по привычке отправился в мастерскую Аньоло. С тех пор как он уехал из Милана, его материальное положение стало очень плачевным, и сегодня он во что бы то ни стало решил найти заказ. Неужели никому из богатых флорентийцев не придет в голову затея предложить ему, Леонардо, написать какой-нибудь портрет или маленькую Мадонну со святым своим патроном для фамильной капеллы? У Аньоло он, конечно, найдет себе заказчика.

Вдруг художника остановил чей-то знакомый голос, который тихо, меланхолически-грустно читал стихи. Леонардо остановился и прислушался. Ну да, читают божественного Данте и как раз то самое место, которое подало ему когда-то мысль набросать Беатриче, этот чистый образ неземного создания.

На одном из выступов церкви Марии дель Фьоре сидел человек, согбенная, разбитая параличом фигура которого показалась Леонардо знакомой. Когда этот человек поднял на Винчи свое строгое, измученное лицо, художник невольно отшатнулся. В глазах его не было жизни, лицо своею бледностью напоминало мертвеца, а горькие складки около губ придавали ему что-то безнадежно горькое.

– Сандро! – сказал Винчи мягко, и голос его дрогнул. – Так вот при каких обстоятельствах нам довелось встретиться! Старый друг Данте, и ты, конечно, с ним…

Глаза Боттичелли не выразили ничего; губы его слегка дрогнули.

– С тех пор как великий пророк Савонарола умер, – проговорил он глухо, – я не нахожу ни другого чтения, ни другого занятия, как сидеть над Данте, делать к нему рисунки и пояснения. Все остальное для меня и мелко и неинтересно. Только эта книга есть истина, как истиной было огненное слово Савонаролы. Его уже нет, и в этом занятии, – он указал на Данте, – и мое призвание.

Леонардо опустил голову.

– А Креди? – спросил он грустно. – Что Креди?

– Ты хочешь его видеть? Он теперь там.

Сандро торжественно и благоговейно указал рукой на видневшиеся вдали мрачные очертания монастыря Сан-Марко, настоятелем которого был еще так недавно Савонарола.

– Ведь Баччоделла Порта, ты знаешь, поступил в число братии Сан-Марко. Сегодня Креди у него. Они часто видятся друг с другом. Хочешь, я проведу тебя к ним?

И Боттичелли поднялся, молчаливый и серьезный. Эти два когда-то горячо любившие друг друга человека шли теперь рядом, как чужие, и испытывали неловкость, не зная, о чем говорить.

Так молча прошли они несколько улиц и вступили под сень монастыря. Привратник с мрачным и покорным видом пропустил их в длинный таинственный коридор обители. Они миновали келью Савонаролы, где все убранство было в точности сохранено, свято оберегаемое монахами. Сандро не ошибся: Креди сидел в маленькой келье Баччоделла Порта, который в монашестве назывался фра Бартоломео. В своем необычном для Леонардо доминиканском белом куколе фра Бартоломео казался особенно строгим. Келья носила явные следы влияния погибшего пророка: то тут, то там виднелись вещи, взятые на память от мученика: старый его куколь, вериги, обрывок рукописи, ладанка с истлевшими на костре останками; а на одной из стен висел его портрет, резкий профиль которого должен был постоянно напоминать фра Бартоломео о его монашеском обете.

Фра Бартоломео сидел в своей келье, читал Лоренцо Креди медленно и прочувствованно огненные речи Савонаролы и делал к ним объяснения:

«Господь говорит вам: «Я подавлю гордыню Рима». О Италия! Казни пойдут за казнями, – звучал суровый голос фра Бартоломео, – бич войны сменится бичом голода; бич чумы дополнится бичом войны; казни будут и тут и там… У вас не хватит живых, чтобы хоронить мертвых; их будет столько в домах, что могильщики пойдут по улицам и станут кричать: «У кого есть мертвецы?», и будут наваливать на телеги до самых лошадей и, целыми горами сложив их, начнут сжигать… О Флоренция, о Рим, о Италия! Прошло время песен и праздников. Покайтесь! Милосердия, милосердия, Господи!». – Тут голос фра Бартоломео зазвучал вдохновенно-сурово, а Креди весь затрепетал. – «Минута настала. Идет муж, который завоюет всю Италию в несколько недель. Он перейдет через горы, как некогда Кир…» Видишь, Лоренцо, пророк предвидел нашествие французов! А дальше: «Почему, когда я прошу десять дукатов для бедных, ты не даешь, когда же я прошу сто дукатов на часовню Сан-Марко, – ты даешь? Потому что в этой часовне ты желаешь повесить свой герб». Вот тщеславие церкви, лишенной истинного благочестия, мой Лоренцо.

Фра Бартоломео только теперь заметил вошедших гостей и сказал им:

– Сейчас я кончу; осталось еще всего несколько слов божественного учителя. «Алтарь стал для духовенства лавочкой, – продолжал монах. – Если бы я хотел поддаться льстивым речам, я не был бы теперь во Флоренции, не носил бы разодранной рясы. Я сумел носить свой крест. Даруй же мне, чтобы они меня преследовали… Я молю Тебя об одной милости: чтобы Ты не попустил меня умереть на моем ложе, но дал бы мне пролить за Тебя мою кровь, как Ты проливал за меня Свою».

Лоренцо Креди сладко вздохнул, и на глазах его выступили слезы умиления. На его бледном, исхудалом лице, как две звезды, сияли громадные страдальческие глаза. И, глядя на него, Леонардо невольно вспомнил мальчика Креди, с таким же выражением восторга смотревшего в мастерской Верроккьо на его ученические работы. Он ничуть не переменился, этот вечный ребенок, несмотря на свои годы. И сердце Леонардо болезненно сжалось при воспоминании, как Лоренцо с восторженными слезами бросал в костер покаяния свои лучшие картины.

Рисунок Леонардо да Винчи

Креди увидел Леонардо, и на минуту былая открытая улыбка озарила его прекрасное лицо, но потом оно снова приняло прежнее страдальческое выражение.

– Лоренцо, – сказал Леонардо после первого приветствия, – скажи, можно ли служить одновременно Богу и мамоне?

– Я не служу мамоне, – отвечал Креди твердо. – С тех пор как он нас оставил, я не беру в руки кисти. Живопись мне стала противна… О Леонардо, я великий грешник, и только одно дает мне отраду – эта святая обитель. Быть здесь, где он жил и страдал, где он говорил свои чудные речи, вспоминать его бессмертные слова и…

Он не мог говорить от волнения.

С грустным чувством покинул Леонардо монастырь и уныло зашагал к мастерской Баччо д’Аньоло.

Он действительно встретил здесь заказчиков. Его давно уже нетерпеливо ожидал богатый пожилой флорентиец, мессер Франческо дель Джокондо. С тупым сытым видом хорошо откормленного быка он равнодушно побрякивал многочисленными перстнями и поясом с дорогими украшениями.

– С тех пор как я видел сделанный вами портрет Джиневры Бенчи, – начал Джокондо, – мне хочется, мессер, чтобы вы сделали и для меня портрет моей жены, мадонны Лизы, потому что я нисколько не хуже и не беднее мессера Америго Бенчи и моя жена нисколько не хуже, а пожалуй, еще лучше мадонны Джиневры…

Наступило молчание. Леонардо насмешливо смотрел на этого глупца, который пыхтел, выпалив свою хвастливую речь. Он вспомнил написанную им прелестную головку Джиневры Бенчи, вспомнил и третью жену мессера Франческо, прекрасную, гордую мадонну Лизу, и решил, что она действительно никак не может уступить в красоте Джиневре. И он тут же обещал мессеру Джокондо сделать портрет его жены.

На следующий же день художник отправился в богатый палаццо Джокондо.

Задачей Леонардо было передать кистью бессмертную человеческую душу. Во все положительно работы он вносил свое великое терпение, любовь к правде и ту удивительную нежность, которая особенно привлекала в написанных им портретах. Он понимал, что скука делает самое прекрасное лицо неинтересным, и потому заставлял красавиц, с которых писал портреты, улыбаться… Он смешил их веселыми, интересными рассказами – а на это он был мастер, – он заставлял их слушать лучших музыкантов, вызывающих на прелестных лицах думу, убаюканную тихими и приятными звуками…

По обычаю того времени, дом мессера Джокондо был полон шутами, забавниками, певцами и музыкантами, которые помогали Леонардо развлекать мадонну Лизу.

Странное лицо и странная душа были у красавицы Лизы. В ее глазах, глубоких и бесконечных, как море, светилось что-то дивно-притягивающее, нежное и властное; но особенная сила была в ее непонятной, загадочной улыбке. Это лицо манило… Глядя на него, хотелось разгадать какую-то таинственную загадку, увидеть за прекрасной оболочкой не менее прекрасную, неразгаданную душу…

– А, мой веселый собеседник! – говорила шутливо мадонна Лиза при появлении Леонардо, – я готова к работе, но только ни за что не хочу сегодня этих глупых шутов, которыми меня угощает синьор Франческо, мой муж. Пусть мне поют; я буду слушать и наслаждаться… Под чудные звуки я унесусь мечтой в небесное пространство чистого восторга, который испытываю всегда, когда вижу ваше произведение, мессер Леонардо, или слышу вдохновенную игру на лютне…

И Леонардо брал кисть и писал дивный образ под звуки лютни и мелодичное пение заезжего певца, а она улетала душой в неведомый мир и улыбалась ему загадочно и нежно…

Этот портрет положил начало глубокой дружбе между Леонардо и Джокондой. Мона Лиза сделалась для него необходимой, точно так же, как и он для нее. Она понимала самые тонкие изгибы его мысли, понимала все недосказанное в его работе, угадывала по наброскам то, что он хотел со временем создать…

Флоренция ахнула, когда увидела картину Леонардо, изображавшую прекрасную Джиоконду. Ее нельзя назвать портретом – она дает больше, чем портрет. Джоконда – это бессмертный образ, прекрасный и могучий, с улыбкой, над разгадкой которой трудилось немало людей и которую понимал, быть может, один только изобразивший ее Леонардо.

– Это чудо! – говорили в один голос художники и ценители искусства. – Это скорее божественное, чем человеческое создание. Что за взгляд, что за улыбка, что за дивные русые кудри и руки, которым нет подобных!

Начались бесконечные подражания Джиоконде. Молодые художники старались сделать копии с портрета, но усилия их были тщетны. Картина казалась точно заколдованной. Ни одна, даже из лучших, копии моны Лизы не была похожа на оригинал. На всех копиях руки слишком велики и улыбка дерзка, бесстыдна, вследствие неверного очертания губ. В нашем Эрмитаже находится одно из подобных плохих подражаний. Конечно, и оно не дает намека на оригинал. Время не щадило дивного произведения Леонардо: русые кудри моны Лизы теперь потемнели, стали почти черными, как потемнела и ее одежда; руки кажутся погруженными во мрак…

«Джоконда» имела громадное влияние на художников. Не остался ему чужд и Рафаэль, который ходил к Леонардо в мастерскую, пока тот работал еще над отделкой портрета, и с благоговейным чувством восторга учился, присматривался к нежным переходам от света к тени, тонким, как легкая дымка, полутеням…

XII. Соперники

Цезарь Борджиа не забыл Леонардо, «Тайной вечерей» которого восхищался в Милане. И сам Леонардо ему понравился своей спокойной, размеренной речью, глубиной и оригинальностью своих суждений, окруженный ярким ореолом величия. Герцог захотел, чтобы Леонардо был всегда около него.

Цезарь обладал в то время громадными богатствами; он был всемогущ, а Леонардо нуждался в постоянном обеспечивающем заработке. Цезарь представлял для Винчи любопытную и таинственную загадку. Личность этого жестокого честолюбца, великого злодея слишком интересовала Леонардо, чтобы он мог отказаться от герцогского предложения. Он поступил к Цезарю в качестве инженера и архитектора.

И вот Леонардо разъезжает по Италии с коварным и жестоким тираном, который завоевывает одну за другой крепости, и служит ему своими разносторонними знаниями. Он помогает Цезарю защищать крепости, рисует для него карты и планы и как будто остается равнодушным к его бесчестным действиям. Но на самом деле было не так. Леонардо прежде всего был мыслителем, чуждым всего временного и случайного. Он мало интересовался политикой: когда Милан предался французам, он отметил в своей записной книжке всего несколькими словами этот трагический момент:

«Герцог потерял жизнь, имущество, свободу, и ничего из предпринятого им не было закончено».

Важным он считал только одно: работу над незыблемым и вечным, недоступным воле отдельных людей. Остальное было ничтожно.

Но Цезарю Борджиа недолго пришлось пользоваться знаниями Леонардо, а Италии трепетать под жестоким гнетом тирана: папа Александр VI умер, выпив ошибкой яд, который приготовил для своих кардиналов, и могущество Борджиа пало. Цезарь кончил жизнь в Испании как искатель приключений.

В 1503 году Леонардо опять вернулся во Флоренцию. Здесь он сейчас же нашел применение своим познаниям. Как в старину, в Милане, принялся он за работы по канализации реки Арно, которую хотел сделать более су доходной. В этом же году флорентийский городской совет поручил Винчи, как одному из величайших живописцев Италии, совместно с Микеланджело, прославившим уже себя знаменитой статуей «Давид», украсить залу совета в палаццо Веккьо.

Предложение совета поразило всю Флоренцию. Не было на свете двух других людей, которые так не любили бы друг друга, как Леонардо да Винчи и его соперник Микеланджело Буонаротти. Причина лежала в слишком большом внутреннем различии этих двух гигантов. Микеланджело ненавидел в Леонардо то, чего не мог понять благодаря своей прямой, страстной, порывистой натуре. Буонаротти увлекался еще до сих пор пламенными проповедями Савонаролы и возмущался равнодушным, величавым спокойствием Леонардо, его кротостью и терпимостью к людям. Спокойствие Винчи казалось ему мелким себялюбием; его жажду перемен в изменчивой и бурной жизни он называл с презрением разбросанностью. Микеланджело, который жил просто, одевался бедно, не терпел никакой роскоши, возмущался при одной мысли, что Леонардо играл видную роль при дворе Сфорца. Остроумный, насмешливо злой, резкий Микеланджело старался всюду, где возможно, посмеяться над Леонардо.

Но на всякую насмешку Леонардо спокойно отвечал: «Терпение, противопоставленное оскорблениям, имеет такое же значение, как одежда по отношению к холоду. Если ты увеличиваешь количество одежды по мере усиления холода, то холод не может тебе повредить».

Резкость и суровость Микеланджело создавали ему много врагов. Даже мягкий, жизнерадостный Рафаэль, явившийся во Флоренцию, чтобы поучиться искусству у старших мастеров, в том числе и у Микеланджело, вынес из встречи с ним тяжелое впечатление, которое никогда не смог уже изменить. Но за этой грубой оболочкой у Буонаротти скрывалось доброе, благородное сердце. Никто из сторонившихся художника людей не знал этого доброго сердца. Резко отказывая подчас требованиям королей и даже самого папы, он не раз с выражением глубокого участия рисовал картинки, чтобы утешить плачущего на улице оборванного ребенка… Он часто голодал, отдавая последние деньги нуждающимся ученикам и художникам, делал для их картин рисунки, помогал советом… Художник не стеснялся высказывать неумолимую правду в глаза всем и каждому, предпочитая лучше нажить врагов, чем солгать. Во имя своей независимости, свободы и славы искусства Буонаротти не стеснялся говорить напрямик даже кардиналам и самому папе.

Позднее он заставил раз папу, когда тот мешал ему свободно работать, выйти вон из капеллы. И этот же Микеланджело впоследствии, будучи уже стариком, с кротким терпением ухаживал за своим больным слугой Урбино и писал после его смерти: «Вы знаете, что моего Урбино нет. Эта потеря страшно огорчает меня. Пока он жил, жизнь для меня была дорога; умирая, он научил меня умирать. Он жил со мной двадцать шесть лет и был мне неизменно верен. Теперь, когда я обеспечил его старость и думал, что он будет моей поддержкой, я потерял его, и у меня осталась одна надежда – увидеть его в раю. Жизнь моя будет отныне одной огромной печалью!»

Раз герцог Феррарский попросил у Микеланджело дать ему какой-нибудь образец своего творчества. Микеланджело написал для герцога прекрасную картину.

– И только это? – спросил посланный от герцога, увидав небольшую по размерам картину.

Он был плохой знаток искусства.

– Вы кто по профессии? – спросил Микеланджело.

– Купец, – отвечал посланный, полагая, что это звание самое почетное во Флоренции.

– Ну, так вы плохо торгуете для своего господина. Передайте же ему, что я придумал картине другое назначение.

Герцог предлагал Микеланджело большую сумму денег, но художник был неумолим и оставил картину у себя.

– Отлично вышло, мой Антонио, – сказал он своему ученику, Мини. – Твоя семья теперь, я слышал, сильно нуждается, а сестренка собирается замуж. Да вот беда – у бедняжки ничего нет! Так позволь же мне поднести ей в подарок эту картину; авось она поможет ей сделать приличное приданое. Прости старого учителя за то, что он вместо денег отдает тебе свой труд. Денег-то у меня самого не густо. Вы можете мою картину продать за приличную сумму Таким образом твоей сестренке она принесет больше пользы, чем герцогу Феррарскому…

Вот с какой деликатностью помогал этот суровый человек, когда видел, что кто-нибудь из окружающих нуждается в его помощи.

Два врага – Леонардо да Винчи и Микеланджело – сошлись на совместной работе.

Микеланджело выбрал содержанием для своего произведения сцену из войны с Пизой – городом, зависимым от Флоренции. Солдаты нечаянно застигнуты врагом во время купанья в реке Арно. По призывному сигналу рожка они спешат к оружию. Движения, позы обнаженных людей таковы, что ни древние, ни современные мастера не производили ничего, столь совершенного.

Рисунок Леонардо да Винчи

Винчи изобразил эпизод из битвы миланцев с флорентийцами при Ангьаре. Несколько кавалеристов оспаривают друг у друга знамя. Здесь он проявил столько силы, столько удивительно тонкого вкуса в группировке разъяренных людей и коней, сцепившихся зубами в бешеной схватке, топчущих копытами всадников, лица которых изображают все оттенки человеческого ужаса, дикой животной ярости и страдания…

Леонардо особенно отличался в искусстве изображения лошадей. Написав свою Ангьарскую битву, он положил начало новому роду живописи – живописи батальной. То была настоящая битва, во всей ее ужасающей правде. Это – настоящие люди, купающиеся в луже крови, охваченные всеми страстями разнузданных животных. Насколько мадонны Леонардо поражали своей нежностью и грацией, настолько этот картон вызывал ужас. Любознательность Леонардо охватывала всего человека, как с возвышенными сторонами души, так и с низменными. Он хотел, чтобы живопись вызывала у зрителя волнение. Он любил страшное и ужасное еще тогда, когда, почти ребенком, написал для отца на круглом щите голову Медузы; он разрабатывал свои произведения во всех мельчайших тонкостях.

«Сделай так, – говорил Леонардо, – чтобы дым от пушек смешивался в воздухе с пылью, поднимаемой движением лошадей сражающихся. Чем больше сражающиеся вовлечены в этот вихрь, тем менее они видны и тем менее заметна резкая разница между их частями, находящимися на солнце и в тени. Если ты изображаешь упавшего человека, то сделай так, чтобы видно было, как он скользит по пыли, образующей кровавую грязь. Где почва менее залита кровью, там должны быть видны отпечатки лошадиных и человеческих шагов. Если победители устремляются вперед, их волосы и другие легкие предметы должны развеваться ветром, брови должны быть нахмурены; все противолежащие части должны соответствовать друг другу своими соразмерными движениями… Побежденные бледны; их брови около носа приподняты; лбы их покрыты глубокими морщинами; носы пересечены складками…»

Когда, наконец, оба картона были готовы и палаццо Веккьо открыто для публики, зала совета наполнилась толпой. С первого дня работы художников флорентийцы разделились на две партии: одна стояла за Леонардо, другая за Микеланджело. Поднимались бесконечные споры; бились об заклад, кто из художников окажется победителем в этом состязании. Слава об удивительных картонах давно уже разнеслась по всей Италии, и художники из разных городов приехали, чтобы увидеть наконец их и поучиться искусству у старших мастеров.

В залу совета явился и Рафаэль и восторженными глазами смотрел на оба произведения. И когда Перуджино, «патриарх», спросил юношу, который из картонов ему больше нравится, тот глубоко задумался. Потом, тряхнув каштановыми кудрями, юноша открыто посмотрел на художника и восторженно проговорил:

– Оба, учитель! Или, вернее, я не знаю который. Боюсь, что мое преклонение перед мессером Леонардо заставит быть несправедливым к мессеру Буонаротти.

Он говорил правду. Встречаясь в мастерской Баччио д’Аньоло на собраниях «Клуба Котла», у Перуджино с Леонардо, Рафаэль почувствовал на себе все обаяние этой могучей личности. Микеланджело отталкивал тихого, мечтательного юношу своими резкими суждениями и внешней суровостью. Но Рафаэль, всегда справедливый, не хотел, чтобы личные отношения повлияли на его мнение, которое должно было быть беспристрастным.

Никто не вышел победителем из этого художественного турнира, или, вернее, художники победили друг друга, – так хороши были оба картона. И Леонардо и Микеланджело ждали, что Флоренция закажет кому-нибудь из них картины по этим картонам. Но флорентийские власти не хотели оказать предпочтения ни тому, ни другому из великих художников и не заказали картины, предоставляя им писать ее на свой страх. Микеланджело увлекся другими работами; за картину принялся один Леонардо.

Но страсть к химии заставила Винчи увлечься составлением красок, которые выходили все неудачными. Одно за другим следовали разочарования, но это только возбуждало упорство Леонардо. Начатая им фреска скоро вылиняла; он принялся за нее снова…

Картон Микеланджело не дошел до нас. Говорят, он сделался жертвой низкой зависти: во время одной из частых смут беспокойной Флоренции известный художник Бандинелли проник тайно в залу собрания и кинжалом изрезал в куски дивное произведение. Пока картоны существовали, они служили недосягаемым образцом для всего художественного мира. Часть картона Винчи перешла в Лондон, где же все остальное – неизвестно.

Уже несколько лет старый Пьеро да Винчи жил безвыездно во Флоренции в качестве нотариуса при дворце Синьории. Теперь ему было уже около 80 лет. В последнее время Леонардо довольно редко виделся с отцом. У старика, сильно одряхлевшего и опустившегося, была своя громадная семья, в сущности – чуждая Леонардо. Никто из десяти сыновей и двух дочерей Пьеро по душевному складу не подходил Леонардо. Хорошие помощники отца, практичные братья Леонардо не поднимались в умственном отношении выше уровня обыденной жизни. Все их интересы сосредоточивались на старых счетных книгах отца и домашнем хозяйстве. Им была чужда душа их великого брата. И потому понятно, что Леонардо всегда неохотно посещал дом отца.

А мессер Пьеро горячо любил старшего сына. Для него Леонардо по-прежнему был кумиром, полубогом, которого природа наделила щедрой рукой всеми своими лучшими дарами. Он преклонялся перед Леонардо в каком-то слепом молитвенном восторге, слушал каждое его слово, но, в сущности, как и сыновья, не понимал его великой души. И это отношение отца бесило братьев, вызывало целую бурю злобы и зависти…

В последние годы здоровье старого нотариуса стало особенно плохо. Память его ослабевала; он впадал в детство. Но благоговейная любовь к Леонардо осталась все той же. Старик тосковал, когда долго не видел сына, и по целым дням уныло сидел у окна, смотря на улицу, не увидит ли он знакомого черного берета и красного плаща Леонардо. Ему ясно вспоминались давно прошедшие годы, детство Леонардо, деревушка Винчи, ласковая Альбиера, ее игры с хорошеньким пасынком и строгое лицо благочестивой матушки Лючии, вечно занятой вышиванием пелены для Святой Девы… Теперь все в могиле, кроме Леонардо, – и Альбиера, и Лючия… Скоро и его, Пьеро, очередь… И голова старика низко клонилась к сухой, впалой груди…

Но вдруг на повороте улицы показывалась стройная фигура Леонардо. Старый нотариус вскакивал порывисто, как юноша, и лицо его, желтое и сморщенное, оживлялось наивной детской радостью.

Весна 1504 года была последней в жизни Пьеро да Винчи. Он чувствовал медленное приближение смерти и поторопился составить духовное завещание. Он не забыл в завещании старшего сына. Летом Пьеро да Винчи не стало…

Леонардо спокойно отнесся к смерти отца, превратившегося в ребенка. Когда схоронили нотариуса, сыновья стали делить его наследство.

На чтение духовного завещания позвали, конечно, и Леонардо. Со своим обычным спокойствием выслушал он известие, что отец поименовал и его в числе своих наследников. Но на лицах братьев художник уловил ту глухую, затаенную злобу, которая заставляла их забывать даже о том, что неприлично спорить в доме, где еще так недавно стоял гроб с телом отца.

– Он был стар и не знал, что творил, – сказал брат Джулиано, особенно не любивший Леонардо. – У него голова была не в порядке, когда он писал это завещание. Несправедливо давать деньги тебе. Ты был чужим в нашем доме. Ты – от другой матери и совсем другой, чем мы. Мы все время были добрыми детьми, хорошими помощниками нашего отца и теперь употребим наследство на расширение его же дела, а ты только растратишь его по пустому.

– Подадим в суд на него, и баста! – решили братья.

Начался суд, еще более запутавшийся, когда через два года умер брат Пьеро да Винчи и со своей стороны оставил Леонардо часть наследства. Тяжелым гнетом ложились эти семейные распри на душу Леонардо, чуждую всяких житейских дрязг и мелочей. Он положительно изнемогал под ними.

И положение его во Флоренции было незавидное. В ней царил Микеланджело. Он был кумиром буйной, вечно враждовавшей и обуреваемой страстями республики, понятный ей своим стремительным, резким характером. Леонардо был мягче и сложнее по натуре. Его горделивое спокойствие полубога казалось возмутительным в этом городе вечных смут и волнений. Флорентийцы не мог ли ему простить его любовь к Милану и расположение к нему герцогов Сфорца. Они упрекали художника в отсутствии любви к родине, в изменничестве… Не могли и не хотели понять они Леонардо, и он чувствовал себя чужим, одиноким на родине, среди врагов… Душа его оставалась в Милане, где он работал плодотворнее, где его любили и умели ценить.

Но приходилось оставаться волей-неволей во Флоренции, хотя жизнь его здесь стала невыносимой. Леонардо упорно работал над сценой со знаменем, работал над составом особенной мастики. К несчастью, ничего из этого не выходило. Краски по-прежнему теряли свои тона, бледнели, тускнели; начатая фреска трескалась… Работа оказалась бесплодной… Леонардо убедился, что его упорный труд пропал даром, и бросил работу.

А в Милане не забыли Леонардо. В монастыре Марии делле Грацие «Тайная вечеря», несмотря на старательную порчу картины людьми, сияла по-прежнему нетленной красотой. Лик Христа смотрел со стены с той же кротостью и всеобъемлющей любовью; глаза Иоанна светились все так же мягко и скорбно. И вот, Леонардо да Винчи получил от французского наместника Шарля д’Амбуаза приглашение вернуться в Милан для исполнения некоторых работ. Между прочим, д’Амбуаз просил написать свой портрет.

Леонардо точно ожил. Снова увидеть Милан, где протекли его лучшее годы жизни, где он создал свои величайшие произведения, где его знали и любили!.. Сколько там погребено дорогих воспоминаний! Но отпустит ли его Флоренция в то время, когда он еще не кончил фреску в палаццо Веккьо?

К его изумлению, городской совет милостиво согласился на временный отпуск в Милан, и Леонардо почувствовал, как будто у него гора свалилась с плеч. Он быстро собрался и пустился в путь, не расставаясь с любимым и балованным «сыном» Салаино.

XIII. В поисках счастья

Пыль поднималась столбом из-под копыт взмыленных лошадей, на которых летели в сопровождении слуги Леонардо и Салаино по направлению к Милану. Но прежде Леонардо решил заехать на виллу Ваприо, к старому другу Джироламо Мельци. Особенно хотелось ему видеть маленького Франческо. В его воображении Франческо все еще был маленьким мальчиком с длинными кудрями и большими невинными детскими глазами, а между тем прошло уже много лет, и ребенок должен был превратиться в юношу Франческо вместе с отцом был в саду, когда слуга доложил о приезде незнакомых гостей. Мельци меньше всего ожидали увидеть теперь Леонардо; но у Франческо почему-то сильнее забилось сердце, когда он пошел вслед за отцом навстречу приехавшим. Было ли это предчувствие радостной встречи или просто волнение от неожиданности – Бог ведает.

Перед Франческо стоял немолодой синьор в черном костюме ученого, с длинной, шелковистой бородой и ясными, холодными глазами. В величавой фигуре его было что-то царственное. Он улыбнулся слегка уголками губ и протянул руку Джироламо Мельци. Вопросительный взгляд его остановился на Франческо.

– Это сын мой, – сказал, улыбаясь, мессер Джироламо, – а вы и не узнаете…

Он указал на стройного, тонкого юношу со светло-каштановыми кудрями и большими, умными серыми глазами. Неужели это Франческо? Да, да, то же нервное лицо, те же милые, умные глаза…

Что-то знакомое промелькнуло для Франческо в лице гостя. Он узнал эту шелковистую длинную бороду, эти светлые, холодные и бесконечно прекрасные глаза.

– Мессер… Мессер Леонардо!.. – вскрикнул он вдруг, задыхаясь и краснея от восторга.

Учитель залился высоким звенящим смехом и протянул обе руки к юноше…

– Не удивляйся, Франческо, – сказал он наконец, мягко глядя на молодого Мельци, – что в первую минуту я не узнал тебя. Ведь ты так изменился. Прошло много лет. Ты стал юношей, я – ближусь к старости. Но на склоне лет счастье снова вернулось ко мне. Я опять увижу Милан. Французы захотели, чтоб я вернулся на мою вторую родину, и Флоренция отпустила меня. Теперь я твой, снова твой, мой Франческо, твой и всех миланцев! Ну, а у вас все так же, как и прежде: сад не изменился – разве только мои любимые пинии поредели да ты, бедняга Джироламо, нельзя сказать, чтобы помолодел. А из моего Салаино вышел совсем взрослый человек, хотя в душе он – прежний балованный мальчишка!

Салаино недовольно и конфузливо улыбался из-за спины учителя…

За веселым ужином начались бесконечные рассказы о пережитом. Мессер Джироламо со вздохом вспоминал былое время счастливого, по его мнению, владычества Моро. Он от всей души ненавидел пришлых французов и не понимал равнодушия Леонардо к этому новому владычеству. После ужина, когда все разошлись, кто-то робко и пугливо постучал в дверь Леонардо.

– Войдите, – сказал Винчи, не оборачиваясь. Он разбирал свой чемодан, доставая необходимые принадлежности и кисти, с которыми никогда не расставался.

На пороге стоял Франческо. Его прекрасное лицо было сильно взволновано; глаза горели.

– А, это ты, мой друг, еще не спишь, – сказал равнодушно Леонардо, – пришел мне помочь и узнать, доволен ли я ночлегом? Все прекрасно, а мои вещи я всегда привык разбирать сам. – Он мягко улыбнулся. – А впрочем, садись, помоги мне развернуть вот эту связку кистей: веревки запутались…

Он протянул Франческо большой толстый сверток, завязанный тонким шнурком. Руки Франческо дрожали, когда он распутывал узел. Наконец он опустил сверток на колени и поднял бледное лицо на Винчи.

– Мессер Леонардо… – сказал он тихо. – Вы помните свое обещание?

– Какое обещание, Франческо?

– Взять меня к себе в ученики, мессер Леонардо… Я помнил это обещание, я только и жил им! Я все помнил, что вы мне говорили; я старался присматриваться к природе, учиться у нее и… и… мессер Леонардо… и думал о том, как хорошо много знать, хорошо понимать «язык природы», как выражались вы тогда, учитель. Ваши слова врезались в мою память, хоть я и был тогда ребенком. Потом я учился живописи, мессер, но учился опять у природы, один. Других учителей у меня не было, мессер, и я не хотел, чтобы кто-нибудь, кроме вас, смел мне что-нибудь поправить… что-нибудь приказать… Ах, мессер!

Он сложил руки с выражением детской мольбы, и скользнувший из окна дрожащий серебристый луч месяца озарил его бледное лицо, придавая ему выражение чего-то необычайно чистого и трогательного… Леонардо подошел к нему с задумчивой улыбкой и положил руку на плечо.

– Покажи мне, мальчик, – сказал он ласково и нежно, как говорил с детьми, – все, что ты за это время сделал.

Рисунок Леонардо да Винчи

Франческо молча встал и с волнением провел его к себе, в свое маленькое «студиоло». Здесь он указал учителю на целую груду наваленных в углу чертежей, рукописей, рисунков, показал на мольберты с натянутыми на подрамник холстами, неоконченными этюдами… Леонардо, сидя на корточках, молча, терпеливо разбирался во всем этом хламе, не пропуская ни одного, хотя бы самого ничтожного лоскутка бумаги. Это был труд самоучки, но Леонардо нашел в нем светлые проблески таланта. Франческо, измученный волнением, подошел к окну и уперся лбом в холодное цветное стекло, сквозь которое лунные лучи казались окрашенными в странные переливчатые тона. Он ждал решения своей участи.

– Хорошо, – сказал, наконец, Леонардо, – я тебя возьму к себе, мальчик, но только надо переговорить с твоим отцом. Завтра же я сделаю это, а теперь иди спать; да и хороший же ты хозяин: забыл, что твой учитель немолод и порядком устал с дороги.

– И вы не прогоните меня от себя, мессер, никогда? До самой смерти?

– До самой смерти! – смеясь, повторил Леонардо. – Ступай же спать, мальчик, а то ты заставишь меня умереть скорее, чем я думаю!

Джироламо Мельци охотно согласился отпустить сына с Леонардо, и через несколько дней Винчи с Салаино и новым учеником Франческо отправился в Милан. Он привез с собой небольшую картину, на которой изобразил Мадонну с веретеном в руках. Младенец Иисус, держа одну ногу на корзинке с шерстью, тянет корзину за ручку и с изумлением смотрит на четыре луча, падающие в виде креста, – намек на крестные страдания Спасителя, – словно устремляясь к ним. Улыбаясь, схватывает он веретено и старается отнять его у Матери. Эту картину Леонардо написал еще во Флоренции, по заказу любимца Людовика XII, статс-секретаря его, Роберте. Картина привела в восторг миланцев.

У Леонардо да Винчи теперь положительно не было минуты свободной. Он работал над портретом Шарля д’Амбуаза, над небольшими картинами, которые ему заказывали беспрестанно миланцы, и нарочно протягивал свое пребывание в Милане, точно школьник праздничный отпуск. Ему не хотелось возвращаться во Флоренцию. По временам он уезжал с Франческо в Ваприо, где мессер Джироламо всегда радостно встречал дорогих гостей.

А фреска в зале совета палаццо Веккио все еще была не окончена, и мастика трескалась от времени.

Шарль д’Амбуаз послал письмо во Флоренцию:

«Мы еще нуждаемся в Леонардо для окончания работ, поэтому просим вас продолжить данный вышеуказанному Леонардо отпуск, чтобы он мог еще некоторое время остаться в Милане».

Это письмо рассердило канцлера республики, синьора Содерини. Злые языки Флоренции шептали со всех сторон о недобросовестности Леонардо, работающего для «миланских мошенников», как называли во Флоренции миланцев. Такое название не покажется странным, если вспомнить, что все итальянские государства в то время вечно враждовали между собой. Враги Леонардо старались подлить масла в огонь. И синьор Пьетро Содерини раздраженно и резко отвечал в Милан:

«Леонардо поступил с республикой не так, как бы следовало. Он получил значительную сумму денег и только начал свое великое произведение… Он, поистине, поступил как изменник».

Это письмо вывело Леонардо да Винчи из обычного спокойствия. Оно слишком возмутило художника своей резкостью и незаслуженным обвинением. С тех пор как Франческо поступил к нему в ученики, Леонардо привык делиться с ним своим горем и радостью. Иногда он думал при Франческо вслух. Дойдя до мастерской, где он рассчитывал найти Мельци, он вспомнил, что ученик отпросился у него на два дня в Ваприо по делам отца и что в эту минуту ему не с кем будет поделиться своим негодованием. Он не мог быть так же откровенен с Салаино, этим вечным ребенком, хотя и милым, но легкомысленным, да и чем бы помог теперь Салаино учителю? А тут необходима была помощь.

Из-за мольберта показалась белокурая голова Салаино в новом красном берете, подарке Леонардо. Ученик был верен себе; он, как девочка, любил наряды.

– Слушай, Андреа, – сказал Леонардо мрачно, почти сурово, – распорядись сейчас же, чтобы Баттисто Виллани оседлал мне коня. Я поеду в Ваприо.

Салаино видел по лицу учителя, что не следует расспрашивать, и пошел к Виллани, полуслуге, полуученику, распорядиться об отъезде Леонардо.

Скоро художник скакал по дороге к Ваприо. Франческо никогда не видел учителя таким бледным, как сегодня. Бросив с необычайным волнением повод своего прекрасного коня слуге, Леонардо быстрыми шагами прошел за учеником во внутренние покои.

– Что с вами, учитель?

– Франческо, – сказал Леонардо, тяжело переводя дух, – твоего учителя называют изменником; его открыто упрекают в том, что он даром получил деньги флорентийцев. Я кончил картон, хотя не кончил фрески, это правда, но ведь я же не сапожник, не каменщик, не маляр; я не могу работать кистью каждую минуту по заказу. Я получил, Франческо, деньги за картон, а если подлость моих флорентийских врагов довела Содерини до несправедливого обвинения, я готов возвратить им эту сумму целиком, до последнего экю. Но у меня сейчас, понимаешь, сейчас нет этих денег, а надо отослать их немедленно. Могу ли я рассчитывать на твою помощь, мой Франческо?

Франческо был бледен и дрожал от негодования за учителя. Он едва мог выговорить невнятно и глухо:

– О учитель! Все до последнего флорина, что есть у меня, принадлежит вам, как и моя жизнь… Если у меня не хватит необходимой суммы, я пойду просить у отца, у родственников, у друзей, у знакомых, у ростовщиков… И вы пошлете, все-таки пошлете сегодня, в крайнем случае – завтра, деньги во Флоренцию. И если б мне попался в эту минуту синьор Содерини или кто-нибудь из этих флорентийцев, то, поверьте мне, учитель, я, миланский дворянин, не стал бы раздумывать, как отомстить за вас… Я бы…

– Перестань! – нетерпеливо перебил Леонардо. – Все это, право, слишком мелко. А теперь лучше сядем да рассчитаем, сколько нужно денег и как их достать.

И они уселись, подавив гнев и негодование, чтобы сделать спокойно необходимый расчет.

Франческо горячо любил Леонардо. Нельзя удивляться, что первой мыслью, мелькнувшей у него теперь в голове, была кровавая расправа. Мельци был пылкий итальянец, сын своего века, а в эту эпоху месть считалась делом обычным, а тем более месть за боготворимого учителя. За честь мастера отвечали ученики. Оскорбить учителя значило оскорбить учеников. Кажется, самой ничтожной причины было достаточно, чтобы убить человека. И человек как-то привыкал легко относиться к смерти и не дорожить жизнью… Никого не удивляло, если ночью на темных улицах города обнаруживали чей-нибудь изуродованный труп. Немало таких трупов вынесли зеленые волны каналов волшебной Венеции; немало видели таинственных трупов воды Арно, улицы Перущии, Болоньи… Мутные волны Тибра навеки скрыли ужасную тайну жестокого и коварного Цезаря Борджиа, убившего своего родного брата, герцога Гандиа, и даже сам папа не мог добиться в этом деле истины… Один художник, у которого были на пальцах длинные ногти, ночевал на одной постели со своим учеником и нечаянно оцарапал ему ногу. Взбешенный ничтожной царапиной ученик едва не убил любимого учителя. Тривульцио, губернатор Милана, собственноручно покончил с несколькими мясниками за то, что они отказались платить подати.

Франческо Мельци достал Леонардо необходимую сумму денег, и Винчи отправил их во Флоренцию. Содерини, пристыженный этим поступком, отослал их обратно.

«Республика, – говорил он, – достаточно богата, чтобы не отнимать денег у искусства».

Но Леонардо не суждено было вернуться во Флоренцию.

У Людовика XII в Блуа был пышный прием послов. Кругом трона в две шеренги выстроились рыцари и вельможи, ожидая очереди подойти к его христианнейшему величеству. Король сделал знак флорентийскому послу Пандольфини.

– Ваши правители, – сказал он почтительно подошедшему Пандольфини, – должны оказать мне услугу. Напишите им, что я желаю взять на службу их живописца, мессера Леонардо Авинси, живущего теперь у меня в Милане. Я хочу его заставить работать для меня.

– Сочту для себя счастьем, – отвечал подобострастно Пандольфини, – передать желание вашего величества, нашего христианнейшего короля, республике. Но если позволите узнать, чем бы мог быть полезен наш Леонардо?..

– Я хочу, чтобы ваш Леонардо написал мне несколько небольших изображений мадонн, – сказал небрежно король, – вроде привезенной им сюда для моего Роберте, а быть может, я закажу ему и свой портрет.

И он тут же вручил Пандольфини собственноручное письмо к властям Флорентийской республики. Это было любопытное письмо, характерное для того времени, когда тираны и вельможи смотрели вообще на художников, музыкантов, поэтов не как на свободных представителей искусства, а как на своих рабов, которые должны служить для их увеселения и прославления. И это письмо дышало своеобразной смесью благоволения и приказания.

«Любезнейшие и великие друзья! – писал Людовик. – Так как нам весьма необходим художник Леонардо Авинси, живописец из вашего города Флоренции, и потому, что нам необходимо заказать ему кое-какую работу, когда мы будем в Милане, что случится с Божьей помощью очень скоро, мы вас просим так любезно, как только можем, чтобы вы постарались прислать нам означенного художника Леонардо и чтобы вы ему написали быть в Милане и не тронуться с места, ожидая, пока ему не закажем работу. Напишите ему, чтобы он ни за что не уезжал из этого города до нашего приезда, как я сказал вашему послу, прося написать вам, и вы нам доставите огромное удовольствие, сделав так. Дорогие и великие друзья, наш Господь да сохранит вас».

Флорентийская республика дорожила расположением французского короля как своего могущественного союзника, а потому позволила Леонардо остаться в Милане, хотя, правда, и неохотно. В то время целые государства спорили из-за талантливого человека; из-за художников затевались даже настоящие войны. Папа Юлий II, от которого бежал во Флоренцию своенравный Микеланджело, отправил за ним вдогонку послов, грозя в случае сопротивления отлучением от церкви. А когда послы вернулись ни с чем, он сам с гневно поднятым мечом устремился на Флоренцию, и республика молила Микеланджело вернуться в Рим, работать для могущественного папы, чтобы отвлечь его гнев от родины. Почти так случилось и с Леонардо. Только страх перед Людовиком XII заставил Флоренцию уступить его Милану.

И вот Винчи снова в старом замке, где некогда, в дни своей молодости, пел песни, аккомпанируя себе на серебряной лютне; где он развивал перед Моро свои обширные и величественные планы; где он пускался в ученые споры с алхимиками и астрологами… То были золотые годы славы, могущества, счастья…

Проходя теперь по знакомым покоям, Леонардо чувствовал, как перед ним с необыкновенной яркостью назойливо встают старые воспоминания. Здесь рисовалось ему прекрасное лицо Цецилии Бергамини, поющей с ним дуэт, там – мрачное лицо Моро, в одну из минут злобы, которую так умел укрощать Леонардо… Мелькали перед ним жалкие глаза беспомощного принца Галеаццо и благородная царственная фигура герцогини Изабеллы… А здесь… здесь, на пышном катафалке, вся убранная цветами, лежала мертвая Беатриче, эта маленькая кровожадная девочка-герцогиня; тогда Моро, рыдая, сломал свою шпагу и прогнал детей…

Теперь здесь все по-новому. Явились новые правители, и для новых правителей должен работать Леонардо. Но, в сущности, не все ли равно? Наука и искусство, вечные и бессмертные, останутся везде неизменными.

Людовик назначил Леонардо пенсию и дал ему звание «королевского живописца».

Но не одному искусству должен был служить Леонардо. Его разносторонний ум хорошо был известен королю. Сооружение каналов, вопросы земледелия по-прежнему интересовали этого всеобъемлющего гения. Он деятельно занялся проведением канала; отыскивал удобнейшие способы копать колодцы для орошения лугов и пашен; устроил шлюзы в канале святого Христофора. Так создал он целую систему каналов, разносящих всюду вместе с водой плодородие и жизнь. В это же время он иллюстрировал и редактировал последнюю часть книги Луки Пачиоли «О божественной пропорции». Это сочинение заключало в себе множество весьма остроумных арифметических и геометрических теорем.

Высокий, могучий ум Леонардо по-прежнему действовал обаятельно на миланцев. Все, начиная с короля, преклонялись перед этим колоссом. Король называл его «дорогим», «возлюбленным»; Шарль д’Амбуаз говорил о нем с особенным выражением восхищения: «Я любил его по его произведениям, но когда я познакомился с ним лично, я убедился, что он еще более велик, чем его слава». Мельци, Бельтрафио, Салаино, Пачиоли не покидали его, и к этим именам прибавился еще длинный список новых учеников Винчи…

В этот период он написал несколько портретов – Иоанна Крестителя, которого некоторые критики смешивают с его же «Вакхом», «Иродиаду» и колоссальную Мадонну на стене виллы Ваприо, до сих пор привлекающую массу посетителей.

Несколько раз приходилось художнику бывать во Флоренции. Там все еще не прекращался процесс его с братьями по делу о наследстве, пока, наконец, в него не вмешался французский король и флорентийские власти.

Рисунок Леонардо да Винчи

В Милане было далеко не спокойно. Преемник безнравственного папы Александра VI, Юлий II, этот воинственный первосвященник, испугался могущества французского короля в Италии, союзником которого он раньше был, и решил так или иначе изгнать его из Милана. В 1511 году образовался союз итальянских государей против французов. В нем приняли участие: Фердинанд Арагонский, Генрих VIII, император Максимилиан, Венеция и Швейцария. Французы не могли устоять перед этим объединенным врагом, и Италия была для них потеряна.

На горизонте Милана загоралось новое солнце: сын покойного Лодовико Моро – Максимилиан двинулся на родной город с 20.000 швейцарцев, разбил французов и завладел наследием отца. В Милане он нашел своего старого друга Леонардо да Винчи, у которого ребенком так часто сиживал на коленях, слушая тихий напев нежной серебряной лютни. Годы изменили Леонардо. Теперь это был седой величественный старец с мягкой длинной бородой и покойным, властным взглядом голубых глаз. Эти глаза остались все те же, и, глядя на них, Максимилиан вспомнил с удивительной отчетливостью старый замок, где он бегал маленьким мальчиком взапуски со старой нянькой-ломбардкой, вспомнил всегда нарядную, разукрашенную мать, важного и надутого отца, смешного карлика и серебряную лютню Леонардо в виде лошадиной головы – все такое милое, такое дорогое… И тем дороже был для Максимилиана художник, свидетель лучшей поры его жизни… Он, победитель Милана, теперь, конечно, успеет вместе с Леонардо закончить славные проекты своего отца…

И Винчи не мог не сознаться себе, что его душа не осталась равнодушной к этому новому завоевателю. Он был из дома Сфорца, и когда-то Леонардо крепко его любил. Когда-то любил он слушать серебристый смех мальчика или, посадив его к себе на колени и рассказывая ему интересные рассказы, любовался блестящими тазами и нервно трепетавшими тонкими ноздрями ребенка… Он думал о том времени, когда ребенок превратится в мужа и осуществит вместе с ним славные начинания Моро…

Но и тут надежды старого художника должны были рухнуть. С возвращением Максимилиана в Милан война не прекращалась. Герцогство изнемогало, разоренное, истощенное этими постоянными набегами… Шайки иноземцев, убивавшие и грабившие направо и налево, свободно бродили повсюду. Многих миланцев до того охватило отчаяние, что они не заботились больше о своем благосостоянии. Они бросали на произвол судьбы свои дома, потому что незачем было охранять их: все равно враг не сегодня-завтра разрушит все имущество побежденных; незачем было сеять хлеб, который будут поедать лошади врага; незачем заводить скот: и его все равно угонит неприятель; незачем запирать дом, который враг спалит…

Леонардо был уже немолод. Годы брали свое, и подвергать жизнь свою вечным переменам было ему не под силу. Максимилиан то падал в борьбе, то снова поднимался. Милан превратился в столицу мятежа, буйного торжества разнузданной, пьяной, бунтующей черни. Пришлые швейцарцы распоряжались здесь, как у себя дома. Что было делать художникам и ученым в этом страшном хаосе?

Леонардо долго раздумывал о своем положении и, наконец, однажды велел всем близким ученикам собраться у него в студии. Здесь, у старых, знакомых мольбертов, соединились все члены его «семьи»: и мечтательный Джованни Бельтрафио, и пылкий Франческо Мельци, и любимец Леонардо белокурый Салаино, и Фанфойя, и верный Виланис, и даже толстая служанка Матюрина, безгранично преданная своему господину. Лицо Винчи было спокойно и важно.

– Дети, – сказал он значительно, почти сурово, – нехорошо нам в Милане. Город служит больше для потехи пьяных солдат и разнузданной черни, чем для нашего искусства…

При этих словах толстая Матюрина, не расстававшаяся никогда со сковородкой, на которой жарила для Леонардо жирные пирожки с тмином, одобрительно закивала. Она была глубоко убеждена, что вместе с учениками Леонардо служит честно святому искусству.

– Как можем мы быть уверены, – продолжал учитель, – что наши картины, произведения нашего ума и сердца, не станут опять мишенью для дикой толпы, опьяненной запахом крови? Ведь это же было, когда мы в первый раз покидали Милан… – Он замолчал и поникнул головой, задумчиво перебирая пальцами свою длинную бороду. – Что мы будем делать?

Ученики молчали.

– Ну, так я вам скажу! – проговорил Леонардо. – Я уеду из Милана. Кто хочет ехать за мной, пусть едет. Ведь вы – моя семья.

Леонардо говорил правду: пот лощенный разносторонними занятиями, он не думал о личном счастье и не женился. Так наступила старость. Но он не чувствовал одиночества; все окружающие составляли для него одну большую и преданную ему всем сердцем семью.

– Никто не оставит вас, учитель, – раздались голоса, – по крайней мере я!

– И я! – подхватил еще голос.

– И я! И я!

Голоса учеников гудели, горячо перебивая друг друга, но всех их покрывал густой, почти мужской бас Матюрины, которая, засучив рукава, грозно доказывала, что она – верная опора мастера.

Леонардо был тронут.

– Я думаю, теперь благоразумнее всего отправиться в Рим. Рим велик, и в нем найдется место каждому кто хочет работать. Да, кстати: я получил из Рима приглашение. Джулиано Медичи всегда любил меня, еще во время моего пребывания во Флоренции. Тогда он был маленьким мальчиком. С тайной гордостью смотрел он на отца, Лоренцо Великолепного, когда тот, окруженный толпой поэтов, ученых и художников, декламировал свои стихи. Он таким же и остался, каким был в детстве: тот же мечтательный взгляд, полный тайной грусти, как будто мысли его витают далеко от земли, то же отвращение к шуму, блеску, что окружает престол папы, то же вдохновенное лицо юного мечтателя, стремящегося постигнуть тайны вселенной. Теперь он зовет меня в Рим.

За это время воинственный и грозный папа Юлий II успел умереть, и папский престол достался сыну Лоренцо Великолепного, Джованни Медичи, принявшему сан папы под именем Льва X.

– Кардинал Джулиано Медичи, – продолжал Леонардо, – пишет, что папа будет выдавать мне пенсию в сто дукатов. Вот я и думаю ехать в Рим.

И отъезд в Рим был тут же решен. Оставалось только назначить для него день. По своей таинственности и быстроте сборов отъезд походил на настоящий побег. Когда все было готово, пустились в путь.

XIV. В Риме

Ехали, конечно, верхом и целой кавалькадой. Позади тянулись мулы с необходимым для художников имуществом. Их погоняли слуги с ленивым и беспечным видом.

Путники миновали дикие живописные ущелья Апеннинских гор и спустились в долину Нервы. Гора Соракт блестела на солнце, как огромная глыба серебра, и Леонардо тихо, задумчиво продекламировал стихи латинского поэта Горация:

Взгляните, как белым сияющим снегом поднялся Соракт…

Художник залюбовался величественным видом горы, но взглянул в сторону – и легкая тень омрачила его лицо.

– Помнишь, Джованни, – сказал он ехавшему рядом с ним Бельтрафио, – помнишь Цезаря Борджиа? Вот и его Ронсильонский замок! Теперь уже герцог Валентинуа не может распоряжаться в нем и наводить трепет на Италию… А как недавно еще это было и как грандиозно он начал! Вот судьба всего временного, всего случайного, созданного химерой в этом мире… Нетленна и вечна только одна могучая идея…

На высоком лесистом холме, среди полей, орошаемых Тибром, гордо возвышаются зубчатые башни Ронсильоне. Сколько злодейств и насилий еще недавно видели эти стены!

Кругом все было тихо… По дороге нашим путникам встретилось немало пилигримов, идущих в Рим поклониться новому папе.

Рисунок Леонардо да Винчи

Они были с ног до головы защищены сталью и крепкой кожей, вооружены секирами, мечами и пищалями грубой работы. Между ними выделялись своими веточками красного дрока на шляпах английские пилигримы и испанцы, шляпы которых были убраны крошечными раковинками, «раковинками святого Иакова», их патрона. У многих тело было обнажено; в каком-то диком упоении они не переставали бить себя по голым спинам и плечам плетьми и пели громко хором: «Аллилуйя!..»

Приближаясь к этим странным людям, Леонардо невольно чувствовал, как прежний юношеский задор начинает бродить в нем, заставляя подшутить над фанатиками. Тогда он вынимал из своей походной сумки восковые фигурки различных животных, полые, надутые воздухом, и бросал их перед лицом пилигримов. Эти уродливые существа некоторое время носились в воздухе, а суеверные люди пятились в ужасе, творя крестное знамение. То были первые опыты с воздушными шарами.

Раз Леонардо подшутил над виноградарем, у которого остановился на ночлег. Салаино усердно помогал учителю. Они вместе поймали большую зеленую ящерицу и прикрепили к ней полые крылья, которые наполнили ртутью. Голову ящерицы тоже преобразили: к ней приделали большие рога, круглые глаза и бороду. Вышло необычайное чудовище, наводившее ужас даже на учеников Винчи.

– Точно дьявол из ада, – говорил, весело смеясь, Салаино, – право, маэстро, хуже ничего нельзя придумать!

Но вот животное поползло… Ртуть двигалась в полых крыльях, и они, усаженные чешуйками, шевелились, шуршали и хлопали…

– О, Господи! – закричал в ужасе виноградарь, когда увидел чудовище, ползущее по его столу. – О Святая Мария, Матерь Божия, что за чудовище! Не знаю, кто ты – посланник неба или преисподней, но только молю тебя во имя всего, что тебе дорого, отгони от меня эту нечистую силу!

И Леонардо отгонял от перепуганного хозяина «нечистую силу», делая вид, что шепчет заклинания.

На другой день путники отправились дальше. Скоро они достигли пустынной, голой, мрачной Кампании, покрытой только сухой, побуревшей от солнца травой и жалким тростником. Кое-где встречались болота с удушливыми, вредными испарениями и чахлые леса… По этой безотрадной, мертвой пустыне нес свои мутные воды Тибр. Нигде не было видно человеческого жилья; только изредка попадались могильные памятники и полуразбитые колонны, да дикие буйволы, пасшиеся в этом царстве смерти, ошашали воздух своим оглушительным ревом…

Но вот, наконец, и «вечный город» – Рим. Вдали ясно вырисовывалась на синем безоблачном небе одинокая могила Нерона, в то время – крепость Франджипани. Вот уже ясно видны красноватые могучие стены города; вот зубчатые башни замка святого Ангела. Мрачное это место, тюрьма, где томится столько несчастных, обвиненных в разных преступлениях! На замке развевается знамя, на котором вышиты два ключа – «ключи святого Петра», патрона Рима. А вверху раскинулось небо, блистая в вечернем сумраке громадным бледно-золотым куполом…

Был канун торжественного выхода папы к народу. Святой отец праздновал один из своих многочисленных семейных праздников и устроил в этот день торжественный прием послов. И Рим радовался вместе с папой. Тибр был покрыт золочеными галерами, убранными разноцветными флагами; на мосту возвышалась триумфальная арка, великолепно украшенная копьями и трубами, переплетенными лавровыми ветвями. Знатнейшие лица – кардиналы в красных одеждах верхом на мулах, римские бароны, закованные в золоченые латы, прелаты в пышных церковных одеждах, бесчисленные слуги, пажи и папская гвардия из дюжих швейцарцев – толпились на улицах.

Леонардо увидел, что по ту сторону моста дорога сплошь покрыта блестящей толпой: синьоры, окруженные блестящей свитой, посланники иностранных дворов со знаменами, на которых красовались гербы их государей, шли за пышно разодетыми герольдами. Среди запыленных фигур пилигримов ярко выделялась величественная, торжественная фигура римского префекта с белым знаменем…

Леонардо да Винчи вместе со своими учениками остановился в первой попавшейся таверне, где словоохотливый хозяин сейчас же посвятил его во все новости Рима.

– С тех пор как его святейшество вступил на престол, – говорил он, пододвигая Леонардо стакан доброго вина, – у нас не прекращается веселье, и вина в городе идет куда больше, чем прежде. В Ватикане так шумно, как будто там вечный карнавал. Когда происходили выборы нового папы, его святейшество с больными ногами доставили из Флоренции на носилках, но теперь, слава Богу, все прошло. Наш папа любит художников, музыкантов, поэтов… Всем им найдется теплое местечко в Ватикане. Но особенно любит его святейшество Рафаэля. Рафаэль для него – все равно что родной сын. Вы посмотрите только на святого отца завтра в полном облачении, когда он будет благословлять народ! Вот уж, верно, есть на что посмотреть!

На другой день Леонардо отправился к Ватикану, где уже собралась несметная толпа. Она волновалась как море. Но вот толпа сразу утихла. Взоры всех обратились в сторону, где появились роскошные золоченые носилки папы. Великолепная первосвященническая одежда его поражала своею пышностью. Его золотая тиара была усыпана драгоценными каменьями; в руке он держал золотые ключи святого Петра; на туфлях горел кроваво-красный рубиновый крест. Пажи несли над папой золотой балдахин с тяжелой, блестящей, как солнце, бахромой. Высоко над крышей балдахина поднимались два опахала из белых страусовых перьев. Под пышной одеждой первосвященника Леонардо рассмотрел толстое дряблое лицо, массивную фигуру, большую голову с выпуклыми близорукими глазами и сразу понял, что перед ним человек с мягким, ничтожным характером, изнеженный и больше всего на свете любящий наслаждения…

Папа простер руку… Все присутствующие преклонили колени. Пробормотав наскоро благословение, святой отец продолжал шествие дальше, по направлению к собору Собор не мог вместить громадной толпы. Двери его были открыты настежь для того, чтоб остальной народ, стоявший за папертью, мог хотя бы издали видеть торжество… Это было торжество не религии, а папы… Из храма слышался густой звук большого прекрасного органа и стройное пение… Ступени церкви, колонны, двери – все было украшено благоухающими цветами.

Утром папа присутствовал при богослужении; в полдень участвовал в охоте, а вечером был на блестящем пиру у могущественного римского банкира Агостино Киджи. Как мало это имело сходства с назначением наместника Христа на земле, главы католической церкви всего мира! В полдень папа выехал из Ватикана на белом коне, который был весь разукрашен цветами и лентами. Его сопровождала длинная кавалькада придворных, дам, шутов, звеневших побрякушками своих дурацких колпаков, жалких приспешников, которые болтали всякий вздор и сочиняли стихи в честь славного папы… Папа был окружен псарями, стремянными, сокольничими, доезжачими, и эти спутники невольно заставляли забывать о его сане. Леонардо да Винчи, смешавшись с толпой, внимательно следил глазами за своеобразной процессией. Когда кавалькада промчалась мимо, художник разглядел в числе приближенных к папе черный берет и каштановые кудри Рафаэля. Рафаэль ласково улыбнулся Леонардо…

А вечером у Агостино Киджи был пир до рассвета… Глава католической церкви восседал за столом, убранным золотой и серебряной посудой. Воздух был напоен благовонными курениями. Комнаты украшали изображения языческих богов и богинь, и среди них изредка попадались изображения Христа и святых. Таково же было и убранство Ватикана.

У Агостино Киджи происходила настоящая веселая оргия древних. Слуги подносили на золотых блюдах художественной работы языки попугаев, разукрашенных золотистых фазанов, румяную жареную рыбу, привезенную прямо из Византии, редкие африканские фрукты, разливали чудесное кипрское и фалернское вино, отлично выдержанное в погребах Ватикана, – это вино подарил мессеру Агостино святейший папа. И понтифик и его кардиналы были изрядно возбуждены выпитым вином. Толстенький, кругленький кардинал, веселый венецианец, талантливый поэт того времени, Бембо, с раскрасневшимся лицом декламировал стихи Петрарки:

Жестокосердный мальчик, с луком в руке и со стрелами на бедре…

Папа смеялся при упоминании об Амуре, маленьком лукавом боге любви, и грозил пальцем Рафаэлю, о котором вздыхает немало римских девушек… За Бембо настала очередь папских придворных музыкантов, Брандолино и Мороне, услаждавших слух его святейшества игрой на скрипке… Римские красавицы сочиняли тут же свои стихи, смеялись, шутили, пели и веселились до упаду вместе с духовенством…

В одном конце стола затеялся, впрочем, спор на отвлеченную тему. Здесь святые отцы-кардиналы могли сколько угодно блеснуть своими богословскими познаниями. Влиятельный племянник Льва X, кардинал Джованни Сальвиати, недовольный чересчур веселым характером праздника, на котором ему приходилось в угоду дяде присутствовать, старался придать другое направление разговору.

– Каким путем человек делается разумным, – задал он вопрос богословам, – каким путем в него вселяется разумная душа? Чем, наконец, он становится по смерти тела?

Начались споры, причем каждый старался выразиться как можно мудренее и щегольнуть латинскими цитатами…

Но спор кончился, как только раздался томный и нежный голос красавицы мадонны Порции, жены Джисмондо Киджи, брата мессера Агостино. Мадонна Порция пела:

Вы, милые духи, склонные к любви, хотите ли увидать рай?

Все заслушались прелестного пения Порции.

Потом появились обычные шуты и забавники. Фокусник Пеллегрино, в утеху папе, вертелся колесом с такой быстротой, что невозможно было уследить, как касаются его ноги земли; казалось, будто это молния сверкает в воздухе… Он кривлялся, гримасничал и скакал как мячик, а его святейшество благодушно смеялся. Слуги внесли столы, и Пеллегрино принялся выделывать на них такие штуки, будто у него кости гнулись, как иная хорошая веревка… Выставив вперед острое лезвие ножа и сабли, он вращал между блестящей сталью свое гибкое тело в уродливом костюме. Богобоязненные монахи решили, что тут дело не может обойтись без дьявольского наваждения.

Папа был доволен, а вместе с ним и синьор Киджи.

– Эй, – закричал он весело слугам, – угостить хорошенько Пеллегрино и дать с моего плеча платье, то, что я отложил сегодня утром!

И Пеллегрино получил с плеча вельможи богатое платье…

Так весело проводил время глава католической церкви. «Раз Бог нас сделал папой, – говорил Лев X, – мы постараемся этим воспользоваться». Он подразумевал «насладиться» и делал все для своего наслаждения.

На следующий день герцог Джулиано Медичи представил Леонардо да Винчи своему брату. Папа принял его благосклонно и, допустив приложиться к рубиновому кресту на своей туфле, что было обязательно как символ уважения к его сану, поднял Леонардо и поцеловал.

– Ты будешь нам полезен, – сказал он своим вкрадчивым мягким голосом, – ведь ты и великий ученый и великий художник, а у нас в почете и то и другое. Вот Браманте, бедный мой архитектор, совсем становится слаб и просит назначить ему помощников для сооружения храма святого Петра, а Микеланджело теперь в Карраре на ломках мрамора для нового фасада церкви святого Лоренцо во Флоренции. Ты флорентиец и знаешь, как мы дорожим нашим фамильным склепом. У нас остается только один наш Рафаэль. Теперь приехал еще ты. Работай же во славу Божию, Италии, папского престола и твою собственную. Когда ты будешь нам нужен, мы призовем тебя. А пока ступай и будь счастлив нашей благосклонностью.

Опять преклонение колен, милостиво протянутая пухлая рука, украшенная перстнями, и Леонардо покидает Ватикан.

Сначала папа как будто заинтересовался научными опытами Леонардо, а может быть, не столько самими научными опытами, сколько причудливыми изобретениями, забавными выдумками его остроумного гения, под которыми таилось немало плодотворных идей. Век Льва Хназывался «золотым веком» науки и искусства, но, в сущности, это было неверное определение. При Льве X, правда, особенно подвинулось изыскание древностей; Рафаэль усердно трудился над раскопками в катакомбах Древнего Рима, открывая там памятники забытой старины. Но наука не пользовалась особенным почетом при папском дворе. Даже сильно поощрявшаяся папой поэзия того времени выглядит теперь в наших глазах искусственной и бедной. Ее губило полное подчинение древним образцам. Тот, кто лучше подражал древним, считался великим поэтом. Этим путем достигалась только правильность, щеголеватость языка, но убивалась душа, убивался свободный полет мысли. И поэзия была чужда современной жизни. Кроме того, искусство и наука сделались чисто «придворными». Они состояли на службе у святого отца и должны были существовать исключительно для прославления могущества и величия папы. Рафаэль обязан был прославлять в своих фресках не церковь, а папу; в честь папы импровизаторы сочиняли стихи… Все для папы, все во славу его!

Предшественник Льва X, Юлий II, поднял значение папской власти на небывалую высоту. Императоры, короли заискивали перед ним, часто босиком и на коленях вымаливали у него прощение. Папы сделались самыми могучими светскими владыками. Они могли не только разрешать грехи, впускать в рай живых и ввергать в ад мертвых, но были грозными владыками, покорявшими мечом непокорных. И строгий, неуклонный Юлий II, требуя от своих кардиналов чистоты жизни и святости по отношению к церкви, шел и сам по этому пути.

Не то было с Львом X. Страсть к наслаждениям охватила его с ненасытной жадностью. Он смотрел сквозь пальцы на злоупотребления нужных или просто почему-либо приятных ему людей. Он допускал продажу церковных должностей, от места священника до кардинальской шапки. Благодаря прежним связям, он очутился на папском престоле как бы в плену у своих родственников, близких и дальних, требовавших у него места и денег. И папа выдвигал правдой и неправдой родственников и любимцев… Ему необходимы были деньги для собственных у довольствий, и вот, под предлогом недостатка средств для постройки храма святого Петра, он разрешил продавать индульгенции, то есть отпущения грехов.

Нигде не было такой вражды партий, как в Риме. У папского престола собралось несколько человек, завоевавших любовь его святейшества и имевших на него свое влияние. Одним из таких любимцев был Браманте. Папа называл его своим лучшим другом и советником. Браманте ненавидел Микеланджело; Микеланджело ненавидел Винчи. Другой любимец папы, обаятельный Рафаэль, полный молодости и очарования, преклонялся перед гением Леонардо, но по своей мягкой, чисто женственной натуре он не был в состоянии поставить прочно в Ватикане только что приехавшего в Рим и чуждого всем художника. Совсем враждебно встретил Винчи Микеланджело.

В первый раз столкнулся он с Леонардо в Ватикане; насмешливая, презрительная улыбка искривила его губы.

– Вот идет «миланский скрипач», Мини, – сказал он своему ученику. – Ему нечего делать в Милане с тех пор, как оттуда изгнали его покровителей – французов. Как удобно иметь такую растяжимую душу!

Микеланджело говорил это тихо, но слова его долетели до Винчи.

Леонардо спокойно прошел мимо Буонаротти, и только горькая складка опустила углы его губ. С этих пор Микеланджело не переставал всюду, где только мог, открыто упрекать Леонардо за дружбу с французами, варварами, грабителями Милана. Леонардо высоко ставил художественный талант этого резкого, беспощадного человека, и ему было тяжело сознавать его несправедливость.

– Придворный шут! – говорил иногда Буонаротти, и опять Леонардо не отвечал ему ни слова.

Нелепые слухи о дружбе Леонардо с французами, распространившиеся в Риме, создали ему много врагов. Рафаэль горячо скорбел о тяжелой участи Винчи, но не сумел за него заступиться. И Винчи продолжал жить одиноко, среди враждующих и интригующих против него партий.

Он был уже стар. В Риме каждый художник имел своих приверженцев. Народилось новое поколение, которое он учил, но к которому сам не принадлежал. Сколько, однако, он знал вещей, которых это поколение никогда не знало! Сколько он понимал истин, до которых этому поколению никогда было не подняться!

Леонардо замышлял для папы грандиозное произведение, но, зная, как потрескалась, потемнела и отчасти покрылась плесенью его «Тайная вечеря», думал изобрести краски более прочные. В лаборатории художника закипела работа: варились травы, составлялись жидкости, делались пробы нового лака. Мельци, Салаино, Бельтрафио, Виланис, Фанфойя – все ученики должны были принимать участие в этой варке, задыхаясь от чада, копоти, чихая от едких паров… А от папы почти каждый день являлись гонцы. Лев X торопил художника поскорее окончить задуманную им картину. Наконец Леонардо это надоело.

– Я брошу совсем кисть, – сказал он спокойно папскому посланнику мессеру Балтазаро Турини, – и уеду из Рима.

– Но ради Бога, – вскричал Балтазаро, которого папа изводил допросами о Винчи, – высокочтимый, любезнейший мессер! Сделайте хоть что-нибудь для его святейшества! Хоть маленькую, самую маленькую Мадонну!

Рисунок Леонардо да Винчи

И он складывал руки как на молитву и делал такое жалкое лицо, какое бывает у плачущих детей… Под влиянием этих просьб Леонардо написал две прелестных картины: Мадонну с младенцем и ребенка, изображающего любовь. Оба эти произведения не дошли до нас.

Но Льву Ххотелось чего-нибудь покрупнее, и он снова послал Турини к Леонардо. Мессер Балтазаро, к своему удивлению, нашел Винчи погруженным в какие-то химические опыты. Художник сказал Турини:

– Я попрошу вас подождать, пока я доведу эту жидкость до кипения, – иначе я не могу отойти от колбы.

– Но что же вы делаете? – спросил Турини, почему-то невольно боявшийся всяких химических опытов как действия нечистой силы.

– Из различных трав я стараюсь получить лак, более чистый, более гармоничный и наименее вредный для красок, – отвечал Леонардо. – Масляные краски имеют свойство при высыхании изменять цвет…

Он говорил размеренно и спокойно, выясняя до мельчайших подробностей свойство хороших красок и искусство их приготовлять.

– А картина? – спросил Турини, когда, наконец, Леонардо сделал остановку, чтобы перевести дух.

– Будет вам и картина, – отвечал Леонардо, – но чтобы написать произведение, достойное его святейшества, надо торопиться медленно. Поспешность часто губит дело.

Турини донес обо всем папе, и Лев X, потеряв терпение, гневно закричал:

– Вот человек, от которого мы никогда не добьемся толку!

«Скульптура – механическое искусство, – говорил Леонардо, – работа скульптора – чисто ручная и требует по преимуществу физического усилия».

Дальше он спокойно развивал свою мысль, доказывая всю трудность, тонкость, высоту работы живописца, этой игры света и тени, бесконечных капризных линий, и доказывал все это спокойно, с достоинством.

Не так отвечал ему резкий Микеланджело. Сначала от давая предпочтение живописи, он в конце концов говорит, что оба искусства равны, но кончает желчной и неделикатной фразой по адресу Винчи:

«Я скажу еще, что автор, который вздумал дать живописи преимущество, ровно ничего не смыслит в этом деле. Моя служанка лучше бы могла решить этот вопрос, если б вмешалась в спор».

Микеланджело все время не переставал преследовать Леонардо за его службу Людовику XII. Французов вообще так ненавидели в Италии после их изгнания, что называли их не иначе, как варварами. Один поэт написал поэму «Изгнание нечестивых гуннов св. Львом», посвятив ее Льву X. Рафаэль изобразил Людовика XII в виде Аттилы.

Подстрекаемый со всех сторон врагами Леонардо, папа отдалял от себя художника. Наконец он поручил ему монетное дело, и Винчи, вместо живописи и науки, должен был тратить все свое время на изобретение механизма для выбивания медалей и монет.

Но и тут ему пришлось терпеть массу неудач.

Раз сидел он в своей лаборатории и делал чертежи машин и инструментов. Георг, немец, данный Леонардо в помощники кардиналом Джулиано Медичи, вот уже несколько часов не возвращался с Корсо, куда его послал художник. Так было каждый день, и Винчи отлично знал, что плут расхаживает теперь с папскими швейцарцами, стреляя птиц, играя в кости, делая тысячи глупостей… Он возвращался поздно ночью, едва держась на ногах от выпитого вина, и Леонардо знал также, что лентяй пьет на его деньги, которые очень ловко умел тащить из кошелька хозяина.

– Георг! – позвал Леонардо.

Ответа не последовало.

– О Георг! Джорджио! Негодяй!

Отворив дверь в соседнюю комнату, Леонардо убедился, что она пуста. Он стоял некоторое время в раздумье. Вдруг под окном послышался смех и дерзкий голос:

– Добрый вечер мессеру Леонардо!

Перед Винчи стоял немец Иоганн Зеркальщик, товарищ Георга, лютый враг Леонардо. Он обвинял художника в том, что тот лишил его расположения Джулиано Медичи, и старался за это всячески ему навредить.

Опираясь на руку Зеркальщика, нахально крутящего ус, стоял Георг. Он был совсем пьян.

– Мы пришли за вещами Георга, маэстро, – говорил Иоганн. – Хватит уже ему здесь толочь воду в ступе, да-а…

Казалось, Леонардо не удивился. Он привык к выходкам Георга.

– Вот его вещи! – сказал он спокойно. – Что ж, он сегодня думает уйти? Не стесняйся, приятель, собирай вещи да проваливай поскорее!..

Георг был искусным работником, и Леонардо сначала искренно полюбил его, но эта история с кражей, вечными отлучками подмастерья и подстрекательством Иоганна до того ему надоела, что он был рад избавиться от немца.

Зеркальщик, нахально насвистывая какую-то песенку, забрал вещи приятеля и, взвалив их на плечи, зашагал по улице…

Леонардо пошел к себе и дорогой заметил, что в одном из ларей, где хранились у него модели, испорчен замок. Очевидно, кто-то вздумал его отворить. Внезапно он понял все: негодяй Иоганн подговорил глупого Георга украсть модели и переслать их в Германию, чтобы там воспользовались его изобретением. К счастью, ему это не удалось…

Зеркальщик не остановился в своем желании вредить Леонардо, и скоро художнику пришлось в этом убедиться.

Винчи не переставал и в Риме изучать анатомию. Он занимался этой наукой в госпитале святого Петра тайно от всех. Но эта тайна не укрылась от Иоганна. Он подсмотрел за великим ученым, кот да тот с тусклым маленьким фонариком пробирался к темным коридорам госпиталя. Иоганн выслеживал из-за угла церкви Санта-Мария делле Транспонтина, нарочно взяв с собой одного из своих приятелей, папских гвардейцев.

– Вон идет он резать трупы, – говорил Зеркальщик. – Смотри, не пропусти ничего мимо ушей и глаз. Ишь, как он шепчет свои заклинания! Ему нужно человеческое мясо для его снадобий, человеческие сердца, чтобы составлять поганые зелья. Ведь он – колдун и безбожник. Каждую ночь к его окну прилетает старая ведьма и черт в виде козла. Они собирают сердца людей и несут их в ад, к своим чертовым детям… Чертенята едят человечьи сердца да похваливают, а души усопших, у которых безбожник вырвал сердца…

У несчастного гвардейца, который к тому же хватил вместе с Зеркальщиком через край вина в ближайшей таверне, не попадал зуб на зуб, и он твердил в ужасе:

– О святой Зиновий! О Матерь Божия!

– А души усопших, – продолжал Иоганн глухо и таинственно, – вечно бродят, отыскивая свои сердца. Вот и теперь, смотри, они поднимаются и идут к нему… Говорят, этот безбожник заставляет мертвецов шевелить руками и ногами и даже учит их плясать…

Он говорил о том, как Леонардо сгибал и разгибал руки и ноги покойников, наблюдая действие сухожилий и мускулов.

Тут уж страх окончательно охватил несчастного гвардейца, он попробовал бежать, но ноги не слушались, точно были чужие… Вообразив, что мертвецы держат его за пятки, гвардеец закричал благим матом и со всего маху грохнулся в канаву, где и заснул богатырским сном…

А наутро он доложил его святейшеству папе, что безбожник Леонардо да Винчи, флорентийский художник, состоявший на службе у проклятых французов, вынимает сердца у покойников.

– Проклятый еретик, – говорил гвардеец, – страшно вымолвить, отдает их чертовой бабушке для ее чертенят… Я сам видел, святой отец, как Леонардо варил похлебку из человеческого жира… То же может подтвердить и Иоганн Зеркальщик… Этот Иоганн, не во гневе будь сказано вашему святейшеству, видел, как Леонардо заставлял плясать мертвецов, а сам играл вместо скрипки на костях…

Лев X задумался, поникнув головой и улыбаясь своею тонкой улыбкой.

– Поди, друг, – сказал он, – я уже слышал…

Конечно, папа ни на одну минуту не мог поверить нелепой сказке о мертвецах, но нехорошо было уже то, что Леонардо давал повод к глупым сплетням в Риме. Нелепая сказка была подхвачена кумушками и разглашена. Рим шептался о колдовстве Винчи. Директор госпиталя струсил не на шутку и решительно отказал художнику выдавать трупы для опытов.

Положение Леонардо в Риме сделалось просто невыносимым. А тут еще единственный покровитель его, кардинал Джулиано Медичи, покинул по семейным делам «вечный город».

XV. Дальше

Французский король Франциск I, наследовавший престол после Людовика XII, не переставал жалеть о том, что Милан не принадлежит больше Франции. Он считал это герцогство своей неотъемлемой собственностью, неправильно отнятой у него папой и Максимилианом Сфорца. Но вот Венеция и Генуя снова привлекли его в Италию. Он перешел Альпы, окруженный блестящим штатом из лучших и даровитейших людей страны. Тогда короли не имели постоянной резиденции и разъезжали по стране с многочисленным блестящим двором. Около Франциска I толпились дворяне, стремившиеся попасть ко двору, блеск которого и самая личность короля заставляли их покидать свои прадедовские замки. Глаза всех были устремлены на короля; всякий чувствовал свою зависимость от его хорошего мнения и расположения даже в своих частных делах, тем более что король мог лично раздавать столько милостей.

Франциск I одержал победу над Миланом, Пармой и Пьяченцей. Он победил «святого отца» – папу Льва X. Битва была жаркая. На поле брани осталось 16.000 убитых и раненых. Благородный и храбрый победитель Франциск, проходя мимо этой ужасной груды изуродованных тел, воскликнул с глубокой грустью:

– О Боже Великий! Как тяжело, как скорбно видеть, сколько погибло храбрых и славных людей!

У некоторых он замечал, впрочем, признаки жизни и тогда нетерпеливо торопил солдат поскорее унести их для перевязки…

Попав в Милан, Франциск, подобно своему предшественнику Людовику XII, захотел осмотреть город. Прежде всего он посетил монастырь Санта-Мария делле Грацие, где увидел дивное произведение Леонардо. И подобно Людовику, Франциск, обратившись к своим архитекторам и инженерам, горячо сказал:

– Я хочу, чтобы эта картина была во Франции, хотя бы для этого пришлось перевезти всю церковь. Подумайте хорошенько над способами перевозки, а я не поскуплюсь на издержки.

Архитекторы и инженеры не спали ночей, придумывая, как перевезти знаменитую стену, но все было напрасно.

– Всехристианнейший король, – доложили Франциску, – стену перевезти невозможно.

– Невозможно! – воскликнул с сожалением Франциск. – Но если невозможно перевезти картину, то я возьму с собой художника. Он напишет мне другие, столь же гениальные произведения – ведь он все еще числится художником французского короля. Слушай, – обратился он к своему секретарю, – ты сейчас же напишешь письмо к мессеру Леонардо да Винчи и выразишь ему всю нашу благосклонность и непременное желание видеть его в Милане.

Но Леонардо сам рвался из Рима, где жизнь стала для него невыносимой, и до получения королевского приглашения уже снялся с места и почти тайно покинул «вечный город» со своими неизменными учениками Салаино, Мельци, Виланисом и служанкой Матюриной.

Он встретился с королем в Павии.

Винчи в первый раз видел Франциска, и его поразил величественный вид и прекрасная, царственная фигура короля. Открытый, мужественный взгляд темных умных глаз Франциска невольно притягивал к себе, и звучный голос его проникал в самую душу.

Лишь только Леонардо вступил на землю Павии, к нему явились выборные от городских властей. Униженно кланяясь, эти синьоры просили мессера Леонардо придумать поскорее что-нибудь для празднества, устраиваемого в честь короля.

Франциск походил на царственного льва, воплощение благородства и силы… И Леонардо быстро начертил в своей записной книжке царя зверей…

Наступил праздник. Король вышел на городскую площадь. Послышались приветствия, шумные крики, и к Франциску подошел лев-автомат, выдумка Леонардо да Винчи, подошел медленно и важно и раскрыл свое сердце, из которого к ногам Франциска упал букет свежих и белых как снег лилий – цветов, входящих в герб Франции.

Король был очень доволен… Леонардо стоял перед ним в своем черном платье, с длинными седыми волосами, делавшими его похожим на патриарха, и смотрел внимательно и пытливо бледно-голубыми ясными глазами. И под влиянием невольного обаяния Франциск, может быть, первый из государей, не решился сказать Леонардо «ты».

– Мессер Леонардо, – обратился он к нему ласково и почтительно, – надеюсь, что вы будете сопровождать меня в Болонью.

Леонардо не выразил ни удивления, ни радости.

– Если угодно вашему величеству! – сказал он, с достоинством кланяясь королю.

Франциск улыбнулся довольной улыбкой и проговорил, указывая на Леонардо своей свите:

– Это самое лучшее, самое драгоценнейшее наше приобретение в Италии.

Леонардо отправился с французским двором в Болонью, куда должен был приехать Лев X для переговоров о мире.

Опять увидел Леонардо дряблую, изнеженную фигуру римского первосвященника… Но как она изменилась! Теперь это был уже не Лев X, посылавший громы и молнии, сыпавший проклятия и даривший отпущения грехов! Смиренный, заискивающий, папа смотрел на Франциска как на своего милостивого могучего властелина, которого и ненавидел, и боялся. И рядом с ним Франциск казался еще благороднее, прекраснее. Это были две противоположности: один – воплощение высокой доблести и силы, другой – униженной мольбы и слабости; один – весь прямота, другой – лукавство. Франциск знал, какую жалкую роль играл Леонардо при папском дворе, и теперь, желая уколоть Льва X, нарочно обратился особенно почтительно к Леонардо:

– Отец мой, любезнейший отец мой, мессер Леонардо, я хочу особенно поблагодарить его святейшество, нашего папу, за то, что он осчастливил меня вашим присутствием.

Так говорил могущественный покоритель Милана, перед которым трепетала вся Италия!

Папа, любезно улыбаясь, отвечал в тон Франциску:

– Я весьма счастлив, что наш друг, христианнейший король, находит удовольствие в обществе этого почтеннейшего из всех художников Италии. Я всегда любил его, как сына.

И его лукавые глаза мягко, почти любовно остановились на Леонардо, которого он еще так недавно унижал в Риме.

Слегка прищурив левый глаз, Леонардо спокойно и насмешливо смотрел на святого отца в его длинной и пышной одежде.

– Его святейшество, – сказал он с улыбкой, – всегда были ко мне особенно милостивы…

И он продолжал пристально, вызывающе смотреть на папу, играя своей записной книжкой, по привычке привешенной у него к поясу. Лев X слегка покраснел и закусил губу, но опять сдержался, хотя отлично знал о назначении беспощадной записной книжки Винчи.

Рисунок Леонардо да Винчи

Художник смотрел, не отрываясь, на святого отца, стараясь уловить это жалкое и в то же время злое выражение мягкого, дряблого лица, жестких выпуклых глаз и заискивающей улыбки, выражения любезности и подавленного бешенства. И рука его незаметно занесла в записную книжку несколько смелых, быстрых штрихов. Франциск, улыбаясь, следил за рукой художника. Когда кончилась аудиенция папы и Лев X вышел, король весело сказал Винчи:

– Мессер Леонардо, а ну познакомьте-ка нас со святым отцом, наместником Христа, в образе бедного просителя. Ведь я знаю, что вы не упустите такого благодарного случая.

Леонардо подошел к королю и молча раскрыл книжку. Франциск долго смотрел на белые листы, испещренные рисунками. Перед ним был смелый образ, уродливый, отталкивающий и в то же время неизъяснимо притягивающий своим уродством. Папа был изображен во всевозможных позах; малейшее движение его души было тонко и искусно подмечено. В одном месте Леонардо нарисовал ханжу, поднимающего к небу сладенькие и фальшивые глаза, полные греха; в другом – заискивающего просителя; в третьем – лицемера, злобно косящегося на ненавистного соперника. Все это заставило Франциска залиться самым непринужденным, заразительным смехом. Он смеялся, как ребенок, открыто, ясно, звонко, и в этом смехе, как и во всей его личности, было какое-то чарующее обаяние.

– Чудесные рисунки, мессер… чудесные карикатуры… Но как это вам пришло в голову… И какое уродство… Господи, какое божественное уродство!

– Именно, божественное, – сказал спокойно Леонардо, – потому что и в этом есть своеобразная красота. Уродство так же достойно изучения, как и красота, ибо истинное, совершенное уродство бывает столь же редко, как и совершенная красота; только посредственность встречается часто.

Король скоро уехал во Францию, в Амбуаз. Леонардо еще некоторое время погостил у Джироламо Мельци на вилле Ваприо и последовал за королем. Вместе с ним поехала и вся его «семья».

Амбуаз прилегал к болотистой и лихорадочной стране Солонь, бедной и печальной, но в нем жилось очень весело. Король и супруга его, королева Клотильда, были окружены пышным двором; одних лошадей насчитывалось при дворе около 18.000. Король любил веселиться, а вместе с ним любили веселиться и все окружающие.

Леонардо встретили в Амбуазе как дорогого желанного гостя. Все хорошо знали, что Франциск дорожил флорентийским художником; из уст в уста переходил слух, что король говорил Леонардо «отец мой». Французам все казалось обаятельным в Винчи: и его мягкая, неспешная речь, и холодный, гордый и сосредоточенный взгляд, и простое, изящное платье. Он был уже старик, но выделялся из толпы юношей своим благородным, величественным видом, точно полубог. И молодые дворяне стали перенимать у него не только привычки, манеры, речь, но и самую одежду старинного флорентийского покроя, темно-красный плащ с прямыми складками. Так Леонардо переменил в Амбуазе моду.

– Он похож на Юпитера! – говорили томно дамы, а кавалеры, чтобы заслужить их благосклонность, старались походить на Леонардо, подражали его важной, медлительной походке, его бороде, прическе, мельчайшим его привычкам.

Замечая это обезьянничание, Леонардо смеялся от души.

– Смотри, Франческо, – говорил он Мельци, – скоро я начну делать глупости, одну хуже другой… Посмотрим тоща, как эти придворные куклы станут из кожи лезть, чтобы подражать мне. Воображаю, какая будет потеха! Только вот что скажут обладательницы их сердец, – неужели они и тогда найдут повод к восхищению?

Франциск I назначил Леонардо пенсию в 100 золотых экю и подарил ему маленький замок Клу. Здесь Винчи доживал свои последние годы. Старость подошла незаметно и решительно… Напрасно король ждал от художника новых произведений – он оставил все свои силы далеко, за Альпами, в той благодатной стране, которую не переставал любить болезненной, жгучей любовью. Их не осталось для Франции, привязанностью к которой его несправедливо упрекали соотечественники; они все принадлежали Милану, второй родине Леонардо…

Но он не был праздным в Амбуазе. Король хотел, чтобы французам двор служил образцом изящного вкуса и образованности. Леонардо был у него и архитектором, и живописцем, и декоратором, и машинистом. Без советов и указаний Винчи не обходилось ни одно торжество, начиная от крещения сына короля и кончая бракосочетанием Лоренцо Медичи, герцога Урбинского, с дочерью жившего при дворе герцога Бурбонского. На этой свадьбе были всевозможные увеселения: маскарад и знаменитый турнир, на котором устроили осаду сооруженной из дерева крепости; эта осада длилась ровно шесть недель, и во время нее было немало убитых и задавленных лошадьми.

Но особенно любил Франциск I различные физические упражнения, развивающие силу и ловкость. Он был силен, ловок и храбр, как лев. Охота считалась его любимым развлечением. Никогда не мог забыть Леонардо одного случая, доказавшего бесстрашие этого короля.

В Амбуазе готовились к большой охоте. Ко двору наехало много гостей. Леонардо, который был распорядителем пышного пира после охоты, пошел посмотреть, все ли в порядка в замке. У замка стояло множество раззолоченных пышных карет, рыдванов, запряженных цугом повозок, откуда только что вышли любительницы охоты. Королевские конюшни были переполнены лошадьми, и конюхи ссорились, громко крича и награждая друг друга довольно увесистыми оплеухами.

Франциск I стоял уже одетый для охоты и разговаривал со своими придворными гостями в круглой зале. Невдалеке в почтительно-благоговейной позе его ожидали юный Жан Лотарингский, которого папа собирался посвятить в кардиналы, адмирал Шабо, мальчик подросток Генрих д’Альбре, Франсуа Оливье и красавица Маргарита Валуа, любимая сестра Франциска, слава об учености которой перешла за пределы Италии. Ее называли «четвертой грацией» и «десятой музой».

Король нетерпеливо посматривал в окно. Наконец он вышел во двор в сопровождении нескольких дам. С ним была и неизменная его спутница Маргарита Валуа, герцогиня д’Алансонская, в своем парчовом платье, тяжелые складки которого, по моде того времени, торчали, как накрахмаленные. Франциск крикнул своего приближенного сокольничего.

– Принеси сюда моего любимого сокола, – сказал он дюжему парню, – я хочу показать его дамам.

Сокольничий быстро побежал в одну из башен замка и вернулся, держа на руке белого как снег сокола. У птицы был такой же важный, царственный вид, как и у Франциска.

– Это кипрский сокол! – сказал король, любовно гладя белые, блестящие перья. – Мне подарил его сам султан, сам великий турок, и я его зову Великим Турком. Ну, что, – сказал он птице, – летишь? Летишь за добычей, мой верный Турок?

Птица важно повела на него глазами, точно раздумывая, лететь ли ей, согласно желанию короля, и нацепленный на него золотой клобучок, усыпанный изумрудами, засверкал при этом движении, как солнце. Дамы с улыбкой любовались царственной птицей. Они рассматривали ее наряд, и Леонардо казалось, что он завидовали и ее клобучку, и даже ее золотым переливчатым бубенцам, приделанным к лапкам, чтобы легче было находить сокола, если они затеряется в тумане или болотной траве.

Но вот лицо Франциска оживилось едва заметной лукавой улыбкой. Он нагнулся к доезжачему и прошептал ему на ухо несколько слов. Доезжачий быстро-быстро побежал к воротам замка.

– Я еще вчера придумал одну потеху, мои милые дамы! – сказал король, лукаво прищурясь. – Мессер Леонардо, сейчас начнется настоящая охота.

В одной из башен заливались разноголосым нетерпеливым лаем собаки. Лошади откликались им таким же нетерпеливым ржаньем.

– Сейчас начнется охота, – повторил король. – Я попрошу любезных дам подняться со мной во дворец. Из окна будет все чудесно видно.

Франциск улыбался, предвкушая удовольствие.

Но прежде чем дамы успели, войдя во дворец, запереть за собой дверь, ворота открылись, раздался оглушительный рев и во дворе замка появился разъяренный дикий кабан. Он несся, ничего не видя от бешенства, низко опустив голову, уставив в землю свирепый тупой взгляд узких и злых глаз. Кабан несся вперед, не разбирая препятствий, прямо к щели плохо припертой двери.

– О Бог мой, Бог! – раздался раздирающий душу крик герцогини Маргариты, и, с трудом поворачиваясь в своем тяжелом платье, вышитом драгоценными камнями, она помчалась вместе с остальными придворными дамами вперед, во внутренние покои замка.

Кабан несся за ними, держа наготове свои белые, как фарфор, клыки. Доезжачий еще с вечера, по приказанию короля, поймал его в лесу, мучил всю ночь горящей паклей и довел животное до полного бешенства.

Кабан почти настиг прекрасную герцогиню Маргариту которая путалась в своем парчовом платье, изнемогая от усталости. В ее больших красивых глазах читался дикий ужас. Наконец она собрала последние силы и скрылась в соседней зале, захлопнув за собой дверь. Король оказался один на один с рассвирепевшим животным. Он мог бы скрыться, как и сестра, но в его душе проснулось чувство безумной отваги. И он остался наедине с бешеным зверем.

Кабан мчался теперь прямо на него. Король, бледный как полотно, сосредоточенный и важный, выхватил меч со святыми мощами в золотой рукоятке – подарок королевы, – и пошел прямо навстречу зверю. Животное, опустив голову, смотрело теперь яростно и тупо на короля. Франциск поднял руку, и золотые кисти его шитого плаща задрожали и заблестели, как крупные звезды, а камзол, из которого выглядывало тончайшее, ослепительно белое белье, переливался, точно расплавленное золото. Король направил свой меч прямо в шею зверю. Кабан рванулся вперед, и блестящее лезвие вонзилось в его затылок почти по рукоятку. Животное зашаталось, затряслось всем телом и, оглушительно взвизгнув, рухнуло на пол.

А король вытер свой меч о тонкий носовой платок и брезгливо сказал прибежавшим слугам:

– Уберите его: он испортил пол, где, я думаю, еще не раз будут танцевать гости моей королевы.

Эта сцена надолго осталась в памяти Леонардо. Личность Франциска глубоко притягивала к себе художника.

Франциск был просвещенный государь, проникнутый стремлением своего века возродить изучение классической литературы и светскую ученость. Многие профессора древних языков, римского права, поэты и археологи получали от него содержание и принадлежали к его двору. Король отличался безграничной жаждой знаний. Он говорил о многих научных вопросах с глубоким пониманием и чем больше узнавал, тем больше желал учиться и, в особенности, читать классиков. Он не знал хорошо древних языков, но заставлял переводить для себя классиков на французский язык, чем оказал большую услугу для всего своего народа. Многие говорили, что таким путем он извлек французов из старого невежества. Художникам Франциск покровительствовал так же, как и ученым, если не больше.

Большую часть дворян Франциск знал лично. Он сам причислял себя к дворянам, всякие уверения подкреплял обыкновенно дворянским словом и обращался с дворянами, как со своими друзьями. В случае внезапной смерти, особенно если человек погибал на поле сражения, он непременно посещал отца умершего, чтобы выказать свое участие.

– Я не желаю никакого другого приобретения, – говорил король, – кроме моих подданных.

Он любил помогать нуждающимся и видеть, что каждый уходит от него с довольным лицом.

Король не забывал и тяжелой задачи, которая досталась ему вместе с троном: он постоянно думал о благе родной страны. Франциск не отделял себя от своего народа: он жил, думал и чувствовал вместе с ним, страдал его страданиями, радовался его радостями. И народ боготворил Франциска.

Сравнивая с личностью Франциска всех своих прежних покровителей, Леонардо приходил к заключению, что французский король выше их всех. Но Амбуаз тяготил художника… Леонардо был стар, чувствовал, что уже не может создать ничего нового, ничего великого. А тут еще горе: паралич отнял у него правую руку. Грустным было его существование…

Сидя у окна в своем замке Клу, Леонардо по целым часам неподвижно и печально смотрел на живописную долину Массы, на ряды тополей и виноградники… За окном часто выл ветер, и холодный туман окутывал белой пеленой поля, деревья и виноградники… Холодный белый туман! Он ложился, как саван, и в нем было что-то мертвое и ужасное…

Мельци старался, как умел, развлечь учителя. Он хорошо играл на скрипке, и иногда они составляли вместе дуэты, но с тех пор как Леонардо лишился руки, Франческо играл один.

Был туманный, неприветный день. Винчи сидел на своем обычном месте у окна, а Мельци, как всегда, поместился у его ног, на мягкой подушке. В руках у Франческо была старая серебряная лютня Леонардо. Художник любил звуки своей «лошадиной головы», напоминавшей ему далекое милое время первого приезда в Милан. Струны звенели, и, как в старину, Франческо запел учителю старинную, милую и такую знакомую песню:

Как хорошо это синее небо!

Смеялось оно в блеске дня…

– А здесь белый туман, – сказал задумчиво Леонардо, – сегодня белый туман, завтра белый туман… Все серо, мрачно, бледно и однотонно! Франческо, – продолжал он, помолчав, – тебе очень скучно, то есть, я хотел сказать, очень тяжело здесь? Ты часто вспоминаешь синее небо Милана?

Мельци поднял на учителя свои красивые глаза.

– Вспоминаю, учитель, – сказал он искренне.

– Поезжай в Милан, – проговорил Леонардо холодно, со странным выражением безнадежности, которой Мельци раньше у него не замечал, – поезжай в Милан. Твой учитель все равно ничего больше не создаст в Амбуазе.

– Я не поеду в Милан, маэстро, пока не поедете и вы, – сказал просто Мельци. – Ведь вы же знаете, что ни я, ни Андреа никогда не покинем вас, до самой смерти.

– Смерти! – повторил, усмехнувшись, Леонардо. – А ведь она близко, Франческо. Помнишь Джакопо? – спросил он через минуту помолчав. – Славный был мальчишка, хоть и порядочный плут, и любил он меня, обкрадывая, любил, творя тысячи безобразий, в то же время готовый отколотить кого угодно, кто посмеет при нем сказать обо мне что-нибудь дурное. Он хорошо пел миланские песни. Что же ты перестал? Пой дальше, мой Франческо.

Рисунок Леонардо да Винчи

Художник задумчиво гладил свою длинную бороду и неподвижно смотрел в окно.

Сосны, бук и лавр… —

пел тихим замирающим голосом Мельци и с грустью смотрел на учителя. Он знал, что Леонардо невыносимо страдает от тоски по родине.

В дверь тихо постучали.

– Это ты, Андреа? – проговорил усталым голосом Винчи. – Что скажешь, друг? Завтрак подан? Хорошо. А потом, после завтрака, мы пойдем гулять.

Он молча шел за Салаино, который вел теперь все его несложное хозяйство.

Верная Матюрина подавала скромный завтрак. Обыкновенно он состоял из зелени, фруктов, молока и хлеба. С тех пор как Леонардо начал жить сознательною жизнью, он не брал в рот мяса.

– Великое зверство, – говорил Винчи ученикам, – поедать живых существ, которых мы не в состоянии создать. Разве природа для того сделала человека царем зверей, чтобы он был более зверем, чем неразумные твари?

Со стола, как всегда, убирала Матюрина вместе с Баттисто Виланисом.

XVI. Закат

Леонардо с двумя учениками, Мельци и Салаино, отправился на прогулку. Они взобрались на зеленеющие холмы, и величавая темная фигура Леонардо с длинной бородой казалась теперь фигурой древнего жреца. У ворот его почти всегда подстерегали нищие. Их жалобные, тягучие голоса с вечной заученной фразой давно уже были известны Леонардо:

– Дайте на хлеб, добрый мессер… великий, милосердный мессер… Два дня не ели…

И Леонардо, щедрый и мягкий, шарил у себя в кармане, отыскивая монету.

Взобравшись на холм, он ясными, зоркими глазами окидывал всю окрестность.

– Смотрите, – говорил он ученикам, – смотрите и учитесь у великой нашей учительницы – природы. Какая красота и му дрость, именно мудрость! Смотрите, как незаметны и тонки переходы от света к тени! Нигде нет грубых и резких очертаний, пятен! Все гармонично, нежно, воздушно; все постепенно переходит от света к тени. Но здесь нет такой прозрачности воздуха, как у нас, в Италии.

Легкая тень омрачила его прекрасный высокий лоб. Он провел по нему рукой, как бы отгоняя дурные, тяжелые мысли, и тихо проговорил, точно отвечая сам себе:

– Если хочешь быть художником, оставь всякую печаль и заботу, кроме искусства. Пусть душа твоя будет как зеркало, которое отражает все предметы, все движения, само оставаясь неподвижным и ясным. А как разнообразен чистый родник природы! Ведь не только у каждого дерева, но и у каждого из листьев особенная, единственная, более нигде в природе не повторяющаяся форма, как у каждого человека свое лицо.

Леонардо спустился с холма, задумчивый и важный, и побрел домой. Приближаясь к калитке, он услышал торопливый стук башмаков, обернулся и увидел Матюрину, массивная фигура которой вся колыхалась от быстрого бега. Белая косынка на ее голове совсем съехала на сторону.

– Скорее, мессер, скорее… – бормотала она, задыхаясь, – гости из Италии… Святой отец… его эминенция[8]… Святой отец кардинал… и с ним его секретарь… Ах, да поторопитесь же… знаменитейшие гости…

ЛИЦО Леонардо разом прояснилось, как будто его озарило ярким солнечным светом. Кардинал, гости с родины – это уже слишком! И Мельци с Салаино, взглянув на учителя, подумали одно и то же: как тупы, как мелочны были враги Леонардо, которые обвиняли учителя в том, что он предан французам больше, чем своим землякам! Лицо Винчи говорило другое: приехал кардинал с родины, которая гнала художника, не давала ему достойного места, и вот он расцвел и помолодел разом чуть ли не на десять лет, и бодрой, совсем юношеской походкой пошел встречать дорогих гостей…

Тот, кому так обрадовался Леонардо, был кардинал Лодовико Арагонский со свитой. Заметив искреннюю радость художника, кардинал впервые задумался о странной, печальной су дьбе человека, слава которого привлекла его эминенцию посетить проездом замок Клу. Эта суровая су дьба заставила Винчи бросить горячо любимую родину и обречь себя на тяжелое существование в чужой стране.

После первых приветствий кардинал обратился к Леонардо с просьбой познакомить его с трудами «знаменитейшего живописца, давно прославленного на родине».

Леонардо охотно повел гостей в свою рабочую комнату. Здесь были все его сокровища. Художник отдернул холст с мольбертов, и из дорогих рам выглянули три прекрасные картины. Одна из них изображала Иоанна Крестителя, другая – Мадонну с Младенцем, сидящую на коленях у своей матери святой Анны; третья – прекрасного бога вина Вакха.

Это было последнее, что сумел создать измученный жизнью старец. правая рука которого, разбитая параличом, уже не могла работать с прежней силой и нежностью. Лодовико грустно смотрел на картины, поражаясь необыкновенной правдивости изображения и изумительно тонким переходам от тени к свету.

– Государь не жалеет денег за один портрет, – сказал кардинал значительно.

Леонардо обернулся, вздрогнул и прямо взглянул в глаза кардиналу. Голос его звучал глухо:

– Я благодарю за внимание… я благодарю государя за честь… и когда я умру… когда я умру… пусть он возьмет ее… без всяких денег… А теперь… Это – все, что мне осталось…

Дрожащей рукой он отдернул тафту с портрета Джоконды и отвернулся. Кардинал мог докончить фразу художника: «Это все, что мне осталось от родины». Но было что-то другое в словах Леонардо, и ученики знали тайну. Они знали, что каждый день, прежде чем начать работу, учитель подходил к мольберту, где за зеленой тафтой была скрыта улыбка Джоконды, и подолгу созерцал ее молча, в молитвенном восторге, а потом уже шел к начатым работам, как будто брал от белокурой моны Лизы вдохновенье, благословление на труд… Они знали, что мона Лиза была для Леонардо дороже всего в мире.

Обернувшись к кардиналу, Леонардо да Винчи тихо добавил, и в голосе его звучала грустная мольба:

– Я недолго продержу ее у себя… Ведь жить мне осталось немного…

Кардинал быстро отвечал:

– Я уверен, что его величество ничего не может иметь против вашего желания, мессер… И он предлагает вам четыре тысячи дукатов золотом…

Художник ничего не ответил, устремив полный скорби взгляд на Джоконду…

– Великий дух никогда не покидает великого человека, – сказал Лодовико. – Да, у вас есть картина, которая особенно привлекает сердца.

Леонардо грустно поник головой. Он вспомнил, как недавно посетивший его король долго и внимательно смотрел на его Джиоконду, портрет умершей прекрасной женщины, с который художник не расставался с тех пор, как впервые кисть его наметала первые штрихи. И рука его невольно задернула тафту.

– Я настаиваю на портрете флорентийской красавицы, что вы скрываете, мессере, под тонкой тафтяной занавеской… Его величество поручил мне решительно договориться с вами о продаже портрета.

Леонардо побледнел как полотно, и глаза его, глубокие, мудрые, вдруг стали детски жалкими, молящими.

– Покажите мне портрет, – настаивал кардинал.

Леонардо подошел к мольберту, подвинутому к самой стене, так медленно, как будто к ногам его были привешены тяжелые гири, и еще медленнее снова отдернул занавеску из зеленой тафты. И кардинал, к своему изумлению, увидел, как тихая улыбка тронула тонкие губы художника и в глазах вспыхнули новые огоньки. Сложив руки на груди, Леонардо, казалось, молился.

А из рамы на кардинала смотрело юное лицо, все в волнах мягких русых кудрей, с загадочным взглядом прекрасных глаз и таинственно-манящей улыбкой сфинкса.

С душой, переполненной самыми разнообразными ощущениями, кардинал отошел от картины; он не решился более говорить о том, что доставляло такую боль Леонардо.

Окинув взглядом суровую обстановку «студиоло» ученого-художника, Лодовико невольно спросил Леонардо:

– Как может великий дух ваш мириться с этим одиночеством?

– Я позволю себе на это рассказать вашей эминенции одну пришедшую мне сейчас на ум басенку, как раз применимую к данному случаю, – сказал Леонардо. – Камень, обнаженный потоком, лежал на горе, под которой проходила дорога, вблизи прелестной рощицы, среди трав и цветов. И он сказал себе: «Зачем я нахожусь среди этих трав? Лучше буду жить между моих братьев, камней». И он скатился на дорогу. И с тех пор он жил среди вечных мучений, попираемый колесами телег и подковами коней, покрытый навозом и грязью, и тщетно он глядел на место, откуда пришел, место безмятежного и уединенного покоя. То же бывает с теми, кто покидает уединенную и созерцательную жизнь ради жизни в городах, среди исполненных бесконечной злобой людей. Здесь этого не может быть! У меня есть, впрочем, и семья – мои ученики, а вот еще – самые лучшие, самые дорогие мои друзья.

И он указал рукой на свой рабочий стол, заваленный чертежами, приборами, тетрадями… Леонардо торопливо, как будто радостно, стал открывать одну за другою свои заветные записные книжки, показывать модели, объяснять чертежи, и кардинал с удивлением убеждался, что Винчи не только великий художник, но и великий ученый. Казалось, не было конца его познаниям, его пытливости и широкой жажде познания. Все рукописи были изложены простым, ясным, точным языком.

Действительно, Леонардо оказал колоссальные услуги науке. Так, например, до него все окаменелости, находимые в земной коре, считались или остатками животных, погибших во время всемирного потопа, или просто случайными образованиями, игрой природы. Леонардо впервые высказал мысль, что это – остатки прежнего населения земли, которое отличалось от современного и своим видом и своим устройством. Любопытно, что мысль Леонардо была окончательна принята наукой только в последнее время.

Еще в прошлом столетии французский писатель Воль тер утверждал, что окаменелые раковины занесены в Европу пилигримами с Востока. Леонардо много занимался также астрономией и другими отделами естествознания и всюду обнаружил изумительную проницательность в толковании явлений природы. Он первый, вследствие глубоких размышлений и понимания научных основ, признал несостоятельность царившей в его время Птоломеевой [9] системы мира. По этой системе, Земля есть центр вселенной, вокруг которого группируются все остальные планеты, в том числе и Солнце. Леонардо да Винчи принадлежал к тем избранным гениям, на пути которых, куда бы ни направились они, рассеяны величайшие открытия. Он больше всех современников приблизился к научному мировоззрению нашей эпохи; через четыре столетия протягивает он руку исследователю наших дней. Он вполне ясно сознавал несостоятельность учения о неподвижности Земли и о ее положении в центре мироздания. Но написанное им не было опубликовано, и для современников исследования Леонардо пропали, а Птоломеева система мира считалась единственно правильным объяснением небесных явлений. И если бы Леонардо не был так славен в области искусства, имя его стало бы бессмертным в летописях науки.

С последним был согласен и кардинал Лодовико Арагонский, рассматривая то, что говорило о непрерывной неустанной деятельности Леонардо-ученого, Леонардо-мыслителя. Во всей работе всеобъемлющего гения лежало что-то высокое, могучее, титаническое. В записной книжке, под чертежом летательного снаряда, кардинал прочел:

«Он (человек), как великая птица, примет свой первый полет на спине благородного лебедя, приведя в изумление весь мир, наполняя все книги молвой о себе, доставляя своей родине вечную славу!»

Рисунок Леонардо да Винчи

В этих словах вылился могучий восторг, поэтическая мечта Леонардо…

И перед Лодовико Арагонским пронеслись вереницей бесконечные чертежи великого изобретателя. Он увидел первый гигрометр (физический прибор для определения влажности воздуха), разные насосы, стекла для усиления света ламп, водолазные шлемы, первый летательный снаряд тяжелее воздуха, первый плавательный пояс, первый парашют (зонтик, употребляемый воздухоплавателями для медленного опускания на землю), первую камеру-обскуру, первую паровую пушку, первую карту Америки, составленную по указаниям знаменитого Америго Веспуччи[10].

Было уже поздно, когда Лодовико Арагонский покинул «студиоло» Леонардо. Оторвавшись от записных книжек, он взглянул на Винчи глазами, полными восторга, и Леонардо со своим величественным видом показался ему полубогом. Поддавшись этому безотчетному благоговейному чувству, кардинал низко, почтительно поклонился художнику, а потом вдруг невольным движением крепко обнял Леонардо.

Когда он поднял голову, глаза его были влажны.

– Какая ужасная потеря, – прошептал кардинал. – Такого человека лишилась родина!

– Этот человек, – сказал Леонардо спокойно, – скоро совсем покинет землю…

И он тихо, среди сумрака надвигающейся ночи, озаряемой только красноватым светом ручных фонарей, проводил гостей до ворот своего маленького замка.

Франческо Мельци остался один перед мольбертами. Пламя масляной лампы, тусклое и слабое, озаряло два образа, такие различные и, в сущности, такие сходные… У Предтечи и древнего языческого бога был тот же таинственный взгляд, та же неопределенная загадочная улыбка…

Мельци вздрогнул. Великий учитель давал новый образ Вакха-мечтателя, прислушивающегося к голосу послушной ему природы. В нем нет и тени веселого опьянения, каким его изображали в классической Греции; он – воплощение лихорадочного бреда пытливой, гениальной, но болезненной натуры.

Предтеча-юноша изображен в тот период жизни, когда он начал изнурять себя постом и ночным бодрствованием. Он полон болезненного восторга; он опьянен грезами, доводящими его до исступления.

И было что-то странно тождественное, что-то странно общее, знакомое у обоих…

Мельци вздрогнул. Что это за призрак сходства, общая идея, связавшая воедино эти два такие различные образа: христианского подвижника и языческого бога?

В полутьме комнаты слабо намечались контуры мольберта, отставленного к стене. Под зеленой тафтяной занавесью была скрыта тайна учителя. Мельци вспомнил выражение скорби, промелькнувшее в глазах и в голосе Леонардо, когда он говорил с кардиналом о Джоконде, и понял, что таинственная тень красавицы, давно покинувшей мир, одна живет вечно в мастерской художника, где только нетленная красота, загадочная улыбка сфинкса, тонкая душа прекрасной женщины вдохновляют Леонардо; он понял, что и в новых работах учитель всегда неизменно повторяет Джоконду и будет повторять, пока не придет смерть…

Гости уехали, и снова потянулась прежняя однообразная жизнь. Силы Леонардо да Винчи все более ослабевали; тоска по родине охватывала его все невыносимее. В памяти его чаще воскресали картины более деятельного, молодого времени, когда он создавал свои лучшие произведения и когда записная книжка его быстро наполнялась великими мыслями. Все это осталось позади… Впереди была одна только беспомощная старость и конечный результат всего – смерть.

Мельци замечал, как часто с учителем случаются припадки необъяснимой тоски и слабости, и тревожно думал, что Леонардо скоро уже совсем не встанет. Конец был близко. Уже несколько месяцев художник лежал в постели около окна, чтобы лучше видеть яркую, полную благоуханной жизни весеннюю природу, пробуждение земли от зимнего сна. Оно радовало глаз старого художника даже здесь, на чужбине. Смотря на бледно-зеленые луга Массы, он думал о своей далекой покинутой Италии, которую не переставал любить всем сердцем. Земле возвращались ее могучие силы; земля давала жизнь новым росткам, новым организмам, а Леонардо умирал…

Было утро 23 апреля 1519 года. В этот день Мельци нашел учителя в страшно возбужденном состоянии. Леонардо был бледен, как его рубашка. Горькая улыбка блуждала на его губах.

– Земля оживает, – прошептал он тихо, указывая рукой в окно, – могучие соки поднимаются по стеблям вверх и дают жизнь новым почкам, новым побегам… Тысячи букашек, ничтожных и жалких, просыпаются для жизни. Они будут жить и давать жизнь другим, таким же букашкам. А я, я – человек, царь земли, наделенный разумом, я – умираю… Таков закон природы, мой Франческо, такова неизбежность… Не возражай, – сказал он через минуту, – все твои возражения будут звучать как фальшивая нота. Я знаю, что умру; я не уверен даже ни в одном дне, ни в одном часе. А потому я прошу тебя, Франческо, не пугая никого, никому ничего не говоря, отправься поскорее к нотариусу, мессеру Буро, призови его сюда, чтобы я мог продиктовать ему свою последнюю волю. На тебя я могу положиться: у тебя есть рассудок. Не говори ничего Салаино, а то, я боюсь, он расплачется, как девчонка.

Мельци молча беспрекословно пошел за нотариусом.

Скоро господин Буро на своем толстеньком караковом жеребце подъехал к замку Клу. Он прошел мимо маленькой часовни, в окна которой при свете лампады увидел прекрасных ангелов и Марию Магдалину, писанных рукою Леонардо да Винчи.

Перед нотариусом был дом знаменитого художника, с резьбой на окнах, водосточными трубами в виде волчьих голов с раскрытой пастью и низкой дверью. Буро с благоговением, которое почти всякий чувствовал к Леонардо, поднялся по массивной лестнице.

Он вошел в мастерскую, испещренную по стенам рисунками Винчи и его учеников. Среди уродливых и забавных карикатур его поразили бешено летающие саламандры, на золотом фоне, работы Мельци. Леонардо по-прежнему полулежал у окна, и нотариуса удивило спокойное, почти благоговейное выражение лица умирающего. Леонардо точно прислушивался с пугливым любопытством к той внутренней работе, которая в нем происходит.

– Добрый день, господин Буро! – сказал он спокойно. – Бущте добры, не откажите взять на себя труд записать мою последнюю волю.

Буро стало вдруг почему-то неловко, хотя он давно уже привык к исполнению этой печальной обязанности. Он откашлялся, сел к столу и приготовился писать. Перо скрипело, выводя буква за буквой последнюю волю Леонардо. Художник торжественно диктовал:

«Поручаю мою душу Всемогущему Богу… Пречистой Деве Марии, заступнику святому Михаилу, всем ангелам-хранителям и всем святым рая»…

Голос Леонардо звучал ровно. Он обдумал все до мелочей, даже свои пышные похороны.

Вдруг он замолчал, и по лицу его пробежала тень неу довольствия. Он думал о том, как ужасно быть погребенным заживо. Леонардо пожелал, чтобы до похорон отслужили над его телом множество панихид.

Он не забыл в завещании никого: миланскому дворянину Франческо Мельци, в вознаграждение за его добрые услуги, отказал все свои книги, инструменты и рисунки, относящиеся к искусству; половину принадлежащего ему сада за миланскими стенами он от давал своему слуге, Баттисто Виланису, а другую – Андреа Салаино, который уже выстроил себе там дом. Матюрине он завещал платье на меху из хорошего черного сукна, кусок сукна и два дуката.

Больной с минуту молчал, как бы припоминая, все ли он исполнил по отношению к людям. Горькая, снисходительная улыбка мелькнула у него на губах. Он вспомнил о братьях, еще так недавно тягавшихся с ним из-за крох отцовского наследства. Но Леонардо не был способен помнить зло, которое ему причинили люди.

– Вот что еще… – прошептал он. – Я желаю, чтобы четыреста экю, которые я от дал на хранение в руки казначея флорентийской церкви Санта-Мария Новелла, были отданы моим братьям, живущим во Флоренции, со всеми процентами, наросшими на них со дня вклада. Пусть на моих похоронах шестьдесят бедняков несут шестьдесят факелов, а распределение денег между ними должно быть сделано по усмотрению упомянутого Мельци. Семьдесят турских су, кроме того, пойдут на бедных в богадельне и больнице амбуазской. Франческо Мельци, здесь присутствующему и соглашающемуся на это, назначаю я остаток своей пенсии и все то, что ко дню моей смерти будет мне следовать от главного казначея Жана Скапена. А, вот еще: Баттисто Виланису, здесь присутствующему и соглашающемуся на это, отдаю я доход с участка, пожалованного мне блаженной памяти королем Людовиком Двенадцатым, а также домашнюю утварь замка Клу…

Винчи замолчал, откинулся на подушку и закрыл глаза, припоминая, не забыл ли еще кого в своем завещании. Это завещание утомило его, и Мельци сделал знак нотариусу, любившему поболтать.

– Господин Буро, – сказал он шепотом, – учитель утомлен, и ему трудно будет продолжать с вами беседу. Смотрите, как он бледен…

Буро отыскал плащ, плотнее надвинул на лоб черную кругленькую шапочку и на цыпочках, переваливаясь на толстеньких, коротких ножках, вышел из комнаты.

…Тихо было в комнате больного. Леонардо умирал и хорошо сознавал это. Его опущенные веки и скорбные складки в уголках рта говорили о горькой, неразгаданной думе, Мельци стоял в стороне и грустно смотрел на дорогое лицо, которого коснулось уже дыхание смерти. В глазах его стояли слезы.

Памятник Леонардо да Винчи

Дверь тихо открылась, и вошел Салаино, взволнованный и растерянный.

– Король… сам король! – сказал он, задыхаясь. – Я не успел предупредить, Франческо…

На пороге уже стоял Франциск I. Его лицо было бледно; глаза смотрели печально, и слегка дрожащая нижняя губа выражала глубокое душевное волнение. Этот человек, бесстрашно кидавшийся в самый центр битвы, теперь долго приготовлялся к тяжелому свиданию со старым художником. Его поразило мертвенно-бледное лицо Леонардо, лицо человека, уже не принадлежащего этому миру. И король вспомнил, как еще недавно он вез флорентийца, лучшее украшение для Франции, драгоценнейший из даров побежденной страны.

– Король здесь, – шепнул Мельци.

Леонардо открыл глаза и посмотрел тихим, угасающим взглядом на Франциска. Он попробовал приподняться, все еще помня об этикете. Но король живо подбежал к нему и протянул руки.

– Нет, нет, отец мой, дорогой отец, – быстро проговорил он глубоко прочувствованным и дрожащим голосом, – не надо. Я сяду вот тут, и мы будем говорить.

Он уже знал от Андреа о посещении нотариуса и чувствовал, что конец великого мыслителя и художника близок.

Леонардо все-таки собрал все свои силы, приподнялся и сел на постели. Он очень утомился от этого усилия.

– Вы сильно страдаете, отец мой? – нежно спросил король.

– Страдаю, ваше величество… – прошептал Леонардо. – Существование мое ужасно, и знаю, уже близок конец… Здесь, – он указал на тело, – все так истерзано… машина испортилась… а здесь, – он указал на голову, – еще хуже. И не знаю, какие страдания сильнее: тела или духа. И теперь, – сказал он скорбно, – когда близок час смерти, сознаю, как я ничтожен. Я потратил силы, данные мне природой, не так, как нужно. Много я согрешил в этом мире перед Богом и людьми, потому что не так работал в искусстве, как следовало. Если б я мог пройти ее, эту жизнь, сначала!

Леонардо грустно поник головой. Король задушевным и страстным голосом доказывал художнику, как он несправедлив, так беспощадно, незаслуженно бичуя себя! Он развернул перед умирающим всю его прекрасную жизнь отшельника, не требующего для себя ничего, кроме возможности наблюдать и работать для блага других… Он напоминал ему о лучших его художественных творениях, которые будут жить вечно. Франциск указал Леонардо на всех, кто его любил и кто будет искренно, глубоко оплакивать его кончину. Но в своей горячей речи король забыл напомнить о великих заслугах мыслителя Леонардо да Винчи, которого не понимали современники, а их было много, этих научных заслуг…

Когда Франциск I ушел, на губах Леонардо все еще играла прежняя горькая и холодная усмешка.

– А ты, мой Франческо, – сказал он Мельци, – ты думаешь о своем учителе то же, что и король? Христианнейший король и мой ученик, мой сын, мысль от моей мысли! А думал ли ты, что я, несмотря на всю вашу любовь, на весь мой почет, остался одиноким и таким же одиноким схожу в могилу? Здесь меня не знали. Кто разберет мои рукописи и узнает, чем я жил? А ведь в них вся моя жизнь, Франческо… Много было великих начинаний! И все осталось позади, в каком-то диком и бессмысленном хаосе. Кто захочет разобраться во всех этих отрывочных набросках, оставленных в записных книжках и на отдельных листках? А ведь я работал над ними весь сознательный период моей жизни и думал кода-нибудь привести это в стройный порядок. Смерть не ждет, Франческо… Устал я… Пойди к себе, да не уходи далеко, а то, пожалуй, и проститься не успеешь…

Мельци тихо вышел в соседнюю комнату, едва удерживая слезы.

Но учитель его прожил еще больше недели.

2-го мая ему сделалось особенно плохо. Придворный врач не отходил от его постели. Мельци, Салаино, Виланис, Матюрина – все были рядом, боясь не увидеть кончины любимого учителя и господина. У Леонардо уже был духовник, который успел его исповедать и причастить. Леонардо не мог от слабости сидеть, не мог даже говорить. С ним постоянно делались припадки судорог; вдруг все его тело начало неметь, мускулы странно холодели и сокращались.

Мельци и Салаино одновременно бросились к учителю.

– Франческо… Андреа… я… – прошептал умирающий, – я… умираю… Все прожито…

Муки исказили лицо Леонардо. Ученики дрожащими руками поддерживали его голову.

– Я умираю, – повторил художник, – и прошу… простить… что не сделал… всего… что мог бы сделать…

Это были его последние слова, похожие на тихий шелест. Голова Леонардо как-то странно вздрогнула и беспомощно упала на подушку. Художник был мертв. Король со всем своим двором находился в этот день в Сен-Жермен-ан-Лэ. Когда он узнал от Мельци о смерти своего любимого художника, он закрыл лицо руками, не в силах сказать ни слова от охватившей его глубокой скорби. Плакал не король, потерявший забавника, исполнителя своих королевских прихотей, – плакал человек, потерявший лучшего из людей, каких когда-либо знал.

Ученики принялись за печальные приготовления к похоронам, и даже толстая Матюрина, от личавшаяся всегда исправным сном и аппетитом, теперь лишилась и того и другого и ходила, вытирая траурным передником красные, наплаканные глаза. Но больше всех, конечно, был убит Мельци. В последнее время он стал особенно близок к учителю. Салаино, по натуре более мягкий, нежный, вялый во всех проявлениях своих чувств, был тем полуюношей, полуребенком, каким казался еще в Милане, во время правления Лодовико Моро. Мельци был весь – порыв и увлекаться наполовину – не умел. Он весь от дался чувству и слил воедино свою жизнь с жизнью учителя.

«Я полагаю, – писал он братьям Леонардо да Винчи, – что вас уже известили о смерти мессера Леонардо, вашего брата, а для меня – самого лучшего отца. У меня нет слов, чтобы выразить печаль, какую мне причинила его смерть, и, по правде сказать, пока я жив, буду постоянно чувствовать это горе. Потеря такого человека оплакивается всеми, потому что нет подобного ему в мире».

Смело можно повторить за Мельци эту горячую фразу. Леонардо представлял собой гармоническое сочетание души и тела, чудную уравновешенность всех способностей. Он дал нам образец человека в полном смысле этого слова, человека, образ которого будет всегда вызывать в нас чувство благоговейного удивления. Леонардо – предвозвестник грядущего времени. Одиноко шел он среди своих современников, никем вполне не понятый. Он мечтал, что с помощью науки, привлеченной к услугам искусства, он доставит человеку господство над миром. Но он жил и умер с этой мечтой, отшельником, слишком великий, чтобы его могли понять его современники, потому что он – можно сказать это смело – опередил свое время на несколько веков.

Жизнь Леонардо может служить ярким опровержением обычного мнения, что нельзя, одновременно занимаясь в разных областях искусства и науки, создать что-нибудь крупное. Леонардо был всюду велик: и в науке и в искусстве, и не он виноват в том, что его заслуги в области науки были оценены слишком поздно, можно сказать, лишь в самое последнее время.

Могила Леонардо да Винчи была забыта довольно скоро. Французский критик Арсен Гуссе в прошлом столетии с величайшим трудом нашел ее, откопал с помощью садовника замка и его дочери и нашел череп великого человека, с широким и высоким челом и отлично сохранившимися еще восемью зубами.

– А вот и камень, а на нем буквы, – сказала дочь садовника, – они уже почти стерлись, но все-таки можно разобрать: INC. А вот еще: LEO…

Гуссе бросился искать и нашел еще камень, на котором едва заметными очертаниями виднелись буквы: DUS. Это были остатки старой могильной плиты, на которой была начертана надпись с затейливыми арабесками:

«LEONARDUS VINCIUS».

Некогда, быть может, эту надпись делала любящая рука Мельци или Салаино, а теперь она рассыпалась в прах; могила провалилась и заросла плющом, крапивой и сорными травами.

Леонардо да Винчи оставил нам свой прекрасный портрет, сделанный его рукою, набросанный красным карандашом. Этот портрет находится теперь в Турине. Художник изобразил на нем волнистые волосы и длинную бороду, которые, сливаясь, обрамляют сильное и резкое лицо. Обнаженный высокий лоб покрыт глубокими морщинами. Густые брови нависли. Глаза смотрят величаво и властно, а губы выражают и затаенную скорбь и презрение. Это голова старого орла, привыкшего к грандиозным полетам и утомленного от слишком частого созерцания солнца.

Примечания

1

Муштабель – палочка с шишечкой на конце для поддержки руки во время работы художника. – Здесь и далее примеч. авт

2

Картина эта находится теперь в Флорентийской академии художеств.

3

Медуза – в древнегреческой мифологии одна из трех Горгон, сестер-страшилищ; вместо волос на голове у Медузы вились змеи, а взгляд ее превращал в камень все, с чем встречался.

4

Так Леонардо называл статую Франческо Сфорца.

5

Фра (сокращенное от frate – брат) – прозвище монахов, употреблявшееся перед их именами.

6

Куколь – капюшон, головной монашеский убор, колпак.

7

Души трепещут: явится колосс. Пусть льется медь; раздается голос: се бог (лат.).

8

Титул католических епископов и кардиналов.

9

Птоломей, Клавдий – географ, астроном и математик, живший в половине II столетия в Александрии.

10

Веспуччи, Америго (1454–1512) – знаменитый флорентийский мореплаватель, участник нескольких экспедиций к берегам Южной Америки.

Content

Ал. Алтаев
Впереди веков. Историческая повесть из жизни Леонардо да Винчи

От издательства

I. Майский баловень

II. Перемены

III. Новая жизнь

IV. Юный художник

V. Предложение Лоренцо Великолепного

VI. Свет во мраке

VII. Миланские новости

VIII. Несчастный принц Галеаццо

IX. «Тайная вечеря»

X. Гибель Моро

XI. Опять на родине

XII. Соперники

XIII. В поисках счастья

XIV. В Риме

XV. Дальше

XVI. Закат

Примечания