Марта Таро

Аромат золотой розы

© Таро М., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Глава первая. Смерть на Сене

Париж

Май 1815 г.

Говорят, что нотариусы – люди скучные, законопослушные и отнюдь не склонные к риску. Только не мэтр Трике! К нему это спорное высказывание уж точно не имело никакого отношения. Знаменитый на весь Париж мастер возврата прежним владельцам реквизированного имущества, он тщательно следил, чтобы никто из его доверителей-аристократов не заподозрил правды. Маленький и сухощавый, одетый во все чёрное, мэтр казался олицетворением благообразной солидности, а его взгляд сквозь стёкла круглых очков всегда был твёрд и честен.

Однако никто из высокородных заказчиков месье Трике не мог похвастаться, что по глазам своего поверенного прочёл его мысли. Впрочем, по-другому и быть не могло: знать высокомерно считала нотариусов прислугой и их соображениями особо не интересовалась. А зря! Ибо месье Трике сохранял преданность своим доверителям, лишь пока это было выгодно лично ему, но если чаша весов склонялась в другую сторону и предательство сулило больший доход, то самый дорогой поверенный Парижа, не мучаясь сомнениями, поступал в ущерб интересам своих заказчиков. Угрызений совести он не испытывал. С чего бы это? Жизнь – штука сложная, и уж коли послали кому Небеса удачу и богатство, так тот должен не пить, не есть, а приумножать своё достояние, не полагаясь на советы чужих людей. Ну а тех простаков, что, развесив уши, безоглядно доверяли свои дела посторонним, Трике считал цыплятами к обеду. Ощипать их и съесть!.. Вот и сегодня мэтр занимался именно этим: поздним вечером, почти что ночью, он спешил на встречу с человеком, которому без ведома и согласия своей доверительницы сдал в аренду её коттедж.

Двуколка нотариуса, запряжённая крепкой вороной кобылкой, жалобно скрипела, переваливаясь в задубевших колеях немощёных улиц столичного предместья. Этот скрип беспокоил мэтра (не дай бог, колесо отвалится!), и к тому времени, когда лошадка выбралась на простор широкой дороги, бегущей вдоль берега Сены, Трике пребывал в крайней степени раздражения. К тому же он замёрз, ведь ночь уже вступила в свои права – от воды поднялся туман и заметно похолодало. Нотариус поёжился, прикрыл горло воротником сюртука и подстегнул кобылку. Скорей бы добраться до коттеджа! Там за чашкой чая он согреется, тогда уж, глядишь, и на душе полегчает. А пока расположение духа у почтенного мэтра было под стать ночной тьме – мрачнее некуда. Да и чему радоваться? Частые поездки в такую даль уже порядком надоели, да и доходу они приносили меньше, чем ожидалось.

Может, пора забрать у Рене ключи?

Вопрос был отнюдь не праздным. Иметь дело с Рене становилось всё сложнее: двусмысленных сделок день ото дня прибавлялось, а оплата услуг нотариуса неуклонно снижалась. Риск уже стал запредельным. Понятно, что за хорошие деньги можно и с огнём поиграть, но только не в этом случае: из Рене каждый франк приходилось вышибать с боем… К тому же мэтр недальновидно разрешил партнёру использовать имущество других доверителей. Коттедж под Парижем, ключ от которого нотариус передал Рене, принадлежал маркизе де Сент-Этьен.

Эта богатая красотка, овдовев во Франции, нашла себе нового мужа в России и вслед за благоверным отбыла в холодный Петербург. Справедливо рассудив, что отъезд в другую страну надолго отодвинул перспективу возвращения маркизы к французским делам, месье Трике решил использовать её имущество по собственному усмотрению – доходы от имений присвоить, а дома сдать внаём. Воплощая задумку в жизнь, мэтр уже заработал на легковерной дамочке немалые деньги, и только с коттеджем у него случилась досадная осечка. Рене почему-то казалось, что раз жильё используется для встреч, то за него можно и не платить. Нотариуса столь откровенная наглость просто бесила. Мэтр уже не раз говорил себе, что у Рене нет ни стыда, ни совести, а аппетиты – неуёмные. По всему было видно, что скандала из-за оплаты коттеджа им не избежать.

Чуткое ухо Трике уловило тихое журчание струй. Источник! Мэтр вгляделся во тьму. Серебристая рябь на воде как будто подсвечивала силуэты старых платанов. В их чернильной тени прятались замшелые стены маленькой церкви, вернее, часовни, построенной рядом с одетым в гранит «святым» источником. Суеверный Трике, однажды поверивший, что именно здесь можно вымолить себе удачу в делах и защиту от врагов, всегда преклонял колени у высеченного над источником гранитного распятия. Вот и сейчас мэтр привычно свернул к церкви. Тьма под деревьями тут же поглотила и экипаж, и седока. Под кронами платанов – ни дуновения, ни шороха, и лишь струи воды с глухим шумом сбегали по камням. Будто зазывали к себе – в ночь, во тьму… Сердце Трике забилось часто-часто, потом затряслись руки. С чего бы это? Он тут один, да к тому же вооружён, так что для страхов нет никаких причин.

Мэтр подхлестнул вороную кобылку. Огромные гранитные валуны – непроницаемо чёрные в глухой полночной тьме – стеной поднялись навстречу, и тут на одной из родниковых струй блеснул и пропал отсвет луны. Скорее туда!.. Нотариус бросил вожжи, слез с двуколки и поспешил к источнику. У подножья гранитного распятия Трике зачерпнул пригоршню воды, омыл лицо и наконец-то с облегчением вздохнул. Всё хорошо – он в полной безопасности…

Резкий скрип во тьме под платанами испугал нотариуса. Он вскочил с колен и сунул руку в карман сюртука. Пальцы легли на бронзовую рукоять пистолета. Не вынимая оружия, мэтр на ощупь взвёл курок и уставился в черноту ночи. Скрип становился всё громче, пока не превратился в звук неспешных шагов.

– Эй, кто тут?! – закричал Трике.

– Это я, дорогой друг, – примирительно произнёс знакомый голос. – У меня к вам предложение: давайте поговорим здесь, раз мы оба ещё не добрались до места. Вы привезли то, что обещали?

– Конечно! – с облегчением отозвался Трике. Узнав, кто караулил его у источника, мэтр успокоился и теперь обдумывал услышанное. Предложение казалось разумным – зачем тащиться в коттедж, если можно сэкономить время? Нотариус достал из внутреннего кармана сюртука перевязанный лентой свиток и протянул его Рене. – Пожалуйста, получите! Здесь всё, как договаривались. Большая половина Лангедока стала вашей. Купчая оформлена десятым годом. Записи в бухгалтерских книгах префектуры на такую большую сумму пришлось подчищать. Как вы сами понимаете, на сей раз работы оказалась больше, чем обычно. Пришлось доплатить из собственного кармана. Так что с вас ещё две тысячи франков сверх оговоренной суммы.

– Дорогой Трике, ну что вы так мелочитесь? – в тоне Рене прозвучала укоризна.

Нотариус увидел, что партнёр крутит в руках свиток, явно собираясь читать текст, но под сенью деревьев стояла такая темень, что разобрать строки было невозможно.

«Не верит на слово», – огорчился мэтр. Значит, придётся тащиться в коттедж. Рене не отдаст денег, пока не проверит каждое слово и каждую запятую.

Трике уже открыл было рот, приготовившись к спору, но ему повезло: скандалить не пришлось. Новое предложение Рене оказалось разумным:

– Пойдёмте к реке, там хоть луна отсвечивает от воды, всё светлее будет.

Компаньоны зашагали по чуть заметной тропинке мимо платанов. Сена была рядом: до берега – минута ходу. У воды и впрямь оказалось светлее, крупные буквы купчей чётко выделялись на светлом фоне плотного листа.

– Читайте поскорей, – поторопил нотариус. Он не мог скрыть злости. Взведённый курок пистолета в кармане его сюртука мало способствовал благодушному настроению, но привести оружие в безопасное состояние на глазах у Рене мэтр не мог. Вот ведь невезение: этак и собственную ногу прострелить можно!..

Чтение шло медленно. Трике уже казалось, что, уловив его беспокойство, Рене нарочно тянет время. Раздражение, съедавшее нотариуса, превратилось в ярость. Трике до крови прикусил губу, пытаясь сдержаться. Вроде бы помогло!.. Мэтр чуть слышно вздохнул и, стараясь скрыть терзавшую его злость, кратко осведомился:

– Все правильно?

– Да вроде бы… – прозвучало в ответ, а потом последовал вопрос: – Вы абсолютно уверены, что в десятом году префектуру возглавлял Баре?

– Естественно! – оскорбился нотариус. – Это первое, что я выяснил, а потом ещё раз перепроверил. К счастью, этот человек ещё жив и его подпись на купчей и в бухгалтерских книгах подлинная.

– Скольких же людей вы привлекли на сей раз?

– Двоих: самого Баре и секретаря префектуры.

– Хватило бы одного секретаря. Не сомневаюсь, что тот умеет подделывать подписи всех своих начальников.

– А вдруг начнут проверять? – огрызнулся Трике. – Первым, кому зададут вопрос о том, выкупались ли эти земли, будет как раз префект. Наследники явятся к нему, и Баре придётся подтвердить, что земли выставлялись на аукцион и префектура по закону продала их честным приобретателям.

– Ну, только не пугайте меня своим занудным крючкотворством! – в голосе Рене прямо-таки звенела безграничная самоуверенность. – Здесь как раз наследников не осталось, некому приходить. Так что незачем было рисковать, привлекая лишних людей.

Трике хотел было возразить, но вдруг осёкся. Зачем помогать дуракам? Их нужно учить, обирая до нитки. Надо сначала получить деньги за первую часть дела, а потом стрясти с Рене ещё столько же, чтобы объявившиеся наследники ничего не смогли добиться ни в Тулузе, ни в Париже. Как раз тот самый случай, когда молчание – золото. Сразу повеселев, нотариус поторопил:

– Если вас всё устраивает, давайте рассчитаемся и поедем по домам. Время позднее!

Трике мысленно взвешивал, стоит ли поднимать вопрос об аренде коттеджа. Деньги не то чтобы уж очень большие, но и не малые… Так сказать или нет? Конфликтовать с Рене – дело опасное. Разрываясь между жадностью и страхом, нотариус всё-таки решился:

– Не хотите ли рассчитаться со мной и за аренду? – спросил он. – Вы занимаете коттедж уже полгода.

– Так я использую этот дом только для встреч с вами!..

– Я этого не знаю! – не совладав с собой, злобно тявкнул взбешённый Трике и тут же замер и замолчал. От удивления.

На лице Рене явно читалась растерянность, а повисшее между ними молчание говорило само за себя. Да что же это?.. Неужто слабость?.. Или, хуже того, неплатёжеспособность?

Нотариус вдруг как будто прозрел. Вот и верь после этого слухам! Кто там наплёл, что Рене – всемогущий монстр и беспощадное чудовище? Монстр – это сила и мощь, а какая сила без денег?.. Трике мгновенно сообразил, что может внести в прежние отношения существенные коррективы, и, закрепляя новый расклад сил, жёстко напомнил:

– Кстати, не забудьте про две тысячи сверху! И на будущее – я думаю, пора пересмотреть наши расценки. Сами понимаете, риску много.

Нотариус мог торжествовать победу: плечи Рене поникли, да и в прозвучавшем голосе завибрировали просительные ноты:

– Друг мой, не будем ссориться, тем более по пустякам! Давайте встретимся завтра и всё спокойно обсудим.

– Хорошо! Но уж за полученные документы извольте расплатиться сейчас, – снизошел до уступки Трике.

– Конечно!.. Как же иначе? Деньги давно приготовлены!..

Нотариус внимательно следил за Рене. Боялся какого-нибудь подвоха. Но повода для опасений пока не было. По крайней мере, бархатный кошель, набитый золотом, выглядел в руках Рене приятно объёмным. Трике вздохнул с облегчением… и потерял бдительность. Внезапно он ощутил движение в своём кармане – это скользнул внутрь кошелёк. Но почему же не отдали в руки?..

Нотариус обмер. Сердце его вновь забилось часто-часто, как хвост у вертлявой трясогузки, ведь в том кармане, куда скользнул кошелёк, лежал и пистолет со взведённым курком. Не дай бог, выстрелит…

– Как же вы недоверчивы, мой друг, небось о других по себе судите. – В голосе Рене звучала явная издёвка.

Чужая рука шевельнулась в кармане мэтра, а следом прогремел выстрел…

Почтеннейший месье Трике – самый дорогой нотариус Парижа – свернувшись в клубок, лежал на влажном от росы берегу Сены. Адская боль разрывала простреленный живот мэтра, но жизнь ещё теплилась в искалеченном теле. Нога убийцы упёрлась в грудь нотариуса и подтолкнула беднягу к воде. Минута-другая – и всё закончится. Неужто помощь так и не придёт?..

Обострённым слухом умирающего Трике уловил странный шум. Вроде бы хрустнула ветка?.. А что это за голоса? Как будто шепчутся двое… Нотариус скосил глаза и увидел метнувшуюся из кустов парочку. Мужчина и женщина, взявшись за руки, бежали в сторону церкви. В угольной тени деревьев платье беглянки выделялось чётким светлым пятном. Ещё мгновение – и женщина исчезнет за углом… Но прогремел выстрел, и беглянка свалилась, как подкошенная. Однако её кавалер сделал огромный прыжок и, обогнув церковь, исчез.

– Дьявол… – в голосе убийцы кипела злоба.

Трике вдруг осознал, что больше ничего не видит, но он всё ещё мог слышать и ощущать прикосновения. Руки убийцы бесцеремонно шарили по его одежде, расправляли складки жилета, разглаживали отвороты сюртука – будто бы наводили красоту. Затем из кармана мэтра вытащили кошелёк, и золотые франки жалобно звякнули – словно прощались. Потом зазвучал презрительный голос:

– Нечего на тебя ещё одну пулю тратить, всё равно сдохнешь через пару минут… – В тоне Рене сквозило презрение.

Шаги убийцы замерли в отдалении, а Трике остался умирать.

Мэтр прожил свой последний час в страшных мучениях, но до последнего вздоха думал только об одном – как он с того света полюбуется на крах убийцы. В том, что это неизбежно, Трике не сомневался. Как хорошо, что он оказался таким предусмотрительным!

Глава вторая. Неудачные визиты

Верно говорят, что Париж хорош всегда, но в мае – ему просто нет равных. Вид из окна особняка де Сент-Этьен блистательно подтверждал эту старую истину. Под высокой безбрежной голубизной пронизанного солнцем неба убегала вдаль улица Гренель. Не слишком широкая, почти всегда притенённая высокими фасадами, сейчас она купалась в золотистых лучах. Вечно серые, стены её домов нынче играли всеми оттенками дымки и перламутра, а скульптуры фонтана «Четырёх сезонов» буквально сияли, притягивая взгляды прохожих. Весеннее солнце заливало теплом гордую столицу вновь воскресшей из небытия Французской империи. Это казалось чудом, но Наполеон вернулся – и Париж снова лёг у его ног, будто старый преданный пёс.

Лучшая модистка Европы – хозяйка знаменитой мастерской по пошиву дорогих английских платьев – Луиза де Гримон задёрнула штору, спасаясь от жалящих солнечных лучей, и оглянулась на свою племянницу. Генриетта с увлечением подбирала на фортепиано какую-то мелодию. Бедняжка явно не понимала всего ужаса произошедшего, а Луиза не спешила раскрывать ей глаза, но факт оставался фактом: в столице Франции, вновь присягнувшей Наполеону, юная герцогиня де Гримон запросто могла повторить печальную судьбу своих родителей.

Господи, ну зачем оно их нашло – это письмо из королевской канцелярии? Луиза подавила грустный вздох. Не нужно было уезжать из Лондона! Жизнь в Англии наладилась, мастерская процветала, и их маленькая семья давно уже перестала нуждаться. Генриетта училась петь, Луиза пропадала в своей мастерской – по большому счету, обе они были счастливы, пока Людовик XVIII не вспомнил вдруг о семье казнённого герцога де Гримона. Теперь Луиза проклинала себя за наивность. Уж кто-кто, а она должна была точно знать, что чудес на свете не бывает, но ей так хотелось верить в справедливость и в то, что состояние, отнятое Францией вместе с жизнью у последнего герцога де Гримона и его молодой жены, по праву вернётся к их единственной дочери. Луиза так мечтала, что на родине Генриетту наконец-то признают тем, кем девочка была от рождения, – единственной наследницей самого древнего и богатого рода Лангедока.

«Я сама притащила бедняжку в этот безумный город, – терзалась Луиза. – Как можно было собственными руками перечеркнуть дело всей своей жизни? Семнадцать лет, столько жертв…»

Но кто мог всё это предвидеть? Ничто не предвещало катастрофы: казалось, что Бурбоны вернулись навсегда. Монархи Европы заседали в Вене, пытаясь договориться о разделе наследства великого корсиканца. Жизнь текла логично и предсказуемо. Получив письмо о том, что правительство его королевского величества готово признать права Генриетты де Гримон как единственной наследницы казнённого отца и вернуть ей титул и фамильное имущество, Луиза постаралась предусмотреть все случайности. Она заручилась поддержкой самого Талейрана, и в Париж приехала с его письмом в руках. Маркиза де Сент-Этьен любезно предоставила в распоряжение Луизы свой парижский особняк и, более того, поручила гостью заботам своего поверенного – месье Трике, человека опытного и, что ещё важнее, чрезвычайно ловкого.

Письмо Талейрана открыло для мадемуазель де Гримон и её племянницы все парижские двери. Дело, по словам нотариуса, спорилось, хоть и потребовало оформления множества бумаг. Ещё чуть-чуть – и всё бы успешно завершилось, но Маленький капрал в очередной раз тряхнул Европу за шкирку – и победа обернулась поражением. Бывший император Франции высадился с горсткой своих солдат у мыса Антиб и смело двинулся на свою прежнюю столицу.

Конечно, де Гримонам следовало всё бросить и уехать ещё в марте, когда стало известно об этой высадке. Но Луизе, как и всем в Париже, тогда казалось, что вопрос разрешится за несколько дней, ведь Наполеон шёл почти безоружный, и любой армейский полк мог легко разгромить маленький отряд и арестовать безумного вояку. Месье Трике каждый день приносил своим доверительницам свежие газеты, тыкал в их заголовки сухоньким пальцем с обгрызенным ногтем и восклицал:

– Вот посмотрите, все издания сходятся во мнении, что узурпатор не продвинется дальше Гренобля!

Жаль, но, как видно, эти газеты читали только в Париже. Ни Франция, ни Наполеон не спешили присоединяться к мнению столичных издателей. Бывший император получил без боя не только Гренобль, но и Леон, и тогда стало ясно, что его уже не остановить. Газетчики, несколько дней назад именовавшие Наполеона узурпатором, дружно «прозрели» и девятнадцатого марта с почтением написали: «Его величество прибыл в Фонтенбло и завтра ожидается в Париже».

– Господи, что с нами теперь будет? – в отчаянии спросила Луиза у своего поверенного. – Может, нам стоит поискать защиты во дворце?

Бледный, как полотно, нотариус снял и суетливо протёр круглые очки, а затем печально сообщил мадемуазель де Гримон, что её план слишком запоздал: король Людовик уже бежал из Парижа, прихватив всех своих многочисленных домочадцев, а вслед за ним унесли ноги и вернувшиеся из изгнания аристократы.

– Мадемуазель, ехать сейчас во дворец – сущее безумие, – объяснил Трике. – Ликующая толпа встретила императора у Тюильри ещё утром, его на руках внесли в прежние покои. Люди, как язычники, целовали следы его сапог.

– Значит, мы немедленно покинем город! Я прикажу закладывать лошадей, и мы вернёмся в Англию, – решила Луиза.

Трике лишь печально вздохнул.

– Теперь это слишком опасно. Наполеон объявил, что его цель – освободить народ от грабителей – аристократов и церковников, от тех, кто требовал возврата своих земель и восстановления прав. А вы приехали в Париж как раз за этим! Я не исключаю, что чернь может захватить вас. Более того, я опасаюсь, что и вас, и юную герцогиню могут убить.

– Но что же мне делать? – растерялась Луиза. – Вы понимаете, что произошло? Я сама, сохранив жизнь и здоровье Генриетты в самые трудные годы, легкомысленно привезла её туда, где она может повторить судьбу своих родителей!

Трике сочувственно вздохнул. Но Луиза нуждалась не в жалости, а в дельных советах, поэтому смотрела на мэтра выжидательно – надеялась на его мудрость. Нотариус не подвёл: подтвердив свою славу умного и ловкого человека, он высказался очень разумно:

– Не сочтите за дерзость и позвольте дать вам совет, мадемуазель, – мягко начал он. – Вы живёте не где-нибудь, а в доме маркизы де Сент-Этьен. Император очень любил её покойного супруга, даже более того, считал маркиза своим воспитанником, так что этот дом у бонапартистов – вне подозрений. Здесь служит лишь несколько проверенных людей, и на вас никто не донесёт. Я думаю, что вам с герцогиней лучше не покидать дом. Нужно просто сидеть в четырёх стенах и ждать, как развернутся события.

Поразмыслив, Луиза согласилась, что это и впрямь – единственный выход. Так и получилось, что с конца марта она уже более не покидала особняк, да и Генриетте не позволяла выходить на улицу.

Единственным источником новостей для них оставался месье Трике. Мэтр ежедневно приезжал к добровольным затворницам и рассказывал о том, что происходит в Париже. Император действовал молниеносно: за рекордный срок в двадцать дней была подготовлена новая конституция, проведён плебисцит по её принятию, и в начале июня открылись заседания нового двухпалатного парламента. Приняв грамоты от народных представителей и открыв первое заседание, Наполеон на следующий же день выехал к армии.

– Может, мы хотя бы теперь отправимся в Кале? – с надеждой спросила Луиза, узнав, что император покинул Париж.

– Что вы, мадемуазель! – испугался нотариус. – Я не смогу вас сопровождать, да от меня в случае опасности и толку не будет. Вместо защитника я превращусь в обузу… К тому же в Кале ехать бесполезно. Император восстановил блокаду Англии, так что в портах дежурят солдаты и национальные гвардейцы. Они следят, чтобы ни один корабль не покинул Францию без разрешения. Находиться сейчас в Кале – страшный риск, не говоря уже о том, что вы туда, скорее всего, не доберётесь.

– Но я не могу и дальше рисковать жизнью племянницы. Если союзники вновь будут штурмовать Париж, как это было в прошлом году, мы попадем под обстрел! – страдальчески схватившись за голову, воскликнула Луиза.

Она бросила взгляд на маленького худощавого поверенного, казавшегося ещё более щуплым из-за чёрного сюртука, и мысленно согласилась с тем, что толку от такого защитника на опасной дороге не будет. Ну и бог с ним! Мадемуазель де Гримон давно научилась полагаться лишь на собственные силы. Хватит сидеть взаперти, пора приниматься за дело! Дожидаться штурма Парижа Луиза не собиралась. Она понимала, что, когда в город входят победители, можно ожидать самого страшного – того, через что мадемуазель де Гримон уже однажды пришлось пройти самой.

– Лучше мы обе погибнем, но девочка не узнает подобного ужаса, – уже не раз шептала Луиза, а потом начинала молиться. Теперь она могла надеяться лишь на помощь Девы Марии.

Генриетта выросла исключительной красавицей, но это лишь усугубляло положение. Нежное лицо племянницы в раме золотисто-рыжих кудрей и её крупные – в пол-лица – глаза необычного аквамаринового оттенка напоминали Луизе казнённую невестку. У матери с дочкой было одно лицо, а вот таланты достались Генриетте от отца. Как прекрасно она пела! Да и играла великолепно…

Сегодня Луиза вновь размышляла над планом задуманного побега. Она уже продумала всё до мелочей. Они не поедут в Кале. Лучше затеряться в какой-нибудь нормандской деревушке, а потом на рыбацкой лодке переплыть пролив. Конечно, план был рискованным, но пришло время обсудить его с Генриеттой.

Луиза бросила взгляд в сторону фортепиано. Племянница с увлечением музицировала. Дождавшись, пока стихнут последние аккорды, Луиза собралась с мыслями и заговорила:

– Розита, давай-ка вместе решим, что нам дальше делать.

Розита – «Розочка». Детское, почти забытое прозвище насторожило Генриетту. Видать, дела совсем плохи, если тётка вспомнила о старых временах… Стараясь выглядеть невозмутимой, девушка отозвалась:

– Конечно, тётя! Как скажете…

– Ты понимаешь, что когда союзники вновь возьмут Париж, здесь может случиться всё что угодно?

Луиза не решилась называть вещи своими именами. Пусть её девочка и провела большую часть своей короткой жизни в трущобах Лондона, но последние годы были совсем иными. Теперь у Луизы появилась надежда, что богатая и счастливая юность её любимицы сделает доброе дело, стерев из памяти Генриетты ужасные воспоминания.

Ох, как не хотелось тётке вновь добавлять чёрных красок в её жизнь! Но, быть может, всё как-нибудь обойдётся?.. Луиза с тревогой ожидала ответа племянницы.

Генриетта уже догадалась о смятении тёткиных чувств и постаралась успокоить Луизу:

– Я всё понимаю, но мы можем закрыться в этом доме. Он – в самом центре Парижа, надеюсь, что сюда бои не докатятся.

– А вдруг докатятся?..

Бледное лицо Луизы совсем посерело, а на её лбу проступили бисеринки пота. Бедняжка переживала! Генриетта прекрасно понимала, что тётка боится не за себя, это Луиза доказала всей своей жизнью. Но как её успокоить? Как объяснить тётке, что её Розита больше не крошечное дитя, вывезенное юной сестрой казнённого герцога из бунтующей Франции, а уже взрослая девушка? Генриетта протянула тётке руку, но сказать ничего не успела: в дверь гостиной постучал дворецкий и доложил:

– Мадемуазель де Гримон, вас спрашивает дама. Госпожа Орлова.

Услыхав русское имя, потрясённая Луиза, больше месяца не покидавшая стен дома, с ужасом уставилась на племянницу. Поняв её испуг, Генриетта шепнула:

– У наших всё должно быть хорошо, они в Вене – вне опасности.

Луиза молча кивнула. Генриетта говорила о семье Черкасских. Два года назад княгиня Екатерина нашла Генриетту на улице Лондона и забрала в свой дом, а потом спасла от гибели и умиравшую от голода Луизу. С тех пор обе женщины считали всех Черкасских роднёй и сейчас беспокоились об их благополучии.

Дворецкий распахнул дверь, и в комнате появилась гостья – невысокая изящная дама лет сорока. Она казалась невероятно хрупкой. Лицо её – тонкое, с мелкими правильными чертами – в силу возраста стало уже не столь красивым, сколько миловидным. Всё в этой русской было изысканно и просто: расчесанные на прямой пробор светлые волосы уложены на макушке в аккуратный узел, из украшений лишь жемчужные сережки. Скромное на вид платье из лилового шёлка сидело на ней, как влитое. Луиза подумала, что она уже где-то видела эту изящную даму, но где именно – не смогла вспомнить.

Так как хозяйки молчали, гостья заговорила первой. Голос у неё оказался мелодичным, с серебристыми переливчатыми верхами и на удивление молодым:

– Позвольте представиться, – сказала дама по-французски. – Я – фрейлина её величества императрицы-матери Агата Андреевна Орлова. Простите меня за внезапный визит. Понятно, что сейчас без приглашения никто в Париже друг к другу не ездит, но я покинула Вену до того, как стало известно о высадке Наполеона, а потом решила не возвращаться, пока не выполню поручение государыни. Императрицу очень впечатлили платья, сшитые в вашей мастерской для великой княгини Екатерины Павловны. Государыня тоже решила заказать с десяток подобных туалетов и поручила мне разыскать вас, а княгиня Черкасская любезно дала мне ваш адрес в Париже и даже написала рекомендательное письмо.

Дама протянула Луизе конверт, надписанный чётким почерком её подруги, и замолчала. Послав племяннице выразительный взгляд, мадемуазель де Гримон представила Генриетту гостье. Девушка захлопотала вокруг Орловой, предлагая той чай и пирожные, а Луиза отошла к окну и вскрыла конверт. Княгиня Черкасская писала:

«Дорогие мои!

Надеюсь, что ваши дела с наследством развиваются успешно и Луиза уже не столь занята, как в начале. Дело в том, что императрица-мать Мария Фёдоровна пожелала заказать с десяток ваших платьев. Это та самая честь, от которой невозможно отказаться! Понятно, что все ваши мастерицы остались в Лондоне, и шить некому, но надеюсь, вы сможете хотя бы нарисовать для императрицы эскизы. Агата Андреевна Орлова – доверенная фрейлина государыни, она сама расскажет вам о пожеланиях Марии Фёдоровны и передаст её мерки».

Луиза сложила письмо и вздохнула. Дело казалось безнадёжным. Лучшая модистка Европы получила важнейший заказ, который просто не могла упустить, но во враждебном Париже была связана по рукам и ногам. Луиза даже не знала, что сказать гостье, но та, как видно, поняла её без слов:

– Ясное дело, что жизнь перевернулась, и сейчас всем не до нарядов, в том числе и моей императрице, но я должна была выполнить её поручение: передать вам мерки и договориться о заказе, а вы уж займётесь платьями, когда сможете, – заявила Орлова.

Луиза с облегчением вздохнула. Что за умница эта фрейлина, как она всё ладно сложила!.. Луизе показалось, что от присутствия этой милой русской в комнате возникло ощущение какого-то светлого равновесия и покоя.

– Спасибо за понимание! Вы меня просто спасаете, – призналась мадемуазель де Гримон. – Я сейчас ищу возможность покинуть Париж. Если мы не сможем вернуться в Англию, то поедем в Вену.

Она замолчала, но потом, вспомнив, что кроме всего прочего должна быть любезной, светски поинтересовалась: – А какие планы у вас?

– С поправкой на войну можно считать, что поручение государыни я выполнила и теперь могу заняться личными делами, – отозвалась гостья. – У моей кузины Аннет Орловой-Чесменской есть маленькая вилла в Фонтенбло. Там уже должна была закончиться реконструкция. Однако Аннет не доверяет своему здешнему управляющему. Я пообещала кузине съездить на виллу, проверить, как идут дела, а если понадобится, то и пожить там, наблюдая за ходом работ.

– А вы не боитесь оставаться в окрестностях Парижа, вдруг снова будет осада, а потом и штурм? – вмешалась в разговор Генриетта.

Фрейлина лишь отмахнулась:

– Я одинока и уже немолода, поэтому могу себе позволить определённый риск, к тому же надеюсь, что Фонтенбло от войны не пострадает.

– Вы с дороги, зачем вам сейчас ремонт в Фонтенбло?.. Живите здесь! Мы скоро уедем, и весь дом останется в вашем полном распоряжении, – предложила Генриетта и обратилась к тётке: – Мы ведь постараемся быстро закончить дела и собраться? Нам хватит одного дня?

– Конечно, – отозвалась Луиза.

Орлова с радостью приняла их любезное предложение. Сказав, что не хочет мешать сборам, гостья поднялась, и Генриетта проводила её в свободную спальню на втором этаже. Убедившись, что Орлова хорошо устроена, девушка вернулась в гостиную. Тётку она нашла совершенно расстроенной.

– Месье Трике так и не приехал, – пожаловалась Луиза. – Что-то он сегодня к нам не торопится. Если через полчаса мэтр не появится, придётся мне отправиться на его поиски.

– Хотите, поедем вместе? – спросила Генриетта.

– Нет, дорогая, ты уж развлекай нашу гостью. Неприлично пригласить человека в дом и тут же бросить его в одиночестве.

Племянница не стала настаивать. Они прождали ещё час, но нотариус так и не объявился. Пришлось мадемуазель де Гримон самой отправляться по адресу, оставленному мэтром.

Луиза попросила дворецкого нанять фиакр. К счастью, ехать было недалеко – нотариус как-то сказал, что живёт в получасе езды от улицы Гренель. Изрядно попетляв, по обоим берегам Сены, фиакр остановился у узенького серого дома с фасадом шириною в три окна. Контора месье Трике занимала первый этаж, а жилыми были второй и третий.

Мадемуазель де Гримон постучала в дверь, но открывать ей не спешили. Странно!.. Что бы это могло значить?.. Луиза поёжилась под любопытным взглядом отъезжавшего кучера. Прохожих в этом маленьком переулке не было, зато, услышав стук, из окон соседних домов выглянули две женщины.

– Вы к месье Трике? – осведомилась одна из них и, не дождавшись ответа, добавила: – Да вы стучите сильней, он служанку отправил в деревню – отпустил до конца недели, а сам небось и не слышит.

Луиза кивнула болтливой женщине и, желая скрыться от чужих глаз, толкнула дверь. Створки бесшумно открылись. Непонятно!.. Уж ключ-то в замке можно было и повернуть.

Луиза рассердилась. Что за беспечность? Совсем не похоже на месье Трике… Хотя, если уж рассуждать беспристрастно, мадемуазель де Гримон знала о своём поверенном лишь то, что мэтр сам соизволил ей рассказать. В конце концов, нужного результата в деле о наследстве нотариус так и не добился. Так, может, это как раз и есть результат небрежности в делах?

«Надо расплатиться и отказаться от его услуг», – решила Луиза.

Она прошла в большую комнату, занимавшую весь первый этаж. Хозяина здесь не было. Как видно, соседка сказала правду – мэтр отправился наверх. Не дай бог, он уже выпил свой вечерний бокал! Луиза заколебалась, но выбора всё равно не осталось. Она шагнула к лестнице, ведущей на второй этаж и, задрав голову, крикнула в темноту пролётов:

– Месье Трике, спуститесь вниз, пожалуйста! У меня к вам срочный разговор…

Ответом была тишина. Выстраданные планы срывались, и женщина сделала то, на что никогда не решилась бы при других обстоятельствах – она поднялась по лестнице. Когда Луиза на ощупь миновала площадку между этажами и вышла на следующий пролёт, ей вдруг почудилось, что рядом кто-то есть.

– Мэтр, это вы? – собственный голос показался Луизе чужим.

Тишина вокруг налилась угрозой, страх пронзил сердце. Надо бежать отсюда, пока не поздно! Луиза кинулась вниз, но опоздала: сильнейший удар свалил её с ног.

«Давно надо было уехать из Парижа», – успела подумать Луиза и потеряла сознание.

Глава третья. Скандальный ультиматум

Предрассветные сумерки баюкали Париж, окутывая негой его обитателей. Дивные сны приходят к людям в этот волшебный час, когда нет ни ветерка, ни тучки на светлеющем небе, лишь жемчужный свет потихоньку заливает город. Последние, драгоценнейшие минуты покоя, скоро они исчезнут – проскользнут песчинками в колбе стеклянных часов и потеряются в утренней суете. Знать бы ещё заранее, что принесёт с собой новый день…

Большой и нарядный дом на улице Савой мирно спал, когда к его крыльцу подкатил новёхонький дорожный экипаж, запряжённый серой в яблоках парой. Щегольски одетый худой мужчина с выдубленным, как у моряка, лицом – с тем типом загара, когда на кирпичного оттенка коже резко выделяется белизна глубоких морщин – поднялся на крыльцо и крутанул колёсико дверного молотка. Стук получился оглушительным, но открывать раннему гостю не спешили, и он со злостью ударил по створке кулаком. Наконец дверь отворилась, и слуга в накинутой на плечи ливрее испуганно осведомился:

– Чего изволите?

– Доложи хозяйке, что приехал старый друг, – жёстко заявил гость и, отодвинув лакея, шагнул в вестибюль. Он больше не обращал внимания на слугу, а молча направился в гостиную. Дорогу гость знал прекрасно, поэтому уже через минуту устроился в пухлом раззолоченном кресле и, вынув из кармана портсигар, с удовольствием закурил.

Мужчина огляделся по сторонам и хмыкнул. Прошёл ровно год с его последнего визита в эту обитую алым шёлком помпезную гостиную. Только вот у него самого этот год растянулся на все десять. А здесь время словно бы застыло – все так же сверкали в косых утренних лучах позолоченные капители колонн, отливали полированными боками бронзовые накладки на шкафах красного дерева. Нежные краски обюссонского ковра ничуть не потускнели, и атласная обивка резных диванов по-прежнему смотрелась безукоризненно новой.

– Чёрт… – пробурчал гость себе под нос.

Казалось, будто они с Франсуазой только вчера пили кофе за вот этим овальным столиком. Чтобы отогнать наваждение, мужчина даже тряхнул головой. Какое «вчера», если он успел побывать на каторге, сбежать оттуда, прихватив с собой чуть ли не сотню заключённых, и даже начать новую жизнь, став жестоким вожаком разбойничьей шайки. Да и Франсуаза успела накуролесить. Сначала предала своего многолетнего любовника, присвоив всё, что тому принадлежало, а потом и вовсе исчезла, а вместе с ней пропали и надежды отнять украденное. С этим нужно было разбираться – не просто вернуть своё, но и отомстить. За этим ранний гость и пожаловал сегодня на улицу Савой.

Уже подзабытый звук – шелест дорого шёлка по паркету – сообщил визитёру, что хозяйка дома всё же решилась к нему выйти. Мужчина не ошибся: на ходу поправляя манжеты пышного чёрного платья, в комнату вошла высокая стройная брюнетка лет тридцати. Женщина в изумлении уставилась на гостя большими тёмными глазами и замерла в дверях, испуганно приоткрыв пухлый карминно-красный рот. Игнорируя правила приличия, гость не поднялся навстречу даме, он лениво затянулся сигарой, демонстративно выпустил в сторону вошедшей несколько колечек дыма и лишь потом высокомерно протянул:

– Мари-Элен, я искал хозяйку дома, а не тебя… Где твоя мать?

При звуках его голоса женщина как будто бы пришла в себя. Она надменно вскинула голову и изрекла:

– Я графиня де Гренвиль. Хозяйка этого дома.

– С чего это ты так себя именуешь? – усмехнулся гость. – Ещё год назад ты считалась русской княгиней. Ты что, вновь вышла замуж? Так уверяю тебя, что твой муж – самозванец, ведь среди Гренвилей не уцелел никто – их семейство свело знакомство с гильотиной в полном составе.

Щёки женщины вспыхнули, но ответила она твёрдо и с достоинством:

– Я взяла фамилию своего отца – последнего графа.

– Да? – картинно прижав руки к сердцу, изумился визитёр. – Надо же, я ведь был его другом, а бедняга ни разу не заикнулся, что у него есть дочь. Наверно, запамятовал, а может, просто не знал…

Мари-Элен уже пылала, как маков цвет, и от этого её унижение только возрастало. Ну надо же, каков подлец! Смеётся ей прямо в лицо. Графиня топнула ногой и, словно простолюдинка, уперев руки в бока, злобно прошипела:

– Говори, зачем пришёл и проваливай. Ты думаешь, что я не знаю о твоих делишках? Не обольщайся! Я своими глазами видела объявление о награде за твою голову…

– Да ты обиделась, что ли? – удивился гость. – Не сердись, дорогая, я ведь любя. Однако ты не ответила на мой вопрос. Итак… Где же твоя мать?

Женщина пожала плечами и коротко сообщила:

– В Дижоне…

– Неужто Франсуаза рискнула оставить все дела на тебя? – поразился гость.

– Как видишь…

Мужчина на мгновение задумался, а потом спросил:

– Тогда, надо понимать, ты знаешь, что твоя мать имела наглость присвоить мою часть нашего общего имущества?

Мари-Элен вновь пожала плечами и ответила вопросом на вопрос:

– А что ей, по-твоему, оставалось делать? Тебя осудили на двадцать лет. Мы и подумать не могли, что ты сможешь бежать с каторги. Хотя, впрочем, это ничего не меняет. Барон де Виларден – преступник, за голову которого объявлена награда. Как только власти дознаются о твоём имуществе, его сразу же реквизируют в казну. Мать не хотела, чтобы у наших заведений была такая судьба. Мы с тобой собирались пожениться, поэтому Франсуаза решила, что твоя часть в деле как невесте отойдёт мне. По-моему, это честно.

Женщина подняла на барона твёрдый взгляд ясных глаз и застыла, ожидая его ответа. Но визитёр молчал, посасывая кончик сигары. Наконец, когда молчание уже стало казаться угрожающим, он заговорил:

– Будет честно, если ты сдержишь слово – выйдешь за меня, через приданое вернув всё украденное. Во всех других случаях это будет грабежом, а за такие вещи нужно отвечать. Ну, так как? Венчаемся?

Глаза Мари-Элен заметались, выдав её страх, но женщина всё-таки смогла сохранить видимость спокойствия. Она развела руками, указав на чёрный шёлк своих юбок, и произнесла:

– Но я же в трауре…

– Интересно по кому? По второму мужу – русскому старику или по первому – молодцу Франсину, гниющему нынче в Сибири? Ты же у нас многомужница…

Взгляд Мари-Элен сделался укоризненным.

– Траур – по матери, – строго сказала она. – Я похоронила Франсуазу на монастырском кладбище в Дижоне всего полгода назад. Моё горе слишком свежо, и мне ещё рано думать о новом браке.

Как видно, де Виларден не ожидал такого ответа, он замер в недоумении, а потом тихо прошептал: – Врешь…

– Не веришь? Проверь. Моя мать лежит на старом кладбище монастыря бернардинок рядом со своей покойной сестрой.

Барон в раздумье почесал коротко остриженные волосы, и Мари-Элен наконец-то поняла, что же изменилось во внешности гостя – волосы и брови де Вилардена побила седина, но теперь это, похоже, барона не волновало.

«Интересно, под каким же именем он нынче живёт?» – подумала женщина, но спросить не решилась. Гость о чём-то напряжённо размышлял, и Мари-Элен даже показалось, что барон проникся её горем, но слова де Вилардена всё расставили по своим местам. Вердикт его оказался жёстким и циничным:

– Если тебя так волнуют условности, сбегай в церковь и покайся, но через неделю мы должны пожениться. Мой нотариус составит брачный контракт, а ты его подпишешь. В конце концов, ты же мать и не станешь рисковать здоровьем единственного сына? Как там зовут твоего мальчика?.. Жильбер?.. Позаботься, мамочка, о Жильбере, а то мои ребята сами позаботятся о нём. Только смотри не пожалей. Все каторжане ценят мальчиков…

Увидев, как побледнела Мари-Элен, барон расхохотался и поднялся с кресла.

– Прощай, дорогая, – провозгласил он и двинулся к выходу. В дверях де Виларден оглянулся на женщину и злобно добавил: – Не пытайся сбежать, я тебя из-под земли достану, а потом зарою рядом с мамочкой на монастырском кладбище в Дижоне. Живой зарою…

Выразительно хлопнув дверью, барон вышел из гостиной. Мари-Элен сжала кулаки, отчаянно стараясь унять дрожь рук. Похоже, рано она расхрабрилась, почувствовала себя сильной и неуязвимой. То могущество, которое дала ей власть над империей, построенной матерью, оказалось эфемерным. Вдруг явился негодяй – уже списанный со всех счетов каторжник – и потребовал половину её богатств. Ну, уж нет! Мари-Элен успела оценить вкус и власти, и богатства и не собиралась от них отказываться. Зря де Виларден обольщается, считая её лёгкой добычей. Этот каторжник ведь не знает, что прежней девушки, зависевшей от капризов и благоволения наглого любовника больше нет. Та дурочка растаяла вместе с прошлогодним снегом, а вместо неё в мир пришла умная и жёсткая женщина, любящая только деньги и власть, ну и ещё своего сына. Да, именно так! Деньги, власть и Жильбера.

«Зря он взялся мне угрожать, – размышляла Мари-Элен, – барон сам не понимает, чего требует. Совсем мозги на каторге растерял! Я ведь до сих пор замужем за Франсином, а этот бедолага нескоро выберется с сибирской каторги. Так что я ничем не рискую, любой суд расторгнет брак с де Виларденом и вернёт мне приданое».

Графиня подхватила юбки и уже было направилась к выходу из комнаты, когда заметила тень в чуть заметной щели у приоткрытой двери – та соединяла гостиную с большой парадной столовой и обычно была плотно закрыта.

«И кто это у нас такой любопытный?» – заинтересовалась Мари-Элен. Она стремительно пересекла комнату, толкнув дверь, влетела в столовую и успела настигнуть резво улепётывающего мужчину в синем бархатном халате. Схватив беглеца за руку, графиня воскликнула:

– Куда ты так спешишь, Виктор?!

Мужчина нехотя повернулся и замер с капризной миной на лице. Высокий голубоглазый блондин с точёными чертами – он всё ещё был очень хорош, несмотря на свои «под сорок». Вот только красота его напоминала о падшем ангеле. Но, как говорится, клин клином вышибают, и, к радости Мари-Элен, страсть к деньгам и власти освободила её от многолетней тягостной влюблённости в виконта де Ментона. Женщина больше в нём не нуждалась, и этот человек стал одним их многих, греющих её постель. Впрочем, пока виконт об этом ещё не знал, а Мари-Элен не спешила открывать ему глаза на истинное положение вещей. Сделав вид, что между ней и любовником все хорошо, графиня сразу же перешла к делу:

– Ты всё слышал? Понял, чего хочет этот каторжник?

Виконт не стал отрицать, что подслушивал. Коротко сообщил:

– Да!

– Ну, и что же ты обо всём этом думаешь? – с плохо скрытой иронией протянула Мари-Элен.

– Я бы на твоём месте не стал связываться с этим негодяем. Прими его условия, – отозвался де Ментон. – Сукин сын так поднялся, что мешает даже мне. Вечно его бандиты переходят дорогу. Сколько раз уже бывало, что я веду слежку за жирным котом, по крупицам собираю порочащие его сведения, а когда предлагаю жертве откупиться, то мне на голубом глазу говорят, что взять нечего, поскольку всё вытряс де Виларден. Ты же знаешь, что я дела веду тонко, а этот негодяй просто берёт в заложники семьи, после чего их главы отдают последнее, лишь бы увидеть жену и детей живыми.

Мари-Элен не сочла нужным отвечать на эти жалобы. Виктор всегда был мерзавцем и провокатором. Сначала он служил тайным агентом министра полиции Фуше, потом переметнулся к князю Талейрану, который сначала пристроил виконта на службу в петербургское посольство, а при Бурбонах – отправил дипломатом в Англию. Но с возвращением Наполеона безмерно жадный до денег Виктор срочно вернулся в Париж и вновь предложил свои услуги непотопляемому Фуше. Для Мари-Элен не было секретом, что её любовник, прикрываясь поручениями министра, в первую очередь работает на себя, а сведения от агентов де Ментона передаются тайной полиции лишь в том случае, если виконт не смог продать их другим. Коротко говоря, Виктор был циничным негодяем и законченным эгоистом, но иллюзии в душе женщины умирают последними, и Мари-Элен не выдержала. Спросила:

– А тебе не стыдно отдавать мать своего единственного сына такому негодяю? Ты спишь со мной уже семнадцать лет. Неужто для тебя это ничего не значит?

В голосе графини прозвучали стальные нотки, и, в отличие от прошлых лет, когда Виктор откровенно помыкал любовницей, сейчас его улыбка сделалась приторно-сладкой.

– Ну, как ты могла такое подумать? Ты для меня – единственная женщина на свете, – пафосно провозгласил он, но сразу же подкинул ложку дёгтя в бочку мёда: – Жаль, что я не могу на тебе жениться, это будет означать конец моей карьеры. Вдруг всплывёт, что ты всё ещё замужем?

– Понятно… – протянула Мари-Элен. Она знала, что продолжать разговор нельзя, надо замолчать, но ничего не могла с собой поделать. Слова вырвались сами: – Оказывается, дело в бедняге Франсине. Теперь тебя больше не волнуют ни моё незаконное рождение, ни покойная мать-процентщица. Смотри, как бы самая богатая женщина Парижа и впрямь не досталась твоему врагу. Не боишься? Вдруг я проникнусь к барону любовью?

Голубоглазое лицо стареющего красавчика осветилось весёлой улыбкой, и виконт, не задумываясь, выложил свои козыри:

– Не боюсь. Во-первых, этот брак будет незаконным, раз твой первый муж ещё жив, а во-вторых, барон на тебя не польстится – он не любит женщин. Если миляга де Виларден ещё в состоянии это делать, то он будет спать с юношами. Ты останешься чистой, как горный снег, и снова придёшь ко мне.

– Вместе со своими деньгами, – закончила за него графиня.

– Это тебя только украшает, – развеселился Виктор, но потом вдруг стал серьёзным и задал странный, не относящийся к делу вопрос:

– Что ты знаешь о Рене?

Мари-Элен удивилась:

– О ком ты говоришь, и почему я должна знать этого человека?

– Ну, хотя бы потому, что он набирает в Париже силу. Везде шепчутся о жестоком и беспощадном торговце оружием по имени Рене.

– У меня дело простое – бордели да ломбарды. Там оружие без надобности. Так что Рене меня не интересует.

– А меня и нашего драгоценного министра полиции очень даже интересует. Ну, ничего, от нас с Фуше ещё никто не уходил, – похвастался де Ментон, чмокнул любовницу в щёку и отправился в свои комнаты.

– Ну да… – буркнула себе под нос Мари-Элен. Она вдруг отчего-то подумала, что её эгоистичный любовник во всех подробностях осведомлён о размере её состояния, а вот она смутно представляет, какие сведения Виктор смог добыть шантажом. Графиня стала вспоминать отрывочные разговоры, перебирать доходившие через третьи руки слухи. Похоже, что богатство её любовника за последнее время изрядно выросло.

«Виктор сказал, что барон стал теперь его главным соперником? – прикинула Мари-Элен. – Выходит, что мы втроём почти сравнялись по мощи. Итак, Ментон, Виларден и я! Интересно, чья паутина шире и доходнее? Кто из нас самый сильный, а кто самый беспощадный?»

Ответа на этот вопрос не было, но одно она понимала ясно: графиня де Гренвиль в этом деле – уж точно не из последних. И никто из этих двух мужчин не получит ни одного сантима из её денег, близко не подойдёт к её заведениям! Оба негодяя считают Мари-Элен пустым местом? Вот пусть и продолжают так думать. А она тем временем стравит этих петухов между собой и будет подливать масла в огонь, пока идиоты не заклюют друг друга до смерти.

– Муж и любовник! Как у любой приличной женщины… Это даже может оказаться забавным.

Мари-Элен звонко рассмеялась и вышла из гостиной.

Глава четвертая. Тайный гроссбух

Через плотно зашторенные окна гостиной пробивалось утро. Отзвуки городской жизни – стук колёс по мостовой, крики разносчиков, разговоры людей у фонтана – прежде чуть слышные, час за часом становились всё громче и теперь слились в один враждебный гул. Сейчас время стало врагом, оно бежало вперёд, не возвращая назад того, что успело отнять. Вечер забрал, но, не вернув, растаял. За ним и ночь не проявила милосердия, а пришедшее следом утро и вовсе стало палачом.

Часы в гостиной пробили восемь. Переливы этой старой пасторальной мелодии обычно умиляли Генриетту, однако нынче они показалась ей ужасным похоронным звоном. Серебристые колокольчики убивали надежду, что всё наладится и тётка вернётся. Генриетта сорвалась со своего места в углу дивана, где просидела уже несколько часов, и, не в силах совладать с ужасом и отчаянием, заметалась по комнате.

– Тихо, дорогая, тихо, – прозвучал рядом ласковый голос. Орлова поймала руку девушки и крепко сжала. – Нам сейчас нужно собраться с мыслями, вспомнить всё – любые мелочи, даже на первый взгляд ничего не значащие, – и хотя бы предположить, что могло произойти.

Генриетта вздрогнула, как будто с разбегу налетела на стену, но тутже опомнилась. Конечно же, фрейлина права, надо не паниковать, а действовать! Девушка сжала руками виски. В ладони ударом молота отдалось частое биение крови в жилах. Да что ж это такое? Растерянность? Это ещё можно простить, но страх? В лондонских трущобах они с тётей видели и не такое, там за пару фартингов можно было получить нож под рёбра. Тогда они с Луизой вечно были начеку, но ничего не боялись. Что же изменилось теперь? Мир остался прежним, просто женщины де Гимон изнежились.

«Соберись!» – приказала себе Генриетта.

У тётки никого, кроме неё, на этом свете не осталось, а значит, и у Генриетты не было выбора – она просто обязана выручить свою единственную родственницу из беды.

– Давайте вспоминать, – вновь напомнила о себе Орлова. – Повторите, пожалуйста, ещё раз, что сказала вам тётушка перед отъездом.

– Она собиралась ехать в контору месье Трике. Мы договорились, что Луиза предупредит поверенного о нашем отъезде, а мэтр приостановит дело с истребованием наследства моего отца. Вот и всё, разговор мог занять не более четверти часа, тётя должна была вернуться самое позднее к полуночи.

Генриетта заметила разочарование, мелькнувшее в глазах собеседницы. Это было понятно, ведь за бессонную ночь Орлова всё это уже не раз слышала. Но что юная герцогиня могла добавить, если действительно ничего другого они с тётей не обсуждали? Впрочем, хрупкая фрейлина и не думала сдаваться – она задала новый вопрос:

– А почему вы не послали за месье Трике? Ведь у меня создалось впечатление, что вы обе почти не выходили из дома. Что изменилось на сей раз?

– Мэтр не приехал. Мы ждали его с утра, а он так и не появился. Тётя сказала, что мы не можем уехать, не предупредив поверенного.

– Вот как?.. – протянула Орлова, но Генриетте почему-то показалось, что она предвидела такое развитие событий, по крайней мере, выражения удивления на её лице точно не было, и девушка уточнила:

– Вы думаете, что с Трике случилось несчастье?

– Похоже на то, – подтвердила Агата Андреевна и объяснила: – Как я поняла, ваше дело было для мэтра не только выгодным, но и очень почётным, ведь он занимался наследством герцога. Кстати, вы много получаете после отца?

Генриетта замешкалась, ведь подобные разговоры считались в свете вульгарными, и ради тётки юная герцогиня очень старалась соответствовать своему новому положению, но сейчас выбора не было. Отбросив все сомнения (о манерах вспомним, когда вернём Луизу!), девушка ответила:

– Денег там вроде бы совсем нет. Я получаю имение и дом в Тулузе. Зато поместье очень большое – земли много, и виноградники, как говорят, сохранились.

– А на что тогда рассчитывал месье Трике? Как он получит своё вознаграждение за труды? – уточнила Орлова.

– Ему обещано двадцать тысяч франков. Тётя заплатит сама. Её мастерская приносит очень хороший доход, и Луиза сможет найти такую сумму. Однако, если потребуются дополнительные деньги, тётя займёт их у миледи. – Заметив непонимание, мелькнувшее в глазах Орловой, девушка уточнила: – У светлейшей княгини Черкасской! У миледи есть личное состояние, но, если вдруг будет нужно, нам поможет и её муж – князь Алексей. Деньги нотариус должен был получить сразу после оформления моего наследства в королевской канцелярии.

Орлова в задумчивости помолчала, а потом подвела итог:

– Получается, что это дело и впрямь было для Трике не только почётным, но и выгодным. Тогда, как человек разумный, он должен был выказать безусловное почтение к таким выгодным доверителям. Поэтому нам остается только одно – сделать неутешительный вывод, что с мэтром произошло что-то ужасное, иначе он никогда бы не пропустил визит к вам в дом.

Руки Генриетты мелко задрожали. Почему-то она сразу представила распростёртую на полу сухонькую фигуру в чёрном.

– Вы думаете, что он мертв?..

– Пока не знаю, – вздохнула Агата Андреевна.

Фрейлина поднялась с кресла у камина, где просидела всю ночь, оглядела своё синее шёлковое платье, надетое ещё к ужину, и предложила:

– Я переоденусь во что-нибудь попроще и поеду в контору месье Трике. Вы напишете мне адрес?

– Лучше я сама отправлюсь с вами, – возразила Генриетта.

Орлова в сомнении покачала головой, но на лице юной герцогини было написано такое упорство, что фрейлине пришлось уступить:

– Ну, смотрите…

– Не сомневайтесь во мне! – твёрдо произнесла девушка. – В лондонском порту слабые не выживали, а мы с тётей как-то справлялись.

– Ладно, вы меня убедили, – сдалась Орлова. – Но тогда придётся ехать в хозяйском экипаже, в фиакре я вас не повезу.

Кучеру было велено запрягать лошадей, и четверть часа спустя закутанные в плащи женщины вышли на улицу, чтобы отправиться в свою рискованную поездку.

Улицы перетекали одна в другую, становясь все уже и грязнее. Исчезли портики с колоннами, лепнина и мраморные львы, теперь за окном экипажа проплывали лишь узкие практичные фасады. На каждом крохотном пятачке драгоценной столичной земли, пусть даже размером с обувную коробку, тянулись ввысь дома и домики. Буржуа и чиновники, да и потомки обедневших дворянских родов селились в этих парижских кварталах – изнанке богатых улиц. Почти что рядом – но в другом мире. Здесь не было зелени. Даже крохотный палисадник казался непозволительной роскошью. Какие цветы, если на месте клумбы можно построить комнатку, а над ней (одна над другой) ещё три? Но в этом царстве практичности имелось и своё очарование – строгая однозначность. Лавки и конторы, а над ними – жилые комнаты. Впрочем, ни Орлову, ни юную герцогиню де Гримон здешние виды нисколько не волновали. Они приехали сюда за другим.

В узеньком переулке из шести домов запряжённый четвернёй лаковый экипаж маркизы де Сент-Этьен казался настолько чужеродным, что, сбежав по подножке на брусчатку мостовой, Генриетта даже поёжилась под любопытными взглядами соседей месье Трике. Головы кумушек в пышных чепцах торчали чуть ли не изо всех окон.

– Зря мы приехали в карете, – наклонившись к уху спутницы, шепнула Генриетта, – всё-таки нужно было взять фиакр.

– Дело не в нас, – так же тихо ответила ей Орлова. Фрейлина кивнула в сторону крыльца, и Генриетта наконец-то поняла, что привлекло внимание любопытных – на крыльце дома Трике, заложив руки за спину, скучал жандарм.

Ужас сдавил ей сердце. Она рванулась вперёд и, проскочив мимо охранника, влетела в контору своего поверенного. Не зная, что делать дальше, девушка остановилась посреди комнаты, а следом за ней в помещение ворвался жандарм.

– Что это вы себе позволяете?! – возмущенно завопил он. – Сюда нельзя! Идёт обыск…

Орлова поспешила вмешаться:

– Простите нас, капрал – миролюбиво заметила она. – Мы приехали как раз по поводу вашего дела – хотим сделать заявление. Проводите нас к своему начальнику.

Острый глаз Генриетты зафиксировал чуть заметное движение руки почтенной дамы, когда в карман возмущённого жандарма скользнула монета. Это возымело действие: воинственность стража порядка поутихла, жандарм вздохнул и осведомился:

– Вы из-за нотариуса пришли?

– Да, конечно, – подыграла ему фрейлина.

– Ну, идите по лестнице на второй этаж, – окончательно смилостивился жандарм. – По этому делу сам господин префект приехать изволили. Майор Фабри.

Орлова крепко сжала локоть Генриетты и потащила девушку к лестнице.

– Не говорите пока ничего, лучше послушаем, что скажут нам, – прошептала Орлова.

Генриетта кивнула в знак согласия и, пропустив свою спутницу вперёд, поднялась на второй этаж. С лестничной площадки через открытые двери комнат были видны трое жандармов. Они рылись в ящиках, рассматривали какие-то вещи, а за большим квадратным столом восседал тучный офицер с пышными седыми усами и длинными бакенбардами. Судя по властным повадкам, это и был префект. Орлова направилась прямиком к нему и, приняв скорбный вид, начала разговор:

– Добрый день месье, если, конечно, так можно сегодня выразиться. – Не давая офицеру опомниться, фрейлина вдруг запричитала: – Ах, майор, мы с герцогиней так рады, что расследование этого дела поручили именно вам. Вы понимаете, что месье Трике, вёл дела нашей семьи? Для герцогини так же, как и для меня, случившееся стало огромным потрясением!

Изумлённый майор поднял на напористую гостью заплывшие чёрные глазки, а потом поискал взглядом ту самую герцогиню, о которой ему сообщили. Генриетта любезно улыбнулась, и на лице префекта отразилось неподдельное восхищение, он поднялся из-за стола и с грацией циркового медведя поклонился.

– Ваша светлость… – пророкотал майор.

– Герцогиня де Гримон. Очень рада познакомиться, – всё так же старательно улыбаясь, произнесла Генриетта, а потом представила офицеру свою спутницу: – Мадемуазель Орлова – моя близкая подруга.

Фрейлина расцвела лучезарной улыбкой и продолжила начатый разговор:

– Майор, вчера вечером мэтр Трике должен был привезти герцогине на подпись важные бумаги. Мы собирались переехать в наш дворец в Фонтенбло, но нотариус так и не появился, и нам пришлось даже отложить отъезд, а теперь вот это известие…

– Да уж, – сразу поверив, что гостьи всё знают, отозвался жандарм. – Теперь он вам точно ничего не привезёт, ищите себе другого нотариуса.

– Но как же так? Он – такой почтенный человек, мы ему всецело доверяли, – с горечью сказала Орлова.

Майор вновь бросил взгляд в сторону Генриетты, скромно застывшей за плечом спутницы, и слегка пожурил фрейлину:

– Герцогиня, конечно, слишком молода, но вы-то должны были лучше разбираться в людях. Ваш нотариус явно имел грешки, не подходящие человеку его профессии, за что и получил пулю в живот. Не при её светлости будь сказано…

Мгновенно поняв, что ей лучше уйти и развязать Орловой руки, Генриетта скромно предложила подождать спутницу на первом этаже и выскользнула из комнаты.

«Там у покойного нотариуса была контора, а жандармы начали с жилых комнат и до кабинета ещё не добрались», – сообразила она.

Генриетта не знала, что нужно искать. Но, может, она поймёт, когда увидит? Сбежав с лестницы, девушка огляделась по сторонам. В просторной комнате, занимавшей весь первый этаж, мебели оказалось немного. Под средним из трёх окон расположился большой тёмный стол. Забрызганное чернилами зелёное сукно на его столешнице затёрлось, а кое-где даже иссеклось. Рядом со столом высилось массивное кресло с высокой резной спинкой, под окнами выстроились в рядок тяжёлые чёрные стулья с жёсткими сиденьями, а у противоположной стены стояли три громоздких шкафа.

«С чего начать?» – спросила себя Генриетта.

Ей казалось, что наиболее важные документы и те, что всегда должны быть под рукой, окажутся в столе. И впрямь, в шкафах сквозь пыльные стёкла виднелись кожаные переплёты толстенных книг и перевязанные шнурами стопки бумаг.

«Сборники законов и архив», – поняла Генриетта и решила, что начнёт со стола, а к шкафам вернётся позднее. Если успеет.

Она наугад дёрнула центральный ящик и поняла, что тот закрыт на ключ. Ящиков в столе было три. Неужели все заперты? Генриетта потянула правый, ящик оказался открытым и плотно забитым бумагами. Девушка просмотрела первый лист, потом другой, быстро пролистала ещё с десяток. Все они были многочисленными копиями купчих. Дома и имения по всей Франции обрели через месье Трике новых хозяев. То, что листы были лишь копиями документов, Генриетте подсказал почерк. Все бумаги были заполнены одной рукой, и эту руку девушка знала. Она достала из кармана листок с адресом, написанным месье Трике. Лист даже не пришлось прикладывать к купчим – почерк однозначно был одинаковым.

– Ну и что нам это даёт? – пробормотала Генриетта.

Пока она нашла лишь подтверждение того, что мэтр Трике вёл много дел, а это и так было широко известно. Наскоро перелистав все листы в стопе, девушка окончательно убедилась, что там собраны лишь купчие. Она аккуратно сложила листы и задвинула ящик на место. Теперь наступил черёд левой стороны стола. Здесь ящик тоже оказался незапертым, а вот бумаг в нём было существенно меньше: стопа из пары десятков листов, была аккуратно перевязана синим шнуром. Генриетта вынула документы и удивилась – под перекрестьем шнура на первом же листе стояла её собственная подпись. Девушка вчиталась и поняла, что видит перед собой прошение о возврате наследства герцога де Гримона, которое она ещё два месяца назад подписала для месье Трике.

«Разве всё это не отнесли в королевскую канцелярию?» – спросила она себя. Но нотариус давным-давно отчитался, что бумаги не только сданы, но уже даже и рассмотрены. Недаром тётка со дня на день ожидала решения по делу.

От ужасного подозрения вновь затряслись руки. С трудом развязав шнурок, Генриетта перебирала листы. Все они относились к делу об истребовании её наследства. Отрицать очевидное больше не имело смысла: на столе лежала пачка документов, которые мэтр Трике, по его уверениям, давно передал во дворец. Открытие было ошеломительным!

«Неужели Луиза узнала о том, что Трике нас обманывал, начала скандалить и поплатилась за это? – предположила девушка, но сразу же отогнала кошмарную мысль: – Нет, тётка не видела этих бумаг! Слишком уж аккуратно перевязан пакет. Если бы произошла ссора, то такой тщательности в упаковке уже не было бы».

Времени на рассуждения у Генриетты не было, но в одном она не сомневалась: собственные документы нужно изъять, пока сюда не добралась полиция. Собираясь к нотариусу, юная герцогиня поверх платья надела свободную тальму, и теперь постаралась засунуть под неё бумаги. Это с трудом, но удалось. Теперь Генриетта не могла нагибаться, да и дышалось ей с трудом, но наградой за её упорство стала неожиданная находка – когда она вытащила документы, на дне ящика остался лежать чёрный ключ.

– От центрального…

И точно, ключ мягко повернулся в смазанном замке, и Генриетта потянула за старинную кованую ручку. Ящик оказался почти пустым: внутри лежали лишь несколько разномастных листочков, исписанных названиями и цифрами. Девушка присмотрелась. Цифры в столбиках стояли напротив названий и, скорее всего, означали суммы.

«Взять или не взять?» – спросила себя Генриетта.

Возможно, что эти листки помогут полиции раскрыть убийство мэтра Трике, а может, и нет. Но у самой Генриетты есть дела поважнее – нужно найти тётку. Девушка мысленно извинилась перед майором, свернула бумаги в трубку и сунула их в карман тальмы.

Что ж, теперь шкафы! Генриетта заглянула сквозь стёкла и поняла, что её первое предположение оказалось верным. На тиснёных корешках книг поблескивали выцветшим золотом названия Кодекса Наполеона и сборников законов, а перевязанные стопки бумаг состояли из всё тех же купчих, выписанных в прошедшие годы. Может, в шкафах что-то и прятали, но найти это Генриетта точно не успевала. На лестничной площадке второго этажа зазвучал преувеличенно громкий голос Орловой. Фрейлина рассыпалась в благодарностях, превознося любезность майора Фабри. Генриетта поспешила к лестнице и с равнодушным видом облокотилась на перила.

– Дорогая, где вы? – позвала Орлова.

– Я здесь, – откликнулась девушка.

Через мгновение Орлова появилась рядом и, склонившись к уху Генриетты, прошептала:

– Пока не станем говорить префекту о Луизе! К тому времени, когда ваша тётя приехала сюда, Трике был уже мёртв почти сутки. Если Луизу похитили, то нам нельзя насторожить преступников. Нужно, чтобы они связались с вами и потребовали выкуп. Подождём ещё один день…

Агата Андреевна увлекла свою спутницу к выходу и почти затолкала её в экипаж. Только когда кучер тронул, Орлова с облегчением сказала:

– Трике обнаружили далеко за городом. Он был убит при весьма шокирующих обстоятельствах: его нашли в кустах у реки с пулей в животе, а недалеко от него лежала застреленная женщина. Ту убили в спину, ясно, что бедняжка убегала прочь, пытаясь скрыться. В том месте есть маленькая церквушка, построенная у целебного источника, как видно, жертва стремилась под защиту её стен. Наш майор уверен, что та женщина – вдова, известная всей округе своим доступным поведением, пришла на свидание к нотариусу. Кто-то из других ухажёров этой деревенской вакханки приревновал и пристрелил обоих любовников.

– Не похоже это на Трике, – с сомнением заметила Генриетта.

На пропахших отбросами портовых улицах она навидалась всякого, в том числе и шлюх, и бабников. Месье Трике никак не походил на мужчину, одержимого страстью. Жадность? Да! Деньги? Конечно! Но не похоть…

– Майор уверен в своей догадке, – возразила Орлова. – Самый последний аргумент он придержал напоследок: под верхний край жилета у Трике был засунут розовый бутон – чуть распустившаяся белая розочка.

– Не может быть… – выдавила из себя Генриетта и поняла, что её руки вновь заходили ходуном.

Не понимая, что случилось, фрейлина с испугом уставилась на неё.

– Тётя зовёт меня Розита – «розочка». Об этом знаем только она и я, – превозмогая отчаяние, чуть слышно сказала девушка.

Орлова обняла её.

– Мы не будем делать никаких выводов, пока не соберём все доказательства, – твёрдо сказала фрейлина. – Роза – это просто совпадение. Трике убили на сутки раньше, чем Луиза выехала из дома. Раз о прозвище знали лишь двое, значит, человек, положивший цветок за пазуху нотариусу, не мог намекать на ваши отношения с тётей. Я скорее соглашусь с майором, что это – знак, оставленный ревнивцем.

– Дай-то бог! – Генриетта перекрестилась.

Она постепенно успокоилась и наконец-то вспомнила о бумагах. Коротко рассказав своей спутнице о том, что обнаружила в столе нотариуса, Генриетта вытащила документы из-за пояса, а потом достала свёрнутые в трубочку листочки из кармана тальмы.

– Так получается, что Трике целых два месяца водил вас за нос? – поразилась Орлова. – Нотариус рисковал вашим расположением, своей репутацией и крупным вознаграждением! Но зачем? Не в этом ли кроется причина всех бед? Чтобы на такое решиться, он должен был рассчитывать в этом деле на ещё больший куш. Давайте посмотрим его записи, связанные с деньгами, может, там что-нибудь и найдётся.

Генриетта собрала рассыпавшиеся по сиденью разномастные листочки с цифрами и протянула их фрейлине.

Агата Андреевна просмотрела верхний и заметила:

– Похоже, что это – гроссбух нашего мэтра. В первой графе стоит название проданной или купленной собственности, потом – дата сделки и сумма вознаграждения. Вот только что значит последняя графа? В ней имена, а под ними суммы.

– Может, это другие нотариусы? Из тех, что прежде на него работали?

– Возможно! – согласилась Орлова. – В случае чего поищем их по именам. Видите, у каждого купленного дома рядом записан адрес, а у каждого имения – ближайший город.

Агата Андреевна просматривала записи и передавала листочки Генриетте. Девушка пока не видела ничего необычного – все было одинаково: к каждой сделке Трике привлекал, по крайней мере, одного помощника, и выплачивал ему вознаграждение самое малое раз в десять меньше, чем получал сам.

– Ого! – воскликнула вдруг Орлова и, протянув Генриетте листок, спросила: – Это вам ни о чём не говорит?

Фрейлина указала на запись в первой колонке. Чётким угловатым почерком мэтра Трике там было выведено: «Гримон, Тулуза», в следующей колонке стояла цифра «пять». Проникший в окно кареты солнечный луч скользнул по листку, осветив добавленные к пятёрке четыре жирных нуля.

Глава пятая. Странный расклад

В гостиной было светло, как днем. Огромную двухъярусную люстру на четыре дюжины рожков, конечно же, не зажигали, но зато в настольных жирандолях, в настенных бра и в двух парных торшерах меж окон сияли разгоревшиеся свечи. Тёплый золотистый свет казался спасением – он изгонял страх. Из сумрака, даже из лёгкой тени, теперь выползала печаль. Она вела за собой тоску, а там и до отчаяния было рукой подать. Может, кто-нибудь и посчитал бы это суеверием, но Орлова знала, что делала. Да будет свет! Она защищала себя и девушку, ставшую по воле судьбы её подопечной.

Огоньки свечей отражались в полированных боках светлой мебели, скользили тенями по мраморному фризу камина, золотистые блики играли в складках атласных портьер. Орлова надеялась, что в этой залитой светом большой и уютной гостиной, где все уже стало ей своим и привычным, Генриетте будет спокойнее, чем в собственной спальне.

Фрейлина перебирала бумаги, добытые юной герцогиней, но думала отнюдь не о именах и цифрах. Она наблюдала за девушкой, оказавшейся в таком отчаянном положении. За годы придворной службы Агата Андреевна навидалась всякого и научилась прекрасно разбираться в людях. Поведение Генриетты никак не походило на изнеженность аристократок, обычно так себя ведут сильные и стойкие девушки из низов. Она не падала в обмороки, не рыдала, наоборот, казалось считала, что именно на ней лежит миссия по спасению тётки.

«Как интересно! Настоящий храбрый солдатик, – с уважением оценила Орлова, из-под ресниц поглядывая на сосредоточенное лицо девушки. – Генриетта считает себя ответственной за благополучие семьи. А ведь Луиза, похоже, даже и не подозревает, что её Розита выросла… Так кто же в этой семье старший?»

Агата Андреевна отодвинула в сторону кипу бумаг и, решив проверить свои догадки, заявила:

– По всему выходит, что дело связано с наследством. Возможно, что опасность пришла из прошлого. Расскажите мне о жизни вашей семьи. Вдруг мы найдём зацепку…

Генриетта с готовностью кивнула, опустилась в соседнее кресло и нерешительно спросила:

– Мне рассказывать лишь то, что помню сама, или и то, о чём говорила Луиза?

– Вспоминайте всё! А о том, что вам рассказывала тётя, как можно подробнее.

Теперь пауза оказалась долгой, но Орлова девушку не торопила. Фрейлина по собственному опыту знала, что исповедь бывает трудной. Наконец Генриетта решилась:

– Я родилась в тюрьме Тулузы, куда мои тётя и родители попали по доносу, – начала она. – Якобинцев уже разгромили, и мои родные, шесть лет скрывавшиеся под видом крестьян на уединённой мызе, стали надеяться, что всё обойдётся. Но кто-то узнал в скромной крестьянке герцогиню. Отца с мамой и Луизу арестовали. Восемь месяцев просидели они в тюрьме, ожидая приговора. В тот день, когда я родилась, им его как раз и вынесли – смерть на гильотине.

Генриетта говорила спокойно, но жилка, вздувшаяся на её виске, подсказала Орловой, что рассказ дается юной герцогине совсем не просто.

– Луизе тогда только исполнилось восемнадцать. Она попросилась на встречу к начальнику тюрьмы и предложила ему себя в обмен на мою жизнь. Тётя и сейчас красива, а тогда была чудо как хороша, и тюремщик не устоял. Луиза однажды сказала, что этот человек повёл себя благородно – спас жизнь нам обеим. Он разрешил уйти и ей. Каким-то непостижимым образом со мной на руках Луиза смогла пройти через всю страну и добралась до Англии.

Девушка замолчала, не зная, что говорить дальше, и Орлова подсказала:

– А что вы потом делали и где жили?

– Мы поселились в Лондоне. Тётя работала швеёй у модисток на Бонд-стрит. Мы жили в ночлежке в порту. Там на матрасах в одной большой комнате спало десятка три эмигранток. Сначала за мной присматривали то одна, то другая, а лет с двенадцати я начала сама зарабатывать…

Орлова обомлела. С такой исключительной красотой юная герцогиня без труда могла «заработать» известным способом. Как видно, мысли фрейлины отразились на её лице, поскольку Генриетта слабо улыбнулась и уточнила:

– Я пела на улицах, и иногда добрые люди кидали мне мелочь, кусок хлеба или яблоко. А потом Луиза заболела, ей становилось все хуже и хуже, она начала слепнуть, и модистки выгнали её. Мы больше двух лет жили на то, что я зарабатывала пением.

«Вот откуда в девушке появилась эта подспудная уверенность, что она в ответе за свою семью, – поняла наконец Орлова. – Она уже была кормилицей!»

Генриетта страдальчески поморщилась, как видно, воспоминания и впрямь были мучительными, и Агата Андреевна подсказала:

– Но ведь Луиза поправилась!

– По правде сказать, нас спасло чудо. Когда тётя была уже так слаба, что счёт её жизни шёл на дни, а я в отчаянии бегала по людным местам в надежде хоть что-нибудь заработать, мне повстречалась княгиня Екатерина. Она, можно сказать, вырвала меня из рук полисмена, арестовавшего меня за попрошайничество. Миледи забрала нас с тётей к себе и пригласила доктора, а тот смог вылечить Луизу.

– Княгиня славится своей добротой и щедростью!..

– Она – святая! Когда тётя стала поправляться, миледи спросила, что Луиза хочет теперь делать. Тётя рассказала ей о своей заветной мечте – шить красивые платья с тонкой вышивкой. Шёлк по шёлку. Тогда княгиня помогла: купила заброшенную фабрику и придумала, как переделать старые корпуса в мастерскую и жильё для работниц. Луиза набрала француженок-эмигранток и начала шить платья по собственным эскизам. Теперь её наряды вошли в моду по всей Европе и хорошо продаются. Понятно, что для нашей семьи это основное подспорье, но я считаю, что Луиза уже заслужила отдых. Я хочу получить наследство и отдать поместье ей, а сама надеюсь стать оперной певицей. Примадоннам хорошо платят. Я поклялась себе, что моя тётя больше никогда не будет ни в чём нуждаться.

Да уж, наметанный глаз и теперь не подвёл Агату Андреевну, а опыт подсказал правильный вывод: юная герцогиня де Гримон оказалась стойкой, волевой и благородной девушкой. Проверяя последнюю догадку, Орлова спросила:

– Так ваше увлечение вокалом имеет житейскую основу? Я думала, что вы поёте по призванию.

Грустная улыбка Генриетты была бы уместнее на лице взрослой и умудрённой жизнью женщины, да и прозвучавшие слова оказались просто философскими:

– Когда родной тебе человек умирает от голода, призвание – непозволительная роскошь. Я уже никогда не смогу забыть эту истину…

Агата Андреевна задумалась. Из рассказа Генриетты выходило, что других родственников – претендентов на наследство де Гримонов, кроме неё и Луизы, не было, да к тому же если уж и убивать одну из женщин из-за поместья в Лангедоке, то логичнее устранять наследницу.

– Вы точно знаете, что земли вашего отца не продавались другим хозяевам? – уточнила фрейлина. – Ещё Наполеон издал указ, что потерянное имущество возвращается иммигрантам лишь в том случае, если оно не было продано местными властями с торгов. Нынешняя власть поступает так же.

– Я точно не знаю, – честно призналась Генриетта, – всеми делами занималась Луиза. Но в письме, присланном из королевской канцелярии, было сказано, что я могу вступить в права владения имением отца, да и месье Трике ничего не говорил о покупателях наших земель.

Орлова вздохнула. Как оказалось, словам месье Трике верить не стоило, но зачем посыпать раны солью, лишний раз напоминая об этом девушке? Теперь надежда была лишь на бумаги. Вдруг там что-нибудь, да обнаружится? Агата Андреевна вновь взялась за листочки с цифрами. Все они были похожи, менялись лишь даты и адреса. Хотя последний листок немного отличался от других: там стояли лишь суммы и даты, а ещё в самом низу под чертой было выведено «Всего от Р.» и красовалась шестизначная сумма.

«Похоже на подведение итогов, – прикинула Орлова, – скорее всего, эти суммы, прошедшие через руки Трике, поступили от одного человека, зашифрованного под буквой “Р.”. Кто-то явно не бедствует, раз может платить такие деньги!»

– А если сложить? – подумала она вслух.

– Что?.. – не поняла Генриетта.

– Попробовать сравнить суммы в последнем листе и во всех предыдущих.

Агата Андреевна разложила листки рядком на столе, а итоговый взяла в руки и принялась сравнивать цифры. Первые две позиции совпали сразу, а третью она искала долго и нашла предпоследней по дате. Путаница была изрядная, однако все цифры в конце концов нашлись, а когда фрейлина начала ставить против совпадающих позиций точки, вскоре выяснилось, что на итоговый лист Трике выписал все свои поступления почти за год. Результат оказался очень интригующим.

– Ну что ж, получается, что у нашего нотариуса имелся очень богатый доверитель, – поделилась своим открытием Орлова. – Все деньги пришли к Трике через господина «Р.».

– А как же поместье Гримон в Тулузе? – спросила Генриетта. – Мы ещё не платили за него денег, да и вознаграждение там должно было быть двадцать тысяч, а мэтр уже внёс наше имение в список, да ещё с большей суммой.

– Да, здесь обозначены пятьдесят тысяч, – отозвалась Орлова, разглядывая бумажку. – И ведь это единственная запись, где под цифрой вознаграждения нет даты. Возможно, что Трике ещё только планировал его получить.

– Так, может, он просто хотел вытянуть из нас доплату? – с надеждой предположила Генриетта. – Поэтому и не сдавал документы, чтобы мы прониклись его заботами и оценили трудности. Возможно, хотел, чтобы мы дозрели до взятки? Тётя уже так переживала, так рвалась уехать, что мэтр вполне мог её убедить выдать дополнительные деньги за мифические «услуги».

Жаль было разочаровывать девушку. Что бы Орлова сейчас ни отдала за надежду, но иллюзии стали для них непозволительной роскошью, и фрейлине пришлось сказать правду:

– Эта сумма внесена в перечень как поступившая или ожидаемая от «Р.». Ни вы, ни Луиза никак не подходите под эту букву.

– Только если не знать, что тётя зовёт меня Розитой.

– Нет, это не тот случай! Вы не передавали нотариусу никаких сумм, более того, судя по датам, когда он уже получил почти половину денег из перечня, вы ещё оставались в Англии и слыхом не слыхивали ни о каком месье Трике.

– Да, действительно, – согласилась девушка, – мы услышали о нём только зимой в Вене. Елена Черкасская – сестра князя Алексея, ставшая в замужестве маркизой де Этьен, – пригласила нас пожить в своём парижском доме и дала письмо к своему поверенному.

– Похоже на то, что мэтр Трике взялся обслужить двух заказчиков, претендующих на одну и ту же собственность. В таком случае один из этих легковерных доверителей недобросовестного поверенного неминуемо будет обманут. К сожалению, из вас двоих мэтр выбрал своего постоянного «Р.».

Орлова задумалась. Смутная мысль о том, что в этих записях есть какая-то несуразность, тревожила её, но что было не так, фрейлина понять не могла. Название поместья, адрес, дата, фамилия помощника и его вознаграждение. Кто же такой этот таинственный «Р.», кидающий огромные суммы на покупку имений и домов?

– Миллионы франков… – протянула Орлова в раздумье.

– Нет, здесь – семьсот восемьдесят тысяч с мелочью, – возразила Генриетта, – до миллиона Трике не дотянул.

– Если поверенный получил почти восемьсот тысяч франков за свои услуги, то сами приобретения стоят миллионы. Этот «Р.» богат, как Крез!

– Неудивительно, что Трике решил обмануть Луизу: у нас таких денег нет, – с горечью заметила девушка.

Генриетта была права. Трике – человек прагматичный, а его заказчик, судя по размаху, весьма могущественен, и, узнав, что мэтр взялся вести дела наследников имения Гримон, «Р.» мог рассердиться на нотариуса. Убив Трике, он оправился в контору. Служанка уехала в деревню (ох, неслучайное, похоже, совпадение!), а убийца пришёл в дом своей жертвы в поисках улик, подтверждающих его подозрения, и тут ему, как снег на голову, свалилась Луиза. «Р.» понимает, что он не ошибся, и тогда… Что? Убийство или похищение?

Делиться своими сомнениями с юной герцогиней Агата Андреевна не собиралась – это было бы бесчеловечно, ведь девушка и так настрадалась. Если Луиза убита, то рано или поздно полиция найдёт её тело. Но в этом случае им следует завтра же утром заявить об исчезновении мадемуазель де Гримон, чтобы жандармы знали, кого ищут. Но если «Р.» озабочен истреблением женщин, претендующих на имение в Лангедоке, тогда ему нужна наследница, а не её тётка. Преступник должен выйти на связь с Генриеттой. Играя на чувствах девушки, он попытается заманить её туда, где сможет убить. Понятно, что они этого не допустят, но зато дадут Луизе шанс сохранить жизнь. В этом случае им сейчас лучше молчать об исчезновении старшей из дам де Гримон, чтобы ни в коем случае не встревожить преступника.

«Что же делать? – спросила себя Орлова. – Заявлять в полицию или нет?»

Ответа она не знала, а ведь от него зависела человеческая жизнь, и тогда фрейлина решилась:

– Давайте попробуем погадать на Луизу, – предложила она собеседнице.

– Как это? – растерялась Генриетта и побледнела, – а если карты скажут, что тётя…

Она не могла произнести слово «смерть», но Агата Андреевна и так всё поняла. Орлова не собиралась говорить юной герцогине, что при подобном раскладе хотела схитрить и промолчать. Но девушка так испугалась, что фрейлина предпочла выбрать из двух зол меньшее, поэтому с готовностью согласилась:

– Как скажете! Давайте не будем…

Генриетта вскочила с кресла и, раскачиваясь, как маятник, принялась ходить вдоль края ковра. Её лицо пошло красными пятнами, а на лбу заблистала испарина. Орлова так жалела бедняжку, но чем здесь можно было помочь? Девушка всё-таки сумела подавить страх. Сжав кулаки до белизны в костяшках, она застыла напротив Орловой и прошептала:

– Другого способа узнать хоть что-нибудь о Луизе ведь нет?

– По крайней мере, мне ничего другого в голову не приходит, – призналась Агата Андреевна.

– Тогда погадайте, пожалуйста!..

Орлова молча кивнула и пошла в свою спальню за картами.

Орлова тасовала колоду, и Генриетта не могла оторвать взгляд от карт. Таких она ещё не видела: крупные, почти с ладонь, они немного напоминали игральные, но в толстой колоде мелькало множество незнакомых картинок, а вместо привычных червей и треф, на картах взлетали острые мечи, выстраивались в ряды кубки и монеты. Это были карты Таро.

Агата Андреевна долго тасовала колоду, время от времени переворачивая карты: крест-накрест, справа налево, а потом наоборот. В другой раз Генриетта засыпала бы Орлову вопросами, но сейчас могла думать лишь о Луизе. Вдруг в эту самую минуту с тётей происходит непоправимое?!

«Нет, – приказала себе Генриетта, – я должна думать только о хорошем. Нечего притягивать к себе несчастья!»

Она постаралась сосредоточиться и вновь с надеждой посмотрела на Орлову. Фрейлина выбрала из колоды карту с дамой, восседавшей на троне. В руках дама держала кубок. Орлова выложила карту на стол и предложила Генриетте:

– Вы самый близкий Луизе человек. Задайте вопрос!

– Какой? – тихо спросила девушка.

– Самый главный…

Генриетта прикрыла глаза и замерла. Она молчала, а Агата Андреевна сидела напротив с колодой карт в руках и ждала. Наконец девушка решилась, поглядела в лицо Орловой и тихо спросила:

– Что случилось с моей тётей – Луизой де Гримон?

Фрейлина протянула Генриетте колоду, подсказав как правильно её снять, а потом принялась раскладывать карты на столе. Её пальцы порхали легко и быстро, и через мгновение вокруг дамы с кубком в интригующем порядке лежал целый расклад. Агата Андреевна что-то скороговоркой пробормотала по-русски и принялась переворачивать карты «рубашками» вниз. Она делала это молча, иногда замирая, и от зоркого взгляда Генриетты не укрылась тревожная складка, на мгновение мелькнувшая между бровей фрейлины.

– Что? Плохо? – не выдержала девушка. – Пожалуйста, скажите. Мне нужно знать!

Орлова подняла взгляд, и юная герцогиня прочла в нём сочувствие.

«Боже! – мысленно взмолилась Генриетта. – Я не могу потерять Луизу! Только не это!..»

Поняв, что тянуть с ответом больше нельзя, заговорила Орлова:

– Здесь нет самого страшного – смерти, – твёрдо сказала она, – а остальное можно пережить, тем более что карты сулят нам благополучную развязку. Но сейчас дела очень плохи. Ситуация обострилась до предела.

Орлова указала на карту, где рука в перчатке сжимала огромный меч, а потом по очереди провела кончиком пальца по картинкам, где мужчины и женщина с мечами в руках со всех сторон угрожали королеве с кубком.

– Я не стану забивать вам голову объяснениями, сейчас не до этого, но расклад говорит о том, что Луизе угрожают опасные люди, их трое – двое мужчин (старый и молодой) и женщина. Но вы можете успокоиться: в раскладе нет вас, Генриетта. Вы не виноваты, Луизу похитили не по ошибке, не вместо вас.

– Но почему? – поразилась девушка, – у тёти нет врагов, она со всеми ладит, работницы в мастерской обожают её. Кто мог пойти на такое и почему?

– Причин может быть множество: зависть к успеху Луизы, прошлые обиды этих людей, их алчность, а возможно, и ревность. Ведь ваша тётя – и впрямь красавица, да к тому же ещё молодая. Сколько ей?

– Тридцать пять…

– Ну, вот видите.

Агата Андреевна смешала карты. На самом деле расклад её неприятно поразил: в нём всем правили «Мечи», что возводило опасность, нависшую над мадемуазель де Гримон, до уровня смертельной, но были две карты, резко менявшие картину. Исчезнувшая Луиза, оказывается, имела сердечную тайну: в её жизни был любимый мужчина, а в конце всей этой запутанной истории мадемуазель де Гримон ждал семейный союз.

«Генриетта все равно мне не поверит. Мне и самой сложно в это поверить, – размышляла Орлова аккуратно складывая карты в сафьяновый футляр. – Может, я что-то не так понимаю? Но, похоже, это как раз тот случай, что, как говорится, поживём-увидим?»

Однако фрейлина уже получила ответ на главный для себя вопрос: они пока не будут заявлять о похищении Луизы в полицию. Кто-то из этих троих меченосцев должен скоро проявиться. Интересно, кто же это будет? Мужчина или женщина?

Глава шестая. Сон и явь

Снова мужчина! И опять девочка! Луиза знала, что это сон. Вечный кошмар преследовал её почти восемнадцать лет. Очень хотелось проснуться, но почему-то не получалось. Она держала на руках новорождённую племянницу – единственную надежду их обречённого рода. Крохотное существо успело прийти в этот мир до того жуткого часа, когда её мать встретилась с гильотиной. Это само по себе уже было чудом. Господь помог де Гримонам, и за то, чтобы этот хрупкий росток сохранился и вырос, можно было отдать жизнь. Луиза знала, что делать: надо выкупить малышку. Передав девочку ещё слабой после родов невестке, она попросила караульного доложить начальнику тюрьмы, что имеет к тому личный и секретный разговор. Тюремщик не удивился, это было в порядке вещей: многие заключённые доносили друг на друга, выкупая себе жизнь смертью другого человека. Караульный ушёл, а через четверть часа вернулся за Луизой и отвёл её к коменданту. Начальник тюрьмы, тоже привыкший к подобным сценам, окинул заключённую высокомерным взглядом.

– Ну, что скажешь, красотка? – насмешливо спросил он. – Хочешь выкупить свою жизнь, забрав чужую?

– Нет, месье, я хочу спасти мою племянницу: малышка родилась два часа назад, – бесстрашно ответила Луиза. – Я добровольно отдам вам свою девственность, если вы разрешите передать девочку в какой-нибудь из монастырей.

– Так ты девица… – протянул мужчина, и глаза его сверкнули плотоядным блеском, – и настоящая красавица, как я погляжу.

Комендант подошёл к Луизе, одетой в рваное крестьянское платье, протянул руку и грубо сжал её грудь, но затем отступил, уселся на стул и принялся раскуривать трубку. Может, исхудавшая и измученная аристократка не понравилась этому уже немолодому пресыщенному мужчине? Затаив дыхание, ждала Луиза его решения. Наконец тюремщик поднял на неё глаза и приказал:

– Продаёшь свою невинность, так показывай товар! – Он небрежно махнул рукой, указывая на разорванное платье, – раздевайся.

Луиза задрожала. Она так хотела спасти жизнь новорожденной Генриетты, но вдруг это не получится? Ведь комендант мог только позабавиться с сестрой герцога де Гримона, а потом отправить её обратно в каземат. Тогда участь малышки была предопределена: девочка умрёт от голода после казни матери. Но выбора не было. Под пристальным взглядом тюремщика Луиза начала раздеваться. Стянув с плеч платье, она осталась в одной холщовой рубашке и грубых чулках. Разбитые ботинки, в два раза больше, чем требовалось для её маленьких ног, широкими раструбами торчали вокруг тонких щиколоток. Стыд и страх были так мучительны, что Луиза до синевы побледнела, а ноги её обмякли.

– Сними ботинки с чулками и встань на ковёр перед камином, чтобы не замёрзнуть, – не обращая на это внимания, велел мужчина, в его голосе зазвучали странно ласковые нотки.

Луиза послушно подошла к вытертому коврику перед камином. Там стояли два старинных кресла с высокими спинками и квадратный стол, уставленный бутылками. Она разулась и замерла. В кабинете начальника тюрьмы было холодно и сыро, но от огня тянуло приятным теплом.

– Сними рубашку и распусти волосы, – велел мужчина. Он внимательно смотрел на маленькие ноги заключённой и её тонкие руки, а в глазах его уже засверкали огоньки похоти.

Луиза опустила глаза и стиснула зубы, чтобы не заплакать от отчаяния, но мужественно стянула с себя плотную рубаху и положила её на одно из кресел, а затем расплела длинную чёрную косу.

– Нужно проверить, не врешь ли ты, – засмеялся комендант, – садись в это кресло, а ноги перекинь через подлокотники.

Луиза подошла к жёсткому старинному креслу и, сев так, как велел ей мужчина, застыла. Она не видела тюремщика, но перестать чувствовать не могла. Она ощутила жаркое дыхание между своих ног, а потом грубые пальцы принялись шарить между бедер, раскрывая складки её лона и проникая внутрь тела.

– Не обманула, – прозвучал довольный голос, а потом раздался приказ: – Открой глаза!

Луиза послушалась. Начальник тюрьмы стоял рядом, держа в руках бутылку.

– На, пей. Только сиди, как сидишь, хочу полюбоваться на это зрелище подольше.

Он приставил горлышко к губам заключённой. Огненная жидкость опалила гортань Луизы. Ну и хорошо!.. Надо выпить как можно больше, чтобы опьянеть и не чувствовать ни боли, ни отвращения… Мужчина принялся убирать со стола бутылки, медленно переставляя их на каминную полку. Он не спешил, ему явно нравилось зрелище, которое он видел перед собой. Наконец, убрав последнюю бутылку, комендант обратился к Луизе:

– Ну, хватит пить, а то потом тебя придётся нести.

Он отобрал у заключённой бутылку и, подхватив, оттащил на стол. Луиза закрыла глаза, а тюремщик широко раздвинул её ноги и, хрипло крякнув, вонзился в тугое лоно. Девушка закричала и забилась, но широкие ладони плотно прижимали её плечи к столешнице, не давая шелохнуться. Боль была непереносимой, и Луизе показалось, что мужчина сейчас разорвёт её пополам. На мгновение она подумала, что так будет даже лучше, ведь она просто отмучается, но в памяти всплыло крошечное личико племянницы. Нет! Луиза де Гримон не имеет права умирать, даже если ей этого очень хочется!

Тюремщик хрипло зарычал и, тяжело дыша, рухнул на грудь своей жертвы, но быстро опомнился и отошёл от стола. Откуда-то сбоку послышался шум льющейся воды. Луизе казалось, что в её теле нет ни одной целой кости, ни одного живого места, но, сделав над собой усилие, она всё-таки попыталась встать.

– Погоди, давай я тебе помогу, – услышала она тихий, даже какой-то робкий, голос начальника тюрьмы.

Мужчина подошёл к столу и легко поставил Луизу на ноги. Она сделала шаг, потом другой и схватилась за спинку кресла. Теперь она уже могла стоять достаточно твёрдо.

– Ты дочка и сестра герцога? – спросил тюремщик, натягивая на неё рубашку.

– Да, – прошептала Луиза, сил говорить у неё не было.

– А девочка, что родилась, – единственный ребёнок твоего брата?

Луиза кивнула, не понимая, что же ещё нужно этому человеку. Он уже забрал её честь, чего же более?

– Понятно, что ты хочешь спасти наследницу вашего рода, да только монашки её не возьмут.

– Почему? – ужаснулась Луиза. Неужели её жертва оказалась напрасной?

– Нет больше ни монастырей, ни монашек, – объяснил комендант, – тех, кого не убили, посадили в тюрьмы. Некому тебе отдавать этого ребёнка. Но уговор есть уговор. Я дам тебе немного денег и рабочую одежду нашей прачки, та оставляет её в постирочной, когда уходит домой. Бери племянницу и пробирайся в Кале, а там уж, если тебе повезёт, уезжай в Англию.

Начальник тюрьмы вышел в коридор, что-то сказал конвоиру и через несколько минут вернулся в свой кабинет с платьем и плащом. Луиза только успела переодеться, как в кабинет ввели её невестку с малышкой на руках. Предупредив, что у женщин – лишь пять минут, чтобы проститься, тюремщик вышел. Невестка передала девочку Луизе и, встав на колени, поцеловала обеим руки.

– Благослови вас Господь и Дева Мария, живите и будьте счастливы, – всхлипнула бедняжка. Она поднялась и, не в силах оторваться, глядела в крошечное личико своей спящей дочери. Дверь отворилась, это вернулся начальник тюрьмы. Он вывел рыдающую герцогиню в коридор и передал её конвоиру.

– Вот немного денег, – виновато сказал комендант, протягивая Луизе тощий кошелёк, – больше у меня нет, ты уж сама как-нибудь выкрутись.

Чувство благодарности примирило Луизу с этим мужчиной – её жертва оказалась ненапрасной. Пряча кошелёк за пазуху, она сказала:

– Спасибо вам за всё!

Тюремщик кивнул, отводя глаза, потом вывел Луизу за ворота тюрьмы и, попрощавшись, захлопнул маленькую калитку в старинных, обитых железом воротах, а Луиза скользнула в ночь.

– Вот и начались наши скитания, Розита, – тихо сказала она крошечной племяннице, – но я обещаю, что ты обязательно вырастешь и станешь прекрасной розой Лангедока.

Луиза сама не знала, как у неё вырвалось это имя. Просто из глубины памяти выплыло нежное детское прозвище. Так её саму звала когда-то мать. Как же давно это было! Восемнадцатилетняя Луиза шагала во тьме. Вот только откуда она знала, что ждёт их дальше? Лондонские трущобы… Болезнь и голод… Но теперь же всё наладилось! Бывшая заключённая – преуспевающая хозяйка модной мастерской, а Генриетта выросла и стала настоящей красавицей. Да и самой Луизе отнюдь не восемнадцать, а все тридцать пять… Зачем вспоминать прошлое? Зачем проходить через муки вновь и вновь? Как это жестоко!..

Навстречу Луизе из чернильной тьмы беззвёздной ночи вышел брат. Он вёл за руку свою молодую жену.

– Дорогая, ты сдержала слово! – с улыбкой сказал герцог, а герцогиня кивнула. – Мы гордимся тобой: из новорожденной малышки ты вырастила настоящее сокровище. Жаль только, что нынче тебя обманули, и девочка осталась без защиты перед лицом врагов. Возвращайся к Генриетте! И поскорее…

Герцог обнял супругу за плечи, и они исчезли во тьме. Луиза огляделась. Больше не было ни тюрьмы, ни Тулузы. Вместо них, прижавшись друг к другу, стояли серые дома маленькой парижской улочки, а сама Луиза, стоя на крыльце, стучала в дверь одного из домов.

«Месье Трике… – вспомнила она. – Я приехала к нему, но в доме никого нет. Значит, нужно уезжать. Генриетта меня ждёт, волнуется…»

Луиза развернулась, попытавшись сбежать с крыльца, но не смогла сделать ни шагу.

«Проснись! – кричал страх в её голове. – Скорее, иначе будет поздно!»

Луиза открыла глаза, но вокруг ничего не изменилось. По-прежнему было черным-черно. Женщина пристально вглядывалась во тьму, пытаясь понять, на каком она свете. Постепенно сгустки тьмы проступили предметами мебели: это оказались сундук и стол. Луиза пошевелила руками, они двигались. Значит, можно хотя бы на ощупь понять, что вокруг.

Всё, до чего она смогла дотянуться, Луиза ощупала и определила, что лежит на кровати. Может, попробовать сесть?.. Ей это удалось… Уже хоть что-то! Луиза спустила одну ногу и крепко оперлась ею об пол. Ступня стояла твёрдо. Прекрасно, теперь вторую ногу… Луиза вдруг поняла, что не может этого сделать. Изогнувшись, она провела ладонью по бедру, потом по икре, всё было как обычно, тело чувствовало прикосновения. И вдруг пальцы упёрлись в широкий металлический обруч. Шершавый, с большой грубой заклёпкой, тот не оставлял сомнений в своём назначении – кандалы! От обруча куда-то во тьму убегала толстая цепь. Спина Луизы покрылась холодным потом: она была пленницей, да к тому же её приковали, как рабыню на невольничьем рынке! От отчаяния она закричала.

Жак-Костоправ отчаянно пытался связать слова в единое целое. Он стоял навытяжку в маленькой столовой, где из мебели помещались лишь старинный пузатый буфет с виноградными гроздьями на дверцах да стол на толстой, как бочонок, ноге в окружении жёстких стульев. У Жака – сильного, как слон, лохматого рыжего великана с умом ребёнка – имелось множество недостатков и даже пороков, но для его хозяев всё и всегда перевешивало одно существенное достоинство: поистине, собачья верность Костоправа. В своё время и для Рене это оказалось решающим аргументом. Сейчас Жак явился с докладом и с титаническими усилиями выдавливал из себя слова:

– Женщина спит… Я налил ей в питье опия… Вы велели… Но уже скоро проснётся. – Отчитавшись, великан замолчал, но, поразмыслив, поинтересовался: – Чего дальше с ней делать?..

Ответа на этот вопрос у Рене не было. Женщина свалилась, как снег на голову, испоганив такое удачное дело. Рене ещё утром сообщили об отъезде служанки. Неприглядного вида вонючий нищий обошёл все дома в том маленьком переулке, где проживал почтеннейший Трике, а потом, прихватив объедки, пожалованные сердобольными кухарками, отправился с докладом к предводителю попрошаек. Спустя два часа сообщение о том, что дом пуст, достигло ушей Рене. Как удачно, что нотариусу пришло в голову отправить прислугу в деревню. Одной заботой меньше. Зачем брать лишний грех на душу? Пусть служанка живёт.

Грехов на душе Рене накопилось много, можно сказать, с избытком, и что-то в последнее время этот груз стал сильно давить. Потянуло в церковь. Понятно же, что все эти разговоры о раскаянии и отпущении грехов – детские игрушки. Но почему-то только в церкви исчезали раздражение и бешенство, сжигавшие всё внутри. Только там, на источенной веками чёрной скамье, в тишине старинной часовни, становилось легче, и в душу сходило умиротворение. Теперь Рене даже иногда казалось, что самое главное богатство – это не золото, не дома и поместья, и даже не власть, а то, что не купишь – покой. Вот из-за этих кратких мгновений, когда душа парит, наслаждаясь блаженной лёгкостью, явившаяся не ко времени в дом Трике женщина и сохранила свою жизнь.

Решение далось нелегко, и Рене даже пришлось о нём пожалеть: Костоправ замаялся тащить непрошеную свидетельницу сначала до лодки, а потом от берега до коттеджа. К тому же бедняге приходилось караулить и кормить пленницу, а Жак был нужен совсем в другом месте. Может, стоило сразу бросить женщину в Сену?

«Одной больше, одной меньше, – подсказал Рене внутренний голос, – какая теперь уже разница?»

Жак терпеливо ожидал приказа. Этот тупица различал только белое и чёрное, силу и слабость, при нём нельзя было проявлять никаких сомнений! Придётся выбирать… Но Рене захотелось потянуть время. Многолетняя привычка изворачиваться не подвела и на сей раз: предлог все-таки нашёлся, а потом прозвучали нужные слова. Костоправ пробурчал что-то нечленораздельное и, взяв свечу, отправился в темноту подвала – выполнять очередное приказание.

Где-то наверху в аспидной темноте загремело железо. Потом над головой Луизы появился слабо освещённый квадрат. Свет от трепещущей свечи был слаб, но после кромешной тьмы казался страшно резким. Луиза прикрыла глаза руками, и теперь лишь слушала: по ступеням лестницы стучали тяжёлые башмаки.

Человек глухо топнул по земляному полу, и свет в щелях между пальцами Луизы стал ярче – вошедший приблизился к ней.

– На, пиши, – прогремел мужской голос. – Как зовут… Родню тоже.

Луиза открыла глаза и испугалась: перед ней стоял огромный широкоплечий человек в крестьянской одежде. Его голова терялась где-то в чёрноте: свеча, которую великан держал в руке, освещала лишь толстые пальцы, серую домотканую одежду и огромные, как лодки, деревянные башмаки-сабо. Тюремщик поставил на стол свечу и перо с чернильницей, туда же бросил лист бумаги. Чуть подумав, он пододвинул стол вплотную к кровати и снова повторил:

– Пиши!

– Зачем? – тихо спросила Луиза.

Великан не удостоил пленницу ответом, а лишь подтолкнул к ней лист бумаги.

«Зачем им понадобилось моё имя? – лихорадочно соображала Луиза, – хотят потребовать выкуп?»

Это давало надежду на спасение. В доме на улице Гренель хранились приготовленные для месье Трике двадцать тысяч франков. Можно было попробовать пообещать их похитителям.

«Но как я могу послать их к Генриетте?» – ужаснулась Луиза.

Никто из этих преступников вообще не должен был узнать о существовании юной герцогини де Гримон! Но это значило, что у её тётки шансов вырваться отсюда не будет!

«Господи, помоги, научи, что делать…» – молилась Луиза.

– Пиши! – уже злобно прорычал великан и грохнул кулаком по столу.

– Сейчас, – отозвалась Луиза и потянула к себе лист бумаги.

Тюремщик наклонился к ней, разглядывая пленницу. Лучше бы он этого не делал – великан оказался уродом. Маленькие глазки-щёлки прятались в складках кожи, толстые щёки подпирали набухшие лиловые мешки под глазами, а вывернутые наружу губы широченного рта напоминали о жабе.

– Давай! – торопил урод.

Луиза обмакнула перо в чернильницу и написала свои имя и фамилию. Великан задумчиво пялился на чёрную строчку, похоже, тот не умел читать. Луиза положила перо, и её тюремщик снова разволновался:

– Себя написала? – пробасил он.

– Написала!

– Родню пиши, – велел урод. – Как зовут и живут где.

– Зачем?

– Деньги заплатят – отпустим тебя.

Луиза отметила это «отпустим». По крайней мере, над этим косноязычным громилой имелся кто-то старший. Они предлагали её родным выкупить пленницу. Грех было не воспользоваться шансом!

«Но как же Генриетта? Не дай бог, это чудовище увидит девочку!» – ужаснулась Луиза.

Тюремщику, как видно, надоела ее нерешительность, великан навис над Луизой и коротко сказал: – Убью…

Заявление и взгляд, брошенный им на пленницу, были настолько выразительными, что не оставляли никаких сомнений в намерениях похитителей.

«Надо попытаться, – решилась наконец Луиза, и тут же спасительная мысль пришла ей в голову: – Орлова не могла оставить Генриетту одну и уехать».

Мадемуазель де Гримон представила хрупкую фигурку русской дамы и её милое, умное лицо. В этой женщине было столько достоинства и мужества, она не могла бросить на произвол судьбы попавших в беду! Луиза взяла перо и вывела под своим именем адрес дома на улице Гренель, а под ним написала: «Агата Орлова».

Глава седьмая. Долгожданное письмо

Луиза де Гримон! В это было невозможно поверить. Имя из прошлого. Сколько лет назад родилась эта ненависть? Больше тридцати, а жжёт, как свежая рана. Почему-то вспомнились сицилийские нравы: среди тех, кто работал на Рене, было несколько уроженцев этого острова. У сицилийцев обиду не прощают столетиями, каждый родившийся мужчина знает, что он должен будет отомстить, а если все мужчины погибают в кровавой вендетте, то за оружие берутся женщины.

«Ей досталось всё, а мне ничего…» – осой ужалило воспоминание.

Старые обиды ядом растеклись по жилам, но сейчас нельзя было поддаться соблазну и начать мстить. В первую очередь – дело! Это правило уже принесло Рене миллионы франков, нечего было пренебрегать им теперь. Имя, написанное на обрывке бумаги, подтверждало предательство Трике, как ничто другое. У тулузских имений имелись наследники, а мэтр даже не предупредил. Хотя чему удивляться?! Нотариус был, как всегда, оборотист: сначала тот взял деньги за оформление спорной собственности, чтобы Рене некуда было деваться, а следом содрал бы ещё больше за избавление от претензий настоящих наследников.

– Вот скотина! – вырвалось у Рене.

Впрочем, подлец-нотариус уже получил по заслугам, а законная наследница вскоре отправится вслед за ним.

«В Сену? Или застрелить в подвале и закопать в саду?» – толкало искушение. Думать об этом было очень приятно.

Рука Рене сама потянулась к пистолету. Нет, это не дело! Ведь было же принято решение вытрясти из родни пленницы деньги. В планы Рене не входило отпускать Луизу де Гримон. Но чем чёрт не шутит, может, за неё заплатят? Мошенники – народ суеверный и знают, что, если хоть раз откажешься от денег, ты уже их не увидишь никогда. Взгляд Рене скользнул по листку с именем врага. Второй строчкой был записан адрес особняка на улице Гренель, а под ним – имя женщины, похоже, русской.

«Только русских мне здесь не хватало!» – полыхнуло в душе раздражение, а внутренний голос напомнил, сколько уже было неприятностей от русских и как плохо всё закончилась. Лучше уж пристрелить Луизу де Гримон, да и дело с концом.

Перспектива была заманчивой, но жадность и суеверность пересилили. Пленница умрёт, но только когда станет ясно, что из этой коровы выдоили последнее. Решение ещё потребует характера и выдержки… Голос Рене громом разнёсся в глубине коридора:

– Костоправ!..

Тяжёлые шаги протопали по лестнице, и в дверях появилась огромная, неповоротливая фигура.

– Чего?.. – осведомился Жак.

– Не «чего», а «что угодно», разговорчивый ты мой!

Костоправ молча кивнул огромной лохматой головой, давая знать, что понял. Злоба в душе Рене заполыхала огнём. Ох, видно, опять придётся искать успокоения в старой часовне! А как тут не взбеситься, если приходится иметь дело с такими остолопами? Пришлось до боли прикусить губу, чтобы не сорваться. Это помогло, и голос Рене прозвучал на удивление ровно:

– Иди сейчас к этой женщине и скажи, чтобы она написала письмо домашним. Сумма выкупа – пятьдесят тысяч франков. Письмо принесёшь мне. Да припугни её хорошенько! Смотри, чтобы через четверть часа записка была у меня.

Жак всё так же молча кивнул и отправился в подвал. Он вернулся даже быстрее назначенного времени и положил на стол коротенькую записку. Глаза Рене скользнули по строкам. Луиза де Гримон писала:

«Дорогая Агата! Я попала в беду. За мою жизнь требуют выкуп в размере пятидесяти тысяч франков. Вы знаете, что, кроме вас, в Париже у меня никого нет. Умоляю, займите мне столько, сколько сможете, а недостающую сумму попросите в Вене у светлейшей княгини Екатерины Черкасской. Она вместе с мужем живёт в доме своей тётки, рядом с императорским дворцом Хофбург. Вся моя надежда только на вас. Не сочтите за труд сами съездить в Вену. Для меня это вопрос жизни и смерти».

Тон письма подсказал Рене, что его пленница не испугалась обозначенной суммы. Отлично! Значит, потом можно будет выдвинуть дополнительные требования и увеличить сумму. Одно было плохо, в письме женщина искала помощи у княгини Черкасской, а эта фамилия пугала Рене.

«Может, вообще не связываться? – подсказал внутренний голос. – Бережёного Бог бережёт…»

Но денег было жаль, к тому же пленница всё равно умрёт раньше, чем её высокопоставленные друзья опомнятся, а там – ищи ветра в поле…

Жадность пересилила страх, и перо Рене заскользило по бумаге. Под подписью Луизы де Гримон появилась ещё пара строк. Доверять доставку письма Костоправу было слишком опасно: за ним могли проследить. Пришлось собираться… Спустя четверть часа двуколка, запряжённая крепкой вороной лошадкой, уже катила в сторону Парижа. Письмо прибыло в кармане Рене на рынок Анфан-Руж, а оттуда уже мальчишка-посыльный понёс конверт по нужному адресу. Если надежды пленницы – не иллюзии, а её подруга согласится заплатить за жизнь Луизы де Гримон, то об этом скоро станет известно. Следовало лишь набраться терпения и дождаться ответа от этой Орловой.

Орлова расположилась в гостиной. Надо было выверить планы предстоящих им на сегодня дел. Фрейлина сложила листочки с расчётами мэтра Трике в большой конверт и сказала:

– Копию с тайного гроссбуха мы сняли, теперь пора вернуть бумаги полиции.

– А что будем делать с документами, собранными для королевской канцелярии? – поинтересовалась Генриетта.

– Их мы, конечно, брать с собой не будем, только упомянём о них в разговоре с майором. Вы ведь хорошо запомнили нашу версию?

– Да, конечно! Мы с вами вчера были в конторе Трике, где искали документы, связанные с моим наследством. Нашли их в архиве. Там между листами мы обнаружили записи с расчётами и сейчас хотим передать их полиции.

– Умница, – ласково похвалила фрейлина.

Орлова старалась почаще ободрять Генриетту, ведь прошедшие с момента исчезновения её тётки дни так и не принесли никаких вестей о пропавшей, и девушка была сама не своя. Орлова тоже извелась, она понимала, как рискует, скрывая от полиции факт похищения мадемуазель де Гримон, но держалась из последних сил. Пока Луиза жива, они должны молчать!.. Устав от сомнений, Агата Андреевна тайком от своей юной подопечной вновь разложила карты и сразу вздохнула с облегчением: расклад оказался похожим на предыдущий. Ощущение опасности по-прежнему пронизывало всё – и прошлое и будущее. Да и трое врагов Луизы никуда не исчезли, но судьба всё равно обещала пропавшей женщине жизнь и союз с любимым.

«Всё! Прочь сомнения! Я буду стойкой», – пообещала себе Орлова.

Она не допустит паники, не подвергнет мадемуазель де Гримон опасности. Однако утаивать от полиции улики – тоже не дело, ведь майор с подчинёнными искали убийцу. Накануне фрейлина скопировала записи покойного Трике, а сегодня собиралась вновь встретиться с месье Фабри. Коляска уже стояла у крыльца, чтобы отвезти дам в префектуру. Может, и не стоило тащить с собой Генриетту, но Орлова, на всякий случай, не расставалась с девушкой ни на минуту.

Агата Андреевна взяла свою подопечную под руку и поспешила вниз. В коляске они вновь прорепетировали рассказ о вчерашнем посещении конторы нотариуса. Орлова задала своей спутнице несколько вопросов, и когда та чётко на всё ответила, успокоилась. Навряд ли префект что-нибудь заподозрит. Фрейлина очень рассчитывала на его доброе расположение. Очарованный красотой юной герцогини майор Фабри так любезен, а самое главное, очень полезен Агате Андреевне.

Ехали дамы где-то с полчаса, и фрейлина заметила, что двигаются они приблизительно в том же направлении, куда ездили, разыскивая контору мэтра Трике. Префектура занимала длинное тёмно-серое двухэтажное здание с крохотными окнами и массивными решётками. В плане оно имело форму треугольника – три одинаковых мрачных фасада глядели на три улицы, две из которых заканчивались на маленькой площади, смыкая стены здания скошенным углом. Именно в этом месте, меж толстых гранитных полуколонн и располагался вход в префектуру.

Коляска остановилась у крыльца. Орлова крепко зажала локоть Генриетты, и они прошли внутрь. Префект оказался на месте. Расчёт мудрой фрейлины оправдался – увидев златовласую герцогиню, майор расцвёл и рассыпался в любезностях. Усадив девушку на стул у двери, фрейлина заняла место возле стола хозяина кабинета и постаралась привлечь его внимание.

– Ах, майор! Вы не представляете, что мы пережили! – воскликнула Орлова, всплеснув руками.

Бурно жестикулируя, она принялась излагать свою версию находки записей месье Трике. К её удовольствию, услышав о самовольном посещении конторы, Фабри и бровью не повёл. Не заинтересовал майора и вопрос о наследстве.

– Мы не стали рыться в конторских шкафах, – равнодушно сообщил он, – там чёрт ногу сломит, у этих крючкотворов все бумажки на одно лицо.

– Вот именно, что на одно! Как вы точно подметили, – льстиво поддакнула Агата Андреевна и плавно перешла к рассказу об обнаруженных листках с записями Трике. Закончила она патетическим заявлением: – Мы тут же кинулись к вам, дорогой майор. Вдруг это важно для расследования, а мы с герцогиней по незнанию унесли улики.

– Главное, что вы вовремя всё вернули, – великодушно изрёк префект, бросив взгляд в сторону молчаливой Генриетты.

Девушка скромно улыбнулась и опустила глаза. Фабри высыпал на стол листки из переданного фрейлиной конверта и стал перебирать их.

– Я несильна в делах, но мне это показалось похожим на расчеты, – скромно, но настойчиво напомнила о себе Орлова. – Вам, конечно, виднее, майор, но управляющий из тверского имения расчерчивает свой гроссбух почти так же. Мой управляющий – из немцев, но для меня пишет по-французски. Так у него, знаете ли, всё прямо как здесь. Обязательно – название покупки, сумма и дата. А если перекупщик или приказчик на подряде имеется, так мой немец в последней колоночке заносит его фамилию и сумму вознаграждения.

Фабри оглядел принесённые листы и подтвердил, что, похоже, всё так и есть, как она рассказывает.

– Во всех странах счётные книги ведутся одинаково, – глубокомысленно изрёк майор, и Орлова поспешила развить успех:

– И ведь представляете, каков обманщик оказался этот Трике! Он уже включил в список имение герцогини, а сам даже не сдал документы в королевскую канцелярию. Вы понимаете, как он нас подвёл?!

Агата Андреевна перегнулась через стол и ткнула пальцем в ту строку, о которой рассказывала. Майор внимательно прочитал запись и сообщил:

– Ну, мадам, оба мошенника уже получили по заслугам. Сначала Трике, а потом этот. – Фабри указал пальцем на последнюю графу и презрительно закончил: – Баре из Тулузы.

– Как?! – в один голос воскликнули гостьи, и довольный их изумлением майор объяснил:

– Его нашли сегодня утром в номере гостиницы. Застрелили молодчика, пока тот спал. Я сразу понял, что это подельник нотариуса. Ведь на трупе этого Баре – как раз на груди – валялся розовый бутон. А ваш рассказ только подтверждает мою версию.

– Но что этот человек делал в Париже, если сам живёт в Тулузе? Приехал к Трике? – подала голос Генриетта.

– Может, и к Трике, а скорее всего, к их общему врагу, – майор прямо-таки расцвёл от внимания юной герцогини. – Ваша светлость, мы обязательно дознаемся, в чём тут дело, и убийцу найдём. Я уверен, что обоих мужчин убил один и тот же человек. В саквояже Баре мы обнаружили заверенную по всем правилам копию выписки из реестра Тулузы. Видно, он просто не успел передать документы заказчику.

Похоже, что одна и та же мысль мелькнула у Орловой и Генриетты, они переглянулись и поняли друг друга без слов. Фрейлина сразу же вцепилась в префекта:

– Ах, майор, успокойте нас, ради бога! Эта выписка не касается имения герцогини в Тулузе? Это не та собственность, к которой относится запись в гроссбухе Трике?

Судя по растерянному взгляду префекта, тот не удосужился прочитать выписку, но признавать столь заметную промашку ему не хотелось. Фабри с широкой улыбкой любезного хозяина поднялся со своего места и заявил:

– Мадам, я сейчас покажу вам этот документ, вы всё увидите своими собственными глазами.

Прикрыв дверь, он поспешно вышел из кабинета. Генриетта тут же вскочила, бросилась к Орловой и прошептала:

– Неужели этих двоих убили из-за имения? Тогда тётя окажется следующей!

– Нет, с Луизой всё будет хорошо, – твёрдо сказала фрейлина и, помолчав, добавила: – Прошу, чтобы вы ни прочитали в этой выписке, постарайтесь не подать вида. Слава богу, пока нашему майору не приходит в голову, что кое у кого есть серьёзный мотив расправиться с обоими убитыми – ведь они обманули именно вас. Вы – наследница, а значит – первая подозреваемая. Чтобы майор подольше оставался в неведении, ведите себя ровно и спокойно. Сможете?

– Я постараюсь… – пообещала Генриетта, но предательская бледность, проступившая на её щеках, подсказала Орловой, что она, наверное, требует слишком много от семнадцатилетней девушки.

Стук подкованных каблуков возвестил о возвращении майора. Тот вошёл в кабинет, и женщины сразу же поняли, что дело неладно. На лице Фабри застыла смесь недоумения и подозрительности. Майор положил бумагу на стол перед Орловой и, не глядя на юную герцогиню, сообщил:

– Действительно, в выписке зафиксирована старая купчая за десятый год. Муниципальные власти в Тулузе с торгов продали имение Гримон. Тогда мне непонятно, о каком вступлении в права наследования на это имение может идти речь? Сделка – законная и обратной силы не имеет.

Майор пододвинул документ поближе к Орловой и указал на дату – сентябрь 1810 года, но фрейлина префекта не слушала. Она быстро читала текст. Майор сказал истинную правду: сделка выглядела безупречной (по крайней мере, на бумаге). Реквизированное имущество было продано властями на открытых торгах покупателю, давшему на аукционе наибольшую цену. Агата Андреевна сначала не поверила своим глазам, увидев сумму сделки, она даже посчитала ногтем нули, прежде чем осознала, что покупатель заплатил за наследство юной герцогини два миллиона триста тысяч франков. Но самым главным было не это. Фрейлина наконец-то поняла, кого они ищут. В графе «покупатель» значилось: «Светлейший князь Базиль Черкасский», а чуть ниже нотариус города Тулузы подтверждал, что настоящая выписка скопирована и заверена в интересах наследника умершего покупателя – его сына Жильбера. Ниже был указан адрес наследника – особняк на улице Савой, и имя его опекуна – графиня Мари-Элен де Гренвиль.

Вновь и вновь перечитывала Орлова документ, старалась запомнить все детали, но тишина в кабинете стала настолько зловещей, что фрейлине пришлось демонстративно отодвинуть бумагу. Скроив возмущенную мину, Агата Андреевна оглянулась на Генриетту и заявила:

– Вот всё и встало на свои места, дорогая! Теперь понятно, почему этот мошенник так долго водил нас за нос. Он прекрасно знал о том, что имение по закону не может быть отчуждено у добросовестного покупателя. Негодяй просто хотел нажиться на нас!

– А как же письмо из королевской канцелярии? – подыграла спутнице Генриетта. Её голос дрожал, казалась, что юная герцогиня вот-вот заплачет.

– Скорее всего, в дворцовые книги забыли внести сделку по продаже имения, – вздохнула Орлова и ласково добавила: – Не нужно расстраиваться, вы и так богаты, а это имение двадцать лет простояло заброшенным. Сколько уже было случаев, когда наследникам возвращали старые поместья, и те, разоряясь, тратили последние деньги на их восстановление.

– Вы правы, – согласилась Генриетта, – дядюшка Карл полностью разорился на этом, и наши прежние соседи тоже.

Девушка лучезарно улыбнулась полицейскому и поблагодарила:

– Огромное вам спасибо, майор! Быть может, вы сейчас спасли всё моё состояние. – Генриетта повернулась к Орловой и капризным голоском маленькой девочки поинтересовалась: – Так мы можем наконец переехать в Фонтенбло?

– Конечно! Завтра же уедем, – не моргнув глазом, пообещала Орлова. Не переставая рассыпаться в цветистых благодарностях майору, она подхватила Генриетту под локоть и вывела её из кабинета.

Фрейлина вздохнула спокойно, только когда их коляска остановилась перед серым мраморным крыльцом особняка маркизы де Сент-Этьен. Женщины вошли в дом.

– Нам нужно сегодня же найти другое жильё, – вздохнула Орлова, и, предвосхищая вопросы юной герцогини, добавила: – Я буду наведываться сюда каждый день в ожидании вестей от Луизы, но вас нужно спрятать. Мне, похоже, не удалось полностью развеять сомнения нашего бравого майора, а раз так, то мы не имеем права рисковать.

– Но… – начала было Генриетта и сразу умолкла, увидев дворецкого, спешащего им навстречу с маленьким подносом для почты в руках. На начищенном до блеска серебре белел одинокий конверт, скреплённый размазанной печатью из бордового сургуча. Обе женщины затаили дыхание.

– Вам письмо, мадемуазель, – обратился дворецкий к Орловой. – Мальчишка-посыльный с полчаса как принёс.

Агата Андреевна сломала печать и пробежала строки глазами.

– Ну что там?! – нетерпеливо воскликнула Генриетта.

– Всё в порядке, – успокоила её Орлова и, дождавшись, пока дворецкий удалится в конец коридора, добавила: – Луиза жива. Похитители требуют за неё пятьдесят тысяч франков. Меня предупреждают, что я не должна обращаться в полицию и пытаться проследить за посыльными, а ответ мне следует передать торговке рыбой по имени Селеста, стоящей в первом от входа ряду на рынке Анфан-Руж. Пойдёмте готовить ответное письмо.

Глава восьмая. Улица Савой

Генриетта перечитала письмо с десяток раз. То, что его первую часть написала тётя, не вызывало сомнений. Однако было непонятно, почему Луиза во всём полагается на Орлову, как будто племянницы нет и в помине. Зачем занимать деньги у малознакомого человека, если в сундуке лежат более двадцати тысяч франков, а остальное можно запросто взять в ломбарде? Генриетта не сомневалась, что хозяйка этого дома простит своих гостей, если они заложат на какое-то время её столовое серебро. Ведь это – вопрос жизни и смерти! Но обернувшись к Орловой в надежде, что та разделит её возмущение, юная герцогиня испугалась: фрейлина уставилась на кривоватые чёрные строчки в конце письма и замерла.

«Да что она там видит?» – поразилась Генриетта, но спросить не решилась.

Девушка скользнула взглядом по приписке. Неизвестный человек, похоже, не слишком утруждался – буквы плясали, словно начертанные спьяну:

«Если вы согласны выкупить жизнь отпрыска этого жалкого рода, торопитесь. Напишите о своём решении. Письмо отдадите лично в руки торговке рыбой Селесте. Она стоит в первом ряду от входа на рынке Анфан-Руж. Не вздумайте доносить в полицию или следить за посыльными. Об этом сразу станет известно, и Луиза де Гримон умрёт. Если вы не дадите ответ за два дня, это будет расценено как отказ».

Орлова пошевелилась, словно возвращаясь к действительности, и Генриетта решилась заговорить:

– Агата Андреевна, почему тётя так написала, как будто мы сами ни на что не способны? У нас своих денег здесь больше двадцати тысяч! Зачем ехать в Вену, если можно быстро достать деньги под залог в Париже?

– Луиза хочет, чтобы я увезла вас отсюда, – объяснила Орлова. – Это главная мысль её письма. Она подчёркивает, что родных у неё в Париже нет, чтобы похитители не начали охоту на вас. Отсюда и просьба, чтобы я поехала в Вену. Я так понимаю, что Луиза отсылает вас к друзьям семьи?

– Да, к миледи…

– Ну, с желанием вашей тёти все ясно! Луиза знает, что вы расскажете мне про деньги и надеется, что я предложу похитителю аванс, а за остальными «поеду в Вену». Все её мысли – о вашей безопасности…

– Я никуда не уеду, пока она не вернётся! – побледнев, воскликнула Генриетта.

– Ваш отъезд – заветное желание Луизы. Но самое печальное содержит в себе эта приписка. К счастью, бедняжка её не видела. Ведь похититель (а если преступников несколько, то явно их главарь) записал свои требования позже. Я думаю, что разумнее и впрямь отвезти вас в Вену.

Генриетта не увидела в приписке ничего необычного. Просто угрозы, но чего ещё ждать от бандитов? Неужели Орлова испугалась? Девушка уже собралась задать фрейлине нелицеприятный вопрос, но та заговорила сама:

– Прочитайте первое предложение. Что вы видите?

– Похититель торопит… – растерялась Генриетта.

– Да, конечно, и это тоже, но я говорю о другом. Вы видите, как он отзывается о де Гримонах? Пишет: «жалкий род», что уже отдаёт личными чувствами. Преступник имеет собственную неприятную историю, связанную с вашей семьёй. Это очень опасно! Конечно же, в первую очередь для Луизы, но и для вас тоже.

– Но почему? Во Франции у нас никого нет. Мы здесь никого не знаем. Кому мы могли перейти дорогу?

Орлова лишь вздохнула. Она очень сомневалась, стоит ли говорить такие вещи Генриетте, но жизни девушки угрожала опасность. Лучше было перестараться, запугивая её сверх меры, чем пустить всё на самотёк, и Агата Андреевна объяснила:

– Похититель пишет: «жалкий род». Его тяжёлые чувства связаны с вашей роднёй. Что это за переживания, мы не знаем. Скорее всего, этому человеку нанесли обиду, либо он испытал сильное разочарование, связанное с вашей фамилией. А может, это была ревность? У ненависти множество оттенков…

– Все мои родные погибли во времена террора, нельзя же ненавидеть мертвых! – воспротивилась Генриетта.

Что можно было на это ответить? Агата Андреевна знала немало случаев, когда люди десятилетиями ненавидели умерших, более того, сколько так и не отомстивших гордецов воспринимало смерть обидчика как нанесённое судьбой новое оскорбление. Но девушка ждала ответа. Орлова видела в её глазах отчаянную надежду, что сейчас они всё поймут и жизнь наконец-то наладится. К сожалению, так не бывает!.. Фрейлина с грустью объяснила:

– Люди – существа сложные, часто с кривой и злобной душой. Такие могут жить с мечтами о мести десятилетиями, а потом нанести удар по детям и внукам обидчика.

Генриетта если и не поверила, то промолчала, а Орлова сочла за благо перевести разговор на менее острую тему:

– Дорогая, у вас нет никаких сведений о семье? Деды, бабки, дяди и тёти, кузены – для нас всё сейчас может представлять интерес.

– Есть метрики и свидетельство о браке моих родителей. Меня Луиза окрестила уже в Англии. По-моему, сохранилось ещё несколько писем. Если хотите, я принесу.

Юная герцогиня сорвалась с места и побежала в комнату тётки. Скоро она вернулась с истертым сафьяновым мешком для бумаг и тремя одинаковыми чёрными кошельками.

– Вот деньги, а это документы, хранящиеся у Луизы. В каждом кошеле было по десять тысяч франков. Видите, два – полны, а третий начат. Мы можем собрать необходимую сумму за пару дней!

– Нам нельзя это делать, – призналась наконец Орлова. – Луиза жива, пока мы будем сулить похитителю деньги за её освобождение. Как только мы передадим всю сумму, бедняжку сразу же убьют.

На глаза Генриетты навернулись слёзы, а лицо её исказила гримаса отчаяния.

– Но почему?! – всхлипнула она.

– Это преступный мир, там бесполезно взывать к справедливости. Если бы было иначе, Луиза сейчас сидела бы рядом с нами. Поэтому есть только одна возможность переиграть врага: идти на шаг впереди, предвидеть все его поступки и, самое главное, – не слишком рисковать самим. Я солидарна с Луизой. Написавший нам преступник не должен узнать о вашем существовании.

– Но он и не узнает, если я не стану выходить из дома…

– Адрес ему известен, а за домом ничего не стоит последить. Здесь есть пятеро слуг. Как говорят у нас в России, на чужой роток не накинешь платок – можно разговорить горничную или кучера, и правда вылезет наружу. Придётся срочно покинуть этот дом…

– А как же тётя?

– Я уже говорила, что буду приезжать сюда каждый день за почтой. Но это будет потом, а сейчас нам нужно написать письмо и передать его торговке рыбой.

Орлова подошла к столику с письменным прибором, достала из ящика плотный голубоватый лист с гербом де Сент-Этьенов и взялась за перо. Она набросала несколько строк, расписалась и уже приготовилась запечатать конверт, но, глянув на застывшую рядом Генриетту, протянула записку ей.

– Хотите прочесть, дорогая?

Юная герцогиня кивнула и взяла листок. Орлова ограничилась всего парой фраз:

«Я заплачу пятьдесят тысяч. Сейчас у меня есть десять, а за остальными нужно ехать в Вену».

Генриетта вернула письмо и спросила:

– Почему именно десять?

– Это достаточно много, чтобы пробудить жадность преступника, но и у нас будет куда отступить в той торговле, которую похититель, скорее всего, затеет, – объяснила Агата Андреевна.

Она запечатала письмо, поднялась и, сложив в ящик стола документы и деньги, попросила свою подопечную:

– Вы подождите меня здесь. Я съезжу на рынок и вернусь, а потом мы решим, что делать дальше.

– Тогда я пока разберу тётины документы, – решила Генриетта.

Эта была прекрасная идея: если девушка будет чувствовать себя нужной, Орловой станет гораздо легче, да и толковая помощница в этом деле была бы просто на вес золота. Агата Андреевна с воодушевлением одобрила предложение, а сама поспешила в вестибюль. Фрейлина подошла к дверям одновременно с дворецким, доложившим, что фиакр ждёт у крыльца. Орлова объяснила кучеру, куда ехать и отправилась на встречу с торговкой рыбой. Сейчас фрейлина хотела лишь одного – чтобы эта поездка на рынок была первой, но ни в коем случае не последней.

Рынок Анфан-Руж «благоухал» рыбой. Здесь, конечно же, продавали мясо, кровяные колбасы и копчености, а чёрные, как головёшки, бородатые торговцы в просторных восточных одеяниях осторожно ссыпали на маленькие весы душистые специи, но все ароматы забивал дух рыбного ряда. Это оказалось удобно – Орловой не пришлось привлекать лишнего внимания, задавая вопросы. Она пошла на запах и оказалась около двух выставленных друг напротив друга крытых рядов, заваленных большими и маленькими, безголовыми и нет, потрошёными и ещё живыми, бьющимися на скоблёных досках рыбинами.

Два десятка продавцов резкими, осипшими от постоянного крика голосами зазывали покупателей. Орлова мгновенно оказалась в центре всеобщего внимания. Множество рук потянулось к ней, а заманчивые предложения посыпались одно за другим. Как в такой обстановке передать конверт? Внимательные глаза так сверлили фрейлину, что она решительно крикнула:

– Селеста, вы оставили мне то, что я заказала?

Самая крайняя в левом ряду толстуха отнюдь не любезно глянула на Орлову, но предложенную игру поддержала:

– Да уж, как водится, мадам…

Поняв, что к их товарке явилась знакомая, все остальные торговцы потеряли к Орловой всякий интерес, что позволило фрейлине подойти к Селесте и тихо сказать:

– Я принесла письмо.

– Давайте, – прошептала торговка. Широкой красной ручищей она быстро смахнула конверт под прилавок и громко добавила: – Изволите судака взять?

Толстуха потрясла перед носом Орловой здоровенной рыбой и, уловив сомнения в глазах покупательницы, злобно прошипела:

– Берите, нечего меня под нож подводить…

Фрейлина быстро отсчитала требуемые четыре сантима и попросила, чтобы ей отнесли рыбу до фиакра.

– Ги! – крикнула Селеста куда-то назад, и из-за людских спин вынырнул парнишка лет двенадцати.

Тот окинул жёстким взглядом и Селесту, и покупательницу, но без возражений потащил рыбу вслед за Орловой. Агата Андреевна устроилась на сиденье фиакра и заставила юного носильщика долго перекладывать рыбу у неё в ногах. Фрейлина старалась получше рассмотреть паренька, чтобы хорошенько запомнить его внешность. Орлова не сомневалась, что видит перед собой того, кто станет переправлять её письма.

«По крайней мере, я знаю его имя, да и внешность теперь хорошо запомнила», – сказала она себе.

Агата Андреевна дала юному носильщику сантим и велела кучеру трогать. Оставаться у рынка и дожидаться того, что посыльный отправится к похитителю, было слишком опасно. Жизнью Луизы рисковать нельзя!

Внезапно в голову фрейлины пришла здравая мысль, что, если невозможно проследить за парнем и его мамашей, то покрутиться вокруг адреса, написанного в купчей на тулузское имение, никто не запрещает. Орлова чётко помнила, что в документе, показанном им утром майором Фабри, упоминалась улица Савой.

Агата Андреевна окликнула кучера и поинтересовалась, далеко ли от рынка до этого места. Оказалось, что ехать недалеко, и Орлова решилась.

Оставив фиакр в начале улицы, фрейлина прошлась вдоль рядов старинных особняков. Тот, что принадлежал графине де Гренвиль, оказался самым красивым. Дело было не в размерах и не в архитектуре, а в деньгах. У графини эти деньги явно водились, а у её соседей – нет. Недавно покрашенные светлой охрой стены, новенькая кованая решётка с позолоченными пиками на вершинах прутьев и ухоженные цветники, а главное, мраморный фонтан во дворе дома графини входили в разительный контраст с облупленным запустением соседних жилищ. Прямо напротив её особняка серел закрытыми ставнями когда-то величественный дом с разбитым мраморным фризом на портике. Побелка его колонн давно облезла, сами они уже выкрошились до кирпича, а заложенные досками окна напоминали бельма на глазах умирающего старца. Дом явно был необитаемым. Единственное окно с чистыми стёклами белело занавеской в крошечной сторожке у ворот.

«Удачное место для наблюдения за особняком графини», – прикинула Орлова.

Если дом необитаем, может, в нём можно дёшево снять комнату? Только с кем вести переговоры? Как будто отвечая на её вопрос, в приоткрытом окне сторожки мелькнул пышный чепец. Старушка, согнувшаяся почти вдвое под тяжестью лет, оперлась на подоконник и выложила на него три луковицы. Агата Андреевна рванулась к окну.

– Добрый день, мадам, – заговорила фрейлина и сразу же попыталась заинтересовать собеседницу: – Я ищу недорогую комнату для себя и племянницы, а у вас здесь такой большой дом пустует. Может, в нём найдётся уголок для двух бедных женщин?

Похоже, что она попала в точку: старушка с интересом глянула на Орлову и сообщила:

– Дом, конечно, пуст, да только хозяин квартирантов не берёт. Дом-то весь развалился, мебель распродана, лишь крысы одни там ходят, а виконт скрывает – стыдится. Я бы сама вас пустила. С тех пор как моего сынка (он тут и за сторожа, и за садовника был, а если надо, то и крышу латал) в армию забрали, мне и жить стало не на что. Вон видите, луком торгую. Лук продам – хлеба куплю, а не продам, так одним луком и обойдусь. Коли вы без претензий, так комната свободна, а я – на кухне посплю.

– Вы позволите мне зайти и посмотреть? – не веря своей удаче, спросила Орлова.

Старушка велела ей подойти к воротам, сказав, что калитка в них днём всегда открыта. Сторожка и впрямь оказалась крохотной – кухня с обеденным столом и плитой, и маленькая комната, где помещались кровать и топчан, а в углу – узкий шкаф. Зато окно комнаты смотрело как раз на открытые ворота особняка графини де Гренвиль. Сейчас из них выезжал лаковый экипаж, запряжённый вороной парой. Кучер аккуратно направил лошадей на улицу, экипаж развернулся, и Орлова увидела красивую брюнетку в чёрном траурном платье, такой же тальме и тёмной шляпке. Несмотря на мрачный наряд, женщина казалось яркой – круглые глаза оживлённо блестели, на щеках цвёл румянец, а ярко-алый крупный рот даже издали бросался в глаза.

«А ведь она накрашена, – поняла Орлова, – если это траур, то дама явно не страдает».

В комнату заглянула хозяйка сторожки и осведомилась:

– Ну что, решили?

– Нам с племянницей всё подходит. Если цена «не кусается», то мы уже завтра утром смогли бы переехать.

Женщина намёк поняла или же она очень нуждалась, по крайней мере, запрошенная ею цена оказалась скромной. Орлова заплатила за месяц вперёд, а в качестве подарка пообещала купленного на рынке судака. Хозяйка, которую звали Клод, рассыпалась в благодарностях и проводила новую квартирантку до фиакра. Забрав рыбу, старушка удалилась, а весьма довольная Орлова поехала обратно.

Все дорогу до улицы Гренель фрейлина обдумывала новый поворот событий, а приехав, рассказала Генриетте о том, где они теперь будут скрываться.

– С утра нужно успеть купить простую одежду для нас обеих. Вас не пугает такая скудная жизнь? – на всякий случай поинтересовалась Орлова, хотя уже знала, что услышит в ответ.

– Это ещё не скудная, – подтвердив её догадку, отозвалась Генриетта, – я видела и похуже.

– Ну что ж, значит, всё решено, – кивнула Агата Андреевна и рассказала ей о графине де Гренвиль. Генриетта никогда не слышала такого имени, да и описание внешности этой дамы ни о чём ей не говорило. Орловой же казалось, что какая-то деталь, увиденная утром, очень важна, но что это такое, фрейлина так и не смогла понять. Деталь ускользала из памяти, не даваясь в руки, будто вёрткая серебристая рыбка на мелководье.

«Купчая! – вдруг вспомнила Орлова, и, как озарение, мелькнуло воспоминание: – Фамилия покойного владельца имения – Базиль Черкасский! Не родня ли он княгине Екатерине и её мужу? Надо спросить Генриетту…»

– Дорогая, я сейчас вдруг вспомнила имя человека, купившего с торгов ваше имение, – начала фрейлина. – Графиня де Гренвиль числится в купчей как опекун его наследника Жильбера, а самого покупателя звали Василий Черкасский. Вы не его знаете?

Юная герцогиня побледнела и, словно бы её не держали ноги, рухнула на стул. Гримаса ужаса, застывшая на лице девушки, яснее всяких слов говорила о том, что она знает этого человека. Но вот готова ли Генриетта поделиться своими тайнами?

Глава девятая. Исповедь Генриетты

«Что с моими ногами?» – Генриетту охватила паника. Она даже потянула вверх край белой юбки, но это ничего не изменило. Её ступни в расшитых мелкими цветочками шёлковых туфельках стояли на полу именно в том месте, где и должны, но Генриетта их не чувствовала. Все внутри неё дрожало от отчаяния. Где-то глубоко под сердцем родился вопль, но наружу вырвался лишь слабый стон. Девушка уже ничего не понимала. Похоже, она вновь начала раскачиваться, как всегда неосознанно делала в минуты отчаяния, но тонкие руки ухватили её запястья и крепко сжали.

– Тихо, дорогая! Всё будет хорошо. Мы справимся, – прошептал ласковый голос.

«Орлова», – поняла Генриетта.

Она попыталась сосредоточить взгляд на лице застывшей перед ней фрейлины. В глазах Орловой светилось сочувствие, и Генриетта была этому рада. Обычно она никому не позволяла жалеть себя, а сейчас поняла, что сочувствие – это прекрасно. Словно протянутая навстречу рука или обещание помощи. Нужно всё рассказать Агате Андреевне… Но ведь тогда придётся впустить другого человека в свою душу – в самый сокровенный из миров, туда, где никто никогда не был, даже обожаемой тётке в этот уголок сердца Генриетты ход был закрыт. Признаваться в своих тайных мыслях?.. Нет! Это совершенно невозможно!..

Фрейлина всё поглаживала руки Генриетты и приговаривала:

– Сейчас уже станет легче! Это от испуга, от неожиданности!

– Да, спасибо… Мне уже лучше, – прошептала девушка.

Она попробовала пошевелить носками туфель, и когда это получилось, обрадовалась. Генриетта крутила пальцами, перекатывала ступни с носка на пятку, и постепенно к ней вернулись былые ощущения. Она снова чувствовала ноги. Хвала Деве Марии, всё обошлось!

Генриетта поднялась и сделала несколько шагов, ноги как будто и не отказывали вовсе. Стало стыдно. Неужели это от страха?! Она никогда ничего не боялась, а тут струсила! Ещё не хватало рухнуть в обморок, как принцессе голубых кровей. Девушка виновато глянула на Орлову, та уже вернулась на своё прежнее место у стола и теперь ждала, пока Генриетта сможет продолжить разговор. Пришлось собраться с мужеством и извиниться:

– Простите, Агата Андреевна, со мной такое впервые.

– Ничего дорогая, бывает, – откликнулась Орлова и, помолчав, с опаской спросила: – Вы сможете обсуждать со мной этого человека?

Она не назвала имени, но Генриетта прекрасно помнила, что было сказано. Ничего не поделаешь! В конце концов, сейчас на кону стояла жизнь Луизы, и нечего было цепляться за девичьи мечты. Они того не стоили!.. Генриетта посмотрела в голубые глаза своей собеседницы и призналась:

– Я слышала об этом человеке и в общих чертах знаю его историю. Он принёс много зла миледи и её мужу, хотя Черкасские всегда избегали этой темы. Но это не моя тайна, поэтому я не знаю, вправе ли обсуждать с вами эти события.

– Эти слова делают вам честь, – заметила Орлова, и в её голосе проскользнули нотки уважения. – Однако мы с вами находимся в той ситуации, когда тайны, в том числе и чужие, могут оказаться причиной наших бед. Я обещаю, что всё, что услышу, останется между нами, если только не придётся выбирать между благородством и жизнью Луизы. На таких условиях мы сможем поговорить?

– Сможем, – кивнула Генриетта. Она на мгновение прикрыла глаза, будто бы возвращаясь в прошлое. Сменяя одна другую, яркими картинками промелькнули перед ней события прошлогодней драмы, и девушка заговорила: – Князь Василий приходился Алексею Черкасскому дядей. Вы, может, слышали, что во время битвы под Москвой князь Алексей получил ранение, но его по ошибке объявили убитым. Так в газете и написали, и тогда князь Василий объявил себя наследником. Он явился к четырём сёстрам князя Алексея и начал распоряжаться не только их состоянием, но и жизнями. Первое, что он сделал, – стал принуждать старшую из сестёр выйти замуж по его указке за богатого старика, а когда племянница отказалась, очень сильно её избил, а няню, которая попыталась защитить княжну Елену, убил.

– Да уж, хорош опекун! – вздохнула Орлова и уточнила: – Но поскольку Алексей Черкасский остался в живых, власть этого Василия над девушками закончилась?

– Я не знаю всех подробностей, но Алексей Николаевич долго лечился, совершенно не представляя, что его самого объявили умершим, а князь Василий командует в его семье. Тётка, которая жила с девушками, увезла трёх меньших в имение своей подруги, там они долго скрывались, а Елена сбежала. Она потом оказалась во Франции, где стала маркизой де Сент-Этьен.

Но фрейлину интересовала судьба преступника.

– Князя Василия судили? – поторопила она рассказчицу. – Что-то я ничего не слышала о подобной истории.

– Нет, до суда дело не дошло. Этот человек умер, а Черкасские не захотели трясти грязным бельём, заявляя на родного дядю. Князь Василий пробрался в лондонский дом своего племянника и попытался убить и его самого, и его жену. Только чудо спасло нашу миледи.

Девушка замолчала, не решаясь сказать главное, но Орлова не отступала: не торопила, но и не спускала с Генриетты внимательных глаз.

«Говорить или нет?» – терзалась девушка, она просто не могла произнести драгоценное имя. Казалось, что если оно прозвучит, то мечты рассыплются в прах, а надежда когда-нибудь стать счастливой исчезнет. Ведь это было имя мужчины, которого она любила. На одной чаше весов лежали мечты, а на другой – жизнь Луизы. По большому счёту, выбора не было, осталось только признаться:

– Тогда миледи и её мужа спас один человек. Его зовут Николай Черкасский, и он приходится князю Василию сыном. Ник сбил отца с ног, чтобы кузен смог забрать пистолет. Да только преступник сумел вырваться и побежал. На мраморной лестнице он поскользнулся, упал и разбил голову, а к утру умер в больнице. Князь Николай увёз тело отца в Россию и больше не давал о себе знать.

Вот всё и сказано. Или не всё? Генриетта ведь промолчала о том, как Ник поразил её воображение. Конечно, тот, как и все Черкасские, оказался красавцем. Но дело было совсем не в этом. Просто душа тянулась к этому рыцарю, а ещё Генриетта сердцем чувствовала, как они похожи. В жизни этого сильного и умного мужчины тоже было много боли, ему тоже не хватало тех, кто мог его любить. Генриетта замечала и щемящую боль в слабой улыбке, и грустный взгляд светло-карих глаз. Всё понимала, но молчала: боялась выдать себя. Уж она-то знала, что Николай Черкасский не примет жалости, тот, наоборот, сам стремился опекать всех в доме. И для Генриетты у него нашлись тёплый взгляд, добрые слова и искренне восхищение. Никто не слушал её так, как Николай Черкасский! С тех пор она пела только для него… Но случилось то, что случилось, и, рухнув под тяжестью горя и стыда, князь Николай уехал, даже не вспомнив о юной герцогине.

– Я понимаю Черкасских… – напомнила о себе Орлова. – История вышла неприглядная. Но как может взрослый мужчина, а я так понимаю, что Николай Черкасский именно таков, быть сыном француженки, которой по виду не дашь больше тридцати?

– Нет, Ник и его брат – дети от первого брака, – оживилась Генриетта и, вспомнив случайно услышанный разговор, объяснила: – Князь Василий женился на француженке, когда овдовел, это было перед войной с Наполеоном. Я не знаю подробностей, со мной никто об этом не говорил.

– Что неудивительно, – пробормотала Агата Андреевна.

Она задумалась, пытаясь осмыслить услышанное, а её юная собеседница замолчала. Генриетта только сейчас поняла, что долгожданное наследство отца, которое она хотела подарить тёте, оказывается, принадлежит детям Василия Черкасского. Так значит, и князю Николаю? Неужто им придётся судиться? Вот так просто – стать соперниками?.. Нет! Ни за что!.. И Генриетта, не выдержав, воскликнула:

– Так что же мне теперь, судиться с князем Николаем? Я не могу это сделать!

– Почему? – не поняла Орлова. – Нужно уметь защищать свои интересы. В этом нет ничего постыдного, наоборот, это достойный и сильный шаг.

– Я не могу… Он был очень добр ко мне…

Как объяснить этой здравомыслящей женщине, что Генриетта скорее даст отрезать себе руку, чем согласится причинить боль мужчине, в которого влюблена? Ей не привыкать к бедности, она другого и не знала. Это сейчас тёткина мастерская стала приносить доход, да и в доме княгини Черкасской они жили на всём готовом. Зачем же тогда наследство? Пусть оно достанется Нику! Может, оно сделает этого прекрасного человека чуть-чуть счастливее и прогонит печаль из его глаз…

Генриетта вдруг поняла, что Орлова внимательно за ней наблюдает. Во взгляде фрейлины мелькнуло понимание, и кровь хлынула смутившейся девушке в лицо: вот её любовь и перестала быть тайной. Как теперь поведёт себя Агата Андреевна? Неужели отчитает или, что ещё хуже, высмеет? Но фрейлина не спешила выносить суждение. Она поднялась, подошла к столику с письменным прибором, и, взяв в ящике листок, принялась что-то чертить. Заинтригованная, Генриетта подошла, наклонилась над плечом Орловой и увидела в центре листа большой квадрат, помеченный как «наследство». Слева фрейлина нарисовала квадрат «Генриетта», а справа – такой же с надписью: «Василий Черкасский». От последнего квадрата она провела стрелки к двум маленьким прямоугольникам, помеченным как «Ник. Черкасский с братом» и «Жильбер».

Заметив, что девушка с любопытством рассматривает рисунок, Орлова зачеркнула квадратик с её именем и объяснила:

– Предположим, что вы отказались от своего наследства. Князь Василий умер, так что имущество должны получить его дети. Судя по всему, сыновья от первого брака и не подозревают о том, что могут получить земли во Франции, а вот опекунша маленького Жильбера – графиня де Гренвиль – прекрасно обо всём осведомлена. Так что ваш отказ судиться делает подарок именно этой женщине, а не доброму и благородному князю Николаю. К тому же мы не знаем главного – есть ли завещание? Если вспомнить ваш рассказ о том, как сын помог задержать преступного отца, скорее всего, отношения между ними оставляли желать лучшего. Что-то мне подсказывает, что в завещании мы не найдём ни князя Николая, ни его брата. Так что не стоит горячиться и отказываться от борьбы за наследство, более того, возможно, что князь Николай ещё станет вашим союзником в этом деле.

– Да?..

– Почему бы и нет?

Господи, это было бы подарком судьбы! Генриетта мгновенно представила, как они с Ником обсуждают своё общее дело. Он тогда, наверно, будет серьёзным, но лёгкая грустноватая улыбка приподнимет уголки его губ, делая лицо проникновенно-светлым. За эту улыбку Генриетта была готова отдать всё на свете, не то что наследство.

Агата Андреевна, как видно, не подозревавшая о мечтах юной герцогини, трезво заметила:

– Но оставим наследство на потом. Сейчас важны лишь жизнь Луизы и ваша безопасность. Мы должны покинуть этот дом и все усилия направить на то, чтобы установить личность похитителя. Времени у нас совсем не осталось, давайте собираться.

– Хорошо…

Генриетта поднялась и уже было пошла вслед за фрейлиной, когда её взгляд упал на забытый кожаный мешок с бумагами. Вот ведь, бестолковая! Орлова дала ей задание, а она молчит! Нужно поскорее доложить о находках.

– Ой, Агата Андреевна! – воскликнула Генриетта. – Я ведь совсем забыла вам сказать, что нашла в бумагах тёти несколько писем. Они были написаны моим отцом к матери ещё до их свадьбы. Там, по-моему, нет ничего необычного, но зато я обнаружила наше родословное древо. Вам это интересно?

Орлова замерла в дверях, а потом возвратилась к столу.

– Сейчас это как раз то, что нужно. Если повезёт, мы найдём зацепку и поймём, кто из ваших родных и где перешёл дорогу похитителю, – обрадовалась она.

Генриетта развязала шнурок, продёрнутый в горловину мешка, и осторожно достала скрученные в свитки документы, с десяток одинаковых потёртых конвертов с раскрошившимися печатями из красного сургуча, а потом потрескавшийся по краям коричневатый пергамент. Его сгибы кое-где надорвались, но тем не менее красиво разрисованное дерево оказалось целым, а вписанные готическим шрифтом имена и даты жизни на его ветвях просматривались совершенно чётко.

– Ого, тысяча двухсотый год, – заметила Орлова, поглядев на даты под именами главы рода и его супруги. Фрейлина пробежалась взглядом по многочисленным ветвям рисованного дерева и поняла, что в его макушке слишком мало отростков. Похоже, что герцоги де Гримон к концу восемнадцатого века оказались то ли нежизнеспособными, то ли невезучими, но их многочисленные дети часто не выходили из младенческого возраста, да и сыновей было маловато. В итоге ко времени печальных событий, приведших к падению монархии и казни Людовика XVI с его прекрасной королевой, на свете жили лишь два отпрыска этого знаменитого рода: будущий отец Генриетты герцог Франсуа и его сестра Луиза. Под именами их родителей были проставлены даты смерти.

– Вы видите, ни моей мамы, ни тем более меня здесь нет, – грустно заметила девушка. – Луизе было не до того, чтобы вносить записи в родословное древо, да она, скорее всего, и забыла об этом пергаменте.

– Теперь вы можете сделать это сами, – подсказала фрейлина.

Она кивнула на перо, но Генриетта отчаянно замотала головой:

– Нет! Вот вернется Луиза, она всё сделает. Я без неё ничего писать не буду.

Агата Андреевна мгновенно сообразила, в чём дело, и сменила тему:

– Конечно, вы правы. Но я вас утомила. Идите соберите вещи – только самое ценное, а из одежды выбирайте лишь обувь и простое бельё, платья и чепчики купим завтра.

Генриетта покорно кивнула (было заметно, как она устала), попрощалась и ушла, а Орлова развернула на столе родословное древо. Она собиралась выписать те имена, которые её заинтересуют. Скорее всего, человека, обидевшего похитителя, следовало искать во временном интервале длиной в человеческую жизнь. Если учесть, что Луиза и её племянница покинули Францию семнадцать лет назад, то смотреть нужно начиная с девяносто восьмого года, а потом идти вниз по родословному древу лет на тридцать-сорок.

– Итак, кто же тут у нас есть? – пробормотала Агата Андреевна, поудобнее устраиваясь за столом. Она приготовилась к долгой работе, но этого не потребовалось. Фрейлина добралась лишь до бабки Генриетты – матери последнего герцога и его сестры Луизы. Прочтя имя этой женщины, Орлова даже присвистнула. В красиво прорисованной виньетке чёткими готическими буквами было выведено: «Мария-Луиза Беатрис, графиня де Гренвиль». Ниже стояли цифры: «1762–1786». Так почему же Генриетта об этом умолчала?

Глава десятая. Заколоченный дом

Генриетта поливала цветы. В малой столовой дома маркизы де Сент-Этьен – комнате светлой и на редкость уютной – окна смотрели на восток и на юг. В утренние и полуденные часы её насквозь пронизывало солнце. Радуясь щедрому теплу, в комнате цвели герани. Даже не цвели, а бушевали: на ажурных подставках, выставленных вдоль стен теснились горшки, а в них – пышные, яркие шапки. Всех оттенков розового, снежные, алые и ярко-красные, они были так хороши, что постоянно притягивали взгляд. Белая мебель, светлый шёлк стен, натюрморты с цветами и фруктами в золочёных рамах довершали полную очарования картину. Здесь надо было наслаждаться красотой и радоваться жизни, жаль только, что не у всех это получалось.

Генриетта не зря схватилась за лейку: ей хотелось провалиться сквозь землю, так было стыдно. Какой же дурочкой кажется она теперь Агате Андреевне! Не знать, как зовут собственную бабку?! Ведь Орлова несколько раз повторила вслух имя графини де Гренвиль. Если бы Генриетта удосужилась поговорить с тёткой о своей родне или внимательнее посмотрела бы на родословное древо, такого казуса не случилось бы. Понятно, что Луиза, рассказывая об их семье, говорила лишь о родителях Генриетты. Но ведь можно было и самой спросить!

Девушка бросила взгляд в сторону окна, там, разложив бумаги на старинном овальном столике, сидела Орлова. Фрейлина старательно читала записи на ветвях родословного древа, но её сосредоточенный вид Генриетту не обманул. Агата Андреевна деликатничала – давала ей возможность «сохранить лицо». Но Генриетта привыкла встречать удары судьбы с поднятым забралом, и сейчас её тоже не нужно было жалеть!

– Дело в том, что мы с Луизой слишком долго жили совсем другой жизнью, – обратилась она к Орловой. – Франция, титул и имения казались чем-то эфемерным, они как будто есть, но их нельзя потрогать, они не согреют, не накормят, не помогут выжить. Я никогда не знала, что со всем этим делать, не знаю и теперь…

Орлова ободряюще кивнула.

– Конечно, это всё так понятно. Наверно, по-другому и не бывает. Но давайте, пока Мари не принесла крестьянские платья, обсудим дальнейшие планы. Учитывая наше открытие, нынешняя графиня де Гренвиль становится подозрительной фигурой. Я очень рассчитываю на хозяйку сторожки Клод. Эта женщина давно живёт рядом с домом графини и явно общается с соседскими слугами. Надобно разговорить Клод, но так, чтобы не вызвать лишних подозрений. Кстати, вы запомнили нашу новую фамилию Леони?

– Да, конечно! Итак, мы с вами будем тёткой и племянницей. Но кто мы? Крестьянки или горожанки? – сосредоточившись на новой роли, уточнила Генриетта.

– Наверно, проще всего назваться городскими служанками. Предположим, мы жили в провинции, например, в Орлеане, и в нашей семье все женщины трудились в услужении.

– Я могу помогать на кухне, убирать комнаты и ухаживать за садом, – улыбнулась Генриетта. – Вы можете смело определить меня в дом графини – никто ничего не заподозрит, а я всё увижу изнутри.

– Хорошо, я над этим подумаю, – согласилась Орлова. Такую авантюру она и в мыслях не держала, но сочла за благо промолчать об этом. Зачем разочаровывать девушку? Она и так не находит себе места от беспокойства.

В дверях столовой появилась горничная Мари с ворохом одежды в руках.

– Вот, мадемуазель, – сообщила она Орловой, сгружая свою ношу на край стола. – Как вы приказали, так я всё и купила.

Агата Андреевна окинула взглядом серые бумазейные платья, холщовые передники и два больших тёплых платка из бурой шерсти. Отдельно Мари положила пару накрахмаленных чепцов с плоёными оборками. Служанка оказалась толковой – с заданием справилась прекрасно. Вещи были новыми и при этом простыми. Если бы служанки Леони явились сегодня на улицу Савой в обносках, то сразу же вызвала бы у Клод подозрение. А так Орлова просто захватит вчерашнее платье и шляпку с собой (в крайнем случае объявит их парадной одеждой), к тому же это даст возможность ходить в собственной обуви. Фрейлина сильно сомневалась, что они с Генриеттой смогут носить деревянные сабо.

– Ну что ж, надо переодеваться и ехать, – сказала Агата Андреевна и принялась собирать со стола предназначенные для неё вещи.

Генриетта стала складывать свои, но тут в гостиную вернулась горничная и доложила:

– Мадемуазель, там мальчишка пришёл. Грязный такой и вонючий! Он говорит, что письмо для вас принёс, но мне не отдаёт, мол, из рук – в руки.

Хорошенькая горничная брезгливо сморщила вздёрнутый носик и скривилась. Как видно, рыбный запах, так выручивший Орлову на рынке Анфан-Руж, пришёлся Мари не по вкусу. Как бы девчонка не оскорбила посланца своим пренебрежением. Сейчас рисковать нельзя! Орлова приказала:

– Мари, помогите герцогине донести купленные вещи до спальни, а я тут сама разберусь.

Она дождалась, когда нагруженные вещами девушки исчезнут за боковой дверью, и вышла в вестибюль. Там, засунув руки в карманы, высокомерно задирал нос чумазый и вихрастый Ги. Запах рыбы, густой и липучий, казалось, заполнил всё вокруг. Мальчишка это чувствовал, а может, брезгливая Мари уже успела высказать ему своё возмущение столь неприличной вонью, но, как бы то ни было, сейчас Ги явно щетинился, словно ёж.

– Давай письмо, – без предисловий обратилась к нему Орлова.

– Сначала деньги, – огрызнулся посланец. – Мамка сказала, что с вас два сантима.

Любое подозрение, вызванное у мальчишки, могло выйти боком в самый неподходящий момент, и Агата Андреевна, как никто другой знавшая цену мелочам, твёрдо отказала:

– Вот напишу ответ, тогда и рассчитаюсь. Тебе придётся подождать.

С видом человека, уверенного в своем могуществе, она протянула руку, и паренёк, чуть поколебавшись, отдал ей сложенный в крохотный квадратик листок.

– Только тогда заплатите вдвое! – прокричал он вслед Орловой, но та не соизволила ответить. Это дитя трущоб уважало лишь силу и власть, нельзя было его разочаровывать.

Агата Андреевна прошла в гостиную и распечатала письмо. Похититель не утруждался обсуждениями, он приказывал:

«Десять тысяч пришлёте с посланцем, а остальное привезёте. У вас есть месяц».

Это уже давало надежду. Преступник проглотил наживку. У них появилось время, а у Луизы – шанс остаться в живых. Теперь главным становилась правдоподобность. У похитителя не должно возникнуть сомнений, что Орлова расстаётся с собственными деньгами. Как будет вести себя женщина, отдающая деньги вперёд? Она обязательно потребует гарантий! Агата Андреевна достала чистый лист и написала:

«Отдаю с посланцем пять тысяч, ещё пять – завтра, когда увижу записку, написанную рукой мадемуазель де Гримон на листе свежей газеты».

Фрейлина завернула деньги и свой ответ в один толстый конверт, запечатала его со всех сторон и вдавила в теплый сургуч свою печатку. Сомнения разъедали душу, и у Орловой появилось то ощущение, которое она ненавидела с детства: как будто идёшь по болоту и не знаешь, что тебя ждёт под покрытой ярким мхом кочкой. Твердь или трясина? Вдруг они ошиблись в расчётах и выдвинутый ультиматум разозлит похитителя? Даже страшно было подумать, что тот мог сделать с Луизой.

«Отдать или нет?» – в последний раз спросила себя Орлова и каким-то шестым чувством поняла, что поступает правильно. Она вынесла конверт и протянула его Ги. Агата Андреевна молча отсчитала парнишке четыре сантима и, не прощаясь, ушла обратно в гостиную. Деревянные башмаки простучали по мраморному полу вестибюля, а тихий свист в такт шагам вывел некое подобие мелодии. Значит, слуга остался доволен, вот бы ещё так же угадать с хозяином!..

Безработные служанки по фамилии Леони заняли крохотную комнату сторожки на улице Савой. Как и надеялась Орлова, их внешность не вызвала у Клод никаких подозрений. Изложенная Агатой Андреевной легенда, что в родном Орлеане они прикопили немного средств, дабы попробовать начать жизнь в столице, произвела на старушку самое благоприятное впечатление, а предложение вместе столоваться (за счёт жиличек, конечно) окончательно закрепило успех. Клод вызвалась сбегать на рынок, а потом приготовить еду и, получив от Мари Леони – так теперь именовалась Орлова – деньги, покинула сторожку.

Генриетта устроилась у окна и с любопытством разглядывала дом графини де Гренвиль. По сравнению с соседними развалинами, особняк казался настоящим дворцом. Девушка мысленно согласилась с Орловой, сказавшей, что деньги в доме явно водились. Подтверждая их догадку, у ворот появился высокий слуга в новенькой, сплошь расшитой позументами ливрее. Он распахнул кованые ворота с позолоченными пиками по верхнему краю и отступил в сторону, пропуская лаковую коляску, запряжённую вороной парой.

– Скорее, – позвала Генриетта, – похоже, графиня едет!

Орлова знаками подсказала девушке, чтобы та спряталась за занавеску. Генриетта отступила к краю окна. Вороные кони по плавной дуге вынесли коляску на улицу, и тут наконец-то стала видна фигура графини. Дама была точь-в-точь как рассказывала Агата Андреевна – не слишком молодая брюнетка, наделённая броской, хотя и грубоватой, красотой. Её чёрный наряд казался таким роскошным, что вряд ли мог бы считаться по-настоящему траурным. Но вот чего Генриетта не ожидала, так это того, что рядом с графиней будет сидеть мужчина. Очень светлый блондин с по-девичьи тонкими чертами лица, он полулежал на подушках сиденья с томной грацией уставшего от жизни человека.

– Кто это? – прошептала Генриетта.

– Пока не знаю, – отозвалась Орлова и предложила: – Вернётся Клод, расспросим её. Я буду восхищаться графиней, а вы – её спутником.

Проводив взглядом коляску, они перекинулись десятком фраз, репетируя предстоящий разговор с хозяйкой сторожки. Вроде бы всё получалось логично: старшая женщина озабочена поиском места прислуги, и её интересует богатая хозяйка соседнего дома, а девушка восхищена красотой мужчины. Но разыгрывать спектакль им не пришлось: вернувшаяся с рынка Клод, уже вдоволь намолчавшаяся в одиночестве, вылила на своих жиличек такой поток сведений, какого они и не ждали:

– Вот вы про дорогих коней мне говорите да про экипаж, – заявила старушка, поставив на огонь котелок с половиной курицы. – А того не понимаете, что видите перед собой истинный позор благородного семейства.

– Неужто?! – всплеснула руками Орлова.

– Уж мне ли не знать, – с нарочитой скромностью отозвалась Клод, – когда на моих глазах всё это душегубство и случилось.

Она насладилась изумлением на лицах жиличек и с воодушевлением предалась воспоминаниям:

– Все началось с этой бестии – Франсуазы. Я ведь была непоследним человеком в доме графа де Гренвиля. Моя мать вынянчила всех хозяйских детей, и я играла вместе с ними: мальчиком – наследником и тремя девочками. Когда я подросла, меня определили в горничные к хозяйке дома. Графиня была милой дамой. Доброй такой. Слова грубого никогда не сказала, да и ей в доме никто не перечил, все понимали, что мадам – святая. Только молодой граф позволял себе иногда идти против матери, да и то потом винился, ручки ей целовал.

– А Франсуаза? Она что – дочь этой графини? – спросила Орлова и напомнила: – Вы ведь сказали, что всё началось с неё.

От такого кощунственного предположения Клод даже оскорбилась:

– Франсуаза – сучка подзаборная, без роду без племени. Пришла невесть откуда в чёрные поломойки наниматься, а графиня – святая душа – разжалобилась, глядя на её прозрачное от голода лицо. Нет, чтобы взашей гнать подлюгу, так наша хозяйка Франсуазу в дом пустила и позволила комнаты убирать. Вот та и доубиралась – оказалась в постели молодого графа. Ну а там уж – как водится…

«Как водится» – догадаться было нетрудно, но сейчас была важна каждая деталь, и Орлова старушке подыграла:

– Молодой граф признал родившегося у неё ребёнка?

– С чего бы это графу детей от поломойки признавать? Он Франсуазу сам выставил, чтобы мать не расстраивать. С того дня ничего об этой змее слышно не было, пока террор не начался. Вот тогда эта гадина и расплатилась подлостью за добро. Старого графа уже не было в живых, старшая из дочерей тоже скончалась, а молодой хозяин вместе с матерью и младшими сёстрами прятался от якобинцев в нашем доме. Так что арестовали их всех прямо на моих глазах. Нам тогда офицер подтвердил, что пришли они по доносу. Да только для меня не было секретом, кто тот донос написал. Я ведь Франсуазу во время их казни на площади видела. Мерзавка в первом ряду стояла и смеялась от радости, когда голова молодого хозяина в корзину свалилась. Ну а когда новая власть графский дом на торги выставила, проклятая ведьма выкупила особняк и заселилась туда вместе со своей дочерью. Франсуаза предлагала мне остаться, да я лучше с голода сдохну, чем такой служить стану.

– Ох, да как же так?! Вот ведь какая несправедливость творится на белом свете! – запричитала Орлова, но тут же смолкла и, будто озадачившись, спросила: – Да откуда же у неё взялись деньги? Неужто она ещё и ограбила своих благодетелей?

Клод поджала губы и с неохотой, но признала успехи ненавистной Франсуазы:

– Она на борделях поднялась, а потом процентщицей заделалась, – процедила старушка. – А по мне, что то, что другое – дела одинаково подлые. И хоть говорят, что деньги не пахнут, но что-то, несмотря на все её богатство, на дочери процентщицы любовник жениться не хочет. Сам – бастард, а брезгует!

– Неужто бастард? – вмешалась Генриетта. – Я его в окошко видела. Просто красавец!

– Смотри, детка, не влипни, – остудила её пыл Клод. – Ты его и без окошка скоро увидишь. Это ведь он – хозяин нашего заколоченного дома. Денег жалеет – сам у любовницы живёт, а сюда ни франка не вложил.

Этого Орлова не ожидала. Дело явно осложнялось. Фрейлина уже успела оценить порочно-капризное выражение лица любовника графини де Гренвиль и мысленно отнесла этого мужчину к разряду опасных, а теперь выходило, что этот ловелас бывает и здесь. Такой ни за что не пропустит Генриетту. Девушка была слишком красива, даже в крестьянском платье она сияла, как алмаз чистой воды.

– И часто хозяин сюда заходит? – стараясь не выдать своего беспокойства, поинтересовалась Агата Андреевна.

– Бывает, – отозвалась Клод. – Когда хочет, тогда и появляется, я за ним не слежу.

Закипевшая на плите курица выбросила в крохотную кухню струю влажного пара и захватила всё внимание старушки. Клод принялась заправлять суп, а Генриетта, чтобы проветрить, распахнула дверь кухни. Солнечный луч упал на притолоку двери, осветив большой крюк, а на нём кольцо со связкой ключей.

«От дома, наверно, – сообразила девушка. – Пока Клод готовит, можно узнать, что же там скрывается за старыми ставнями».

Клод чистила картошку, Орлова помешивала суп в котелке. Они будут заняты ещё не менее получаса. Генриетта сунула ключи в карман холщового фартука и, бесшумно прикрыв дверь, выскользнула из сторожки в сад.

Глава одиннадцатая. Тайные мотивы

Маленький сад у заколоченного особняка совсем одичал. Живая изгородь давно превратилась в бесформенные заросли. Затеняя окна, вымахали липы, а вместо клумб и газонов стояла вровень с кустами сорная трава. Впрочем, в этом саду у Клод были припрятаны её маленькие секреты: сквозь чуть заметный лаз в живой изгороди виднелись чистенькие, без единой травинки, грядки с луком и чесноком, а за ними – аккуратные конусы окученных картофельных кустов. Старушка выживала как могла.

Генриетта боялась столкнуться с таинственным хозяином заколоченного особняка и не решилась идти по дорожке, а вот огород Клод оказался для неё как нельзя кстати. Девушка пролезла сквозь живую изгородь и ступила на бывший газон, окружённый стеной кустов. Трудолюбивая старушка не поленилась перекопать всё его пространство вплоть до одичавших плетистых роз под заколоченными окнами особняка. Генриетта пробралась между грядками и картофельными кустами. Подошла к дому. Как попасть внутрь? Через окно? Но ставни здесь накрепко забиты. Оставались только двери. Пришлось Генриетте пролезть между стеной и розами, чтобы подобраться к фасаду здания.

– Господи, помоги, – попросила она и прошла по открытой площадке двора прямиком к крыльцу.

Страх сжимал сердце, руки похолодели и сделались липкими, но девушка не замедлила шаг.

«Я не делаю ничего плохого. Я приехала в Париж искать работу», – мысленно твердила она заученную фразы.

Но излагать эту легенду было некому – вокруг стояла тишина, лишь в кронах лип чирикали непуганые птицы. Генриетта беспрепятственно поднялась на крыльцо и потянула из кармана кольцо с прихваченными ключами. Все они заржавели, и лишь один – большой и чёрный – выглядел отчищенным, к тому же он сразу бросался в глаза из-за полоски красной краски на его головке.

«Клод пометила, чтобы не искать его среди других?» – спросила себя Генриетта и, уже не раздумывая, вставила ключ в замок входной двери.

Смекалка не подвела: дверь сразу же открылась. Но что таилось за ней? Вдруг там скрываются ужасные тайны или логово преступников? Накатил почти что детский страх, тот, когда боишься даже дышать, – ощущение, о котором Генриетта уже подзабыла. Войти?.. Вдруг там смерть или ещё какой-нибудь ужас?

«А если здесь прячут тётю? Заперли в подвале и держат, а я трушу, боюсь за свою жизнь!»

Совесть оказалась хорошим советчиком, и Генриетта сделала первый шаг. На всякий случай она заперла дверь изнутри и лишь потом осмотрелась.

Вестибюль оказался полутёмным. Тоненькие полоски света пробивались сквозь заколоченные окна, освещая запустение и тлен. Мебели вокруг не было, остатки штор свисали с окон грязной бахромой, а мраморные плиты пола покрывал толстый слежавшийся слой многолетней пыли. Однако не все было так просто: косые солнечные лучи подсвечивали протоптанную в грязи дорожку. Кто-то здесь ходил – и не раз.

– Ну, и куда же дальше? – пробормотала себе под нос Генриетта и удивилась, как гулко прозвучал в вестибюле её голос. Она сразу прикусила язык и двинулась по протоптанной дорожке. Тропинка нырнула под полуоткрытую дверь. Девушка толкнула облупившуюся створку и оказалась в зале с высоким сводчатым потолком. Меж его колонн тускло отсвечивали давно не мытые зеркала, а мраморный камин у дальней стены казался просто исполинским. На фоне его чёрного зева стояли нарядный столик с бронзовыми гирляндами, обвивающими столешницу, и два разномастных кресла. Натоптанная в пыли тропинка вела прямо к ним.

«Похоже, что кто-то приходит сюда, чтобы посидеть у камина, – сообразила Генриетта. – Вряд ли кавалер графини де Гренвиль, постоянно живущий в её доме, нуждается в том, чтобы погреться. Значит, это место встреч. Только вот с кем?»

Она добралась до кресел и огляделась. Ни они, ни столик не выглядели пыльными. Продавленные сиденья ещё сохраняли две вмятины, как будто невидимые собеседники только что поднялись со своих мест и скоро вернутся. А ведь и верно, они вполне могли вернуться! Что же тогда делать незваной гостье? Куда деваться? Генриетта осмотрелась по сторонам в поисках убежища. Слева от камина она заметила узкую дверь и попробовала открыть её. Створка легко поддалась, но за ней было черным-черно.

«Комната или коридор без окон, – догадалась Генриетта, – туда без огня – никак».

Решив, что осмотр этого коридора оставит до другого раза, когда придёт в заброшенный особняк со свечой, она направилась к широкой арке между облупленными колоннами, но вдруг в полной тишине раздались явственные звуки – кто-то возился у входной двери. Хозяин?!

«Может, это Клод пришла, чтобы показать дом Орловой?» – успела подумать Генриетта, но тут же вспомнила, что забрала ключи с собой.

Бежать?.. Девушка замерла посреди зала. Пол перед аркой, куда она только что направлялась, был засыпан толстым слоем рухнувшей с потолка лепнины. Так что туда идти нельзя, ведь скрип гипса и штукатурки под подошвами башмаков сразу выдаст присутствие непрошеной гостьи. Значит, остаётся одно – бежать в тёмный коридор. Лишь бы там – в глухой чернильной тьме – не оказалось ни крыс, ни прочей нечисти!

Генриетта кинулась к узенькой дверце около камина, толкнула её и, проскользнув в кромешную темноту, потянула ручку на себя.

«Может, повезёт, и виконт направится в другое место…» – с надеждой подумала она.

Не получилось!.. Гулкое эхо шагов отозвалось в вестибюле, а потом стук каблуков стал громче и чётче – вошедший направлялся прямиком к камину.

«Остаётся утешаться тем, что я всё услышу», – старалась успокоить себя Генриетта, но утешение было слабым. Стало до того страшно, что даже застучали зубы. Она изо всех сил сжала челюсти и прикрыла рот руками. Только бы не выдать себя! Генриетте повезло: нервная трясучка вроде бы поутихла. Прижавшись спиной к стене, девушка старалась даже не дышать.

Послышался скрип старого кресла, а следом прозвучал по-женски звонкий, высокомерно-властный голос:

– Садись, Кот, хватит в дверях топтаться.

Звук плюхнувшегося в кресло тела подсказал Генриетте, что невидимый Кот выполнил распоряжение говорившего. Властный голос зазвучал вновь:

– Ну, хоть сегодня я получу наконец то, чего жду уже две недели?

– Конечно, ваше сиятельство, – откликнулся в ответ заискивающий баритон, а после паузы добавил: – Но моей вины в задержке нет. Вы сами знаете, что кюре заартачился. Никак не хотел признание писать, и уж тем более не соглашался делать это в присутствии свидетелей. Кабы ему денег хоть немного подкинуть, он бы сговорчивей был.

– С чего это я должен деньгами разбрасываться? Может быть, мне ему из твоего вознаграждения заплатить? Наш министр Фуше никогда не был особо щедрым, а уж нынче, когда даже на армию денег не хватает, последние крохи грозится отобрать.

– Да я что? Так ляпнул… – заюлил баритон и, затирая свою неловкость, поспешил сменить тему: – Вот, извольте глянуть. Заверенное по всем правилам признание отца Марка. Наследник герцога де Бресси родился почти на год раньше того срока, которое указано в его свидетельстве о крещении и метрике, и, самое главное, малыш пришёл в мир до того, как его мать стала законной супругой его отца. Юноша – незаконнорожденный, а других детей в этой семье нет и, учитывая престарелый возраст герцога, больше не будет.

– А посему придётся достопочтенному старичку изрядно постараться, чтобы я не выдал эту тайну всему свету. Его двоюродные внуки – ребята голодные, да к тому же очень наглые. Им терять нечего, за герцогский титул и поместья они сожрут с потрохами любого бастарда.

– Да уж, что правда, то правда, – хихикнув, подтвердил льстивый голос и поинтересовался: – Так вы мои денежки сейчас отдадите?

За стенкой повисла тишина, и Генриетта предположила, что невидимые собеседники отсчитывают вознаграждение. Она не ошиблась: холуйски ласковый баритон рассыпался в благодарностях, но властный голос его перебил:

– Кот, вы обещали мне достать сведения о торговце оружием Рене!

Баритон поклялся собственной душой, что занимается этим вопросом денно и нощно, но пока ничего узнать не удалось. В конце концов он пообещал вскоре принести нужные сведения и с явным облегчением распрощался. Затем раздались шаги, вот только уходил из зала лишь один человек.

«Господи, а второй чего ждёт? – перепугалась Генриетта, и от страшного подозрения её спина покрылась холодным потом. – Неужели он понял, что я здесь, и будет караулить меня, пока я не выйду?»

Тонкая дверь отделяла её от смертельной опасности, ведь в том, что сидящий у камина мужчина – опасный негодяй, Генриетта не сомневалась. И вдруг сквозь отчаяние и страх пробилась трезвая мысль: ужасная переделка в её жизни – это ведь не в первый раз. В конце концов, в трущобах Лондона опасным преступником был каждый второй, а Генриетте уже не десять лет, и она сумеет за себя постоять. Теперь девушка жалела лишь об одном – что с ней нет ножа. Когда они с Луизой перебрались из ночлежки в дом княгини Черкасской, тётка заставила Генриетту отказаться от этой опасной привычки. Как быстро привыкаешь к хорошему и забываешь об опасности, а зря!

«Если выберусь отсюда живой, никогда больше не выйду из дома без ножа», – пообещала себе Генриетта.

За стенкой стояла глухая тишина, как будто охотник, усыпляя бдительность своей жертвы, замер. Юная герцогиня не шевелилась, все её чувства обострились в ожидании развязки. Вдруг показалось, что в её убежище просочился терпкий запах духов. Так захотелось, хотя бы в щёлочку, глянуть на этого благоухающего щёголя. Генриетта была почти уверена, что он – тот самый томный блондин из экипажа графини де Гренвиль, но крохотное сомнение всё-таки оставалось, и девушку разбирало любопытство. Послышался скрип кресла, значит, мужчина встал. Потом, удаляясь в сторону входной двери, прошелестели шаги. Неужели уходит? Но предположение оказалось неверным – шаги замерли, а потом послышался голос:

– Я здесь, проходите…

– Добрый день, ваше сиятельство, – прозвучало в ответ, и Генриетта поняла, что в доме появился новый гость.

«Так у этого человека здесь что-то вроде штаба, – догадалась она. – Узнать бы ещё, что за дела здесь творятся».

Судя по первому разговору, «его сиятельство» собирался шантажировать старика, скрывавшего от родни незаконное происхождение своего наследника. Но шантажист упомянул министра полиции Фуше. Так для кого старался этот человек? Для министра или себя самого? Ответа у Генриетты пока не было. Тем временем собеседники за дверью перешли к делу:

– Вы добыли письма, Мишель? – нетерпеливо произнёс хозяин дома.

– Да, всю шкатулку принёс. Вы уж за неё побольше заплатите! Не обидьте, ваше сиятельство, местом ведь рискую. Банкир платит, как никто другой в Париже. Вдруг дознаются, что это я, и выгонят?

Второй собеседник не спешил с ответом. Девушка услышала шорох разворачиваемой бумаги, потом ироничные хмыканья, а следом весёлый смех «его сиятельства».

– Какое, однако, богатое воображение у нашей прелестной банкирши! Красота её слога в описании любовных утех поистине не уступает поэтическим виршам. Придётся и мне написать письмецо. Подождите немного, Мишель, и отнесёте шкатулку обратно. Вернёте её на место, только внутри вместо пачки писем влюблённой дамы будет лежать одно – моё.

– Всё сделаю, как пожелаете, – согласился было Мишель, но сразу же засомневался: – Вот только шкатулку я взял у секретаря, а у него денег нет. Зачем ему писать? Толку не будет!.. Лучше бы сразу банкиру…

– Не скажите! Именно секретарю мы и напишем, – смеясь, возразил собеседник. – Красавчик бросится к своей пассии и начнёт её доить, а мы станем поднимать цену всё выше и выше. Тогда он примется обкрадывать своего патрона, а заодно продавать нам все его тайны. Так из-за пачки слащавых листков, написанных стареющей бабой подлому юнцу, рухнет почтенный банкирский дом. Только это произойдёт не сразу – мы с вами растянем удовольствие.

Собеседники вновь замолчали, как видно, «его сиятельство» сочинял задуманное письмо. Наконец он отдал написанное Мишелю и явно добавил к письму денег, поскольку агент рассыпался в благодарностях. Хозяин дома оборвал поток льстивых фраз и приказал:

– Напоминаю, что меня интересуют сведения о торговце оружием Рене. Пошевеливайтесь! Сколько можно расписываться в своём бессилии? Жду вас завтра с полудня до часу. Если не успеете, приходите на следующий день. И со шкатулкой поосторожнее, не вспугните мне банкира. Я этого наглеца хорошо знаю, он – авантюрист до мозга костей. Озлится – прирежет свою благоверную вместе с любовником, заберёт золотишко и сбежит в Англию. Ходят же слухи, что он уже почти всё состояние переправил на туманный Альбион. Смотрите! Не испортите мне игру! Я хочу наблюдать долгую агонию своего врага, а самое главное, хочу узнать все его поганые тайны.

– Обязательно, ваше сиятельство! Не сомневайтесь, я буду очень осторожен…

Вновь заскрипели кресла. Теперь уже две пары ног протопали в сторону входной двери. Генриетта не могла ошибиться, ведь мужчины на ходу продолжали разговор. Голоса становились все тише и тише, потом хлопнула входная дверь. Обострённым от чувства опасности слухом девушка уловила даже то, как повернулся в замке ключ. Слава богу, ушли, а она не попалась! Страшная опустошённость навалилась на Генриетту, и она сползла по стенке на пол. Теперь уже можно было дышать и смеяться от счастья, что уцелела в такой передряге, но вместо этого потекли слёзы.

«Вот позорище, – мысленно попеняла себе девушка, – Тётю похитили. Чужой нам человек – Орлова, рискуя, пытается помочь, а я малодушно раскисла».

Мысль о фрейлине толкнула вперёд, ведь нужно как можно скорее рассказать Агате Андреевне о подслушанном разговоре. Получается, что любовник графини де Гренвиль стоит во главе сети негодяев, промышляющих шантажом. Так, может, это он похитил Луизу и к тому же грозится её убить? Значит, нужно понять главное: способен ли этот человек отнять у кого-то жизнь?

Генриетта подумала, что встречавшиеся в доме мужчины не могут быть причастны к убийствам, да к тому же в разговоре прозвучала фамилия министра полиции. Как может Фуше быть связан с убийцами? Значит, либо «его светлость» – не тот таинственный «Р.», которого они ищут, либо он всё-таки «Р.», но не способный на убийство.

Генриетта толкнула дверь своего убежища и шагнула в пустой зал. После кромешной темноты полумрак дома показался ей даже ярким, но через мгновение она освоилась, а потом побежала к входной двери. Выйти сразу она не решилась. Генриетта долго смотрела в замочную скважину и прислушивалась к тишине на улице, но все же повернула ключ в замке и выскользнула в сад. К её великому облегчению, там никого не было. Теперь нужно добраться незамеченной до сторожки! Миновав грядки и живую изгородь, девушка успокоилась и уже не спеша отправилась к воротам. Вдруг среди разросшихся кустов мелькнула хрупкая фигурка. Это Орлова бежала ей навстречу.

– Агата Андреевна, мне нужно многое вам рассказать, – кинулась к ней Генриетта.

– Обязательно, дорогая, но чуть позже, – попросила Орлова и выпалила: – Клод рассказала, что хозяина заколоченного особняка – виконта де Ментона – в собственной семье считали бастардом, потому что мать родила его не от мужа, а от любовника, которым был ваш родной дед – герцог де Гримон. Выходит, что этот человек приходится Луизе братом. Вот мы наконец-то и нашли мотив!..

Глава двенадцатая. Признание похитителя

Прежняя дорожка, всё ещё заметная между двумя давно не стрижеными шпалерами, вела к огороду, разбитому Клод. Идти по ней не имело смысла, но Генриетта просто не могла сейчас устоять на месте. Она резко шагала вперёд – всё равно куда…

– Дорогая, вы слишком спешите! – раздалось сзади.

Орлова! Генриетте стало стыдно. Бедная фрейлина ни в чем не виновата, она и так помогает изо всех сил. И при этом должна терпеть несдержанность вздорной девчонки?.. Юная герцогиня остановилась, поджидая фрейлину, а пока вернулась мыслями к прерванному разговору.

Ну и ну! Мерзкий шантажист, как выясняется, ей – родная кровь. Дядя!.. Неужели покойный дед совсем не любил собственную жену, а его законные дети понадобились лишь для сохранения титула и богатств? Это было обидно и к тому же унизительно. Генриетта не знала своего отца, но любила его образ из рассказов Луизы, а что до самой тётки, то её девушка обожала. Она представила, как будет страдать Луиза, узнав о таком предательстве. Или для мужчин это таковым не является? Может, для них измены ничего не значат, а позор ложится лишь на женщину, а главное, на бастарда? Вот для кого отец становится предателем, а законные братья и сёстры – самыми ненавистными на свете людьми.

– Так что же получается, что Луизу похитил собственный брат? – спросила Генриетта у подошедшей Орловой.

– Да, именно так! Незаконнорожденный, но брат, – подтвердила Агата Андреевна. – Клод говорит, что старый виконт не стал поднимать шума и дал ребёнку свою фамилию, но жену с младенцем отправил к дальней родне, а сам со старшими сыновьями остался в этом доме. Во времена террора их всех арестовали. Вот тогда виконтесса и вернулась обратно вместе с юношей – своим младшим сыном. При императоре Наполеоне этот молодой человек, по слухам, где-то служил.

– А где теперь его мать?

– Она давно скончалась. После её смерти виконт всю мебель распродал, а дом закрыл, – отозвалась Орлова. – Мне кажется, что де Ментон живёт за счёт своей любовницы. Клод говорит, что, пока была жива Франсуаза, его и близко к дому не подпускали, хотя он и хозяйская дочь уже много лет как любовники. Ну а когда Франсуазу похоронили, виконт сразу же переехал. Прислуга шепчется, что мать оставила графине де Гренвиль громадное состояние, а сам Ментон живёт неизвестно чем.

– Шантажом! – объявила Генриетта и рассказала фрейлине всё, что услышала в заколоченном доме.

Девушка с нетерпением ожидала, что Орлова развеет её сомнения в том, может ли виконт де Ментон оказаться пресловутым «Р.», но вместо этого фрейлина принялась её отчитывать. Агата Андреевна пришла в ужас от рискованного поведения своей подопечной и отступилась, лишь получив от юной герцогини клятвенное обещание никогда больше не ходить в заколоченный дом одной. Только после этого Орлова сменила гнев на милость.

– Итак, мы имеем уже двоих подозреваемых, – сказала она. – Графиня де Гренвиль претендует на ваше имение как наследница купившего его с торгов человека, а де Ментон вполне может заявить претензии на наследство, если вас с Луизой не будет в живых.

– Но ведь он – незаконнорожденный и, по французским законам, не может быть наследником. Де Ментон сам собирается шантажировать пожилого герцога и его единственного сына подобной ситуацией, – возразила Генриетта.

– Мой опыт подсказывает, что документы никогда не исчезают бесследно. Обязательно найдутся какие-нибудь письма или дневники, а там и завещание в пользу незаконнорожденного наследника может всплыть. Поверьте, что так и будет, ведь наш бастард – человек ловкий, к тому же у него есть сильный покровитель – Фуше. В этом случае для успеха необходимо выполнение лишь одного условия – наследник должен быть единственным. Вы догадываетесь, на что я намекаю?

– Агата Андреевна, я же вам обещала! – воскликнула Генриетта. – Я не стану больше рисковать. Но все же мне показалось, что де Ментон и его сообщники не убийцы. Понимаете, я давно научилась разбираться в подобных людях, от этого раньше зависела наша жизнь. Де Ментон и его подручные – циничные мошенники, но не душегубы.

– Дай-то бог! – перекрестилась Орлова.

Ей не хотелось углубляться в подобные рассуждения. Может, Генриетта и разбиралась в повадках лондонских бандитов, да только какой от этого толк? Самые беспощадные битвы случались всегда за власть и деньги. Когда искушение слишком велико, а ставки высоки, нерушимые моральные бастионы расползаются, как песок под напором волны, и благородные аристократы проявляют такую жестокость, какая и не снилась обычным разбойникам. Отвлекая свою юную спутницу, фрейлина взяла её за руку и повела к сторожке.

– Пойдёмте обедать. Я попросила Клод пригласить свою подругу – служанку из дома Гренвилей. Наша легенда остается прежней: мы ищем работу и хотим порасспросить её о хозяйке дома.

– Мне по-прежнему восхищаться де Ментоном?

– Посмотрим, – заколебалась Агата Андреевна, но потом решилась: – Поступайте, как сочтёте нужным. Полагаюсь на ваше чутьё.

Агата Андреевна пыталась сосредоточиться. Разговор с подопечной расстроил её. Генриетта безрассудно лезла в пекло, создавая множество ненужных проблем. Даже страшно было подумать, что могло случиться, если бы де Ментон обнаружил девушку в своём доме. Виконт уж точно не стал бы церемониться с бедной служанкой. Теперь понятно, что Генриетту ни на минуту нельзя выпускать из поля зрения.

Орлова переступила порог кухни и увидела, что за накрытым столом рядом с Клод восседает немолодая дородная женщина в бумазейном чёрном платье с маленьким плоёным воротником. Пышный чепец с кружевной оборкой возвышался над её румяным лицом, словно гора. Женщина дружелюбно улыбалась, а весёлый блеск её чёрных глаз и покрасневший кончик носа говорили сами за себя.

«Да ведь она выпила», – поняла Орлова.

Коли так, это было весьма кстати. Агата Андреевна любезно поклонилась гостье и поспешила сесть с ней рядом. Подозрения оправдались: от женщины сильно припахивало. Похоже, та имела доступ к винному погребу своей хозяйки. Клод торжественно представила всех друг другу. Новая гостья оказалась буфетчицей по имени Карлотта. По окончании представления она торжественно водрузила на стол початую бутылку бордо и предложила выпить за столь приятное знакомство. Под сваренный Клод куриный суп бордо у Карлотты пошло очень лихо, почти мгновенно развязав ей язык. Буфетчицу даже не пришлось расспрашивать. В восторге от внимания к своей персоне, Карлотта разливалась соловьём.

– Моя хозяйка Мари-Элен – женщина сильная, да и деньги считать умеет, но до покойной матери ей далеко. Вот уж та была кремень! Она даже на порог этого прощелыгу де Ментона не пускала. Ну а как её схоронили, так этот, с позволения сказать, виконт так на всё готовое и заселился. А ведь сволочь какая! Мальчишечка-сынок уже подрастает – одно лицо ведь с отцом, а де Ментон его не признаёт и на Мари-Элен жениться не хочет. Жильбер считается сыном того русского старика, за которого покойная мать сумела пристроить Мари-Элен. Ведь, понятное дело, чем быть дочерью сводни и процентщицы, лучше уж считаться русской княгиней!

– Ох, ведь это же грех какой – ребёнка не признавать! – возмутилась Орлова. – Господь виконта покарает, как пить дать! Я только одного не пойму, почему ваша хозяйка зовётся графиней де Гренвиль, если она вдова русского князя?

– Да, блажь! – отмахнулась Карлотта. – Вроде бы Мари-Элен взяла фамилию своего отца, чтобы род не угас, поскольку законных претендентов на титул не осталось. Да только кто её так зовёт, кроме прислуги? К ней ведь никто не ездит, сама она нигде не бывает. Брезгуют ею господа. А коли так – хоть королевой назовись, из навоза всё равно не выбраться!

– Бедняжка, мужчины так жестоки, – посочувствовала Орлова и с жалостью спросила: – Неужели нет человека, который возьмёт Мари-Элен в жёны? Она молода, красива и богата. Справедливость должна восторжествовать!

С силою боевого тарана в разговор вклинилась захмелевшая Клод. Она стукнула кулаком по столу и заявила:

– Франсуаза дважды своей дочке мужей находила, всё надеялась от де Ментона отвадить, да видно, что яблоко от яблони недалеко падает: коли мать была шлюхой, так и дочь – потаскуха. Поэтому уже сейчас всё по справедливости!

Белоснежная гора чепца аж подпрыгнула на голове возмущённой Карлотты:

– Ты не любила Франсуазу, вот и дочь её терпеть не можешь! Давно уже пора забыть о прошлом. Что было, то быльём поросло! Чего теперь вспоминать? Да и ошиблась ты: нашёлся хороший человек. Скоро свадьба будет… Нам объявили, что хозяйка за банкира по фамилии Роган замуж выходит. Я его видела – немолодой, конечно, но ещё сильный. Скажете, детей от него не будет? Так у нашей Мари-Элен сыночек уже есть.

– Замуж? Не может быть! – разозлилась Клод. – Ты нарочно врёшь, чтобы меня расстроить.

– Не вру!.. – возмутилась гостья.

Хмельной взгляд её скользнул по лицам остальных женщин. Желая привлечь их на свою сторону обличительной речью, Карлотта, покачнувшись, поднялась со стула и тут краем глаза заметила движение за окном.

– Пошли, сама убедишься! – с видом триумфатора заявила она хозяйке сторожки и поспешила в комнату.

Клод кинулась за ней, следом прошли Орлова с Генриеттой. Буфетчица тыкала пальцем в стекло, указывая на коляску у ворот особняка де Гренвилей. В запряжённом серыми в яблоках лошадьми экипаже сидел уже немолодой мужчина. Несмотря на щегольской фрак и новенький блестящий цилиндр, он никак не походил на холёного богача. Худое, выдубленное солнцем лицо – очень жёсткое и неприятное – скорее подошло бы беспощадному вояке, чем преуспевающему буржуа.

«Не похож он на банкира», – успела подумать Орлова, но тут две подвыпившие подружки сцепились окончательно.

– Как ты сказала? «Банкир Роган»? – расхохоталась Клод. – Врёшь мне в глаза! А то я не знаю, что это старый дружок покойной Франсуазы! Да она у этого барона в помощницах ходила – его борделем управляла. Тридцать лет прошло, Франсуаза тогда была беременна твоей нынешней хозяйкой. Барон промышлял живым товаром ещё до рождения Мари-Элен, а теперь ты заявляешь, что она выходит замуж за этого старого развратника?

Побагровевшая от возмущения Карлотта подскочила к столу и схватила недопитую бутылку. Затем, не выбирая выражений, высказала хозяйке сторожки своё мнение о её персоне и выскочила за дверь.

– Поглядите на неё – обиделась! – ещё смогла крикнуть вслед оскорблённой гостье Клод, но потом опустилась на кровать и тяжело вздохнула. – Расстроилась я что-то из-за этой дурочки, полежу малость – отдохну.

Старушка растянулась на своём лежаке за плитой, прикрыла глаза и почти сразу же захрапела. Орлова бесшумно подошла к Генриетте и шепнула:

– Я пойду к соседям, постараюсь узнать побольше об этом «бароне-банкире».

– А если вас обнаружат? – засомневалась девушка.

– Скажу, что ищу Карлотту. Пришла извиниться за нашу хозяйку, – объяснила Орлова и поспешно вышла.

Попасть в соседний особняк не составило никакого труда: по милости взбешённой буфетчицы калитка в воротах стояла открытой нараспашку. Конечно, существовал риск столкнуться с запертыми воротами на обратном пути, но такая мелочь, как «возможно», не могла остановить Орлову.

«Вот если закроют, тогда и буду думать, что делать», – решила она и смело шагнула на посыпанный гравием двор.

Ровно, не торопясь фрейлина прошагала по короткой подъездной аллее. У крыльца стояла коляска, запряжённая серой в яблоках парой, кучер подрёмывал на козлах. Значит, гость ещё не уехал. Пока ни слуг, ни хозяев не было видно. Орлова обежала взглядом фасад особняка и обнаружила, что половина его окон распахнута навстречу тёплому майскому ветерку. Это касалось и комнат первого этажа. Если повезёт, и приехавший гость встретится с хозяйкой дома в одной из комнат с открытыми окнами, можно будет подслушать разговор. Агата Андреевна перебежала газон и прижалась к стене дома, а потом, прячась за кустами, пошла вдоль окон. Расчёт оказался верным, уже через минуту фрейлина обнаружила и гостя, и хозяйку. Начало их разговора Орлова не слышала, зато попала на кульминацию ссоры.

– Я этого не потерплю! – рычал мужчина, и в его голосе сквозила такая ненависть, что фрейлина поёжилась. – Что это значит? С чего это ты запретила давать ссуды моим людям?

– Я распорядилась не давать денег сомнительным просителям. Все мои ростовщики должны сами разбираться, кому выписывать деньги под залог, а кому нет. Если у кого-то полиция обнаружит краденые заклады, тому придётся возместить мне убытки из собственного кармана, – женщина говорила ровно, не повышая голоса, но Орлова услышала в её тоне насмешку. – На твоих людях ведь нет надписи «бандит де Вилардена». Или правильнее сказать – «банкира Рогана»?

Похоже, не только фрейлина обладала чутким слухом, гость тоже всё понял, поскольку в комнате загремела разбитая в ярости посуда, да и голос мужчины сорвался на крик:

– Ты у меня дошутишься! Я никому два раза не повторяю, но для тебя сделаю исключение и скажу: позаботься о своём сыне, не играй судьбой Жильбера. Ты думаешь, я не понимаю, на кого ты работаешь? Это ты для Ментона стараешься. Вы надеетесь, что, обрубив мне возможность сбывать добычу, подорвёте моё влияние в Париже? Да не смешите! Я твоего красавчика Рауля на одну ладонь положу, а другой прихлопну!

Женщина молчала, и Орлова предположила, что гость попал в точку, а хозяйка оказалась к этому не готова. И точно, когда Мари-Элен заговорила, в её голосе больше не было ни высокомерия, ни иронии.

– Ты ничего не знаешь о виконте де Ментоне и при этом берёшься судить. Ты всё перепутал, даже его имя. Не Рауль, а Виктор!

Барон расхохотался, теперь уже издевался он:

– Это ты ничего не знаешь о своём родственнике. Откуда такое изумление? Ты что не знала, что вы оба – бастарды, прижитые в одной семье? Да, твоя бледность говорит сама за себя – значит, ты и впрямь не знаешь правды. Ну, так уж и быть, как своей будущей жене открою тебе старые тайны моих покойных друзей. Ведь и твой папаша – молодой Гренвиль – и герцог де Гримон считались моими друзьями…

– Когда их нет в живых, такая мразь, как ты, может безнаказанно марать память благородных людей своими домыслами, – огрызнулась женщина, но это были уже лишь слабые отзвуки прежнего высокомерия.

Ее собеседник громко и весело расхохотался. Орловой показалось, что «банкир Роган» больше не станет развивать болезненную тему, но тот не преминул завершить свой рассказ:

– Герцог был женат на старшей сестре твоего отца, Беатрис, а спал с виконтессой де Ментон. Он прижил с ней мальчика, и глупая женщина назвала своего бастарда в честь любовника – Раулем Артуром и даже окрестила его под этим именем. Вот только для её законного супруга это оказалось «слишком». В раздражении тот выправил прижито́му женой ублюдку метрику с именем своего легавого кобеля – Виктор, а потом сослал мать с младенцем к дальней родне. Герцог же не захотел расстраивать свою молодую жену, которая доводилась тебе тёткой, и навсегда забыл и о любовнице, и о сыне. Ну а Беатрис, в свою очередь, уговорила брата так же поступить с твоей матерью. Я сам выиграл у Гренвиля ту тысячу франков, которую граф получил за проданную в бордель Франсуазу. Кстати, самая пикантная подробность этой истории состоит как раз в том, что Франсуаза уже была беременна тобой. Так что скажи своему Раулю, чтобы не путался у меня под ногами, да и сама притихни, а то отберу у вас обоих сразу всё! Париж быстро забудет о «русской княгине», когда в твоих ломбардах и борделях станут заправлять мои люди.

Женщина молчала. Пауза затягивалась, а ответа всё не было. Неужели она сдалась? Что ж, это возможно. Рассказ «барона-банкира» оказался слишком жестоким, а прошлое Мари-Элен неприглядным. Многие женщины от такого пали бы духом.

Впрочем, долго гадать Орловой не пришлось. Негодяй со смехом произнёс:

– Слаба ты против матери, дорогая! Покойная Франсуаза и глазом бы не моргнула, а ты раскисла. Куда ты лезешь? Хочешь профукать то, что мы с твоей матерью строили тридцать лет?

Голос женщины зазвучал с новой яростью:

– Ты бы помолчал! Все, что у тебя есть, заработала она, пока ты отсиживался в эмиграции. Все принадлежит Франсуазе, а значит, и мне – её единственной наследнице. Это тебя нужно спросить, куда ты лезешь, каторжник? Зачем мне выходить за тебя замуж, зачем рисковать доходами и состоянием, если тебя завтра арестуют и отправят туда, откуда ты сбежал? Назови мне хотя бы одну причину, почему я должна это сделать?

Барон хмыкнул и с нескрываемым презрением изрёк:

– Пожалуйста, если ты оглохла, я повторю вновь: Жильбер!

– Что «Жильбер»?! – вскричала женщина.

И получила убийственный ответ:

– Твой сын – у меня… И время уже пошло…

Глава тринадцатая. Три буквы «Р»

Мадемуазель де Гримон потеряла счёт времени. В этой чёрной тишине не происходило ничего – не было ни звуков, ни запахов, не чувствовалось движения воздуха. Мрак затягивал, отуплял, забирал остатки воли. Поначалу Луиза пыталась двигаться, поддерживать силы – собиралась бороться, но потом сдалась. «Сколько мешков можно навьючить на осла, чтобы его хребет не сломался?» – вспомнилась услышанная в детстве загадка. Отец тогда затеял шутливое состязание в остроумии… Герцог Рауль умер, к счастью, не узнав о драматической судьбе своих детей, зато его дочь всю жизнь вспоминала ироничный вопрос и каждый раз думала, что это отнюдь не шутка.

«Моя ноша стала невыносимой, – честно сказала себе Луиза. – Больше не могу».

Её уделом остались этот подвал, оковы и воспоминания. Что ж, значит, так тому и быть. Если ты обречена, то уже никому ничего не должна. Что смогла – то сделала, и теперь свободна. Тот маленький кусочек бытия, что ещё остался, принадлежит только тебе. Луиза тихо лежала, смежив ресницы, а её душа улетала в прошлое – в короткие мгновения счастья.

Мама – черноглазая красавица. Как она была хороша! Все принимали герцогиню Беатрис за итальянку, хотя та родилась и выросла в Париже.

«А ведь в ней была какая-то первозданная страстность», – поняла вдруг Луиза.

Она никогда не думала так о собственной матери, ведь Беатрис ушла из жизни совсем молодой, когда её дочь была ещё девочкой, но сейчас взрослая, умудрённая жизнью Луиза смотрела на мать не снизу-вверх, а как на равную. Дочь и теперь не переставала ею восхищаться – Беатрис была настоящей, до кончиков ногтей леди, но при этом очаровательной кокеткой. Герцогиня крутила мужчинами с такой лёгкостью, что сама сбивалась со счёта, обсуждая с любимой горничной своих поклонников. Беатрис считала, что её дочка слишком мала, и не считала нужным придерживать язык в её присутствии.

«А любила ли мать отца?» – спросила себя Луиза.

Раньше это казалось само собой разумеющимся. Да и как могло быть иначе? Но ведь это воспоминания ребёнка, а вот взрослая женщина уже не знала ответа. Если кого-то любишь, разве станешь загибать пальцы, вспоминая свои победы над противоположным полом?.. Вот именно, что «если»! Луизе казалось, что любовь оставляет в жизни лишь одного-единственного мужчину, а все остальные перестают существовать. Да, они ходят вокруг, говорят, совершают какие-то поступки, но это уже другие мужчины – ненужные, а их внимание не вызывает ничего, кроме неудобства и тягостных мыслей.

«Наверно, я несправедлива, – попеняла себе Луиза. – Что я знаю о любви? У меня нет никакого опыта…»

Вновь вспомнилась ужасная сцена с начальником тюрьмы, но теперь воспоминание уже не обжигало, как раньше. В обмен на это совокупление они с Генриеттой получили жизнь. Это был честный обмен! Луиза никогда не жалела о том, что сделала, она и теперь поступила бы так же. Благополучие Генриетты стоило любых жертв.

Мадемуазель де Гримон знала, что выполняла свой долг как могла, а теперь в этой глухой темноте оставшиеся дни, а может, часы принадлежали только ей самой. Как белую голубку в небо, отпустила она своё сердце, и в её мечты пришёл Штерн.

Луизе очень нравилась эта короткая фамилия. Она так шла её владельцу. Штерн! Наверное, он был даже красив – высокий, остроглазый, с серебристой изморозью на висках, особенно яркой на фоне смоляной черноты надо лбом, но мадемуазель де Гримон даже не задумывалась об этом. Для неё имели значение лишь обаяние спокойной силы и надёжности, впервые встреченные ею в мужчине. Штерн был той самой «каменной стеной», за которой хотя бы раз в жизни хотела оказаться любая из женщин.

«Мне повезло, я прожила за этой стеной последние два года, – признала Луиза, – грешно хотеть большего!»

Но смирение уже не помогало. Она и впрямь хотела большего. Вернее сказать, в последние свои часы Луиза хотела получить всё. Хотя бы в мечтах.

Её любимое дело – швейная мастерская – родилось благодаря миледи, но его столь впечатляющий коммерческий успех стал заслугой Ивана Ивановича Штерна.

«Что я? Могу шить красивые платья. Но чтобы дело процветало, нужны ещё ум и хватка», – привычно размышляла Луиза.

Хорошо, что Штерн подставил ей своё надёжное плечо. Он ведь тогда спас мастерскую… А как ужасно все начиналось!

Память перенесла Луизу в тот осенний день тринадцатого года, когда Иван Иванович впервые появился в лондонском доме княгини Черкасской. Миледи часто рассказывала Луизе о своём поверенном. По её словам, выходило, что умнее и надёжнее Штерна нет человека на свете, но именно поверенный чуть было не убил княгиню. Штерн привёз ей известие о смерти мужа, и от столь сильного потрясения у бедняжки начались преждевременные роды. Каким чудом выжили тогда и роженица, и ребёнок, Луиза не понимала до сих пор. В памяти осталась лишь череда бесконечных дежурств у постели больной и постоянное отчаяние, ведь княгиня была единственным другом, встреченным Луизой в этой жизни.

Как же она тогда ненавидела Штерна, как винила его! Почему не промолчал? Можно было утаить страшную правду, сказать всё через пару месяцев, но поверенный этого не сделал. Луиза не хотела ни видеть Штерна, ни говорить с ним, но тот обратился к ней сам. Иван Иванович буднично предложил мадемуазель де Гримон свою помощь в мастерской. Луиза днями и ночами просиживала у постели мятущейся в лихорадке подруги и уже махнула рукой на своё выстраданное детище. Мастерская погибала. По большому счёту, у Луизы просто не было другого выбора, как передоверить дела Штерну. Пребывая в глубоком отчаянии, она и не догадывалась, что вытащила счастливый билет. Когда через месяц княгиня Екатерина пошла на поправку, а её верная сиделка смогла вернуться в свою мастерскую, всё уже было устроено. Штерн вёл дела с чётко выверенным размахом, а успехи мастериц превзошли всевозможные ожидания. Иван Иванович распределил работниц так, что каждая делала лишь то, что у неё получалось лучше всего. Самые толковые стали у Штерна мастерицами – теперь они отвечали за успех целой группы швей, и работа пошла быстрее. Но самым большим подарком оказалось снабжение – его взял на себя сам поверенный. В его контору в порту приходили лучшие ткани и меха со всего мира. Луизе оставалось лишь выбрать.

– Как не быть успешной с таким помощником? Да это просто невозможно! – прошептала она и сама поразилась хрипу своего голоса. Как у прокуренного матроса. Это всё от долгого молчания, нужно говорить вслух, пока язык не отсох от бездействия. Впрочем, говорить не хотелось. Лучше вспоминать…

Штерн научил Луизу бухгалтерии, помог разобраться с налогами, а с недавних пор ещё и фрахтовал суда для отправки платьев в Европу. Если уж рассуждать честно, то Луиза лишь шила, всё остальное делал Иван Иванович. Молча, не ожидая благодарности, он взял на себя все заботы. Мадемуазель де Гримон получила свою «каменную стену», но почему же ей хотелось большего?

«Я недостойна такого мужчины, – привычно напомнила себе Луиза. – Штерн – благородный человек, а я замарана!»

Если бы впереди ждала долгая жизнь, такая, как была прежде, Луиза признала бы правоту этого утверждения, но сейчас будущего не стало. В глухой черноте её тюрьмы утонули условности и правила, даже время растворилось в ней, так зачем же лгать самой себе? Луиза любила Штерна! Она не думала, не делала выводов. К чему? Она точно знала: для неё в мире существовал лишь один мужчина, всех остальных просто не было!

Штерн так и не узнает о её любви. Может, это к лучшему? Вдруг он почувствует неловкость? Станет тяготиться… Сейчас они просто соратники по делу, можно сказать, даже друзья. Когда Штерн провожал их с Генриеттой до Вены, он был так заботлив и любезен. Луизе даже показалось, что Иван Иванович тоже радуется возможности побыть с ней рядом. Тогда она гнала от себя грешные мысли, но сейчас – другое дело. Луиза думала лишь об одном: могло ли у них сложиться?.. В экипаже они чаще молчали (боялись разбудить Генриетту), но, если всё-таки решались потихоньку заговорить, то близко склоняли друг к другу головы, и до губ Луизы долетало тёплое дыхание Штерна.

«А моё он тоже чувствовал?» – осмелилась спросить она себя. Сердце шепнуло, что – да, но тут же возникли сомнения. Почему ничего не сказал? И зачем так делал?

Луиза вздохнула. Так она и не узнает ответов на эти вопросы. Впрочем, наверно, это к лучшему…

Вязкую тишину нарушил глухой стук деревянных подошв. Как видно, приближалось время обеда – раз в день тюремщик приносил Луизе кусок хлеба и кувшин воды. Сколько кусков уже появилось на подвальном столе? Пять или шесть? Луиза точно не помнила. Она отползла к тому краю постели, где крепилась цепь, и, поджав колени села. Загремел засов люка, и резкий свет хлынул на верх приставной лестницы. Огромные ноги в деревянных сабо протопали по перекладинам, и уродливый великан, согнувшись, направился к столу. В его руках не было ни кувшина, ни хлеба, зато кроме свечи он нёс что-то, свёрнутое в трубку, и перо с чернильницей.

– Писать будешь – пророкотал великан, поставил на стол свечу, потом чернильницу и затем бросил свёрток.

Загадочная трубка развернулась и оказалась газетой. Луиза схватила пахнущий краской листок и глянула на дату. Она почти угадала: если газета была сегодняшней, то с момента похищения прошло шесть дней. Бумаги на столе не было, значит, Луизе предстояло писать на газете. Этого могла потребовать только Орлова. Генриетта не додумалась бы до такого фокуса, только много повидавшая умная женщина прежде, чем отдать деньги, потребовала бы доказательств, что пленница жива.

«Слава тебе, господи! – обрадовалась Луиза, – Орлова всё поняла, она действует».

Эта женщина обязательно спасёт Генриетту, укроет девочку от опасности, а если повезёт, поможет и Луизе.

Стараясь не подать виду, что обо всём догадалась, пленница осведомилась:

– А где бумага?

– На газете пиши…

Луиза взяла перо, обмакнула его в чернильницу и спросила:

– Что писать?

Она уже поняла, что длинные фразы даются её охраннику с трудом. Вот и теперь великан надолго замолчал, а потом изрёк:

– Что живая… Чтоб деньги отдали, а то умрёшь!

Под заголовком «Газетт» места оставалось немного – всего на пару фраз. Что написать? Надо дать понять Орловой, что разгадала её замысел. Луиза пододвинула к себе газету и написала:

«Я жива и здорова. Привезите деньги из Вены и выкупите меня».

Она расписалась уже поверх типографских строк (свободное место закончилось) и подтолкнула газету к охраннику. Тот покрутил лист в руках и осведомился:

– Написала, чтобы платили?

– Да…

– Ну ладно.

Великан собрал чернильницу с пером и газету, а потом взобрался по лестнице. Вернулся он с куском хлеба и водой. Луизе даже послышалось что-то похожее на доброжелательность в его голосе, когда охранник буркнул: – Ешь!

Не так хотелось есть, как пить, и пленница взялась за кувшин с водой. Охранник вновь взобрался по лестнице и закрыл люк. То ли из любезности, то ли забыв, он оставил на столе горящую свечу в оловянном стакане. Хоть ненадолго, но мрак уйдёт из жизни Луизы. Это уже казалось немыслимым счастьем. Гори подольше, свеча!

Агата Андреевна прикрыла ставни маленького окошка в их тайном пристанище и зажгла свечу. Таких изысков, как подсвечник, в сторожке Клод никогда не водилось, и свеча помещалась в треснувшей кружке без ручки. Трепещущий огонёк постепенно разгорелся, выхватив из темноты лицо Генриетты. Девушка сидела на своей постели, с нетерпением ожидая продолжения разговора.

Фрейлина во всех деталях пересказала ей услышанный под окном соседнего дома диалог, они обсудили мельчайшие подробности, но Генриетта всё никак не могла успокоиться. Она добивалась от Орловой того, что фрейлина пока не могла ей дать, – ответа на простой вопрос, кто же похитил Луизу.

«Всё, скажу, что устала», – мысленно решила Орлова, но Генриетта заговорила первой:

– Агата Андреевна, вы сказали, что у нас теперь трое подозреваемых: Мари-Элен, её любовник де Ментон и этот «барон-банкир». Я согласна, что у графини и виконта есть мотив, хотя в этом случае было бы правильным похитить меня, а не Луизу, но зачем это де Вилардену?

– На самом деле, у вас в одном вопросе – сразу два. Попробуем обсудить их по порядку, – сдалась Орлова и попыталась разложить по полочкам то, что было понятно ей самой. – Скорее всего, мэтр Трике водил за нос не только вас с тёткой, но и ваших соперников. Известная подлая хитрость: брать деньги за победу в деле с обеих сторон, а там уж что получится. Мари-Элен (если, конечно, она – похититель) не подозревала о вашем с тёткой существовании и узнала о нём, только напав на Луизу в конторе нотариуса. Скорее всего, у неё был помощник, может, даже виконт, но, учитывая остроту их отношений, я думаю, графиня взяла с собой преданного слугу. Ещё раз повторю слово «если»!.. Похитительница узнала, кто попался ей в руки, и начала игру. Деньги, конечно, хорошо, но для преступницы они не самое главное. Ей нужно найти всех родных Луизы.

– Она ищет других наследников?! – поняла Генриетта.

– Вот именно! Поэтому я и вывезла вас из дома на улице Гренель. Если похититель де Ментон, его действия будут абсолютно такими же. Ему тоже важно понять, сколько людей на самом деле стоит между ним и наследством.

– Ну, хорошо! Согласна… – наконец-то признала Генриетта и напомнила: – А второй вопрос?

Орлова понимала, что девушка во многом права, явной связи между бароном де Виларденом и семьёй Луизы не было. Зачем тому похищать мадемуазель де Гримон? Но ведь именно такой беспощадный человек мог легко решиться на шантаж и даже убийство. В конце концов, барон сам сказал, что украл мальчика – сына Мари-Элен.

Генриетта нетерпеливо вздохнула на своей постели. Она ждала ответа, и Агате Андреевне пришлось облекать в слова пока ещё смутные мысли:

– Понимаете, де Виларден – самая подходящая личность для подобного преступления. Он сам сегодня кричал Мари-Элен, что сбывает награбленное через её ломбарды. Значит, ему нужно куда-то вкладывать деньги. Предположим, что он покупает дома или имения. Тогда жулик Трике ему просто необходим. К тому же у банкира Рогана, единственного из всех подозреваемых, фамилия начинается с буквы «Р».

Морщинка залегла между тонкими бровями Генриетты. Девушка явно старалась что-то вспомнить. Орлова с интересом ждала. Вдруг на лице юной герцогини мелькнуло озарение.

– Вы сами недавно сказали, что на самом деле де Ментона зовут Рауль Артур. Вот вам и ещё одно «Р» – на сей раз в имени! – воскликнула она.

– А ведь правда, – согласилась Орлова.

Не зря Генриетта выспрашивала мельчайшие подробности разговора. Девушка уловила то, что показалось самой Агате Андреевне мелкой и незначительной деталью. Так, значит, количество подозреваемых сокращается до двух? Ни имя, ни фамилия Мари-Элен де Гренвиль не начинались с буквы «Р». Хотя нужно принимать во внимание, что эта дама прежде звалась по матери – Триоле, потом вышла замуж за князя Василия Черкасского. Тоже не подходит! А ведь у Мари-Элен мотив самый сильный… Что-то ускользало от понимания… Орлова вспомнила подробности утреннего диалога. Хриплый голос барона вновь зазвучал в её ушах. Как тот обратился к Мари-Элен, угрожая отобрать ломбарды и бордели? Он выкрикнул кличку или прозвище. Это прозвучало так естественно, да и сама Мари-Элен не возразила, видно, приняла как должное.

– Барон назвал Мари-Элен русской княгиней. Вот вам и ещё одно «Р», – объявила Орлова. – У нас вновь трое подозреваемых!

Глава четырнадцатая. Иван Иванович Штерн

Фиакр вёз Орлову на улицу Гренель. Фрейлина уже обнаружила, что ближайшая от улицы Савой стоянка фиакров находится как раз напротив префектуры. Боясь попасться на глаза майору Фабри в своём бумазейном платье и холщовом переднике, Агата Андреевна добралась сюда обходными путями и уселась в первый попавшийся фиакр, верх у которого был поднят. С экипажем ей не повезло: лошадь, как видно, была старой, кучер её не торопил, и фиакр медленно тащился по парижским улицам. Стараясь подавить нетерпение, Орлова попыталась отвлечься и принялась смотреть по сторонам.

Залитый солнцем Париж, как всегда многолюдный и нарядный, никак не походил на столицу воюющего государства. Обитатели его казались слишком беззаботными, да и сам город был слишком красив.

«Как тут не вспомнить о широкой душе русских, штурмовавших Париж год назад? – размышляла фрейлина. – Мы сохранили столицу своего врага, не разбив в ней даже камня, и это после сожжённой Москвы и взорванного Кремля. Интересно, хватит ли царю Александру терпения поступить так ещё раз?»

Впрочем, до окончания войны было ещё далеко, и Орлова задумалась о собственных делах. Принесут ли сегодня письмо от Луизы? Фрейлина понимала, как рискует, но не позволяла себе даже думать о возможной неудаче. Ведь этот провал означал лишь одно – смерть мадемуазель не Гримон.

– Всё будет хорошо, – раз за разом повторяла Агата Андреевна по пути к их прежнему жилищу, эти же слова она произнесла и в дверях особняка маркизы де Сент-Этьен.

Фрейлина поднялась в свою прежнюю комнату, сняла фартук и чепец, а на плечи накинула дорогую шаль – посыльный не должен был ничего заподозрить. Теперь можно и в гостиную спуститься.

Горничная Мари принесла Орловой чай, но он так и остался нетронутым. Ни еда, ни питьё не лезли Агате Андреевне в горло. Она подошла к окну. Где же, наконец, этот паршивец Ги с вожделенным письмом?! Но вместо маленького посланца фрейлина увидела остановившийся у крыльца экипаж. Из него вышел широкоплечий мужчина в сером сюртуке и блестящем цилиндре, в руках тот держал саквояж из красной кожи. Кучер поспешно сгрузил привязанный сзади сундук пассажира и уехал, а нежданный гость поднялся по ступеням и постучал в дверь особняка де Сент-Этьенов.

«Кого это принесло?» – спросила себя Орлова. Визитёр явно не имел никакого отношения к рыбным рядам Анфан-Руж. Если только не сам похититель набрался наглости и лично прибыл за расчётом. Надеяться на это было смешно, но Орлова внутренне подобралась. Чем чёрт не шутит?!

– Мадемуазель, там посетитель ищет обеих дам де Гримон, – доложила появившаяся в дверях гостиной хорошенькая Мари. – Что мне ему сказать?

– Пригласи сюда, – распорядилась Орлова.

Гость не заставил себя ждать и выступил из-за спины горничной. Агата Андреевна сразу поняла, что этого человека не знает. Такое лицо сложно было не заметить даже в толпе, и уж тем более не запомнить, увидев хоть раз.

«Воля и сила, – определила фрейлина, – а ещё надёжность. Мощное сочетание!»

Впрочем, рассуждать времени не было – незнакомец застыл в дверях в явном недоумении.

– Прошу вас, проходите, – пригласила Орлова. – Я приятельница мадемуазель де Гримон. Позвольте представиться – Орлова, фрейлина российского двора.

Мужчина встрепенулся и ответил ей по-русски:

– Очень приятно, сударыня! Меня зовут Иван Иванович Штерн. Я – поверенный в делах. Мадемуазель де Гримон – моя доверительница. Я приехал сюда, чтобы вывезти её и юную герцогиню из Парижа. Боюсь, что сейчас это не самое безопасное место.

«Карты, как всегда, сказали правду. Вот и нашлась тайная любовь, – вспомнила Орлова расклад Таро. – Кто ещё может примчаться во враждебный город в поисках женщины? Только влюблённый!»

Дело поворачивалось совсем другим боком! Неужели нашёлся человек, с которым можно разделить ответственность за жизнь и благополучие мадемуазель де Гримон? Ох, как бы этого хотелось!.. Рассказать ему правду или ещё помолчать, послушать, что Штерн скажет сам? Душа рвалась выложить всё как на духу, но разум требовал не спешить. Надо бы сначала проверить гостя. Поколебавшись лишь мгновение, Орлова выбрала совет разума.

– Прошу вас, присаживайтесь, – сказала она.

Чайный сервиз стоял на столике, а вышколенная горничная уже поставила на поднос вторую чашку. Орлова поблагодарила Мари и отправила её из гостиной – предстоящий разговор не был предназначен для чужих ушей. Как только дверь за горничной закрылась, фрейлина, даже не предложив гостю чаю, приступила к допросу:

– Так вы друг Луизы? – спросила она без обиняков.

– Мне кажется, что я удостоен этой чести, – ответил поверенный и уже сам пошёл в наступление: – Сударыня, не сочтите меня назойливым, но я проехал половину Европы, чтобы повидать мадемуазель де Гримон. Где же она?

Взгляд Штерна оказался острым, как боевой клинок, и очень-очень проницательным. Орловой даже показалось, что поверенный читает её мысли. По большому счёту, у Агаты Андреевны не осталось выбора: отделаться пустыми словами от такого человека явно не удастся, а врать не получится. Да и зачем всё это?.. Чутьё, не раз выручавшее фрейлину в жизни, уже подсказало, что этот мужчина – союзник. Настоящий, кровно заинтересованный. И Орлова решилась.

– С Луизой случилась беда, – призналась она и рассказала Штерну обо всём произошедшем.

Тот слушал молча, не перебивал. Время от времени он кое-что переспрашивал – уточнял детали. Его вопросы били точно в цель, и к моменту окончания рассказа фрейлина не сомневалась, что поверенный разобрался в ситуации не хуже неё самой.

– Три «Р»… – подвёл он итог.

– Да, получается, что так. Генриетта, правда, сомневается относительно банкира, но мне он кажется самым опасным. В двух других из этой троицы нет такой звериной жестокости.

– Здесь вы правы, – согласился с ней Штерн и добавил: – Наверно, и я смогу кое-что вам рассказать. Я знаю, за что де Вилардена отправили на каторгу. Тот был близким родственником покойного маркиза де Сент-Этьена и надеялся прибрать к рукам его состояние. Возвратившись из эмиграции, он, к своему великому огорчению, обнаружил, что родственник успел жениться на русской княжне, да к тому же новоявленная маркиза де Сент-Этьен родила дочь-наследницу. Де Виларден похитил девочку и стал шантажировать её мать. Если бы не вмешательство графа Василевского, неизвестно, чем бы кончилось дело. Граф разоружил де Вилардена и сдал негодяя полиции. Так барон попал на каторгу.

– Вы знаете всё это со слов самой маркизы? – спросила Орлова.

– Я присутствовал на её свадьбе со спасителем, так что историю эту знаю из первых рук и во всех подробностях, – отозвался Штерн и проницательно заметил: – Мадам, я понимаю ваши сомнения, но поверьте, что для меня благополучие мадемуазель де Гримон и её племянницы важнее всего на свете. Располагайте мной! Вдвоем у нас гораздо больше шансов спасти Луизу. Я привёз с собой пятьдесят тысяч франков и гарантийное письмо в самый крупный банк Парижа на неограниченный кредит. Мы сможем заплатить деньги и выкупить Луизу, а уже потом займёмся поиском справедливости и наказанием преступников.

Фрейлина вглядывалась в его серьёзное лицо, видела боль и отчаяние, проступившие сквозь привычную маску сдержанности. Оказывается, этот сильный человек, имел слабое место, и его ахиллесовой пятой была Луиза де Гримон. Щадя его чувства, Орлова постаралась отказать как можно мягче:

– Мы не можем это сделать. Похититель хочет убить двух зайцев – получить выкуп и отомстить. Он или она в любом случае не планирует отпускать Луизу. Нам придётся самим найти её.

На лице Штерна мелькнуло понимание, и он кивнул, соглашаясь:

– Да, простите великодушно! Если размышлять здраво, то это лежит на поверхности, но я, пожалуй, сейчас не самый лучший аналитик. – Поверенный вздохнул и чуть заметно улыбнулся. – Однако я надеюсь быть полезным во всем остальном.

Их беседу прервали. В дверях появилась горничная. Кислая мина на её хорошеньком личике могла означать лишь одно, что в дом явился парнишка с рыбного рынка. Так оно и оказалось:

– Мадемуазель, опять пришёл тот вонючий, вас спрашивает, – провозгласила Мари тоном страдающей добродетели. – Что ему сказать?

– Ничего! Я сейчас сама к нему выйду, – отозвалась Орлова и поспешила в вестибюль.

Ги стоял рядом с дверью. Он всем своим видом демонстрировал, что при малейшей опасности удерёт. Увидев спешащую даму, парнишка было сделал шаг ей навстречу, но тут же передумал и, наоборот, передвинулся поближе к выходу. Этак он чего доброго сбежит, обрубив все концы, и Орлова заторопилась:

– Принёс письмо? Давай сюда!..

– Сначала деньги! Два сантима, – огрызнулся посланец.

– Получишь, как в прошлый раз, – высокомерно процедила Агата Андреевна и молча протянула руку.

Паренёк достал из кармана сложенную вчетверо газету и отдал ей. Орлова развернула листы. Это был вчерашний номер «Газетт», и прямо под заголовком были написаны две фразы. Луизы жива! Слава богу, что расчёт оказался верным и похититель пошёл у них на поводу! Стараясь не выдать радости, Орлова заявила:

– Жди! Сейчас вынесу письмо и деньги.

Она вернулась в гостиную и молча протянула Штерну газетный лист, а сама достала из ящика пять тысяч франков. Черкнула записку: «Всё в порядке, остальные деньги привезу из Вены. По приезде сообщу».

Агата Андреевна поставила подпись, как и в прошлый раз, запечатала записку и деньги в один конверт и вынесла его юному посланцу.

– Вот, бери! – приказала она и отсчитала Ги его четыре сантима.

Паренёк молча кивнул, спрятал конверт в карман и исчез за дверью.

– Колоритный юноша, – прозвучал за плечом фрейлины голос Штерна. – Такого ни с кем не спутаешь, да и аромат сильнейший, любой может идти по его следу вместо охотничьей собаки.

– О чём вы? – не поняла Орлова.

– Я собираюсь за ним проследить. Парень меня не видел, и надеюсь, что я не насторожу его.

Штерн двинулся к двери, но вспомнил, что не знает, где искать новую знакомую.

– Где вы сейчас живёте? – спросил он.

Орлова объяснила. Штерн кивнул и устремился к выходу. Ещё мгновение – и дверь за ним захлопнулась. Оставшись одна, Агата Андреевна вернулась в гостиную и рухнула на диван – ноги её не держали. Чувство опустошённости, как ни странно, принесло с собой облегчение, а потом фрейлина наконец-то осознала, что теперь воюет не одна. Она перекрестилась. Это Небеса послали им с Генриеттой такого заступника, теперь бы ещё немного удачи…

Генриетта не отходила от окна. Это было опасно, но у Орловой язык не поворачивался отозвать её. Девушка так обрадовалась известию о приезде Штерна! Она ждала поверенного уже несколько часов. На улице явно смеркалось, и в их крошечной комнатушке пришлось зажечь свечу.

«Ещё пять минут, – решила для себя Агата Андреевна, – а потом закроем ставни».

Однако ей не пришлось вновь звать Генриетту, та сама отскочила от окна и испуганно прошептала:

– Он так на меня посмотрел!..

Орлова кинулась к окну. Сделав вид, что закрывает его, фрейлина взялась за створки, а сама окинула взглядом улицу. Жёсткий, как кинжал, взгляд пронзил её. В отъезжавшем от соседских ворот экипаже сидел барон де Виларден и пристально смотрел в окно сторожки. В этом не было никаких сомнений: коляска продолжила свой путь, и барону пришлось развернуться назад, чтобы не упустить из виду их окно. Появление Орловой его, похоже, разочаровало – барон отвернулся. Что это было? Стареющего ловеласа поразила красота юной герцогини? Или всё обстоит гораздо хуже? Агата Андреевна не знала, что и думать.

– Барон испугал вас? Что вы почувствовали? – спросила она Генриетту.

– Он скользнул по мне взглядом и вдруг замер, как будто узнав. Его лицо исказила ярость, мне показалось, что он сейчас кинется на меня.

– А вы его когда-нибудь раньше видели?

– Только вместе с вами, когда буфетчица и Клод ругались из-за него.

Орлова прикинула, что тогда барон не мог разглядеть девушку, стоявшую в глубине тёмной комнаты. Значит, он видел её где-то ещё. После возвращения Наполеона тётка не выпускала Генриетту из дома, и барон не мог встретить её на улице или в церкви. Но до этого юная герцогиня жила в Англии, и де Виларден тоже пробыл там долгие годы, находясь в эмиграции. Запомнил Генриетту по Лондону, а теперь узнал здесь? Возможно… Но чем это теперь им грозило?

Стук в стекло отвлёк внимание женщин. Орлова поспешила к окну и убедилась, что на сей раз прибыл долгожданный Штерн. Через минуту поверенный уже обнимал Генриетту, а та рыдала на его груди. Агата Андреевна вышла из комнаты. Пусть эти двое поговорят наедине! В кухне на топчане за плитой во всю храпела Клод. Слушать эти громогласные переливы было невозможно, и Орлова вышла наружу.

«Почему барон так резко изменился в лице, увидев Генриетту?» – вновь спросила она себя.

На улице никого не было, можно было подойти к воротам соседнего особняка и оттуда глянуть в окно сторожки. Тогда будет ясно, мог ли барон различить черты лица Генриетты. Орлова открыла свою калитку и пересекла дорогу. Она встала напротив ворот и посмотрела в нужном направлении. Горящая свеча обрисовала два силуэта. Юная герцогиня и Штерн сидели рядом за столом. Мужчину Орлова видела в профиль, а девушка сидела лицом к ней. Отсюда лицо Генриетты просматривались отлично. Вот девушка улыбнулась, став ещё красивее. Наверно, дело во внешности. Такую красавицу не спрячешь ни под холщовым фартуком, ни под простецким чепцом.

«Интересно, на кого похожа Генриетта, на отца или на мать?» – впервые задумалась Агата Андреевна и тут же поняла, что знает ответ. Луиза была родной сестрой отца девушки, и при этом по типу внешности разительно отличалась от юной герцогини. Тётка была яркой брюнеткой, а племянница – светлоглазой с рыжеватыми волосами. Напрашивался однозначный вывод, что Генриетта похожа на свою мать. Так, может, де Виларден знал покойную герцогиню и был поражён, увидев наяву давно казнённую женщину?

«А какое ему может быть дело до матери Генриетты де Гримон? – спросила себя фрейлина. – Нет, скорее всего, всё дело в обычной похоти стареющего ловеласа…»

Генриетта в сторожке поднялась и вышла из комнаты. Значит, собралась покормить гостя. Пора было возвращаться, и Орлова поспешила через дорогу к своей калитке. Она провозилась с замком и не заметила, что на улице появился ещё один человек. Тот явно спешил и, подойдя к соседским воротам, резко толкнул калитку. Громкий металлический стук испугал фрейлину, она подняла голову и поразилась: к особняку её соседки шагал невысокий паренёк. Агата Андреевна видела только его спину, но зато узнала нечёсаные вихры. В дом графини де Гренвиль направлялся посыльный с рыбного рынка.

«Он или не он? – засомневалась Орлова, но тут же признала: – Таких совпадений не бывает!»

Она была почти уверена, но небольшие сомнения всё-таки оставались. Фрейлина перебежала дорогу и остановилась у соседней калитки. Ещё витавший здесь слабый рыбный запах выдал Ги с головой. Итак, посыльный шантажиста спешил к дому Мари-Элен де Гренвиль. Интересно, к кому и зачем? Это Орлова и собиралась выяснить.

Глава пятнадцатая. Ночная скачка

Орлова влетела в сторожку и забросала Штерна вопросами:

– Сударь, вы хотели проследить за мальчиком-посыльным. Вам это удалось?

Гость, как видно, не ожидал от неё такого напора, но послушно отчитался:

– Я проводил Ги до рынка, а потом наблюдал за ним и его матерью. Мальчик всё время крутился около прилавка, торговка отходила раза три. Ненадолго, возможно, что по естественным надобностям. Потом они собрали товар и ушли. Я проводил их до дома и поспешил к вам. А в чём дело? Почему вы так взволнованы?

– Ги пришёл в соседний дом!

– К кому? – спросила Генриетта.

– Пока не знаю, но попробую разобраться, – пообещала Орлова и шагнула к двери. Штерн преградил ей дорогу.

– Погодите! – воскликнул он. – Не нужно рисковать, мальчик узнает вас и доложит преступнику.

А ведь он прав! Фрейлина в растерянности застыла на месте.

– Что вы предлагаете? – спросила она.

– Вы ведь собирались пробраться под окно и подслушать разговор?

– Да…

– Давайте это сделаю я, а вы побудете здесь. Если посыльный выйдет, стукнете калиткой. Звук удара будет хорошо слышен, и я вернусь к вам.

Штерн пересёк улицу и исчез в саду. Орловой оставалось лишь ждать. Фрейлина отошла к углу сторожки и спряталась за большим кустом туи.

«Де Вилардена в доме нет, – вспомнила она, – Значит, посыльный пришёл либо к хозяйке дома, либо к её любовнику. Так кто же из них похититель? Или они оба в сговоре?»

Сомнения грызли Орлову. Она не раз встречала в жизни пары, связанные историями вроде тех, что случилась между Мари-Элен и де Ментоном, когда влюблённая женщина отдавалась своему избраннику, ожидая, что тот со временем оценит её преданность. Ни разу на памяти Агаты Андреевны никто из мужчин такого не оценил, и конец у подобных отношений всегда был один: женщина «прозревала», и бывший кумир становился её злейшим врагом. Бывало, эта ненависть передавалась по наследству детям из враждующих кланов. Любовь жила годы, а ненависть – десятилетия. В каком из периодов находились сейчас отношения двух её подозреваемых? Если они уже перешли во второй, то каждый из любовников станет тянуть одеяло на себя.

Маленькая фигурка вывалилась из калитки соседнего дома. Ги огляделся по сторонам и побежал в сторону площади. Орлова дождалась, чтобы паренёк ушёл подальше, и хлопнула калиткой. Стук эхом отозвался в глубине улицы, но… ничего не произошло. Штерн не спешил возвращаться. Орлова хлопнула ещё раз, а потом ещё – для верности. Громкий скрежет металла мог разбудить и мёртвого, но поверенного всё не было. Он возник из полутьмы сумерек, только когда фрейлина уже потеряла всякое терпение.

– Да что же вы так долго?! – возмутилась Орлова.

– Повезло, – отозвался поверенный, – окна были открыты, а при выяснении отношений влюблённые голубки припомнили друг другу все былые грехи и всю родню до седьмого колена.

– Я думала вы пойдёте за посыльным…

– Нет нужды идти за ним: письмо тот доставил, а ответа ему никто не передавал. Более того, Мари-Элен собирается куда-то ехать. Она велела заложить коляску.

– Так моё письмо у неё?

Штерн на мгновение задумался и предложил:

– Давайте исходить из того, что я услышал. Посыльный ждал в вестибюле, там тоже было открыто окно, и запах рыбы подсказал мне, где находится мальчик. Потом к нему вышел дворецкий или лакей (по крайней мере, голос был мужской) и сообщил, что ответа не будет. Я двинулся дальше вдоль окон и попал как раз на ссору любовников. Мари-Элен кричала де Ментону, что тот – никчёмный отец, рискующий жизнью собственного ребёнка, а тот возражал, что нечего было сердить де Вилардена и нужно просто выполнить требования шантажиста, тогда мальчик вернётся.

– Получается, что вы не знаете, кто из этих двоих прочёл моё письмо?

– Я даже не знаю, было ли письмо вашим, – признался Штерн.

– Ну, что ж, получается, мы не узнали ничего нового. Возможно, что мальчик и его мать просто доставляют записки, даже не зная ни отправителей, ни адресатов, – заметила Орлова и уточнила: – Вы говорили, что любовники упоминали в разговоре родственников…

– Де Ментон проклинал жадность и мерзкий характер покойной Франсуазы, а Мари-Элен обвинила мать виконта в том, что та из мести донесла революционным властям на собственного мужа и старших сыновей. Де Ментон с гневом отверг эти обвинения. Тот считает, что его сводных братьев со стороны матери выдала как раз Франсуаза, купившая этот дом и мстившая соседям-аристократам за пренебрежение.

Стук колёс отвлёк собеседников. К крыльцу дома де Гренвилей подкатила коляска, запряжённая вороной парой. Кучер на ходу застегивал ливрею, а его свекольного цвета щёки, пылавшие даже в сумерках, явно намекали на то, что беднягу оторвали от приятного ужина в компании с бутылкой, и на поездку сегодня он уже не рассчитывал. Увидев экипаж, Щтерн засобирался:

– Мне нужно бежать. Прощайте, сударыня! Стоянка фиакров – в квартале отсюда. Я перехвачу коляску Мари-Элен и прослежу за ней. Попрощайтесь за меня с Генриеттой, я вернусь сюда завтра утром.

– Удачи, – только и успела сказать Орлова, её собеседник зашагал вдоль улицы и исчез за углом.

К счастью, Мари-Элен изрядно задержалась. К тому времени, когда она появилась на крыльце, Штерн, по расчётам фрейлины, должен был уже добраться до стоянки фиакров. Траурный наряд графини де Гренвиль сливался с вечерней мглой. Вороные кони почти растворились во тьме. Оставалось надеяться, что Штерн сможет ориентироваться по стуку копыт.

«Это если скакать по брусчатке или мощёной дороге! А если по грунтовке?» – забеспокоилась Орлова, но тут же сказала себе, что думать об этом не стоит. Что толку переживать, коли сама ни в чём не можешь помочь? Оставалось дождаться отъезда экипажа и возвращаться в сторожку. Кучер графини тронул лошадей, коляска выкатила за ворота. Выбежавший из-за угла лакей кинулся их закрывать, но властный окрик остановил его. Из глубины двора к воротам подскакал всадник на рослом белом коне и крикнул:

– Только прикрой, замок не вешай!

Конь, несущий седока в длинном чёрном плаще, пошёл галопом и через мгновение скрылся за тем же поворотом, что и коляска. Орлова не видела лица всадника, но его голос!.. Эти капризные интонации было невозможно не узнать. Де Ментон! Любовник отправился вслед за Мари-Элен. Зачем? Сопровождать, охранять или следить?

«Виконт предложил матери похищенного мальчика принять условия шантажиста. Так что же изменилось? Передумал или совесть замучила?» – размышляла Агата Андреевна.

Что-то ей подсказывало, что у таких мужчин совести не бывает, да и на понятия о чести их не купить. Давно и точно подмечено, что проходимцы считают благородство разновидностью глупости. Так что навряд ли де Ментоном двигало сочувствие к женщине и её несчастному ребёнку, и ещё менее вероятным выглядело предположение о вдруг проснувшемся чувстве ответственности. А вот если дело в деньгах!.. По всему выходило, что отправился виконт вслед за любовницей, а не вместе с ней. Это осложняло положение Штерна, тот ведь не подозревал, что не он один собирается следить за экипажем. Что будет, когда де Ментон обнаружит русского поверенного?

Сердце Орловой затрепетало от волнения, а потом отдалось в груди тупой болью.

Этого ещё не хватало! Как не ко времени… Ей ведь нужно дождаться возвращения соседей. Хорошо, что их ворота остались незакрытыми.

Агата Андреевна присела на траву под так выручавшей её туей и, закрыв глаза, глубоко вдохнула. Потом ещё и ещё раз. Наконец боль стала притупляться, а вскоре совсем улеглась, и повеселевшая фрейлина вновь ушла в свои прежние размышления:

«Так кто же? Мари-Элен или её любовник?»

Орлова прикидывала и так и этак. Но фактов для единственно верного заключения не хватало. Даст бог, повезёт, и Штерн узнает что-нибудь новое.

Штерну повезло: со стоянкой фиакров граничила платная конюшня. Для него верховая лошадь была куда сподручнее экипажа, и поверенный бросился к хозяину заведения, чтобы купить коня.

– Смотрите… – предложил тот и махнул рукой в сторону денников.

Штерн остановил свой выбор на первом из жеребцов, показавшемся ему достаточно сильным. Заметив неприкрытую спешку покупателя, хозяин конюшни загнул за своего Пегаса просто бессовестную цену, и не прогадал – поверенный заплатил не торгуясь.

– Побыстрее оседлайте мне коня, я подожду на улице, – распорядился Штерн и вышел на площадь в тот самый момент, когда там появилась коляска Мари-Элен.

Иван Иванович проводил взглядом экипаж, тот удалялся в сторону южного предместья. Коляска уже исчезла в опустившейся на город тьме, но поверенный не беспокоился – он легко догонит экипаж.

Мимо пронёсся верховой. В чёрном плаще и надвинутой на глаза треуголке всадник показался Штерну какой-то пародией на дьявола. Таким его изображают в ярмарочных кукольных театрах. Верховой скакал в том же направлении, что и экипаж Мари-Элен.

«Уж не виконт ли?» – озадачился Иван Иванович.

К счастью, конюх наконец-то вывел Пегаса, и поверенный вскочил в седло. Он не стал торопить коня: за коляской скакал де Ментон, следовало держать дистанцию. Природа помогла Штерну: облака рассеялись, и почти полная, чуть стёсанная с одного бока луна залила улицы перламутровым светом. Впереди маячило белёсое пятно – круп скакавшего коня.

Штерн обрадовался. Виконт был в поле его зрения! Иван Иванович прищурился, пытаясь разглядеть экипаж, и ему показалось, что он видит смутный силуэт.

Всадник на белом коне явно сбавил темп, как видно, не хотел излишне приближаться к коляске Мари-Элен. Сомнений больше не осталось – виконт следил за экипажем. Ну а раз так, то Штерну оставалось лишь следить за ним.

Придержав коня, поверенный свернул на обочину дороги и теперь двигался, скрываясь в тени деревьев. Его Пегас был чёрным, как дёготь, одежда Штерна – тёмной, и разглядеть преследователя де Ментону было бы непросто.

«К тому же у меня есть преимущество: я знаю о нём, а он обо мне – нет», – подбодрил сам себя Штерн.

Слишком многое было поставлено на карту. Оставалось только молиться, чтобы эта ночная слежка завершилась у места, где держат мадемуазель де Гримон. Опять нахлынули сомнения. Штерн так и не узнал, кто же из тех двоих, что сейчас скакали в ночи, похитил Луизу. Судя по тому, что впереди ехала Мари-Элен, то преступница – она. Но если нет?

«Почему я решил, что графиня де Гренвиль едет к похищенной женщине? – пришла вдруг в голову простая мысль. – Среди ночи, одна… Это скорее похоже на отчаянную попытку матери, у которой украли сына».

Может, она узнала о том, где похититель держит ребёнка? Навряд ли! Иначе Мари-Элен не так разговаривала бы с де Ментоном. Скорее, женщина едет договариваться к похитителю или к тому, кто может помочь. Значит, Мари-Элен приведёт к де Вилардену или к кому-то из своих подельников. Но де Ментон… Кто интересует виконта?

Город остался позади, маленькие домишки предместья еле угадывались во тьме. Улица незаметно превратилась в мягкую грунтовую дорогу, бегущую вдоль Сены. Пыль глушила стук копыт, и Штерн, по-прежнему прячась в тени деревьев, решился подъехать поближе к де Ментону. Виконт почти догнал экипаж. Куда спешила Мари-Элен? В предместье или ещё дальше?..

Лунная рябь на Сене подсвечивала чёрные купы деревьев на маленьком мысу. Штерну показалось, что он различил силуэт здания с острой крышей. Церковь или часовня? Что-то все это сильно напоминало рассказ Орловой о месте, где убили проходимца-нотариуса. С чего бы это Мари-Элен захотелось сюда приехать? Потянуло на место преступления?!

Но экипаж графини обогнул рощицу и церковь, а потом свернул в сторону от берега. Немного помедлив, за ним последовал белый конь де Ментона. Виконт осторожничал – он явно не хотел быть обнаруженным. Впрочем, пока ему это не грозило: верх у коляски был поднят, и пассажирка преследователя не видела. А вот Штерну приходилось труднее: ему предстояло выехать из тени деревьев и пересечь открытое пространство вслед за виконтом. Тому достаточно было обернуться, чтобы увидеть преследователя.

«Нырну в эту рощицу, а потом уже пересеку равнину. Пусть уедет подальше», – решил Штерн.

Он направил коня к часовне. На его счастье, де Ментон не обернулся, и поверенный остановил коня под деревьями. Он выжидал время. В рощице стояла чарующая весенняя тишина. Тёплая, полная истомы ночь подействовала даже на Штерна, и тот успокоился. Воркующий женский смех и бормотание мужчины озадачили Ивана Ивановича. Похоже, где-то в кустах резвились любовники.

«Как Трике? – удивился поверенный. – А может, здесь всегда так? Место удобное, вдали от людских глаз».

Виконт наконец-то исчез за поворотом, и Штерн пустил коня галопом. Утрамбованная дорога, а скорее, широкая тропа, поглотила стук копыт, и он безбоязненно проскакал до самого поворота. Взгляду поверенного открылась крохотная улочка-тупичок из нескольких домов. Экипаж стоял у высокого каменного забора в самом его конце. Штерн почти налетел на белого коня, привязанного к дереву в начале улицы. Как видно, де Ментон решил дальше идти пешком! Одетый во все чёрное, тот и впрямь шёл, почти не скрываясь, лишь чуть отступив к каменной ленте забора.

Со своего места в конце улицы Штерн увидел, как женская фигура задержалась у калитки, а потом прошла во двор. Дверь за ней захлопнулась. Выходит, что у женщины был ключ, а вот у де Ментона его точно не было, но лезть через забор на глазах у кучера тот не рискнул. Виконт развернулся и двинулся обратно к своему коню. Теперь Штерна могла спасти только скорость, иначе де Ментон неминуемо увидел бы его. Поверенный развернул коня и поскакал. Он успел нырнуть в тень деревьев у церкви до того, как виконт показался из-за поворота. Всадник проскакал мимо убежища Штерна и направился к Парижу. Значит, де Ментон узнал то, что хотел: Мари-Элен связана с тем местом, где убили мэтра Трике!

Штерн задумался. Ему-то что теперь делать? Следить за экипажем графини или возвращаться в Париж?

Глава шестнадцатая. Шантаж и откровения

Майское утро в Париже выдалось очаровательно тёплым. Солнце стремительно взлетело на разлинованное алыми полосами небо, будто мяч от руки озорного мальчишки, и теперь золотило стены домов и нежную листву деревьев. Соседний особняк ожил: захлопали створки открываемых окон, слышалась болтовня слуг, а хозяйка дома и её любовник всё ещё не вернулись.

Тщетно поджидая соседей, Агата Андреевна промаялась у окна сторожки всю ночь. Перед рассветом она даже стала клевать носом, но вместе с солнцем проснулась и вновь заняла свой наблюдательный пост за кустом туи. Прошёл ещё час, прежде чем вернулся де Ментон. Его конь шёл вяло. Наверно, дорога оказалась долгой и вымотала животное. Орлова развела ветви, надеясь рассмотреть выражение лица виконта, но тот сидел в седле, опустив голову.

«То ли в раздумьях, то ли устал, – вынесла свой вердикт фрейлина. – Неужели отправится спать, не дождавшись Мари-Элен?»

Вопрос был не праздным: какой смысл пробираться под окна гостиной, если там некому разговаривать?

«Виконт поехал за любовницей с явным намерением проследить, – размышляла Орлова. – Если хмурый вид – следствие неутешительных наблюдений, тогда де Ментон должен дождаться графиню и вынудить её объясниться. Иначе его задушит злоба, а мужчины не в состоянии переносить такие нагрузки, они должны вылить своё раздражение на голову женщины. Ну а если он съездил впустую и просто разочарован, тогда промолчит».

Экипаж, запряжённый парой усталых вороных коней, появился у ворот особняка де Гренвилей полчаса спустя. Слуг во дворе не было, и кучеру пришлось самому слезать с козел, чтобы открыть ворота. Как удачно! Можно легко проскользнуть в сад вслед за экипажем. Орлова так и сделала. Под прикрытием шпалеры из вьющихся роз она добралась прямиком к открытым окнам гостиной. В комнате кто-то был: изнутри слышались шаги, позвякивало стекло, потом из окна потянуло запахом дорогого табака. Значит, в гостиной расположился мужчина: виконт решил дождаться Мари-Элен. Что ж, это было как раз то, что нужно…

До Орловой донёсся сердитый окрик – де Ментон звал свою любовницу. Графиня что-то отвечала ему из коридора, но фрейлина не могла разобрать слов. Наконец пара вошла в гостиную, и Орлова навострила уши.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – осведомился виконт, и его голос стал стремительно набухать угрозой.

– Почему я должна перед тобой отчитываться? – с ледяным презрением осведомилась Мари-Элен. – Ты палец о палец не ударил для спасения собственного сына, значит, я действую сама!

– Не нужно прикрываться Жильбером. Мы оба прекрасно знаем, что с ним ничего плохого не случится. Де Виларден ему ничего не сделает. Барон просто хочет заполучить брачный договор и приданое. Всё абсолютно справедливо: когда беднягу упекли на каторгу, вы с покойной Франсуазой заграбастали его долю имущества. Как только ты всё вернёшь, получишь ребёнка обратно. Так что можешь не рассказывать мне, что ты – несчастная мать и убиваешься от горя. Не ври мне! Я всё знаю!

– О чём ты?

– О Рене…

– Я не понимаю, – отозвалась Мари-Элен, но дрожащий голос выдал её с головой. Женщина знала, о ком говорил её любовник!

Понял это и де Ментон.

– Я не раз спрашивал тебя о торговце оружием Рене, – ледяным тоном заговорил он. – Ты прикидывалась, что ничего не знаешь. Но я ведь предупреждал тебя, что от меня ещё никто не ушёл. Ты не поверила? Тебе же хуже… Вчера мне передали один адресок и шепнули, что именно там находится тайный склад оружия, и хозяин всего этого изобилия – таинственный контрабандист Рене. И что же я наблюдаю собственными глазами? Моя женщина – мать моего сына – среди ночи отправляется по этому самому адресу, открывает дверь своим ключом и обращается к охраннику со словами: «Привет, Жак». А теперь ты заявляешь мне, что не собираешься передо мной отчитываться?

Графиня не спешила с ответом, и в гостиной повисла тишина. Она показалось Орловой раскалённой – взаимная ненависть говоривших была так сильна, что грозила сжечь всё вокруг. Кто же из них возьмёт верх? Фрейлина даже прикусила губу от волнения.

– Это не то, о чём ты думаешь, – наконец-то отозвалась Мари-Элен, – дело касается нашего сына…

– Заткнись! Я же сказал, не ври мне! Думаешь, что умнее всех? Занялась оружием и думала, что я ничего не узнаю? Как бы не так! Я покопался в тайнике за бюро… Ах, какие глаза, какое возмущение! Ты не подозревала, что я знаю, где ты хранишь документы? Видно, забыла, чем я занимаюсь… Но, впрочем, это сейчас неважно. Я нашёл твои купчие. И знаешь, что интересно? Все они оформлены нотариусом Трике. Такие суммы прошли через руки покойного бедняги! Надо было мне самому заняться оружием, раз оно такие деньжищи приносит!

– Займись! А то тебя всегда на чужое тянет… – отозвалась Мари-Элен, её голос звучал уже твёрже.

Виконт хмыкнул.

– Зачем? Теперь ты будешь работать на меня, а то полиция узнает, что в ночь, когда застрелили беднягу Трике, тебя не было дома. Мне по службе положено следить за врагами нации. А кем ещё можно считать убийцу?

– Я не убивала Трике! – взвилась графиня.

– Полиция рассудит иначе, а я помогу ей найти нужные доказательства, – язвительно пообещал де Ментон.

За окном вновь повисла тишина. Как видно, женщина решила не отвечать на угрозы. Но виконт не унимался:

– Сегодня же перепишешь на меня все свои заведения. Если дарственной к вечеру не будет, я выдам тебя полиции.

– Но ты же только что возмущался, что мы с матерью присвоили долю де Вилардена, а теперь хочешь всё забрать себе? – удивилась Мари-Элен.

– Барон – беглый каторжник, я найду его логово, а жандармы его арестуют. Вот вопрос и решится сам собой.

– А мой сын?! – вскричала женщина. – Ты, видно, забыл, что Жильбер находится в руках у этого исчадья ада. Барон убьёт моего мальчика, как только узнает об этой дарственной!

– Не нужно ничего ему рассказывать! Подпиши брачный договор, получи назад ребёнка, а потом я сдам твоего свежеиспечённого мужа полиции.

К удивлению Орловой, ответ женщины оказался категоричным, чувствовалось, что это её последнее слово:

– Я отдам тебе всё, что ты хочешь, но лишь после того как ты признаешь отцовство. Смешно прятать голову в песок, когда Жильбер похож на тебя как две капли воды! Пока ты этого не сделаешь, я не подпишу никаких бумаг. Кстати, я не вижу причин не соглашаться с моим требованием. Ты ничем не рискуешь: признание отцовства ни к чему не обяжет – ты не станешь содержать моего сына, слава богу, я сама могу ему дать всё, что тебе даже и не снилось. Я ведь отпишу тебе лишь бордели и ломбарды, но все мои деньги останутся при мне. Соглашайся…

Теперь замолчал виконт. Он долго раздумывал, но наконец изрёк:

– Ну, ладно, я признаю Жильбера!

– Хорошо…

В гостиной повисла пауза, а потом де Ментон с издёвкой спросил:

– Ну что, графиня, по рукам?.. Или мне называть тебя Рене?

– По рукам, – отозвалась женщина, будто не заметив его иронии.

Орлова услышала шелест платья и лёгкие шаги – Мари-Элен вышла из комнаты. Заскрипел стул, значит, виконт решил остаться в гостиной, но это уже не представляло для Агаты Андреевны никакого интереса. Прячась за кустами, фрейлина прошла через сад и толкнула калитку. К счастью, та оказалась незапертой. Через минуту Орлова была уже в сторожке. Ей навстречу выбежала Генриетта и спросила:

– А где же Штерн?

Штерн торопился. Он собирался рассказать фрейлине о своих открытиях, а потом вернуться в ту улочку-тупичок, где разворачивались ночные события. Оставив вымотанного скачкой Пегаса в конюшне дома на улице Гренель, поверенный велел заложить парой лёгкий экипаж и, отказавшись от кучера, сам взял в руки вожжи. Чтобы не привлекать лишнего внимания, Штерн оставил лошадей на стоянке фиакров, а к сторожке отправился пешком. Он еле успел поздороваться, как Орлова заговорила:

– Мы уже заждались вас, Иван Иванович! Так что не будем терять времени. Расскажите нам, что узнали, а там уж и я поделюсь своими новостями.

Штерн поведал о вчерашнем преследовании, о рощице с часовней, так похожей на место убийства Трике, ну и, наконец, о доме за высокой каменной стеной, в который вошла Мари-Элен. Орлова слушала с таким видом, как будто всё это уже знала.

– Я хочу вернуться туда и попасть в дом, – закончил свой рассказ Штерн.

– Вы думаете, что Луиза там?

– Не знаю, но должен проверить. В конце концов, это единственное, что у нас сейчас есть. Мы ведь так и не знаем, кто из этих троих пресловутый «Р.». Я склоняюсь к тому, что это Мари-Элен.

– Не только вы так думаете, – отозвалась Орлова, – с вами солидарен и де Ментон.

Оценив изумление на лице поверенного, фрейлина усмехнулась и рассказала Штерну последние новости.

– Так получается, что «Р.» – это Рене? – уточнил тот.

– Выходит, что так. Это более логично, чем «русская графиня» или имя де Ментона. Любовник обвинял Мари-Элен в контрабанде оружия под прикрытием фальшивого имени Рене. В конце концов, виконт имеет разветвлённую сеть агентов и работает на министра полиции Фуше. К его обвинениям нужно прислушаться. К тому же де Ментон утверждает, что в ночь убийства нотариуса Мари-Элен не было дома.

Штерн задумался. Все это было похоже на правду. Если графиня и её любовник сейчас дома, то, значит, в коттедже за каменной стеной придётся драться только с охраной. А это уже половина дела. Штерн засобирался.

– Мне пора, – объявил он.

К его удивлению, фрейлина заявила:

– Я поеду с вами!

Штерн не был готов к такому повороту событий. Одно дело – рисковать самому, а совсем другое – тащить под пули женщину, тем более уже не слишком молодую. Орлова, как видно, догадалась о его сомнениях, поскольку отмела ещё даже не прозвучавшие возражения:

– Нет, сударь! Мне нужно побывать у той часовни, где убили Трике. Вы сами рассказали, что парочки бывают там постоянно, а я должна найти настоящего кавалера убитой женщины. Думаю, что он завсегдатай этого места.

Штерну ничего не оставалось, как согласиться. Он всё больше убеждался, что хрупкая фигурка и лицо стареющего ангела лишь маскировали железный характер русской фрейлины.

Орловой хватило минуты, чтобы дать указания Генриетте. Юная герцогиня клятвенно пообещала носа не показывать из сторожки. Агата Андреевна накинула шаль, взяла поверенного под руку и потянула за собой.

– Поспешим, сударь, – сказала она и поинтересовалась: – Вы вооружены?

Штерн молча кивнул и ускорил шаг.

При дневном свете дорога показалась Штерну короче. Он без труда нашёл улицу, переходящую в дорогу, и теперь спешил к часовне. Купы старых деревьев, окружавших её, были заметны издалека на ровном, как стол, берегу Сены.

– Полицейский майор вскользь обмолвился, что Трике убили в том месте, где есть часовня и источник, который местные считают святым. Если в этой рощице найдётся и то, и другое, значит, мы на правильном пути, – сообщила Орлова.

– Церковь я видел сам, а источник поищем, – отозвался Штерн.

Деревья вокруг церкви оказались платанами. Экипаж въехал под их сень. Штерн огляделся и определил то место, где вчера остановил своего Пегаса. До церкви было рукой подать. Иван Иванович направил упряжку к ней и вдруг услышал журчание воды.

– Источник! – обрадовалась Орлова и определила: – Он левее, ближе к Сене.

Штерн остановил лошадей, привязал их к ближайшему дереву и повёл свою спутницу на шум воды. Родниковая струя пробивалась из щели меж гранитных глыб, а над ней возвышался массивный крест.

– Всё сходится, – с удовлетворением признала фрейлина. – Теперь нам нужно найти тех, кто не боится гулять здесь по ночам даже после убийства. Я думаю, что они – жители вон тех домов.

Орлова указала на хибарки предместья, которые они только что миновали. Возвращаться обратно, когда до цели осталось всего ничего? Нет, на это Штерн согласиться не мог! Терять время на поиски свидетелей, когда Луиза, быть может, рядом?! Но, словно обладая даром читать чужие мысли, вновь заговорила фрейлина:

– Иван Иванович, я ведь выторговала у похитителей месяц, поэтому полдня ничего не изменят, зато мы убедимся, что наши подозрения верны. Лучше десять раз отмерить, чем один – отрезать. Вы ведь помогали лучшей модистке Европы, так что это правило знаете. Давайте вернёмся к последним из домов и поговорим с их жителями.

Штерн вздохнул и пошёл к двуколке. Орлова шагала рядом, и именно она первой заметила крутящегося у их экипажа юношу.

– Скорее, иначе без лошадей останемся! – крикнула она и бросилась вперёд.

В несколько шагов добежал Штерн до коляски и успел схватить за руки несостоявшегося воришку. Преступность его намерений подтверждали расстегнутые ремни упряжи.

– Ты что это задумал, паршивец?! – взревел Штерн. – Лошадей увести?

Юный конокрад попытался вырваться, но поверенный держал его крепко. Парень побледнел от страха, губы его затряслись. Он умоляюще глянул на подбежавшую к ним даму и крикнул:

– Добрая женщина, отпустите меня, я ведь ничего не сделал!

– Просто не успел, а вовсе «не сделал». Это большая разница, – уже спокойнее заявил Штерн, но Орлова чуть заметно подмигнула ему и, обращаясь к воришке, строго сказала:

– Мы отпустим тебя, если расскажешь всю правду о том убийстве, которое случилось в этой роще. Ты ведь был здесь и всё видел.

Выдав его страх, глаза парня заметались, но признаваться он не спешил.

Штерн наконец-то понял, на что, подмигивая, намекала фрейлина: парень крутился в этом месте, значит, скорее всего, был здесь завсегдатаем. Иван Иванович включился в игру:

– Ты и вчера ночью здесь был, – заявил он. – Я видел тебя, ты со своей подружкой вон в тех кустах прятался.

Поверенный развернул воришку лицом к реке и указал на то место, откуда вчера доносился смех парочки.

– Как же тебе не стыдно! Твою подругу только что убили, да ещё у тебя на глазах, а ты сразу же другую завёл, – обвинила юношу Орлова.

– Придётся его родителям сообщить, да и в полицию заявление сделать, – поддержал её Штерн.

Фрейлина укоризненно покачала головой, но тут же похлопала юношу по руке и сменила гнев на милость:

– Ну, зачем же сразу заявлять? Может, он и не виноват!.. Как тебя зовут?

– Поль…

– Расскажи нам, Поль, как всё дело было, и я постараюсь тебе помочь, – пообещала Орлова.

Юноша бросил взгляд на суровое лицо мужчины, потом на доброе лицо хрупкой дамы и решился:

– Так я вообще тут ни при чём. Если бы Лизи не испугалась и не ахнула, ничего бы и не было. Да только она нас выдала, и пришлось бежать. Мы хотели в церкви спрятаться, но Лизи подстрелили, а я сумел завернуть за угол.

Слушая его путаный рассказ, Орлова сочувственно кивала, а затем подсказала:

– А теперь вспомни о тех людях, что здесь спорили.

Упоминание о споре окончательно убедило Поля в том, что маленькая женщина и так всё знает, и он заговорил свободней:

– Двое их было. Сначала первый приехал, он к источнику пошёл. Пил или умывался: слышно было, как отфыркивался. Потом явился второй. Тот точно без экипажа был, иначе я бы лошадей заметил. Разговор у них пошёл про какие-то бумаги. Тот, что первым приехал, другому что-то передал. Под деревьями темно было, и они на свет вышли – как раз мимо наших кустов. Вот там на берегу всё и случилось. Поссорились эти двое из-за денег. Один у другого оплату требовал за какой-то коттедж. Тот вроде пообещал, а вместо этого убил. И тут Лизи завизжала. Дурёха!..

– Ну что ж, я вижу, что сейчас ты рассказал правду, – ободрила юношу Орлова и сразу же строго добавила: – Теперь задам тебе проверочные вопросы, и если не солжёшь, то отпущу тебя.

– Я не вру!..

– Вспомни того человека, который стрелял. Как он выглядел?

– В чёрном плаще до пят и с капюшоном на голове, вроде как монах, – отозвался Поль. – Я ещё подумал, что, может, он в часовне помолиться собрался.

– А какого он роста? – вмешался поверенный.

– Да небольшого, ниже меня, наверно.

Иван Иванович выразительно глянул на фрейлину – получалось, что убийцей вполне могла быть женщина.

– А голос-то какой у твоего «монаха» был? Мужской или женский? – спросил Штерн.

Бедняга Поль, вспоминая, даже закатил глаза – уж очень старался угодить, но так и не смог ответить однозначно.

– Не могу точно сказать, господин! Может, и мужской, но тонкий.

– Или женский?

– Возможно, что и женский, господин!

Помощи от любвеобильного конокрада пока было негусто, но Орлова не собиралась отступать:

– А теперь вспомни, какие имена и фамилии они называли! – приказала она.

Парень прижал руки к сердцу и заканючил:

– Так ведь сколько времени прошло, я запамятовал!

– Ну, как знаешь, – откликнулась фрейлина. – Я уж было тебя отпустить собралась…

– Сейчас, подождите… Там речь о бумагах шла, – заторопился юноша и вдруг радостно воскликнул: – Того, что в капюшоне, называли Рене, а второго, которого потом убили, звали Трике.

Глава семнадцатая. Смерть Костоправа

Вот всё и сошлось: Трике погиб из-за своей жадности, а мадемуазель де Гирмон похитили, когда она не ко времени появилась в конторе нотариуса.

Штерн вдруг понял, что больше не может терять ни минуты и, как только припустивший во всю прыть юный конокрад скрылся за поворотом, твёрдо заявил:

– Мне нужно ехать к коттеджу.

– Мы отправимся вместе, – прозвучало в ответ. Фрейлина не собиралась менять свои планы.

Только этого ему и не хватало: вместо того чтобы целиком располагать собой и сосредоточиться на поисках Луизы, придётся всё время оглядываться и следить за безопасностью немолодой хрупкой дамы. Штерн отказал категорически:

– Сударыня, это слишком опасно! Даже в отсутствие хозяев склад с оружием непременно охраняют какие-нибудь головорезы. Я не могу рисковать вашей жизнью!

Орлова вроде бы и не слышала никаких возражений. Она удобно устроилась на сиденье экипажа, заботливо расправила юбку бумазейного платья, как будто это был, по меньшей мере, наряд из драгоценного лионского шёлка, и подсказала:

– Я послежу за лошадьми, и, в случае опасности, предупрежу вас свистом.

Разговор стал походить на водевиль… Штерн глянул в глаза своей спутницы и впервые со времени своего приезда во Францию рассмеялся:

– Вы умеете свистеть?

– Представьте себе, – с наигранной обидой отозвалась фрейлина и, засунув пальцы в рот, резко, как деревенский мальчишка, свистнула. Испуганные лошади рванулись вперёд, и Штерну пришлось удерживать их.

– У меня нет слов, – все ещё смеясь, сказал он, – преклоняюсь перед вашим мастерством.

– Зря иронизируете, – безмятежно сообщила Орлова, – одинокой женщине надо уметь всё, ведь неизвестно, что может ей пригодиться в мире мужчин.

Больше фрейлина не проронила ни слова, да и устыдившийся Штерн не навязывался с разговорами. Двуколка миновала пустошь, свернула на широкую тропу, а потом въехала на улочку из нескольких домов. Здесь стояла мёртвая тишина. При свете дня стало видно, что дома необитаемы: окна плотно закрыты ставнями, а кое-где даже затянуты разросшимся без присмотра диким виноградом. Если бы Штерн не видел своими глазами, как Мари-Элен (или теперь правильнее говорить – Рене) вошла в калитку последнего в этом ряду дома, он не поверил бы, что на этой улице кто-то живёт.

– Я думаю, вон тот – последний, за высоким каменным забором… – сказала Орлова.

– Как вы догадались?

– У всех других домов калитки запылённые, под ними растет трава, а у того дома – земля утрамбованная, да и калиткой часто пользуются.

– Правильно, – подтвердил Штерн и предложил: – Поставим коляску в начале улицы, если со мной что-нибудь случится, вы успеете уехать.

– С вами ничего не случится, но коляску и впрямь лучше оставить здесь, чтобы охранники не услышали стука копыт. Увидеть хоть что-то из-за такой высокой ограды они всё равно не смогут. Вы же имеете возможность перелезть через стену. Вон тот угол, как мне кажется, не слишком хорошо просматривается из дома.

Фрейлина указала на самый дальний участок стены. Там плотно оплетали забор древние, почти высохшие плети дикого винограда. Безлистные, они казались большой коричневой паутиной. Штерн взвёл курки двух захваченных из дома пистолетов, засунул за пояс кинжал, а за голенище сапога – узкий стилет.

– С Богом, – тихо пробормотал он.

Орлова перекрестилась. Поверенный передал ей вожжи и направился к «паутине» из виноградной лозы. Он залез на верхушку стены, перекинув ноги, сел и осмотрелся. Двухэтажный коттедж частично заслоняли яблони, и Иван Иванович не видел его полностью, но дом точно был обитаемым: при плотно закрытых ставнях верхнего этажа, кто-то распахнул окна первого.

«Верхние окна видны из-за стены, и их не открывают, – сообразил Штерн. Он попытался оценить, сколько комнат может быть в таком доме: – Как минимум по две, а то и по три на каждом из этажей. Даже если охрана занимает комнаты с открытыми окнами, там смело может разместиться и десяток человек».

Как ни странно, это его не пугало. Штерн ведь не собирался безумствовать, и, если он поймёт, что не справится с многочисленной охраной, то уйдёт и вернётся с подмогой. Но пока оставался хоть один шанс, он должен был попробовать. Дикий виноград не подвёл: лозы давно перевалили через забор, и с внутренней стороны сплели такую же живую лестницу, что и снаружи.

– Вперёд, – тихо скомандовал себе Штерн и спустился вниз.

Используя, как прикрытие, пышные ветви яблонь, он пробрался к дому и замер в простенке между двух распахнутых окон. Прислушался. Внутри царила тишина. Поверенный шагнул из своего укрытия и заглянул в правое окно. Небольшая комната с кроватью и шкафом оказалась пустой. Однако на постели валялись скомканное одеяло и подушка. Здесь недавно спали.

«Один или двое, – прикинув ширину кровати, засомневался Штерн, но всё-таки решил: – Нет, один!..»

Поверенный заглянул в соседнее окно и увидел маленькую столовую, а через широкий дверной проём различил в смежном помещении квадратную плиту. Значит, там кухня. В комнатах тоже никого не было.

«Чудеса! – подивился поверенный, боясь поверить в своё везение. – Сколько же здесь людей?»

С этой стороны дома окон больше не было, оставалась лишь входная дверь. Неужели она будет открыта? Штерн потянул за ручку и понял, что здесь хода нет.

«Глупо как, – вдруг подумал он, – смешно закрывать двери, оставляя окна первого этажа нараспашку».

Но опыт уже подсказал отгадку: есть смысл запирать дверь, когда точно знаешь, что визитёр не сможет влезть в открытое окно. В каких случаях это может случиться? Когда хозяйка – женщина.

«Что же такое задумала охрана, если заперлась от своей предводительницы?» – спросил себя Иван Иванович и похолодел от ужаса. Если Луиза в доме, то эта закрытая дверь не предвещала ничего хорошего. Отчаяние толкнуло Штерна вперёд! Поверенный изловчился и вскочил на подоконник. Он выхватил пистолет и направил его в темноту дома. Но противник так и остался невидимым… Так где же он?..

Штерн мягко спрыгнул на пол и направился к двери. Что ж, его борьба началась!

Жак-Костоправ устал бороться со своим телом. Он знал, что поступает плохо, но ничего не мог с собой поделать – тело правило им. Великан денно и нощно мечтал о прикованной женщине. Как же она нравилась Жаку! Она казалась ему королевой из запретной сказки. Какие у этой королевы были волосы – чёрные, густые и волнистые, они сбегали с подушки до пола, да и потом ещё струились, как стая гибких змеек. А кожа? Как молоко! Но больше всего Костоправу нравились ножки пленницы. Они были такие маленькие (гораздо меньше ладони самого Жака), в шёлковых белых чулочках. Эти ножки казались Костоправу двумя сладкими пирожными. Ему как-то довелось видеть это лакомство на столе у Рене, но, чтобы попробовать самому, не пришлось.

«Можно облизать сначала одну, потом другую – прямо сквозь шёлк, и это будет сладко-сладко, – шептал Жаку внутренний голос. – А потом стянуть чулки и увидеть наконец что под ними».

На этой мысли Костоправа окатывало волной жара, и он не мог найти себе места: сердце билось где-то в глотке, а плоть становилась каменной. Сколько можно так мучиться? С каждым днём вожделение опаляло Жака всё сильнее, и привычный способ облегчения уже не приносил услады. Костоправу была нужна эта женщина – королева на цепи. Значит, он её получит, а если Рене потом убьёт его, так это будет только по-честному.

Жак знал о случившейся беде: придётся вызволять из плена Жильбера. Самому Костоправу этот мальчишка не нравился – и лицом и повадками тот пошёл в подлеца-папашу, но у Рене было другое мнение. Впрочем, Жака это совсем не касалось, хотя отъезд Рене пришёлся очень даже кстати. Жаку было сказано:

– Вызволю Жильбера, верну домой, тогда и приеду. В лучшем случае это будет завтра, а ты смотри за домом и корми заложницу.

Жак по обыкновению промолчал. А зачем говорить, коли и так всё ясно? Шпионы из Латинского квартала уже донесли, где похититель спрятал мальчишку. Сейчас Рене возьмёт одного-двух парней из того же Латинского квартала, они ворвутся в дом, всех убьют, а Жильбера заберут. Всего-то дел…

После отъезда Рене великан начистил своё оружие, ещё с часок послонялся среди яблонь, полежал на траве. Солнце поднялось в зенит, пора было отнести пленнице хлеб и воду.

«Рене не узнает, – подумал Жак, – а заложница ничего не скажет…»

Опаляя жаром, вспомнились две ножки в белых чулочках… Сладкие-сладкие…

Рене не вернётся до завтра, никто не помешает… Костоправ прошёл в кладовую и откинул крышку люка.

Луиза знала, что это сон, потому что такого счастья в жизни просто не может быть. Такого не случалось даже в мечтах, но Господь послал ей благословенный сон, чтобы Луиза испытала это невероятное наслаждение. Она сидела перед зеркалом в великолепной, залитой солнцем комнате. Ослепительные золотые столбы пробивались сквозь все окна. Сколько их? Может, три? Это солнечное изобилие и щебет птиц за окном сами по себе были радостью – драгоценной наградой, но Луиза знала, что это ещё не всё. Она ждала! Единственного мужчину на свете – того, кого любит. Она не боялась встречи. У Луизы не было сомнений – мужчина любит её так же, как и она его: сильно, нежно и преданно. Луиза ждала, и это ожидание, скорее даже предвкушение, было слаще мёда. Зачем торопить счастье? Наслаждайся его ожиданием…

Луиза глянула в зеркало. Неужели это она? Не может быть! Когда это она стала такой прекрасной? Ей что, опять восемнадцать, и ничего ещё не случилось?

«Да, ни тюрьмы, ни коменданта не было, это всё – дурные сны, – подсказал ей внутренний голос. – Ничего плохого с тобой не случится, ведь твой рыцарь спасёт тебя от всех бед мира».

Но где же он? Почему его до сих пор нет? А ведь птицы за окном уже перестали выводить свои рулады, да и солнца стало как будто меньше… Ну и пусть, Луиза ждёт своего любимого, он обязательно придёт, и выглянет солнце, и вернутся птицы.

Шаги! Они все ближе и ближе. Наконец-то! Теперь они будут вместе, и Луиза расскажет верному рыцарю о своей любви… Она кидается навстречу любимому… Но что это? Запечатав собой весь дверной проём, застыл огромный чёрный силуэт! Откуда этот мерзкий запах? Как будто мертвечина… Да кто же это, в конце концов? Железные пальцы впиваются в плечи Луизы, и это конец. Теперь надругательство над её телом уже не станет искупительной жертвой, следом придёт смерть.

Пытаясь вырваться из пут кошмарного сна, Луиза открыла глаза и вдруг поняла, что это ужасная действительность. Она билась под тяжестью огромного тела. Великан-тюремщик, придавив одной рукой её плечи, другой срывал одежду. Это его зловонное дыхание Луиза приняла за запах мертвечины. Костоправ не захватил свечу, и погреб освещался лишь слабыми отблесками из открытого люка. Луиза не видела лица насильника. Может, это было к лучшему: смотреть на искаженные похотью черты этого урода казалось совсем невыносимым.

Луиза извернулась и укусила Костоправа за руку. Тот словно и не почувствовал боли, он лишь передвинул пальцы, чтобы женщина не могла вновь до них дотянуться, и располосовал на ней юбку. Замешанная на жестокости яростная похоть этого чудовища подавляла. Перед глазами мелькнуло страшное чёрное лицо. Смерть?..

«Я не могу умереть, – забилась в мозгу по-детски наивная мысль, – я ведь ничего не успела сказать…»

Луиза рванулась из последних сил и закричала.

Женский крик был так слаб, будто пробивался сквозь стены, но Штерн услышал его и рванулся вперёд, не разбирая дороги. Квадратная плита посреди комнаты – так это же кухня. Куда дальше? Явно не наверх, крик вроде бы доносился снизу. Прислушиваясь, Штерн замер. Ему померещились слабые, как шорохи, звуки борьбы. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, куда бежать. Иван Иванович рванулся в противоположную дверь и оказался в узком коридоре. Один поворот, другой, и Штерн влетел в квадратную комнату без окон – как видно, в большую кладовую. Крышка погреба, откинутая в самой середине пола, зияла чёрным провалом, но зато звуки борьбы стали громче. Послышался хлёсткий удар, следом – женский стон.

«Луиза!» – мгновенно, как озарение, пришла уверенность, и Штерн кинулся вниз.

В подвале оказалось черно, как в печи, пришлось идти на звук. Но топот на лестнице не остался незамеченными, и навстречу Штерну шагнул великан.

– Кто?.. – прорычал он.

– Отпусти её, негодяй, иначе стреляю…

Штерн выставил вперёд руку с пистолетом. Глаза уже привыкли во тьме, и поверенный различил огромную фигуру, закрывавшую собой кровать. Раздался звон кандалов, и в левом углу постели метнулась и замерла у стены женская фигурка. Луиза! Она жива!

– Убью… – пророкотал насильник и двинулся на Штерна. Он выкинул вперёд руку, и лезвие ножа просвистело в дюйме от лица поверенного.

Штерн выстрелил. Великан покачнулся, но устоял, он даже сделал шаг вперёд. Иван Иванович попятился и достал второй пистолет. Противник заревел и кинулся на Штерна. Две огромные ручищи, ломая хребет, сдавили спину. Штерн извернулся, прижал дуло пистолета над кадыком противника и выстрелил.

От грохота заложило уши. Поверенный видел, что попал – кровь хлестала из раздробленной головы великана, но медвежья хватка этого чудовища не ослабевала.

«Да разве так бывает?» – спросил себя Штерн и оттолкнул противника. Тот рухнул плашмя – теперь его разбитая голова истекала кровью возле кровати, где дико завывала женщина.

– Луиза! – кинулся к ней Штерн.

Исхудавшие руки вцепились в него, как клещи. Женщина захлебывалась в рыданиях.

– Тише, дорогая, все кончилось! – заговорил Штерн. – Мы сейчас уйдём из этого дома и никогда сюда не вернёмся. На улице в экипаже нас ждёт Орлова. Мы поедем в Париж, а завтра же отправимся в Брюссель или Вену. Куда вы хотите?

Как остановить эти ужасные рыдания? Поверенный вдруг осознал, что он так и не смог полностью осмотреть дом. Вдруг здесь есть ещё кто-то кроме застреленного великана? Спросить у Луизы? Штерну показалось, что рыдания перешли во всхлипы, и он поспешил задать вопрос:

– Луиза, здесь ещё есть охранники?

Женщина замерла в его объятьях, частые вздохи подсказали, что она пытается остановить слёзы. Но Штерн не мог ждать и поторопил:

– Сколько здесь охранников?

– Я видела только одного…

– Слава Всевышнему! Тогда уходим, пока ещё кто-нибудь не объявился.

Штерн с сомнением прикинул, что если Орлова и захочет их предупредить, то до погреба свист вряд ли долетит. Иван Иванович ухватил Луизу за плечи и под колени, но загремевшая цепь напомнила им ещё об одном препятствии.

– Ничего, дорогая, сейчас и с этим справимся, – пообещал Штерн. Тихий плач был ему ответом.

Булатный кинжал Ивана Ивановича рубил даже железо, и им в конце концов удалось рассечь заклепку в кандалах.

– Ну, вот и всё… Уходим!

Штерн взял Луизу на руки и понёс. Они кое-как выбрались из погреба. Дальше пошло легче: ключ от входной двери торчал в замке. Штерн вынес Луизу наружу.

– Надо бы закрыть дверь и забрать ключ с собой, – пробормотал он.

– Закрывайте, я могу идти сама!

Женщина встала на дрожащие ноги и, опираясь на стену дома, сделала пару шагов. Штерн повернул ключ в замке и догнал её. Он обнял Луизу за талию и повёл. В саду стояла тишина. Иван Иванович отодвинул засов, распахнул калитку и с облегчением понял, что улица свободна. Он подхватил Луизу на руки и быстро преодолел расстояние до экипажа.

Орлова была бледна.

– Слава Всевышнему! Вы живы! – воскликнула она, обнимая Луизу, и пообещала: – Теперь всё будет хорошо!

– Спасибо вам, – прошептала в ответ заложница. – Я знала, что вы нас не покинете.

– Ну что вы, как я могла, ведь вы поручили мне юную герцогиню…

Скрывая мадемуазель де Гримон от посторонних глаз, Штерн поднял над сиденьем верх и взял в руки вожжи. Орлова обняла измученную Луизу. Кони тронули, и экипаж покатил в обратный путь. Спустя четверть часа, убедившись, что Луиза крепко спит, фрейлина шепнула Штерну:

– Сколько их было?

– Один, но здоровенный такой – как медведь. Этот громила упал, лишь когда я прострелил ему голову от подбородка до темени.

– Что вы собираетесь делать дальше?

– Не будь войны и не будь мы русскими, я заявил бы в полицию, но нынче опасаюсь, что это невозможно – не дай бог, попадём под горячую руку.

Штерн не стал развивать эту тему, но в этом и не было нужды: Орлова поняла то, чего он недоговорил.

– Вы правы, сейчас военная истерия глаза людям застит, и полицейские – не исключение. Я думаю, что вам нужно завтра же покинуть Париж, ну а сегодня вечером ещё придётся вернуться сюда и избавиться от тела.

Штерн лишь кивнул, соглашаясь. Мудрая фрейлина смотрела на жизнь трезво, и, если уж она давала совет, его следовало принять к исполнению.

Солнце уже давно село, когда экипаж поверенного вновь появился у коттеджа. Штерн осмотрелся по сторонам – улица по-прежнему выглядела безлюдной. Он взвёл курки своих пистолетов и толкнул калитку. В саду тишина казалось абсолютной – даже ветер стих. Есть ли кто в доме? Теперь, когда Луиза ждала на улице Гренель, в сердце зародился безотчётный страх – не за себя, а за неё. Если с ним что-нибудь случится, бедняжка вновь окажется без защиты. Но дело-то осталось незаконченным!

«Вперёд», – приказал себе Штерн.

Второй раз за день он проделал путь через сад и толкнул входную дверь дома. Заперта! Скорее всего, никто здесь ещё не был. Иван Иванович достал из кармана ключ и повернул его в замке. В прихожей было тихо. Стараясь не шуметь, Штерн миновал кухню. Чёрный коридор казался западнёй, но поверенный прошёл и его. Два поворота – вот и кладовая. В почти полной тьме Штерн добрался до откинутой крышки погреба и спустился вниз. Убитый великан уже одеревенел, и Штерн понял, что один его из погреба не вытащит.

– И что же делать? – пробормотал он.

Помощи ждать было неоткуда, наоборот, у застреленного охранника могли появиться мстители. Штерн огляделся. Нужно найти гладкую поверхность, по которой он сможет вытащить труп из погреба. Дверь? В какой-то из комнат утром попадался на глаза шкаф… Штерн двинулся к лестнице и что-то зацепил ногой – раздался грохот… Цепь! То, что нужно!.. Штерн подобрал с пола Луизины кандалы. Цепь оказалась достаточно длинной. Иван Иванович выбрался из погреба и отправился на поиски шкафа. Тот нашёлся почти сразу, а снять с петель его дверцу не составило никакого труда. Штерн спустил её в погреб и установил под углом к лестнице. Он обвязал мертвеца под мышками и, перекинув цепь вокруг одной из балок, вытащил тело из подвала, а потом волоком оттащил до калитки. Осталось только затолкать труп на дно экипажа.

«Что дальше? – спросил себя Штерн. – Лучше всего – сбросить негодяя в Сену».

Прямо у калитки валялся огромный камень. Видать, из стены выпал. Если такой привязать к цепи, груз будет тяжёлым. Оставалось лишь отвезти тело к реке, а там…

– Дверца! – вспомнил Иван Иванович.

Он бросился обратно в дом, добежал до погреба и вытащил из него дверное полотно. Вскоре экипаж уже катил прочь от места трагедии.

Рощица около часовни встретила Штерна тишиной. Они с Орловой так сегодня напугали любвеобильного Поля, что тот вряд ли рискнёт прийти на свидание с очередной подружкой. Поверенный направил экипаж к берегу. Здесь он привязал лошадей, выгрузил на траву сначала дверцу от шкафа, а потом и тело.

«Примотать бы…» – пришла разумная мысль.

Штерн опустил камень на грудь лежащего на дверной створке убитого и примотал его цепью к телу, потом столкнул «плот» в реку. Тот плавно отчалил от берега и медленно поплыл по течению. Иван Иванович разделся и вошёл в воду, она оказалась ледяной.

«Ничего, мне бы только добраться до стремнины, а потом – обратно», – успокоил себя Штерн.

Он быстро догнал «плот» и, толкая его рукой, поплыл вперёд. Скоро дало знать о себе течение – Штерна стало сносить. Он перевернул дверное полотно, сбросив тело в реку, и деревяшка налегке стремительно заскользила по воде.

– Ну вот и всё, – пробормотал Штерн и вдруг осознал, что его зубы стучат от холода. В несколько энергичных взмахов он добрался до берега и быстро оделся.

Вокруг по-прежнему царила безмолвная ночь – ни шороха, ни шелеста ветерка. Штерн прислушался, боясь услышать хруст ветки или шёпот, но всё было спокойно.

– Дай-то бог, – перекрестился он и тронул лошадей.

Интересно, что подумает Мари-Элен, не найдя в коттедже ни пленницы, ни её охранника?

Глава восемнадцатая. Ловушка для каторжника

Алый шёлк с вытканными на нём золотыми лилиями на стенах и золочёные капители мраморных колонн, драгоценный, натёртый до зеркального блеска наборный паркет – гостиная всегда была любимой комнатой Мари-Элен. Пусть Виктор сколько угодно смеётся над вкусом покойной Франсуазы Триоле, он может оставить своё мнение при себе, ведь такой откровенной, не маскирующейся фальшивым смирением роскоши Мари-Элен нигде больше не видела. Какой смысл прибедняться, если ты можешь купить половину этого города? О своём величии нужно говорить во весь голос. Почему в Версале гости сидят на золочёных стульях, а у самой богатой женщины Парижа они должны довольствоваться красным деревом? Мать никогда не соглашалась на вторые роли, и дай ей возможность, она перещеголяла бы и предыдущую императрицу Жозефину, и нынешнюю Марию-Луизу. Жаль только, что теперь у Франсуазы Триоле не осталось вообще никаких возможностей.

Мари-Элен вздохнула и посмотрела на часы. Она ждала гостя. Было ещё слишком рано, но она уже с полчаса просидела в гостиной. Графине не терпелось взглянуть в лицо своего врага. Она уже отправила сына из Парижа. Карета с Жильбером, его няней и здоровяком-охранником давно катила на восток – спасибо любящей бабушке, у мальчика с рождения имелась собственная вилла на берегу Женевского озера.

Воспоминание о подарке, сделанном Франсуазой внуку, кольнуло Мари-Элен. Сколько лет она потеряла впустую, бегая за негодяем де Ментоном, пресмыкаясь у его ног. Вот Франсуаза никогда не разменивалась – та жила ради одной-единственной мечты: дать своей дочери всё. Мать так и делала: что продавалось – покупала, что нет – добывала другими способами.

«А мне надо было пережить похищение собственного ребенка, чтобы осознать, что сын – это главное», – признала Мари-Элен.

Стыд и сожаление разъедали ей душу. Она была плохой матерью – запуталась в своих переживаниях, добиваясь любви недостойного мужчины, а потом увлеклась тем могуществом и властью, которые дала унаследованная от Франсуазы тайная империя. Ну, ничего, сейчас Мари-Элен опомнилась. Теперь она пойдёт путём своей матери, только станет ещё более успешной. Как там сказал де Виларден, что она в подметки не годится Франсуазе? Придётся барону заплатить за свои ошибки. Теперь, когда она вырвала ребёнка из рук этого каторжника, Мари-Элен собиралась рассчитаться со старым негодяем. Она подошла к зеркалу и окинула взглядом свой безупречный наряд. Сегодня графиня де Гренвиль сняла траурные шелка. Платье цвета слоновой кости казалось ей более уместным для нынешнего разговора, а великолепное рубиновое колье шириной в пол-ладони должно было сразу указать гостю, с кем он имеет дело.

«Ну, и где же он?» – нетерпение графини всё разрасталось.

Де Виларден не спешил. Мари-Элен пришло в голову, что барон, обнаруживший исчезновение мальчика из неприметного домика в Латинском квартале, может вообще не прийти. Он же не знает, что ребёнка забрала мать, и, возможно, напридумывал что-нибудь похуже.

– Банкир Роган, ваше сиятельство! – объявил мажордом, пропуская в гостиную де Вилардена.

Что ж, по крайней мере, этот мерзавец не струсил. Это было уже неплохо, теперь бы ещё затянуть его в сети, очаровать и запутать. Мари-Элен скосила глаза в зеркало, увидела там яркую брюнетку в великолепном наряде и нежно улыбнулась своему отражению. Впрочем, гость принял её улыбку на свой счет.

– Я счастлив, что мне здесь рады, – провозгласил барон вместо приветствия и развалился в кресле напротив хозяйки дома. – Что скажешь, зачем звала?

– Добрый день, – с вежливой любезностью произнесла Мари-Элен и выдержала паузу, но её гость был не из тех, кто ловится на подобные штучки. Он лишь хмыкнул и промолчал. Начало разговора получилось неудачным, и графиня решила больше «не замечать» откровенного хамства визитёра. Она приветливо улыбнулась и спросила: – Ты уже знаешь?

– Что?..

– То самое! – сбиваясь с верного тона, огрызнулась Мари-Элен, но сразу взяла себя в руки. – Я забрала у тебя своего сына. Так что ты его больше никогда не увидишь.

Де Виларден, конечно же, всё знал, но ни один мускул не дрогнул на его лице, он равнодушно смотрел в глаза собеседнице и молчал. Всё шло не по плану, и Мари-Элен заволновалась. Она очень нуждалась в расположении старого негодяя: без участия де Вилардена её план ничего не стоил. Если бы барон любил женщин, то можно было бы пустить в ход чары: нежную лесть и тихий щебет или, например, кокетство, в крайнем случае, и в постели её бы не убыло, но де Виларден предпочитал мальчиков. Что же делать?! На чём его ловить? Алчность – хорошо, но к ней надо бы добавить перца… Вдруг простая мысль расставила всё по своим местам: отмщение – вот тот мотив, который сможет расшевелить де Вилардена, и Мари-Элен решилась:

– Я позвала тебя не затем, чтобы ссориться. Я знаю, что мы с покойной матушкой обошлись с тобой несправедливо, а тот урок, что ты мне преподал, заслужен. Я поняла, что по счетам нужно платить, и хочу вернуть тебе наш семейный долг. Я готова заключить брачный договор и передать твою долю заведений в виде приданого. Я очень хочу это сделать, но не могу!..

За время её речи равнодушное выражение на лице барона сменилось удивлением, но на последних словах де Виларден аж подскочил:

– Что это значит?!

– Мне не позволяет вернуть долг виконт де Ментон.

– Ему-то какое дело? – хмыкнул барон. – Сам он никогда на тебе не женится, а значит, не имеет никакого права мешать твоей свадьбе с другим.

Ну, вот дурачок и попался в расставленные силки! Мари-Элен опустила глазки и вздохнула:

– Виктор не возражает против нашей с тобой свадьбы, просто он требует, чтобы до подписания брачного контракта я отдала дарственную на всё своё имущество ему.

– С какой это стати? – опешил де Виларден. – Да твоя мать в гробу перевернётся от одной только мысли об этом!

– Виктор шантажирует меня!..

– И чем же, если не секрет? – полюбопытствовал де Виларден.

– Он узнал, что я занялась оружием, и грозится донести на меня министру полиции Фуше.

– Ты хочешь мне сказать, что пресловутый контрабандист Рене – это ты? – с иронией заметил барон и, заметив скромный кивок собеседницы, воскликнул: – Ну, ничего себе заявление!

Лицо его стало задумчивым, барон явно что-то мысленно взвешивал. Мари-Элен поглядывала на него из-под ресниц. Похоже, она попала в точку. Старый козёл уже мысленно прикидывал, как обчистит свою молодую жёнушку. Главное, чтобы за мечтами он не забыл о сопернике. Пора ему напомнить!

– Виконт хочет забрать у меня всё, – вновь пожаловалась Мари-Элен. – Как же была права мама, когда не хотела пускать этого негодяя на порог. Я его ещё вчера выгнала. Он теперь живёт вместе с крысами в своём развалившемся доме – вон там, напротив. Мебели у него нет – мерзавец спит на полу.

Барон насторожился:

– Как это ты решилась его выгнать, если он угрожает тебе разоблачением?

Мари-Элен вдруг осознала, что промахнулась и надо срочно изворачиваться, нельзя было допустить ни тени сомнения в своей искренности.

– Виктор дал мне три дня на размышление. Он тоже понимает, что я – курица, несущая золотые яйца, вот и не хочет потерять всё сразу. Де Ментон надеется, что я одумаюсь и мы договоримся полюбовно. Но этого не будет!

– Погоди, ты сказала, что он знает о нашей предполагаемой свадьбе, – засомневался де Виларден.

– Знает, но не боится ни нашего брака, ни нас самих.

– С чего бы это он так расхрабрился? Я его худосочных легавых везде обошёл, они теперь собирают по Парижу мои объедки…

Мари-Элен с сочувствием вздохнула и призналась:

– Это ведь он дал мне адрес дома, где ты держал Жильбера. Виктор знает и другие твои адреса в Париже. Он собирается выдать тебя полиции, а твоих людей либо пересажать, либо переманить на свою сторону. Ты же знаешь, что ему всегда всего мало!

– Как нос отрежут, так сразу мозги на место встанут, – буркнул де Виларден. Он отошёл к окну и уставился на заколоченный особняк с другой стороны улицы. Мари-Элен мысленно поздравила себя с победой, но, как выяснилось, поспешила.

– Ты не знаешь, кто живёт в сторожке на участке де Ментона? – не поворачиваясь к ней, спросил барон, и его треснувший голос насторожил графиню.

– Старуха живёт! Её сына-садовника в армию забрали, так она теперь одна кое-как перебивается, – отозвалась Мари-Элен и уточнила: – Осмелюсь предположить, что ты спрашивал не о ней?

– Нет, конечно. Меня интересует девушка на вид лет восемнадцати с золотисто-рыжими волосами. У неё очень приметное лицо – красивое с большими светлыми глазами. Ты такую здесь не видела?

– Я за чужой прислугой не смотрю, – фыркнула графиня. Что за чёрт? Де Вилардена опять понесло в какую-то дурь. Вновь приходилось спасать дело. Для чего она всё это затевала, спрашивается?! Стараясь вернуть разговор в прежнее русло, Мари-Элен жалобно спросила: – Ну и как ты советуешь мне поступить?

Барон пожал плечами и равнодушно заметил:

– Завтра утром к тебе придёт нотариус с уже подписанным мною брачным договором, тебе останется лишь поставить свою подпись, а послезавтра можем обвенчаться. Я найду церковь поскромнее – подальше от любопытных глаз.

– Нет, я сама хочу выбрать место венчания! В пригороде есть маленькая часовня, рядом с ней из земли бьёт источник, который местные жители считают святым. Туда по субботам приезжает кюре, я повидаюсь с ним и обо всём договорюсь.

– Да ради бога, делай что хочешь, – легко согласился де Виларден. – Если у меня на руках будет наш договор, можешь готовиться к венчанию хоть целый год.

Мари-Элен расцвела. Если она не выкрутит первый вариант плана, то будет действовать по запасному. Не тут, так там – и всё у неё получится! Она ведь – дочь Франсуазы Триоле, а значит, её никто не остановит…

Барон уже поднялся. Он был задумчив.

«Неужели получилось?» – мысленно спросила себя Мари-Элен.

– Прощай, невеста, – хмыкнул де Виларден и направился к выходу.

Графиня кинулась к окну. Враг пойдёт пешком или выедет в своём экипаже? Минуты тянулись мучительно долго. Наконец де Виларден вышел из ворот и пересёк улицу!

Мари-Элен заметила и высокую фигуру молодого лакея, метнувшегося в сторону префектуры. Тот нёс жандармам хозяйкину записку. В ней Мари-Элен сообщала, что пропал её близкий друг Виктор де Ментон, накануне рассказавший, как ему угрожает убийством беглый каторжник. Внизу она указала адрес дома виконта. Если Небеса смилостивятся, а жандармы поторопятся, справедливость уже сегодня будет восстановлена. Ну а если нет? Что ж, у разумной женщины всегда есть и запасной вариант…

«Ну, давай, иди в дом!» – мысленно торопила его Мари-Элен.

Барон, однако, не спешил. Он топтался около сторожки. Вот в окно высунулась голова в массивном чепце. Старая Клод о чём-то беседовала с де Виларденом.

– Да что же это?! – воскликнула в сердцах Мари-Элен, но трезвое соображение умерило её гнев: Клод будет свидетелем. Ах, какая удача! Старуха в красках опишет полиции барона, а, если жандармы не поймут, кого нужно искать, графиня де Гренвиль добавит подробностей.

Де Виларден всё беседовал со старухой. Но вот Клод отрицательно затрясла головой и скрылась за занавеской. Ну, и что же дальше? Куда двинется барон? У Мари-Элен от волнения затряслись руки. Повезёт или нет?.. Удача не подвела. Де Виларден обогнул сторожку и пошёл в глубь сада, а, значит, в заколоченный дом – логово виконта де Ментона.

Де Виларден впал в бешенство. Эта тупая крестьянка задёрнула тряпку на окне, не желая с ним разговаривать! Поглядите на неё – старая развалина пытается убедить де Вилардена, что не понимает о ком идёт речь. Что за чушь она несёт? Мол, приезжали ненадолго две родственницы из Орлеана – работу прислуги здесь искали. Сейчас нашли и уехали к новым хозяевам. Кому она пытается врать? Да разве с таким лицом, как у златовласой дивы, идут в горничные или кухарки? Старуха хочет доказать, что барон обознался?

«Ещё чего! Я ни разу в жизни не забыл ни имени, ни лица своего врага. А та юная интриганка забрала у меня любовь всей моей жизни! – злился де Виларден. – Такого сходства просто так не бывает! Говорили же, что та дрянь ждала ребёнка, когда их всех арестовали…»

Хотя, может, дерзкая старуха и не врала, а просто не договаривала. По возрасту девица вполне может быть тем родившимся в тюрьме младенцем. Родителей казнили, а дочь отдали в крестьянскую семью. Почему нет? Только где теперь искать эту красотку?

«А зачем тебе её искать? – спросил внутренний голос. – Все уже свершилось! Какая великолепная месть получилась: дитя герцога моет полы…»

Да ведь это удача! Барон всегда знал, что судьба благоволит к нему, иначе он не выбрался бы из житейских передряг. Нынешние беды – тоже не исключение, всё у него получится: и с де Ментоном он расквитается, и сучку Мари-Элен на место поставит! А всё же забавно, что эта дешёвка додумалась заявить о контрабанде оружия! Она же не знает о том, что известно ему…

«Ладно, со всеми – по порядку. Виконт будет первым!» – решил де Виларден.

Он вытащил из кармана сюртука пистолет и взвёл курок. Потом проделал то же со вторым – тем, что всегда носил в рукаве. Теперь можно и с виконтом повидаться.

Де Виларден прошёл через сад и потянул на себя ручку двери. Та оказалась незапертой. Забавно: у этого нищего дуралея нет прислуги. У него нет даже мебели, всё его богатство – ветхий дом с заколоченными ставнями.

Подумав, что так будет надёжнее, барон достал оба пистолета, толкнул ногой дверь и вошёл. В доме стояла тишина. Где искать его хозяина? Де Виларден глянул по сторонам, как он и ожидал, кругом царило запустение – не дом, а руины. Барон сделал несколько осторожных шагов по засыпанному облетевшей лепниной полу. Сор заскрипел под ногами. Де Виларден замер, ожидая увидеть врага, но кругом по-прежнему не было ни души. Осмелев, барон прошёл вперёд и наконец-то заметил протоптанную среди мусора тропинку, та вела в высокую, когда-то позолоченную дверь.

«Пойду туда, где бывает эта скотина», – решил де Виларден.

Он вошёл в большую, почти пустую комнату и сразу понял, что попал по назначению. У противоположной стены, напротив огромного камина, стояли два кресла и маленький столик. Кресла были повернуты спинками к двери, к тому же оказались очень громоздкими, способными скрыть взрослого человека от посторонних глаз, но де Виларден уже заметил того, кого искал. Светлые локоны торчали из-за резной спинки левого кресла. Виконт был здесь, и, похоже, спал.

«Как любезно с его стороны, – развеселился де Виларден. – Может, его так спящим и застрелить?»

Барон стремительно приблизился к креслу и, нацелив пистолеты в грудь де Ментона, крикнул:

– Молись, если умеешь, скотина!

Виконт не ответил, но он и не спал. Знаменитые своей красотой голубые глаза Виктора де Ментона смотрели прямо, но ничего уже не видели. Небольшое тёмное пятно побуревшей крови на левой стороне светло-серого сюртука – прямо напротив сердца – подсказало барону, что его соперника застрелили, и, как в насмешку над убитым, в его петлице белела нежная, чуть распустившаяся роза. Кто же оказал человечеству такую услугу, избавив мир от негодяя?

Де Виларден, уже собрался пожелать мертвецу хорошо устроиться в аду, когда его внимание вдруг привлёк шум. Крики глуховатой Клод перебивали мужские голоса. Старуха явно указывала кому-то дорогу.

– Сюда, господа жандармы! Сейчас я открою вам дверь, – провозгласила она наконец.

Волосы на голове барона зашевелились от ужаса. Он знал, что последует дальше, если он не исчезнет сию же минуту. Не разбирая дороги, де Виларден кинулся в дальнюю часть дома. Он нёсся через пустые комнаты – искал окно, выходящее в противоположную часть сада. Надеялся выскочить на соседнюю улицу и затеряться в толпе. Наконец такое окно нашлось. Барон изо всех сил рванул створки, гнилые крючки выскочили, и окно распахнулось. Оставались лишь ставни. Де Виларден пнул их ногой, старые доски затрещали, но выстояли. Тогда он разогнался и вышиб ставни плечом.

Барон рухнул на мокрую после дождя землю среди остатков треснувших досок, но тут же вскочил: впереди маячила ограда сада, а за ней его ждала свобода!

Глава девятнадцатая. Помолвка под Ватерлоо

Летние дожди в Пикардии – лёгкие, краткие и тёплые – обычно в радость путешественнику: они сбивают пыль и укрощают жару, но на сей раз погода ничего, кроме досады, не вызывала. Дождь, мелкий и занудный, лил уже третьи сутки, превращая дороги в бурый кисель, траву по обочинам – в болота, а обычно прелестные своей тихой и романтической красотой прозрачные леса северной Франции – в непролазные мокрые чащи.

Элегантная дорожная карета маркизы де Сент-Этьен вязла в колеях раскисшего просёлка на северной границе Пикардии. С тех пор как Штерн вырвал мадемуазель де Гримон из заточения, прошло уже пять дней, но Луиза до сих пор не могла поверить, что всё закончилось. Она сразу же рассказала Ивану Ивановичу о том, как их с племянницей водил за нос двуличный нотариус, как её оглушили в конторе мэтра Трике и как она пришла в себя в тёмном подвале. Умолчала лишь о последней трагической сцене – язык не поворачивался говорить о насилии. Штерн тоже не стал об этом вспоминать, зато в подробностях рассказал, как сам попал в Париж. Известие о возвращении Наполеона застало его в Петербурге. Иван Иванович сразу же попросил у своей доверительницы, Елены Черкасской, её французский паспорт на имя маркизы де Сент-Этьен и в ту же ночь сел на корабль, отплывавший в Кале.

– Кале… – грустно повторила за ним Луиза. – Я мечтаю только об одном: вернуться в Англию, но все корабли через Ла-Манш отменены из-за блокады.

Луиза пережила так много, и поверенный боялся её лишний раз волновать, но нужно было определиться с маршрутом, и он пообещал:

– Все будет хорошо! Я ехал из Кале через Пикардию, войск там нет, хотя, конечно, везде неспокойно. Крестьяне на иностранцев смотрят косо, к тому же население в провинции считает, что в прошлом году эмигранты вернулись на штыках чужеземцев, чтобы отобрать уже давно выкупленные другими земли. Достаточно малейшей искры – например, ложного слуха или провокации, чтобы глубинка вновь запылала огнём революции. Понятно, что Кале блокирован, оттуда в Англию не отплыть, но можно пробираться в Бельгию, сначала в Брюссель, затем в Антверпен и отплыть уже оттуда. В Бельгии стоит английский корпус герцога Веллингтона, там вы с юной герцогиней будете в безопасности.

– Но как же мы туда доедем? Вы сами сказали, что на иностранцев и аристократов, вернувшихся из эмиграции, смотрят косо, а вдруг Генриетта пострадает? Ведь девочка так красива, вылитая покойная мать, – откликнулась Луиза и поняла, что её голос предательски дрожит. Теперь, когда у неё появилась поддержка, мужество оставило мадемуазель де Гримон, будто смытое волною слёз.

Штерн сразу же всё понял.

– Не нужно плакать, мадемуазель, – попросил он. – Я буду вас охранять. В моём саквояже лежат три пистолета, а я отлично стреляю. К тому же вы отправитесь в путешествие как почтенная вдова полковника де Сент-Этьена, спасшего Наполеону жизнь. Я буду вашим телохранителем, а Генриетта – племянницей. У юной девушки в присутствии её старшей родственницы никто документов спрашивать не будет. Так что собирайтесь, мы должны выехать завтра на рассвете.

Они действительно отправились в путь, лишь только край солнца показался над Парижем. Иван Иванович сам проверил колёса и рессоры кареты, проследил за укладкой вещей, которых набралось совсем мало, а потом усадил на бархатные подушки Луизу с Генриеттой, сел напротив и дал приказ трогать.

Пока был виден Париж, Луиза сидела как на иголках, всё время ожидая, что толпа хмельных бедняков распахнёт дверцу кареты и поволочёт их в тюрьму. Но прошло несколько часов, и она стала успокаиваться, а когда Штерн велел сделать остановку во дворе приличной гостиницы в крохотном городке Нуайон, уже смело спустилась с подножки.

– Ну, вот видите, всё будет хорошо, – прошептал поверенный, наклонившись к её уху, и тёплое дыхание, как когда-то на пути в Вену, согрело кожу Луизы. Это было так интимно и так волнующе, что по её спине пробежала дрожь.

Луиза знала, что любит сама, но также знала, что недостойна любви своего прекрасного рыцаря. Она не питала никаких иллюзий: ведь ясно, что всё скоро закончится, но эти мгновения волнующей близости в тесном пространстве экипажа были подарком судьбы. Луиза упивалась каждым мгновением и теперь уже не торопила время. Сколько же уловок она придумала, чтоб близость стала ещё острее: Луиза не убирала руку, когда Штерн случайно задевал её рукавом сюртука, роняла голову на его плечо, будто засыпая, шептала на ухо поверенного, касаясь губами его волос.

Вот и сейчас она, закрыв глаза, откинулась на бархатные подушки кареты, как будто случайно прижав нос своей туфельки к сапогу Штерна, а он не отодвинул ногу. Луиза вдруг с болью подумала, что скоро их путешествие закончится, а с ним уйдёт и это упоительное единение. Как можно отказаться от такого счастья? Как потерять любимого? Сердце её зашлось острой болью – дало понять, что этого просто не перенесёт.

«Господи, ты так велик! Сотвори чудо, сделай так, чтобы мы больше не расставались», – мысленно попросила Луиза.

Молитва помогла: сердце перестало биться, как пойманная птица, и на Луизу снизошёл покой. Она сидела в тишине, Штерн был рядом и он не убирал свою ногу от носка её туфельки, а Луиза сквозь юбки чувствовала тепло его тела и… надеялась, надеялась, надеялась.

Но карета остановилась, и Штерн, наклонившись к её уху, тихо сказал:

– Мадемуазель, мы пересекли границу Бельгии. Самое страшное осталось позади. Давайте разбудим герцогиню и расположимся на ночлег. Это – город Фрамри, завтра мы уже будем в Монсе, послезавтра – в Халле, и ещё через два дня – в Брюсселе. Там и отдохнём несколько дней – уже под защитой английских войск.

– О, какое счастье!.. – выдохнула Луиза. Она, правда, не знала, к чему больше относится эта фраза – к тому, что они вырвались из враждебной Франции, или к тому, что дыхание Штерна согревает её кожу и шевелит локоны надо лбом.

Иван Иванович вышел из кареты и направился к двери маленькой гостиницы – лучшей, а впрочем, и единственной в этом маленьком шахтерском городке. Луиза разбудила племянницу, и они отправилась следом. Штерн, как всегда, заказал две комнаты: одну для женщин, другую для себя, и, проводив своих спутниц наверх, занялся ужином. Хозяин говорил по-французски и с удовольствием рассказал щедрому постояльцу, что здесь французских войск не видели, но южнее, как говорят соседи, недавно прошли полки.

– Когда? – насторожился Штерн, – и куда они направлялись?

– Ясно куда, на Брюссель, – сообщил хозяин, – Бонапарт не в первый раз на нашу страну нападает, он всегда на столицу метит.

– А по какой дороге они пойдут? – настаивал Штерн.

– Да кто же его знает! Я ведь не Бонапарт. Но, скорее всего, они двинутся через Монс и Хале. Ведь им провиант нужен, а где его взять для большой армии, кроме как в крупных городах?

– Да, в этом вы правы, – согласился Штерн, – значит, нам нужно брать южнее, чтобы не встретиться с наполеоновскими полками. Через какие города нам тогда ехать?

– Объезжайте Монс с юга и сворачивайте на Невель, там переночуете. Оттуда до Брюсселя – два дня пути. Ещё одну ночь можете провести в Ватерлоо, там на главной площади около собора есть хорошая гостиница.

Обрадовавшись, что у него появилась хоть какая-то ясность, Иван Иванович успокоился и, поблагодарив хозяина, заказал ужин. Спустя четверть часа служанка накрыла на стол, Штерн пригласил спутниц поужинать, а потом, отправив Генриетту спать, осторожно, чтобы не напугать, пересказал Луизе свой разговор с хозяином. К удивлению Ивана Ивановича, мадемуазель де Гримон осталась совершенно спокойной.

– Поступайте, как считаете нужным, я знаю, что вы всё сделаете правильно, – произнесла она.

– Спасибо за доверие, – улыбнулся Штерн, а потом, смутившись, признался: – Знаете, я очень это ценю.

– Я уважаю вас, – ответила Луиза, а про себя подумала, что, если быть до конца честной, то нужно было произнести другое слово.

Но «люблю» она говорила лишь в мечтах, а вслух сказать – язык не поворачивался. Луиза вздохнула, попрощалась со своим защитником и ушла в комнату к племяннице. Там она долго лежала, глядя в потолок. Наконец её глаза закрылись, и в коротком летнем сне Луиза вновь стала молодой и красивой, а Штерн обнимал её и между горячими поцелуями шептал, как любит…

Следующий день вновь прошёл благополучно, в пути не встретился никто, кроме местных крестьян, и все три пистолета Штерна, лежащие теперь на сиденье рядом с ним, остались неиспользованными. Милый городок Невель с красивой старинной крепостью в другой раз очаровал бы путешественников, но сейчас Штерн и Луиза так волновались, что им было не до окружающих красот. Только Генриетта, не подозревавшая о французской армии, с интересом рассматривала пейзажи за окном.

В гостинице Невеля Штерн попытался расспросить хозяина о Наполеоне и его войсках, но тот либо ничего не знал, либо не хотел говорить, чтобы не отпугивать постояльцев. Оставалось надеяться на своё везение и двигаться дальше по намеченному маршруту. Утром Штерн объяснил кучеру, что они едут прямо на север и к вечеру должны увидеть деревню Ватерлоо. Тот в ответ указал пассажиру на дорогу, раскисшую от проливного дождя до состояния серого месива, и выразил сомнение, что они вообще сегодня куда-нибудь доедут. Вступать в диспут с возницей в планы Штерна точно не входило, он молча сел на своё место, и карета тронулась, хотя лошади с трудом вытягивали её колеса из липкой грязи.

«Господи, помоги нам, – мысленно попросил Штерн, – в Брюсселе я сделаю предложение. Пусть Луиза решит мою судьбу. Не могу больше мучиться неизвестностью».

Генриетта сразу же после отъезда из гостиницы задремала, потом и Луиза, обрадовав Штерна, прикрыла глаза. Когда она так сидела, смежив длинные ресницы, он мог беспрепятственно любоваться ею. Пережитые страдания сделали лицо мадемуазель де Гримон утончённым и необычайно изысканным. Белоснежная, без румянца кожа, высокий лоб и гармоничность безупречных черт указывали на принадлежность к древнему роду, а нежный рот, сейчас так трогательно приоткрытый, делал Луизу милой и простой. Как дочь герцога отнесётся к предложению руки и сердца? Ведь Штерн не дворянин, а все свои богатства нажил собственным умом и долгими трудами…

Возникший вдруг далёкий шум насторожил Штерна. Ещё слабый, но явственно слышный непрерывный грохот невозможно было спутать ни с чем.

«Пушки! – понял он. – Мы заехали на поле брани!»

Поверенный осторожно сжал тёплые ладони Луизы. Та открыла глаза и вопросительно глянула на Штерна.

– Мадемуазель, мы приближаемся к месту битвы, – тихо, чтобы не разбудить Генриетту, объяснил поверенный, – скорее всего, это Наполеон и англичане. Возможно, мы пострадаем. Поэтому я хочу задать вопрос, который собирался произнести, благополучно доставив вас в Брюссель.

– Задавайте, – прошептала Луиза, её сердце ухнуло куда-то в пятки, а голос от волнения сел.

– Если мы выживем в этой гонке, вы станете моей женой? – хрипло спросил Штерн и замер, ожидая её ответа.

Слёзы хлынули из глаз Луизы, она так надеялась когда-нибудь услышать этот вопрос, а когда он прозвучал, оказалась к этому совершенно не готовой. Луиза не могла говорить, рыдания душили её, но, испугавшись, что Штерн неправильно всё поймёт и посчитает слёзы отказом, она обняла своего любимого и, поцеловав его твёрдые губы, выдохнула короткое «да».

– Спасибо, дорогая, – нежно сказал Штерн и протянул ей платок, – не нужно плакать. Давайте выбираться отсюда.

Он дважды стукнул в потолок кареты, и когда экипаж остановился, забрал свои пистолеты и пересел на козлы. Гул боя стал уже ближе. Иван Иванович осмотрелся. Слава богу, от места битвы их отделяла густая роща, и ещё оставалась возможность незаметно ускакать.

– Туда! – крикнул он кучеру, указав пистолетом направление, – да живее давай…

Узенькими лесными дорогами два дня и две ночи выводил Штерн свой экипаж из опасного места. Наконец они выехали на окраину маленького городка Сен-Жиль, где нашли ночлег, а на следующий день добрались до Брюсселя. Хозяин гостиницы, выбранной Штерном в центре города, радостно сообщил новому постояльцу, что герцог Веллингтон одержал блестящую победу, разбив Наполеона около деревни Ватерлоо. Иван Иванович бросился к своей невесте, чтобы сообщить ей эту новость.

– Дорогая моя, – радостно объявил он, целуя руки Луизе, – война окончена, Наполеон разбит, больше нам никто не угрожает! Мы можем остаться здесь подольше, ведь вы так измучены…

Но Луиза теперь хотела лишь одного – стать его женой. Её страшили проволочки, ей казалось, что что-то обязательно случится и немыслимое счастье, посланное ей судьбой, исчезнет, не вынеся жестокости мира.

– Я не хочу здесь оставаться, – сказала она и, обняв Штерна, призналась: – Я хочу поскорее обвенчаться. Ты не против?

– Господи, да я мечтаю об этом уже два года!

– Так давай сделаем это поскорее, – предложила Луиза. – Мы можем пожениться даже здесь. Надеюсь, тут есть католический храм?

– Я завтра же найду его для тебя, – пообещал Штерн. Сам он хоть и считался лютеранином, но не видел в этом никакого препятствия. Если бы Луиза попросила, он даже перешёл бы в католицизм, но она этого не требовала.

Следующее утро выдалось на удивление ярким. Солнце заливало комнату, все три окна номера Луизы пробивали блистающие снопы света. Она стояла у окна, купаясь в тёплых солнечных лучах. Что-то неуловимое, словно бы забытое воспоминание или обрывок сна, тревожили её, но Луиза никак не могла понять, что это такое. Где она уже видела эти снопы света? Там тоже были залитая солнцем комната и ощущение огромного счастья.

Генриетта разлила по чашкам кофе и пригласила тётку к столу. Луиза только успела присоединиться к племяннице, когда в дверях номера появился Штерн.

– Доброе утро, – поздоровался он и нежно поцеловал лоб невесты. – Мы венчаемся через два часа в соборе Святого Николая, что в квартале отсюда. И поскольку самая модная женщина Лондона не может идти под венец в старом платье, я взял на себя смелость купить в местной лавочке, торгующей брюссельскими кружевами, платье и фату. Посмотри, может, ты согласишься их надеть?

Он и об этом подумал! Господи, да разве она заслужила такого мужчину?! Стараясь не разрыдаться от счастья, Луиза только и смогла сказать:

– Спасибо тебе…

– Всё, я ухожу, ведь жених не должен видеть невесту в подвенечном платье до свадьбы. Только дай мне руку, пожалуйста, – попросил Штерн.

Он взял исхудавшие пальцы Луизы и надел на безымянный изящное золотое колечко с большим овальным бриллиантом, а потом поцеловал её ладонь и вышел.

Луиза стояла, не в силах пошевелиться. Генриетта затормошила её:

– Ой, тётя, как красиво! Давайте и платье достанем. Можно?

Не дождавшись ответа, девушка развязала пышный бант на большой коробке и вынула из неё белое кружевное платье на атласном чехле.

– Просто сказка! – обрадовалась Генриетта и, положив наряд на кровать, стала развязывать ленту на круглой, похожей на шляпную картонку коробке.

Внутри оказались длинная вуаль из таких же кружев, что и на платье, и золотая диадема, где в переплетении изящных веточек сверкали бриллиантовые цветы.

– Ах, я горжусь: моя тётя будет самой красивой невестой в мире! – ликовала Генриетта. Она суетилась вокруг застывшей столбом Луизы, пытаясь расшевелить тётку. Убедившись, что ничего не выходит, девушка наконец сдалась и попросила: – Скорее одевайтесь, до венчания всего полтора часа, а ещё доехать нужно.

Луиза как будто проснулась, но наряжаться не спешила.

– Хорошо, я всё сделаю, как только вернусь, – пообещала она и выбежала в коридор.

Мадемуазель де Гримон постучала в соседнюю дверь и, не дожидаясь ответа, вошла в номер своего жениха. Штерн в белоснежной рубашке и тёмно-серых панталонах, стоял около зеркала. Чёрный фрак ещё висел рядом на спинке стула. Он повернулся к невесте и удивленно спросил:

– Что случилось, дорогая?

– Я должна сказать тебе кое-что, до того как ты встанешь рядом со мной в церкви, – собрав всё своё мужество, заявила Луиза. – Ты должен узнать обо мне одну вещь. Я не девственна. Свою невинность я продала семнадцать лет назад в тюрьме Тулузы, обменяв её на жизнь Генриетты, ну и свою, конечно. Если ты не сможешь через это переступить, я пойму и мои чувства к тебе останутся прежними.

– Я давно об этом знаю. Ещё два года назад, из слов, проскользнувших у Генриетты, я понял, как вы остались в живых. Я горжусь тобой, ведь отнюдь не все способны так жертвовать собой ради близких. За это я люблю тебя ещё больше.

Стойкости Луизы пришёл конец: слёзы вновь ручьём хлынули из её глаз.

– Почему я всегда плачу рядом с тобой? – всхлипывая, спросила она. – Не хочу плакать, но ничего не могу с собой поделать.

– Наверное, чтобы я протянул тебе платок, – ласково объяснил жених, обнимая её. – Ну а если говорить серьёзно, всё просто: тебе столько лет пришлось быть сильной, что теперь, когда у тебя есть опора, ты можешь наконец позволить себе маленькую слабость.

– Я люблю тебя, – прошептала Луиза, прижимаясь к родному плечу.

– Я тоже тебя люблю, – улыбнулся Штерн, – и хочу через час с тобой обвенчаться. Как ты на это смотришь?

– Ой, я быстро оденусь! Спасибо тебе за наряд, но ведь он обошёлся в целое состояние. Уж я-то знаю, сколько стоят брюссельские кружева… да ещё и диадема.

– Я впервые покупаю наряды для своей женщины и наслаждаюсь этим, – улыбнулся Штерн и напомнил: – Ты обещала быстро собраться!

Луиза побежала к себе и через три четверти часа спустилась к экипажу в роскошных белых кружевах. Нежная фата сбегала из-под бриллиантовой диадемы, струилась по чёрным волосам Луизы, оттеняя её яркие глаза. Генриетта оказалась права: мадемуазель де Гримон стала прекраснейшей из невест, а счастливая улыбка сделала её совсем молодой.

В огромном гулком соборе их встретил кюре и осведомился, кто будет свидетелем у новобрачных и есть ли у них кольца. Штерн протянул ему два гладких золотых ободка и, указав на Генриетту, объяснил:

– Святой отец, мы чудом вырвались из Франции, поэтому наших родных и друзей здесь нет. У нас лишь один свидетель – герцогиня де Гримон. Этого достаточно?

– Да, вполне. Я так понимаю, что вы после тяжких испытаний хотите заключить брак как можно скорее. Давайте начнём.

Он приступил к службе, и Луиза наслаждалась каждым мгновением своего скромного венчания, каждым сказанным словом. Наконец кюре объявил их мужем и женой. Штерн откинул кружева с лица жены и поцеловал её теплые губы.

– Хочешь, в Лондоне сыграем ещё и пышную свадьбу? – тихо предложил он.

– Нет, мне другой не нужно, я счастлива, – так же тихо ответила Луиза и, поднявшись на цыпочки, на глазах кюре и племянницы крепко поцеловала мужа.

Глава двадцатая. Вилла в Фонтенбло

Во Францию вернулись Бурбоны. После Ватерлоо воинственная империя «маленького капрала» навсегда отошла в прошлое. Париж бурлил, как большой котёл. Да и как могло быть иначе, коли в нём сейчас варилась история?! Здесь не танцевали, как в Вене, здесь подписывали договоры. Всё, о чём не могли договориться почти год, разделили за считанные дни. Герцогство – сюда, королевство – туда, теперь это уже не казалась столь важным. Кто из государей остался доволен, а кто нет, не обсуждалось. Главным было то, что эскадра английских кораблей уже вышла в океан, увозя великого корсиканца на крохотный остров Святой Елены. Европа вздохнула свободнее…

В отличие от неугомонной столицы в охотничьих угодьях французских королей – маленьком и уютном Фонтенбло царило умиротворение. Сентябрь принёс чудесную погоду, жара спала. В небе, все ещё по-летнему высоком и ярком, не было ни облачка, лишь кое-где эта ослепительная голубизна казалась припудренной белым, словно пушинки с крыльев ангелов по недосмотру залетели вдруг в грешный мир.

Агата Андреевна с сожалением отвела взгляд от безбрежной высоты небес. Ежедневная прогулка по королевским паркам могла бы стать истинным удовольствием – усладой для души, если бы не одно «но». Это «но» носило титул маркизы, имело характер Александра Македонского, к тому же сводило Орлову с ума. Всё было просто: маркиза де Левассёр считала свою русскую соседку лучшей подругой со всеми вытекающими отсюда последствиями. Маркиза желала опекать, просвещать и учить жизни «милую Агату», а фрейлина должна была слушать, восхищаться и поддакивать, ну, в крайнем случае, могла, конечно, и возразить, но с безмерной мягкостью и бесконечным тактом.

Орлова перебралась в Фонтенбло одновременно с отъездом всех остальных гостей дома на улице Гренель из Парижа. Вилла кузины Аннет Орловой-Чесменской оказалась роскошным особняком на центральной улице городка и располагалась в приятной близости от королевского дворца. Никаких чудовищных злоупотреблений, в которых суматошная Аннет подозревала своего управляющего, Орлова не обнаружила. Дом сиял, как новенький золотой, прислуга была вышколена, сад ухожен, и Агате Андреевне оставалось лишь отдыхать и гулять, что она и делала.

На следующий же день после приезда Орлова отправилась на прогулку в королевский парк. Не успела она сойти с крыльца своей виллы и сделать несколько шагов, как отворились кованые ворота соседнего особняка. Фрейлина застыла на месте, пропуская выезд.

«Вот это шик! – мысленно удивилась она. – Ничего себе сельская простота…»

И впрямь на свободный и непритязательный деревенский отдых, на который Орлова настроилась в Фонтенбло, это было мало похоже. Крытое бордовым лаком открытое ландо с раззолоченными спицами везла четверка великолепных белых коней, ливреи кучера и лакеев, застывших на запятках экипажа, блестели на солнце серебряными галунами, а рыжеволосая дама, восседавшая на бархатных подушках, с явным удовольствием демонстрировала миру роскошный наряд.

Фрейлина ожидала, что карета минует её, освободив дорогу, но кружевной зонтик рыжеволосой дамы упёрся в спину кучера. Ландо замерло, перегородив улицу, а его хозяйка обратилась к Орловой:

– Вы та русская, что купила виллу Шамборов?

По крайней мере, бесцеремонность подобного обращения уж точно была по-деревенски свободной, это развеселило Орлову, и она улыбнулась настырной рыжей:

– Я кузина новой хозяйки. Агата Орлова, фрейлина русской императрицы.

– И которой из двух – старой или молодой? – явно заинтересовалась дама, обнаружив изрядную осведомлённость в делах российского императорского дома.

– Старшей, хотя формально все фрейлины служат обеим императрицам, у нас даже на шифре – два переплетённых вензеля.

– Всё как всегда: замешано на недомолвках и полутонах. Россия ничем не отличается ни от Франции, ни от Англии! Уж поверьте мне на слово, я знаю, о чём говорю… – уверенно изрекла рыжеволосая и пригласила: – Садитесь ко мне, поедем кататься в парк, там и познакомимся поближе.

Агата Андреевна согласилась и уселась в ландо, что в конце концов и привело её в цепкие объятия маркизы де Левассер. С тех пор Орлова себе больше не принадлежала: она совершала прогулки, участвовала во всех даваемых соседкой приёмах, посещала всех её друзей, а самое главное, безропотно выслушивала пространные монологи. Вот и сейчас маркиза отвлекла фрейлину от созерцания небесных высот, пожелав выслушать её мнение. Отвечать на вопрос Агате Андреевне не хотелось, затронутая тема оказалась очень скользкой, и Орлова дипломатично вывернулась:

– Мне кажется, что вы правы. Но почему вы так взволнованы, разве у вас есть какие-нибудь сомнения?

– У меня?! Да я всегда говорила, что этого Талейрана нужно гнать поганой метлой. В то время как мы все бедствовали – жили в эмиграции на жалкие подачки, он тут жировал, обирая корсиканца. Талейран – взяточник и вор, присвоивший себе полстраны. Конечно, его пора заменить! Пусть забирает свою молодую любовницу и катится ко всем чертям!

– Но князю нельзя отказать в исключительных способностях! Талейран ведь был на высочайших должностях и при Директории, и при Наполеоне, а теперь и при Бурбонах, – заметила Орлова.

Возмущение её собеседницы оказалось вполне предсказуемым – маркиза взорвалась:

– Боже мой, Агата! Что вы говорите?! Какие способности?! Одна беспримерная наглость, и больше ничего…

Маркиза обиженно замолчала, и Агата Андреевна поспешила согласиться с её мнением. Зачем ссориться? Тем более на отдыхе… Ландо катило по аллеям парка. Сегодня гуляющих было немного. Поэтому у Орловой и выдалось время полюбоваться природой, ведь обычно пред очи маркизы де Левассер съезжались и кавалеры, скачущие верхом, и дамы в экипажах. Отсутствие восхищённых зрителей вызывает у актёров тоску, и маркиза, обожавшая лицедейство, тоже не была исключением. Оценив наконец пустоту аллей, она, насупившись, желчно бросила:

– Не пойму, куда все подевались?! Если наши соседи кинулись в Париж целовать сапоги герцогу де Ришелье, то они поспешили – он ещё не назначен.

Ткнув в спину кучера зонтиком, маркиза велела поворачивать домой. Она пришла в такое дурное расположение духа, что всю обратную дорогу молчала. Высадив Орлову у дверей виллы, маркиза всё-таки сменила гнев на милость и пригласила:

– Жду вас к обеду, дорогая! Надеюсь, что нынешние дезертиры успеют к этому времени вернуться домой, и мы проведём в обществе хотя бы вечер.

Орлова тоже очень на это надеялась, но говорить об этом не стала. Она вошла в двери виллы, отдала лакею зонтик и сразу же прошла в гостиную.

«Пожалуй, с этим вопросом уже всё ясно, – решила она, – можно и написать».

Агата Андреевна, прошла к секретеру, вытащила перо, развернула лист бумаги и принялась за письмо. С десяток строк – и работа была закончена. На листке не оказалось ни обращения, ни подписи, в нём не было никаких имен и фамилий, там было изложено чётко аргументированное мнение о том, что высшее общество Франции положительно восприняло отставку князя Талейрана с поста премьер-министра и его предполагаемую замену бывшим губернатором Новороссийского края герцогом де Ришелье.

Орлова перечитала написанное, поставила в одном из предложений недостающую запятую и запечатала конверт. Она написала адрес в Париже и имя получателя – месье Дефо. Завтра она пошлёт слугу на почту, и письмо отправится в Париж, а там таинственный Дефо передаст его российскому посланнику, и записочка из тихого Фонтенбло полетит с дипломатической почтой в Санкт-Петербург в руки вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны.

«Ну, на сегодня хватит, – решила Орлова. – До вечера отдыхаю…»

Она спрятала письмо в потайной ящик, заперла секретер на ключ и поднялась, но уйти не успела, поскольку в дверях замаячил растерянный лакей.

– Мадемуазель, к вам гости, – доложил он и запнулся.

Из-за его спины выступил невысокий, уже седой человек с умным и волевым лицом. Он улыбнулся Орловой и заявил:

– Русские фамилии не всем по зубам, дорогая Агафья Андреевна. Вы уж простите, что представляемся сами. Не выгоните?

– Да что вы, Николай Александрович! Проходите, будьте, как дома, – обрадовалась Орлова.

Да и как было не обрадоваться, если в гостиную входил действительный статский советник Вольский. Только он называл её так, как звали в доме отца – секунд-майора Андрея Ивановича Орлова. Это уже потом императрица-мать переиначила на немецкий манер имя своей молоденькой фрейлины. Друг из детства! Вольский помнил фрейлину девочкой Агашей, а она его – темноволосым красавцем-холостяком. Сколько воды утекло с тех пор?

Однако Вольский приехал не один. За ним в комнату вошёл очень высокий кареглазый шатен, одетый, в отличие от своего спутника, в дипломатический вицмундир.

– Агафья Андреевна! Позвольте представить вам моего коллегу – светлейшего князя Николая Васильевича Черкасского, – объявил Вольский. – Как только я узнал, что вы проживаете в Фонтенбло, сразу же поспешил сам приложиться к вашей ручке и познакомить князя Николая с любимой фрейлиной вдовствующей императрицы.

«Так вот он каков – герой любовных грёз нашей Генриетты, – поняла Орлова. – Ничего не скажешь, достойный человек! Только в глазах – неисчезающая тень, да и улыбка не столь любезная, сколько грустная».

Хотя, для такой несгибаемой девушки, как Генриетта, эта щемящая нота в обаянии бесспорного красавца, каким оказался князь Николай, должна была придать ему особую прелесть. Как интересно, что Ник Черкасский появился в Париже накануне возвращения юной герцогини. Может, это судьба? Но зачем Вольский привёз его в Фонтенбло? Да и сам зачем приехал, если уж на то пошло?

Орлова не стала задавать никаких вопросов, а трезво рассудив, что гости сами скажут, зачем приехали, распорядилась принести чай и пригласила мужчин к столу. Пока слуги хлопотали вокруг сервиза, Вольский развлекал фрейлину, вспоминая общих знакомых, но как только гости остались наедине с хозяйкой, мгновенно стал серьёзным.

– Дорогая Агафья Андреевна, я хотел представить вам князя Николая, поскольку тот остается в Париже в ранге посла по особым поручениям. Я уверен, что вы слышали о грядущем назначении герцога де Ришелье на должность премьер-министра…

Вольский не называл вещи своими именами, да этого и не требовалось, он знал, что фрейлина поймёт его, и огонёк, промелькнувший в голубых глазах Орловой, подсказал старому дипломату, что так и случилось.

«Черкасский будет осуществлять связь между русским императором и французским премьером», – определила Орлова и, проверяя свою догадку, заметила:

– Я много хорошего слышала о герцоге де Ришелье, но самой познакомиться с ним не пришлось. А вы, князь, знаете его?

– Я знаком с ним ещё с тех времен, когда герцог был градоначальником в Одессе, а потом часто встречался с ним, когда Ришелье стал губернатором Новороссийского края. Он выдающийся человек, – ответил князь Николай.

Вольский поддержал своего молодого коллегу, рассказав историю блестящих успехов французского эмигранта на русской службе. Агата Андреевна, так и не понявшая пока цели приезда гостей, отделывалась безобидными репликами. Визит по-прежнему оставался бессмысленным. Но тут наконец статский советник поставил чашку и поднялся из-за стола. Он глянул сквозь окно в сад и восхитился:

– О! Какие у вас розы, сударыня! Я ведь страшный охотник до роз. Князь простит нас, если я украду вас на несколько минут. Вы уж покажите мне розарий, пожалуйста!

Орловой ничего не оставалось, как пригласить его в сад. Розы под окном и впрямь были великолепны. Вольский понюхал одну, другую, а потом заговорил:

– Мы так с вами давно не встречались, голубушка, даже, можно сказать, потеряли друг друга из виду. Так что вы, наверно, не знаете, что я теперь возглавляю департамент в Министерстве иностранных дел.

– Ну, как же, я наслышана, что вам пожаловали чин действительного статского советника, – отозвалась заинтригованная Орлова. – Примите мои поздравления!

– Мерси, премного благодарен! Но это не главное. Департамент у меня особый: стараемся предвидеть события и у наших друзей, и у врагов, хотя, впрочем, в нашем деле вчерашние друзья становятся врагами и наоборот. Дело хлопотное, тут соображение нужно – это не шашкой махать…

Визитёр запнулся, но Орлова не стала ему помогать. Пусть сам наконец скажет, чего хочет. Тактика оказалась действенной: Вольский кашлянул в кулак, но всё же высказался:

– Дело в том, сударыня, что наблюдательных людей крайне мало, а умных среди них – вообще единицы. Государь сам занимается внешней политикой, как говорится, держит вожжи в своих руках, мы все – и министр, и я – у него на подхвате. Мы должны информировать его величество, но часто бывает так, что он информирует нас. Мне доводилось читать у министра переданные государем аналитические записки. Небольшие, но бьющие в самую точку, а потом мне по секрету шепнули, что получает их государь от своей матушки. И ведь что интересно, в них такой, знаете ли, почерк приметный – завитки в прописных буквах необычайно изящные…

Вольский замолчал и уставился на пышный куст чайных роз. Орлова онемела. Что это было? Похоже, она только что получила предложение стать его агентом! Или ей показалось? Орлова смотрела на изучающего розы старого приятеля и не знала, смеяться ей или плакать. Он сам-то понимает, что ей предлагает? Впрочем, вид у статского советника был самым невинным. Ох, ну и поросёнок же! Следовало поставить его на место!

– Николай Александрович, мы и впрямь давно не встречались, может, вы не знаете, что я состою на службе у императрицы-матери? Мария Фёдоровна очень добра ко мне. Надеюсь, что судьба даст ей долгие годы жизни, а я останусь при ней. Моё единственное желание: в своей жизни ничего не менять, – твёрдо сказала Орлова.

Вольский поднял на неё глаза, и на его лице появилось простовато-умильное выражение, с таким медвежата на ярмарке выпрашивают у зрителей сахар.

– Вдовствующая императрица – дама выдающихся талантов, – провозгласил дипломат. – Все удивляются, как она везде успевает. Ведь и в благотворительности, и в политике сильна, да и царской семьёй правит. Такой государыне служить – большая честь!

– Вот именно, – отозвалась фрейлина и засмеялась, уж больно забавно выглядел Вольский со своими ужимками.

Статский советник тоже расхохотался и честно признал:

– Простите великодушно, Агафья Андреевна, я должен был попробовать! У меня таких, как вы, нет.

Как можно было на него обижаться? Орлова махнула рукой и перевела разговор на менее острую тему:

– Зачем вы привезли ко мне Черкасского?

– Я скоро возвращаюсь в Россию, а здесь ещё непременно возникнет много сложностей. Не откажите в любезности, разрешите князю Николаю заезжать к вам иногда на чашку чая, просто поговорить.

– Но я не люблю давать советы…

– Да и не нужно! Просто выслушать мнение человека, покритиковать его точку зрения или, наоборот, согласиться с ней – это ведь не совет.

Вольский вновь скорчил умильную мину и попросил:

– Пожалуйста!..

Ну, как такому откажешь? Скрывая смешок, Орлова фыркнула и согласилась:

– Ладно, пусть заезжает. Но только есть одно условие: он должен звать меня Агатой Андреевной. Что дозволено Юпитеру не дозволено быку!

Смущённый взгляд старого дипломата подсказал, что Орлову поняли так, как нужно. Вольский поблагодарил её за «неоценимую помощь», и вскоре экипаж визитёров уже катил обратно в Париж.

Глава двадцать первая. Возвращение в Париж

Экипаж свернул на набережную. Сизая гладь воды, на противоположном берегу уже чуть подкрашенные осенью шапки деревьев в садах Тюильри – золотистая рябь меж бушующей зелени. Париж был прекрасен, да только Генриетта так и не смогла его полюбить и возвращалась в этот город с тяжёлым сердцем. Однако Штерн настоял, что нужно всё-таки заняться так неудачно начатым делом о наследстве, а Луиза, хоть и с сомнением, поддержала мужа:

– Дорогая, это наш святой долг!

Генриетта не могла сказать им правды. Как можно было признать, что она боится обидеть Николая Черкасского? Встретиться с ним в суде – что могло быть хуже? Генриетту убивала сама мысль, что такое может случиться. Сколько раз ей хотелось сбросить этот жуткий груз и всё объяснить родным, но она так и не решилась. Генриетта говорила то, что тётка ещё могла понять:

– Мы пережили такой ужас, мне страшно возвращаться в Париж!

– Теперь всё будет иначе, – обещал Штерн.

Наконец он устал от увёрток Генриетты и с упрёком спросил: – Мы же не позволим страху взять над нами верх? Негодяи должны быть наказаны, а честные люди получить по заслугам.

В итоге Генриетта сдалась, и всё семейство отправилось во Францию. До самого Парижа девушка ни разу больше не заговорила о наследстве, да и родные не поднимали спорную тему, так что путешествие получилось даже приятным. В последний день выяснилось, что предусмотрительный Штерн сообщил об их возвращении Орловой. Генриетта обрадовалась – если уж восстанавливать справедливость, так вместе с этой мудрой женщиной.

Дом на улице Гренель встретил гостей радушно, как будто они никуда и не уезжали. Дворецкий сообщил, что распорядился приготовить всем прежние комнаты и занялся багажом, а хорошенькая Мари спросила Луизу:

– Может быть, чаю, мадемуазель?

– Нет, лучше через полчаса подайте лёгкий ужин, а мы пока умоемся с дороги. Кстати, называйте меня «мадам». Я вышла замуж.

Луиза приняла восторженные поздравления от горничной и надолго исчезла в своей комнате. Генриетта же осталась в гостиной. Она старалась не мешать тётке и Штерну, всё-таки те были молодожёнами, и их взаимная нежность бросалась в глаза.

Генриетта подошла к фортепьяно и открыла крышку. Пальцы привычно пробежалась по клавишам. Она развернула на пюпитре верхние из лежащих стопкой нот и заиграла. Мелодия была незнакомой. Генриетта такой даже не слышала. Она посмотрела на название. Написано по-английски: «Люби меня». Когда они отсюда уезжали, таких нот здесь не было. Неужели здесь жил кто-то ещё? Но кто? Хозяйка дома поселилась в России и, похоже, не собиралась возвращаться во Францию. Миледи и сестры Черкасские остались в Лондоне. Так кто же гостил здесь?

«Да князь Алексей, вот кто!» – вдруг сообразила Генриетта.

Глава семьи Черкасских – флигель-адъютант русского императора как раз находился в Париже. Но он же сообщал жене, что остановился в Елисейском дворце рядом с государем. Может, устал от суеты двора и решил перебраться в дом сестры?

«Поговорю с князем Алексеем, узнаю, где сейчас его кузен, а потом сама напишу Нику», – рассудила Генриетта.

Это показалось ей весьма достойным: не сидеть сложа руки, не умирать от страха, а самой предупредить братьев Черкасских о наследстве. Здесь мысли Генриетты спутались. О чём предупредить? О том, что отец Ника купил имущество, принадлежавшее её родителям? Хорошо, но как это может задевать Генриетту? Ник может решить, что она не признает эту покупку и будет её оспаривать. Кстати, Штерн так и говорит. Мол, мы никого не обманываем, просто надо разбираться, как и когда были проведены торги. С какой стороны ни посмотри, всё выходило оскорбительно: если сделка была честной – то Генриетта хочет отнять чужое, а если сделка нечестная, то тогда отец Ника – мошенник. Господи, как же всё это плохо! Лучше уж и вовсе об этом не думать…

Музыка! Вот, что всегда и везде выручало Генриетту. Она вернулась к пьесе. Мелодия оказалась незамысловатой, но на удивление трогательной – цепляла в душе какую-то струнку. Откуда же эти ноты? Шрифт заголовка походил на те, что присылали из магазина в Лондоне. Генриетта всмотрелась и обнаружила под нотными линейками набранные мелким шрифтом слова. Попробовать спеть? Но она не пела с того самого вечера, как похитили тётку. Просто не могла. Пение, любование голосом, общее восхищение казались ей теперь мелкими и даже постыдными проявлениями тщеславия.

«Может, такой аскетизм вреден? Суеверие – тоже грех», – засомневалась Генриетта.

Но стойкая убежденность, что Небеса вернули ей единственного родного человека только из-за её смирения, не поколебалась. Нет, не нужно искушать судьбу! Впереди ждал не менее тяжкий путь. Генриетта закрыла крышку фортепьяно и поднялась. Наверно, родные уже спустились и ждут её в столовой… Она угадала: в коридоре раздались мужские шаги – Штерн искал её.

– Я иду, Иван Иванович, – откликнулась Генриетта и поспешила навстречу.

Она толкнула дверь и налетела на высокого мужчину в тёмно-зелёном вицмундире. Он никак не мог быть Штерном. Генриетта вскинула голову и обомлела. С тёплой улыбкой на неё смотрел Ник. Он поддержал покачнувшуюся Генриетту и заметил:

– Я хоть и не Штерн, но очень рад вас видеть, герцогиня. Но вы правы, ваши родные ждут в столовой. Вы позволите проводить вас?

Генриетта только кивнула. Куда девалась её храбрость? Она не могла произнести ни слова. Черкасский предложил ей руку, Генриетта оперлась на неё и молча пошла в столовую.

Сияющая Луиза расположилась за столом рядом с мужем.

– Мы заждались тебя, дорогая, – увидев племянницу, сообщила она, хотя блеск глаз и весёлое оживление мадам Штерн говорили как раз об обратном.

Черкасский подвёл спутницу к столу, пододвинул ей стул, а сам сел рядом. Это было и приятно, и страшно, Генриетте вдруг показалось, что её, словно осенний лист, подхватил и уносит вихрь. Что будет дальше с этим листочком? Впрочем, думать совсем не хотелось. Зачем, когда проще отдаться на волю судьбы?

«Что суждено, то и будет!» – решила Генриетта.

Она поймала себя на том, что пропустила начало затеянного за столом разговора. Оказывается, князь Николай рассказывал, что приехал в Париж по делам службы и теперь останется здесь надолго. Его кузина Елена разрешила поселиться в её парижском доме. Так что он уже неделю как живёт здесь.

– Вообще-то, Николай Васильевич, вас нам сам Бог послал, – вступил в разговор Штерн. – Я уже думал, что мне придётся в Санкт-Петербург ехать, искать вас.

Генриетта не видела лица сидящего рядом Черкасского, но уловила в его ответе удивление:

– И зачем я вам понадобился?

– Дело касается наследства герцогини де Гримон. История закрутилась сложная, да к тому же весьма сомнительная, – отозвался Штерн и начал излагать подробности случившегося три месяца назад происшествия.

Князь Николай слушал молча. Он не задавал вопросов, не уточнял, и Генриетте показалось, что рядом с ней разливается холод и растёт ледяная стена. Штерн закончил, и в комнате повисло гробовое молчание. Генриетта подняла умоляющий взгляд на тётку, надеясь, что, хотя бы та скажет что-то обнадёживающее. Но Луиза казалась растерянной. Неужели этой взрослой и опытной женщине и в голову не приходило, что Ник сочтёт себя оскорблённым? Ведь Штерн почти в открытую назвал роль князя Василия Черкасского сомнительной. Нет, это надо сейчас же прекратить! Нельзя так мучить прекрасного и благородного человека. Генриетта просто не может этого допустить!

– Николай Васильевич, мне хотелось, чтобы вы нас правильно поняли, – не поднимая глаз, сказала она. – Я не оспариваю сделку, совершённую вашим отцом. Мы просто боялись, что вы не знаете об этом приобретении, а ваша мачеха, не поставив вас в известность, истребует наследство в пользу своего сына.

Генриетта подняла наконец глаза и сразу наткнулась на испытующий взгляд Штерна и изумлённый Луизы. Господи, да неужели тётка вмешается и всё испортит? Надо немедленно это пресечь!

– Это моё последнее слово, я не изменю решения, – твёрдо сказала Генриетта.

Зависшая над столом тишина накалялась. Девушка теперь в упор глядела на Штерна. Она так надеялась, что дядя не станет спорить, не выставит её глупым ребёнком, не ведающим, что творит. Похоже, что Иван Иванович смирился с её выходкой: он лишь вздохнул и обратился к князю:

– Николай Васильевич, вам известно об этом наследстве?

– Нет, мы с братом ничего не знали о французских делах отца, – отозвался наконец Черкасский. – Но это ничего для нас не меняет. Нам ничего не нужно, мы получили хорошее наследство от матери. Я отказываюсь от этого имущества в пользу герцогини де Гримон.

Облегчение на лице Штерна было таким явным, что Генриетте стало стыдно. Ну, зачем он так себя ведёт? Ей тоже ничего не нужно! Если раньше она хотела наследство, чтобы отдать тётке, то теперь Луиза замужем и никогда и ни в чём не будет нуждаться. Нельзя наживаться на драме князя Николая! Бедняга и так уже не сможет забыть, кем оказался его отец. Нет, это нечестно! Генриетта повернулась к Черкасскому, смело глянула в его глаза и попросила:

– Давайте не станем решать этот вопрос с наскока. Если имение куплено с торгов, то по закону я теряю на него все права. Оно переходит к наследникам вашего отца, то есть к вам и вашим братьям.

– У меня есть только один брат, – парировал князь Николай. – Мальчик, родившийся от француженки, – неизвестно чей, и в любом случае – незаконный ребёнок. Брак моего отца, заключённый с этой дамой, недействителен. Она обвенчалась с моим отцом, не разведясь со своим первым мужем. Тот ещё жив и отбывает каторжный срок в России. У меня есть заверенная губернаторской канцелярией копия его допроса. Так что эта женщина не может требовать наследства после моего отца ни для себя, ни для своего сына.

– Все это справедливо, но только в том случае, если нет завещания, – вмешался Штерн. – А вот если оно существует и в нём фигурируют имена Мари-Элен де Гренвиль и её ребёнка, тогда не имеет значения, действителен ли заключённый брак.

Черкасский горько усмехнулся:

– Тогда это меня вообще не касается – нас с братом в этом завещании точно не будет. – Князь отодвинул стул, поднялся и добавил: – Прошу меня извинить, но мне ещё нужно подготовить к завтрашнему дню бумаги по службе.

Черкасский попрощался и вышел, а на Генриетту, словно ледяная глыба, рухнуло чувство безысходного отчаяния. Всё было кончено! Для Ника она теперь всегда будет связана с пережитым унижением. Господи, зачем всё это?! Генриетта увидела растерянные лица родных и проглотила вертящийся на языке вопрос. О чём спрашивать, когда и так всё ясно?!

– Я пойду спать, – сказала она и выбежала из комнаты…

– Для тебя это новость, дорогая? – спросил жену Штерн.

– О чём ты?

– О том, что Генриетта влюблена в Николая Черкасского. Давно это продолжается?

– Я в первый раз от тебя это слышу. – Луиза долго молчала, прежде чем признала: – А ведь ты, скорее всего, прав. Только что теперь с этим делать?

Иван Иванович не спешил с ответом. Дела совсем запутались, а если уж говорить правду, складывались и вовсе неудачно. Генриетта теперь и пальцем не пошевелит ради собственного наследства. Это было бы ещё полбеды, но, если она всерьёз начнёт от него отказываться, как только что сделала за столом, дело будет совсем худо. Штерн никогда не верил, что имение покупалось с торгов. Слишком много мошенников принимало участие в этой сделке, причём двое из них уже умерли насильственной смертью. Так что же теперь, Штерн – сильный и успешный человек – допустит, чтобы наследство Генриетты досталось женщине, чуть было не убившей его жену? Да никогда такого не будет! Иван Иванович глянул на Луизу, в её глазах блеснули слёзы. Весь боевой запал Штерна тут же исчез. Его жена не должна плакать!

– Не печалься, дорогая, – попросил он. – Мы обязательно найдём выход, и всё наладится. Я обещаю тебе, что Генриетта получит своё наследство.

– Я знаю, что ты добьёшься этого, но, если она любит князя Николая, идти в суд нельзя. Придётся трясти грязным бельём его семьи, а он никогда нам этого не простит, и сердце моей Розиты будет разбито.

– Может, до суда дело и не дойдёт, – обнадёжил её муж и предложил: – Ты устала. Иди ложись. Я скоро приду.

Луиза ушла. Штерн проводил жену взглядом, налил себе вина и задумался. Задачка была не из лёгких: вернуть имущество, отомстить врагам и при этом не разрушить любовь.

– Ничего себе дела, – пробурчал он и, отпив изрядный глоток шабли, спросил у своего бокала: – И где же, чёрт побери, носит Орлову, когда она так нужна?

Глава двадцать вторая. Старые письма

Орлова появилась на улице Гренель на следующее утро. Черкасский уже уехал в Елисейский дворец, ставший после второго «взятия» Парижа резиденцией императора Александра. Луиза и Генриетта всё ещё не выходили из своих комнат, и в столовой фрейлина застала лишь Штерна. Тот хмуро пил кофе, но, увидев Агату Андреевну, буквально расцвёл.

– Добро пожаловать, сударыня, – провозгласил он, – Вы не поверите, но я ждал вас, как манну небесную!

– Что-то случилось? – удивилась Орлова. Она села рядом со Штерном, намазала теплый круассан маслом и, дождавшись, пока горничная нальёт ей чашку чая, сказала: – Спасибо, Мари, вы свободны, теперь мы справимся сами.

Они остались наедине, но Штерн молчал – не знал, как начать разговор. Неловко было рассказывать постороннему человеку, что не можешь разобраться в собственной семье. Орлова заговорила сама:

– Николай Черкасский ведь тоже живёт здесь? Вам уже пришлось объясняться?

– Этого было не избежать, – пробормотал Штерн, собрался с мыслями и рассказал фрейлине о вчерашнем разговоре. Услышав о заявлении Генриетты, Орлова и бровью не повела. Подозрения Штерна оказались верными: о чувствах его племянницы знали все, кроме них с женой. Какими же дураками они выглядели в глазах Орловой! Но фрейлина не стала ничего обсуждать, а лишь признала, что у Генриетты благородные убеждения и сильный характер, и с этим придётся считаться.

– Но делать-то что? – спросил Штерн.

– Теперь, когда всё вернулось на круги своя и мы с вами больше не «проклятые русские», а самые главные союзники Бурбонов, я думаю, что нам уже можно появиться у префекта полиции и узнать, как продвигается дело с расследованием убийства мэтра Трике. Чем чёрт не шутит, может, они уже вышли на нашу почтенную графиню де Гренвиль, ну а если это не так, то можно навестить старушку Клод, та обычно в курсе дел своей ненавистной соседки.

Это был уже план действий, и обрадованный Штерн принялся его развивать:

– Узнать бы, что накопали жандармы в бумагах Трике. Хотя, я думаю, нам всё равно не избежать поездки в Тулузу.

– Да, пожалуй, что так, – согласилась фрейлина и предложила: – Давайте разделимся. Вы поезжайте в Тулузу, а я займусь Парижем.

Решение было разумным, но Штерн просто не представлял, как расстанется с женой. После похищения он ничего не мог с собой поделать – Луиза должна была быть рядом, под его защитой. Но жена и с места не сдвинется без своей племянницы. Орлова ожидала ответа, пришлось сказать ей правду:

– Великолепное предложение, да только боюсь, что Генриетта откажется уезжать. Могу поспорить, что она останется здесь, будет следить, как бы никто не обидел князя Николая. Луиза же без племянницы не поедет, ну а я после похищения не решаюсь покидать жену.

Ответ фрейлины оказался столь же откровенным:

– При такой силе характера, как у юной герцогини, она обязательно станет защищать униженных и оскорблённых, а у князя Николая хватает личных драм, чтобы попасть в разряд обиженных судьбой. Давайте разделим дам де Гримон: вы оставите мне Генриетту, а жену заберёте с собой. Дело в том, что наш славный префект полиции Фабри был настолько очарован титулом и внешностью вашей племянницы, что в её присутствии стал на удивление разговорчивым. Мои скромные чары его явно не пробьют, а вот когда в комнате присутствует Генриетта, майор раздувается, как индюк, и одну за другой выдаёт нам тайны следствия.

Штерн расхохотался:

– Вы считаете, что это не выходит за рамки приличия?

– Всё абсолютно безобидно, – отозвалась Орлова. – Даже вдовствующая императрица Мария Фёдоровна не нашла бы в этом ничего предосудительного, а уж большей ревнительницы морали, чем её величество, я не знаю.

– Ну что ж, мы всё решили, осталось уговорить наших дам.

– Предоставьте это мне. Женщины всегда поймут друг друга, да и нужные аргументы легче подбираются в отсутствие мужчин…

Иван Иванович поверил ей на слово. Он уехал в королевскую канцелярию, а когда вернулся, дело было сделано – Орлова уговорила Луизу оставить племянницу на её попечение и отправиться с мужем в Тулузу. Но и сам Штерн привёз очень обнадёживающее известие: канцелярские чиновники его заверили, что никаких записей о продаже имений казнённого герцога де Гримона в ипотечных книгах по реквизированному имуществу не было и нет.

– Похоже на подлог, – заметил Штерн. – Но в любом случае разбираться следует на месте.

– Ну, Иван Иванович, если выписки в Тулузе подделаны, вы-то уж точно это выясните, – поддержала его Орлова. – И раз кое-что уже проясняется, пора нам всем браться за дело.

На том и порешили. Через пару часов дорожный экипаж маркизы де Этьен, только недавно переправленный обратно в Париж из Брюсселя, вновь увёз Штерна и Луизу в путешествие. Правда, ехали они теперь не на север, а на юг, но самое главное, были женаты.

Серый бастион префектуры глядел решётчатыми окнами сразу на три улицы. Напротив – на маленькой площади – стояли в рядок свободные фиакры. Лошади дремали в чёрных шорах, а разморённые жарой кучера клевали носами на козлах. Коляска с Орловой и её юной подопечной остановилась у крыльца на «стёсанном» углу префектуры, образованном двумя сбегающими на площадь улицами. По сравнению с прошлым визитом здесь наблюдалась броская перемена – рядом с дверью закрепили национальный флаг.

Майор Фабри встретил дам ещё любезнее, чем раньше, что, впрочем, объяснялось не только красотой Генриетты, но и возвращением Бурбонов. Аристократия вновь была в чести, а чиновники, как и во все времена, держали нос по ветру. Когда префект, сияя улыбкой, рассадил женщин по стульям и осведомился, чем может быть полезен, Орлова изложила ему заранее припасённую легенду:

– Дорогой майор, мы только вчера вернулись в Париж с нашей виллы в Фонтенбло и сразу поспешили к вам. Дело в том, что в Канцелярии его королевского величества нам сказали, что никаких записей о продаже с торгов имения герцогини нет и не было. Там подозревают крупное мошенничество. Мы попросили чиновников не поднимать шума, хотели посоветоваться с вами. Как нам теперь поступить? Возможно ли, что подлог документов мог сделать покойный мэтр Трике?

– Этот проходимец был способен на всё, – важно изрёк майор. – Да и Бари из Тулузы, скорее всего, был его подельником. Но оба преступника уже заплатили за мошенничество жизнью. Они связались с самым жестоким негодяем, а этот пощады не знает.

– Боже, какой ужас! – воскликнула Орлова. – Майор, неужели вы поймали убийцу?!

– Пока нет, сударыня, но мы знаем, кто он, и ищем его. Теперь это лишь вопрос времени. Скоро мы его возьмём.

– Но кто он? – подала голос Генриетта.

– Каторжник – барон де Виларден! Был приговорён к двадцати годам, но сумел бежать, да к тому же увёл с собой почти сотню таких же бандитов, как он сам. Большую часть мы уже, конечно, выловили и, добавив срок, отправили обратно на каторгу, ну а оставшихся перестреляем, наверно, вместе с их главарём, если сразу не сдадутся.

Вот это поворот! Неужели правда? Или Мари-Элен сумела свалить свои преступления на злейшего врага? Выходит, что за прошедшие месяцы случилось нечто чрезвычайное. Но как разговорить майора?.. Выручила Генриетта:

– Месье Фабри, простите мне мою возможную наивность, но вы говорите так уверенно, как будто задержали убийцу на месте преступления. Однако перед нашим отъездом в Фонтенбло всё обстояло совсем не так. Что же изменилось?

– Вы недалеки от истины, ваша светлость, – расцвёл от её внимания Фабри, – мы почти что взяли негодяя над трупом. Де Виларден выпрыгнул в окно, когда мои люди появились на месте преступления. Они слышали стук ломаемых ставней. К сожалению, рядом с домом проходит оживлённая улица, и преступник успел скрыться. Но теперь он уже не отвертится – его подвела склонность к театральным эффектам. Всё та же полураспустившаяся белая роза, оставленная на трупе. Если бы он этого не делал, мы бы не связали все три убийства. Он сам себя выдал…

Вот и прозвучало главное. Значит, есть третья жертва! Если это Мари-Элен убирает своих врагов, тогда, по логике вещей, убитым должен быть де Ментон. Но если убийцей с самого начала был барон, кто же тогда похититель?

Гордый собой майор Фабри раскрыл наконец карты:

– Нам очень помогла графиня де Гренвиль: мы получили сообщение, что её близкий друг – виконт – пропал, а накануне тот жаловался на угрозы каторжника. Его имени дама не знала, но, когда ей описали внешность барона де Вилардена, она подтвердила, что такой человек появлялся в её доме и предлагал ей и виконту услуги своего банка. Она назвала нам фамилию этого банкира – Роган. Мы провели обыск в особняке, который тот снимал, и обнаружили множество документов, связанных с именем барона де Вилардена.

Орлову не порадовало даже то, что на сей раз она оказалась на удивление сообразительной. Мари-Элен выглядела беспощадным монстром. Вокруг неё один за другим появлялись трупы, а ведь эта женщина не походила на убийцу. Так, обычная красавица. Тщеславие – наверное, но только не беспощадность. Холодные и бессердечные люди так не теряются от неудобных вопросов, как это случилось с Мари-Элен в разговоре с бароном. Что-то ускользало от внимания Агаты Андреевны, никак не хотело связываться в один узел. Неужели все-таки де Виларден? Но ему-то зачем похищать бедняжку Луизу? Надо разбираться…

– Дорогой майор, я восхищена вашими успехами, – обратилась Орлова к префекту, с обожанием взиравшему на Генриетту. – Но вы уж простите, я так и не смогла понять, откуда вам стало известно описание внешности каторжника, если ваши жандармы не смогли его поймать?

– Всё очень просто, – снисходительно отозвался Фабри. – Мои подчинённые видели убегающего человека: высокий, волосы с проседью. Точно такого же нам подробно описала служанка, живущая в сторожке при входе в дом убитого. Преступник имел глупость остановиться и поговорить ней. Она, конечно, бестолкова до тупости. Но внешность убийцы запомнила хорошо.

– Тогда почему вы сочли её бестолковой? – удивилась Орлова.

– Да она так толком и не вспомнила, о чём с ней разговаривал преступник. Заладила только, что тот спрашивал её про молоденькую родственницу, жившую некоторое время назад в доме. Понятно, что мужчина мог заинтересоваться хорошенькой служанкой. Но пришёл-то он в этот дом совсем за другим – на встречу с де Ментоном. А эта Клод никак не могла припомнить, что преступник спрашивал о виконте.

Генриетта побледнела так явно, что Орлова поняла: их поход к майору Фабри закончен – девушку надо уводить!

– Зачем я нужна этому каторжнику? – спросила Генриетта, как только за ними закрылись двери префектуры.

Что можно на это ответить? Только то, что лежало на поверхности – стареющий мужчина увлёкся красивой девушкой. Орлова так и сказала. Генриетта в ответ промолчала и с тех пор вообще стала немногословной. Столь же односложно она отвечала на вопросы и за ужином, а потом спряталась за фортепьяно и сидела там, не поднимая глаз, тихонько наигрывая какие-то мелодии. Девушка казалась такой печальной, но Агата Андреевна, к своему удивлению, заметила, что это Генриетте идёт. Исчезла прежняя твёрдость взгляда, зато проступило выражение нежной беспомощности.

«Однако! Надо же, как шутит жизнь, – задумалась Орлова, – оказывается, чтобы превратить красавицу в прелестную женщину надо её сильно расстроить».

Впрочем, новый облик юной герцогини оценила не только фрейлина. Черкасский тоже кидал жадные взгляды в сторону фортепьяно, но подойти к девушке так и не решился. Он сидел у камина рядом с Орловой и чинно обсуждал договор Священного союза.

– Император Александр сам написал этот текст, и теперь наши союзники не могут разобрать его посыл, – сказал Черкасский, бросив взгляд на склонённую над клавишами золотисто-рыжую головку. – Положения договора явно неоднозначные, министры советуют своим государям его не подписывать.

– И в чём же причина этого неприятия? – спросила фрейлина.

– Понимаете ли, это не договор как таковой, с правами и обязанностями подписавших сторон. Скорее, в нём берутся обязательства духовного толка. Подписавшие его государи должны будут руководствоваться христианскими заповедями и нормами морали. Ну а наши прагматичные союзники говорят, что любой христианин и к тому же порядочный человек и так обязан им следовать.

Для Орловой это не было новостью. Она четверть века наблюдала, как менялся российский император. Красивого и одаренного молодого человека, воспитанного на гуманистических идеалах, давно уже не существовало. Александр I вынес на своих плечах гранитную тяжесть мировой войны. Сейчас освободитель Европы стоял на вершине вершин, над ним остался лишь Бог, и государь хотел посвятить свою жизнь только ему. Что ж, Александр Павлович имел на это право. Фрейлина не стала обсуждать свои мысли с Черкасским, тот был слишком занят тонким профилем и грустными глазами Генриетты. По большому счёту, если этим двоим не мешать, может, тайная мечта юной герцогини и станет явью.

Орлова, сославшись на дела, извинилась перед князем и, решив ещё раз просмотреть семейное древо де Гримонов, достала из секретера кожаный мешок с документами, оставленный Луизой. Черкасский, хотя и с заметным смущением, всё же направился в дальний угол гостиной к фортепьяно.

«Дай-то бог», – пожелала Агата Андреевна, и развернула пергамент.

Она перебрала все фамилии и имена, но ничего, что хоть как-то могло приблизить её к барону де Вилардену, не нашла. Может, письма дадут хоть что-нибудь?.. Орлова вынула из конверта первое, потом второе…

Это были послания молодого герцога де Гримона к своей невесте. Письма дышали любовью, чувствовалось, что жених не может дождаться свадьбы. Он старался избежать любых проволочек и на корню пресечь возможные осложнения. Больная тётка невесты получила постоянного врача, строгий дедушка – щедрый подарок. Герцог боялся сплетен и пересудов, любого влияния на мнение своей невесты. Неужели он был так не уверен в себе? Ответ на этот вопрос фрейлина нашла в последнем из писем, и он стал ключом к разгадке нынешних тайн. Наконец-то Орлова знала правду. Но только как всё это можно было объяснить Генриетте? Да и стоило ли копаться в прошлом?

Глава двадцать третья. Тайны прошлого

Если копаться в прошлом, так с помощью Клод! Других путей Орлова пока не видела. Поэтому она оставила Генриетту дома, взяв с неё слово, что девушка и носа не высунет на улицу. Юная герцогиня легко согласилась: её настроение утром не улучшилось. Генриетта была молчаливой и трогательной.

– Я посижу в беседке, – пообещала она, – почитаю что-нибудь.

– Хорошо, – отозвалась Агата Андреевна, решив, что с душевным настроем своей подопечной разберётся после возвращения.

Дворецкий доложил, что фиакр ждёт, и Орлова отправилась на улицу Савой. Она вновь надела прежнее бумазейное платье и чепец, а фиакр отпустила заранее. С корзиной в руках, скромно опустив глаза (с видом служанки, спешащей с рынка), Агата Андреевна не забывала смотреть по сторонам. За прошедшие месяцы в этих местах ничего не изменилось. Ни мазка краски не легло на облупленные стены старинных особняков, ни по одному кусту не прошёлся нож садовника. Под лучами мягкого осеннего солнца все было так же безнадёжно, как и в мае. Зато у ограды дома графини де Гренвиль суетились трое работников. Двое из них красили прутья черной краской, а третий, стоя на узкой лестнице, золотил пики на вершине забора. Что-что, а уж хозяйство Мари-Элен держала в порядке.

Орлова подошла к своему прежнему жилищу. Окно сторожки было открыто. На подоконнике хозяйка выложила в рядок три головки лука.

– Клод, вы здесь? – крикнула в глубину комнаты Орлова, и старушка тут же появилась у окна.

– Кто это? – спросила она и, узнав свою прежнюю жиличку, обрадовалась: – Это вы, душечка? Я думала, что уже не встретимся. Как новые хозяева?

– Всё хорошо! Мне сегодня дали выходной, и я решила навестить вас.

Клод засуетилась и побежала к калитке встречать гостью. В корзинке, прихваченной Орловой, обнаружились хлеб, кусок копчёного окорока и бутылка красного вина. Взволнованная хозяйка сторожки не пожалела ради такого праздника даже единственную скатерть. Через полчаса, после нескольких полных кружек, Клод сделалась на редкость словоохотливой, чем её гостья и поспешила воспользоваться.

– Говорят, что нашего хозяина убили, – забросила наживку Орлова. – Только кому же надо его убивать? Он же нищий был…

Раскрасневшееся лицо Клод налилось важностью, и та со знанием дела заявила:

– Нищий или нет, да уж, видно, был резон у душегубца, коли он виконта пристрелил. Я ведь сама с тем убийцей, как вот с вами, душечка, беседовала. Я лук на окно выложила, вдруг слышу – стук по подоконнику. Я думала – покупатель, а он с разговорами полез. Конечно же, я старого негодяя узнала, но вот полиции, когда те его упустили, имени-то не назвала. Не хочу на старости лет за свою жизнь бояться. Думаю, что Мари-Элен его сама жандармам выдаст, она ведь за своего любовника кого хочешь придавит, а уж прежнего хозяина своей матери – тем более.

Ну, вот они и подошли к нужной теме, и Орлова прикинулась изумлённой:

– Как это «хозяин её матери»? Вы ведь нам говорили, что Франсуаза была горничной у де Гренвилей?

– Так оно и было, да только, когда она молодому хозяину объявила, что беременна, графу это не понравилось. А в то самое время в отцовский дом приехала погостить старшая дочка, Беатрис, – внучку привезла с дедом знакомиться. Молодой хозяин пришёл к сестре посоветоваться, а та ему и говорит:

– Нечего грязь в доме разводить. Я чуть не развелась, когда мне сообщили, что у моего мужа есть любовница, да к тому же с ребёнком. Раулю пришлось у меня в ногах валяться, вымаливая прощение. Он хотя бы с замужней дамой связался, а ты – со служанкой. Позор! Избавься от этой деревенщины!

Клод закатила глаза, в лицах изображая гнев графской дочки, а потом солидно добавила:

– А ведь Беатрис своему брату правду сказала, что был такой разговор. Я тогда ещё в горничных у старой графини была, всё слышала до последнего слова. Тогда Беатрис к родителям с маленьким сыном приехала, она только на порог, а к ней тут же незваный гость пожаловал – пришёл, сплетни принёс.

– Неужто кто-то решился бы молодой жене плохое о муже сказать? Так это же подлость!

– Да он и был самый настоящий подлец, – пожала плечами Клод. – Тогда подлости делал, теперь – убивает.

– Кто же это?! – всплеснула руками Орлова, пожирая рассказчицу взглядом.

Довольная произведённым эффектом, Клод изрекла:

– Барон де Виларден, вот кто!

Возни с подвыпившей старушкой оказалось предостаточно – логика её рассказа явно хромала, и фрейлине пришлось начинать сначала:

– Так за что же он виконта-то убил? Хоть режьте меня, никак не пойму! Да и какой он хозяин покойной Франсуазе, тоже не ясно.

Клод окинула Орлову тяжёлым взглядом, на покрасневшем лице хозяйки сторожки читалось явное презрение к тупости своей гостьи.

– Да всё очень просто. Барон этот в дружках ходил и у молодого графа, и у мужа Беатрис. Одна у них была компания. Только наши два были богатыми шалопаями, ну а барон оказался не прост. Наши пили, гуляли да со шлюхами забавлялись, а де Виларден бордель держал, где его приятели деньги просаживали. Как пришла пора от Франсуазы избавляться, молодой хозяин не к кому-нибудь, а к барону за помощью обратился, так тот ему и посоветовал отвезти девушку к мадам Жоржете, эта сводня с де Виларденом в долях работала.

– Да неужто так и посоветовал?! – изображая потрясение, воскликнула Орлова. – Он, верно, сам на Франсуазу виды имел.

Клод расхохоталась и вновь налила себе полную кружку. Она отпила сразу половину, прежде чем объяснила причину своего веселья:

– Он на мужа Беатрис виды имел. Я сама слышала, как они ссорились из-за этого. Барон потому и выдал его, что отомстить хотел. Да мне и сама мадам Жоржета говорила, что де Виларден ей мальчиков поставлял. Она ведь ещё один тайный бордель держала для тех, кто предпочитает мужчин.

Увидев неподдельное изумление на лице своей гостьи, Клод тут же поправилась:

– Вы ничего такого не подумайте, я ведь с мадам Жоржетой познакомилась, когда та отошла от дел. Она теперь на кладбище Кальвер прислуживает: за могилками ухаживает. Кто побогаче – деньги даёт, чтобы она каждый день цветы у фамильных склепов меняла. Ну а я уж сама за своими могилами смотрю – старый граф и Беатрис там лежат, к ним ведь, кроме меня, прийти некому. На кладбище мы с Жоржетой и встречаемся. Уж она-то всех помнит: и де Вилардена, и Франсуазу. Та ведь у Жоржеты потом долю в борделе выкупила и стала не только на барона, но и на себя работать.

– Вот ведь как! – восхитилась Орлова и собралась было задать вопрос об убитом виконте и о том, что говорил де Виларден у окна сторожки, но её собеседница клюнула носом, похоже, засыпала на ходу.

– Что-то я устала, полежу…

Клод поднялась из-за стола и, сделав пару шагов, рухнула на свой топчан. Громкий храп не заставил себя ждать. Пришлось Орловой собираться. Закрыв дверь сторожки, фрейлина отправилась на стоянку фиакров.

– Кладбище Кальвер, – сказала она вознице и забралась в экипаж: мадам Жоржета заслуживала того, чтобы с ней познакомиться.

Кладбище оказалось небольшим погостом рядом с разгромленной якобинцами старинной церковью. Двери храма были накрепко заперты, и Орлова уже подумала, что прокатилась сюда зря, когда из-за угла вышла седая тучная женщина с охапкой завядших цветов в руках. Она принялась ломать стебли и заталкивать цветочный мусор в почти полный мешок, стоящий рядом. Значит, всё-таки повезло? Орлова подошла к женщине и осведомилась:

– Извините, мадам. Вас зовут Жоржета?

– Давненько меня так не называли, – удивилась толстуха и подняла на фрейлину чёрные, всё ещё яркие живые глаза. – Теперь меня зовут мадам Дюран.

– Простите, я не знала… Просто моя знакомая Клод рассказала, где вас найти, и назвала это имя.

– Ну, тогда понятно, – рассмеялась женщина. – Пойдёмте в церковь, чего на улице-то стоять…

Она достала из кармана огромный старинный ключ и повела Орлову к дверям храма. Внутри о прежнем величии напоминали лишь ряд мраморных колонн да несколько чудом сохранившихся старинных скамей. Мадам Дюран оставила мешок у входа, краем своего фартука протёрла на скамье пыль и жестом пригласила гостью садиться.

– И зачем Клод прислала вас ко мне? Могилки посмотреть? – полюбопытствовала Жоржетта, но, оглядев бумазейное платье Орловой, засомневалась: – На родню графа де Гренвиля и его дочки вы не похожи.

– Я знакома с дочерью и внучкой покойной Беатрис, они должны скоро приехать в Париж, а меня послали вперёд, чтобы найти могилу герцогини.

– Чего её искать-то? Беатрис лежит рядом со своим отцом. Хотите, покажу? – предложила мадам Дюран и встала.

Это в планы Орловой не входило, и она, скорчив жалостливую мину, попросила:

– Давайте отдохнем немного, я долго вас искала, пока нашла – устала.

Жоржетта вновь опустилась на скамью и полюбопытствовала:

– Говорите, дочь и внучка? И где же они всё это время были? Я ни разу их не видела.

– Они жили в Англии, а сейчас решили вернуться домой. Да только их имение обманом захватила некая Мари-Элен, она называет себя графиней де Гренвиль, хотя никакого отношения к наследству не имеет.

Расчёт оказался точным: глаза Жоржеты вспыхнули, и та разразилась возмущённой речью:

– Это же надо – ни стыда не иметь, ни совести! Это она-то графиня? Да она всего лишь Мари-Элен Триоле. Можете убить меня на месте, если это не так. Её отец не только не венчался с её матерью, а самолично продал несчастную в мой бордель. Тысячу франков за неё получил, и так развеселился, что на радостях вынул из петлицы розу – маленький полураспустившийся бутон – и за корсаж этой Франсуазе воткнул. Ну а я её в тот же вечер отправила деньги отрабатывать. Да только она недолго продержалась – беременной оказалась, а мужики брюхатых не очень жалуют. Зато Франсуаза ловка была деньги считать. Тогда мой хозяин де Виларден её в другом борделе в долю взял, а как уж она в силу вошла, так и моё заведение выкупила. Но я не в претензии – заплатили сполна.

– Да где же она такие деньги взяла, чтобы в долю с этим де Виларденом вступить? – подыграла рассказчице Орлова.

– А это уже самое интересное, – расцвела от столь благодарного внимания мадам Жоржета. – У этой бестии Франсуазы была сестра – продавщица в модной лавке Санкт-Петербурга. Так та подцепила богатого русского мужа, но в Париж приехала одна – супруг её воевал. Зато привезла много денег. Франсуаза сестру обобрала, а саму её в монастыре заперла. Вот отсюда и деньги. Это потом она уже вместо де Вилардена всем заправляла: он ведь в эмиграцию уехал. Франсуаза обманывала барона как хотела. Наше дело – тесное: все друг про друга любые мелочи знают. Тогда много слухов было, что она тайком от де Вилардена заведения скупала.

Жоржета оказалась чрезвычайно полезной, с ней следовало хорошенько подружиться, и Орлова поспешила достать из кармана два франка.

– Мои знакомые просили присмотреть за могилами их родных. Вы не согласитесь оказать этим благородным дамам такую услугу?

– Отчего ж? Я с радостью, – просияла мадам Дюран. – А Колет не будет против? За теми могилками ведь она ухаживала.

– Она меня к вам и послала. Сама она так потрясена несчастьем, случившимся с её хозяином, что даже занемогла. Не до могил ей теперь.

Жоржета тут же навострила уши:

– А что случилось с де Ментоном? Небось Франсуаза с того света ему ворожит! Уж как она свою дочку от этого гада прятала, да разве кошку дома удержишь, когда кот под окном орёт?

– Виконта убил де Виларден, – объяснила Орлова и вгляделась в лицо своей собеседницы.

Жоржетта, похоже, обрадовалась.

– А я что всегда говорила? – сияя улыбкой изрекла она. – Не спустит барон им всем обмана. Не тот он человек! Никому ещё в жизни ни одной обиды не простил. Он всегда ответный удар наносит. Уж я-то его знаю. Поквитался, значит, он со всем этим поганым семейством. Молодец!

– Так ведь Клод сказала, что виконт на Мари-Элен так и не женился и в эту семью не вошёл, – подлила масла в огонь Орлова.

Как она и надеялась, слова возмутили Жоржету, и та принялась объяснять:

– Это не важно, что не женился: он с Мари-Элен больше десяти лет спал, и ребёнка она прижила от него. Всё это время де Ментон шиковал на денежки, которые Франсуаза украла у барона. Мари-Элен у матери клянчила, а на любовника тратила. К тому же де Виларден этому проходимцу самого главного никогда не простит: однажды любовник барона сбежал к матери этого де Ментона, когда та объявила о своей беременности. Барон любил Рауля, а тот променял его на женщину.

Открытия сыпались как из рога изобилия. Орлова считала, что удивить её уже ничем нельзя, но мадам Дюран это удалось. Так что же это получается? Сначала отец, а потом сын? Ведь во вчерашнем письме, написанном отцом Генриетты своей юной невесте, тот умолял её не верить обвинениям коварного человека, называвшего себя другом его отца и его верным другом. Но кто же на самом деле был любовником де Вилардена? Спросить Жоржету и об этом? И фрейлина начала блефовать:

– Клод говорила совсем не так, она сказала, что любовником де Вилардена был молодой герцог – сын Рауля и Беатрис.

Жоржета лишь усмехнулась:

– Так вспомните, сколько барону лет! Он всё успел. Рауль всегда женщин любил больше. Мужчины для него были лишь баловством, так – изредка, а для барона женщины не существовали никогда. Когда у Рауля сынок подрос, барон и на него глаз положил, да только юноша и слышать ничего не хотел о мужской любви. Он обычный был, да к тому же в хорошего человека вырос – любил свою невесту и, в отличие от отца, больше ни на кого не глядел. Я точно знаю: де Виларден ведь в своих борделях язык-то распускал, не стеснялся, а мне передавали.

«Господи, хоть одно хорошее известие, – обрадовалась Орлова. – С родителями Генриетты у нас сюрпризов не будет!»

День принёс множество открытий. Нужно было всё хорошенько обдумать. Агата Андреевна закончила разговор, дошла вместе со своей собеседницей до могил графа де Гренвиля и его дочки и распрощалась. На соседней улице фрейлина взяла фиакр и отправилась домой. За делами прошёл целый день. Генриетта, да и князь Николай, если он, конечно, вернулся, должны были уже пообедать. Но ни в гостиной, ни в столовой фрейлина никого не застала. Что же, Генриетта так и просидела весь день в беседке? Орлова забеспокоилась, но решила не гадать, а спросить у прислуги. Дворецкий сообщил, что её светлость давно отобедала, а русский князь изволил кушать в Елисейском дворце. Сейчас они оба гуляют по саду.

«И что мне теперь с этим делать?» – спросила себя Агата Андреевна.

Она вспомнила печаль Генриетты, выражение муки на лице князя Николая, исподтишка глядевшего на юную герцогиню, и решила, что если она даст этим двоим ещё часок, то ничего плохого не случится.

– Накройте для меня в столовой. Я спущусь туда через четверть часа, – велела Орлова дворецкому, а сама отправилась к себе за шалью. Солнце клонилось к закату, и уже изрядно похолодало.

Глава двадцать четвертая. Новый план

Солнце клонилось к закату, и лёгкий ветерок тянул прохладой, но Генриетте не хотелось уходить из беседки. Может, это и было по-детски глупым, но её заворожил старый ветвистый дуб. Его толстый ствол разделился пополам, и дуб тянулся ввысь двумя мощными побегами. Оба были раскидистыми, с густой блестящей листвой. Солнце, стремительно уходящее к горизонту, сейчас застыло в развилке дуба. Два тёмных ствола казались краями узкого бокала, в который налили слепящее огненное вино. Солнце жалило глаза, и Генриетта чуть отклонилась, теперь она глядела на светило сквозь переплетение веток и густую листву одного из побегов. Это солнце уже не слепило, а радовало глаз, как будто тёплое жидкое золото разлилось меж ветвями, заполнив собой всё вокруг. Генриетта качнула головой, и огненный бокал вновь обжёг зрачки. Опять отклонилась – и залюбовалась жидким золотом.

«Жжёт-ласкает, жжёт-ласкает», – мысленно повторяла она, качая головой.

Эта игра с солнцем так походила на её собственную жизнь! То казалось, что счастье ещё возможно, и Генриетта надеялась, то отчаяние сжигало всё внутри. Как же она, оказывается, была прежде счастлива: любила и мечтала о новом свидании. И вот долгожданная встреча наконец-то состоялась, а счастье исчезло. Больше не осталось иллюзий, и мечтать приходилось лишь о несбыточном. Человек, которым она так увлеклась год назад, исчез. Прежний Ник был заботливым и добрым. В его глазах светилось понимание. А уж как он умел слушать, как искренне восхищался её пением! Зачем Генриетта тогда размечталась? Зачем разрешила себе любить?..

Нынешний Николай Черкасский разительно изменился: его красивое лицо стало суше и твёрже, а в глазах затаилось горе. Каштановые волосы на висках тронула седина. И это в тридцать пять лет! История, случившаяся с его отцом, просто убила прежнего Ника. Бедняге и так тяжело, а тут ещё Генриетта с её наследством. Разговор, затеянный Штерном, окончательно всё испортил, да и сама она своими заявлениями тоже подлила масла в огонь. Ник стал её просто бояться – держался сухо, отвечал односложно, смотрел с опаской, словно ожидал услышать что-нибудь бестактное или неприятное.

Тоска разъедала душу. Генриетте казалось, что всё у неё внутри болит. Вчера Агата Андреевна, похоже, заставила Черкасского подойти к фортепьяно. Фрейлина разложила бумаги, собираясь их просмотреть, и князю ничего не оставалось, как присоединиться к Генриетте. Ник сказал пару ничего не значащих комплиментов, но выражение муки с лица согнать так и не смог. Ему тошно было даже стоять рядом с Генриеттой!

– Я не видел вас больше года, мадемуазель, – заметил тогда Черкасский, – и, каюсь, не узнал. Вы расцвели и похорошели.

– Спасибо, – ответила она по-русски. Генриетте так хотелось угодить своему кумиру, но князь всего лишь удивился:

– Вот это сюрприз! Быстро же вы освоили наш язык. В прошлом году, по-моему, ещё не знали.

– Со мной занималась миледи. Она меня хвалила. Теперь я не только говорю, но и пишу по-русски.

Но Черкасский уже потерял интерес к разговору и, попрощавшись, ушёл к себе.

Ни утро, ни день не принесли Генриетте облегчения. Душа болела так, что хотелось закрыть глаза и больше никогда не просыпаться. Неужели всё пропало и ей уже никогда не пробиться сквозь ледяной панцирь Ника? Обострённым чутьём любящей женщины Генриетта чувствовала, как сильно гнетут князя печали и как отчаяние сводит его с ума. Демоны стыда, подозрений и сожалений мучили их обоих. Как с этим дальше жить?..

Солнце, налитое меж ветвями дуба, утекло за горизонт, и наступил тот колдовской и тревожный час, когда природа, словно храбрый канатоходец, балансирует между днём и ночью. Ровное, густо-голубое небо дышало покоем. Тот миг равновесия, когда ни демоны, ни ангелы не властны над душой. Это потом горизонт зальет алым, а над головой сгустится лиловая тьма, ангелы улетят, а демоны вернутся, но сейчас душа принадлежала лишь самой Генриетте.

– Добрый вечер, ваша светлость. Гуляете? – прозвучало за её спиной. Очарование покоя разрушилось, и демоны слетелись вновь.

Генриетта обернулась. Ник – всё в том же шитом вицмундире – стоял у крыльца беседки. Он даже пытался улыбаться, но как же трудно ему это давалась: уголки губ приподнимались, но глаза оставались больными и строгими. Генриетта поздоровалась и, чувствуя, что больше не вынесет этого ледяного официоза, попросила:

– Зовите меня как прежде, пожалуйста. Я не могу привыкнуть к титулу, мне всё это дико. Одним словом – не для меня!

Черкасский промолчал, не сказав ни «да», ни «нет», и тоска в душе Генриетты налилась чернотой, сжала сердце холодной лапой, ещё чуть-чуть – и слёзы потекут в три ручья. Надо уйти, пока совсем не опозорилась! Генриетта стала искать предлог, чтобы попрощаться, но князь вдруг задал ей странный вопрос:

– О чём вы думали, пока не увидели меня? Я наблюдал за вашим лицом, оно было таким отрешённым.

Сказать правду? А что? Терять-то нечего… Зачем теперь беспокоиться о том, что Ник подумает о ней, если всё равно уже ничего не изменить? И Генриетта не стала лукавить:

– Я думала о демонах, живущих в наших душах. Они ведь могут и до смерти замучить.

Черкасский замер и побледнел, но девушка отвернулась и не заметила этого. Генриетта следила за алой полосой, показавшейся в развилке дуба. Теперь в древесный бокал налили малинового вина. Вот только кому предназначила природа такой подарок? Вопрос застал Генриетту врасплох:

– Что может знать столь юная и прекрасная, как весна, герцогиня о демонах, живущих в душе? Что же произошло, чтобы вы стали думать об этом?

Девушка лишь на мгновение задумалась, стоит ли рассказывать Черкасскому обо всём, что случилось в последние месяцы. Но древнее, как мир, желание женщины спрятаться за широкую спину любимого мужчины пересилило любые сомнения. Открыться, разделить с Ником печали, и, быть может, тогда судьба пошлёт им общие радости?..

– Всё началось ещё в мае, – призналась Генриетта и рассказала об убийствах, о похищении Луизы, её освобождении и их бегстве в Брюссель. Закончила она словами префекта полиции, что де Виларден расспрашивал хозяйку сторожки о ней самой:

– Видите, что творится вокруг меня. Убивают людей, связанных с прошлым моей семьи, а на труп обязательно кидают розу. Сколько бы Агата Андреевна ни говорила, что это лишь совпадение, я не могу отделаться от мысли, что это послание для меня. Тем более что убийца впрямую расспрашивал Клод именно обо мне.

– Хорошо, возможно, что преступник и впрямь не остался равнодушным к вашей красоте, что на самом деле вполне естественно. Но при чём тут роза? Какое отношение она имеет лично к вам? – удивился Черкасский. – Я не вижу связи.

– В детстве Луиза звала меня Розитой. Она говорила, что я обязательно вырасту красавицей и стану розой Лангедока. Да и сейчас, когда мы остаёмся наедине, тётя меня так называет. Об этом прозвище знали только мы с ней, но розовый бутон, который каждый раз находят на трупе, внушает мне страх. Как будто всевидящее зло посылает предупреждение, что следующей буду я.

Наверно, не стоило так говорить, ведь страхи Генриетты даже ей самой казались нелогичными, почти детскими, но что сделано – то сделано! Девушка ожидала, что Черкасский станет утешать её, уговаривать, как делала Агата Андреевна, но князь лишь спросил:

– А где сейчас Орлова? Мне сказали, что она уехала утром и до сих пор не вернулась.

– Она отправилась на улицу Савой, хотела расспросить Клод об убийстве виконта.

– Но не могла же она провести там весь день? – засомневался Черкасский.

– Я не знаю…

И впрямь, фрейлины не было слишком долго, Генриетта забеспокоилась.

– Давайте вернёмся в дом, – попросила она. – Тогда мы с вами не пропустим Агату Андреевну.

Орлову они обнаружили в столовой. Та как раз пила чай и предложила им присоединиться. Генриетта села напротив и сразу же повинилась:

– Агата Андреевна, я всё рассказала князю!

Юная герцогиня всматривалась в лицо Орловой, боясь уловить в её глазах тень недовольства. Но фрейлина лишь с пониманием кивнула и заметила:

– Это было очень разумно с вашей стороны, дорогая. Сейчас, когда Штерн в отъезде, нам просто необходимо надёжное мужское плечо, а самое главное – философский склад ума, свойственный лишь мужчинам.

– Буду рад помочь, чем смогу, – отозвался Черкасский и заговорил о том, о чём не решился спросить Генриетту.

– Агата Андреевна, а что вы сами думаете? Кто из этих двоих – мужчина или женщина?

Орлова лишь отрицательно качнула головой и предложила:

– Позвольте-ка сначала рассказать то, что я узнала сегодня, а потом мы с вами сравним наши мнения.

Фрейлина начала с визита к Клод, потом рассказала о поездке к мадам Жоржете. Орлова не стала ничего скрывать и изложила всё, что узнала о де Вилардене и о его связи с дедом Генриетты, а потом и о домогательствах к её отцу. Лучше бы, конечно, это было сделать один на один, но Агата Андреевна не сомневалась, что душевные нарывы нужно вскрывать, а то ведь можно дойти и до такого состояния, в какое скатился сейчас Николай Черкасский. Из двоих погрязших в душевных терзаниях людей никогда не получится счастливой пары, а так хотя бы у Генриетты ещё останется шанс. Закончив, Орлова вгляделась в лицо девушки. Та была бледна, как полотно, но всё-таки ожиданий фрейлины не обманула. «Маленький храбрый солдатик» нашёл в себе мужество спросить:

– Если де Виларден предпочитает мужчин, то ваша прежняя версия о его увлечении моей красотой не верна. Что же тогда ему от меня нужно? Его взгляд не сулил ничего хорошего.

– Вы ведь похожи на мать? – спросила Орлова.

– Луиза говорит, что очень… А что?

– Я думаю, барон узнал ваше лицо, уж больно у вас яркая внешность. Он прикинул на глаз ваш возраст и понял, кто вы на самом деле. Боюсь, что он неправильно истолковал причину вашего пребывания в усадьбе де Ментона. Ведь виконт был вам хоть и незаконной, но роднёй.

– Так значит, Генриетта права, и ей действительно угрожает опасность?! – вступил в разговор Черкасский, и фрейлина сразу отметила, что он впервые назвал девушку по имени.

Щёки юной герцогини сразу заалели, и она, потупив глаза, спряталась за собственными локонами, а Орлова, словно ничего и не заметив, объяснила:

– Да, это возможно. Но я не до конца уверена, что полиция справедлива в своих предположениях о роли де Вилардена в смерти виконта. Знаете, поступки барона не вяжутся с поведением жёсткого, а главное, умного убийцы. Идти на встречу с жертвой, которую ты задумал убить, и при этом застрять на несколько минут у окна сторожки. Де Вилардена было видно с улицы, к тому же он оставил в живых свидетеля – Клод. Как-то всё глупо! Но вот если предположить, что барона заманили в заколоченный дом и фактически пригнали к трупу, тогда всё становится на свои места.

– Префект чуть ли не дифирамбы пел героизму Мари-Элен, предупредившей полицию и давшей показания на фальшивого банкира Рогана, – вмешалась в разговор Генриетта. – Как же, однако, удачно графиня выбрала время отправить записку к жандармам, аккурат, когда де Виларден находился в заколоченном доме.

Орлова кивнула, соглашаясь:

– Очень похоже на разыгранный спектакль. Мне не удалось порасспросить Клод обо всём, о чём хотела. Признаю, с вином я не рассчитала, но надеюсь, что мы побеседуем со старушкой ещё не раз. Думаю, она обязательно вспомнит, как барон приехал сначала к Мари-Элен, а уже потом отправился в заколоченный дом. Коляску де Вилардена никто из жандармов не видел, а ведь тот изображал банкира и пешком уж точно не ходил.

– Трое убитых и виновница женщина? – засомневался князь Николай. – Согласен, что, возможно, все три жертвы мешали пресловутой Мари-Элен, но тогда мы должны признать, что у этой женщины должен быть помощник или помощники. Неужто она сама отправляет людей на тот свет?

Орлова уже собралась ответить, но прикусила язык. О том, что Штерн убил уродливого громилу в коттедже у реки, знали лишь трое – она, Луиза и сам Иван Иванович – так пусть это так и останется. Но собеседники ждали ответа, и фрейлина привела тот аргумент, в котором не сомневалась:

– Юноша-конокрад, видевший встречу мэтра Трике с человеком в «монашеском» плаще, утверждает, что они были лишь вдвоем. Плащ с капюшоном скрывал фигуру стрелявшего, но преступник был невысокого роста. Так что, если убийца – графиня, она всё делает сама.

– В голове не укладывается! – поразился Черкасский.

– Вы слишком хорошего мнения о женщинах, – усмехнулась Орлова. – Поверьте фрейлине, прослужившей при дворе долгие годы, женщины гораздо злопамятней мужчин, да и жестокости им не занимать.

– Но вы же сегодня узнали, что у барона тоже был мотив отомстить людям, связанным с моей семьёй, – напомнила юная герцогиня.

– Да, и уж относительно де Вилардена сомнений в жёсткости и беспощадности не возникает, – согласилась Орлова.

– Так кто же из них, Агата Андреевна? – вновь задал вопрос Черкасский. – Графиня или барон?

– Должна признать, что первая версия кажется мне более правдоподобной, – высказалась Орлова и тут же добавила: – Но всё же эта Мари-Элен как-то мелковата для подобных дел…

– А я и вовсе сомневаюсь, что это дело женских рук, – признался Черкасский и предложил: – Давайте-ка, я сам побеседую с графиней. В конце концов, формально она считается моей мачехой, и думаю, что не откажет мне в аудиенции.

Ну надо же, какой сюрприз! Фрейлина откровенно обрадовалась. Она-то думала, что князь Николай не сможет себя пересилить и встретиться с ненавистной мачехой, но тот оказался крепким орешком.

– Прекрасная идея! – воскликнула Орлова. – Присмотритесь к Мари-Элен, поймите, способна ли она убивать? Возможно, что не всех троих, а хотя бы одного. Я не исключаю, что мы имеем дело не с одним преступником, а, например, с двумя, и розу кидают на труп, чтобы запутать полицию – увести подозрение от реального убийцы.

– Не исключено… Я побеседую с Мари-Элен. Предлагаю наш с ней разговор начать с фиктивного брака моего отца.

Глава двадцать пятая. Визит к мачехе

Дел в Елисейском дворце оказалось столь много, что Черкасский появился на улице Савой только к вечеру. Было уже темно, но в доме графини де Гренвиль, свечей, как видно, не жалели – все окна первого этажа блистали, словно во время бала.

«Гости тут, что ли? – с раздражением спросил себя Черкасский, – Вот уж некстати!»

Он расплатился с возницей и фиакр укатил. Николай толкнул калитку – та оказалась заперта. На воротах тоже висел тяжёлый замок. С одной стороны, это обнадёживало – во время балов и приёмов ворота не закрывают, а с другой – раздражало: уж больно глупо выглядел дипломат в вицмундире у ограды чужого особняка. Николай хотел было, наплевав на благопристойность, перелезть через забор, но, на его счастье, из-за угла дома показалась женщина со стопкой нижних юбок в руках.

– Мадам, – окликнул её сквозь прутья решётки Черкасский. – Я приехал к вашей хозяйке, скажите, чтобы мне открыли.

Служанка по-птичьи завертела головой: как видно, не могла понять, откуда её зовут. Потом догадалась вглядеться в вечерний сумрак, наконец-то заметила визитёра и подошла к забору.

– У меня нет ключей, месье, я прачка, – сообщила она, с любопытством разглядывая золотое шитьё на вицмундире гостя, – но я сейчас скажу Жан-Батисту…

Она вприпрыжку поспешила к дому, и вскоре у ворот появился крупный мужчина в чёрном сюртуке мажордома, похоже, тот самый Жан-Батист. Высокомерие римского императора каменело на его лице. Мажордом молча уставился на гостя. В ответ князь надменно выгнул бровь и, окинув слугу своей мачехи презрительным взглядом, сообщил:

– Светлейший князь Николай Черкасский! Я хочу встретиться с графиней де Гренвиль.

Очевидно, Жан-Батист, кое-что понимал в родственных связях своей хозяйки, поскольку сразу же отомкнул калитку и пригласил «его светлость» войти. Мажордом оставил Черкасского в нарядном вестибюле с колоннами из розового мрамора, а сам отправился с докладом.

«Интересно, решится ли эта женщина принять меня?» – спросил себя Николай.

Он не был в этом уверен, уж больно сомнительный шлейф тянулся за второй женой его отца. Здесь были и фальшивые банкноты, привезённые ею в Россию накануне войны с Наполеоном, и гибель членов семьи графа Бельского, подстроенная её матерью в интересах самой Мари-Элен, а теперь и мошенничество с чужим наследством. О недавно убитых Николай старался пока не вспоминать: прямых доказательств ведь не было.

«Однако мадам не спешит», – подумал он через четверть часа. Исчезнувший в глубинах дома Жан-Батист больше не появлялся. Дурацкая ситуация! Решив для себя, что подождёт ещё столько же и потом уйдёт, Черкасский стал расхаживать меж колонн в попытке унять гнев. Когда до назначенного им крайнего срока оставалось две-три минуты, в глубине коридора раздались шаги, и появившийся в вестибюле мажордом торжественно провозгласил:

– Её сиятельство просит вас…

Жан-Батист развернулся и, не глядя на визитёра, направился обратно. Князь последовал за ним. Ярко освещённый коридор был обит лиловым муаром, а плинтуса под потолком – вызолочены. Эта смесь роскоши и варварски дурного вкуса позабавила Черкасского. Его гнев вдруг растаял. Дело вовсе не такое сложное, как кажется: графиня явно была простовата (умная в жизни не стала бы жить в этой смеси борделя с Версалем). Орлова считает эту женщину серьёзным противником? Зря… Мари-Элен того не стоит…

Мажордом распахнул перед гостем дверь и провозгласил:

– Светлейший князь Черкасский!

Николай вошёл в помпезную гостиную. Открывшаяся перед ним картина могла потрясти кого угодно: графиня де Гренвиль в алом платье на фоне алой обивки стен сияла фальшивой улыбкой и настоящими, к тому же крупными – с орех – бриллиантами. Свою мачеху Черкасский видел впервые и, надо отдать ей должное, не мог не отметить, что женщина красива. Да, конечно, черты её лица были грубоваты, но зато она цвела всеми красками – чёрные глаза, белоснежная кожа, малина губ – да и фигурой Бог графиню не обидел. Мари-Элен де Гренвиль могла считаться лакомым кусочком (с той лишь поправкой, что для любителей простых радостей и примитивных отношений).

Руки она Черкасскому не подала, но встретила любезно:

– Я рада видеть сыновей моего незабвенного мужа в своём доме. Прошу вас, проходите и садитесь.

Сама она изящно опустилась в золочёное кресло, обитое шёлком в розах, и замолчала.

Николай поблагодарил, сел напротив и поинтересовался:

– Как вы узнали о смерти моего отца?

Такого вопроса Мари-Элен, похоже, не ожидала. Глаза её заметались, но ответила она быстро:

– Мой друг привёз известие из Лондона, там эта история наделала много шума.

Враньё! Никакой огласки не было. О том, что произошло в Лондоне, знали лишь Николай да кузен Алексей и члены его семьи. Подробности остались внутри дома Черкасских на Аппер-Брук-Стрит, однако вдова князя Василия была слишком хорошо осведомлена. Вот об этом и пойдёт разговор! Николай нажал посильнее:

– И что же вам рассказал этот самый друг?

– Ну, то, что знали все! – женщина явно разволновалась: затараторила, взмахнула рукой. – Князь Василий упал и разбил голову, а потом умер в больнице.

Этот рассказ лишь укрепил подозрения Николая. Такие подробности можно было узнать, только сопровождая его отца до дома, где произошла трагедия, либо в больнице, где князь Василий умер. Похоже, что безумцем манипулировали, разжигая в старом князе зависть и ненависть. Так кто же этим занимался?

– А как зовут вашего всезнающего друга? – спросил Черкасский.

Мари-Элен побледнела, но ответила твёрдо:

– Зачем вам это? Моя жизнь вас не касается!

– Очень даже касается. Дело в том, что я знаю о наследстве моего отца в Тулузе. Вы не соизволили поставить нас с братом в известность – хотите получить имущество лишь для своего сына. Ничего у вас не выйдет! Только я и брат – наследники князя Василия Черкасского. Вы думаете, что мы не знаем о вашем первом муже? Прекрасно знаем! И то, что он жив, и то, что отбывает срок на каторге. Так что ваш брак с моим отцом недействителен, а ваш сын не имеет прав на наследство при наличии двух законных детей.

Всю любезность Мари-Элен как ветром сдуло. Гримаса ярости исказила её черты, сделав лицо грубым и жёстким. Такая запросто могла прострелить сердце врага и глазом не моргнула бы. Правильно вчера сказала фрейлина, Николай слишком хорошо думал о женщинах. Ну раз так, то на войне как на войне! Не дав графине опомниться, он приказал:

– Садитесь и пишите отказ от наследства моего отца за себя и за своего сына. Тогда я не стану заявлять о ваших преступлениях. Вы додумались сменить фамилию, ведь российские власти до сих пор ищут шпионку Марию-Елену Черкасскую, она же Мари-Элен Триоле и мадам Франсин. Сейчас, когда любое желание русского императора является в Париже законом, мне стоит лишь шепнуть, где искать эту преступницу, и вы сами станете каторжанкой, а не просто женой каторжника.

От ярких красок на лице графини не осталось и следа. Мари-Элен посерела, а губы её и вовсе стали землистыми. Грозная львица исчезла, от неё осталось лишь ярко-алое платье. Эта женщина явно не могла похвастаться силой духа. Она в подметки не годилась даже юной Генриетте. Та в моменты отчаяния, как, например, вчера, находила в себе силы делать и говорить то, что должно. Мари-Элен так и застыла в кресле, словно огромная тряпичная кукла. Черкасский поторопил её:

– Мадам, у меня нет времени ждать!

Женщина как будто проснулась. Она потёрла виски и тихо сказала:

– Ничего я вам писать не буду. Хотите – судитесь. У меня есть отличные адвокаты, всю душу из вас вытрясут. Разоритесь доказывать, что вы там на что-то имеете право… – Мари-Элен надолго замолчала, и князю уже показалось, что встреча закончена, но женщина вдруг заговорила вновь: – Мне на это имение наплевать, да и на вашего сумасшедшего папашу тоже. Моего сына признал родной отец, так что Жильбер получит наследство после него, а это очень даже весомый кусок. Я рада, что так получилось, мне стыдно было марать будущее мальчика именем безумного русского. Слава богу, в Жильбере нет вашей гнилой крови, мой сын никогда не свихнётся, как князь Василий. Как же хохотал де Ментон, играя больными мозгами вашего папаши! Жаль только, что виконт где-то просчитался и старик так и не закончил начатое. Ну да Бог им всем судья.

Черкасскому показалось, что он получил оплеуху. Эта злобная баба ударила по самому больному. Ведь с того ужасного вечера в Лондоне Николай больше не сомневался, что его отец сошёл с ума. Безумная радость горела в глазах князя Василия, державшего на мушке племянника и его молодую жену. Отец наслаждался властью и вседозволенностью, а самое главное, он страстно жаждал убийства.

«Мари-Элен знает правду и не постесняется вывалять в грязи имя нашей семьи», – вдруг осознал Николай.

Но не спускать же этой женщине все её злодеяния! Нет уж, этого она от Черкасских не дождётся…

– Я раскопаю правду обо всех ваших преступлениях, и прежних, и нынешних, – пообещал Николай. – И тогда вы уже каторгой не обойдётесь, вас ждёт гильотина!

– Сначала докажите, а потом грозитесь, – презрительно хмыкнула графиня и поднялась: – А теперь немедленно покиньте мой дом, иначе я вызову жандармов.

Женщина, стоящая перед Черкасским, вновь полностью владела собой. Краски вернулись на её лицо, но злобная гримаса не оставила и следа от былой красоты. Если бы Николая спросили, как можно одним словом обозначить это существо, он ответил бы: «монстр».

Так могла ли эта женщина быть убийцей? В момент всплеска ярости – однозначно. Но Орлова подметила в ней главное: оболочка-то была пустая, воли и внутренней силы в Мари-Элен не было.

Николай, не прощаясь, развернулся и направился к выходу. Надменный Жан-Батист, явно не пропустивший ни слова из столь любопытного разговора, захлопнул за ним дверь.

Черкасский поспешил к воротам. Главное, чтобы слуги калитку не заперли, а то придётся все-таки через забор лезть. Закончить драму фарсом было бы совсем пошло. К счастью, худшие опасения не оправдались – князь с достоинством вышел через калитку, а спустя несколько минут уже садился в фиакр на маленькой площади, примыкавшей к улице Савой. Экипаж тронулся, а Николай закрыл глаза. Ему нужно было успокоиться. Нельзя давать волю гневу, а тем более отчаянию. Самое печальное, что эта ведьма, окрутившая отца, была абсолютно права:

– Гнилая кровь, – пробормотал Черкасский, – не в бровь, а в глаз…

Как хорошо, что они с братом не женаты. Когда год назад Николай привёз тело отца в Россию, он поговорил с Никитой. Тогда они впервые произнесли вслух свой приговор: сыновья безумного преступника не имеют права жениться. Нельзя множить болезнь.

«Хорошо, положим, новых поколений не будет, а если безумие накроет меня самого и я подниму оружие на родного человека?» – вдруг испугался Николай.

Перед глазами встала картина: Генриетта и рядом он с пистолетом в руках. Николай направляет дуло прямо в белый лоб под чётким пробором в золотистых волосах. В глазах Генриетты мелькает ужас…

– Господи, спаси и сохрани! – вырвалось у Черкасского.

Его воображение перемешало сокровенные мечты с кошмарными страхами. Никогда не случится того, что привиделось сейчас, и не потому, что он сохранит разум (этого князь как раз и не мог себе гарантировать), а потому что он и близко не подойдёт к Генриетте. Эта сильная и прекрасная девушка достойна самой лучшей участи, ну а его чувства не должны никого волновать.

«Никого, даже меня самого, – мысленно повторил Николай, и тут же спросил себя: – А если она найдёт другого мужчину? Не потеряю ли я с горя разум?»

Ну почему?.. Почему он разрешил себе увлечься этой девушкой? Да, можно сколь угодно долго убеждать себя, что он встретил Генриетту ещё до ужасной трагедии с отцом. А потом всё получилось как-то само собой. Просто нашли друг друга мужчина не первой молодости и не знавшая отца юная девушка. Николай ведь догадывался, почему эта златовласая фея с волшебным голосом потянулась к нему. Ей просто не хватало доброго мужского внимания и искреннего восторга, она ведь прожила свою короткую жизнь среди женщин. Восхищение Николая оказалось девушке в новинку, а ему – в радость. Он тогда заигрался, позволил делу зайти слишком далеко. Когда князь Черкасский, увозя тело отца, отплывал в Россию, сердце его осталось в Лондоне.

– Никого это не волнует, – прошептал он, как заклинание, – мои чувства не играют никакой роли, я не имею права марать её жизнь.

Это было больно. Ведь любовь грела ему сердце весь этот ужасный год, помогая выбраться из омута беспросветной тоски. Как путеводная звезда, вела она Николая, и однажды он решился снова выйти в мир: покинул имение и вернулся на службу. Смешно, но дипломат Черкасский в глубине души надеялся, что его пошлют с поручением в лондонское посольство и он вновь увидит золотисто-рыжие локоны и прозрачные глаза цвета аквамарина. Кто же знал, что он найдёт всё это в Париже? Но лучше б этого не случилось.

«Как можно отказаться от такой красоты, от этого благородного сердца и цельной натуры?» – с первой минуты спрашивал он себя, и, даже зная ответ, всё равно не мог с ним примириться.

Но теперь всё изменилось: чужой человек, да к тому же враг, назвал вещи своими именами. Гнилая кровь не имела права ни на что в этой жизни. Единственное, что мог делать Николай, так это защищать юную герцогиню. Охранять её жизнь, пока убийства не раскрыты, а преступники не найдены.

«Я верну ей наследство и отойду в сторону, – пообещал себе Черкасский. – Выполню свой долг, а потом…»

Что «потом», додумывать не хотелось, тем более что фиакр остановился у дома на улице Гренель. Окна гостиной даже сквозь задёрнутые шторы подсвечивали мостовую. Несмотря на поздний час, Черкасского ждали.

«Смелей, – подбодрил он себя, – просто думай о чести и долге».

Дай-то бог, чтобы на это хватило сил, уж больно сопротивлялось его сердце железной необходимости! Николай отдал лакею шинель, а сам поспешил в гостиную.

Глава двадцать шестая. Песня о любви

В гостиной зажгли новые свечи, теперь огоньки переливались в хрустальных подвесках больших жирандолей и отражались в зеркалах. Орлова поставила один канделябр в три свечи на фортепьяно, а второй отнесла к камину, где на столике оставила свои документы. Она аккуратно разложила копии расчётов мэтра Трике. Теперь на полированной розовато-серой яшме столешницы лежало десять одинаковых квадратных листков. После того как подлинники отдали майору, фрейлина больше не возвращалась к этим записям, но сейчас решила освежить их в памяти. Генриетта за фортепьяно наигрывала какую-то простую, но очень трогательную мелодию.

– Что это, дорогая? – спросила Агата Андреевна, – прелесть, как хорошо…

– Мне тоже нравится, – отозвалась девушка. – Это английская песня.

– О любви, конечно?

Юная герцогиня чуть заметно смутилась, но подтвердила:

– Вы угадали. Только как? Ведь слов-то не слышали.

– Музыка подсказала. Здесь слова не нужны, да я бы их и не поняла, вы сказали, что песня английская, а я этого языка не знаю.

Чтобы больше не смущать и так порозовевшую девушку, Агата Андреевна вновь занялась своими расчётами, но толку от этого не прибавилось. Она никак не могла сосредоточиться. Да и какие могут быть цифры, если князя Николая до сих пор нет?! Страх в душе поднял голову, ледяной иглой уколол сердце… Правильно ли они сделали, подтолкнув Черкасского так близко к убийце? Или убийцам?..

«Не дай бог, он расшевелит осиное гнездо, подвергнет опасности и себя, и Генриетту», – размышляла Орлова, уже пожалев о своём вчерашнем согласии.

Можно было прощупать Мари-Элен как-нибудь по-другому. Расположение духа фрейлины стало хуже некуда, да и склонённая над клавишами голова Генриетты служила немым укором. Юная герцогиня настолько опасалась за жизнь и благополучие Черкасского, что, как ни старалась, всё равно не могла это скрыть. Господи, да скорее бы уж князь вернулся!..

Как будто прочитав её мысли, в гостиную вошёл Черкасский. Дипломатический вицмундир, о котором фрейлина как-то подзабыла, напомнил ей, что князь Николай кроме всего прочего должен заниматься ещё и делами службы.

«Неужто он не успел встретиться с Мари-Элен?» – засомневалась фрейлина, и её разочарование стало полным и безоговорочным.

– Добрый вечер, сударыни, – поздоровался Черкасский, и что-то в его тоне насторожило Агату Андреевну. Голос был подчеркнуто бодрым. Значит, дела плохи…

Генриетта захлопнула крышку фортепьяно и с тревогой уставилась в лицо князя.

«Ни дать ни взять, мать, оберегающая своего детёныша», – вдруг осознала фрейлина.

Это было не просто смешно, это было даже неприлично. Девушке нет ещё восемнадцати, а она защищает взрослого сильного мужчину. Мир перевернулся! Чёрт знает, что такое…

Но юной герцогине не было никакого дела до размышлений Орловой. Генриетта уже летела навстречу своему кумиру:

– Добрый вечер, Николай Васильевич! Ну что, удался ваш план?

– Не знаю, что и сказать. Я встретился с Мари-Элен, поговорил с ней несколько минут, а потом она выставила меня за дверь, – отозвался Черкасский и подчеркнуто равнодушно пересказал дамам свой разговор с мачехой. Он не смягчил ни одного слова и повторил все услышанные оскорбления.

«Да уж, не позавидуешь, – размышляла Орлова. – Но что хуже всего, сам Черкасский тоже согласен с приговором. Вот только напрасно, в его лице нет ни тени безумия, а ведь эта болезнь начинает проступать сквозь черты довольно рано, и того, кому предстоит потерять разум, видно задолго до трагического финала».

Глаза Генриетты заволокло слезами.

– Мачеха специально так сказала, чтобы уязвить вас! – воскликнула она:

Черкасский, будто и не услышав, продолжил разговор:

– Агата Андреевна, вы хотели узнать о характере графини. У меня сложилось о ней неоднозначное мнение. Всё как-то странно: если Мари-Элен контролирует свою волю, она кажется жёсткой и воинственной, но, когда вопрос выбивает её из колеи или дело выходит из-под контроля, эта женщина мгновенно теряется, как будто из неё выпустили дух. И тогда она становится обычной, ничем не примечательной и растерянной.

– Вот именно! Удивительно точно подмечено, – согласилась Орлова и напомнила: – В разговоре с де Виларденом Мари-Элен так же стушевалась, да и виконт, когда шантажировал её контрабандой, добился своего почти сразу.

– Какое странное решение – заняться контрабандой оружия в воюющей стране, – удивился Черкасский. – Впервые о таком слышу. Зачем рисковать и нелегально возить его из-за границы, когда можно просто подобрать на полях сражений?

Только мужчина мог задать столь чёткий вопрос, и Орлова поздравила себя с тем, что князь Николай сейчас с ними. Самой ей и в голову не пришло, что о контрабандисте Рене они знают лишь со слов покойного де Ментона. Виконт обвинял любовницу, что это она занимается оружием под прикрытием нового имени. Что он тогда сказал? Что контрабанда оружия приносит огромные деньжищи, раз у Мари-Элен имеется столько купчих, оформленных для неё Трике.

– Вы вдвойне правы! – воскликнула Орлова и схватилась за свои листочки. Множество покупок на миллионы франков. Да о какой же сумме идёт речь? Где итог?

Один, второй, третий листок… А где же последний с суммой? Видно, так и остался лежать в ящике её туалетного столика.

– Извините меня, я забыла один документ. Схожу за ним, – сказала Орлова.

Она поспешила к двери, и уже в коридоре услышала звуки фортепьяно: Генриетта вновь заиграла английскую песню. Прекрасная мелодия. Может, эти двое поймут наконец друг друга? Хотя после сегодняшних откровений князя Николая фрейлина уже ни в чём не была уверена. Черкасский ведь сделал всё нарочно, он как будто предупреждал бедную девушку: «Я прокажённый!»

Жаль было их обоих, но сейчас Агату Андреевну ждали дела поважнее: когда верховодит смерть, любовь вполне могла и обождать.

Агата Андреевна убежала. Генриетта подозревала, что фрейлина сделала это нарочно – она уже не раз оставляла их с князем Николаем наедине. Бедная Орлова, зря она старается…

Генриетта прошлась рукой по клавишам и взяла первый аккорд.

– О, вы играете это! – воскликнул Черкасский и впервые за много дней улыбнулся. – Я надеялся, что вам понравится.

– Так это вы привезли ноты? Откуда?

– Я купил их здесь, когда в дом принесли письмо Штерна с предупреждением о вашем прибытии. Надеялся, что вы будете петь.

– А я все думала, откуда здесь английские ноты. Почему вы купили именно их? – спросила Генриетта и вновь сыграла первую фразу. Как же нежно она звучала!..

Черкасский молчал, видно, надеялся, что Генриетта продолжит игру, но девушка убрала руки с клавиш. Ей важно было услышать ответ! Что Ник чувствует? Слышит ли в музыке ту же нежность? Генриетта всмотрелась в глаза своего любимого и обрадовалась: сейчас из-за светло-карей радужки не проступала обычная боль. Под пристальным взглядом Генриетты князь как будто смутился, но ответ его прозвучал искренне:

– Я услышал в мелодии нежность и… любовь.

Как же теплеет на сердце, когда в нём расцветает надежда! Вернувшись к началу песни, девушка заиграла вновь. Фраза за фразой сплетались в куплет, а в сердце Генриетты пело счастье. Она пробежала взглядом по строчке со словами. Они были бесхитростными и… трогательными. Юноша просил подружку любить его так же, как любит он сам, и никогда с ним не расставаться. Как просто! Любить друг друга и всегда быть вместе – понятный рецепт. Жаль только, что невыполнимый! Или нет?..

Генриетта взглянула на князя. Николай уже не улыбался, но взор его ещё был мягким. Неужели в этих глазах цвела нежность? Или ей показалось? Страстное, отчаянное желание, чтобы её мечта сбылась, чтобы налитое в дубовый бокал малиновое вино заката досталось им двоим, было таким сильным, что Генриетта не выдержала:

– Вы знаете слова песни? – спросила она.

– Да…

– Так спойте!

Николай не откажется! Почему-то она поняла это. Так и случилось.

– Ну, хорошо, – согласился он, – но сразу ставлю условие: только вместе с вами. Я так мечтал вновь услышать ваш голос, а вы ещё ни разу не пели.

– Я не пою из суеверия, – призналась Генриетта и тут же махнула рукой: – Но бог с ними, с приметами… Давайте петь вместе! Здесь четыре куплета, вы поёте первый, я – второй и так далее.

Черкасский кивнул, соглашаясь, и, пропустив вступление, запел:

– Люби меня, ангел, нежно люби, не покидай никогда!..

Наверно, Генриетта была пристрастна, но голос Ника показался ей обворожительным. Он касался сердца, ласкал душу. От этого счастья кружилась голова, ведь в простых словах песни жила любовь! Такая же, как сейчас рвалась из сердца самой Генриетты. И она запела:

– Люби меня нежно, как я тебя, дай сбыться моей мечте…

Это была лишь песня, но оба знали, что признаются в собственных чувствах. Как хорошо, что для них нашлись эта трогательная мелодия и эти простые слова… Счастье было таким острым, что не жалко было и умереть! Генриетта закончила свой куплет. Она боялась взглянуть в глаза любимого. Вдруг там больше не будет нежности? Но его голос был по-прежнему обворожителен, а слова… Ник признавался Генриетте в любви:

– Люби меня нежно, люби всегда, скажи, что ты будешь моей…

Да она жизнь готова была отдать за это! Всегда с ним, до самого последнего вздоха. Вот так – сердце к сердцу! Неужели это всё ей?! Генриетта вложила в свой последний куплет жар любви, пылавшей в сердце:

– Люби меня нежно, скажи мне «да», дай счастье моей душе…

Она вдруг поняла, что сейчас всё решится. Николай смотрел на неё полными слёз глазами. Он прикрыл веки, видно, хотел сдержаться, но по левой щеке, оставляя за собой влажную дорожку, всё равно сбежала капля. Генриетта допела строчку, её любовь завибрировала в высоких нотах, рассыпалась серебристыми колокольчиками. Девушка ещё была счастлива, но уже знала, что это станет последним мигом её упоительного восторга. Так оно и вышло. Ник коротко извинился и выскочил из гостиной.

Агата Андреевна застыла под дверями гостиной. Она боялась дышать. Такое она слышала впервые. Двое отчаянно влюблённых людей объяснялись друг с другом в песне. Возвращаясь назад с недостающим листком, Орлова услышала их ещё в коридоре и решила не мешать, подождав, пока допоют.

«Какой, однако, приятный голос у князя Николая, – отметила она. – Не очень сильный, но необыкновенно задушевный. Голос настоящего обольстителя».

Вот уж на кого Черкасский не был похож совсем. Но кто знает, может, его характер просто изменился из-за случившейся в семье трагедии, а удивительный тембр голоса остался воспоминанием о прежних временах…

Проникновенный голос пел о любви. Орлова не понимала слов, но ошибиться было невозможно, нежность расцветала в голосе с каждой нотой. Агата Андреевна замерла. Это выглядело, как объяснение. Но вот князь замолк, и вступила Генриетта. Тут вообще не осталось никаких сомнений: девушка пела сердцем. Она признавалась в своей любви, просила взаимности и отчаянно верила, что это возможно.

«Господи, помоги ей!» – мысленно попросила Орлова.

Юная герцогиня положила своё сердце на раскрытую ладонь и протянула его мужчине. Да разве можно так рисковать? Поставить всё на одну карту, а потом… Агата Андреевна вспомнила сегодняшние признания Черкасского и похолодела. А он-то? Взрослый и умный мужчина, что делает?! Ответ не заставил себя ждать: князь Николай запел вновь. Теперь в его голосе нежность переплеталась со страстью. Наверно, только так и бывает в любви, но почему-то это ужаснуло фрейлину. Меж этими двумя больше не осталось запретов, любовь смела все преграды. А Генриетта? Она-то понимает, что между ними творится? Ведь через это уже невозможно просто переступить…

Но юной герцогини де Гримон больше не было, вместо неё мужчине отвечала Любовь, и она просила ответа.

Агата Андреевна похолодела. Человек, рассказавший сегодня о тёмных и болезненных тайнах своей души, давший понять, что он – прокажённый, не мог сказать любви «да». Его ответ мог быть только отрицательным. Генриетта взяла последние верхние ноты, и в её голосе завибрировало страстное желание. Она любила и надеялась.

Наступившая тишина показалась Орловой оглушающей. Но прозвучали невнятные слова, раздались шаги, и мимо фрейлины, не заметив её, пробежал Черкасский. А в гостиной послышался тихий всхлип, а потом рыдания.

Фрейлина толкнула дверь. У фортепьяно, уронив голову на листы с нотами, плакала Генриетта. Чем тут можно было помочь? Агата Андреевна лишь молча погладила золотисто-рыжие локоны.

– Всё пройдёт, дорогая, всё уладится, – пообещала она. – Вы обязательно будете счастливы. Я знаю!

Генриетта подняла заплаканное лицо и, превозмогая рыдания, спросила:

– Что во мне не так? Я знаю, что мало похожа на настоящую леди, а он – аристократ. Наверно, я неправильно себя веду. Что мне делать?

Бедняжка, она ещё винила себя! Орлова вздохнула. Как объяснить подопечной то, что лежало на поверхности? Поверит ли?.. В любом случае надо попытаться:

– Дело вовсе не в вас, а в нём. Князь Николай сам рассказал сегодня о своих тайных страхах. Он боится, что носит в себе зерно безумия, убившего его отца. Черкасский не разрешает себе даже думать о счастье. Он любит вас, но никогда не решится связать с вами судьбу. Князь дал себе обещание остаться бобылём. Это очень благородно, но, по-моему, не слишком разумно. – Орлова не знала, что ещё сказать. Утешение всё равно выходило слабым.

– Почему вы так думаете? – вцепилась в её руку Генриетта. На щеках юной герцогини всё ещё поблескивали мокрые дорожки от слёз, но глаза её уже высохли.

– Князь Николай намекнул о своём решении в сегодняшнем разговоре, подчеркнув, что согласен с мнением своей мачехи. Помните, про гнилую кровь?

– Это я поняла, – отозвалась девушка, – но почему вы думаете, что он любит меня?

– Песня всё сказала!

– И обо мне тоже?

– Да…

Генриетта застыла. Задумалась. Фрейлина не торопила её: пусть бедняжка окончательно успокоится. Вдруг, как будто что-то вспомнив, девушка с надеждой заглянула в глаза Орловой и попросила:

– Агата Андреевна, умоляю, погадайте на князя Николая.

– Вы уверены? – оторопела фрейлина. Чего-чего, а этого она не ожидала.

– Вы же сами говорили, что ваши карты не врут.

– Меня карты Таро ещё ни разу не обманули. Но вы же понимаете, что если ответ будет не тот, на который вы рассчитываете, с этим придётся жить дальше?

– Я знаю, – грустно кивнула Генриетта, – но у меня всё равно нет выхода, а тут, может, надежда появится.

Ну что с ней было делать? Агата Андреевна принесла из спальни заветную колоду в сафьяновом футляре и выбрала среди карт рыцаря с жезлом в руке.

– Вот ваш избранник, – сказала она и положила выбранную карту на столик, а остальные собрала, перетасовала и протянула колоду Генриетте.

– Снимите, дорогая, и задайте свой вопрос.

Девушка сдвинула карты, а потом, чуть помедлив, спросила:

– Болен ли князь Николай Черкасский?

Руки Орловой запорхали, словно ласточки. Затаив дыхание, смотрела Генриетта то на ловкие пальцы, то на удивительно яркие картинки, то на лицо фрейлины – всё старалась отгадать, хорош расклад или нет. Агата Андреевна улыбнулась, погладила её по плечу и объявила:

– Здесь нет ни одной карты, указывающей на болезнь. Всё дело, конечно, в отце. Видите, вот в позиции, где обозначены истоки нынешних бед, лежит король такой же масти? Отсюда – все несчастья. У князя Николая уже были тоска и отшельничество, ещё предстоят сомнения, но он на пути к новой жизни. В его сердце живёт любовь, и всё закончится счастливым союзом. Так что наберитесь терпения. Он сам всё поймёт.

Генриетта прижалась лбом к руке Орловой, поцеловала её ладонь.

– Вы вернули меня к жизни!

– Я рада, – отозвалась Агата Андреевна и предложила: – Время позднее, у нас был тяжёлый день. Пойдёмте спать.

Они вместе добрались до дверей своих комнат на втором этаже и попрощались. Закрыв за собой дверь спальни, Генриетта подошла к зеркалу. К её радости, слёзы не оставили заметных следов на лице. Оно было по-прежнему красивым. Орлова предложила ей ещё потерпеть, но так поступила бы аристократка, а герцогиня де Гримон росла под лондонскими причалами, где терпение никогда не считалось добродетелью. Там выживали лишь те, кто умел бороться.

Генриетта переоделась ко сну, завязала тонкий поясок шёлкового капота, накинутого поверх ночной сорочки и отослала горничную. Выждав с четверть часа, девушка убедилась, что в коридорах дома всё затихло, и направилась к двери.

– Скажи, что ты будешь моей… – чуть слышно повторила она слова, прозвучавшие из уст князя Николая.

Глава двадцать седьмая. Вопреки всем доводам

Николай очень старался – гнал прочь воспоминания. Нельзя бесконечно растравлять свои раны! Но стоило ему сомкнуть веки, как из мягкой черноты выплывало дорогое лицо: Генриетта пела и в её глазах сияла любовь. Нежный голос – звенящее серебром сопрано – умолял:

– Люби меня нежно, как я тебя, дай сбыться моей мечте…

Черкасский любил! Взрослый, видавший виды мужчина любил эту прелестную девушку до беспамятства. Он готов был отдать за неё жизнь. Если бы он мог это сделать, то был бы счастлив. Ведь взаимная любовь – редкостное счастье. Судьба послала Николаю этот подарок, а он не мог его принять. Но как отказаться от любви? Черкасский просто не мог с этим смириться.

«За что? За грехи отца? – спросил он себя и признал: – Придётся, значит, и по чужим счетам заплатить».

Чтобы дать счастье Генриетте, ему придётся пожертвовать собой. Её лицо так изменилось в последний миг, когда бедняжка всё поняла. Николай сам убил в ней любовь. Бог послал ему счастье, а он не принял милости! Генриетта никогда не простит такого унижения. Отчаяние ударило в сердце, вырвался стон.

«Я сейчас похож на раненого зверя», – мелькнула отстраненная мысль.

Черкасский видел себя как будто со стороны: одинокий мужчина средних лет. Несчастный. Без будущего, без надежд. По большому счету, жизнь кончена…

Из приоткрытого окна потянуло прохладой. Захлопнуть его? Ни сил, ни желания хоть что-то делать не осталось… Замёрзнет? Да и ладно, какая теперь разница… Лежать с закрытыми глазами было слишком мучительно: из-под век раз за разом всплывало лицо Генриетты. Устав бороться, Николай сел на кровати и положил под спину подушку. Оглядел комнату. Он не разрешал задергивать занавеси на открытом окне – не мог спать в духоте, и сейчас одно из двух окон было прикрыто плотными муаровыми шторами, зато в другое заглядывал месяц. Ещё совсем молодой и тонкий, он то скрывался за тучами, проступая, как сквозь туман, то вновь появлялся в беззвёздной черноте, заливая сад жемчужным блеском.

«Вот бы полюбоваться на него вдвоём, с одной подушки», – мелькнула крамольная мысль. Конечно, это было несбыточно, но ведь даже преступник имеет право на мечту, а Николай был жертвой.

Облака вновь набежали на тонкий небесный серп, и за окном сгустился мрак. Скрип двери прозвучал в ночной тишине на удивление резко. От неожиданности Николай вздрогнул. Он никогда не запирал дверь, ему и в голову это не приходило. Может, показалось? Но нет, одна из створок и впрямь приоткрылась, и в комнату скользнула тоненькая фигурка в белом. Золотисто-рыжие волосы стекали с плеч и скользили по белому шёлку.

«Какие длинные», – против воли восхитился Черкасский и сразу устыдился. О чём он думает?! Генриетта слишком молода и не понимает, что она сейчас делает, но он – старше чуть ли не вдвое. Он должен прекратить это безумие! Сейчас! Сию минуту…

Но Николай молчал, он только смотрел на идущую к его постели девушку. Генриетта остановилась в шаге от кровати и развязала пояс капота.

«Скажи что-нибудь!» – кричала Черкасскому совесть, но он молчал.

Капот соскользнул с плеч Генриетты и растекся по ковру шёлковой лужицей. Николай перестал дышать. Казалось, что его зрение вдруг стало орлиным: во тьме комнаты он различал каждый завиток на кружевной оборке ночной сорочки, каждую прядку распущенных волос. Черкасский вгляделся в лицо девушки и, как в бездну, провалился в дымящиеся от волнения зрачки аквамариновых глаз. Бездна затянула его – обратной дороги больше не было.

– Холодно, – прозвучал вдруг в этой раскалённой тишине робкий голос.

Генриетта в ознобе передёрнула плечами, и Николай опомнился. Он откинул одеяло, и через мгновение уже согревал её в объятьях. Он растирал тонкие руки и гибкую спину, покрывал поцелуями золотистые волосы и дуги шоколадных бровей… Душу затопила нежность. Словно океанская волна, смыла она запреты и сомнения, страхи и обязательства, унесла с собой принятые решения. Любовь сама пришла в объятия Николая. Она победила, а он пал и море нежности стало ему наградой.

– Люби меня, ангел, – вырвалось из самого его сердца.

Тонкие руки обняли шею Черкасского, а у самых его губ шевельнулись тёплые губы, и с облачком дыхания до него донеслось:

– Люби меня нежно, скажи мне «да»…

– Да, – выдохнул Николай.

Он прижимался к медовым губам, вкладывая в поцелуй всю нежность своего сердца, а в его ушах зазвучала мелодия. Может, это ангелы играют на арфах? Или он просто сходит с ума? Но сейчас это Черкасского не пугало. У его груди билось сердце любимой, и она отвечала на его поцелуи. Мелькнула наивная мысль, что им хватит и этой невероятной нежности, но Генриетта считала иначе. Она прижалась к Николаю грудью, а её нога обвила его бедро. Страсть мгновенно вскипела в жилах, и он сам почувствовал, какими властными стали его руки, скользнувшие по спине Генриетты. Сжав её ягодицы, Черкасский вдруг опомнился.

«Нельзя, ты не имеешь права! – кричало чувство долга. А любовь шептала: – Но иначе ты умрёшь от тоски».

С титаническим усилием воли Николай замер на тонкой грани между разумом и чувством, но два слова решили его судьбу:

– Я твоя…

Как будто ставя последнюю точку, Генриетта выгнулась рядом с ним, стягивая с себя сорочку. Кружева и муслин полетели на пол, а к горящей коже Николая прижались острые от возбуждения соски. Губы Генриетты скользнули по его ключицам, потом – по груди. Она целовала его! Николай мягко отстранил девушку и сам прижался губами к её соску. Его пальцы ласкали теплую кожу, а следом там же оказывались губы. Маленькие тугие груди – как две совершенные чаши, а потом дорожка из жарких поцелуев вниз к пупку.

Николай прижался щекой к мягкому животу, вдыхая аромат своей любимой. Роза! Генриетта пахла розой. Он растягивал наслаждение, но его ненаглядная спешила сама. Её дыхание стало частым, она развела бедра, приглашая. Или уже моля? Страсть полыхнула огнём, ещё мгновение – и они стали единым целым… Жаркие волны опалили тело Генриетты, и она закричала. Яркое, как вспышка молнии, наслаждение накрыло Черкасского и рассыпалось множеством сверкающих звезд. А потом пришла нежность. Море. Океан нежности…

– Мои мечты сбылись, – тихо сказал он, целуя закрытые глаза Генриетты.

– Мои тоже…

Она прижалась к плечу Николая и легонько вздохнула. Впереди их ждала целая жизнь, а сейчас они лежали в объятиях друг друга и любовались сиявшим в небесах месяцем. Вместе. С одной подушки.

Тонкий жемчужный серп уже растаял в предутренних сумерках, когда Генриетта на цыпочках пробежала по коридору в свою комнату. Она на мгновение замерла под дверью Орловой, гадая, не проснулась ли Агата Андреевна, но из комнаты, слава богу, не доносилось ни шороха. Генриетта успокоилась. Она нырнула в дверь своей спальни, забралась под одеяло и, измотанная волнением и пережитым невероятным счастьем, мгновенно уснула…

…Орлова прислушалась к тишине, наступившей за стенкой, и поднялась с постели. Всю ночь Агата Андреевна провела в терзаниях. Для неё не стало тайной, где провела время оставленная на её попечение девушка. Но что здесь можно было сделать? Ворваться в спальню мужчины и вывести Генриетту за руку? Скандал получился бы ужасный, и князю Николаю всё равно пришлось бы сделать предложение, а так у него хоть появились подлинные моральные обязательства.

«А вдруг он промолчит? – раз за разом возвращалась тревожная мысль. – Не сможет переступить через свои страхи…»

Конечно, сам Черкасский считал, что поступает согласно принципам и из благородных побуждений, но Орловой казалось, что дело-то как раз в страхах. Рядом с такой сильной и преданной девушкой, как Генриетта, князь Николай обязательно выберется из трясины предрассудков. Ну а если он и впрямь болен, так ведь не зря же сказано: «В болезни и в здравии…»

Генриетта сегодня ночью попыталась вырвать у судьбы свою долю счастья, и девушка имела на это право, как никто другой. Так зачем же вставать на её пути?!

«Спросить Черкасского, что он собирается дальше делать, или промолчать? – размышляла фрейлина. – Генриетту доверили мне. Значит, я – в ответе».

Получалось, что, как ни крути, но затевать этот трудный разговор придётся. А вдруг Орлова окажется тем самым слоном в посудной лавке и испортит всё дело? Может, лучше помолчать, дождаться признания самой Генриетты? С какой стороны ни глянь, всё получалось не очень здорово. Решив наконец, что станет действовать, исходя из обстоятельств, фрейлина принялась одеваться. Сегодня она не спешила, ей предстояло ещё дождаться выхода князя Николая. Лучше всего встретиться с ним за завтраком, посидеть рядом и понаблюдать.

Долгожданные шаги раздались в коридоре почти через два часа. Агата Андреевна поспешила вслед. Она догнала Черкасского на лестнице и в столовую уже вошла, опираясь на его руку. Несколько общих фраз, которыми они обменялись, были нужны Орловой, чтобы выяснить, в каком расположении духа пребывает князь Николай. Тот откровенно сиял, а улыбка не сходила с его уст.

«Слава богу, – порадовалась фрейлина, – кажется, у девочки всё получилось».

Решив пока не лезть в дела молодых, она заговорила о другом:

– Николай Васильевич, а вы помните ту фразу, что сказали мне вчера об оружии?

– Да, конечно. Я и сейчас думаю так же: контрабанда оружия в стране, воевавшей последние двадцать лет, – вещь очень странная.

– Вот именно, – согласилась Орлова. – Правда, мы об этом контрабандисте Рене знаем лишь из разговоров покойного де Ментона. Тот сердился, что никак не может поймать Рене с поличным, и раздавал поручения своим агентам, а потом виконт обвинял Мари-Элен, что именно она – таинственный Рене.

Черкасский виновато развёл руками и признался:

– Воля ваша, Агата Андреевна, но я никак не могу уловить вашу мысль.

– Я хочу сказать, что де Ментон не мог взять контрабандиста с поличным, поскольку никакой контрабанды и не было. Не было ни обозов с оружием, ни складов. И «деньжищ», как выразился де Ментон, тоже не было. А ведь, судя по спискам Трике, наш жуликоватый нотариус оформил собственность на миллионы франков. Но если никто нигде денег не платил (кроме комиссионных Трике), то для таких сделок и доходов особых не нужно. На это хватит выручки от ломбардов или от борделей.

– Зачем же тогда Мари-Элен понадобилась легенда о контрабандисте Рене?

– Этого я пока не знаю, – призналась Орлова, – но надеюсь докопаться до истины. Думаю, что пришло время мне снова повидаться с майором Фабри. Нужно пересказать ему то, что мы узнали от наших свидетелей.

– Вы опять возьмёте к нему герцогиню? – поинтересовался Черкасский, и явное беспокойство, прозвучавшее в его голосе, порадовало Орлову.

Она сообщила ревнивцу, что на сей раз обойдётся без Генриетты и, велев заложить коляску, отправилась в префектуру полиции.

На сей раз префект встретил Орлову без особого энтузиазма. Однако фрейлина сделала вид, что не замечает ни кислой мины Фабри, ни его прозрачных намеков на спешку. Она устроилась в кресле у стола и заметила:

– Дорогой майор, герцогиня попросила меня разыскать могилу её бабушки. Я отправилась на кладбище Кальвер и нашла там склеп. И вы представляете, какое совпадение? Там убирает могилы мадам Дюран, которая прекрасно знает и барона де Вилардена, и нынешнюю графиню де Гренвиль, и её убитого любовника. Эта дама рассказала мне очень много любопытного. Наверно, вас сможет заинтересовать история вражды барона с Мари-Элен и виконтом де Ментоном. Это, знаете ли, история, уходящая корнями в прошлое одной аристократической семьи…

Перемежая факты, полученные от мадам Жоржеты, с рассказами Клод и буфетчицы Карлотты, фрейлина сплела убедительное повествование, из которого почти явно следовало, что все трое убитых стояли на дороге у Мари-Элен, а вина барона де Вилардена в последнем убийстве выглядит не очень убедительной.

Майор сразу же перестал куда-либо спешить, теперь он уже засыпал фрейлину вопросами, пытаясь «вывести её на чистую воду». Орлова мягко парировала, а потом перешла в наступление, рассказав префекту о юном конокраде Поле:

– Вы так хорошо описали нам место преступления, майор, что мы с поверенным герцогини быстро отыскали эту рощицу с часовней и «святым» источником. Пока мы ходили к реке, наших лошадей попытался украсть местный юноша. Поверенный задержал его и припугнул, и молодой человек признался, что именно он приходил в рощу с убитой подругой. Они лежали в кустах, поэтому мэтр и его убийца их не видели. Паренёк слышал весь их разговор. Он утверждает, что эти двое звали друг друга Трике и Рене, а потом поссорились из-за денег. Трике требовал оплату за аренду коттеджа, а Рене не соглашался. Потом Рене выстрелил, а его собеседник упал.

Довольная улыбка, мелькнувшая под усами майора Фабри, сделала его круглое лицо похожим на морду сытого кота. С явным подвохом в голосе префект заметил:

– Мадам, не скрою, что мы знаем о шайке контрабандиста Рене. А ваш конокрад не описал внешность этого человека?

– Он рассказал, что видел фигуру в тёмном плаще с капюшоном.

– Но раз он слышал разговор, значит, он может описать голос убийцы?

Поняв, к чему клонит собеседник, Орлова вдруг осознала, что так и не смогла убедить майора в своей правоте. Она вздохнула и призналась:

– Поль говорит, что голос может принадлежать как мужчине, так и женщине.

– Понятно, мадам! Возможно, что ваш конокрад – просто выдумщик. А вот де Виларден отлично знает место, где убили мэтра Трике. Оно ему знакомо не понаслышке.

– О чём вы говорите? – поразилась фрейлина.

С видом фокусника, вынимающего из шляпы живого кролика, Фабри закатил от восторга глаза и сообщил:

– Год назад мы арестовали де Вилардена и его любовника за похищение маленькой дочери маркизы де Сент-Этьен. Эти двое прятали ребёнка в небольшом коттедже в пяти минутах езды верхом от рощи со «святым» источником. Трике был у маркизы поверенным. Эта дама уехала в Россию, оставив имущество заботам мэтра, а тот тайком сдавал его внаём. Кому ещё мог понадобиться этот заброшенный дом, кроме того, кто знает о его существовании? Так что не сомневайтесь, мадам, убийца – барон де Виларден!

Заметив растерянность на лице фрейлины, жандарм великодушно изрёк:

– Чтобы успокоить герцогиню, я велю своим людям с недельку последить за Мари-Элен, хотя, думаю, это будет пустым времяпрепровождением. Я сам заеду на улицу Гренель и всё доложу её светлости.

Глава двадцать восьмая. Латинская поговорка

Лето ушло, в Париже хозяйничала осень, и в доме на улице Гренель затопили камины. Первым, конечно, удостоился внимания очаг в гостиной. Его вычистили, мраморный фриз отполировали мягкой суконкой, бронзовую ажурную решётку надраили до зеркального блеска, а потом выложили горкой дрова и подожгли. Так и вернулось в дом почти что зимнее удовольствие – смотреть на огонь. Ничто так не умиротворяет душу, как игра лиловатых язычков в сумраке уютной спальни или треск поленьев в большом камине. Агата Андреевна выбрала гостиную. Она сидела в кресле, вытянув ноги к огню, и размышляла о том, где же ошиблась.

Все три недели, прошедшие с момента её поражения (а свой разговор с майором Орлова воспринимала именно так), она не могла успокоиться. Преступника так и не поймали, более того, он не был однозначно определён, и, значит, наследницам де Гримонов до сих пор угрожала опасность. Фрейлина прятала свою тревогу, старалась никому не досаждать, не портить настрой, ведь в доме наконец-то поселилось счастье.

Генриетта объявила ей о помолвке с князем Николаем, как только Орлова вернулась из префектуры. Это радостное известие хоть немного скрасило дурное расположение духа Агаты Андреевны – хотя бы здесь всё получилось по справедливости.

– Мы дождёмся тётю и Штерна, а когда они дадут согласие на брак, обвенчаемся, – взахлеб строила планы юная герцогиня.

Орлова поздравила её, пожелала счастья, но потом все же попросила по-прежнему не покидать дом без особой надобности, а тем более без сопровождения.

– Что, так плохо? – сразу притихла Генриетта. – Вы ведь к майору ездили? Он вам, наверно, не поверил…

– Не поверил, – подтвердила фрейлина. – Он стоит на своем, что убийца – де Виларден.

– Так, может, он прав?

– Сомневаюсь! Де Виларден не похож на дурака, а у майора Фабри получается, что все поступки у барона – дурацкие.

Генриетта отнеслась к сомнениям Орловой с изрядной долей легкомыслия – её волновало лишь собственное будущее. Князь Николай оказался гораздо разумнее, но и он ограничился тем, что пообещал не спускать со своей невесты глаз, что, впрочем, было довольно затруднительно, поскольку Черкасский большую часть дня проводил в Елисейском дворце. Пришлось фрейлине в его отсутствие самой исполнять роль охранника при юной герцогине, что связало Орлову по рукам и ногам. К счастью, из Тулузы вернулись Штерн с женой, и фрейлина с явным облегчением передала им эти хлопотные обязанности.

Зато привезённые Штерном новости оказались великолепными. Он раскопал в архивах записи, относящиеся к наследству Генриетты, и доказал их подделку. По его заявлению полиция провела расследование и арестовала преступника – секретаря префектуры, отвечавшего за учёт имущества в ипотечных книгах. Тот во всём признался и обвинил в организации этой аферы бывшего префекта Баре и мэтра Трике.

– Так что теперь нет никаких препятствий для вступления Генриетты в права наследства, – с гордостью доложил Штерн.

Все, слушавшие его рассказ, радостно переглянулись, и только юная герцогиня бросила тревожный взгляд на своего жениха, но, поймав его улыбку, сразу успокоилась. С тех пор старшее поколение было занято подготовкой к свадьбе, а жених с невестой – лишь друг другом.

Штерн настоял, чтобы венчание состоялось после того, как Генриетта получит наконец наследство своего отца, и теперь не вылезал из Королевской канцелярии, торопя неспешное делопроизводство. Луиза занималась свадебным нарядом своей любимицы, она сама шила платье и фату, а когда муж и племянница время от времени просили её не слишком усердствовать, со слезами на глазах всегда говорила одно и то же:

– Мой любимый брат и невестка будут с небес смотреть на своё единственное дитя… – Конец фразы обычно утопал во всхлипах, и все отступались.

Свадьбу назначили на конец октября, времени оставалось мало. Орлова почти не видела ни Штерна, ни Луизу, и только Генриетта составляла ей компанию, но и то лишь до приезда жениха. Фрейлина коротала время одна, вот и сегодня она расположилась у камина в пустой гостиной.

– Поздравьте меня, Агата Андреевна, – вдруг прозвучало в дверях. – Дело сделано, завтра утром я получаю бумаги. Прямо гора с плеч!

Штерн! Поверенный сиял, как новенький золотой.

– Поздравляю, Иван Иванович, это и впрямь большое достижение, – отозвалась фрейлина, с горечью подумав, что о себе она так сказать не может.

Что-то в её голосе насторожило Штерна, раз тот полез с утешениями:

– Все ещё думает о преступнике? Теперь он уже бессилен. Завтра можно будет вздохнуть свободно.

– Дай-то бог!

Орлова не стала развивать свою мысль. Зачем расстраивать человека, тем более в день его триумфа? Но если она всё-таки права и пресловутый Рене – женщина, то надежды Штерна на логику и прагматизм несостоятельны. Расчётов не будет, всё решат уязвлённое самолюбие, месть и злоба.

Агата Андреевна взглянула в лицо собеседника, радость в его глазах таяла, как снег под мартовским солнцем. Вот ведь как неудобно – не смогла скрыть свои мысли! Фрейлина уже было собралась извиниться, но в дверях гостиной замаячила горничная Мари.

– Мадемуазель, тут вас спрашивают, – обратилась она к Орловой и с уважением добавила: – Майор Фабри!

– Просите, – изумлённая фрейлина поспешила навстречу гостю.

Майор вошёл в гостиную. Его сытая физиономия больше не лучилась самодовольством, теперь на ней было написано заискивающее почтение. Поздоровавшись, он даже соизволил приложиться к ручке Орловой, прежде чем объявил:

– Я решился побеспокоить вас, мадемуазель, исключительно из-за безвыходности. У меня уже пятый труп, а преступник до сих пор не пойман.

В надежде, что Орлова облегчит ему объяснение, майор сделал длинную паузу, но не тут-то было. Агата Андреевна ничего не забыла. Она невозмутимо рассматривала кошачьи усы префекта и молчала. Пришлось майору отдуваться самому.

– Я хотел бы ещё раз послушать ваш рассказ о юноше-конокраде, наблюдавшем встречу погибшего Трике с его убийцей. Дело в том, что, когда я вчера отдал приказ разыскать и допросить этого Поля, оказалось, что он убит три дня назад. Парень был из отчаянных, водился не с теми, с кем надо, так что выстрел в грудь – кончина для него закономерная. Родители Поля заявлять не стали, а местные жандармы разрешили его похоронить – и дело с концом.

– Зачем же вам нужны мои показания? – удивилась Орлова и мстительно напомнила: – У вас же есть готовый убийца – барон де Виларден.

Лицо майора сделалось совсем печальным, но Орлова смотрела жёстко, и пришлось ему признаваться:

– Не мог этот каторжник убить парнишку – барона к тому времени уже в живых не было. Неделю назад мы нашли его в одном из домов Латинского квартала – застрелен пулей в лоб.

Агата Андреевна позабыла и о мести, и об ущемлённом самолюбии. Она рванулась в дело сломя голову, так застоявшийся беговой конь влетает в круг на скачках.

– И что, вы опять нашли на трупе розу?

– Нет, на сей раз никаких цветов не было. Я уж было уверился, что прежние убийства совершил де Виларден, а его самого убил кто-то другой. Мало ли что может быть? Например, с подельником из-за добычи поссорился. Только вот смерть этого Поля смешала все карты. Может, это случайное совпадение, но уж больно оно ко времени – как раз, когда я собрался допросить парня.

– А что говорят местные жандармы и свидетели про убийство Поля? На нём был цветок или нет? – уточнила Орлова.

– Нет, там тоже – никаких роз. Я специально об этом узнавал, – отозвался Фабри и попросил: – Вы уж повторите мне ещё раз то, что рассказал вам этот парень.

– Я все повторю, да и месье Штерн, который тоже присутствовал при этом разговоре, не откажется нам помочь. Хотя не знаю, зачем вам это, майор? У вас же была ещё одна подозреваемая – графиня де Гренвиль.

Улыбка сытого кота вновь мелькнула под усами префекта:

– Увы, мадам, ваше предположение неверно. Графиня давно уехала в Дижон. Она проживает в собственном доме и исправно молится в том монастыре, где на кладбище лежат её мать и тётка. Вы помните, что я пообещал вам последить за ней? Я сдержал слово, и на следующий же день мне доложили, что графиня велела закладывать дорожный экипаж. Я послал моих людей вслед, так что мы уже три недели не спускаем глаз с этой дамы. Она никуда из Дижона не уезжала, и уж точно не могла убить ни барона, ни мальчишку-конокрада.

Вот это был удар! Так где же просчёт? Хотя всё может оказаться совсем простым – у Мари-Элен есть один или несколько помощников. Был громила-урод в коттедже, найдутся и другие. Похоже, что не только Орлова вспомнила о застреленном насильнике – в разговор вмешался Штерн:

– Все просто, майор, ваша подозреваемая имеет помощника. Хотя во Франции воскресают даже империи, но убитый де Виларден навряд ли мог воскреснуть, чтобы убить свидетеля.

Тирада про Францию не понравилась патриотичному майору – тот огрызнулся:

– Зато боевой дух французов не исчезает никогда!..

Их дурацкая перепалка рассердила Орлову. Она строго глянула на Штерна, но того уже понесло. Иван Иванович излагал майору какую-то байку из древнеримской истории, объясняя, что «воскресшая империя» – название сосем необидное и никак не связано с крахом первого и последнего французского императора.

– «Renatus» – по латыни значит: «дважды рождённая». Для Франции это тоже справедливо, – закончил он.

Если бы Орловой ударила в макушку молния, её изумление было бы, наверное, менее сильным.

«Господи, как же все просто!.. – не поверила она самой себе. – Всё с самого начала лежало на поверхности…»

Ответ обиженного майора фрейлина пропустила мимо ушей. Неужели разгадка близка? Но как объяснить всё это прагматичному Штерну и недалёкому Фабри? Так вот просто вывалить сейчас все свои догадки? Майор опять поднимет её на смех. Нет уж, второй раз проходить через подобное унижение Агата Андреевна не собиралась. Значит, надо срочно что-то придумать. Выручил, как всегда, блеф:

– Дорогой майор, – обратилась она к префекту, – вы знаете, мы с месье Штерном проверили всё по документам и выяснили, что вы были правы: коттедж в предместье Парижа рядом с местом смерти Трике принадлежит маркизе де Сент-Этьен. Мы, помнится, даже нашли от него ключ. Вы куда его положили, Иван Иванович?

На лице у Штерна было написано такое изумление, что Орлова поняла – этот не помощник. Но поверенный опомнился:

– Да вроде бы он лежал вместе с бумагами. Я сейчас его принесу.

Иван Иванович поднялся и вышел из гостиной, и Орлова вздохнула с облегчением: по крайней мере, ей повезло – после освобождения Луизы Штерн не выбросил ключ от места её заключения, хотя и мог. Это уже хорошо. Теперь осталось уговорить полицейского. Фрейлина перешла в наступление:

– Майор, я признаю, что вы были совершенно правы насчёт этого коттеджа, и понимаю, как вы хотите его обыскать. Я могу облегчить вам задачу: мы со Штерном поедем вместе с вами – будем представителями хозяйки. Мы откроем дом, а вы выполните свой долг.

Фабри никак не мог вспомнить, когда говорил этой даме что-нибудь подобное, но, загнанный в тупик полной неразберихой в деле, с готовностью согласился:

– Это будет очень любезно с вашей стороны, мадемуазель!

Написав короткую записку, майор отправил кучера в префектуру за подмогой.

Орлова выказала искреннее восхищение хваткой и расторопностью подчинённых майора, а также талантами их начальника, и вскоре Фабри был уже полностью уверен, что новый поворот в расследовании – исключительно его заслуга. Он, правда, не знал, что собирается найти при обыске в коттедже, но всё равно – выбирать было не из чего.

Полчаса спустя Орлова со Штерном и майор заняли места в экипаже, четверо верховых жандармов окружили их, и вся компания отправилась в южное предместье.

Опасаясь сболтнуть лишнее, Штерн сидел молча, и Орловой пришлось говорить за двоих. К счастью, майор с видом знатока взялся объяснять своим русским спутникам, мимо каких мест они проезжают, и беседа потекла сама собой.

Уже вовсю смеркалось, когда впереди замаячила рощица над Сеной.

– Сворачивай вон на ту дорогу! – крикнул Фабри кучеру и вздохнул: – Скоро ночь! Что мы найдём в темноте?

– Возможно, в коттедже есть свечи, – отозвалась Орлова. Она надеялась на большее, но пока не хотела об этом говорить.

Маленькая тупиковая улица встретила приезжих гробовой тишиной. Все дома по-прежнему были заколочены и в серо-лиловых, уже плотных сумерках казались привидениями.

– Нам туда, – уже без всякого энтузиазма сообщил Фабри, указав на последний из коттеджей. – Забор какой высоченный, перелезать придётся!

Он отдал приказ одному из жандармов, тот спешился и направился к участку стены, увитому старой виноградной лозой, взобрался по ползучим стволам, как по лестнице, и тут же с изумлением воскликнул:

– Там свет горит!

– Тихо, чего орёшь! – разозлился майор. Всю его хандру как ветром сдуло. Фабри вытащил пистолет и взвёл курок. Он подбежал к тому месту, где на верхушке стены завис его жандарм, и громким шёпотом скомандовал: – Спускайся и открой нам засов калитки, да смотри мне, не вспугни преступника.

Полицейский кивнул и исчез за стеной. Через минуту он появился уже в проёме открытой калитки. Фабри забрал у Штерна ключ и поспешил вперёд, шёпотом раздавая команды. Орлова рванулась было за майором, но Штерн придержал её за локоть.

– Не спешите так! Пусть, если придётся пострелять, полиция сделает это без нас.

Но выстрелов не последовало. Все жандармы уже исчезли в доме, и Агата Андреевна, вырвавшись из рук непрошеного защитника, поспешила туда же. В маленькой прихожей было темно, но из приоткрытой двери где-то в глубине коридора сочился свет и раздавались голоса.

– Извольте отвечать, когда вам задаёт вопросы префект полиции! – орал Фабри.

Орлова вошла в комнату и из-за спин полицейских увидела сидящую за столом женщину в чёрном. Та молчала, но её взгляд не сулил майору ничего хорошего. Вот она – разгадка!.. Агата Андреевна выступила вперёд и обратилась к префекту:

– Месье, позвольте вам представить! Перед вами контрабандист Рене, и у неё есть ещё одно имя – Франсуаза Триоле.

Глава двадцать девятая. Волчица

«Как? Как же Орлова смогла догадаться?» – спрашивал себя Штерн, разглядывая сидевшую за столом все ещё яркую немолодую женщину. Той было явно за пятьдесят, а может, и все шестьдесят. Когда-то чёрные волосы поседели на висках и надо лбом, а крупные тёмные глаза окружала паутина морщин. Женщина казалась раздражённой, злой, но никак не испуганной. Она окинула ввалившихся людей оценивающим взглядом и обратилась к назвавшей её по имени Орловой.

– А вы кто такая, и что это вы себе позволяете в моём доме?!

– Начнём с того, что дом не ваш, и именно потому я здесь и нахожусь. Я представляю интересы хозяйки коттеджа – маркизы де Сент-Этьен, – ответила фрейлина, и Штерн вздохнул с облегчением: он очень боялся, что Агата Андреевна назовёт их имена, и задержанная сообразит, как они связаны с похищением Луизы. Чего-чего, а уж разговоров о своей жене поверенный хотел меньше всего на свете.

«Но ведь Франсуазе Триоле тоже невыгодно об этом вспоминать. Зачем ей вешать себе на шею ещё одно преступление?» – задумался он.

Хотя на совести этой женщины уже было столько трупов, что похищение её, наверно, не испугало бы, но вот ему упоминания о пропавшем отсюда охраннике совсем ни к чему. Но, слава богу, пока разговор шёл в безопасном направлении:

– Я снимаю этот дом и живу здесь по праву, – огрызалась Франсуаза.

– Нет у вас никаких прав, вы просто взяли ключ от коттеджа у мошенника Трике, которого потом сами и убили, – настаивал майор.

– С чего бы мне его убивать? – фыркнула задержанная. Как видно, она совсем успокоилась и теперь вела себя вызывающе: – Не говорите глупостей! Трике был мне очень полезен. Я – женщина практичная и никогда не стала бы резать курицу, несущую золотые яйца.

Майор молчал, не зная, что на это ответить, тогда вмешалась Орлова:

– С той поправкой, что эта курица снесла золотое яйцо вашему злейшему врагу – де Вилардену.

По тому, как заметались глаза Франсуазы, Штерн понял, что Агата Андреевна попала в точку. Как видно, майор пришёл к такому же выводу. Тот грозно нахмурился и заявил:

– Франсуаза Триоле, вы обвиняетесь в убийстве нотариуса Трике и его пособника – отставного префекта Тулузы Баре, а также в убийстве любовника вашей дочери де Ментона, вашего прежнего компаньона барона де Вилардена и ещё двоих случайных свидетелей: Поля, юноши из ближайших к роще домов, и его подруги Лизи.

– Ну а российское правительство давно ищет вас, чтобы судить за убийство членов семьи графа Бельского, – вмешался Штерн. – Я поверенный наследницы этой семьи и буду представлять её интересы в суде над вами.

Франсуаза побледнела, но не дрогнула, лишь переводила взгляд с одного лица на другое. Как видно, в цепи обвинителей-мужчин Орлова показалась ей слабым звеном, по крайней мере, преступница обратилась именно к ней:

– Поймите, все это наветы! Меня оболгали. Я никого не убивала. Да я занимаюсь не очень законным делом – контрабандой оружия, но это единственное моё прегрешение. Все убитые – на совести этого чудовища де Вилардена. Признаю, он был когда-то моим компаньоном, но я выкупила его долю, а этот негодяй промотал деньги и захотел большего. Я всегда была удачлива в делах, а он мне завидовал. Барон убил моих помощников – Трике и Баре, а потом и отца моего единственного внука. Я уверена, что убийца – де Виларден, ведь этот каторжник хотел уничтожить мой успех, а мою семью сделать несчастной.

Орлова сочувственно кивнула:

– Конечно, для матери благо её дочки – главное в жизни.

– Видите, хоть вы меня понимаете! – обрадовалась Триоле. – Я всегда жила для моей Мари-Элен, я просто не могла причинить ей зло.

– Конечно, вы защищали её интересы, – кивнула фрейлина и, обращаясь к майору, поинтересовалась: – Вы ведь помните рассказ мадам Дюран о белой розе?

Майор смутно помнил даже о том, кто такая мадам Дюран, но на всякий случай глубокомысленно кивнул, а Орлова продолжила:

– Когда та ещё именовалась Жоржетой и содержала публичный дом, именно к ней по совету де Вилардена привез подлец-любовник молодую Франсуазу Триоле. Он продал бедняжку за тысячу франков, а Жоржета отправила девушку отрабатывать деньги, воткнув ей за корсаж оставленную любовником белую розу. Об этом случае знали не только вы, но и де Виларден, и когда вы убивали тех, кого считали предателями, оставляя на трупе розу, вы посылали сигнал именно барону. Я только не согласна с майором, что именно вы одна совершили все шесть убийств. Скорее, четверых первых убила по вашему наущению Мари-Элен, а вашими жертвами были лишь де Виларден и юноша, ставший, на свою беду, невольным свидетелем убийства нотариуса. Бедняга слишком любил женщин, да и язык за зубами держать не научился, слухи достигли ваших ушей, и его участь была решена.

Штерн оценил виртуозность, с какой Агата Андреевна вплела в разговор имя Мари-Элен. Как ловко она играла на материнских чувствах француженки! Если бы ещё и майор не подкачал, то Франсуаза Триоле навряд ли долго продержалась бы. Как будто подслушав его мысли, майор вновь подал голос. С видом небожителя он обратился к Орловой и милостиво изрёк:

– Я не настаиваю, на том, что первые четверо убитых – дело рук старшей Триоле. Против младшей тоже предостаточно доказательств, у неё были и мотив, и возможность совершить преступление. Вы же знаете, что прислуга в доме всегда имеет глаза и уши, мажордом графини де Гренвиль подтверждает, что её отношения с любовником были очень плохими – виконт её шантажировал, да и барон де Виларден делал то же самое. Оба хотели переписать на себя всё имущество.

– Как вы правы, майор, – поддакнула Агата Андреевна. – Я тоже немолода, понимаю, что такое наживать годами, класть на это все силы, а потом в одночасье потерять из-за чьей-то подлости. Франсуаза Триоле знает это не понаслышке. Она в последнее десятилетие ворочала миллионами франков, управляла множеством людей и так привыкла к этому богатству и могуществу, что, когда из-за опасности быть схваченной русскими ей пришлось инсценировать собственную смерть, она не смогла жить в безвестности. Денег хватало, зато прежнее величие исчезло, вот эта женщина и придумала легенду о контрабандисте Рене, и сама распускала слухи о своём могуществе, хотя всего лишь оформила несколько фальшивых купчих.

Штерн с любопытством наблюдал за задержанной. Тонкие оскорбления фрейлины достигли своей цели: лицо француженки стало наливаться кровью, а к тому времени, когда Орлова с презрительной гримаской завершила свою тираду, щёки Франсуазы сделались свекольными.

– Да что вы понимаете, глупая курица? – крикнула она. – Я делала деньги из всего, к чему прикасалась! Мне просто не было равных! А потом из-за русских пришлось уйти в тень, и сразу же нашлась куча желающих захапать моё добро. Я – Франсуаза Триоле, и не родился ещё тот человек, который сможет забрать у меня хотя бы франк. Дочь не трогайте, ни при чём она. Это я со всеми разобралась!

– Ну, это уж на моё усмотрение, – важно заявил майор Фабри. – Если ваши показания окажутся убедительными, я приму эту версию и не трону графиню де Гренвиль, ну а если станете путаться и юлить, дочь вам не выгородить.

Франсуаза пожала плечами. Процедила сквозь зубы:

– Я путаться не буду. Мне теперь всё равно: путь один – на гильотину. Лучше так, чем русские меня осудят. Хоть во Франции умру: могила-то давно готова.

Она хрипло рассмеялась, и Штерн даже испытал что-то вроде уважения к этой беспринципной и преступной, но очень сильной женщине.

– Задавайте свои вопросы, – велела Триоле.

– За что вы убили нотариуса?

– Он оформил несколько стоящих рядом домов в Латинском квартале на барона Рогана, надеялся, что я не узнаю, кто скрывается под этим именем. Я придумала что и как делать, научила подлеца-нотариуса, а тот начал меня обманывать. И с кем? С моим злейшим врагом. Как только я узнала об этом, сразу же решила – не жить этой мрази. Вызвала его сюда, в коттедж. Да только я прекрасно знала, что эта суеверная скотина всегда у источника грехи замаливает. Вот и подкараулила его там. Потом, под предлогом, что будет светлее, к реке вывела. Если бы не эта парочка в кустах, всё бы у меня получилось, а так пришлось ещё в них стрелять. В девку-то я попала, а парень ушёл.

– Почему я должен верить, что это вы, а не ваша дочь, участвовали в афёре с купчими? – скептически хмыкнул майор. – Бумаги ведь оформлены на неё или её сына. Вас там нет.

– А как бы я – покойница, могла бы ими распорядиться? – съехидничала Франсуаза. – Естественно, что я оформляла собственность на дочь и внука. Или вы и ребёнка станете подозревать?

Преступница выдвинула ящик стола и достала стопку писем.

– Вот, читайте, здесь письма Трике. Тут и ответ на последнее приглашение.

Женщина швырнула стопку майору, и конверты разлетелись по столу. Фабри сгреб их в кучу и пообещал: – Обязательно прочитаем.

Майор принялся аккуратно складывать письма – одно к одному, и Штерну вдруг показалось, что префект просто тянет время, не зная, что делать дальше. Его выручила Орлова:

– Но зачем же было убивать Баре, он же о вас ничего не знал? – спросила фрейлина, обращаясь к преступнице.

– Зато он хорошо умел читать и запомнил имя моих внука и дочери, для которой сделал выписку из ипотечных книг в Тулузе. Только вместо одной бумаги он подготовил две. Одну отдал Трике, а со второй приехал шантажировать Мари-Элен. Пришлось мне и им заняться. Болван оставил моей дочери адрес той гостиницы, где будет ждать её письма, ну и получил ответ, правда, не тот, что мог ему понравиться.

– А кто придумал застрелить виконта, а к его трупу заманить де Вилардена? Вы или ваша дочь? – вмешался повеселевший майор.

– Да что девчонка может придумать? – отмахнулась Триоле. – Я приказала дочери выгнать де Ментона, а когда этот мерзавец перебрался в свой заколоченный крысятник, пробралась в дом и застрелила его. Потом Мари-Элен сделала все, как я велела: вызвала барона и направила его в ловушку, а сама послала за полицией.

– Да уж, ваша дочь постаралась нас запутать, – сурово изрёк майор, – возможно, мы ещё поставим ей это в вину.

– Не трогайте, Мари-Элен, – попросила Франсуаза, – она не смела ослушаться. Это я велела ей так себя вести, а потом приказала уехать в Дижон и не возвращаться, пока не решится дело с де Виларденом. Мне стало известно, где тот обитает. Я пришла к барону с пистолетом, остальное вы знаете.

– Юношу – случайного свидетеля – могли бы и не трогать, – вмешалась Орлова, – он ничего толком не видел, и был вам не опасен.

– Это вы так думаете, – огрызнулась француженка, – он мёл языком, как помелом, и уже все прибрежные трущобы знали, что нотариуса застрелил человек по имени Рене, не поделивший с убитым плату за коттедж. Парень был слишком болтлив.

Преступница замолчала. Фабри глубокомысленно потёр лоб и подвёл итог допроса:

– Что же, мы имеем чистосердечное признание. Можно везти арестованную в тюрьму.

Поняв, что у него остался последний шанс выяснить наконец подробности преступлений, совершённых этой женщиной против семьи графа Бельского, вмешался Штерн:

– Простите, майор, можно мне задать этой даме вопросы о том, почему она в России убила родственников моей доверительницы?

Фабри милостиво разрешил:

– Спрашивайте!

– Мадам, вы же были очень богатой женщиной и не нуждались в деньгах. Зачем вам понадобилось убивать членов семьи Бельских и выдать свою дочь за наследницу старого графа?

– Вы не понимаете? – злобно фыркнула арестованная. – Никакие деньги не могли открыть моей девочке путь в высшее общество. Чего я только ни перепробовала, ничего не получалось. А уж эта скотина – де Ментон, впрямую говорил, что моя голубка – незаконнорождённая дочь шлюхи. Каково это было слышать матери? Я ещё при рождении записала Мари-Элен дочерью своей сестры. Та ведь честь по чести обвенчалась с русским графом, вот я и решила, что всё получится. Но мне не повезло, дурак Франсин оказался никчёмным помощником и попался.

– Вот мне интересно, как же вы собирались поступить со своим первым зятем, когда, не разведя дочь с первым мужем, выдали её замуж за князя Василия Черкасского? Франсин дал показания, что вы обещали ему деньги, но я думаю, что вы, наоборот, убили бы его, – заметил Штерн.

– Он это заслужил! Провалил мне всё дело, да и мою дочь под удар поставил.

Франсуаза замолчала, но всё уже было сказано: эта женщина не оставляла свидетелей. Холодный пот выступил на спине Штерна – он подумал о своей Луизе. У бедняжки просто не было шансов выйти живой из плена. Как же права была Орлова, не отдав сразу весь выкуп!

Майор распорядился связать арестованной руки и попросил у Штерна экипаж, пообещав: – Я отвезу преступницу, а потом пришлю вам коляску обратно.

Иван Иванович предупредил кучера, чтобы тот заехал на улицу Гренель, поменял лошадей на свежих и сразу же возвращался обратно. Франсуазу Триоле усадили в экипаж, майор сел рядом, а полицейские вскочили на своих коней. Минуту спустя все они покинули короткую тупиковую улочку, а Штерн вернулся в дом. Орлова всё ещё сидела за столом.

– Ну что, уехали? – спросила она.

– Да, – отозвался Штерн и признался: – Ну, Агата Андреевна, я, честно говоря, весь извёлся. Думал обыск будет, а там и до подвала доберутся…

– Я с самого начала надеялась сыграть на материнских чувствах Франсуазы. Спасая дочь, та должна была взять всю вину на себя и выдать полиции доказательства. Хвала Всевышнему, что так получилось, а история похищения осталась тайной.

– И впрямь, слава богу! – согласился с ней Штерн. Помолчал, а потом всё-таки не удержался, полюбопытствовал: – Я понимаю, что, увидев здесь Франсуазу, вы её узнали, поскольку дочь на неё похожа. Но объясните, как вы догадались, что Триоле вообще жива?

– Так вы сами мне подсказали. Помните «воскресшую империю»?

– Да, я неудачно пошутил. Пришлось изворачиваться. А при чём здесь это? – не понял Штерн.

– Вы сказали «renatus» – дважды родившаяся. Французское имя Рене как раз и происходит от этого слова. Франсуаза ведь безмерно амбициозна. Она не могла просто уйти в тень, ей было необходимо ощущение своего величия. Не было бы у неё этой слабости, она стала бы обычной Мари или Бабетт, а тут Рене. Как только я поняла, что Франсуаза жива, всё встало на свои места. Вспомните, все в один голос твердили нам, что Мари-Элен и в подмётки не годится своей матери. Ну а Франсуазе человека убить – ничего не стоит, вы же видели.

Штерн вспомнил лицо мадам Триоле и не стал спорить. Но всё же он не до конца понимал Орлову.

– Но как же вы догадались, что Франсуаза будет именно в этом коттедже? После того как я забрал Луизу, она должна была опасаться этого места.

– Только не мадам Триоле с её самомнением, – усмехнулась фрейлина. – Эта женщина ведь на самом деле ничего не боялась, а коттедж должен был казаться ей безопаснейшим местом на свете. Поступки Луизы после освобождения проследить ничего не стоило: нужно было только побродить вокруг нашего дома, задать вопросы слугам, расспросить кучера с первой почтовой станции. Я не сомневаюсь, что она это сделала. Узнав, что Луиза покинула Париж в сопровождении мужчины, Франсуаза сложила два и два и поняла, что именно вы освободили пленницу. Поскольку охранника не арестовали и с обыском в коттедж не пришли, она должна была догадаться, что её помощник мертв, а раз так, то и освободителю пленницы не выгодно обращаться к властям. Трике, сдавшего Франсуазе этот коттедж, в живых уже не было, о ней никто не знал. Так что этот дом на заброшенной улочке и впрямь был лучшим убежищем на свете.

Об этом Штерн даже не подумал. Он сообразил, что ещё будет присутствовать на суде, ведь мадам Триоле придётся отвечать и за преступления, совершённые в России.

– Вы думаете Франсуаза догадалась, что именно я освободил Луизу? – спросил он.

– Нет, иначе она послала бы вам намёк, сразу бы начала торговаться, – отозвалась Орлова и посоветовала: – Ни в коем случае не упоминайте в префектуре, что вы муж Луизы, тогда и подсудимая ни о чём не узнает. Представляйтесь лишь как поверенный наследницы графа Бельского, убитого Франсуазой в России.

– Разумно, – согласился Штерн, – спасибо за совет.

Предосторожность оказалась нелишней. Штерн вновь вспомнил жёсткое, как у старой волчицы, лицо мадам Триоле. Увидев сегодня воочию человека, угрожавшего его близким, поверенный больше не сомневался, что эта женщина собиралась идти до конца. Оставалось только ещё раз поблагодарить за спасение Луизы Всевышнего… и немолодую хрупкую фрейлину.

Глава тридцатая. Золотая роза

Луиза обустроила себе временную мастерскую. Очень светлая – с двумя большими окнами, выходящими на юг, – эта комната идеально подходила для тонкой работы. Наряд, в который тётка вложила всю свою душу, сейчас красовался на портновском манекене. Белый атлас и алансонские кружева – платье было таким красивым, что Генриетта не могла оторвать от него глаз. Ставшее уже привычным чувство невероятного восторга согрело душу. Весь мир для Генриетты сиял, ведь она стала невестой самого замечательного мужчины на свете. Она любила, и это чувство оказалось взаимным. Но иногда, по ночам, когда от пережитого волнения Генриетта не могла заснуть, к ней приходило отрезвление.

«За что тебе всё это? Ты недостойна, – шептал тогда ей внутренний голос. – Парой такому, как Ник, может быть лишь настоящая леди, а не девчонка, выросшая под лондонскими причалами».

Но Генриетта не сдавалась, гнала от себя все сомнения. Нет! Она никогда больше не расстанется с любимым, ни за что не откажется от такого подарка судьбы. Слишком хорошо она знала, что жизнь никогда не предлагает дважды, упустила свой шанс – попрощайся с ним навсегда.

Стоя перед прекрасным свадебным нарядом, Генриетта думала о том же: они не ровня. Но ведь это не главное! Любовь всё решила за них. Нечего хотеть большего… Отвлекая её от размышлений, напомнила о себе Луиза:

– Померяем в последний раз, дорогая? Мне нужно оценить платье вместе с фатой.

Наряд примеряли уже раз пятьдесят, а Луиза все выискивала в нём видимые только ей одной недостатки. Но платье было так роскошно, и сама Генриетта казалась себе в нём такой красавицей, что надеть его ещё разок было сплошным удовольствием.

Горничная Мари и Луиза подняли наряд и ловко натянули его на юную герцогиню. Тётка зашнуровала атласный корсаж, расправила три ряда пышных кружевных юбок и глянула на невесту сквозь зеркало. Глаза Луизы заволокло слезами, но она всё же смогла выговорить:

– Если бы тебя сейчас могли видеть твои родители…

После похищения Луиза стала такой слабой и пугливой, что все домашние старались её оберегать. Штерн обещал, что счастливая семейная жизнь постепенно всё сгладит. Генриетта тоже на это надеялась, а сейчас обняла тётку и стала успокаивать:

– Не нужно плакать! Они смотрят на нас с небес.

Но Луиза уже не могла остановиться, слезинки бежали по её щекам, и она сквозь всхлипы повторяла:

– Других невест к алтарю ведёт отец…

– Меня поведёт Иван Иванович! Даже если б я родилась его собственной дочерью, он не мог бы сделать для меня больше, чем уже сделал. Ну а мать у меня была с рождения, она и сейчас рядом со мной.

Слёзы хлынули из глаз Луизы сплошным потоком, они уже грозили перейти в рыдания, и, отвлекая тётку, Генриетта напомнила ей о деле:

– Тётя, вы хотели посмотреть платье вместе с фатой.

– Да, действительно, что-то я совсем расклеилась, – повинилась Луиза и, нырнув в гардеробную, вынесла оттуда фату. Кисея, собранная в складки на серебряном обруче, по краю была обшита таким же кружевом, что и на платье. Луиза закрепила фату на голове племянницы, расправила её складки и отступила, любуясь: – Посмотри, дорогая. По-моему, хорошо. Веточки флердоранжа поверх обруча закрепим завтра, чтобы они не привяли.

Эти простые слова почему-то царапнули Генриетту. Она не могла понять, в чём дело. Отчего её восторженное настроение стало таять, как прошлогодний снег? Ей не понравилось упоминание о цветах померанца? Но почему? Ведь французские невесты его всегда надевают на свадьбу.

«Я что, не считаю себя француженкой?» – спросила она себя.

Если уж быть честной, то ответа на этот вопрос Генриетта точно не знала. Она привыкла верить тому, что всегда говорила тётя, а Луиза не уставала повторять, что её племянница – французская герцогиня. Но это было так же эфемерно, как лунная принцесса или морская царевна. Генриетта росла в Англии, а после того как их забрала в свой дом княгиня Екатерина, они попали в русский мир, и там ей было хорошо, как нигде.

«Видно, из меня не получилась настоящая француженка», – размышляла девушка, но теперь это уже было не важно: она выходила замуж за русского, а значит, возвращалась в уже привычный и любимый мир.

Озадаченная её молчанием, Луиза решила, что племянница колеблется, и, прихватив из вазы две веточки флердоранжа, переплела их венком и приложила к голове Генриетты.

– Вот так это будет. Ну, как тебе, Розита?

Её детское прозвище!

«Розы! – вспомнила Генриетта. – Я так боялась роз. Каждый новый бутон, найденный на убитом, заставлял меня трястись от страха».

Вот в чём дело! Прошлое малодушие, за которое теперь было стыдно, отравляло светлое ощущение счастья. Тогда она повела себя мелочно, боялась за свою жизнь, хотя должна была думать только о Луизе. Тот страх был мерзким и даже подлым. Никогда больше такого с ней не случится! Генриетта никогда не позволит малодушию взять над собой верх! Она победит страх раз и навсегда!

– Тётя, вы помните, как говорили, что я вырасту и стану розой Лангедока?

– Моё обещание исполнилось… – отозвалась Луиза, и её глаза вновь подозрительно блеснули.

– Давайте тогда вместо флердоранжа сделаем венок из белых роз. Это будет в память о моих родителях.

Как можно было предвидеть, после этих слов Луиза вновь разрыдалась, и племяннице пришлось долго её успокаивать. Наконец слёзы высохли, подвенечное платье сняли, и Генриетта смогла вернуться в гостиную. Она бросила взгляд на часы. Время ещё не перевалило за полдень, до приезда Николая со службы оставалось часа четыре.

Выйти в сад, поискать Орлову? Фрейлина на днях объявила, что сразу после свадьбы уедет в Италию. Генриетту очень интриговало, почему Агата Андреевна собралась именно туда, но Орлова лишь ссылалась на здоровье. Может, это и было правдой, но больной фрейлина не выглядела, взгляд её оставался цепким, а сталь, изредка звенящая в голосе, явно говорила, что и воля Орловой никуда не делась. Если сейчас пойти в сад, фрейлина опять решит, что Генриетта пришла с расспросами.

«Нечего доискиваться причин и лезть в чужие дела», – решила наконец девушка.

Она прошла к фортепьяно, открыла крышку и нашла в стопке заветные ноты. Впрочем, они ей больше не требовались: и мелодию, и слова Генриетта помнила наизусть. Пальцы сами взяли первые аккорды, и вдруг к звукам фортепьяно присоединился мужской голос:

– Люби меня, ангел, нежно люби…

– Ник, ты приехал! – вскричала Генриетта и счастье захлестнуло её тёплым золотым потоком.

Она в мгновение ока перелетела гостиную и повисла на шее у жениха. Сердце трепетало в груди маленькой восторженной птичкой. Николай склонился к её губам – и все вокруг перестало существовать. В целом мире лишь она и любимый. Генриетте вдруг на мгновение показалось, что они стоят на вершине огромной горы, а вокруг только небо и бесконечный простор. Они поднялись на вершину счастья, и уже не имело значения, как тяжело далась им дорога и чем за неё пришлось заплатить.

Жених отпустил Генриетту, нежно поправил на её виске примятый локон и сказал:

– Я привёз тебе подарок. Завтра мы увидимся только в церкви, поэтому я хочу вручить его сейчас.

Он достал из кармана квадратную коробочку и открыл её. На синем бархате лежала золотая роза. На изумрудных листьях и рубиновых лепестках капельками росы сверкали бриллианты. Генриетта потрясённо взирала на это чудо.

– Это брошь, – услышала она голос жениха. – Я ведь ещё не говорил тебе, как мне нравится твоё детское прозвище – Розита. Ты именно роза – великолепная, сверкающая, полная талантов и очень сильная. Если бы не твоё мужество, я бы так и погиб один, оплакивая свою любовь и несбывшиеся мечты. Ты подарила мне надежду и дала счастье. Я знаю, что ещё не достоин тебя, возможно, мои демоны не уйдут окончательно, но я обязательно поднимусь и стану прежним – сильным и уверенным в себе человеком. У меня теперь есть цель – встать вровень с тобой.

Николай вынул брошь из коробки и стал закреплять её так, как носили только в Париже, – на плече своей невесты. Генриетта не помогала ему, просто не могла. Это изумительная золотая роза была так прекрасна, камни играли на её лепестках алыми, а на листьях – зелеными лучами, и всеми оттенками радуги искрили бриллианты. Ник сравнил Генриетту с этим чудом красоты. Как он сказал? Великолепная, сверкающая и очень сильная. Почему же в сердце родилось это щемящее чувство? Ведь лучших комплиментов нечего было и желать…

«Обычную розу – живой, нежный цветок, только что развернувший свои благоуханные лепестки, – вот то, что подарили бы настоящей леди, – поняла вдруг Генриетта. – Леди не нужно быть сильной, она совершенна, поэтому может быть любой. Я хочу, чтобы муж однажды принёс мне сорванную с куста розу и сказал, что та совершенна, как я».

Мгновение назад Генриетта стояла на вершине счастья, все её мечты сбылись, дальше дороги не было, и вдруг она увидела у своих ног новую тропинку, а впереди – неприступную вершину. Новую цель. До неё было неблизко, и просто так цель не дастся. Путь будет трудным и долгим, но это не пугало Генриетту. Карабкаться вверх – это она умела, здесь она была на своём месте!

Жених приколол брошь и робко спросил:

– Тебе нравится?

– Очень! – ответила Генриетта и, наклонив голову к плечу, понюхала золотую розу.

Тонкий, почти неуловимый аромат погладил её ноздри, а быть может, просто почудился – напомнил, что мечты сбываются, а тропы приводят к вершине. Так обязательно будет! Только так и бывает. И всё только начинается…

Глава тридцать первая. Из письма светлейшей княгини Екатерины Черкасской к мадемуазель Луизе де Гримон

«…Милая моя, как жаль, что из-за своего положения я не смогу присутствовать на венчании. Но обещаю, что, как только мы свидимся, обязательно устрою для Генриетты и Ника большой праздник. То, что они решили пожениться, стало мне настоящим бальзамом на душу. Значит, в жизни всё-таки нет безнадёжных положений, а доброе сердце и светлые чувства обязательно преодолеют любые препятствия.

Я пишу столь откровенно, потому что вы с Генриеттой были свидетелями драмы, случившейся по моей вине с князем Курским. Это до сих пор лежит тяжким бременем на моей совести. Вы помните, почему он уехал из лондонского посольства. Нам всем тогда казалось, что отпуск пойдёт ему на пользу, но, видно, судьбе не угодно развязать этот узел. Всё стало только хуже.

Мне никто не сказал, что Курский – племянник и единственный наследник нашего соседа – барона Тальзита. Не знали мы и того, что князь Сергей решил провести свой отпуск именно у дяди. Так Курский оказался в нашей губернии, а там – и в Ратманово. Младшая из княжон Черкасских, Ольга, – единственная из сестёр моего мужа, живущая сейчас в имении, познакомилась с князем Сергеем, и что печальнее всего, в него влюбилась. Но для Курского наше семейство – смертный враг. Так что на моей совести теперь лежит не одно разбитое сердце, а два.

Алексей ещё ничего не знает об этой драме, а я не представляю, как ему об этом сообщить. Может, Ник как дипломат сумеет мне помочь? Боюсь нового скандала и, не дай бог, дуэли. Хватит с нас прошлых трагедий! Я перед иконой поклялась, что из-за меня больше не будет выпущена ни одна пуля, и сдержу слово, чего бы мне это ни стоило. Но как помочь бедной Ольге, ума не приложу. Её все так любят. Она для семьи – как солнышко. Единственное утешение – пример Генриетты. Казалось бы, безнадёжное положение вещей обернулось счастьем. Впрочем, это в высшей степени справедливо, а мне остаётся только молиться, чтобы всё печали в нашей семье ушли в прошлое…»

Content

Марта Таро
Аромат золотой розы

Глава первая. Смерть на Сене

Глава вторая. Неудачные визиты

Глава третья. Скандальный ультиматум

Глава четвертая. Тайный гроссбух

Глава пятая. Странный расклад

Глава шестая. Сон и явь

Глава седьмая. Долгожданное письмо

Глава восьмая. Улица Савой

Глава девятая. Исповедь Генриетты

Глава десятая. Заколоченный дом

Глава одиннадцатая. Тайные мотивы

Глава двенадцатая. Признание похитителя

Глава тринадцатая. Три буквы «Р»

Глава четырнадцатая. Иван Иванович Штерн

Глава пятнадцатая. Ночная скачка

Глава шестнадцатая. Шантаж и откровения

Глава семнадцатая. Смерть Костоправа

Глава восемнадцатая. Ловушка для каторжника

Глава девятнадцатая. Помолвка под Ватерлоо

Глава двадцатая. Вилла в Фонтенбло

Глава двадцать первая. Возвращение в Париж

Глава двадцать вторая. Старые письма

Глава двадцать третья. Тайны прошлого

Глава двадцать четвертая. Новый план

Глава двадцать пятая. Визит к мачехе

Глава двадцать шестая. Песня о любви

Глава двадцать седьмая. Вопреки всем доводам

Глава двадцать восьмая. Латинская поговорка

Глава двадцать девятая. Волчица

Глава тридцатая. Золотая роза

Глава тридцать первая. Из письма светлейшей княгини Екатерины Черкасской к мадемуазель Луизе де Гримон