Ольга Елисеева

Без права на награду

© Елисеева О.И., 2013

© ООО «Издательство «Вече», 2014

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2014

Сайт издательства www.veche.ru

Часть I. Партизанский дневник

Пролог

Июнь 1812 года. Западные губернии.

Государь отпустил его легко. Улыбался, щурил подслеповатые глаза, хвалил за исполнительность. Но не звал с собой в Москву, где намеревался «энергичным, исполненным веры в победу манифестом возбудить энтузиазм жителей».

Спору нет, Александр Христофорович и сам бы не покинул сейчас армию. Но была бы честь предложена. А ее стоило предложить. Ведь без таких, как он, разорванные на части русские войска едва ли соединились бы под Смоленском[1]. И Бенкендорф заслужил, если не новую полосатую ленточку, то хоть упоминание в приказе. Но кто же благодарит курьеров? Живы – и слава Богу! Голова на месте, сумка на боку – скачи, пока не подстрелят.

Они и скакали. Но прежде…

Все помнили комету. Небывалую жару. Горящие леса и нивы. Целые деревни проваливались под землю, в которой истлевал вонючим дымком торф. Говорили, будто у француза тоже беда: такой урожай красного винограда, какой крестьянам ни снять, ни выжать. Струйки из давилен текли по земле – к большой крови.

Полковник Федор Глинка[2] описал синюшную тучу над Неманом, мол, гроза, гроза!

Шурка ничего этого не видел. Он до последнего топтался в свите. Но флигель-адъютантами не дорожили и, когда в декабре одиннадцатого, посерёд мороза, запылал Аничков дворец, зачем-то послали в оцепление. Загнали с полковником де Сен-При аж на чердак. Хороша служба! Погорели бы оба. А ведь разумные командиры, не без опыта, не без наград. Кому и зачем понадобилось ими жертвовать?

Бенкендорф давно перестал интересоваться смыслом распоряжений, доискиваться логики, тем паче – требовать объяснений. У кого? У государя?

Это по молодости, по глупости хочется понять. А потом наступает отупление, полное равнодушие. И чем больше знаешь, чем больше видел, тем оно шире и всеохватнее.

Когда балки стали падать, адъютанты пробились к двери. Сен-При еще шутил – француз. Выскочили на белый снег. Лестница уже оседала, а в дверные проемы хлестало пламя, подгоняемое ветром. Из распахнутых окон второго этажа выбрасывали целиковые зеркала. Осколки разлетались картечью, и де Сен-При задело руку.

Тут прибыл Его Величество, ужаснулся нелепости происходящего, приказал выводить всех, кто еще остался. Имелись и задохнувшиеся в дыму – не смели покинуть пост.

Бенкендорф перетянул товарищу руку носовым платком, и оба поехали обедать. Провели вечер за бутылкой красного, забыли о печалях. Но в ту же ночь Александр Христофорович написал другу Воронцову: «Мне тошно. Винить, кроме себя, некого. Урок, данный судьбой, жесток, но полезен. Разговоры о моей женитьбе больше не будоражат общество[3]. Надеюсь, на сей раз молодость покинула меня безвозвратно».

Ждал ли он войны? Конечно. Но не думал о ней. И даже пожар во дворце не назвал великим предвестьем. Спаслись же! Стало быть, пронесет.

Не всех.

Ибо чаша уже была налита красной французской бурдой пополам с мерзлыми водами Немана, и держала ее Блудница верхом на Звере, кометой мчавшемся по небу.

Глава 1. Утопленница

Январь 1817 года. Харьков.

Утро было ясным. Накануне валил снег, а сегодня белое холодное солнце сверкало на выстуженном, блекло-голубом небе. Легкий дымок от сдуваемой с сугробов пыли кружил в воздухе. Ударяя в него, свет искрил всеми цветами радуги, как если бы зеркало разбили на тысячи осколков и пустили по воздуху. Береги глаза!

Народу на катании собралось, почитай, весь город. Шубы, салопы, купеческие шали в цветах, меховые капоры и самые изысканные шляпки парижского образца, по-домашнему подбитые ватой. Бенкендорф одернул себя: он смотрел только на дам, а вернее, искал одну из них, в то время как ему строила «куры» добрая дюжина встреченных на балу в Благородном собрании голубок.

В прежние времена… Да, в прежние времена он не преминул бы отметить каждую в анналах сердца и мысленно составить список: с кем, когда, где и как предпочтительнее было бы встретиться. Теперь его интересовала одна интрига. Одна женщина. Одно где и как.

Постарел? Устал? Остепенился?

Какие еще слова подходят для определения заветного возраста, когда все болит, вспомнить, кроме затяжного похмелья, не о чем, и охватывает острая ненависть к казенным квартирам?

Если госпожа Бибикова[4] его сейчас же не подберет, он пропал. Совершенно пропал!

Картина будущей гибели представлялась в подробностях. Перестанет отвечать на письма. Бросит следить за интендантами. И сопьется. А что еще делать в Гадяче? Ведь его не вернут в столицу. Государь не хочет. Даже в Киев. Даже в Харьков. Торчи под Полтавой, карауль новых шведов!

Ни книг, ни театров. Грязь, дичь, всякого рода пошлости. Уже друг Воронцов писал из Парижа: «Скажи, ради Бога, в каком обществе ты вращаешься? Ты делаешь ошибки по-французски». Эта наглость так разозлила Александра Христофоровича, что он сказал все, что накипело. «Общество? В Гадяче? Да ты смеешься!» И присовокупил несколько слов, записанных латиницей, но имевших русские корни. Ну да Миша простит. Поймет, что с налитых глаз.

Нет, госпожа Бибикова была необходима. И лучше, что с двумя детьми. Жестче рамки…

Наконец он ее заметил. Лисья шуба, крытая сверху синим рытым бархатом. Поверх шляпки белая пуховая шаль. Щеки – яблоки. Так бы и хрупнул с мороза! А рядом две куклешки. Их опять накутали – не повернуться. Забавные шарики перекатывались возле матери. Вокруг слуги, родня и, наконец, сама величественная Мария Дмитриевна Дунина приехала кататься на санях.

День как нельзя более подходил для этого. Горки с крутого берега тянулись длинными замерзшими языками к самой воде. Лед на реке был тоже расчищен, и по нему летали дрожки. Если бы генерал просто мечтал украсть приглянувшуюся даму, как полагала достойная тетушка, лучшего случая не придумать! Подкатить в санях, запряженных резвым скакуном. Подхватить зазевавшуюся на спуске с горы. Ищи-свищи, поминай, как звали!

После такого позорища отдадут и благословят. Только бы посватался.

Но это ли поступок для дивизионного генерала? Это ли репутация для его жены?

Раньше подобные вопросы не волновали. Черт бы побрал теперешнюю рассудительность!

Однако ей быть госпожой генеральшей и стоять во главе дивизионного общества, к ней станут ходить полковые и бригадные дамы за советом, у нее спрашивать о перспективах мужей, а не о способах засолки капусты. Ее прошлое должно быть безупречно.

– Позвольте предложить вам свою помощь!

Александр Христофорович оказался за спиной Елизаветы Андреевны, которая придирчиво выбирала сани. Высокие, с изогнутыми деревянными полозьями, обитыми железом, с фигурой лебедя на носу, крылья которого обнимали с двух сторон кресла. Вперед садилась женщина, сзади по старинке вскакивал кавалер и, разогнав лодочку, сталкивал ее с горы. Править на облитом водой склоне было трудно. То ли дело в Петербурге, где предпочитали летать по снегу. Ледяной желоб – верный способ свернуть шею…

Смерть под полозьями в его расчеты не входила.

– Вы уже выбрали спутника?

Услышав его голос, Елизавета Андреевна вздрогнула и мигом обернулась. На ее испуганном лице, помимо воли, расцвела улыбка.

– Это вы? Я думала, вы больше… Как хорошо, что вы не обиделись!

«Обиделся. Но не на вас».

– Подтолкнуть?

Она закивала и подхватила девчонок подмышки.

– Только я… не одна… Думаете, мы уместимся?

«Хорошо бы по очереди, – усмехнулся генерал. – Мне и вам есть что сказать. Наедине».

Но раз уж госпожа Бибикова не расцеплялась с крошками, следовало принимать женщину как есть – заметно размножившуюся.

– Садитесь! – просипел Шурка, уже зацепив краем глаза грозную Марию Дмитриевну, озиравшуюся вокруг себя в поисках племянницы. – Да садитесь же! Я вас не уроню!

Нет. Он был на высоте. Развернул сани, оттолкнулся ногой от снега, вырулил на гребень холма и, прежде чем Дунина, разглядев, наконец, угрозу, успела взвыть, исчез из глаз тетушки за ледяным надолбом на вершине горки.

Ах, ах, ах! Как они понеслись! Скорость – лучшее на свете! Считала ли так Елизавета Андреевна? Непонятно. У девчонок от страха перехватило дыхание, и они очнулись только на середине горы, когда самое страшное – позади и можно визжать вволю. А вот их мать, вместо того чтобы сжаться, откинулась назад, ближе к нему. Шурка немедленно оценил. Наклонился над меховой шапочкой с пером и зашептал сбивчиво и быстро:

– Я прочитал. Я что-нибудь придумаю. Не бойтесь. Ваша тетя…

В-ж-жик. Сани уже были внизу. Он успел только прикусить трепещущее перышко на ее шапке. И от этого прийти в состояние нетерпеливого восторга.

Оба предпочли бы еще пару-тройку спусков с горы. Генерал бы тогда успел чмокнуть даму в темя – через мех – и ощутить на губах гладкое, чуть колючее тепло шапки. А потом зарыться носом в белую, окутывающую горло шаль и, если повезет, добраться до кожи. Но Щурке пришлось пережить пленительные картины только в воображении.

Потому что мадам Дунина не поленилась лично спуститься вниз в санях, управляемых каким-то незнакомым Бенкендорфу господином в бобровой шубе и такой же шапке, плотно закрывавшей уши.

– Молодой человек! – Иерихонская труба! – Разве я позволила вам катать мою племянницу?!

Александру Христофоровичу трудно было сделать виноватое лицо, когда от уха до уха расплывалась довольная улыбка. Но обескураженное выражение далось легко.

– Я полагал, на горе… при выборе саней… не имеет значения…

Но Дунина не купилась на простодушие.

– Вы думаете, будто мне все равно, кто управляет санями моей племянницы? Почему не разбойник? Не грабитель из муромских лесов?

– Матант…

Тетушка повернулась к госпоже Бибиковой. На этот раз ее лицо не смягчилось.

– Я уже говорила тебе, Лиза… И я запрещаю. Почему ты не избираешь предметом внимания достойных людей? – При этих словах Дунина бросила короткий взгляд на привезшего ее господина.

«Возможно, потому, что их избираете вы». Эта колкость вертелась на языке Бенкендорфа. Он разглядывал «бобра» с неприкрытой враждебностью. Тот казался плотен и свеж, точно сию минуту вынырнул из запруды. И едва не бил по снегу хвостом от удовольствия видеть достойнейшую Елизавету Андреевну.

– Господин Шидловский, – обратилась к нему Дунина. – Будь ласка, проводи мою племянницу с детьми на гору.

Она уже обернулась к Александру Христофоровичу, чтобы привычно отчитать его. Но в этот момент от реки раздался истошный крик: «Утопла!» Потом шум и отдельные возгласы:

– Тяни! Да тяни же!

– Багром ее!

Разом все, бывшие возле горки, повернули головы в сторону Лопани. За ее снежным берегом с рыжей, торчавшей из сугробов травой, не сразу можно было рассмотреть полынью.

Длинная вымоина шла от мостков, где по утрам бабы стирали белье, едва ли не до другого берега. При нынешнем морозе она не представляла опасности: лед в руку толщиной. Нужно было, чтобы кто-то сам выбрал место поглубже и сиганул с берега.

Зеваки поспешили туда. Бенкендорф вынужденно поклонился тетушке и присоединился к толпе, не дожидаясь, пока ему снова укажут на нарушение приличий. Мария Дмитриевна открыла было рот, желая остановить наглеца: с ней отродясь никто так не разговаривал! Он не ждал, пока его отпустят, не выпрашивал прощального ласкового слова. Госпожа Дунина негодовала. И, хотя Александр Христофорович мысленно поздравил себя с тем, что отплатил невежливостью за пережитое унижение, хвалиться было нечем. Генерал только еще больше обострил отношения с потенциальной родственницей.

Между тем у полыньи собрался народ. Утопшую зацепили багром за толстую шерстяную поневу, которая, к счастью, не развязалась, и выволокли тело на лед. Любопытным глазам предстала девка лет шестнадцати, впрочем, здесь рано взрослеют. Черную косу без ленты размыла вода, валенки соскользнули с ног и остались в полынье. Возле трупа топтался квартальный надзиратель, явно не понимая, что делать при таком стечении публики. «За дрожками послал», – сипло сообщил он скатившемуся прямо под ноги полицмейстеру, который, как все в этот день, не пренебрегал горкой. Через минуту к ним присоединился председатель Уголовной палаты, и втроем они уже начали судить да рядить, откуда бы на их голову такая напасть? Да еще в светлый праздник?

– Да это Орыська! – послышался чей-то голос. – Горничная ее светлости госпожи Дуниной.

«Тоже мне светлость!» – рассердился Бенкендорф. Но в здешних местах Марию Дмитриевну почитали едва ли не матерью-прародительницей. Хорошо быть богачом в провинции! Заставлять целый околоток плясать под твою дуду. «Ну что, голубушка, каково теперь-то, у всех на глазах? Ведь твоя, не чья-нибудь горничная наложила на себя руки! И каждый задается вопросом: уж не барыня ли виновата?»

Бенкендорф посмотрел на тетушку, которая, как громом пораженная, продолжала стоять на месте, а перед ней уже расступался народ, образуя длинную аллею по обе стороны мокрой дорожки, по которой тащили из полыньи труп.

– Орыся… – только и могла выговорить бывшая фрейлина. – Орыся…

Она тяжело и неуверенно двинулась вперед. Наклонилась над телом. Стянула с головы шапку и машинально обтерла покойной лицо.

– Как же так? – Мария Дмитриевна подняла взгляд на полицмейстера и председателя Уголовной палаты. Вся ее повелительность мигом слетела. – Как же так…

Те отводили взгляды. Потом полицмейстер взял госпожу Дунину под руку и отвел в сторону.

– Мария Дмитриевна, – заговорил он почти шепотом, но тишина стояла такая, что каждое его слово оказалось услышанным. – Мы, конечно, не выносим сор из избы. И если бы в другом месте, не при народе… мы бы отдали вам тело, да и дело с концом. Но вы сами видите…

Смысл его слов не сразу дошел до фрейлины.

– Как отдали? – переспросила она. – Вы что же думаете… Да мне не надобно вашего попустительства! Орыся прыгнула в воду! Бога не побоялась! Где ж я сведаю, отчего, коли вы отступитесь?

Она беспомощно озиралась кругом. А на нее смотрели понимающе, даже с жалостью. Вот девка-дура! Не могла тихомолком удаваться! Нет, у всех на виду! Теперь станут барыню тягать по присутственным местам. Суд – не суд, а позорища не оберешься.

– Тетя, – из-за спин собравшихся пробилась госпожа Бибикова с вечно прицепленными к подолу куклешками. – Тетя, пойдемте. Не надо смотреть. – Она подхватила Дунину под руки.

– Как не смотреть, голуба? Живой человек. Мой. Я отвечаю…

Бенкендорфу стало жаль двух испуганных женщин, которые толком не могли никому ничего объяснить, потому что и сами ничего не понимали.

– Господа, – он подошел к председателю Уголовной палаты. Ему сразу поклонились. Чин чина почитай. – Хозяйка заявляет, что ей неведома причина смерти горничной, и просит формального расследования. По законам. Я верно излагаю? – Он обернулся к старой фрейлине, которая еще не обрела дара речи. Та замедленно кивнула, ее недоверчивый взгляд следил за ним, но было понятно, что помещица скорее угадывает сказанное, чем слышит. Происходящее подавило ее.

– Ваше высокопревосходительство, – понизив голос, заговорил полицмейстер. – Здесь у нас не столица. Не Москва даже. Крепостной человек в воле своего господина. Он ему и суд, и расправа. Если мы станем мешаться в такие дела…

«На своих местах не усидим», – мысленно договорил Александр Христофорович.

«Кровью умоемся», – хотел бы вставить полицмейстер. Так, с виду он был дядька добрый. Коренастый, с пшеничными усами. Хохол хохлом, а фамилия русская – Маслов.

– Но по формальной просьбе владельца, наверное, можно? – настойчиво повторил генерал. – Вы видите, что Мария Дмитриевна желала бы дознаться правды.

– Правды… дознаться, – эхом повторила хозяйка. Она наконец пришла в себя. – Мою девку в пролубь окунули, а вы и доследовать не хотите? Честь вам и хвала, господа хорошие! Все трое за моим столом кушали, а как помочь, так в кусты? – Она испытующе уставилась на «приказных», которые начали неудобно топтаться и переглядываться. – Еще весь город будет думать, будто мне – честной вдове – есть что скрывать! – Мария Дмитриевна повернулась к Бенкендорфу. – Ты… Можешь у нас бывать. – И снова, полоснув глазами губернские чины, бросила: – У одного язык к гортани не прилип. Заступился за почтенное семейство. Зараз бачил, шо не мий грех.

После чего госпожа Дунина, выпрямившись и опершись на руку Елизаветы Андреевны, зашагала к своим саням.

– Черт, а не баба, – проговорил полицмейстер. – И вы тоже, зачем встряли?

Генерал пожал плечами.

– С одного взгляда видно, что она тут ни при чем. Ее саму, как ядром, подкосило. А ваше молчание и перешептывание, господа, подало повод к нелестным заключениям толпы о возможной виновности барыни. Можно ли так компрометировать важную особу? Если бы тело без суда увезли к ней в усадьбу, весь город стал бы судачить про новую Салтычиху.

Председатель Уголовной палаты вытер аккуратно сложенным платком нос.

– Вы человек новый. Здешних обычаев не знаете. У нас наезды помещиков друг на друга еще случаются. Дерутся меж собой, холопов по двадцать могут угробить. Дома жгут, мельницы рушат. Полоны, как татары, прости Господи, угоняют. Что девка? Потопилась, и Бог бы с ней. Может, понесла от кого. Может, барыня ее домой на праздник не пускала. Не надо бы вам в это дело…

«Формально, по закону вы правы, – читалось на лице председателя. – Но вы приехали и уехали, а нам тут жить». Он был тощий, сухой, как щепа для лучины, и носил фамилию фон Мюнстер, представляя не первое поколение остзейцев, приглядывавших за порядками в Харькове. Свою должность, как и поместье, Мюнтер унаследовал от отца, в чем имелась очевидная выгода: уголовную паству председатель знал как никто. И потому Бенкендорф, хотя нашел бы возражения, молчал и слушал.

– Простите меня, – протянул он наконец. – Не мое дело. Но если горничную на Рождество не пустили домой, она прыг из окошка и в родную деревню к батюшке. Что касается понесла, – генерал подошел к трупу, который квартальный уже уложил на дрожки. Откинул овчину, мокрую рубашку – тело еще хранило остатки тепла – и с силой провел большим пальцем по уже прихваченному льдом соску несчастной. Вокруг немедленно образовался розоватый ореол, который стал гаснуть на морозе. – Девица. Что вам подтвердит и хирург при вскрытии.

Квартальный кивнул. Мол, да, точно, девка.

– А теперь скажите мне, господа, зачем сия Орыся, – Александр Христофорович запахнул обратно овчину, – вздумала кидаться в прорубь на праздник? У всех на глазах? В людном месте?

– Я б еще понял в Пост, – пробасил квартальный. – С недокорму всякое в голову лезет. Опять же беси. Искушают, значит.

На него посмотрели сердито, и он заткнулся: нечего встревать в разговор вышестоящих.

Между тем вопрос остался без ответа.

– Могу предположить только, – вздохнул генерал, – что госпожу Дунину хотели ославить. Перед всем городом. А вы своим очевидным желанием замять дело только подлили масла в огонь: де есть люди, которым все дозволено.

В этот момент к нему с горки сбежала старшая из девочек госпожи Бибиковой – Катя. Ее явно послали от саней и ждали обратно.

– Бабушка велела передать, что ждет вас на Крещение. В Старых Водолагах. Будет большой съезд.

«Если бы ты мне сказала, что твоя мама меня ждет…»

Катя сдернула рукавички и поманила его пальцем. Александр Христофорович нагнулся.

– Ты нас еще покатаешь? Там горки у-у-х!

И, состроив лукавую рожицу, побежала назад, точно отказ не подразумевался.

Авентюра[5] первая. Курьеры

Каждый верстовой столб, приближавший нас к столице, печалил нас и солдат. Удрученные скорбью, мы предавали наши губернии и их великодушное население неприятельскому разорению.

А.Х. Бенкендорф. «Записки»

Июнь 1812 года. Западные губернии.

Все вспоминали морозы и даже винили их в гибели французской армии. Как если бы та шла по безлюдной земле!

Шурка отличился: запомнил жару. Адскую. Не перемежавшуюся даже ливнями. Говорили, неприятель в день теряет человек по шестьсот только на марше. Ветераны утешали молодых, де в Египте было жарче… Слабое ободрение!

Один пленный капитан, вестфалец по происхождению, попался казачьему разъезду очень странным образом: сидел на пригорке, в окружении спящих вповалку пехотинцев и слабо подскакивал, пытаясь призвать их к порядку.

– Marshiren, – повторял он. – Marshiren!

И сам командир, и его люди были мертвецки пьяны. Оказалось, они напали на брошенный провиантский склад. Увидели бочки с водкой. Решили применить ее для поддержания сил в походе, как поступали французы с вином. А не перед боем, как делали русские. Пехотинцев развезло. Сначала они побросали ранцы, потом улеглись и сами. Солнце припекало…

Пленных можно было переколоть, что казаки проделывали без душевных мук. Но уж больно смешными казались враги. Их повязали и отправили в штаб. К счастью, для бедолаг. В конце концов спасались именно первые партии, которых допрашивали и высылали в тыл. Позже о караванах мародеров и шаромыжников заботились иначе…

А пока испуг был слишком велик. В границы вползала пятисоттысячная армия, и еще никто не знал, что численность станет ее ахиллесовой пятой. Пока… оглядывались на себя и всюду находили некомплект. Ужасались, как нас мало[6]. Двести тысяч? Откуда? Полторы сотни бы набралось!

Помахайся плетью с обухом.

Войска уходили все дальше на восток. В поисках вымышленной позиции. Удобной для решающего боя. Ее не было и быть не могло. Страна-то равнинная. Многие уже поговаривали, что европейской военной наукой их только травили: нет у нас ни гор, ни настоящих холмов с оврагами, одни ополья в перелесках. Где драться будем?

Но начальство, по-видимому, драться не собиралось. Бравый план Багратиона, о котором ненароком знала вся армия – выдвинуться в Польшу и напасть первыми, помешав развертыванию противника – малой кровью на чужой территории – был пущен коту под хвост. Удивительным образом о нем же знали и французы. И действовали на первых порах сообразно с «русским наступлением».

А русские бежали.

Что не укладывалось в голове. И прежде чем уложилось, обе армии откатились до Смоленска. Успели. Не позволив Бонапарту вклиниться между ними.

С первой минуты Бенкендорф ездил курьером. Мотался, как маятник, между двумя армиями, шедшими в расходящихся направлениях. Служил глазами и ушами. Пока государь пребывал со штабом, его флигель-адъютантов гоняли вместе с остальными. Отказаться не было ни причин, ни даже помыслов.

Шурке везло. Он всегда проскакивал. Это дивное счастье могло бы войти в поговорку, если бы контингент вестовых за убылью не менялся почти ежедневно.

Угнетала неизвестность. Багратион топтался в Слониме, не зная, куда двинуть войска: на Бонапарта или от него. Что будет делать Главная армия? А по сему сразу несколько адъютантов поскакали разными дорогами. Бенкендорфу выпала через Сморгонь и Новогрудок.

Он сделал ходку в 250 верст. И влетел в город на вспененном коне, мокрый, как мышь, не только от скачки, но и от страха. Сморгоньский лес горел. Через него, напирая друг на друга, двигались фуры с боеприпасами. Не иначе ангел-хранитель пронес на крыльях.

У штабной избы праздно толпились адъютанты командующего. Шурка хотел сообщить им что-нибудь обидное. Но понял, что надсадил голос. Из легких с болью вырывался один хрип. Кто-то из старых офицеров, поняв, что с курьером, вынес ему воды.

– Пакеты есть?

Бенкендорф замотал головой. Все приказания устно.

– Значит, пей, – наставительно проговорил штабной и повел Бенкендорфа в сени.

Его сразу впустили к командующему. Встреча не была приятной, памятуя об отношениях на Дунае[7]. Но князь зла не держал. Он нервничал и метался по избе. Язвил. И принял курьера как манну небесную. Подхватил под белы руки. Уронил на лавку, разрешил сидеть.

– Что? Что? Где?

Александр Христофорович перевел дыхание. Ему положено было рапортовать. Но он выплевывал из себя с гарью обрывки сведений:

– Государь приказал двигаться к Дрисскому лагерю[8].

Цепь неразборчивых ругательств. Часть не по-русски.

– Его Величество отправил к Бонапарту генерала Балашова. Но корсиканец сказал, что ему дали дойти до Вильны. Где он и останется, потому что прекрасно себя чувствует в наших границах.

– А зачем, зачем, зачем было отправлять Балашова? – взвился Багратион, как если бы курьер нес ответственность за нерешительность императора.

– Думаю, что Его Величество, следуя своему принципу умеренности и скромности, не хотел дать подданным повод хоть в чем-то его упрекнуть…

Командующий посмотрел на флигель-адъютанта с жалостью: вы сами-то поняли, что сказали? И тот замолчал.

– Ладно. Не мое дело судить государей. Тем более не ваше, – отрезал князь Петр. – Как вы проехали?

Бенкендорф изъяснил. Кустистые брови командующего поползли вверх. Новогрудок был уже занят.

– Я по самой кромоче, а там через лес.

Лес, как известно, горел.

– Милый ты мой! – Багратион обнял флигель-адъютанта. – На карте начертить означенный государем маршрут сможешь?

Бенкендорф чертил с тринадцати лет. Император Павел Петрович очень уважал фортификацию.

Когда вся вложенная полковнику в голову информация, излилась на лист, Шурка не без робости осведомился:

– Кроме меня было послано еще четыре курьера. Они добрались?

Багратион стал красным, точно сам проглотил вестовых.

– Вы один.

То была минута прозрения. Для обоих.

Князь помялся, соображая, стоит ли собеседник человеческого обхождения. Но обстоятельства были чрезвычайными.

– Вы не держите на меня зла. За то. За Дунай. За старое.

Чего уж там. Завтра все помрем. Курьер кивнул и поклонился. Не отдал четь, не щелкнул каблуками, а именно поклонился. Нужно же было как-то выделить эту часть разговора. Отвечать же гласно на такие слова он не смел. Не по чину.

– Можете оставить лошадь здесь, – распорядился командующий, когда курьер уже уходил. – Пусть отдохнет. На конюшне вам дадут лучшую.

Шурка был бы рад часа полтора отлежаться где-нибудь в тенечке. Но следовало немедленно возвращаться. Со скрежетом зубовным хозяин отдал жеребца Луи в руки конюхов, говоря себе: скотина – не человек, двойной маршрут не осилит.

А сам на одном кураже взметнулся в седло. И поехал – на честном же слове. Ему пришлось сделать большой крюк, поскольку вражеские партии, ведомые поляками, уже шли к Сморгани. А на Минск маршевым шагом двигались французы.

Он опять проскочил. Храни Бог казаков, научивших его и есть, и спать, и справлять нужду в седле. Лошадь действительно попалась двужильная. Уезжая, Шурка не спросил, как ее зовут, и в дороге пристрастился кликать Бонапартом – чтобы не жалеть. Уже прискакав в Видзы, где очутилась главная квартира, осознал – кобыла, при чем жерёбая. Как он, кавалерист, несколько часов проведя в седле, мог этого не понять? Чем была занята его голова?

– Будет Жозефина. – сообщил полковник принявшему лошадь унтеру Потапычу. – Отправь в обоз.

– Да обоза-то нынче не доискаться, – возразил тот, с жалостью оглаживая тяжело ходившие бока кобылы.

– Скоро ей?

– Пару месяцев поездите. И в табун. Если табуны к тому времени останутся.

Сам полковник воспринял случившееся как добрый знак. Ему подарили не одну лошадь, а двух – он еще покатается.

Доложившись, Александр Христофорович хотел рухнуть. Где угодно. Лучше под крышей. Но император смотрел ласково и требовательно.

– Новые курьеры уже отправлены. Но я боюсь за них…

«Вернее за сведения». С первого же дня войны у флигель-адъютанта появилось непреодолимое желание подъелдыкивать. Хотя бы мысленно. Хорошо, что рот держал на замке.

– На Вторую армию движется корпус короля Вестфальского Жерома Бонапарта. Сам он ничто. Но при нем корпус – Даву. А при корпусе – маршал.

А интересно было бы сейчас встретить старого знакомого[9]. «Весь маршалат против!» Шурка не сомневался, что эти революционные выкормыши совсем не горели желанием тащиться в новый поход. Но что такое их совокупная воля против воли Бонапарта?

– Поедете? – с вкрадчивой нежностью спросил государь.

«Куда я денусь?»

Он поехал, клятвенно пообещав себе не слишком торопиться. Но, не добравшись до Минска, увидел на дороге труп одного из вестовых. Спешиваться не имело смысла – лужа крови растеклась от бровки до бровки. Одним ударом и человека, и лошадь. Били через поле. Неужели уже и артиллерия? Полковник огляделся по сторонам. Никого не увидел и пришпорил кобылу.

Жозефина перескочила кровищу. Девочка. Чистюля. Копыт пачкать не захотела. А ума – палата. Сама забирала к лесу. Увидала мертвечину, не испугалась, а насторожилась. Шла мягко, хоть и быстро. Берегла себя, детеныша, всадника.

На подступах к городу курьер чуть не врезался в телеги и экипажи губернского правления, спасавшегося бегством. Сдутые ветром бумаги из какой-то развязавшейся папки покрывали дорогу.

– Стой! Стой! – закричали ему. – Французы уже в предместьях!

А то он не знал! Но другой дороги нет. И если дуть по окраинам…

Позднее французский артиллеристский капитан объяснялся в штабе:

– Мы вообще не поняли, что это. Человек или ядро? На такой скорости люди не ездят. Какая мишень стрелять? В одну минуту скрылся!

Если бы Шурка знал, что тогда его упустил именно Жубер[10], он бы очень посмеялся.

Прибыл. Сообщил. Вымолил два часа сна. Забрал Луи.

На обратном пути думал, не сронить ли где под ракитой буйну голову? Третьи сутки пошли. Ноги одеревенели. Спина – гудит. Но опять увидел мертвого. На сей раз пехотинца. У воды. Наклонился попить. Был подстрелен. Полковник подобрался, решил все-таки доскакать до своих и наотрез, слышите, наотрез отказаться от очередной посылки: «я не железный…»

Новый вестовой мчался наискось, через поле. Он давно потерял шапку. Ужасный проступок! За ним увязалось человек пять – судя по синей форме, польских улан. Живым не выпустят. Но главное – сумка. Поспешал же безвестный курьер старым Шуркиным маршрутом – ко Второй армии. Значит, приказания в очередной раз сменились, сообразно обстановке. И если тот, новый, посыльный не доедет – капкан. Попадет князь Петр как кур в ощип.

Бенкендорф развернул коня. Вытащил саблю. Ах, как не хотелось! Пятеро на одного – верная смерть. А хорошо курьер идет! Ровно!

Мимо него пронесся адъютант на еще не слишком загнанной лошади. Пригнувшийся к холке, стоявший на стременах и всеми силами старавшийся не трудить коня собственным весом. Он краем глаза видел Шурку, но нельзя было поручиться, что осознал его присутствие. Полковник только показал курьеру обнаженную саблю, мол, не останавливайся, я пойду наперерез. И дал шпоры Луи.

Что за лошадь! Жеребец как на крыльях перенес его к преследователям. И те – вот дурьи головы – вместо того, чтобы отделить пару человек для продолжения погони, все сразу накинулись на жертву. Сарматы!

Двоих он убил почти сразу. Один – слишком горячий – сам с наскока напоролся на саблю. Другой поднял руку с клинком и, уходя от удара, Александр Христофорович полоснул его в бок. Кавалерист начал заваливаться.

Зато оставшиеся трое озлились не на шутку и, плюясь ругательствами, начали атаковать с разных сторон. «Интересно, кому бы сейчас сочувствовала Яна?»[11] Во время рубки мысли всегда убегают. Кто-то жаловался, что во время молитвы тоже…

Сзади прогремел выстрел, и один из поляков повалился в седле назад, раскинув руки, из которых на землю упали сабля и пистолет. Но другой нападавший, поняв, что клинком врага не достать, разрядил ему в грудь седельный штуцер.

Нельзя сказать, чтобы Шурка не почувствовал минуту, когда умирает. Очень больно! Хуже, чем грянуться с лошади на землю. Что он, кстати, тоже проделал.

Полковник лишился чувств. Но как-то несерьезно. Минута. Может, еще меньше. Он видел, как прямо над ним топчется жеребец Луи. Зараза! Сейчас наступит! Не хватало еще быть раздавленным!

Никто не уходит красиво. Будет блин… Улан, убивший его, вдруг накренился. У него из груди высунулся окровавленный клинок. И в следующую секунду несчастный грузно пополз вниз. А последний из нападавших вскинул саблю и застучал ею с кем-то, кого Бенкендорф не видел.

Рубка была очень короткой. Тот, второй, действовал умело. Два удара. Третий от плеча к седлу. Готов парень.

– Странно, что вы живы! – Такое мог сказать только идиот.

Курьер, которого пропустил вперед Шурка, склонялся над ним и пытался рассмотреть рану.

– А крови-то и нет. – У него было добрейшее, простодушное лицо. Очень породистое и в то же время какое-то беззащитное. Что мало гармонировало с парой уложенных рядышком противников.

– Я вас знаю, – едва слышно выговорил Бенкендорф. – Видел в ложе «Соединенных друзей». Вы князь Волконский?

– Серж, – новый знакомый расплылся в улыбке, отчего стали видны все его зубы. – Я нынче служу при штабе Барклая. Вот послан…

Ах, да, он послан! Шурка с бранью поднялся на ноги. У него было чувство, что в грудь попало ядро. Но нет. Когда полковник расстегнул форму, стало понятно произошедшее – стальной ажурный крест королевы Луизы[12], большой, чуть не с ладонь – принял на себя пулю. Хорошее немецкое литье! Даже не погнулся. Зато под ним во всю ширь ребер расплывался синяк. Такой огромный, какого молодые офицеры не припомнили бы.

– Вам надо в лазарет, – сказал Серж.

– А вам к князю Багратиону! – разозлился Бенкендорф. – Как вы осмелились вернуться? Почему не продолжили путь?

Волконский опешил. Вместо благодарностей его ругали. Видимо, так случалось часто. Потому что длинные загнутые ресницы курьера задрожали, а на лице появилось растерянное выражение: я опять что-то сделал не так?

– Но ведь вы же… Но ведь вас же…

Вместо ответа, полковник схватил сумку, висевшую у нового товарища на боку, и ощупал. Полная! Слава Богу!

– Это, – проговорил он, – важнее и моей, и вашей головы вместе взятых. Я потому и поскакал наперерез, чтоб дать вам время.

По растерянному лицу Сержа было ясно: он искренне раскаивается, но… не понимает.

– А вы бы разве за мной не вернулись?

Не надо задавать ему подобных вопросов! Он не знает! Не знает. Вероятнее всего, что так. Но служба требует. Следует отнестись разумно… Есть долг!

Бенкендорф поймал повод своего коня и начал влезать в седло с видом восьмидесятилетнего казака, решившего тряхнуть стариной перед внуками.

– Вы слишком хорошего мнения о людях, – бросил он. – Сейчас скачите как можно быстрее. Вы уже припозднились. Назад попросите лошадь, зовут Жозефиной. Она вас вынесет очень аккуратно.

* * *

После поездки Бенкендорф, конечно, не пошел в лазарет: сочтут, что отлынивает. Но решительно заявил, что должен отлежаться. Продемонстрировал синяк. Ему поверили. Велели убираться в сени штабной избы и на крики порученцев не дергаться. С той минуты, сколько бы ни орали над ухом, полковник дрых, а как проснулся, пошел искать внезапного спасителя.

Стоило заново познакомиться. Порядочным образом.

Адъютанты Барклая обитали в Главной квартире на окраине Дрисского лагеря. Эта чудная позиция возмущала всех, но почему-то никто не осмеливался выказать своего протеста государю, с упорством, достойным лучшего применения, защищавшему достоинства Дриссы[13].

С холма хорошо просматривался правый берег Двины, река делала большой изгиб, обнимая подобие деревянной крепости. Возможно, прусский генерал Фуль, разработавший накануне войны эту позицию, держал в уме римские лагеря. Неудачный опыт. Три моста, переброшенные через реку в тылу, служили единственным средством к отступлению. Перерезав их, враг мог целиком окружить армию и раздавить, используя численное превосходство.

Сколько было сказано о Дриссе обидного! И справедливого с любой точки зрения.

Уже подходя к огромной штабной палатке, холщовую крышу которой колебал ветер, полковник услышал навязшие в зубах разговоры:

– Местность командует лагерем, а не он ею.

– Мы преграждаем путь неприятелю или освобождаем его?

– При нашей малочисленности Бонапарт просто обойдет Дриссу, переправится через Двину и вклинится в глубь империи. А мы пальцем не сможем пошевелить.

Наконец, чей-то уверенный голос сказал:

– Это или глупость, или предательство. Выбирайте любой ответ.

«Каково смело говорят, – подумал Александр Христофорович. – Напугать, что ли?»

Он сунул голову в палатку:

– Господа, не стоит забывать, что стены вашего жилища из тряпки.

На него воззрились весьма неприязненно, а, разглядев знаки различия, нехотя начали вставать с мест и оправлять ремни.

– Вы что же, одобряете Дрисский лагерь? – осмелился спросить один из адъютантов.

– Ни на минуту.

– Тогда почему…

Александр Христофорович остановил болтуна жестом.

– Я давно служу Его Императорскому Величеству и знаю, что государь ничего не делает без причин. Вы видели господина Фуля? Если даже на мой взгляд, он – педант недалекого ума, то каков же на взгляд человека гораздо талантливее и образованнее меня?

Этот неотразимый аргумент не возымел действия. Собеседники не были готовы признать императора талантливее или образованнее их самих. Но к полковнику худо-бедно расположились и даже осведомились:

– Чем можем служить?

– Я ищу князя Волконского. Он должен был вернуться от Багратиона, из Велижа.

– Серж! – развязно позвал кто-то. – Бюхна!

Гостю не понравилось выражение презрительного превосходства, отразившееся на лицах офицеров.

– Где тебя черти носят! Спит! Как приехал, глаз не продирал!

Не желая вызывать новых непочтительных реплик в адрес своего спасителя, Бенкендорф решительно двинулся через палатку и в дальнем углу увидел Сергея, лежавшего на попоне. Под головой у того, как у воителя времен Святослава, было седло. Сапоги с ног не удосужился снять даже денщик.

– Это безобразие, – тихо сказал Шурка, и, сев на пол рядом с курьером, положил ему руку на плечо. Он не думал будить Волконского, но одного шороха оказалось достаточно. Серж вздрогнул и мигом открыл глаза.

– Вы?

– Простите, я не хотел…

– Как ваш синяк?

Оба посмотрели друг на друга и начали смеяться. Без всякого повода.

– Выйдем?

Серж сладко зевнул и поднялся.

– Мне снова куда-то ехать?

– Вы от меня решили принимать приказания?

Давясь беспричинным хохотом, они выбрались на улицу, провожаемые самыми неодобрительными взглядами товарищей.

– Что это за прозвище? Бюхна?

Серж пожал плечами.

– Не помню… Они как-то потешались надо мною, и прилипло.

Бенкендорф сощурился.

– Почему вы позволяете так обращаться с собой?

Этот вопрос привел князя в замешательство. Он сам не понимал. Так сложилось. Вышло. С детства. Из дома. Из пансиона. Из полка.

– Вы не знаете, – замялся Серж. – Ну, конечно… Если бы знали, не пришли…

Александр Христофорович не понял, но на всякий случай сделал сочувственное лицо: мало ли какие у людей неприятности.

Волконский смутился еще больше.

– Я не совсем… Как бы это сказать…

– Он у нас придурок! – раздался из палатки чей-то раздраженный голос.

Бенкендорф вскипел.

– Это, конечно, ваше дело, – заявил он Сержу. – Но я бы не стерпел. Я видел, вас в деле. Мысли не допускаю, что вы боитесь.

– Но они говорят правду…

Полковник понял, что судьба свела его с очень особенным человеком, кротость которого равнялась глупости, а глупость храбрости. Им следовало руководить.

– В военное время дуэли невозможны. Сейчас же пойдите и врежьте этому козлу в зубы.

Серж немедленно встал, вернулся в палатку, и через секунду оттуда послышался грохот. Брань. Удивленные крики. Стук опрокинутых ружейных козел. И наконец через откинутый полог на улицу вылетел один из особо наглых адъютантов, не понравившийся Бенкендорфу с первой минуты. Именно он сомневался в таланте и образовании государя.

– Вы довольны? – простодушно осведомился Серж.

– А вы?

По лицу Волконского было видно: очень.

– Отчего же сразу не разобрались с ним?

Бюхна вздохнул.

– Они правы. Я едва терпим. У меня… наплывы.

Что за «наплывы» одолевали товарища? И почему тот стыдился их, не стыдясь ужасных, порой чудовищных вещей, посредством которых боролся с личным бедствием? Всего этого Шурка в тот момент не знал. А узнав позднее, посчитал ниже своего достоинства прервать дружбу. Подумаешь – отец сумасшедший. Ну, почти. Служил, женился, в ус не дул. А что у детей теперь голова не в порядке – не его печаль!

Впрочем, Серж получил не просто хорошее – блестящее образование. Он болел ботаникой и бился об заклад, что на вечной мерзлоте можно вырастить арбузы. Разве не дурак? Это утверждение, коего молодой Волконский держался твердо, точно защищал редут, и послужило первой причиной издевок. А уж потом поехало…

Ибо взглядов своих Бюхна не скрывал. И они, все как один, шли вразрез с общепринятыми. Календарь у нас неточный, бабы не зачинают во время течки, солнце на полюсе стоит полгода, не садясь… К счастью, политики дело пока не касалось. И Шурка посчитал болтовню приятеля безобидной.

Их сблизила курьерская служба. Они мотались, как нитки, сшивая две армии. И оба неизменно проскакивали. Уже полштаба выкосило. Уже полегли те, первые, зубоскалы. Теперь не имело смысла держать на них зла. А двое вестовых все ездили и ездили, встречаясь на дороге и передавая друг другу то краюшку хлеба, то фляжку водки. Но чаще сообщая, что там-то и там-то проехать уже нельзя.

Когда у Платова, старого Шуркиного командира[14], в арьергарде разгорелось дело с поляками, Александр Христофорович как раз прискакал с очередным пакетом к Багратиону. Не выдержал, пристал к казакам и был очень доволен первым разгромом противника. А нечего нас преследовать! Копыта срежем!

Возвращаться пришлось через Бобруйск, Могилев и Полоцк, давать большой крюк и в конце концов опять очутиться в Дрисском лагере. У коновязи полковник заметил знакомую фигуру. Серж мотался от штабной избы и обратно, имея крайне встревоженный вид.

– Чего не спим?

Волконский смешался и промямлил что-то невразумительное. Ему стыдно было признаться, что он волновался. Об успехе Платова уже донесли. Но были и убитые.

– Давайте условимся, – сказал Александр Христофорович. – На все плевать. Спите, когда сможете.

Серж закивал.

* * *

В Витебске Шурка видел безобразную сцену. Он привез пакеты от Багратиона, который у себя в ставке метался и кричал, что надо давать решительное сражение. А так уходить – подло!

С командующим Второй армии были согласны все. Но пока только у солдат и младших офицеров язык поворачивался открыто выкрикивать в спину проезжавшему Барклаю де Толли: «Дармоед! Предатель! Немец! Пошел прочь!»

Войска грозили выйти из повиновения. А император – очень мило – ускакал в Москву: разбирайтесь сами. Как выйдет.

Вышло чудовищно.

Александр Христофорович доставил почту. Получил холодно-поощрительные слова в штабе де Толли, где, и правда, вертелись одни немцы. Мельком увидел Михаила Богдановича в просвете двери – огромный лысый череп и сморщенное от бессонницы лицо – и думал было уходить, как в сенях столкнулся с целой толпой высоких чинов.

Ею предводил разгоряченный донельзя великий князь Константин Павлович. Которого, бог весть почему, считали знатоком военного дела – в юности он совершил с Суворовым Итальянский поход и без подметки прошел через Альпы. Большая заслуга! Если учесть, что остальные сделали то же самое. Иные босиком.

За Константином валил цвет армии – Раевский, Ермолов, Милорадович. Любимцы войск. Отцы-командиры.

Замыкал шествие прискакавший с большим риском для себя и для Второй армии Багратион. Вот уж кого Александр Христофорович не чаял здесь увидеть – только расстались и на тебе! Курьер бочком протиснулся мимо блестевшей золотом орды генералов и по стенке выполз в сени. Но уже оттуда услышал:

– Я не могу больше приказывать людям отступать!

Раевский имел полное право говорить так. Он только что выдержал тяжелейший бой под Могилевом, прикрывая переправу войск Багратиона через Днепр.

– Ведь вы недавно дрались, – холодно возразил командующий. Но его слова вызвали только взрыв негодования.

– Да что мы с ним церемонимся, господа! – воскликнул Константин Павлович. – Ведь он не русский. Ему тут ничего не жалко! Для него кругом позиция. А для нас – родная земля!

И кто это говорил? Молодой человек, чьи немецкие корни уходили аж до Карла Великого! А остальные? О, конечно, все давно обрусели, покрыли грехи нездешнего первородства двумя-тремя поколениями местных браков. Но все же, все же…

Генералы кричали от боли и стыда. От страха: еще одно требование попятиться, и люди поднимут их на штыки.

– Как же можно оставлять такую добрую, такую хорошую родину?! – взмолился Багратион. – Меня растянули, как червя. В любую минуту враг перережет коммуникации. Что тогда делать?

– Подтягивайтесь к Смоленску, – спокойно возразил Барклай. Он не понимал горячих людей. Зачем кричать, когда и так все плохо? Всяк делай свое дело.

– Ваше высокопревосходительство, – густой голос начальника штаба армии Ермолова покрыл общие возгласы. – Я воюю с пятнадцати лет. И никогда не оспаривал приказов. Но смотреть на бедствия мирных жителей, когда это твои сограждане, – невозможно. Поймите и армию.

– Хорошо. Чего вы хотите? – промолвил ледовитый Барклай.

– От тебя, трус и предатель, ничего! – взвизгнул было великий князь, но остальные его не поддержали.

– Дайте бой, – выдохнул Раевский. – Мы клянемся умереть.

– Зачем? – устало спросил командующий. – Вы не хуже меня знаете, что без хорошей позиции сражение будет проиграно. Кому вы нужны, мертвые?

Ему в ответ загудели. Требование было непреложным.

– Армия вот-вот рассыплется, – тихо сказал Ермолов. – Одна-две победы покупают солдатскую преданность. Но горе прослыть предателями…

– Хорошо, – повторил Барклай. – Слева от города есть лощина. Упремся в нее. Но предупреждаю, мы понесем значительные потери и ничего не выиграем.

Все заговорили радостно и громко. Командующему никто не поверил. Или сделал вид, что не верит. Пришедшие, исключая Константина Павловича, были достаточно опытны и умелы, чтобы понять: Барклай прав. Но признать это гласно не хватало духу.

Бенкендорф на ватных ногах вышел из штабной избы. Вот оно! Теперь все немцы – предатели. Он подождал, пока куча победно гомонящих генералов не покинет сцену. А потом снова простучал ногами по крыльцу. В избу не успели набежать ни адъютанты, ни свитские, попрятавшиеся при первом удобном случае.

Барклай был один. Он сидел за большим некрашеным столом с горой бумаг и молча смотрел на какой-то конверт, не имея сил заставить себя вчитаться.

– Михаил Богданович, – тихо произнес полковник.

Командующий вскинул голову и досадливо поморщился.

– А, это вы? Распоряжений нет.

Шурка замялся всего на секунду.

– Я не то хотел… Они не правы. И сами знают, что не правы.

Генерал холодно смотрел на вестового. Его лицо оставалось замкнутым. У Бенкендорфа язык прирос к гортани: не по чину высказывать сочувствие таким высоким персонам.

– Многие понимают, что вы истинный патриот и любите…

– Я не люблю, – твердо произнес Барклай. – Просто служу. Честно. И если у Его Величества еще есть войска, чтобы обороняться, в этом моя заслуга, а не этих крикунов.

* * *

Наконец, 22 июля, армии врезались друг в друга прямо под красными осыпавшимися стенами Смоленска. Тот-то было радости. Мы не одни! Не одни!

Даже Барклай и Багратион встретились по-братски. И всюду демонстрировали согласие, хотя смотреть друг на друга не могли.

Бенкендорф получил приказание оставить штаб и поспешать под команду генерала Винценгероде, который собирал за городом из резерва Летучий корпус[15]. Его авангард предназначался Шурке – даром что ли он половину службы провел с казаками? Сам государь распорядился. Кто лучше знает, как действовать по коммуникациям противника? Перерезать дороги. Лишать снабжения.

Бенкендорф был грустен. Он уже наладился вместе со всеми принять великий бой. Часть армии разбила лагерь на холмах правого берега Днепра. Часть – прямо перед кремлем, готовясь умереть здесь.

Следовало найти Сержа. Попрощаться.

– Ты уезжаешь? А я?

Нет, от него не было спасения ни по ту, ни по эту сторону Днепра!

– Возьми меня с собой! Я не буду обузой.

Бенкендорф разозлился. Схватил друга за плечи, хорошенько тряхнул.

– Отдавай же себе цену! Ты с твоей саблей не можешь быть обузой. Только благословением Божьим.

Полковник вернулся в штаб. Наговорил много лишнего о службе вестового и о том, что таких лихих людей, как князь Волконский, держать за мальчиков и поздно, и неудобно. Пусть другие поездят! Он забирает Сержа в летучий отряд…

Никто и не возразил. Избавились, слава Богу!

– Собирайся!

Бюхна подскочил на месте. Мог бы полезть целоваться, с него станется.

– А мы разве не примем бой?

Договорились принять, а потом ехать. Мысли, что убьют, не было. Хотя в тот день покосило многих. И без всякой пользы, как предупреждал Барклай. Но армия хотела огрызаться. И огрызалась. Просто, чтобы Бонапарт не считал, что ему рады.

Глава 2. Тетушки

Январь 1817 года. Харьков и окрестности.

Прежде чем ехать в Старые Водолаги, Бенкендорф отправился за справками к даме, достойной во всех отношениях. На углу улицы Благовещенской и Дмитриевки, в одноэтажном желтом особняке с белыми дорическими колоннами останавливалась княгиня Наталья Ивановна Куракина, когда приезжала проведать свои имения под Харьковом. Она снимала дом у того же коллежского секретаря Мюнстера, с которым генерал-майор уже познакомился.

Карета Бенкендорфа проследовала мимо глухой ограды – «мой дом, моя крепость» – с коваными, как печные заслонки, воротами, и остановилась у тумбы, которой служила свороченная на сторону скифская баба.

В конце прошлого века муж Куракиной служил генерал-губернатором Малороссии и набрал помаленьку то там, то здесь деревенек, которые очень помогли семье после войны, когда подмосковные были разорены. Брат знаменитого бриллиантового князя Александра Борисовича – Алексей – был не столь известен, но делен, а его вдова не жаловала деверя и не распространяла на Бенкендорфа родовую неприязнь. Напротив, она часто бывала у императрицы-матери и относилась к Шурке с покровительственной нежностью, прозвав его «наш Вальмон»[16], или «наш Казанова». Что, конечно, импонировало молодому человеку и только подстегивало его к новым похождениям.

Бывает такое состояние сердца у пожилых дам, когда они любят внуков или их друзей со снисходительной радостью, не завидуя и не огорчаясь, что собственная юность прошла.

При взгляде на милейшую Наталью Ивановну становилось ясно: она провела век в любви и покое. А потому во всех видела искорки этих чувств, пусть зарытые глубоко под спудом служебных неудач и душевных печалей.

Когда ей доложили о приезде Бенкендорфа, княгиня играла на арфе и почти с сожалением отложила инструмент, но, пока шла навстречу гостю, преисполнилась радости, потому что для нее он был не командиром дивизии, а веселым шалопаем из царскосельской гостиной.

– Ну здравствуй, Вальмон, – Наталья Ивановна поцеловала генерала в темечко, когда он склонился к ее руке. – Все кудри порастерял. Раньше говорила: какой стал большой! Теперь что?

– Старею, – вздохнул тот.

Княгиня поморщилась.

– Слова от тебя такого слышать не хочу. А как же мы? Нас уже и хоронить пора?

Генерал рассыпался в заверениях, что Наталье Ивановне хоть сейчас на бал, но та остановила его жестом.

– Больше не пляшу. А в Благородном собрании не была, уж и сама не помню почему. Простыла, что ли? – Она засмеялась своей старческой рассеянности. – Твой батюшка, поди, больше моего забывает? Как сядем в карты играть, так все норовит ставки понизить, хоть заранее договорились, что партия на пуговицы!

Александр Христофорович вынужденно улыбнулся. Отец действительно плошал на глазах, минутами не помнил, кто он есть и какова его подпись. Получая письма от детей, спохватывался, читая на конверте собственную фамилию – вот, оказывается, кто я таков! Ну-с, будем отвечать от имени генерала инфантерии Христофора Иванова сына Бенкендорфа… Или вдруг среди немецкого текста, сбивался на французский, вписывал русские выражения… Словом, путал, путал, путал. «Неужели и я буду таким?»

Шурка предпочел бы не дожить до старости. И долго верил, что не доживет. Как вдруг войны кончились, он застрял в гарнизоне. И вот уже зрелость в разгаре. А за ней холодом дышит завтрашний день. Особенно страшный, когда пример перед глазами.

– Ну, с чем пожаловал? – Наталья Ивановна уже вела его к столу. Было рано обедать, но княгиня блюла старинное гостеприимство и не могла ударить в грязь лицом. – Здесь, в Малороссии, вспоминаешь, как должно быть и как прежде было у нас, – говорила она. – Люди теплее. Горячие даже.

Александр Христофорович был не уверен, что это хорошо. Невоспитанные. Неделикатные. Простота хуже воровства. С другой стороны… Проведя юность при дворе, где все исключительно степенны, он разучился ценить это качество и внутренне ликовал, когда ловил хоть одно нерасчетливое движение души. Чему, безусловно, научился у Марии Федоровны, любившей сердечных простаков вроде Багратиона или Платова. Такими, как «бриллиантовый князь», она только пользовалась.

Кем был он сам? Его и любили. Им и пользовались.

– Предпочитаю здешние блюда, – призналась Наталья Ивановна. – Когда только ехала к мужу в Малороссию, остановились на ночь в степи. Глядь, свет из-под земли, крики, музыка. Землянки, а в них казаки-переселенцы играют свадьбу. Мы туда: можно к вашему шалашу? Милости просим. Пьют. Пляшут. Бабы прямо на колене раскатывают тесто, кладут в него творог, лепят пирожки и кидают в котлы. Отродясь вкуснее тех галушек не едала. Все потом вывалили наверх, стали стрелять в небо – фейерверк, что ли – радуются, кричат: «Да здравствует наша матушка Екатерина Алексеевна! Которая дала нам эту землю!»

Старушка едва не прослезилась.

– Теперь небось не так?

Шурка заверил, что после войны кругом наблюдалось всеобщее ликование, и с радостью увидел, что буфетчик, прислуживавший барыне за столом, взялся наливать ему из вместительной фарфоровой супницы наваристого красного борща, от которого на версту несло чесноком. Одновременно лакей поставил на край стола серебряное блюдо с нарезанными дольками апельсина. Бенкендорф знал, что жевать надо цедру, но чеснок она все равно не отобьет.

– Так с чем пожаловал? – Княгиня позволила себе задать вопрос не прежде, чем гость опустошил первую тарелку. – Егор, еще господину генерал-майору.

– Что вы знаете о госпоже Дуниной? – не без запинки произнес Александр Христофорович.

– О-о-о! – возглас был настолько долгим, насколько у старушки хватило воздуха в легких. – Эк тебя занесло! С чего бы?

Бенкендорф признался, что питает интерес не к тете, а к племяннице.

– Бедняжка, – отрезала Куракина, чем привела гостя в еще большее замешательство, ибо непонятно, к кому относилось слово: к нему или госпоже Бибиковой?

– Род большой, старинный. Весь из этой земли вышел, в нее же и уйдет, – констатировала Наталья Ивановна. – Егор, мне кипяточку надбавь. Так вот. Нет таких людей – Дунины. Суть фамилия ее мужа, генерала. На службе человека видного. Здесь – тьфу и растереть. – Куракиной понравилось удивление, растекшееся по лицу собеседника. – Ах, батюшка, с каким трудом я эти премудрости постигала! Теперь хоть кому помогу. Слушай. Есть другие люди. Норовы и Донец-Захаржевские. Два семейства. Сильные. Упрямые. Большу-у-ущие. В конце позапрошлого века казачий старшина Донец поставил здесь острог при Чистых Водах. Водолаги, значит, по-татарски. Пришли государевы люди. Стали жить. С Норовыми, которые верховодили окрест, они всегда были на ножах. Наезды, поджоги. Но вот притерлись как-то. Решили, что вместе будет сподручнее. Поженили детей. Родную сестру Марии Дмитриевны – Марфу – выдали за Донца-Захоржевского. Меж собой семьи побратались. Стали как одна. Но им бы еще и при служебных выгодах очутиться. Отдали Марию за генерала, за Дунина, годами ее сильно старшего и имением небогатого, зато в чести и у Потемкина, и у Румянцева, и у Суворова. В Крыму воевал. Оттуда все трофеями изоделись.

Бенкендорф слушал внимательно. Родословная госпожи Бибиковой открывалась ему с неожиданной и даже пугающей стороны. Выходило у нее родни – полгубернии. А он только с девчонками и успел подружиться. Те, кажется, готовы были отдать ему маму, лишь бы с горки катал!

– Дунин Марью любил, сказать нельзя как. Чуть умом не тронулся. Дома не оставлял. Везде с собой возил. И под Очаков, и под Измаил. Она не из пугливых, и жила с мужем ладно. Это, говорит, ты во фрунте командуй. А дома – я. У нее, слышь ты, ножка, как моя ладонь. Махонькая. Вот кто-то и рассказал князю Потемкину, мол, у приезжей к мужу генеральши туфелька китайской мандаринше на зависть. Видали? Нет, отвечает тот, но захочу, посмотрю. Передали Дунину. Он в тот же день жену собрал и на подводе – домой. А так немногие делали. Все князю своих супруг подложить хотели. Для чинов. – Наталья Ивановна вздохнула. – Ну да князь был человек сердечный. Понял свою оплошность. Прости, говорит, брат Дунин, не за тех вас с женой принял. Вертай, говорит, подводу. Будете жить со всяким уважением. Вернулись. И с тех пор нашу Марию Дмитриевну только на руках не носили. Как штурм – ее в безопасное место. Была вроде талисмана. В восемьсот четвертом году муж ее помер. Детей семеро. Богатства не меряно, поместья аж за горизонт уходят. Она по-старому командовала. Дочек замуж отдала. Все они здесь, как яблоки возле яблони, и попадали. Близко живут. И вдовую племянницу к себе взяла. Не сохнуть же веточке вдали от дерева.

Наталья Ивановна замолчала.

– Все, что знаю. Не обессудь, если мало.

– Достаточно, – Бенкендорф кинул. Ему было о чем призадуматься. – Я зван к ней на Крещение.

– Большой успех, – кивнула княгиня. – Она чужаков не любит. Уже и прикинула, за кого племянницу выдать, чтобы, значит, тоже невдалеке и для семьи польза была.

– За кого? – Александр Христофорович напрягся.

– Да за Романа, за Шидловского. Хозяина Лысой Горы. Там глины дивные. А у Дуниной – стеклянный завод. Смекаешь?

Смекать-то он смекал. Но зла не хватало. Значит, за глины?

– А этот Шидловский не родственник Марье Ивановне, изюмской предводительше?

– Брат мужа. Отставной прапорщик. Еще у них винокуренные заводы, мельницы, испанские овцы тонкорунные. Да и чего только нет! Дунина как-то мне призналась, что ошибкой выдали Лизавету за русского, ну из центральных губерний. Он все пропил, прогулял, да и сам сгинул. Теперь вдова с двумя детьми никому не нужна. Хуже того – досадна. Без копейки, на чужой каравай. Если будут снова сватать, то поблизости. И чтобы прибыток был.

Очень утешительно! Бенкендорф уже знал, что от него прибыток – шерсти клок.

– Наталья Ивановна, – взмолился он. – Введите меня в этот дом. Я хоть и приглашен, но не в своей тарелке. Никто меня не знает…

– Нет ничего проще, – рассмеялась княгиня. – Надо для начала поехать к Шидловским. С ними вы ближе?

О да! С предводительшей. Но этот хозяин стекольных глин портил всю картину.

* * *

К Шидловским поехали на другой день. Шурка думал, что в Мерчик, и заранее дергался. Там дворец, как в Версале. Людовик XIV на выселках! Но оказалось – дальше, в Кунье. Наследники не одобряли отцовской расточительности, каждый выбрал себе имение и пустился в коммерцию, не забыв отгрохать собственный замок.

Это прущее в глаза богатство и удивляло, и злило генерала. На какие шиши? Мужичков загнали на месячину?[17] Заложили земли в банк? И пановать?

В центральных губерниях ничего подобного не наблюдалось. Рубленые помещичьи дома с колоннадой, тесанной местным умельцем из дуба и крашенной побелкой. На суглинке и на песке народ бросал пахать и искал отхожих заработков. Целые села принимались за промыслы, вдоль дорог – за извоз, отстегивая барину негустую оброчную копейку. И только вдали от рек и трактов угрюмые господа Сундуковы еще уповали на барщину.

Здесь жили жирнее, ибо земля дарила щедрой рукой, а хозяева, оставив пахоту южным соседям, курили вино, ставили мельницы на запрудах и гуртом завозили породистый скот.

Благодатное и правильное дело – обзавестись на Слободщине усадьбой. Бенкендорф скосил глаза на княгиню Куракину, которая точно подтверждала старую истину: не клади все яйца в одну корзину. Хорошо владеть и подмосковными, и киевскими, и степными, и новгородскими, а занесет на Волгу – бери и там, земля подрайская. Придет война, не всех одним махом накроет. Разорятся одни, потянешь с других и выправишься. Но сейчас добрейшая Наталья Ивановна меньше всего думала о хозяйстве. Дай Бог здоровья дамам старого общества! Их следует решительно отличать от бранчливых наседок, в равной мере наделенных любопытством и сердечным равнодушием.

Куракина, ради него, пустилась в гостёбы. Оставила теплый дом, забралась в возок на полозьях, скользивший по неухабистой зимней дороге со скоростью мохноногого шестерика местных лошадок.

Ехать в открытых санях, застланных ковром, было бы веселее, но не двадцать пять верст кряду. Княгиня куталась в кунью шубу необъятных размеров – такая обычно занимает целый сундук – и прикрывала ноги широчайшей волчьей полостью. Она сразу поделилась ею со своим Вальмоном и время от времени ободряюще похлопывала его по белой перчатке.

– Шинелька-то твоя на рыбьем меху! И сам худющий! В чем душа держится? – Ее румяное личико от улыбки покрывалось сеткой морщин, целиком проглатывавших глаза.

Путь лежал к северо-западу от города. Там благоденствовал предводитель изюмского дворянства Николай Романович со своей ненаглядной половиной Марьей Ивановной, урожденной Капустянской. От одного звучания здешних фамилий у Шурки в животе становилось тепло, а в нос ударял запах пирогов.

Уже на подступах к усадьбе на глаза стали попадаться солидные каменные амбры и службы, крытые красной черепицей. Мелькнула церковь с гранеными куполами, и с портиками, в которых гость разглядел каменные фигуры евангелистов.

– Ты вещи-то захватил? – осведомилась старушка, чей увесистый рундук генерал, когда садился, заметил притороченным сзади возка. Ее лакеи стояли на запятках, а гайдуки скакали по обе стороны дороги. Один из них трубил в гнутый рожок, а другой, избоченясь, кричал: «Княгиня Куракина едет!» – Нас, почитай, до самого Крещения не выпустят! – потешалась над замешательством спутника Наталья Ивановна. – Придется послать. Ведь ты не станешь позорить меня грязными рубашками?

Генерал втянул голову в плечи. Он замерз и хотел, чтобы дорога поскорее закончилась.

– В старые времена никто одним возком не ездил, – бодро сообщила княгиня. – У моего батюшки в дорогу целый поезд собирался. Карет из двадцати. Да еще телеги с едой, с перинами, с шатрами… Верховые, воспитомки, челядь. Бывало, вся Калуга – мы через нее ехали – калачи печет, чтобы нас прокормить. А теперь… Так кататься – себя не уважать! – Старушка зажмурила глаза, и спутник понял, что она блаженствует в прошлом, где толпа холопов готовит ей и стол, и дом посреди неприютных полей.

– Приехали! – вдруг радостно закричала Куракина, когда возок от церкви вильнул проулком и сразу попал в обширный курдонер, своей регулярной планировкой заставлявший забыть, что ездоки – в глуши.

Дворец вырисовывался розоватой трехэтажной громадой за гладью широчайшего рукотворного озера. Обогнув его по расчищенной от снега дороге, гости остановились у массивного портика с семью колоннами. Навстречу высыпала челядь. Мальчики-казачки принимали лошадей под уздцы. Лакеи распахивали дверцы возка, низко кланялись и раскатывали ковровую дорожку до беломраморных ступеней дворца. Управитель послал постреленка за хозяевами, а сам, согнувшись в три погибели и отставив в сторону правую руку, шел впереди, пятясь и не спотыкаясь. Так, спиной, поднявшись к дверям – тяжелым, ореховым, с лаковыми вставками, – он махнул ладонью, и створки в тот же миг растворились.

– Гости! Гости! Какие гости! – С дубовой лестницы навстречу приехавшим спешила предводительша в белом крахмальном чепце и необъятном голубом капоте. – Княгиня! Матушка! Выше высокопревосходительство! – Она перекатывалась со ступеньки на ступеньку, колыхаясь большим сдобным телом.

Дамы обнялись. Быстро и оживленно заговорили по-французски. При этом Куракина время от времени бросала на привезенного ею генерала заговорщические взгляды, и тот чувствовал себя жеребцом, выставленным на продажу. Особенно с той секунды, как госпожа Шидловская тоже стала метать в него фейерверочные ракеты и согласно кивать княгине, все более воодушевляясь.

Теперь и у него появились «тетушки»! А у них – законное развлечение. Тайна, которую они могли хранить и пестовать, что уже само по себе – занятие. Шурка подарил им радость соучастия в делах «молодых», и теперь мог рассчитывать на помощь. Хотя бы на сведения.

– Мой супруг на охоте, – извинилась Мария Ивановна. – Поехал полевать[18]. Может, зайцев подстрелит.

Приезжих повели на второй этаж в двухсветный зал, а оттуда еще выше – в гостевые комнаты.

– Нынче у нас никого нет, – оправдывалась предводительша. – Вы одни. Так не взыщите за скуку. К Крещению соберутся. В Водолаги поедем целым поездом.

Бенкендорф было открыл рот, чтобы спросить, неужто и отсюда ездят к Дуниной? Но княгиня осторожно пихнула его локотком в бок: так принято, так принято.

Светлая горенка под крышей с круглым окошком, где генералу предстояло бросить свои бренные кости, была меблирована трофейными диванами и бюро красного дерева. Как они прикочевали под Харьков из Европы? Кто, через какие руки и за какие деньги перепродал их старосветским помещикам?

Александр Христофорович не без смешка осмотрел кресла ампир с поломанными в дороге ножками, которые чинили дома и, надо признать, весьма искусно, но другим деревом – морили и многократно покрывали лаком, лишь бы потемнело.

Слава Богу, перина на кровати была домашней – пухлой и холодной. Шурка бросил перчатки на стол и дохнул. В воздухе повисло белое облачко. В открытую дверь, без спросу, ввалился лохматый истопник, грохнул об пол связкой поленьев и, кряхтя, полез в печь, проверять заслонки.

Бенкендорф отвернулся к окну. Его вдруг охватили досада и нерешительность. Зачем он приехал? Ради госпожи Бибиковой, которой толком не знает? И которую ему, ясное дело, не отдадут. Шурка чувствовал, что его затягивает в воронку новой авантюры. Чему, положа руку на сердце, следовало бы радоваться, ведь в последнее время не происходило вообще ничего. Но сейчас генералом владело оцепенение. Минутный ужас, который случается перед переправой. Другого пути нет. Все до тебя поплыли. И ты поплывешь. Но отчего-то медлишь… медлишь… не вступаешь в воду.

* * *

Вместе с денщиком и рубашками из города прибыло письмо от председателя Уголовной палаты. Бенкендорф сломал печать. Хоть он и чужой человек, но к делу прикосновенный – сам напросился. А у нас по старинке считают своим долгом отчитаться и перед заезжим высоким чином, как будто тому только и дела – что до утонувшей девки!

Выходило любопытно. Тело вскрыли. Ничего особенного не обнаружили. Куда интереснее оказалась шерстяная понева, в сгиб которой по подолу были зашиты тяжелющие медные монеты. Да такие чудные, что одну из них Мюнстер прислал на погляд. «У нас ничем таким отродясь не платили», – писал он.

Александр Христофорович развернул белый платок и был поражен темным коричневым квадратом величиной с ладонь. На нем имелся грубый оттиск орла и номинал – 5 копеек. Урони такую гирю на ногу, и она даже сквозь сапог ушибет пальцы. А у Орыси в подоле было зашито на десять рублей меди.

«Сии-то монеты и утянули девку ко дну», – заключал далее председатель Уголовной палаты. Опрос обывателей, стоявших на реке, показал, что горничная кинулась сама, никто ее не толкал. Но тонуть не собиралась, била руками и хотела вылезти. Ее точно за ноги тянули вниз. Пока народ подбежал, она уже ушла под лед. «Полагаю, что тяжелая медь и послужила грузом». Мюнстер спрашивал, не видал ли генерал где-нибудь подобных денег. Ему самому по службе никуда дальше Сум выезжать не приходилось.

Бенкендорф приказал денщику подать сундучок с письменными принадлежностями. «Ваша монета в любой губернии была бы редкой гостьей». Он имел счастье разглядывать такую лишь однажды, в детстве, как диво. Во дворце показывали покойному государю Павлу Петровичу, чем платят на сибирских заводах, у Строгановых. «Чеканят с прошлого века, но хождения за пределами северных губерний почти нет».

Следовало сужать круг подозреваемых, если у следствия они вообще были. Кто ездил в Сибирь? Имел там коммерческие дела? Принимал дальних гостей? Родню?

Странным было и поведение утопленницы. Побарахтаться и вынырнуть? Ей дали денег, но она боялась хранить их дома и зашила в юбку. Положа руку на сердце, если бы все это не касалось Дуниной, а через нее Елизаветы Андреевны, генерал не стал бы трудить голову. Но от случившегося веяло подставой. Никто не хотел смерти. Не нарочно вышло. А чего хотел? Подкапывался под местную барыню-распорядительницу, которая целому городу и чума, и манна небесная? С какой целью? И как все это может задеть вдову с детишками?

Александр Христофорович не был уверен, что должно задеть. Но почему-то чувствовал род ответственности. И страховался. Лишатся покровительницы – пойдут по миру. Хорошо ли?

Вечером все собрались к столу. Хозяин правда набил зайцев, и кухарка сотворила длинные пироги с зайчатиной. Особенно нежные, пока свежие. Завтра уже будет не то. И, повторяя эту фразу, как заклинание, гости накинулись на сдобное, норовя захватить побольше и почавкать погромче, чтобы порадовать радушие господ Шидловских.

Николай Романович – весельчак без буянства – воспитывал дочь Катерину осьмнадцати лет, которая уже была сговорена за капитана гвардии барона Меллера-Закомельского, обладателя соседнего имения. Родители нет-нет да бросали на генерал-майора укоризненные взгляды: эх, поздновато вы к нам пожаловали! Но сама «панна Катерина», кажется, была довольна судьбой и меньше всего думала о густоте эполет суженого. Приезд ее жениха намечался назавтра, и черноглазая мадемуазель пребывала в блаженном предвкушении встречи: на вопросы отвечала невпопад, с гостями была рассеяна до неприличия и все ловила взглядом мелкий белый пушок за окном.

Это ее состояние сразу понравилось Бенкендорфу. Он подмигнул Катерине Николаевне, мол, все про вас понятно, чем вогнал девицу в краску, но и расположил к себе.

– Вы господина Меллера знаете? – осторожно осведомилась хозяйка.

– Отличнейший человек, – заверил Александр Христофорович. – Сын генерал-аншефа. В Заграничном походе прекрасно себя показал. – Он поймал благодарный взгляд девицы. – Хорошо, что молодые стали раньше жениться. Это мы с войной припозднились. Между тем дом, хозяйство делают человека степенным, не позволяют увлекаться развратными политическими теориями.

За столом все затьфукали и закрестились: «Храни Бог! Храни Бог!»

– Хватит с нас и одной Бонапартовой беды, – рассудил предводитель. – Все Вольтеры с Дидеротами! Уж как их учения свирепствовали! Лихорадка – ни дать ни взять.

И снова сотрапезники согласились с благонамеренными суждениями хозяина дома. Заговорили о соседях, знакомых и родне. Оживились, стали сыпать шутками. Порой далекими от снисходительности.

– Прекрасно, что вы к нам завернули, прежде чем ехать к Дуниной, – кивал предводитель. – Приятный, так сказать, знак уважения. Все же Шидловские здесь, близ Харькова, поважнее будут. – Он избоченился. – Наш отец владел почитай всей округой. Да у нас с Дуниной тяжба. Не земельная. Но все же…

– И вы тем не менее едете к ней? – осведомился Бенкендорф, отправляя в рот пятый кусок пирога.

– А что делать? Так принято. У нас гуляют на Пасху. В Мерчике. Видали дворец моего батюшки? Да я вам покажу, как сподобитесь. Огроменное строение. Всякому барону, чи графу французскому на зависть.

– Да ладно тебе, старый, – уняла мужа предводительша. – Расхвастался! И правда, господин генерал-майор, у нас балы весной. А в Крещение – извольте к Марии Дмитриевне. Всем, так сказать, семейством, с чадами и домочадцами. Теперь вот и жениха везем. Показывать. Вдруг не примут его? Ведь не здешнего корня.

– Мама! – с укором проговорила мадемуазель Шидловская. Она явно не одобряла смотрин для жениха. Да и Меллер-Закомельский одобрит ли?

– Напоказывались уже! – вспылил предводитель, ничуть не стесняясь гостей.

Княгиня Куракина осторожно наступила Шурке под столом на ногу: слушай, важное.

– Братца моего Мишаню как обидели! Каким дураком на весь свет выставили! По ее, по Дуниной, милости.

– Мишаня сам виноват, – подала голос хозяйка.

– Где он виноват? От него жена сбежала. И что ему теперь соломенным вдовцом до гробовой доски жить?

Александр Христофорович потянулся через стол к мадемуазель Шидловской и шепотом попросил:

– Просветите нас. Мы сидим и предмета спора не понимаем.

Катерина Николаевна живо зашептала:

– Дядя мой, Михаил Романович, венчался с Авдотьей Дуниной, дочерью Николая Петровича Дунина, майора, брата мужа госпожи Дуниной, ну того, что генерал. Авдотья ей родная племянница. Они не поладили. В смысле, муж с Авдотьей. И та сбежала с отставным прапорщиком в Трубчевск под Орел, потом куда-то под Воронеж. Дядя Михаил ей вернул приданое. И стал просить в духовной консистории, чтоб развели. Де жена блудит безбожно с таким-то чином. А ему говорят, да хоть с полком, не положено.

Бенкендорф хмыкнул: известная песня. Люди лет по двадцать процессы ведут. Разъезд без взаимных претензий – самое верное.

– Чего вы шепчетесь? – возмутился хозяин дома. – Мишаню осуждаете? Да он дитя. Его опозорили, хорошо не обобрали. Хотя именьишко ее не след и отдавать было.

– Пустое, – вмешалась супруга. – Он ей имение, она ему согласие, чтобы миром. Купили двух свидетелей. Те в консистории показали: своими глазами видели разврат Авдотьи Николаевны. Без этого никуда. Ну, думали, все, сладили дело. Как вдруг госпожа Дунина налетела коршуном. Всех застращала. И консисторию, и Гражданскую палату, и Авдотью, и Мишаню-мученика, прости Господи.

– Как застращала? – не понял генерал. – Зачем?

– Ведь на семействе пятно! – пояснил предводитель. – Разговоров не оберешься. Срам один. Уличенному в блуде консистория запрет на новый брак пишет. Авдотья без царя в голове. Согласилась.

«Видать, крепко своего прапорщика любила».

– Однако тетка не могла стерпеть, чтобы фамилию Дуниных так склоняли. У нее шесть девок на выданье. Как она их распихает, ежели Авдотью публично уличат в разврате?

– И тут наш Мишаня, дурак дураком, – сокрушенно вздохнул Николай Романович. – Говорит: тогда уличайте меня. Терпежу нету. Хочу детей законных. Годы-то идут.

– Да у него детей целый двор бегает! – махнула на мужа салфеткой Марья Ивановна. – Чего ты, спрашивается, дурень, полез? Уже сейчас был бы брат свободен…

– О чем болтаешь? – рассердился Николай Романович. – Нам дочь выдавать. Какая бы за ней слава пошла?

Интересная история. Главное – поучительная. Очень к месту, как размечтаешься о женитьбе. Голая правда. Без прикрас.

Наблюдая ссору родителей, мадемуазель Шидловская уже роняла слезы в тарелку.

– Меньшой мне брат дороже остальных! – бушевал предводитель. – Потому как последыш. За него душу отдам!

В это время явился управитель и с низким поклоном доложил, что к крыльцу приехала соседка, госпожа Ольховская.

Все за столом напряглись. Хозяева стали переглядываться. Было видно, что гостья непрошеная и очень неприятная.

– Прикатила, так зови, – бросил Николай Романович. – Не гнать же!

Но управитель мялся и мямлил, что госпожа Ольховская встала у крыльца в снег на колени и не идет. Молит о снисхождении.

Семейство поднялось и заспешило вниз, по дороге принимая у слуг шубы и шали.

– Ты что это, Анна Степановна, нас позоришь? – зарокотал предводитель, едва выйдя под портик.

– Жена нашего соседа, – шепнула генералу мадемуазель Шидловская. – Очень богатая. Ее муж Савва на нас прошлой осенью наехал.

– Как наехал?

– Очень просто. Сжег мельницу. Разломал винокуренный завод. Котел пробил, английский, больших денег стоит. Народу погубил человек до пятидесяти. У него свой завод…

«Конкуренция».

– Грозился моего жениха, если встретит, повесить на раките.

– Зачем?

– Так ведь своя дочь есть. И дворец больше нашего.

Вокруг крыльца сгрудились холопы госпожи Ольховской. Сама она приехала в крытых коврами санях. Гайдуки с факелами в руках гарцевали вокруг на холеных лошадях. Темный снег освещался бликами фонарей в руках лакеев.

Гостья стояла перед домом соседа на коленях, разметав вокруг себя шубу из черно-бурой лисицы, и билась головой в снег.

– Анна Степановна! Встань, голубушка! Не совести меня, ведь я дворянский голова! – взмолился хозяин. – На тебя-то, сирота, зла никогда не держал!

– Это правда, – продолжала шептать Катерина. – Соседка добрая. Если б не она, ее муж уж давно бы здесь всех разорил и порезал.

– Ой, не встану! – заголосила госпожа Ольховская. – Батюшка! Благодетель! Милостивец! Не погуби!

«Черти что! – подумал Бенкендорф. – Ни властей, ни закона. Как живут?»

– Помирает мой сердечный! Лихоманка его взяла! Саввушку-то, Саввушку-то моего!

– Да хоть бы три лихоманки! – разозлился Шидловский. – Мне что? Разве не он моих людей посек? Котел опять же покупной…

– Не погуби! – выла соседка. – Как ты с таким грехом жить будешь? Сыми колокол.

Вон оно что!

– Папаня после наезда в память преставившихся заказал колокол. – Все-таки хорошо, что Катерина Николаевна почла генерала достойным доверия! – Отлил на нем имена несчастных, а понизу надпись: де виноват господин Ольховский. Как в колокол звонят, язык бьет аккурат по имени «Савва».

– Сыми! Целый год у вас ударят к вечерне, а мой родимый в горячке бьется. Теперь помирать надумал.

Николай Романович насупился.

– Не сниму. Сие Божья кара.

Соседка в отчаянии закусила губы до крови, стянула с головы шапку и стала терзать свои косы.

– Прости нас, кормилец! Прости, окаянных! Куда я без Саввушки?

– Да он зверь у тебя, – робко вступилась Марья Ивановна.

– Люблю, мочи нет! Помирает.

Николай Романович потоптался, боднул головой и кликнул управителя.

– Звоните в другой колокол. Сзывайте народ на площади. А ты, Анна Степановна, не обессудь – не у меня прощения просить будешь. Простят тебя семьи убитых твоим мужем-извергом, тогда, может, и Бог помилует. А я простил. Велю колокол снять.

– Милостивец! Благодетель! – зарыдала госпожа Ольховская.

Все повлеклись к церкви. Деревня вечерила, но растревоженная звоном, разом вздыбилась и загудела. Из мазанок выбегали люди, думали, что пожар, и так с баграми и ведрами в руках собрались перед храмом. Господин Шидловский кратко изъяснил им положение.

– Супостат наш помирает. Просит отпустить душу на покаяние. Может, еще оклемается, ежели мы простим. Простим?

Госпожа Ольховская стала обходить семьи убитых. От нее отворачивались. Она падала в снег, умывалась слезами, сулила денег. Наконец, совсем отчаялась и возопила к морозному небу:

– Да простите ж вы меня, люди! Я, я не доглядела. В бане была. Мне сказали: полевать поехал. Кабы я знала! Если не помрет, пешком в Лавру пойду. Нигде покоя иметь не буду. Всех убитых там, в святом месте, помину. А его, окаянного, больше со двора не выпущу. Посажу на цепь. Любить буду.

Последнее показалось Шурке чересчур. Но народ почему-то одобрил. Видно, господин Ольховский ничего, кроме цепи, не заслуживал.

Вышел батюшка. Стал увещевать христиан в добродетели, мол, такое нам испытание Господь дает. Не только близких схоронить, но и простить врага. Сердца умягчились.

Наконец, над толпой раздались голоса: простим, простим.

– Поезжай, милая, домой, – сказал Николай Романович. – Скажи ему, злодею, отпускают люди грех. Мы в тот колокол звонить больше не будем. А завтра, на свету, начнем снимать.

Анна Степановна последний раз повалилась в снег перед толпой и была посажена своими гайдуками в сани.

– Понял, куда тебя судьба занесла? – вкрадчиво спросила княгиня Куракина, беря Шурку под руку. – Вот как здесь живут. Может, ну ее, ту вдову?

Бенкендорф не знал, что и сказать.

* * *

На другой день приехал барон Меллер-Закомельский.

– Делайте вид, что мы с вами знакомы, – шепнул ему генерал-майор. – Вчера за столом мне пришлось хвалить вас будущей родне.

– Премного благодарен, – молодой человек пожал протянутую руку. При взгляде на него становилось понятно, почему мадемуазель Шидровская выбрала этого рослого чернобрового красавца. Он сам держал себя с ней очень осторожно, с тем затаенным чувством счастья, какое – признался себе Александр Христофорович – было бы и у него, если бы тогда, в молодости, сумел настоять…

– Отцу жаловали много деревень на Слободщине, – поделился барон. – Но он все пустил по ветру. Нас трое братьев. Жить на что-то надо. Я приехал сюда заняться хозяйством. Думал даже выйти в отставку. Но понял, что ничего не смыслю. Счета, управители. Знаю, что воруют. И не могу понять, где. Едва руки на себя не наложил с тоски. Тут встретил Катю. Судьба. – Он растерянно улыбался.

«Да. И большое состояние». Завидовал ли Александр Христофорович? Хорошо, когда вместе с приданым попадется милая, ласковая, неглупая, недурная собой… Почему всегда мимо него?

Оставалось утешать зыбким будущим.

В Куньем Бенкендорфа ожидало еще одно открытие. Он не терял надежды разведать на счет Романа Шидловского, другого брата предводителя, и его злодейских планов относительно вдовы. Хозяин пригласил гостей бить зайцев. А какие тут еще развлечения? Шли по полю. Меллер шмыгал носом и то и дело пропускал беляков.

– Нет, все-таки странно! – наконец воскликнул он. – Зачем тащиться за тридевять земель в какие-то Водолаги? Ведь мы все сладили! Не пойми чья тетка! Я чувствую себя конем в манеже!

Александр Христофорович расхохотался. Вот как? Молодой человек проведал про смотрины? И, конечно, обескуражен. Столичное воспитание!

– Тут так принято, – отрезал генерал.

На лице барона отразилось отчаяние.

– А вдруг… – Он уже настроил себе радужных планов, карточных домиков и замков на песке.

– Слушайте меня, и все будет хорошо, – сказал ему Бенкендорф. – Поездка для порядка. Родные все решили. Даже если вы не понравитесь почтенной Дуниной, это ее печаль. Но традиций они не нарушат. Будут показывать вас, как медведя на ярмарке.

Капитан вздохнул. Было видно, что он покоряется только ради Катерины. Молодые заметно страдали. И в ознаменование своего молчаливого протеста Закамельский набил гору зайцев, чем немало поразил будущего тестя – глаз-алмаз.

– Вот и мой брат Роман также стреляет! – Может ли кто-то сравниться с Шидловскими? Превзойти их? Только родственник и только вровень!

– А отчего его не видно? – задал Александр Христофорович провокационный вопрос. – Он ездит к Дуниной на Крещение?

– Он оттуда носа не высовывает! – рассмеялся Николай Романович. – Хотел бы я знать, когда этот хитрец в последний раз был дома? Она, слышь ты, за него племянницу хочет выдать. Которая Лизавета, вдова. Он и сам вдовец. Растит дочку. Его супруга, такая была нежная, добрая, стихи писала, померла лет пятнадцать назад. Он и затворился от всех. Даже странно, что теперь выезжает. – Николай Романович заговорщически толкнул генерала в бок. – Видать, хороша вдова! Жаль, приданого за ней – одни детские горшки. Да еще младшая девка больная. Тронутая малость. Которая Олёнка. Покойников видит.

Это уже было ни на что не похоже. Генерал застыл с открытым ртом. Вроде шустрая девчонка…

– Может, ее мать головой об печку стукнула, – ржал предводитель. – Ну да моему брату все едино: он сам богат. Сколько лет землю скупал. Теперь овец испанских разводит. За ним будут как за каменной стеной. Хватит Роману бобылем горе мыкать. А девчонка, глядишь, подомрет. Такие долго не живут. Мы как в Водолаги тронемся, через его имение проезжать будем.

Авентюра вторая. Отступление

Дворяне Белоруссии, которые всегда были поддонками польской шляхты, дорого заплатили за желание избавиться от русского владычества. Их крестьяне сочли себя свободными от ужасного и бедственного рабства. Они взбунтовались и находили в разрушении жилищ своих мелких тиранов столько же варварского наслаждения, сколько последние употребили искусства, чтобы довести их до нищеты.

А.Х. Бенкендорф. «Записки»

Июль – начало августа 1812 года.

Пока шли по Белоруссии – пятки горели. Население чужое, сумрачное, много пьющее и не одушевленное ничем, кроме ненависти к собственным помещикам – полякам. Теперь вышедшие из повиновения холопы азартно резали их, выгребая дворцы подчистую.

Поделом. Здесь разоряли и вымогали последнее, ибо хотели жить в роскоши. А «тяма нема», как говорили мужички. Едва Бонапарт зашевелился на границах, панове взялись точить родовые сабли. И повлеклись к нему на подмогу. Ногу за порог, а быдло с вилами тут как тут.

Русским от этого пользы не было. Одно слово – единоверцы. Ни проводников, ни прокормления. Рисковали, против всякого чаяния, евреи, уже срастившие свои интересы с армией, жившие на поставках, боявшиеся мести. Поляки их ненавидели за торговлю с русскими, крестьяне – за шинки и поминутное разорение. Кто доставлял платья и мебель? У кого шляхта брала в долг? Теперь не хотела отдавать. Тем более с процентами. Зачем? Если можно убить.

И убивали. А потому местечковые коммерсанты жались к отступавшим и под страхом «неистовств» отваживались даже служить проводниками. Летучий корпус разжился таковым в окрестностях Велижа.

Казаки, те сначала вздумали резвиться. Там прихватили зипун, тут выдернули у хозяйки их ушей сережки. Побрали всех свиней в деревеньке и решили накормить шинкаря нечистым мясом. А чтобы ел, ну тискать жену – заартачишься, сам знаешь, что будет.

Было всем по шапке. Очень вовремя в шинок явились командиры.

– Готени! Готени! – вопил хозяин. – Шо за беззаконье! Я вас спрашиваю!

– Поори мне! – цыкнул Бенкендорф. – Я на тебя посмотрю, когда поляки придут. Им о законах рассказывать будешь!

Он грозным рыком разогнал казачков, за которыми уже подглядывали в дверь калмыки: ждали своей очереди. Помог бедной женщине подняться. Принес всевозможные извинения. Презрительно зыркнул на ее мужа. Будут детей резать, он только криком изойдет!

– Почему не уехали?

– Сын болен. Лежит расслабленный.

О такой напасти Александр Христофорович читал только в Библии. Вот ведь занесла судьба!

– Совсем не встает?

– На лошади сидит.

– Собирайтесь. Мы вас при первом соприкосновении с армией скинем.

Шинкарь не знал, кого больше бояться: поляков или казаков. Но, рассудив, что тут он вроде сговорился с офицерами, начал скликать детей.

– Ты, матушка, вот что скажи, – озабоченно осведомился полковник. – Куда мы выгребли? И вообще…

Вопрос был резонным.

Корпус из одного драгунского и трех казачьих полков, по мысли командования, должен был поддержать общее наступление. Ушел от Духовщины в рейд к самой границе Белоруссии. Поначалу их обступали поля да дубравы, дававшие роздых на сухой земле. А потом, минуя сосны, из-под ног вдруг выскочил мокрый ельник. Речки набухли, норовили разлиться в озера, по заболоченным берегам которых с трудом продирались даже видавшие виды казачьи лошади. Ноги у них вязли, брюхо елозило то по тине, то по осоке.

Наступление отменили. Летучий корпус оторвался от общих коммуникаций и пропал в лесах. Не беда. От противника отваливались целые дивизии. Скажем, Евгений Богарне со своими итальянцами. Получил приказ идти параллельно остальной армии, свернул с дороги и растворился в тех же чащебах. Теперь «партизаны»[19] кругами ходили друг за другом, принимая окраинные отряды за границы чужих армий и пребывая в тоскливом «поиске» месторасположения противника.

Вслепую.

Участников партии беспокоил один вопрос: где свои? Своих же, то есть Главную армию – где чужие? А Бенкендорфа, при взгляде на окружающее безлюдье не оставляла мысль: здесь можно не только войну, конец света пересидеть, ничего не узнав о пришествии Антихриста.

Сын шинкаря оказался сметливым парнем. Только уставал быстро. Он облазал все окрестные леса. Где-то под Усвятом на него вышел медведь. До смерти перепугал и послужил причиной прискорбного для родителей расслабления. Впрочем, сам Шлема в ус не дул, потому что болезнь избавила его от необходимости жениться на неинтересной девке. Теперь же война будоражила нервы. Прикинув в уме, он точно указал, где неприятель может разжиться реквизициями. Между Поречьем и Велижем шла густо заселенная полоса: деревня на деревне. Туда и двинули.

Конечно, после этого рейда Шлема получил прозвище Мудрый. Но сам поиск изобиловал горестями и нелепостями. Под Поречьем мужики вырезали и сожгли местечко. И казаки, еще вчера готовые изобидеть матушку своего проводника, теперь крякали и пытались прикрыть ему глаза шапкой:

– Не смотри, ей-богу! Экая страсть!

Тут со Шлемы слетело расслабление. Клин клином. Холопы, как разойдутся, пострашнее медведя будут.

Лишив неприятеля средств к пополнению провианта: иными словами, заставив местных пожечь урожай, раз прятать не хотят – корпус двинулся на Велиж. Там, по старым, еще штабным, сведениям, стояли два французских батальона, которые следовало захватить врасплох.

Регулярный драгунский полк пошел в лоб, прямо на ворота. А казачий авангард Бенкендорфа жахнул по окраине. Солнце еще не поднялось. Форма, и при свете-то многих вводившая в заблуждение, теперь казалась только французской. В какой-то момент Шурка, вскинув саблю, готовился отмахнуть.

– Ополоумел, да?

Серж отбил уже пошедший вниз клинок друга.

Свои своя не познаша!

При этом французы осыпали нападавших пулями из окон, и ретирада из Велижа потребовала от господ командиров кое-какого искусства.

Знатное дело! Нечего сказать.

* * *

Впрочем, случалось и смешное.

Под Дорогобужем, при свальном, кромешном отступлении застряли артиллеристы. Летучий корпус еще не окончательно разделился с армией. Авангард двигался по бровке дороги, стараясь не преграждать путь орудийным упряжкам. На передке одной из пушек сидел раненный в руку капитан и, нянча раздробленную кисть, для порядка поругивал то один, то другой расчет, проходивший мимо.

Увидев командира авангарда, он неожиданно оживился и замахал кивером с помпоном.

– Дорогой ты мой, – обратился артиллерист к Бенкендорфу. – Забери у меня бабу.

Шурка опешил. Нашел время и место! Конечно, у многих есть… Но самому же следовало позаботиться!

– Где ей в отступлении? – продолжал капитан, нимало не смущаясь. – Служит у меня уже год. И какая наводчица! Шарахнуло ее малость. Не контузило. Ни-ни. Просто шлепнуло воздухом. Ну куда я ее?

– Ты чё, с глузду съехал? – осведомился подскакавший Серж. – Какая баба? Хоть красивая?

– Ни-ни, – повторил артиллерист. – Но наводчица…

– На хер мне наводчица? – рявкнул Бенкендорф.

Но все же было интересно. Где он ее взял-то?

– Да с рекрутами и пришла! – раненый чуть не заливался слезами. – Ее, вишь ты, священник спьяну Василием окрестил, вместо Василисы. Так и записали.

– И что? – случай был прелюбопытный.

– Как что? Набор. Никто за нее в рекруты не пошел. Деревня жлобов! Недотыки чертовы!

– Не ругайтесь, – попросил Шурка, секунду назад сорвавшийся сам[20].

– Да я от боли, – извинился капитан. – Ну, возьмите. Сделайте божеское дело.

– Куда ее? – Бенкендорф развел руками. – Мы в рейде. А если казачки шалить вздумают?

– Да она любого казачка уложит, – артиллерист указал на телегу с орудийными ящиками, где, скрючившись и зажав уши руками, сидела девка лет двадцати, одетая по всей форме. – Орясина. И какая наводчица! Ей-богу, жалко.

– Жанна д’Арк! – оборжал Серж.

– Голова еще гудит? – спросил ее Бенкендорф.

– Ой, барин, гудит! – согласилась наводчица. – Но маленечко уже. Не так чтобы…

– Не сомневайтесь, – твердил капитан. – Она смирного поведения.

Василиса была дюжая, поперек себя шире, рябая и, очевидно, не возбуждавшая в артиллеристах тайных мечтаний.

– Как отшить охальника, знаешь?

– Я девушка, – засмущалась та. Но кулаки показала.

– Верхом ездит? – Бенкендорф повернулся к ее начальнику.

– Как на метле.

– Постирать там, сготовить?

Артиллерист, почуяв, что дело слаживается, отчаянно закивал.

– На много человек?

– А хоть на тыщу. Было бы из чего, – храбро ответила Василиса.

Поняв, что командиры сговорились, Шлема подвел ей заводную лошадь.

– Ой, – поразилась девка. – Жиденок!

Ее простодушие не отдавало обычной на польских землях неприязнью. Видела впервые. Смотрела, как на чудо.

– А ты рыжая! – обиделся Шлема. – Балда, дубина стоеросовая!

– Она не хочет тебя обидеть, – шепнул полковник. – И, между прочим, правду говорит: тебе бы надо во что-то переодеться.

Черный сюртучок юноши едва сходился на груди. Штаны до колен и чулки не годились для верховой езды: скоро голени от конского пота покроются язвами. А маленькая плоская шапочка то и дело слетала с темени.

– У меня в мешке портки запасные есть, – сообщила Василиса, глядя на проводника. – Могу поделиться.

– Больно надо, – через губу бросил Шлема. Полковник Иловайский давно обещал ему выправить мундир, если в Духовщине парень достанет ему пару свиней.

С тех пор девка Василиса прилепилась к авангарду. Ездила не шибко. Зато, если случались даровые харчи, готовила на маланьину свадьбу, норовя побольше запихать в Шлему, которого почему-то считала «сироткой».

* * *

Сделав 124 версты за 36 часов – скорость для казачьего авангарда приметная – Бенкендорф выбил неприятеля из Поречья. Городка уже русского, где партизан поддержали охотно и даже весело. Тут-то все и ощутили, что наконец дома. Выдохнули, точно до сих пор сзади им дышали в спину и пытались на ходу срезать подметки.

Жители висели на удилах. Показывали дерзкие следы погромов и святотатств. Жаждали сейчас же переколоть полторы сотни пленных. Но более всего – выспрашивали. Неужели и Москву, как Смоленск? Им отвечали уверенно. Нет. Никогда. Но у самих щемило.

Донцы проскакали через город спокойно. Их родные места расстилались южнее. А немногочисленные драгуны спешились, ушли в сторонку и начали прикладываться к земле. Добрались!

– Что тут? – спросил у полковника вертевшийся рядом Шлема.

Как объяснить? Больше им не будут стрелять в спину.

– У Дорогобужа есть местечко. Можешь там оставить родителей.

Парень затанцевал в седле. Командир не сказал: «остаться». Проводник отряду больше не нужен. Но нужен ординарец, вестовой, посыльный – шустрый, пролазливый, без страха, но с мозгами. Бенкендорф знал, что Шлема не уйдет. Раз показачившись, дома не усидишь.

В Белый, брошенный жителями, сбрелись несколько отрядов, предводимых местными помещиками. Диво дивное! Оказывается, не всех и не везде резали.

– Ваше дело – вредить, – прямо сказал им Шурка. – Тревожить поминутно. То там, то здесь. Поджигать. Захватывать курьеров. Пересылать нам сведения.

– Москву-то…

Что было для этих людей в Первопрестольной? Городе, который они отродясь не видели и вряд ли увидят? Уж, конечно, не сытый, богатый народ. Не магазины и лавки. Не мосты и прущие через парапеты набережной нескучные сады. Здесь дорожились святынями, сложенными в белые дарохранительницы соборов. И площадью. И стенами. И гробами старых государей.

Бенкендорф молча тронул пятками бока лошади. Москва и ему представлялась непреодолимым рубежом.

* * *

Еще на краешке Смоленских земель, в селе Самойлове под Гжатском, казаки, споткнувшись об околицу, обнаружили мародеров. Большинство порубили сразу, к вящей радости мужиков и особенно баб. Но человек сто засело в каретном сарае возле господского дома. Откуда вело прицельный огонь и вовсе не собиралось сдаваться.

Потери наступавшей стороны составили около десятка убитыми, что разозлило донцов, и те бросились на штурм. Чтобы их всех не положили тут же, Бенкендорф спешил два эскадрона драгун, велел примкнуть штыки и помочь иррегулярной братии. Мародеры отбивались с храбростью обреченных, но, наконец, вломившиеся казаки перебили почти всех.

Мужики приходили ныть, чтобы им отдали пленных на истязание, которое перед смертью они полагали естественной расплатой за грабеж.

– Им же на небесах легче будет, – степенно рассуждал староста, – если здесь отмучаются. Вы гляньте, что они творили.

В доказательство была представлена церковь с сорванными окладами и загаженным полом.

– А вы куда смотрели? – огрызнулся Шурка.

Не получив неприятелей, крестьяне взялись за своих.

– Дозвольте нам дуру-то нашу, Кузьминичну, утопить? – вновь вышел с предложением староста. – Она французу серебро выдала.

– Какое серебро? – хмуро осведомился полковник. Жители Самойлова нравились ему все меньше.

Оказалось, что после отъезда барыни дворовые вырыли в подвале яму, куда схоронили из ее скарба все, что блестело. Но ключница открыла место врагу.

– Должно быть, ее били? Принуждали? – осведомился сердобольный Серж.

– Как без этого? – мужики переминались с ноги на ногу. – До сих пор на животе лежит. Говорит, кости переломали. Так мы ее утопим?

– Чтобы меньше мучилась? – уточнил Бенкендорф. – Ой, не о барском добре у вас душа разболелась. Сами хотели серебра загрести?

В ответ крестьяне возбужденно загудели: и в мыслях не было, как можно?

– Кузьминичну свою оставьте перед барыней ответ держать. Как вернется…

– Вернется она, держи карман! – раздались возгласы из толпы. – Наша барыня давно тю-тю! К французу подалась!

Серж поманил друга пальцем.

– Знаешь, чье имение? Princesse Alexis.

Шурка присвистнул. Александра Голицына была известной в свете ханжой. Тайной католичкой. Везде возила с собой аббатов и готовилась сама ехать в Америку, проповедовать среди дикарей.

Крестьянам между тем представлялось, будто хозяйка, водя дружбу со схизматиками, навела на их деревню французов.

– Вот тебе аббат Николь! Вот аббат Саландр! Вот аббат Мерсье! – вопили они под окнами разграбленного дома.

Серж, стоя на крыльце, помирал со смеху. Все перечисленные были его преподавателями в пансионе, где Шурка учился четырьмя годами старше. Он тоже давился хохотом, при этих грозных для детского слуха именах.

Пошли в господский дом. Тот был пуст. Даже окна выбиты. В продуваемой ветром анфиладе хлопали двери. Под ногами скрипели осколки стекла, а где-то вдалеке били часы.

Друзья миновали несколько парадных залов, приблизились к жилым. Опочивальня княгини. Молельня.

– Давно не видел! – Серж нажал на ручку двери.

Строгий кипарисовый крест. Скамеечка, похожая на стул с опиленными ножками. На аналое вместо Библии – хлыст для самобичевания – изящный, с ручной из слоновой кости и шелковыми языками.

– По-моему, дама развлекалась.

Лаковое бюро у стены было до отказа набито французскими журналами. Стали вытаскивать, и на Бюхну рухнула папка отлично отпечатанных листков фривольного содержания. Фрагонар в подробностях!

Сгибаясь от смеха, друзья забрали сокровище с собой, чтобы всучить казакам. Те плевались, но развратились легко и до ночи донимали Василису. Офицерам пришлось забрать девку в дом.

* * *

Еще удивительнее была история о том, как они проспали Бородино. В прямом смысле. Рухнули, наломавшись за день, с коней, и забылись. Впрочем, к Бородину никто специально не спешил. Слова такого не знали. Армия отступала. Летучий корпус шел к ней на соединение. После рейда, уничтожавшего чужие фуражирные команды, авангард выгреб на дорогу из Можайска в Волоколамск и остановился в деревне Сорочнево. Временами ветром доносило далекую канонаду, и следовало бы догадаться, что верстах в тридцати идет большое сражение.

Но никому и в голову не пришло. Упасть и умереть – таков был итог дня. С утра начали приводить пойманных французов, блуждавших по деревням в поисках пищи и убежища. Они рассказывали о страшном побоище, устроенном на подступах к столице, и затруднялись уточнить, каковы потери. Одно знали точно – поле боя осталось за Бонапартом. И снова: «Vive l’Empereur!» Старая песня, которую Бенкендорф слушал аж с 1807 года. Если император «vive», то куда же вы подались от его армии? Тут обнаруживалось, что одни итальянцы, другие с берегов Рейна, третьи вообще не пойми как из Египта. Какого ляда пришли – не своей волей. А как уйдут – сами не знают.

– Костей не соберете, – просто говорил им Шурка на том языке, на котором было понятно. – Молитесь, что в плен попали, отправят вас в тылы. Там дождетесь мира.

Но его заверяли: император взял Москву, скоро войне конец. Сердце холодело от таких известий. Оставив Бенкендорфа за старшего, Винценгероде поспешил в Главную квартиру, узнать о происшествиях. Ему было твердо сказано, что армия отошла от Бородина и готовится к новому сражению. Которого не последовало.

Ужас охватил всех. Им велели оборонять переправу у Хорошево, через которую двигалась основанная армия. А потом самим уходить от преследования у села Троице-Лыково. Неприятель навалился на четырехтысячный отряд двадцатью тысячами. Крепкое было давилово на крошечном мосточке у Саввино-Сторожевского монастыря. Казаков похоронили несколько сотен, и, только когда от Хорошево прискакал гонец – дело кончено – смогли отступить.

В другое время шли бы вслепую. Но теперь отсветы пожарищ освещали дорогу. Деревни, стога сена, хлеб на корню – все делалось добычей огня. Это ободрило бы всякого, кто сумел бы сложить в голове количество голодных французов с отсутствием продовольствия. Но отстраниться от жуткой картины не удавалось. Шурка смотрел на товарищей и понимал, что кроме копоти их лица покрывают крошечные капельки крови, выходившей вместе с потом.

У Лыково ждал сюрприз: единственный паром сожгли.

– Пойдем вплавь, – распорядился Бенкендорф. – Драгунам делать все по-казачьи.

Тут выяснилось, что часть офицеров ни разу в жизни не заходила в реку. Не солдаты. Деревенские плавают, как рыбы. А вот их благородные господа…

– Утонете, никто плакать не будет, – рассердился Шурка. Но приказал способным плыть, облегчить лошадей, а неспособным – куда уж их девать – остаться в седлах и стараться не соскальзывать.

С грехом пополам переправились. Без потерь. Но Бенкендорф гласно стыдил драгунских офицеров, вменив в обязанность, пока лето – война не война – научиться плавать.

Французы шли уверенно. Если раньше их удавалось обмануть, внушив иллюзию большой численности, то, почуяв впереди награду за труды – богатый город – они ставили во главу колонн артиллерию и ее огнем сметали перед собой любые препятствия. В том числе и Шуркин авангард, превращенный в арьергард остального Летучего корпуса.

Уже как-то уложили в голове, что из Москвы уходят. Но пройти через сам город, насладившись зрелищем паники и отчаяния, – другое дело. Люди хлынули изо всех ворот, одним своим видом наводя ужас на жителей окрестных деревень. Впрочем, имелись и такие, кто уверял, что французы – культурный народ – и никакого притеснения горожанам не будет. Брал же Наполеон в Европе столицы. Их слушали мало. То Европа, то мы. Нам пардону не дадут. Не по той цене идем.

Победитель уже вползал в Москву. Отряд Бенкендорфа промчался по самой окраине до Ярославской заставы, где ему на хвост наступили французы. Пришлось огрызаться. А жители все текли мимо, все катили повозки, все волокли мешки. Тысячи и тысячи, никому не нужных, покидавших еще целые дома, навек лишившихся нажитого, похоронивших надежды. Самые нечувствительные сердца содрогались от нестройного шума: топота ног, криков, скрипа колес и нараставшего гула – то входил враг.

И хотя руки делали привычную работу, отчаяние было общим. Мы проиграли.

Глава 3. Хозяева Чистых вод

Конец января 1817 года. Харьковская губерния.

Дни летели быстро, и вскоре обитатели Куньего собрались в дорогу. Ведь до Водолаг требовалось добираться по зимнему короткому «свиту». Затемно стали грузить сани. На радость княгине Куракиной – целый поезд. Захватили две подводы смоляных факелов. Бочки со смолой. Мало ли, где придется стоять. Вдруг метель?

Наконец тронулись, с гайдуками, с песнями, с колокольцами. С прощальным звоном малого колокола в спину. (Большой Николай Романович, как обещал, велел снять.) С благословением священника в спину и с поклонами жителей деревни. Все-таки хорошо, когда баре уезжают на праздник! Без них вольготнее.

Барам тоже было хорошо. Под полом их крытых возков тлели угли в медных жаровнях с крышками, прогревая всех задрогших. Молодые ехали раздельно, но на каждой остановке видались и ежеминутно пересылались коротенькими записками, отчего между их возками непрерывно сновал на лошади мальчик-казачок. Этот амур в овчинном тулупчике и белой папахе явно заработал на пряники.

Наконец приблизились к Богуславскому имению Романа Романовича.

– Самого-то его нет, – приказал передать предводитель. – Ну хоть посмотрите, как мы, Шидловские, развернулись.

Посмотреть было на что. Отсюда дорога выворачивала на Ростов, но помещичий поезд покатил к Северному Донцу, миновал деревню Левковку и пошел под уклон. Бенкендорф прильнул к окну и тут же распахнул дверцу, чтобы в живую полюбоваться видом. С холма открывалась река, за ней стеной хвойный бор – темно-зеленый на фоне белых снегов и серой ледяной ленты. А среди него путеводной звездочкой – золотой купол храма в деревне Норовке.

– Были земли господ Норовых. Брат купил, – передал казачок слова Николая Романовича. Тот тоже отворил дверь возка и глядел на красоту. – А левее, левее, вдали – деревня Акилина, бывшая Донец-Захаржевских. Вон как он широко захватывает. Все наше будет!

Бенкендорф не понимал этого азарта. «Вы хоть то, что есть, освойте!» Но предводитель, не чувствуя бестактности, продолжал жать на рану.

– Как женится, Акилину супруге отпишет. Чтобы сиротам пошла. От него не убудет.

Александр Христофорович почувствовал себя совсем никчемным. «Куда я лезу?» Ему бы, как Меллеру, жениться на деньгах. Но у того и сердце пошло в расход – Катерина Николаевна стоила.

Водолаги открылись уже в сумерках. Пойма реки Мжи когда-то давала защиту острогу, а теперь длинной деревне с храмом, с усадьбой, со службами и с господским домом на юру. Красота здешних мест могла бы поразить Шурку, если бы он уже не ощетинился. Бедняга капитан тоже напрягся, предчувствуя, что именно он – главное развлечение. Его станут вертеть и пробовать на зуб. Что как опозорится?

– Говорите по-французски, – посоветовал генерал. – А по-русски только: «У нас в Санкт-Петербурге». От вас и отстанут.

– Но так я покажу свое презрение.

– А вы его не испытываете?

На лице Меллера было написано: меня бы не трогали, и я бы не тронул.

Господский дом с башенками уже светился сквозь сумеречную громаду парка. Туда съехалась туча гостей. Человек триста, не меньше.

– Думаю, нам будет менее удобно, чем у Шидловских. Где на всю эту ораву комнат напастись? – Но генерал ошибся, ибо хоромы, как и блюда за столом, полагались по чинам. Кто-то и в гостиной на ковре поспит, чьим-то детям постелят сена в бане. А для княгини Куракиной с челядью будет особый флигель. Что же до командира дивизии – люб он Марии Дмитриевне не люб – чистая комната и человек к услужению.

Их встречали. И селили. И звали к вечернему столу. За который нынче садилось полторы сотни персон. Остальные – слуги, их кормили в кухонном флигеле. Сама хозяйка во главе. По правую руку от нее почетные гости. По левую – череда домашних. Боже, сколько дочерей, зятьев и внуков! Бенкендорф заметил Елизавету Андреевну, очень далеко, за головами и спинами родни, и сразу ощутил неладное, так напряжена и неестественна казалась госпожа Бибикова. Натянуто улыбалась, кивала, передавала кушанья. Но сама брала мало, точно не хотела объедать. Посмотри, дурочка, остатки этой роскоши пойдут свиньям!

Шурка всегда страдал оттого, что чувствовал состояние других людей. Но сейчас за это стоило благодарить Бога. Он зря боялся местной простоты и грубости! Где угодно может родиться деликатный человек, и разве при дворе мало настоящих вахлаков, скрывающих внутреннюю тупость за лощеными манерами? Елизавета Андреевна мучилась каждую минуту своей жизни, ибо все происходящее принимала как милостыню. «Еще немного, и у нее начнутся нервные припадки, – подумал Бенкендорф. – Если уже не начались». Да, ей легче было доить корову. Есть сено, а не белужий бок. Но ради детей…

Александр Христофорович внимательнее присмотрелся к младшей – девчонки сидели по обе стороны от матери, она сама приглядывала за их тарелками: если надо, разрезала кусочки мяса, убирала жир, подцепляла ложкой выпавшую из пирога начинку. Олёнка не выглядела ни малохольной, ни испуганной. Конечно, Катя побойчее, но она и на год старше. Чего болтают? Языки без костей!

В эту минуту в столовую, церемонно извинившись перед хозяйкой, вошел Роман Шидловский. Весьма почтенный господин, лет под шестьдесят. Румяный, гладкий, бодрый. В прекрасном бархатном кафтане, в полосатой шелковой жилетке с искрой и в галстуке, заколотом булавкой с бриллиантом. От него так и веяло благополучием. Здоровой, безмятежной жизнью. Шурка почему-то смутился и спрятал свое вечно помятое лицо в ладонях. Этот господин бил его, как туз валета, возомнившего себя королем козырной масти. Между тем Шидловский был всего-навсего отставным прапорщиком, а Бенкендорф всю жизнь топтался на полях сражений, но так ничего себе и не вытоптал.

Хозяйка аж привстала со стула, радушным жестом указывая гостю его место подле себя:

– Просим, просим, дорогой Роман Романович.

– Как вы думаете, – зашептал на ухо генералу Меллер-Закамельский, усаженный тут же, но левее. – Мы не должны возмутиться? По чинам он не может сидеть выше нас…

– Хотите скандала? – прямо спросил Александр Христофорович.

– Я? Да лучше бы меня вообще никто не видел.

– Тогда молчите. Знаете поговорку про чужой монастырь? Нам со своим уставом караульной службы здесь не будут рады.

И тут его взгляд снова упал на Олёнку. Девочка, заметив Шидловского – надо признать, весьма далеко находившегося от нее, – вся побелела. Положила ложку и начала медленно сползать под стол. В самом Романе Романовиче ничего страшного не было. Даже напротив. Он улыбался и время от времени бросал на вдову просительные взгляды. Но ее дочь смотрела как бы не совсем на гостя, а ему за спину. И с каждой секундой все отчаяннее хватала воздух губами.

Мать спохватилась первой. Тетка за ней.

– Лиза, да выведи же ее! – воскликнула госпожа Дунина уже в спину племяннице, которая подхватила ребенка на руки и понесла вон из гостиной.

За столом зашушукались: «Падучая, падучая».

Ничуть не падучая! Падучих он не видел!

Бенкендорф дорого бы дал, чтобы очутиться сейчас в сенях, рядом с Елизаветой Андреевной, спросить, что случилось, ободрить, ну и вообще обратить на себя внимание.

– Жалко девчонку, – протянул барон. – Хорошенькая. А мне тоже этот господин не нравится.

– Ничего, – усмехнулся генерал. – Вы здесь обживетесь, начнете к нему в гости езжать, примиритесь с теснотой местного общежития.

– Нет, – покачал головой капитан. – У вас была контузия?

– У кого не было?

– Я помню, в первые дни после лежал и видел какие-то тени. Серые. Мечутся мимо кровати. И холодом ведет. Потом отпустило.

– У всех по-разному, – буркнул Александр Христофорович. Хватит с него и глухоты с заиканием!

– Так вот, этот человек, он не один, – вдруг выпалил Меллер.

Бенкендорф посмотрел на достойного жениха мадемуазель Шидловской.

– Остерегитесь. Не обнаруживайте подобных мыслей в широком кругу. Вас почтут сумасшедшим.

* * *

Вечером Александр Христофорович поднялся к себе в комнату. Он не делил ее с Меллером, хотя мог. У добрейшей Марии Дмитриевны нашлись «каморы про всех панов». Прибыл бы сам император, она бы и его поселила по-королевски.

Печь потрескивала. Генерал проверил вьюшки и счел нужным оставить их открытыми. Была охота угорать!

Сквозняк слабо шевелил занавеску. Перина поднималась кучевым облаком. От простыней исходило тепло. С минуту подождав денщика, Бенкендорф стал раздеваться сам. Он не сразу вспомнил, что приказал Потапычу посидеть-поболтать-поразведать у челяди на кухне, что здесь и как. Даже отдал бутылку полтавской вишневой наливки: пусть угостит, к нему расположатся. Отставной унтер был смышлен и исправен, разве что ворчлив.

Словом, ждать помощи сегодня не приходилось, и генерал не без труда сам стащил сапоги. Бросил их под стол и полез под одеяло.

Дверь скрипнула. Потом плотно закрылась с внутренней стороны, и испуганный шепот спросил:

– Вы одни?

Вместо ответа, Шурка закивал. Словно язык проглотил. Хотя случались с ним и такие пассажи: чего теряться?

Задвижка щелкнула, и к его кровати подошла Елизавета Андреевна. В ней не было всегдашней принужденности. Но не было и уверенности.

– Если вы против, я уйду.

Он опять замотал головой. Поймал ее руку и потянул к себе.

– Нашим детям мы будем говорить, что вы оказали достойное сопротивление.

* * *

На другое утро снег сиял, и все поехали кататься. Но Александра Христофоровича призвала к себе госпожа Дунина, удостоив высокой чести – держать совет.

Накануне прибыли дрожки с телом несчастной горничной. Надобно было решить, как ее похоронят: в ограде возле церкви или как самоубийцу. Прикопают на перекрестке – добрым людям на страх, лунным ночам на украшение.

– Сударыня, – генерал поклонился. – Известия от председателя Уголовной палаты, – он не стал скрывать от Марии Дмитриевны письма, – однозначно указывают, что девка не хотела наложить руки. Только попугать. Зачем – другой вопрос. Мы его сейчас не решим. Но Орысю утянула на дно медь. Ее можно отпевать и везти на кладбище.

– Камень с души! – Дунина широко перекрестилась. – А то уж и дворня, и деревня дуют в одну дуду. Нам бы утопленницы не надо, – хозяйка понизила голос. – Тутошний народ всякого стога боится. У того коня сглазили, у той корова не доится, дети померли от золотухи… За каждым кустом то вурдалак, то оборотень.

– Стало быть, вы довольны? – уточнил Александр Христофорович.

Хозяйка усадьбы помялась.

– Вы бы мне этот медяк оставили. Ведь в Харькове больше дознавать не будут. А я, может, чего и сведаю стороной. Все же неясно, кто и зачем дуреху мою на смертный грех подбил?

Бенкендорф вынул из кармана монету – специально прихватил, когда шел к Марии Дмитриевне.

– Дело не окончено, и «сведаем» мы стороной много разного, – протянул он.

Почтенная дама напряглась. Хотела что-то сказать, но не решилась. Даже рассердилась на себя за мысли об откровенности. И жестко отрезала:

– Вот еще что. Племянница моя уже сосватана. Не крутитесь возле. Не морочте бабе голову.

Бенкендорф в душе усмехнулся, припомнив торопливые ночные ласки, точно госпожа Бибикова хотела накопить их впрок, как готовят сено на зиму.

– А ее согласия спросили?

Мария Дмитриевна откинулась в кресле и сложила на груди руки.

– Да кто вы таков, чтобы вопросы задавать? Меня ни батюшка, ни муж не повещали, когда в церковь повели. Живу – долг блюду. Такова наша доля. А счастье Господь на небесах кует.

Александр Христофорович не был расположен выслушивать благие рассуждения, которыми прикрыты земные расчеты.

– Должен напомнить, мадам, что «насильный брак» – статья в законодательстве. Многие претерпеваются к мужьям. Но вы, коли батюшка вашего желания не спросил, имели право и в суд подать.

Оставив почтенную матрону, как громом пораженную подобной мыслью, генерал направился к себе. Он досадовал, что не катается с остальными в санях, не видит пестрой толпы и не перемигивается с Елизаветой Андреевной. Было бы до щекотания в носу интересно наблюдать ее испуг от сегодняшней встречи – днем, на свету, после ночного приключения. Она подошла ему сразу. Как перчатка по руке. Оставалось только заключить, что, создавая эту женщину, Бог думал о нем.

* * *

В комнате хозяина ждал денщик. Он вернулся под утро и был снулый, как наглотавшаяся воздуха рыба.

– Потапыч, – генерал толкнул унтера в плечо, – узнал чего?

– Э-э, барин, – протянул утомленный Санчо Панса и стал заваливаться за косяк двери.

– Ну ты не боец, – снисходительно бросил Бенкендорф и, не получив ответа, отправился пройтись.

Он впервые видел усадьбу Дуниной днем. Тут бы надо сказать что-нибудь патетическое. Но ни яблоневые сады до самой Мжи – ровные ряды плодовых деревьев, сбегавших по пригоркам к берегу и летом клонившие ветки над водами, – ни целая череда оранжерей, стеклышки которых запотели изнутри от дыхания сотен апельсиновых деревьев, ни каретные сараи и конюшни на эскадрон лошадей сейчас не понравились генералу в свете услышанного от хозяйки. Вот он же будет морочить бабе голову! Хотя бы потому что ей самой это нравится.

Катание закончилось весьма неожиданно. Стоило саням вывернуть на центральную аллею, засаженную буковыми деревьями и ведущую к парадному входу в дом, как невесть откуда появились два лося. Сохатые шли через парк в неоправданной надежде выбрести к родному лесу. Вероятно, они протопали по льду с противоположной стороны реки, где в отдалении серой стеной маячил ельник. Смотреть на диво высыпала вся дворня. Раскрасневшиеся бабы-прачки с закатанными рукавами, мужичье с оглоблями в руках, вечно вертевшаяся под ногами ребятня. Ни клубы пара, вырывавшиеся из поварни, ни всеобщее ласковое приставание не смущало гостей. Они стояли, как две громадины, терпя любопытных, пока Елизавета Андреевна – оказывается, она никуда не ездила! – не вышла из дому с деревянным ведром и не начала рассыпать у крыльца квашеную капусту.

– Лось, он соль любит, – рассудительно заявил кто-то в толпе.

Тут подъехали и пестрые сани с гомонящей толпой гостей. Но даже скрип полозьев, храп и топот лошадей, почуявших зверье, не оторвали сохатых от трапезы. К ним подступили новые любопытные. Трогали за теплые шерстистые бока, касались рогов, трепали по загривку. А ведь один удар длинной, несуразной ноги – и поминай, как звали!

Шурка тоже подошел. Он любил лосей, потому что они были нескладными и, несмотря на грозные рога, имели добрейший вид – может, из-за толстых носов и отвислых губ? Вместе с десятком рук его ладонь тоже коснулась горячего бока, потом похожего на кочку с болотной травой загривка. Звери ничего не замечали, уписывая капусту со снега. И вдруг… Бенкендорф ладонью почувствовал дрожь, прошедшую под кожей животного. В следующую минуту сохатый бросил жевать, поднял голову и ломанулся сквозь толпу прочь. За ним поспешал другой. К счастью, люди вовремя успели отскочить. Только пара баб, шедших с реки с полными ведрами, были отброшены в сторону, в снег. Но без смертоубийства.

Звери мчались, проламывая наст, не разбирая дороги, точно их кто-то напугал. Они скатились с берега на лед и на разъезжающихся ногах понеслись к далекому лесу.

– Эх, жаль, ружье далеко! – услышал Шурка полный досады голос. На крыльцо вышел Роман Романович Шидловский в бобровом тулупе и картузе с козырьком поверх вязаной шапочки.

«Чтоб тебя!» – рассердился генерал. Было очевидно, что звери испугались именно его.

– У меня близ Норовки охотничьи угодья, – продолжал Шидловский. – Кабаны захаживают, не то что лоси. А лис, волков, медведей – не счесть. На зайцах в лесу поскальзываешься. Колоды с медом – хоть бы и вашего роста человек – упадет, потонет.

Это прозвучало почти угрожающе, но Бенкендорф пропустил хвастовство мимо ушей. Будет он еще отвечать, когда к нему первым обращается отставной прапорщик!

Внимание генерала привлекла Олёнка, стоявшая чуть в отдалении и сосредоточенно ковырявшая в носу. Ее возили кататься, но не мать, а развеселые тетки – дочери Дуниной – со своими детьми. Теперь все повалили в дом, а маленькая Бибикова ждала, когда кто-нибудь выйдет за ней.

– Чего стоим, ворон ловим? – осведомился Александр Христофорович, беря ее за руку. – Замерзнешь.

Олёнка очень легко отдала ему ладонь, но в дом не торопилась.

– Бачив який дядька? – спросила она. – Зараз лошадок напугав.

– Каких лошадок? – не понял Бенкендорф.

– С рогими.

Речь шла о лосях. А что за дядька, генерал даже не усомнился. К ним подошла рассудительная Катя и тоже взяла сестру за руку.

– Она еще сопливая, – со светскими, извиняющимися нотками произнесла старшая мадемуазель Бибикова. – Толком русского языка не помнит. Как здесь говорят, так и лопочет. Пойдем, кулёма. – Катя потянула младшую за собой.

– Ни, – Олёнка помотала головой. – Там дядька. Страшный. Бачила, як лошадки убегли?

– Чем же он так страшен? – Бенкендорф присел на корточки.

– А у тоби нос довгий! – рассмеялась Олёнка. – За им зверушки ходят. Яких он постреляв. И людины.

Шурка почувствовал, что у него по спине пробежал холод.

– Слушай, барышня, – сказал он серьезно. – Сейчас за многими караваны ходят…

– Ни, – по-прежнему весело отозвалась Олёнка. – Тоби не шукают. Тоби отпустили.

Прежде чем меньшая мадемуазель Бибикова продолжила выдавать секреты вселенной, Катя с отчаянием выкрикнула:

– Да замолчи же! Нас и так считают… Ты невозможная!

Олёнка зашмыгала носом. Ей было досадно, что она расстроила сестру. Но девочка решительно не понимала, почему окружающие шарахаются от самых простых вещей.

– Ты, между прочим, обещал нас катать! – тоном судебного обвинителя заявила Катя. – А сам проспал!

«У меня были уважительные причины».

– Катай сейчас!

Интересно, почему от господина Шидловского они ничего не требуют?

* * *

История с лосями закончилась к обеду. Прокатав на горке дочек госпожи Бибиковой, генерал опоздал на полтора часа, и гости благополучно откушали без него. Зато Елизавета Андреевна устроила девицам головомойку за то, что, не спросясь матери, отлучились с чужим человеком. Хотя она отлично знала, где они, и даже послала горничную приглядывать из-за угла сарая.

– Лиза, накорми этих оглашенных! – Хозяйка усадьбы, видимо, считала вполне безопасным, если гость будет «морочить голову» детям, а не самой племяннице. Тут она глубоко ошибалась.

Елизавета Андреевна не стала сажать вновь прибывших за опустевший стол, с которого девки уже убирали посуду.

– Вы все втроем мокрые, как будто просидели в сугробе! – неодобрительно бросила она. – Ступайте, переоденьтесь и спускайтесь в буфетную. Там накрою.

Девчонки побежали в свои комнаты, бросив мокрые валенки на пороге и топоча по холщовым дорожкам вязаными носками с мерзлыми катушками снега. Александр Христофорович в раздумье снял насквозь мокрую шинель. Куда ее?

– Дайте. – Госпожа Бибикова стояла за спиной. – На печку положу. Пусть ваш денщик потом возьмет.

Они очутились друг против друга в полутемных сенях. Окно на улицу было заставлено деревянным щитком, чтобы не задувало.

– Зачем вы это делаете? – Ее подбородок уперся ему в грудь. – Они маленькие. Привяжутся, потом будут плакать.

– А вы? – Бенкендорф попытался ее обнять, но Елизавета Андреевна ушла из-под руки.

– Мои слезы никому не помеха.

В этот момент в сени ввалились тоже мокрые, раскрасневшиеся и веселые Катерина Шидловская с капитаном Меллером. Оказывается, они катались на другой стороне горы, где круче.

– Блестящая идея! Я лет с тринадцати на ледянке не сидел! – сообщил барон. – Нас уже ругают?

– Не очень, – флегматично бросил генерал. – Вернее, на вас уже махнули рукой. Конечно, вы нарушаете правила. Но…

– Но, но, но, – сорвался Закамельский, – меня вчера восемь «тетушек» в гостиной ели, как крокодилы жертву. Медленно, по кускам. «А почему вы отвергли мадемуазель Ольшанскую? А отчего ваш выбор пал не на девицу Бекетову?» Я тех мамзелей в глаза не видел!

Катерина насупилась.

– И видеть не хочу! – капитан приобнял невесту и, не смущаясь постороннего, чмокнул в висок, с которого съехала лисья шапка. – Кормить нас будут?

– Велели идти в буфетную.

Бенкендорф не стал распугивать молодых гневным напоминанием о приличиях. Слишком откровенным и бесстыдным было их счастье. Он поднялся к себе в комнату, где Потапыч уже продрал осовелые глаза и таращился на белый свет, не понимая, сколько времени.

– Обед проспал! – беззлобно сообщил ему барин. – Надеюсь, есть что сказать? – Он знаками потребовал чистой сухой одежды и, пока унтер, кряхтя, выдавал то рубашку, то панталоны, наставлял Потапыча на путь истинный: – Я тебя послал, не чтоб ты пил, а чтоб слушал…

– Я слушал, – ворчливо огрызался Потапыч. – Уши развеся. А они тем временем надергались наливки и давай хозяев честить.

– И?

– Барыня уже не так богата, как говорят. Ее земли Роман Шидловский со всех сторон зажал. У него заводы дают по восемьсот ведер горячего вина в год[21]. А у других по пятьсот… Как женится, оттягает у братьев дворец в Мерчике, будет там жить. Одного боится: девчонка у Бибиковой хворая. Что если и другие дети будут, – Потапыч повертел у виска пальцем, после чего запустил всю пятерню в волосы и поскреб их с таким остервенением, будто там засел батальон невидимых французов.

– Не чешись, – взвыл генерал. – Сколько раз говорено! В приличном доме!

– Нет у вас приличного дома, – огрызнулся денщик. – Как заведете, я мигом брошу.

Барин отвернулся к окну, чтобы не чертыхаться.

– Так вот, – гнул унтер. – Здешние помещики на заводы и мельни из своих крестьян нанимают. За процент муки или вина. А в прошлом году Роману двойной прибыток вышел: он пригнал откуда-то из Сибири отходников. Так они совсем за гроши согласились. И свои же крестьяне Роману петуха хотят пустить. Ведь им-то убыток.

– Интересная теория.

– Чегось?

– Дальше.

Потапыч зевнул.

– Спекси я, барин, – признал он. – Отселя ничего не помню. Может, если посплю…

Бенкендорф махнул рукой. И без того любопытно.

Унтер улегся на свою шинель в углу и, уже засыпая, пробурчал:

– Чудной народ! Подумаешь, соплюшка мертвяков видит. Да шарахнуть раз колоколом…

Генерал подсочил к нему и, напугав до одури, схватил за грудки.

– Каким колоколом? Потапыч, каким колоколом?

Денщик снова всколыхнулся и сел, мотая головой.

– Известно, каким. Медным. Церковным.

– Говори! Что я из тебя слова тяну?!

– Ну так, понятное ж дело. Все дети, как подрастут, начнут друг друга байками стращать. И самим чер-те чего видится. Тут мать смекает, пора вести на колокольню. Даст звонарю денежку. Подымутся на самую что ни на есть верхотуру. Глянь, дитятко, туда-сюда. А звонарь тем временем сзади ка-ак жахнет! Главно-дело за руку мальца держать. Чтоб от испуга не сиганул с колокольни. А как придет в себя, вся дурь-то из него и вышла.

Генерал немедленно вообразил Меллера на колокольне.

– И где так делают? – осведомился он.

– Да у нас под Тверью. И под Ростовом. Я думал, везде.

К столу Бенкендорф спустился сильно озабоченным. Олёнка была мала для подобных экспериментов. Судя по рассказу Потапыча, тверским ребятишкам колокол помогал попозже. Но что делать? Поговорить с Елизаветой Андреевной? Сама испугается.

В буфетной за раздвижным столом, покрытым белой крахмальной скатертью с богатейшей красно-черной вышивкой по краям, уже сидели «пан и панночка» – будущие Меллеры. Но они были настолько поглощены друг другом, что их можно было тыкать вилкой, все равно бы не отозвались.

Девчонки болтали в воздухе ногами. Мать разливала им по тарелкам дымящийся рассольник.

– Опять опаздываете, – с укоризной сказала она.

Бенкендорф сел, и когда ее рука с половником зависла над его тарелкой, наградил Елизавету Андреевну поцелуем в запястье. Та чуть не выронила поварешку от негодования. Хорош кавалер! Что дама должна держать? Цветы, подарок, любовное письмо…

– Вы ужасны, – сообщила госпожа Бибикова. Она хотела бы добавить: «Я не давала вам повода…» Но не могла. Повод был дан. Она вдруг поняла, что этот человек с каждым разом будет захватывать все большие и большие прав. Что он очень уютно чувствует себя вот за таким столом. И никуда не уйдет.

* * *

Когда обед закончился и госпожа Бибикова увела детей, генерал повернулся к Меллеру-Закамельскому. Тот сидел, откинувшись, и мечтательно смотрел в одну точку. Катерину Николаевну позвал отец, и жених впал в блаженное оцепенение.

– Мне нужна ваша помощь. – Бенкендорф несколько раз щелкнул перед носом капитана пальцами. Но не прежде добился ответа, как, подойдя к рукомойнику, набрав в горсть воды и брызнув в лицо счастливца.

– Весь к вашим услугам, – машинально отозвался тот.

Пока генерал излагал дело, барон несколько раз терял нить, но когда краткий план операции обрисовался, проявил неожиданный интерес.

– Я тоже пойду. Ну, на колокольню. Я вам говорил о контузии.

«Господи, почему наши звонари не лечат от заикания?»

– Сейчас дети спят. Часам к пяти их оденут и выведут гулять. Попросите Катерину набиться в провожатые. Олёнку надо заманить на верхотуру.

«Понял, понял», – закивал Меллер. Он не был уверен, что сумеет объяснить мадемуазель Шидловской происходящее. Но чувствовал, что, по его просьбе, она сделает. Лишь бы жених был доволен.

Звонарю Шурка посулил рубль серебром, если шарахнет как следует. Детина был удивлен: местные отродясь так не поступали. Но смекнул: ежели барская девчонка исцелится, к нему толпами повалят мамаши из окрестных деревень, и тогда меди не будет перевода.

Меллер с невестой поспели вовремя. Но вели обеих сестер Бибиковых.

– Я тоже хочу на колокольню, – заявила Катя. Сути происходящего она не знала, а хотела посмотреть окрест.

«А, двоих сразу, – махнул рукой Бенкендорф. – Для страховки».

Беспечно болтая, они начали подниматься по лестнице. Ступеньки были крутыми, потолок низким, а стены узкими. Девчонок нельзя было взять на руки, и приходилось всю дорогу развлекать их рассказами, как гоняли французов и сколько их потопло. Катя слушала с людоедским удовольствием. А Олёнка вдруг заплакала:

– Жавко усих.

«Сердечко доброе!» Они почти пришли. Верхняя площадка, где висели колокола, была открытой. Ветер продувал ее насквозь. Звонарь изготовился.

Шукра сжал руку Олёнки и махнул детине. Меллер тем временем схватил Катю за плечи. Удар был такой, что оба взрослых чуть не сверзились вниз от страха. Уши заложило, как если бы девятифунтовая пушка выстрелила в сажени от них. Боже, храни артиллеристов!

Девчонки заорали. Но их крика никто не услышал. И первые – они сами.

Раньше всех пришел в себя Меллер. Его тряс за руку привычный к делу звонарь, требуя воздаяния за труды. Барон помотал головой, удостоверился, что Катя на месте, только ревет. А у Олёнки носом идет кровь.

– Я не знаю, что нам скажут мать и бабушка.

Александр Христофорович и представлять боялся.

Вопреки ожиданию, гости были отвлечены домашним фейерверком на склоне горы, ниспадавшей к Мже. А Елизавета Андреевна, как всегда, упиралась на кухне, командуя оравой девок из деревни, призванных месить господское тесто. Завтра предстояло печь столько пирогов, чтобы потом есть до Великого поста.

Про колокол сказали, будто на ветру оборвалась веревка, но звонарь успел вовремя поймать расходившийся язык.

– Ах, негодник! – всполошилась Мария Дмитриевна. – Я ему, злодею, кожаных вожжей посылала, чтобы не перетерлись. Так нет! Все подвязывает ветошью! Да я его теми же вожжами…

Бенкендорф с Меллером переглянулись, отлично понимая, кого госпожа Дунина захочет взгреть вожжами, если история откроется.

* * *

Но до ночи было тихо. Видать, девчонки молчали. Потапыча барин снова услал к прислуге со штофом наливки. И улегся в кровать, ожидая чудес. Елизавета Андреевна его обломала.

Неужели он так самоуверенно вел себя в сенях и за столом?

Утром все обнаружилось.

– Что вы сделали с моей дочерью? – бесновалась вдова. – Я всю ночь не могла выйти из детской. Она поет басом!

Шурка был обескуражен.

– А покойников видит?

– Каких покойников? Ей-богу! Злодей! Враг рода человеческого! Навязался на мою голову! Еще в Мокром надо было вас выгнать! – Женщина рыдала.

– Мадам, – у дверей господской половины появился как всегда веселый и румяный Роман Романович. – Что стряслось? Вышей дочери опять худо?

«Да уйди же ты, бобер бесхвостый!»

Шидловский очень по-хозяйски попытался обнять Елизавету Андреевну. Шурка чуть не взревел, как кабан, и не кинулся на соперника. Но дама повела плечами, отстраняя руки жениха. И одним этим движением восстановила равновесие. Казалось, ей никто не нужен: она смотрела на Олёнку, которая, выйдя из детской, совершенно спокойно прошлепала мимо Шидловского, намереваясь спускаться в сени, откуда дверь вела в нужник. Только Катя поняла ее взгляд.

– Ничего! Мама! Ничего! – старшая барышня Бибикова кинулась к матери в объятия.

Та засмеялась и подхватила дочь.

– Пусть поет, – от сердца у нее отлегло. – Все лучше, чем… Гораздо лучше!

К шапочному разбору явился Меллер и сиплым голосом сообщил Шурке на ухо:

– Как рукой сняло. Никаких теней. Вашему денщику надо памятник ставить.

– Монумент. – Бенкендорф был зол. Его обругали, несмотря на общее счастье.

Елизавета Андреевна обернулась к нему через плечо. Поймала взгляд. Но не опустила глаз. Ее лицо из радостного стало серьезным. Она ссадила Катю на пол и подошла к генералу.

– Я запрещаю вам. Вы не смеете что-либо предпринимать в отношении моих детей. Никогда. Слышите? Даже самое лучшее. Без моего ведома. Никогда.

Авентюра третья. Ольденбургские выселки

В Ярославле находилась тогда великая княжна Екатерина Павловна, принцесса Ольденбургская, только что разрешившаяся от бремени. Генерал Винценгероде приказал извещать ее прямо обо всех неприятельских движениях.

А.Х. Бенкендорф. «Записки»

Начало сентября 1812 года. Ярославль.

Ветер с большой реки – теплый и сильный – буквально выдувал всадников из седел. Бил в грудь и не давал устоять на месте. Лошади плясали, норовя сами, без понукания, спускаться с холма.

Два офицера, въехавших на набережную – только перед войной приведенную в порядок и опять развороченную – увидели бесконечные хвосты телег, толпы беженцев, уже успевших завшиветь и покрыться непристойной грязью. Ничего нового. Эти картины с завидным однообразием повторялись от самого Малоярославца. Теперь война докатилась и до Волги. Пусть не сражениями. Но горем. Кровью. Бинтами. Вспоротыми кишками армии.

Жители попрятались по домам, мимо которых текла другая река – серая, вздыбленная, голодная и злая. Кто мог, помогал. Но большинство просто онемело от ужаса.

Впрочем, нашлись и те, кто не растерялся. Александру Христофоровичу несколько раз показали на набережную, как на местопребывание генерал-губернатора[22]. Нашел кабинет!

Беднягу рвали на части. Требовали распоряжений. Поминутно потрясали новостями. И дергали, дергали, дергали.

Пока его высочество в сопровождении целого клана чиновников сам не врезался в курьеров, Бенкендорф и Волконский топтались на месте, не в силах выкрутить лошадей из водоворота повозок, рыдванов, тарантасов…

– Рат фидеть фас, госпота!

Принц был без шляпы, жиденькие волосы липли от пота к голове, залысины от висков прогрызли дорожки чуть не до темени. Худоба обозначилась еще явственнее, чем раньше, а бледность пожрала лицо целиком, не оставив румянца на щеках. Кой черт занес его в Россию? Здесь он сразу постарел, минуя зрелость. Однако в движениях Георга обнаруживалась уверенность, передававшаяся окружающим.

– Ваше высочество! – полковник отсалютовал. – Мы посланы от генерала Винценгероде с уверением в том, что дорога на Ярославль перекрыта Летучим корпусом…

Принц замахал рукой, как бы прося извинения за то, что вынужден прервать вестового. Ему в локоть вцепился пролезший под двумя телегами полицмейстер.

– Георгий Петрович!

Откликавшийся на это имя худосочный отпрыск Ольденбургского дома вытянул подчиненного из-под оглобли.

– Дворянское собрание, что вы велели под госпиталь… нет уж места. В саду кладут. Ничто. Погода жаркая. Но уже под завязку…

Принц ненадолго задумался. Прижал руку ко лбу. А потом снова повернулся к полицмейстеру:

– Тех, хто мошет хотить, отпрафляйте на баршу. Ф Самару поетут. Тяшелых не трогайте. Расберите, мошет, хто помер, место осфоподилось. Да, голупчик, сапретите сакапыфать в горотском саду. Сараза пудет. Фесите ферсты за три, в лес…

Тут же подбежал еще кто-то. Городской голова, квартальные, какие-то столоначальники из правления, временно решавшие все на свете и не знавшие, куда голову преклонить.

– Бешенцев больше не селите на постойных кфартирах, – бросал им принц. – А купсам скашите, нет у нас теперь сфоподных от постоя. Та што са нисость? Как они могут не пускать? Моим именем прихросите, торг сакрою. На фсю гупернию ослафлю. И нашинайте отпрафлять барши. Плотней набифайте. Штобы порошними не отхотили. В Нишнем корошо принимают…

Принц говорил по-русски очень неправильно. Но бегло и без стеснения, обеими руками помогая себе выразить нужную мысль. Бенкендорф уже знал, что этот полуобморочный обладатель ольденбургских выселок весь Ярославль превратил в один большой госпиталь, где, наконец, и приткнулись о камень телеги с ранеными, катившие аж от Бородина.

– Нам тут не татут слофо молфить, – обратился принц к вестовым. – Фы поесшайте фо дворес к феликой княшне. Федь дело к ней, не ко мне.

Молодец. Зрил в корень. Не заносился. Не требовал формальностей.

Его опять схватили и завертели. Покатили дальше по набережной. Большущие сапожищи принца застучали, удаляясь. Он утопал в них, подобно императору Павлу. А мундир, точно сшитый на другого, более статного человека, утягивался ремнями так, что на спине стоял горб.

– Георгий Петрович! – окликнул его полковник.

Принц обернулся на ходу.

– Я не поздравил вас с рождением второго сына.

Хмурое лицо ольденбуржца просияло.

– Феселый бутет парень. Ротится ф такое фремя!

И пошел себе дальше, отмахивая руками и даже чуть ли не насвистывая.

* * *

– Значит, вы оставили Москву?

Великая княжна[23] смотрела на гостей так, словно они головой отвечали за решение Кутузова.

– И вы смеете показываться на глаза порядочным людям?

Екатерина Павловна сидела в большом полукруглом зале, распахнутые окна которого выходили в сад. Слабый, не приносивший облегчения ветер чуть заметно двигал бумаги на столе. Но она всякий раз успевала удержать лист, когда тот намеревался спорхнуть на ковер.

– Это письма, – царевна сумрачно смотрела на офицеров. – Ко мне взывают со всей России, – последние слова она выделила голосом. – Люди в панике. А я? Что я могу? Кроме просьб и жалоб венценосному брату?

Она могла многое. А делала еще больше: пожертвовала полтора миллиона, сформировала целый батальон из своих крестьян. Переписывалась с половиной гражданских и военных чинов. Вызывала неизменное восхищение соотечественников и выражала самые честные и самые бесполезные их чувства по поводу войны.

– Итак, моего брата проклинают?

Гости переглянулись. Они не были готовы к подобному вопросу. Еще менее к ответу на него. Голос великой княжны звучал гневно и утвердительно в одну минуту. Было видно, что сестра государя всем сердцем хочет защитить своего Ангела[24] от нападок, но уже заранее соглашается с их справедливостью. Похоже, Екатерина Павловна ожидала, что и сейчас услышит скулеж сквозь сцепленные зубы. Жалобы, готовые прерваться рычанием. Даже лязг клыков. Всю жизнь проведя с волками, она искала на лицах прибывших офицеров следы знакомых страстей. Но те молчали.

Друзья подъехали к губернаторскому дворцу со стороны сада. Розы засохли на корню, траву выжелтил зной, в воздухе кружились коричневатые, свернувшиеся трубочкой листья. Их уносило за чугунную ограду и бросало на воду, чтобы вместе с перегруженными баржами гнать неведомо куда. Из головы не шла мысль о том, сколько народу перемрет по дороге и будет скинуто в Волгу. Если француз придет и сюда, мертвые руки потянут его на дно.

Желтое видение дворца надвинулось из вялой зелени сада. На пандусах, обнимавших газон, красовались чугунные фонари с цепями. Бенкендорф подумал, как приютно и весело здесь бывало по вечерам, когда зажигали лампы и красноватые гравиевые дорожки озарялись отблесками, а стволы лип дробили свет, даря гуляющим крошечные закутки тени. Ах, всегда-то ему в голову лезло одно и то же! Невесомые дамские платья. И укромные местечки, где этими платьями можно пренебречь.

Впрочем, великая княжна Екатерина Павловна никак не соотносилась с подобными мыслями.

– Почему вы не отвечаете мне?

Хозяйка здешних мест, не вызывая трепета, в трепет повергала. Она встретила вестовых в кабинете мужа, что уже говорило о многом. Для дамы, только что разрешившейся от бремени, Екатерина Павловна выглядела на редкость бодрой и решительной.

– Вы хотите сказать, что дорога на Ярославль закрыта? Так же как она была закрыта на Москву?

Презрительная усмешка тронула ее губы. Вызов был в лице, в позе, в голосе. Но Шурка так устал, что не воспринял упрека.

– Скажите мне вы, воспитанник моей матери. Ради всего святого, что задумал государь?

Как будто император перед ним отчитывается!

– Вас лишили чести. Прогнали, как собак со двора. А вы молчите! – в бессильном гневе воскликнула царевна.

Бенкендорф очень не хотел ехать сюда. Слишком много разного знал об этой молодой женщине. 15 августа, когда государь покинул Москву и через Тверь возвращался в Петербург, флигель-адъютанта вызвали из Летучего корпуса – для бешеной собаки сто верст – не крюк, и на время вернули в свиту. Загадки не было. Во время встречи с сестрой Ангел желал иметь возле себя близкого августейшей семье человека. Бенкендорф присоединился к царскому поезду в трех верстах от города. И уже в его сопровождении император вступил в покои Екатерины Павловны. Разговор не мог быть легким.

Моя самая большая заслуга в том,

Что я не испугался красивейшего из соперников.

Строки этого мадригала, написанного принцем Георгом в день обручения, звучали в ушах Александра Христофоровича, когда «красивейший из соперников» шел впереди.

Преодолев страх, я в радостном упоении

Благодарю его за мое семейное счастье…

Издевался?[25]

Тверской путевой дворец, выстроенный еще в начале прошлого века, а потом переделанный при бабушке Екатерине в новом вкусе, сочетал барокко флигелей с классической строгостью фасадов. С тех пор как принца Георга отправили в нечерноземные глубины отечества, а его супруга стала генерал-губернаторшей, льстецы уверяли, будто Тверь превратилась в «третью столицу России». Сам государь именовал здешние сестрины вертограды «маленьким Петергофом». И бывал так часто, как только мог. Почти ревнуя круглолицую Минерву к мужу.

Не он один. Бонапарт тоже не простил бедняге Георгу уведенную из-под носа невесту[26]. Буквально перед свадьбой в своем кругу смеялись над перлюстрацией письма французского посла Коленкура: «Жених – ничтожество. Он мал ростом, прыщав, косноязычен. У него непрекращающийся понос. Царевна в ужасе».

Но что делать? Крепиться и произносить гордые фразы? «Лучше последний истопник, чем корсиканское чудовище». С ними она и вошла в историю. Были слезы. Упреки венценосному брату. Пощечины жениху. Но ничто уже не могло изменить выбора. Порты Ольденбурга казались важнее, чем счастье сестры. Да и не в принцах счастье. Чем незаметнее избранник, тем естественнее тяга к истинной любви.

Говорили всякое. И что Ангел переодевался в ее платье. И что посещал опочивальню. И что страсть, основанная на внешнем сходстве, больше отдает нарциссизмом, чем кровосмешением. Шурка всегда молчал. Ему бы не простили лишних слов.

Он вступил в покои Екатерины Павловны следом за государем и встал у двери. При виде брата ее высочество порывисто вскочила с дивана. Атлас обивки жалобно скрипнул об атлас платья.

– Мой Бог, Александр! Что, что я вам говорила? Он пришел. Он не мог остановиться. Этот человек – Зверь.

Как всегда о Бонапарте. Государь стремительно прошел через комнату, знаком удержал готового склониться к руке принца. Подхватил сестру, намеревавшуюся лишиться чувств. Обычно она бравировала решимостью. Упрекала брата в недостатке твердости. Хотела вести его. Получать отчеты и разъяснения. Вдохновлять на великие дела.

– Ваше бездействие, вечные колебания подтолкнули Бонапарта! Вы почти оправдывались перед ним.

– Като. – Его Величество взял сестру за руки и усадил обратно на диван. – Прежде всего, здравствуй.

Они поцеловались. Бенкендорф мог видеть, как бездвижные губы царевны не ответили на братский привет.

– Ваша нота по поводу Ольденбурга, какое убожество! Вы лебезили перед узурпатором.

Первое, что сделал Бонапарт, прежде чем вступить в Россию – оккупировал владения бедняги Георга и присоединил их к Франции. Всем казалось, что император французов мстит и капризничает. Но то был шаг продуманный и предпринятый с холодной головой. Порты. Русским негде базироваться в Европе. Ангел вывел из игры Турцию и Швецию[27]. Бонапарт ответил Ольденбургом. Партия началась.

Наши дипломаты дуэлировали с французскими. Всем все было ясно. Кроме великой княжны.

– Я нарочно привез к вам полковника Бенкендорфа, – с легким укором молвил император. – Его брат Константин дрался за вашу честь в Неаполе и был ранен.

Екатерина Павловна одарила флигель-адъютанта царственным взглядом.

– Благодарю. – На ее лице мелькнул минутный интерес, но тут же погас. Она снова повернулась к Ангелу. Сейчас ее занимал только он.

Был бы Шурка один на улице, плюнул бы под ноги. Константин дурак. Позволить продырявить себя, ради снисходительного кивка? Уже завтра царевна не вспомнит его имя. Хотя… французы издевались над Россией, говорили, что притащат «ольденбургскую шлюху» в шатер к Бонапарту, чтобы тот поступил с ней, как «последний истопник»!

– Моя драгоценная сумасбродка, – государь взял в руки черную головку Екатерины Павловны и поцеловал в лоб. – Ты же видишь, я во всем слушаюсь тебя. Оставил армию, поехал в Москву, – голос Ангела звучал снисходительно. Негодующие взгляды великой княжны не могли его сбить. – Что за счастливые воспоминания нахлынули на меня при одном виде белых стен! Я плакал, как дитя!

– Вы должны были не плакать, а произнести речь, воодушевив всех. – Царевна вывернулась из братских объятий.

– Настроение народа возвышенно. Дворяне пожертвовали три миллиона. Купцы девять. Восемьдесят тысяч человек мобилизовано в ополчение. Большинство добровольно. Уверяю тебя, в Петербурге не будет и половины…

– Тверь даст столько же, – встрепенулся Георг. – Здешнее благородное сословие готово умереть…

Оба – и император, и его сестра – досадливо воззрились на третьего лишнего. Им не нужен был свидетель.

– Настроение в столице хуже, чем в провинции, – продолжал государь. – Мне надо торопиться. Ты знаешь, сколько набежало дел за время моего отсутствия…

– Не увиливай! – царевна вновь схватила брата за руки. – Ты не можешь уехать, как всегда ничего не решив. Кто назначен командующим? Ни в коем случае не бери на себя это бремя. Ты не умеешь внушить доверия солдатам.

Ангел поморщился. Бестактность сестры нельзя было объяснить ни близостью, ни откровенностью. Да, он не воин. Что ж в том беды?

– Я не предаю мужеству под пулями особого значение, – отчеканил император, – ибо доказал, подставляясь под них, как другие, что не трусливее любого из моих гренадер.

– Но все же вы уезжаете из Москвы! – воскликнул носатый принц, явно озвучивая слова жены. – Из города, который только и может стать сердцем народной войны. Я бы на вашем месте никогда не покинул Первопрестольную!

Вот. Они уже примеряли императорскую корону, полагая, что управлять всей страной не сложнее, чем Тверью. Губы Ангела тронула слабая усмешка.

– Друг мой, пусть каждый остается на своем месте. Поверьте, я с охотой откажусь от моего, как только увижу человека, способного трудиться лучше меня.

Ольденбуржец смутился.

– Вы опять уходите от ответа. Кто станет командовать? – прокурорский взгляд сестры уперся в лицо государя. – Барклай не годится из-за иностранного происхождения. Его подозревают в измене. Багратиона любят, но он тоже не русский…

– Но его примут с восторгом, – подал голос Георг.

«Каково же ее влияние, если она может заставить мужа хлопотать за любовника?» – Бенкендорф мысленно поздравил бабушку Екатерину с достойной внучкой.

– Ваш протеже, генерал-губернатор Москвы Ростопчин пишет мне о Кутузове, – проронил сквозь зубы государь. – В Петербурге и старой столице общее мнение за этого человека. Но признаюсь, мне тяжело сделать подобный шаг. Поражение под Аустерлицем – его вина.

Повисла пауза. Потом Екатерина Павловна вздохнула и покусала нижнюю губу.

– Вы все еще колеблетесь. – В ее заключении не было ни вызова, ни упрека. Только констатация. – Но примите же наконец какое-нибудь решение. Делайте что-нибудь.

* * *

Теперь эта властная пленительная женщина сидела напротив двух вестовых и искала в их лицах признаки скрытого недовольства.

– Вам следует сообщить мне прямо, каковы настроения в войсках. Опасно ли моему брату вернуться туда, чтобы поддержать свою честь?

Чего она хотела? Чтобы из Петербурга Его Величество примчался под Тарутино? Вытирать побитым воякам скупые мужские слезы? И чтобы они всем скопом накинулись на него в ужасе от собственной участи? Задушили, как батюшку?

Бенкендорф понимал, что его молчание сейчас, как никогда прежде, – золото. Екатерина Павловна хочет царствовать и уже воображает себя во главе народного ополчения. Каждому из членов августейшей фамилии хоть раз выпадает шанс получить корону. Обычно его упускают. Даже не видят. Но царевна родилась зрячей. Ее час настал.

Она подошла к секретеру, откинула полированную крышку и вынула из общей стопки длинный конверт со сломанной сургучной печатью. Полковник узнал переплетенные инициалы «М. Ф.»

– Моя мать пишет, – угрюмо произнесла царевна. – Вы свой человек, и вам я могу это показать.

«Никогда не забуду тех минут, когда мы вступали в церковь. – Обычно твердый почерк вдовствующей императрицы прыгал, точно рука тряслась. – Мы шли посреди толпы, ни единым звуком не выдававшей своего присутствия. Можно было слышать шелест шагов. Я взглянула на государя, и мои колени подогнулись. Достаточно одной искры, чтобы гнев народа вспыхнул».

Да, без сомнения, после убийства мужа то был самый страшный миг в жизни Марии Федоровны.

– Я несколько раз писала брату. Требовала от него решительных действий, – царевна готова была ломать руки.

– Что же вам отвечает Его Величество? – осторожно осведомился Бенкендорф. Они уже были вдвоем. Волконский ретировался по знаку руки великой княжны. Без него собеседница расслабилась. Пригласила полковника сесть. Позвонила в колокольчик, спросила чаю.

– Слова брата всегда благородны. Но… – Она протянула другое письмо.

Не без колебания Бенкендорф взял конверт. Такое доверие надо оплачивать. А он пока не знал, чем? Что потребуют взамен за тайны, раскрывать которые Александр Христофорович вовсе не просил?

«Люди несправедливы к тому, кто попал в несчастье, – писал Ангел. – Я не исключение. Я всегда знал, что со мной такое случится, как только судьба перестанет быть благосклонной. Вспомните, они носили меня на руках. В самый день смерти батюшки, как они ликовали! Это ли не наказание? Неужели и Вы присоединили свой голос к тем, кто обвиняет и мучает меня?»

– Что вы ему написали? – не выдержал флигель-адъютант.

Екатерина Павловна пожала плечами, будто говоря: ничего особенного.

– Спасай свою честь. Умереть не страшно, страшно жить в позоре!

Зачем терзать сердце, которое и так истекает кровью?

– Я не могла больше сдерживаться и сказала все, как есть. – Екатерина Павловна всхлипнула. – «Недовольство крайнее. Вас винят в крушении империи. Судите сами, что происходит в стране, где презирают царя…»

– Вы угрожали ему революцией? – поразился Бенкендорф. Смелая женщина!

– А что еще может его подстегнуть? – с вызовом отозвалась великая княжна. – Наш народ готов на любые жертвы. С государем или без. Позор от потери Москвы возбудил мщение. Мой брат еще может спастись, приезд в армию вновь настроит умы в его пользу. Я хотела бы тысячу раз отдать жизнь, чтобы освободить его от подобного положения…

Царевна проговорилась. Как когда-то ее муж, сказав: «На вашем месте». Александр Христофорович вздохнул. Теперь он знал, что отвечать.

– Правда за правду, мадам. Пребывание вашего августейшего брата в армии крайне опасно. Его ненавидят. Хуже – презирают. Нападкам нет конца. Всякое может случиться. Вам ли не знать?

Оба испытующе посмотрели в глаза друг друга, чтобы уяснить, одно ли и то же имеют в виду? Одно.

– Если вы действительно готовы жертвовать, ради брата, жизнью, не взывайте более к его чести и славе, не говорите о позоре. Не требуйте приезда в войска. Он достаточно умен, чтобы не последовать подобному совету, – полковник выдержал паузу. – И чтобы заподозрить в вас личный интерес.

Екатерина Павловна откинулась в кресле и долго, без улыбки разглядывала собеседника.

– Вы верный друг, – наконец протянула она. – Друг моей матери. И слуга Его Величества.

Бенкендорф поклонился.

* * *

Он думал, что разговор окончен. Но ошибся. Предпринятый им выход из трудного положения восхитил великую княжну.

– Есть одна вещь, – сказала она, – которая может стоить моему брату короны.

Александр Христофорович сделал внимательное лицо. Уж разбирались бы сами!

– Вы знаете мою историю. Она известна даже чужим.

С таким достоинством говорить о собственном падении могла только королева.

– Я имела несчастье родить второго сына в тот самый день, когда князя Багратиона ранило осколком гранаты. Он умирает. У него мои письма. Поезжайте в Симы, найдите их.

Нет, на такое полковник не подписывался!

– Мадам, у меня приказ явиться…

– Вы не понимаете всей серьезности, – повелительным тоном прервала царевна. – Князь тысячу раз клялся мне, что уничтожил их. Но, зная его характер, я не верю словам.

«Еще бы! Ваши письма для него – охранные грамоты».

– В этих бумагах много лишнего. Но главное – они могут скомпрометировать государя. Вообразите, если мои признания попадут в руки французов. Что весьма вероятно в суматохе, при отступлении.

И опять оба выразительно посмотрели друг другу в глаза: понимают ли? Понимают. Вряд ли в письмах политика. Кого сейчас интересуют былые интриги? А вот былые связи, да такие, что роняют честь хуже сдачи Москвы. Ангел будет скомпрометирован домашним кровосмешением. Ведь гуляла же по рукам его случайная записка: «Жаль, что я больше не в Твери и не могу, как прежде, закутать тебя одеялом и поцеловать перед сном твои ножки».

Сколько толков!

– Почему бы вам не послать кого-то из своих людей?

Царевна покачала головой.

– Вы читали томик стихов, которые мой муж написал мне в подражание Гёте?

Неожиданный переход. Да, он читал. У Марии Федоровны лежал на столе. Всего 50 экземпляров. Исключительно для своих. «О, только ты во мне пробудешь нежность и благородных помыслов порыв». Шурка не учил, само застряло:

Спешу в мой порт родной,

Тобой влекомый.

Стремлюсь к тебе

Туда, где вечно бьет родник

У дома нашего…

По-немецки звучало красиво.

– Вот видите, – великая княжна улыбалась. – Так вышло. Я его люблю.

«Есть за что».

– Он честен. Добр. Прям. И я хочу быть с ним. У нас общие слуги. Если отправлю кого-то из них, он может ненароком узнать. Мне надоело доказывать… В прошлом году его высочество уезжал на строительство канала, я писала каждый день и истратила до пятисот листов. Он всем демонстрирует эту пачку. К счастью, не дает читать. Но, – она помедлила, – ему важно, чтобы знали: он любим.

Бенкендорф был тронут.

– Вас просит женщина. Не сестра государя. Не дочь вдовствующей императрицы. Помогите мне.

Сколько раз сказано: нельзя ловиться на подобные дешевые… Но вот он же верил в «родник у дома нашего». Немецкая сентиментальность.

– Хорошо. Вы должны мне их описать. Бумага. Цвет конвертов.

Полковник согласился. Хотя не имел для этого ни одной личной причины. И, когда Екатерина Павловна очень подробно по памяти воссоздала картинку, вплоть до первых строк, спросил:

– Вы ничего не прикажите ему передать? Если, конечно, застану живым.

Она смутилась. Несколько секунд молчала. Потом кивнула своим мыслям.

– Скажите то, что хочет услышать мужчина перед смертью. Он лучший. Самый достойный из тех, кого мне довелось знать.

Было ли это ложью? Лишь отчасти. Ложью сегодняшнего дня. Не вчерашнего.

* * *

Бенкендорф уехал еще до сумерек, оставив Волконского «при ярославском дворе» высыпаться.

Полсуток. Маленькое имение князей Голицыных на Волге. Даже не слишком богатое: барский дом не перестраивали с прошлого века. Народ показывал туда. Кланялся. Все спрашивал про Москву. Неужто и Ярославль сдадут? Что же это у государя за армия? До Волги дошли. Раньше о таких делах слыхом не слыхивали…

– Кокой государь, такая и армия, – огрызался Шурка. – Зато вы раньше о татарах слыхали…

В доме было полно народу из штаба армии. Все унылые. Ждали развязки. На требование проводить к самому пытались возражать. Мол, уже в бреду. Ни с кем не говорит. Антониев огонь в ране. Как узнал о Москве, вскочил с кровати и ну кричать. Потерял сознание. Насилу уложили. Отходит.

Последнее было правдой. Соборовали. Причастили. Разрешили от бремени земных грехов. А тут, как на зло, с этими же грехами в душу.

– Я от великой княжны Екатерины Павловны.

Подействовало как пароль.

Проводили. Спальня. Не суть просторная. Окна по жаре настежь. Князь Петр лежал на кровати, давно сбив легкое одеяло ногами. По временам стонал и уже ничего не понимал вокруг.

Бенкендорф приблизился.

Черные всклокоченные волосы, спутанные, свалявшиеся бакенбарды, нос заострившийся, точно у покойника. Губы искусаны до болячек. Свободной, здоровой рукой схватил наклонившегося к нему офицера за грудки. Силы-то еще!

– Как же можно отдавать такую добрую, такую хорошую родину?

Бредил. Вспоминал старый разговор с Барклаем.

– Я приехал по повелению ее высочества Екатерины Павловны.

Взгляд на минуту стал осмысленным. Князь уже не мог говорить. Только указал рукой на стол. Там были свалены портфели походной канцелярии. Не все, конечно. Самые важные. Бенкендорф отошел, взял черные коленкоровые папки в охапку. Вернулся к кровати и стал одну за другой показывать умирающему.

Две легли в сторону. На третьей Багратион запнулся глазами. Шурка расстегнул медный замочек в форме затейливой буквы «П». Князь Петр с усилием кивнул.

Странно было, что тот же человек, которого он когда-то чуть не растерзал в Молдавии за попытку сосватать Като Бонапарту – конечно, мнимую – теперь, по ее повелению, приехал за письмами.

Пачка, завязанная пестрым муаровым платком с легким ароматом грецкого ореха. Судя по весу, здесь не все.

Князь силился что-то выговорить. Александр Христофорович наклонился совсем низко, так что ухо почти касалось губ.

– В Петербурге. У Салагова. Не брал с собой.

Бенкендорф кивнул. Оставил у доверенного лица, у земляка. Сознание быстро покидало умирающего, но рот все еще шевелился.

– Отходит, – послышался рядом голос денщика, неизвестно как вошедшего в комнату. – Воздуху не хватает.

Не то. Полковник как мог, напряг слух. И впервые в жизни, еще до контузии, до глухоты, прочитал по губам.

– Люблю. Жаль…

Ему не пришлось лгать. Утешать и говорить, будто она тоже. Багратион еще шевелил губами, но уже без слов. Его набрякшие воспаленные веки были опущены.

Наконец, он весь вытянулся, внятно выговорил:

– Предали…

И, двинув назад по постели обеими ногами, отчего от бинтов поднялся смрад, затих. Дюжий корабельный канат души разрубили одним махом.

Денщик засуетился, начал выпрямлять и прихорашивать тело, закрывая одеялом самое нестерпимое для глаз. Потом отошел к двери:

– Пожалуйте прощаться.

Бенкендорф вышел. Обратный путь занял у него еще полсуток. Он привез великой княгине печальную весть. Та вскрикнула, хотя и ожидала ее. Но не стала ни падать в обморок, ни рыдать прилюдно. Уронила край шали на пол и, волоча его за собой, пошла прочь.

* * *

– Потеряли! – Видно, принц, вопреки мнению жены, не считал Багратиона помехой своему семейному счастью и горевал искренне. – Есть ли в армии хоть один, способный его заменить? – Теперь Георг говорил по-французски. А вот на набережной стеснялся, ломал язык русским.

– Милорадович, Ермолов, Толь, Раевский, Дохтуров, Коновницын, Неверовский, Воронцов, – полковник готов был и дальше перечислять фамилии.

Но вернулась великая княжна.

– Прости, мой друг, – ее грустная улыбка предназначалась мужу, – мне необходимо еще побеседовать с флигель-адъютантом. – Она сделала Александру Христофоровичу знак следовать за собой и вскоре оказалась в уже знакомой полукруглой комнате. – Что вы знаете касательно моей матери? Уже распускают слухи о ее недостойном поведении. Будто она упаковала даже медные шандалы в Зимнем. Готовилась к бегству! А жена брата, – царевна поморщилась, – не стала собираться… Неужели правда?

Что правда? Шура разозлился. Упаковала она! Может, и упаковала.

– Мадам, у вашей матушки на руках не одни шандалы. – Его все-таки вывели из себя, и голос начал предательски дрожать. – На ней воспитательные дома, пансионы, сиротские приюты. Всех надо выслать, эвакуировать. Элизе хорошо, – Бенкендорф даже не заметил, что назвал супругу государя так фамильярно, – заказать себе чашку: «Я русская и с русскими умру» – и сидеть, сложа руки. Она ни за что не отвечает.

– Спасибо, – выдавила царевна. – А то уж я пала духом. Знаете, письма мамы, они действительно… мелочны.

О да. Он знал. Кутай горло, не забывай носки. Великая княжна протянула полковнику еще один конверт. «Я не понимаю, как беспорядочно прошла эвакуация из Москвы. Девиц из Благородного пансиона вывозили на простых телегах. Неужели нельзя было найти кареты?» Добрый старый фатерлянд с его штучными интересами! Но разве плохо, когда кто-то не теряет головы в самых крайних обстоятельствах?

– Что вы сделали с письмами князя Багратиона? – прямо спросил Бенкендорф.

– Сожгла. Немедленно.

– Там не все. Часть в Петербурге. У доверенных людей.

Ее высочество кивнула.

– Я напишу брату. Открыто.

– Надеюсь, о моей миссии…

– Ни слова. – Она уже взяла себя в руки и заговорила о другом. – Через пару дней я отправляю младшего сына к бабушке в столицу. Вечером ему разрешают несколько капель козьего молока. Георг сам его кормит. Хотите посмотреть?

От такой чести не отказываются.

Принц пребывал в дурном расположении духа. Дела на пристани шли не лучшим образом. Но чуть только внесли младенца, лицо отца прояснилось, он осторожно принял очередное высочество на руки. Малыш был большой, красный и горластый. Ему не нравилось отрываться от кормилицы, однако рожок с козьим молоком его утешил, и он стал дрыгать в воздухе толстыми пятками, ничуть не подозревая, в какой важной семье родился.

– Ваше высочество, – начал Бенкендорф, – вы намерены объявить осадное положение?

Георг помрачнел.

– Я сегодня издал манифест к жителям, где писал, что никакой опасности нет и мы с великой княжной уедем последними. – Он помедлил. – Говорят, в Москве «забыли» десять тысяч? На мне такого греха не будет.

Его высочество страшно боялся госпиталей. И военных. Считал себя трусом. В детстве цыганка схватила на улице за руку: «Ты умрешь среди трупов! Среди трупов!» Потому так сильно не хотел надевать мундир. Пришлось. Зимой, когда русские уже наступали, но раненых не поубавилось, Георг, зайдя в лазарет, заразился тифом и, вспыхнув, погас за несколько дней. Ольденбург все еще оставался во власти Наполеона: «Моим детям я завещаю шпагу и доброе имя, потому что больше мне завещать нечего». Все удивлялись, что Екатерина Павловна, выйдя замуж против воли, почти помешалась от горя. Но те, кто видел принца и принцессу вместе, говорил, что и она заслужила глоток счастья. Жаль, короткий.

Глава 4. «Горячи наши блины»

Шурка не был готов согласиться с приговором госпожи Бибиковой. Сознание вины еще больше подхлестывало его напористость и упрямство. Ничего дурного он не сделал! Напротив. Помог. И хотел за это благодарности. А его мордой в грязь. Опять? Сколько можно!

Сказать по чети, ему очень «не личила» родня Елизаветы Андреевны. Бенкендорф никогда не мечтал войти в чью-то семью. Довольно с него и августейшей! Хотя принадлежать к огромному, разноликому клану, быть нужным, печаловаться о ком-то и принимать покровительство, наверное, хорошо?

Но Александр Христофорович по опыту знал, что такое железная хватка обеспокоенных твоей судьбой людей. Самое меньшее – они бестактны. А еще вернее – деспотичны в лучших намерениях.

Вдова не принадлежала ни себе, ни детям и не могла принадлежать мужу. Родня обступала ее стеной и поворачивала в ту сторону, в какую было угодно ясновельможной Марии Дмитриевне.

Кто он такой, чтобы мешать? Разве может предложить больше Шидловского? Или сам по себе – великое счастье?

Утро не задалось. Но не для одного Бенкендорфа. Проходя мимо хозяйкиных покоев, он услышал из-за двери кабинета:

– Никогда не видел такой монеты. Вы сомневаетесь в моем слове?

Даже голос у Романа Романовича был гладкий, округлый, не зацепишься. И все же на слух Александр Христофорович ему не поверил. Не поверила и госпожа Дунина. Что следовало не из слов, а из напряженного молчания за дверью.

Шурка поспешил поскорее пройти, ибо ненавистный «бобер» катился на кривеньких вялых ножках к выходу и рассержено бубнил под нос:

– У меня на заводах всякой твари по паре: и ляхив, и жидив. Отчего не быть сибирцам? Я им процент платил, не они от меня откупались! С роду таких страхолюдных денег не бачил!

«Вы, может, и не бачили, – подумал Бенкендорф, – но что-то знаете. Неспроста к вам хозяйка прицепилась».

– А коли хотите сведать, кто вас под монастырь подвел, – негодовал Роман, – то размовляейте с моим братцем Мишаней. Которому вы разводное дело прикрыли.

Ожидаемый поворот. Шурка и не надеялся, что дело откроется просто. С одного пинка.

Приглашенные к Дуниной господа продолжали съезжаться, и после завтрака, часу в одиннадцатом, на яркий, аж глазам больно, снег выкатила вереница саней, волочившихся от самого Яготина под Полтавой. Этого Бенкендорф не ожидал. Его старые знакомые, родня Сержа – старший брат Николай Репнин-Волконский с законной супругой и никчемным родственником.

Вот какие люди здесь бывают! Полный генерал, бывший посол в Вестфалии и командир Саксонского оккупационного корпуса. Управляющий гражданской частью Полтавской и Черниговской губерний. Ныне в отпуску. Вкушает, так сказать, сладость жизни. Одно плохо – Серж не пристроен. В остальном существование не просто сносно – красиво, радостно и полнокровно. Чему и жена свидетель. Богатая, знатная, недурная собой, но скаредная и склонная к проповедям.

Отчего-то Шурка не любил эту пару. Может, потому что Серж вечно жаловался – де, заедает золовка. Все-то поучает в добродетели. А добродетели у братьев Волконских… Впрочем, они казались очень разными. Сам генерал – высокий, стройный, с лицом благородным и закрытым – очень походил на своего отца, оренбургского генерал-губернатора, человека немереных придурей. Последние сыну не передались. А вот Серж, тот и кудрями, и губами, и загнутыми ресницами пошел в мать, но огреб все батюшкины самодурства полной гостью. Младшего из братьев в доме считали чуть не юродивым. Бенкендорфу сие было обидно, ибо не раз и не два сабля Бюхны удерживала рваную петельку его собственной жизни, готовую расползтись в дыру и поглотить раба Божьего Александра со всеми потрохами.

– Почему ты не в Киеве? – спросил он, подходя здороваться. – Ты же уехал к месту службы.

– Да завернул к брату… А там… Ну, словом…

Вечно он за себя не отвечал. Вечно позволял собой командовать.

– Тебе же не нравятся эти люди, – почти шепотом продолжал друг.

– Все ж родня.

Одно слово – Бюхна! Собственной персоной. Прошу любить и жаловать.

– Я молюсь, чтобы тебе в один прекрасный день досталась такая же жена, как твоему братцу. И они бы схлестнулись, – очень тихо сказал Бенкендорф. – А то оттягают у тебя и твою часть наследства, и последние деньги. Закончишь полоумным приживалом. При очень достойных родственничках.

Зла не хватало! Почему-то казалось, что любой может обидеть Бюхну. И родня – в первую голову. Ибо у самого Сержа головы не было, а они об этом знали.

Впрочем, расшаркиваясь с господами Репниными-Волконскими, генерал обнаружил столько светской любезности, что никто не заподозрил бы в нем недоброжелательства.

Дунина была рада и горда таким знатным прибавлением к гостям. Именовала их на старинный лад: Волхонскими – и, как оказалось, держала целый этаж пустым. Теперь те могли заселиться, ну и поместить никчемного родственника с собой, куда ж его девать? Шпынь!

С неблагосклонным взглядом на Сержа не согласились бы дамы и девицы, которые при виде очередного холостого мужчины тут же распушили перья. Обсуждать Меллера – от которого все равно никакого прока – им уже надоело. Бенкендорф смотрел только в одну сторону, и ему был вынесен суровый приговор. А это что за птица?

Только Мария Дмитриевна благодаря богатству жизненных коллизий сразу не залюбила младшего Волхонского, нутряным чутьем матери поняв – негодный жених. А их братские объятья с Бенкендорфом совсем похоронили Сержа в глазах хозяйки.

* * *

Тем временем девки и бабы под руководством Елизаветы Андреевны собрались в поварне, где еще с ночи поставили опару для пирогов. Все свободные чаны, тазы, ведра и кадушки были заняты тестом. Оно поднималось, как белое боярское тело, но его следовало пару раз «подмешать», прежде чем пускать в дело. К дворне присоединились сведущие в таинстве хозяйки, пришли деревенские помощницы, каждой из которых была обещана к домашним ржаным пирогам прибавка барских пшеничных сдоб с диковиной начинкой – северной ли рыбой севрюгой, чудным ли нездешним грибом…

Поварня была длинной, рубленой, с несколькими печами и широчайшими дощатыми полками, отполированными до блеска руками стряпух. На тех, что повыше, громоздилась покупная медная посуда – чайники, кастрюли, котлы, ручные мельницы, с роду ничего не моловшие. Эту огненно-рыжую красоту раз в год снимали с места, полировали и водружали обратно – слишком дорогая.

Горшки и корчаги на каждый день стояли пониже, с ними обращались по-свойски. Несколько баб, красных от жара, в рубахах с завернутыми рукавами, в платках с узлами на лбу просеивали муку или раскатывали на столах огроменными в три локтя скалками уже готовое тесто.

Поминутно хлопала дверь, в сенях сваливались в кучу нагольные тулупы. На сундук пластались, как блины, платки и шали. И под низкий потолок, отскобленный ножами от копоти, вваливалось развеселое пополнение.

Главной потехой было заманить мужиков – подмешивать тесто в особо больших кадушках – и перемазать их мукой. Этой забаве отводилось почетное место. А потому не было мимо поварни дороги ни прохожему, ни проезжему. Девки захватывали в плен любого, кто не сильно сопротивлялся, и вели к чану – покажи, на что способен.

Елизавета Андреевна лишь унимала свое раскрасневшееся воинство. Но навести порядок даже не пыталась. Пироги ждать не будут! Есть все горазды. Надо и саночки возить!

Первым благородным господином, которого заловили молодухи, был Николай Шидловский. Степенный предводитель сам напросился. Он отлично знал бабьи хитрости и не первый год «подмешивал». Любо-дорого посмотреть. Вступил в круг, избрал кадушку поусадистей, на невысокой лавке – над квашней надо нависать. Потребовал кусок коровьего масла, отер им ладони, будто намыливал, и приступил к делу.

Кадушка едва не затрещала. Девки захихикали. Николай Романович цыкнул. Мол, сопливы еще хозяев-то судить. И, правда, тесто под его руками не рвалось и не пласталось. А поворачивалось белыми, лоснящимися боками, точно подставляясь под родные ладони, знавшие силу и меру.

Тетки смотрели на работу, понимающе кивали и отпустили предводителя с большим респектом. Если бы простосердечные бабы умели хлопать, Николаю Романовичу устроили бы овацию. Было чему позавидовать: двадцать лет Марья Капустянская за каменной стеной!

Пошли ловить нового страдальца. У конюшни ошивался Серж, и сманить его «на девичник» было нетрудно. Он теста отродясь не месил. Но подступил с прибаутками. С требованием советов, с ухмылками. И ему за блестящие зубы, за непослушные кудри и за ласковые телячьи глаза все простили. Обступили стеной, звенели монистами, норовили поймать взгляд и уже тешились горячечными наплывами мечтаний. Экий веселый барин! Хорошо бы с ним, да от него!

Кто-то покрутил на горке и привел Меллера с неизменной Катериной, которая согласилась лепить пироги, только бы милый стоял рядом и подавал изюм в ложке. Их не судили – что тут взять? Жених и невеста тили-тили тесто. Об этом и дразнилка. Зато барон вызвал у девок восторг размером рук. Раньше мадемуазель Шидловской завидовали кузины. Теперь еще и дворовые бабы! У Сержа, который топтался тут в окружении поклонниц, ладони не отличались ни величиной, ни захватом. Только Шурка знал, как крепко они держат саблю. А вот Меллер загребал квашню, как будто плыл саженками. Вымазался, конечно, и, ко всеобщему соблазну, давал Катерине слизывать сырое тесто, повисшее обрывками на его ручищах.

Притащили и Романа Романовича, который весьма неодобрительно уставился на племянницу. Но, заметив во главе бабьей армии Елизавету Андреевну, сменил гнев на милость. Кажется, он был готов простить девкам глумление над собой, почтенным человеком, только бы остаться на часок в обществе красавицы вдовы. Она весьма холодно приняла его приход. Но позволила выбрать ушат. Не зная, как и примериться, и поминутно повторяя: «Сейчас мы его», – господин Шидловский приступил к делу.

Бабы, сеявшие в углу муку для новой партии, застыли. Даже мальчонка, случившийся тут же с ведром яичной скорлупы, которую следовало вынести, да размолоть курам, замер у двери. Всем любопытно было, как первый богач губернии справится с квашней. Но более всех – Елизавете Андреевне. Она отступила к окну, завешанному для тепла цветным платком, отчего свет в поварне стал красноватым, а лица румянились больше обычного.

Госпожа Бибикова смотрела на жениха настороженно и чуть враждебно. К ней подбежала Катя. Встала впереди, прижавшись спиной к ногам матери, точно закрывала собой.

Шидловский приналег на тесто, но оно упруго ответило ему «ударом на удар».

– Круто, круто, – в испуге закричали вокруг. – Мяхше, возьми, барин.

Роман с досадой закусил губы: будут его учить! И пошел дубасить белую сдобу кулаками. Она ухала, чвакала, стонала. Только что не покрывалась синяками.

– Ну? Довольно? – поинтересовался взмокший Роман Романович, вынимая из квашни сухие руки.

На него замахали. Мол, иди, иди! Лучше не возвращайся!

– Экое крутое! – поразилась барская барыня Ермолавна. – До смерти забил.

– Твоя правда, – Елизавета Андреевна отлепилась от окна. – Хоть на двор вылей. – Она наклонилась к дочери и пошептала ей на ухо. Катю в доме звали Би-би, потому что в год она так пыталась выговорить свою фамилию. Самой госпоже Бибиковой было не с руки ловить Шурку. Нагоняла, теперь жалела. А пуще того – хотелось увидеть, как он станет крушиться и не походить на себя вокруг кадушки.

Би-би метнулась в сени, оттуда через двор пролетела без шапки к господскому дому. Нырнула внутрь. Простучала пятками по лестнице. И обрела Бенкендорфа в гостиной у печки.

– Мама вас зовет.

– Да-а? – Генерал не был готов так сразу всех простить.

– Пойдемте, – Катя примирительно потянула его за руку. – Вы будете друг на друга дуться. А тесто сбежит.

Где он, где тесто? Но, не желая расстраивать старшую мадемуазель Бибикову, Шурка поплелся с ней.

Его поразило столпотворение в поварне. Надо же, сколько мужиков понагнали! Поют, приплясывают, гогочут – делу время.

– Нам надо подмешать, – наставительно сказала Катя. – Выбирайте кадушку.

Мог он ударить в грязь лицом?

Сердито глянул на Елизавету Андреевну. Слова не сказал. Скинул форменный сюртук. Закатал рукава. Примерился к новой квашне.

Поманил девку с крынкой растительного масла. Знаком приказал полить. Такое богатство! Подсолнухи не на каждом шляхе растут! Из них масло жать – все равно, что лен теребить. Большое терпение!

Дворовая подняла вопросительный взгляд, но барыня согласно кивнула: раз хочет…

Тонкая желтая струйка полилась в подставленные ладони, и Шурка, умыв ею руки, приступил к тесту. Припозднились! Оно уже пёрло за края, лопалось и не на шутку готовилось к побегу. Глотало воздух, пузырилось, своевольничало.

На попытку завернуть квашню обратно та тяжело и грозно задышала, пахнула потным боком, но не уступила. И тогда генерал ласково, с добродушной укоризной огладил рукой ее белый вздыбленный живот: тихо, тихо! Будет!

И пошел месить – Николаю Шидловскому на зависть. Хоть делал это впервые в жизни. Не то чтобы умело – не по-бабьи. Но выбить из теста дурь – нужны мужские руки. Вот почему от начала времен на «подмес» хозяйки зовут мужей. Горе, если не случится рядом даже проезжий молодец. Быть пирогам каменными.

* * *

Тем временем Наталья Ивановна Куракина в сопровождении слуг совершала ежедневный моцион, пользительный для здоровья пожилой дамы. На этот раз княгиню занесло к господским оранжереям. Здесь разводили зимой дыни и арбузы. Под Петербургом у нее самой цвела в январе земляника и плодоносили ананасы. В Водолагах до столичных изысков дело не доходило: что сажали на бахчах летом, то и прятали от снега под стеклом.

Добрая старушка от души хотела помочь своему Вальмону. Она уже пару дней неприметно расспрашивала то истопника, то прачку и готова была кое-чем поделиться с генералом. Но тот совершенно игнорировал все, кроме прекрасной вдовы.

А о ней следовало поговорить с госпожой Дуниной, ибо неприязнь хозяйки к Бенкендорфу била в глаза.

– Душа моя, что вас смущает? – прямо спросила вчера вечером Куракина, когда обе дамы сидели с вязанием у камелька.

Мужчины постарше заполонили диванную и погрузились в клубы табачного дыма. Оттуда слышался степенный разговор, кряхтение и жалобы на дороговизну сахара, дававшего цену горячему вину.

Женщины уединились в малой гостиной или на новый манер – будуаре хозяйки – и играли в фанты с более молодыми, проворными гостями. Поминутные взрывы смеха сменялись то короткой шуточной песенкой, то бренчанием клавикордов.

– Вряд ли можно сыскать лучшего отца для ваших внучатых племянниц, – улыбнулась княгиня, накидывая на палец шерстяную петельку.

Мария Дмитриевна неодобрительно пожевала губами.

– Он мне не нравится. И я уже сговорила Лизу.

Это не обескуражило собеседницу.

– Но статочное ли дело выдавать вдову генерала за отставного прапорщика? – Куракина всем своим видом изобразила удивление, презрение, непонимание. На самом деле она просто хотела, чтобы Дунина прочувствовала враждебность, которой благородное общество встретит ее шаг. – Я уже не говорю, как будут недовольны высочайшие особы.

Хозяйка Водолаг поморщилась. Помочь вдове достойным пенсионом за погибшего мужа – их нет. А осуждать все горазды. Шидловский богат. Мерчик – Слободской Версаль. Разве он виноват, что еще юношей ушел в отставку? До того как сколотил миллионы. Может, потому и сколотил?

– Командир дивизии – другое дело, – гнула княжна свою линию. – Он воспитанник вдовствующей императрицы. Думаете, его оставят под Полтавой? Кто-кто, а наш Вальмон карьеру сделает. Поедет твоя Лизавета в Петербург.

– То-то и плохо, – Дунина доверительно наклонилась вперед. – Здесь-то я за Лизой всяко догляжу. Никто ее больше не обидит.

– Вы от меня что-то скрываете, – прищурилась Наталья Ивановна. – Разве за Романом Романовичем можно доглядеть? Замуж, что в гроб. Ему-то почему доверились?

Мария Дмитриевна смутилось. Было видно, что эта горячая повелительная женщина привыкла говорить правду, и ей нелегко дается скрытность.

– Я ему должна, – призналась она с таким видом, будто совершала святотатство. – Не я, дочки мои, дуры, взяли деньги в рост. Он ведь, как жид, под проценты дает.

Княгиня ожидала чего-то подобного. Ростовщичество, хотя и осуждалось Церковью, скрыто пустило корни и среди столичной знати. Раз англичане так делают, то и нашим можно.

– Много? – спросила она, стараясь говорить буднично.

– Придется продать винокуренный завод. Или…

– Елизавету Андреевну? – уточнила Куракина. Семейные узы! Все можно объяснить без сантиментов. Вот чем Вальмон не угодил.

– Но ведь вы позаботились об ее согласии? – осторожно спросила княгиня.

– Все было хорошо, – Дунина снова обрела присутствие духа. – Пока не появился этот… Теперь он еще говорит о «насильном браке», законом стращает. Во все лезет. Везде нос сует!

– Вот и отдали бы ему племянницу! – ввернула старушка. – Он бы и отстал.

– Не могу! – Дунина с досадой бросила вязание на диван. – Обещалась уже. Я и именьице для Лизы у Романа выговорила. Акилино. Старое. Родовое. Донец-Захаржевское. Хорошо бы нам тут было. Всем вместе.

У Натальи Ивановна осталось ощущение, что хозяйка крепко не договаривает. Но дальше пытать она не стала.

* * *

Все утро поварня оставалась самым веселым местом. Бабы ни на минуту не закрывали рта. Водолаги – пуп земли – здесь второй век оседали пришлые, а потому пели и казачьи, и украинские, и польские. Время от времени кто-нибудь, не утерпев, бросал квашню или замысловатую лепку, и выскакивал на середину, притоптывая ногами, отмахивая красными ладонями, выплевывая речитативы и отбивая такт.

Из правого угла бабы заголосили «Ехав козак». Шурка знал немецкий вариант «Der Kozak und sein Madchen». Песню любили настолько, что в конце прошлого века офицеры-круляндцы, воевавшие у нас против турок, решились на перевод. Абсурд происходящего покорил сумрачный германский разум. Были и девичьи слезы над быстрой рекой, и мост на тысячу верст, и финальное потопление невесты.

Из левого угла ответили по-польски: «Как у добжих, богатих панов була цурка на выданье». «Была донька без приданого. Никем не ведома, незнаема», – подхватили другие бабы уже по-русски. Мелодия чуть разнилась, слова тоже, но в целом стороны договорились, ибо «счастья привалило не меряно».

Шурка подумал, что ситуация не столь дикая, как ему всегда казалось: ну, откуда у «богатих панов» бесприданница? А вот стоит же Елизавета Андреевна…

Но удивительнее всех была Олёнка. Она напросилась не лепить кругленькие, пухленькие, теплые, как котятки, пирожки, а петь. И теперь подтягивала каждую знакомую мелодию, да таким голосищем, точно вела театральную арию. «Труба! – хохотали бабы. – Да цить ты! Хор забьешь».

Именно Олёнка завела: «Черноглазый, чернобровый молодец хороший». И все, кто ни был в поварне, повернулись к Меллеру с Катериной. Последняя не смутилась и пошла притоптывать вокруг кадушки.

Но в наступившей после общего веселья тишине маленькая мадемуазель Бибикова вдруг затянула: «Хороши наши блины!» Ей казалось, что песня веселая, и она не могла взять в толк, почему на плясовую никто не вышел в круг? Ее голос звучал один. Избоченившись, Олёнка начала сучить ногами по лавке, на которой стояла, приглашая бестолковых взрослых к делу.

А те, задохнувшись, молчали.

Такое певали на Масленицу. Только бабы. Меж собой. Пластая тонкие поминальные блины и перебивая залихватской мелодией всхлипывания.

Мужикам в поварне сделалось неловко. Они опускали головы, отводили глаза. «Горячи наши блины!» – выводил сильный детский голос. Комок подкатывал к горлу. Блины свинцовые, чугунные, каменные… Меллер застыл у кадушки, опустив испачканные руки и не донеся до невесты шматок сырого теста. Шурка откинулся к печи, чувствуя спиной ее беспощадное тепло. Серж – тот и вовсе теленок – шмыгал носом и пытался стряхнуть тыльной стороной ладони закипевшие слезы.

Госпожа Бибикова шагнула к дочери, положила ей на плечи белые, усталые ладони и, глубоко вдохнув, помогла: «Горячи! Горячи! Тонки!» Вслед за барыней вступили другие бабы. «Хороши! Хороши! Поджаристы!» Каждой было по ком петь. Война кончилась вчера, и они дорого бы дали, чтобы перед Крещением не помнить лиха. Но вот вспоминали.

Олёнка топнула от досады ножкой. Ей казалось, что ее не поддержали.

Хор смолк, и в полной тишине Николай Шидловский, ненароком вернувшийся и заставший сцену, гаркнул:

– Цыц, бабы! Нашему роду нет переводу!

И тут же все заговорили, задвигались, засмеялись и загудели новую плясовую.

– Хватит? – спросил Шурка, показывая вдове работу.

Его не хотели отпускать. Просили еще. Подталкивали новые тазы и ведра.

Но Елизавета Андреевна положила конец бабьему хороводу.

– Прочь пошли! Ишь распушились! Господин генерал устал.

– Ладно, – благодушно бросил тот, и еще с полчаса составлял собравшимся кампанию.

Когда наконец удалось его выпроводить подальше от завидущих бабьих глаз, Елизавета Андреевна окинула гордым оком свое воинство и вопросила:

– Ну? Видали? Так за которого идти?

Хохот не то чтобы примолк – прилег. И одна из деревенских молодок – бойкая заводила – ответила:

– За кого идти, не знаем. А с кем хорошо – сами видите. – Она подошла к ушату Романа Романовича и откинула с него полотенце. Тесто лежало опавшее и бездвижное. – Весь дух вон!

Би-би полезла на печь и подала матери белый чистый рушник без вышивки. Горячий на ощупь и душистый от запрятанной под спудом ванили.

Елизавета Андреевна покрыла им намятую Шуркой квашню и трижды перекрестила ее.

– Чтобы никто к этой кадушке не подступался, – строго сказала она. – Сама калачи печь буду.

Бабы закивали, понимая и сочувствуя старому домашнему ведовству.

– А это, – Елизавета Андреевна бросила раздосадованный взгляд на Шидловскую работу, – вылейте поросятам, ей-богу!

В ответ зашумели. Поросята чем виноваты? Пойдет падеж на скотину! Что людям нельзя, того и живность есть не может. Мертвечина!

– Он и одну жену со свету свел. И другую сведет!

Госпожа Бибикова невесело рассмеялась.

– Умны вы по тесту судить! А как жизнь мыкать, так небось с богатым слаще?

– Жизнь мыкать с любым солоно, – подала голос Ермолавна, принимая Катю на руки. – Но со своим чоловиком легше. – Кряхтя, она поставила девочку на пол. – Экая ты вымахала! И как тебя господин генерал на горке катает?

– Он нас вместе с Олёнкой катает!

Святой человек.

* * *

Калачи пришлись к месту. Без начинки. И даже без сахарной глазури. Их разнесли часов около четырех, в малой полосатой гостиной, где собралось общество за низкими кофейными столами[28]. Угощение расхватали прямо с блюда, а потом пошли удивленные вздохи:

– Тает, прямо тает во рту!

– У Елизаветы Андреевны легкая рука на тесто, – с улыбкой заявила тетушка. – Я вот никогда мастерицей до пирогов не была. А Лиза даже из прокисшего творога соорудит такие оладьи, чи сырники – пальчики оближешь.

Какие пальчики! Гости были готовы проглотить калачи вместе с руками. А ведь пустые, только слава, что горячие!

– Вам нравится? – спросила госпожа Бибикова, сама поднося генералу на блюдце.

«Я бы только ваши пироги и ел». Он почти усилием воли заставлял себя прислушиваться к разговору в гостиной.

Оказывается, обсуждали Сержа. Репнин-Волконский, потягивая кофе, сетовал, что брат по сю пору холост.

– За чем же дело стало? – удивлялась Мария Дмитриевна. – В наших местах девок целый воз. Выбирай любую.

– С приданым бы не прогадать, – вздыхал Николай Григорьевич, ничуть не смущаясь того, что Серж сидит тут же, полный безучастности к собственной судьбе. – Ведь после войны одно разорение. Были подмосковные. Не стало.

Все закивали.

– Раньше как, – продолжал князь, – брали московских барышень, извините, за барыш.

За столами засмеялись нечаянному каламбуру.

– Теперь московская жена – тяжкий крест. Дом сгорел, мужички в бегах. Вам ли не знать, Александр Христофорович?

«Что? Почему я?» Князь вывел Бенкендорфа из недоумения.

– К примеру, зачем вы отказались от такой завидной партии как дочь графа Толстого[29], вашего благодетеля?

Теперь Шурка подавился.

– Затем что завидна мадемуазель Толстая только на старый, на допожарный лад. Ее отец взял мать, княжну Голицыну с большим приданым. И что теперь от него осталось?

Бенкендорф мог бы возразить: Толстые хозяйствовали исправно, и помимо подмосковных, были поволжские и новгородские деревеньки. Но предпочел дослушать, потому что уже чувствовал: брат Сержа хочет сказать гадость.

– Нынче все ищут невест в Малороссии. Даже в степях. Там хлеб не переводится. И разумные женихи, – Репнин-Волконский поклонился в сторону Шурки, – обретают богатое приданое здесь.

Эти слова прозвучали невинно, как наставление непутевому брату, мол, бери пример с друга. Но сильно задели генерала. Он бы, наверное, сорвался. Но в разговор сдуру полез Меллер-Закамельский, почедший, будто оскорбили его.

– Вы это зачем сказали? – На воре шапка горит! – Я женюсь по сердечной склонности. Ежели мне удастся выиграть процесс за Диканьку…

– Но ведь без денег будущей жены процесс не выиграть? – вкрадчиво спросил Николай Григорьевич. На его лице появилась досада. Он метил вовсе не в гвардейского капитана.

– Нет. На что вы намекаете?! – кипятился барон. – Если бы не разница званий, мы бы сейчас же вышли на улицу.

– Хотите меня вызвать? – флегматично осведомился брат Сержа.

– Не он. – Александр Христофорович встал. – У нас с вами такова разница, что стреляться дозволено.

– Страсть какая! – завопила с места предводительша Шидловская. – Да уймите же их!

– Господа, – Дунина не теряла присутствия духа. – Нынче Великий праздник. Мы все в церковь собрались ехать. Помиритесь и поцелуйтесь.

«Еще чего!»

Противники пронзили друг друга испепеляющими взглядами и уселись на место, всем видом показывая: только из уважения к дому… разговор еще не окончен…

– И все же, господин генерал, – настаивала тетушка, – почему вы отказались от графини Толстой? Такая фамилия!

Бенкендорф смотрел на собеседницу внимательно, стараясь понять, что той на самом деле нужно? Наконец бросил:

– Девице пятнадцать лет, – и, извинившись, вышел в сени.

Здесь тянуло изо всех щелей. Александр Христофорович поежился и сел на широкий подоконник, предварительно разметя рукой вековечный слой пыли.

На душе скребли кошки. После возвращения из Парижа, Шурка был послан в Москву, где на неделю поселился в доме отца-командира. Они обрадовались друг другу, как обретенным мощам. Дворец Толстых погорел, но уже почти отстроился заново. В комнатах пахло побелкой и свежей паркетной доской.

У Петра Александровича подрастали две девки. Младшая – глазастая – сразу избрала гостя предметом своих грез. Неделю мадемуазель ходила вокруг да около, бросала нежные взгляды, а за столом заставляла лакея подкладывать генералу лучшие куски. Назрело объяснение. Девица подкараулила его вечером на лестнице. Из ее сбивчивых рыданий следовало:

– Люблю! Женитесь!

Он отвел мадемуазель Толстую к креслу, а сам присел на корточки.

– Через год вы и не вспомните обо мне.

Графу Шурка все выложил на чистоту:

– Мне тридцать четыре. Какой выйдет толк? Скоро надоем. Оба будем несчастны.

Петр Александрович резонам внял и отпустил с миром, хотя и не без сердечного сокрушения.

Теперь этой историей Шурке кололи глаза. Почему?

Дверь отворилась, и вместе с клубами теплого воздуха на пороге возникла Елизавета Андреевна. Она держала в руках пуховую серую шаль, способную закутать генерала с головы до пят.

– Вас не обидели слова Репнина? – почти враждебно спросил он.

– Вы мое приданое каждый день с горки катаете.

Оба засмеялись. Шурка обнял госпожу Бибикову за талию. Та не убрала его руки, а наклонилась и начала целовать в голову.

– Пойдемте в прихожую. Там девки гадают.

И правда, тесный кружок дворовых устроился в передней комнате, где в обычные дни лакеи баловались с дратвой. Пахло кожами, ваксой, свечным нагаром. Александр Христофорович заметил Катерину Шидловскую. Одну. Очень грустную.

– Меллер где?

– Пошел пройтись, – отвечала та со слезой в голосе. – Его князь задел. В раздумьях. Может, и не судьба мне.

Между тем девки выводили: «Сидит сироточка в загнеточке».

– Ой, у меня в блюде кольцо, – всполошилась Катерина. – Что как вынется?

– А не след без милого бросать! – окоротила ее Елизавета Андреевна.

В этот момент наконец явился барон.

– Хорошо, что сегодня праздник, – хрипло проговорил он, – А то бы господину Репнину не жить.

– Будет, – Бибикова отобрала у него перстень, сунула руку под полотенце и, явно не выпуская первой добычи, на ощупь нашла кольцо Катерины – барские отличались от остальных тяжестью и размером камней.

Потом, не вынимая руки, завела:

– Из-за лесу, лесу темного,

Из-за гор ли гор высоких,

Летит стая лебединая,

А другая стая гусиная…

– Отставала одна лебедушка,

– подхватили девки, —

Уж лебедушка-молодушка.

Ее серы гуси побить хотят…

Казалось, все сознают важность момента: куют судьбу подруги, не дают уйти счастью.

– Уж как встал один гусь против лебедушки.

Лети с нами, белокрылая.

Я тебя в обиду не дам.

Тут госпожа Бибикова выпростала руку и протянула молодым их кольца.

– Будете слушать, что люди говорят, они вас языками истопчут.

Бенкендорф снова увидел Елизавету Андреевну теми же глазами, что и четыре года назад[30], когда она приказала дать фуражирной команде сена и пригласила голодных офицеров за стол. «Увезу!» – подумал он. «Добром не дадут, силой». Ему разом представились два живых комочка под медвежьей полостью саней и возлюбленная, красная от мороза, в лисьей шапке набекрень, очень веселая. «Так и будет».

* * *

В это время на улице забрякала упряжь. Из конюшни стали выводить лошадей. Хозяева и гости собирались к поздней службе.

– Вы не поедете с нами? – голос Бибиковой снова стал робким.

Ну да, он же лютеранин.

Шурка заверил, что всегда посещает религиозные торжества – после них хорошо кормят.

Запрягали по обычаю долго. Но и катились не шибко. Весь путь от усадьбы до храма Благовещения – гордости господ Дуниных – был отмечен горящими смоляными факелами, образовывавшими аллею. Нарядная, ажурная, развеселая церковь – такая, как ставили на Слободщине в позапрошлом веке – с красными стенами, окнами разного размера и формы, наружной лепниной и богатейшей росписью, не могла вместить всех. На ступенях стояла толпа. Внутрь поместились только господа и гости. Остальные слушали молебен на улице.

Шурка правильно крестился и делал задумчивое лицо. Он дичал давно и одичал почти окончательно. Правда, на его вкус, греческое богослужение следовало бы укоротить. Наконец пошел крестный ход, к досаде, трижды обернувшийся вокруг храма, и только потом длинным языком, с пением и дымками кадил вступивший на лед реки. Там еще днем мужики вырубили полынью в виде большого равноконечного креста. Шурка знал, что его соплеменники считают это язычеством. Но самого так и подмывало нырнуть.

Понесли невинных младенцев. Хорошо, если половина не перетонет. К ледяному краю прилепили свечки. И батюшка начал церемонию. Окунал, передавал крестным, брал следующих. Мороз пробирал даже под шинелью и лисьим тулупом, которым генерала оделили в доме Дуниной. Мужики напряженно ждали. Били нога об ногу. Но потом раззадорились. Собрались у разных концов креста. Начали сигать в воду и мгновенно выскакивать с воем и заверениями: «Хорошо-о-о! Водичка-то!»

Знали все про ту водичку. И про хорошо. Но прыгали. Путь обновил Николай Романович. Скинул в сторонке шубу, разделся, окруженный слугами, и вышел к полынье в чем Бог сотворил. Только в Петербурге благородное сословие боялось показаться голышом. Остальных сомнения не посещали. Бани и те общие.

Николай Шидловский перекрестился, крякнул и прыгнул с берега, как-то по-особому подогнув под себя ноги. Он вошел в воду ядром и ядром же вылетел.

– Ух, и чего-то нынче студено!

Ненаглядная половина вместе с лакеями приняла «чоловика» в распростертую шубу. Предводителя стали тереть, хлопать по плечам. Даже протянули фляжку горилки, которую он богобоязненно отверг – не тот день.

Прыгали многие. Бюхна бухнулся и даже сделал два гребка. Но потом признал, что это лишнее. Вода резала бритвой.

Сподобился и Меллер. Ему было стыдно перед Катериной за минутную слабость, за то, что позволил ей усомниться. Теперь он хотел выглядеть молодцом.

Молодцом и выглядел. Кажется, мадемуазель Шидловская была единственной, кто закрылся варежкой. Остальные уставились во все глаза. То, о чем стряпухи догадались по рукам, явилось во всей красе. Бенкендорф от души пожалел капитана: бабы мягкие, а седло – жесткое.

Был его черед. Следовало прыгать. К счастью, ничего нового Шурка обнаружить не мог. Елизавета Андреевна видела его и примирилась. На остальных плевать.

Вода… Нет, это была не вода – как тут детей крестили? Тысячи игл впились в тело, а потом, уже когда вынырнул и стоял босыми ногами на снегу, чудилось, будто содрали кожу. «Старею?» Ему поднесли и одежду, и шинель, и тулуп. Бросили шубейку, чтобы наступил. Дали горилки. В отличие от Шидловского он проглотил. Но водка пошла не в то горло. А ты не пей по праздникам!

Словом, генерал не чувствовал себя на высоте.

Зато дама осталась довольна. Подошла, без оглядки на тетушку, сжала руку и шепнула в разгоревшееся ухо:

– Сегодня приду.

Вот так. Он победно глянул через плечо на Романа Романовича, закутанного, как Бонапарт во время бегства из Москвы. Может, у кого бобровая шуба, а у кого шинелишка – мерзни, мерзни, волчий хвост. Но таких, как он, замечают в пустыне! В ледяной пустыне!

Авентюра четвертая. Приятная встреча

Французская армия вступала в ад и не могла пользоваться средствами Москвы. Мысль эта утешала нас… Неприятель был вынужден отыскивать для себя продовольствие в окрестностях столицы. Он внес всюду беспорядок и грабеж и уничтожил сам то, что могло облегчить его пропитание. Скоро окрестные города представляли пустыню. Приходилось искать дальше, разделяться на мелкие отряды, и тогда-то началась для французов та гибельная война, которую казаки вели с таким искусством.

А.Х. Бенкендорф. «Записки»

Сентябрь 1812 года. Деревня Давыдки.

Сидели, ели кашу. Дождь стучал по тесовой крыше костлявыми пальцами. В один день жара сменилась изморосью, потом обложили тучи, и вытоптанная корка дороги начала превращаться в болото. Изба стала единственным прибежищем. Любой, кто дорожил шкурой, норовил забиться, как воробей, под застреху.

Хозяйка вертелась у печи, орудуя ухватом и как бы не нарочно выставляя то зад, обтянутый синим сарафаном, то голые локти. А когда на стол воздвигался новый чугунок, то над ним мелькала в разрезах холщовой рубашки потная грудь. Полковник не задавался вопросом, сколько бабенке лет. Двадцать? Чуть меньше? Поселянки цветут до венца, а постояв под ним, прогибаются и начинают рожать одного за одним, отдавая каждому по зубу и по пряди из косы. Нынешняя была не хуже любой предыдущей. Ценила постояльцев, не знала, где муж, и радовалась даровым харчам, выпадавшим ребятне. Шурка пластал ее к обоюдному удовольствию. Впрочем, за дело не считал и предпочел бы казачку.

Готовила баба, как все деревенские, без изысков. Но сытно. Ей было едино: уходят ли люди рубить дрова или французов. Не одобряла только пленных. Раз спросила полковника:

– И чего же их кормить будут?

Бенкендорф кивнул.

– За так?

Сколько он выслушал крестьянских недоумений!

– А чего с ними делать?

Баба осуждала баловство: «Если этим нехристям можно мирволить, так почему ж с нами самими так строги?»

– Нашли печаль! – фыркнула она. – Порезать да покласть. Хоть вон в овраге.

Постоялец не отвечал. Считал вопрос ниже ее понимания.

– Подавай на стол.

Она и подавала.

И тут, в самый роскошный момент, когда первый голод ушел, а в чугунке еще больше половины, дверь распахнулась и ввалились двое улан. Ротмистр и поручик. Оба мокрые. Чужие.

– Вам чего? – Серж приосанился. Как дежурный офицер, он обязан был прояснить ситуацию: кто, откуда? А уж потом предоставить решительное слово командиру. Не царское дело – бросаться в разговор, как в воду. Потому Бенкендорф ждал, разглядывая вошедших.

Ротмистр Литовского уланского полка Подъямпольский. Поручик Александров. Средних лет широкий мужчина при усах и синем носе. Вихлявый паренек с миловидным, но старообразным лицом, какое бывает у безбородых монахов.

Их полуэскадрон прислали на усиление Летучего корпуса. Еще не хватало! Куча новых ртов! Теперь армия стояла, и целые части некуда было девать. «Порезать да покласть!» – вспомнил Шурка.

По форме приняв рапорт, он знаком приказал своим подвинуться за столом.

– Садитесь. Хорошо дошли?

Уланы мялись. Было видно, что по дороге у них стряслось нечто экстраординарное. О чем они не хотят, но обязаны доложить.

Тут явился полковник Иловайский и очень недружелюбно воззрился на гостей. Стало ясно: его донцы учудили «соприкосновение», в который раз приняв уланскую форму за французскую.

– Чего? Казаки наскочили? – хмуро спросил Александр Христофорович. – Трупов нет?

Поручик, кажется, пылал жаждой мщения.

– Зато есть дезертиры и трусы! – воскликнул он, продолжая переживать стыд случившегося. – С такими людьми и в дело! Осрамят, выдадут, бросят!

– Расскажите толком, – потребовал полковник, с сожалением глядя на кашу. Испортили обед. Вперлись со своей дурью!

– Мы в коноплях квартировали, – неохотно начал Подъямпольский. – Я послал команду поручика Александрова осмотреть деревню.

– И монастырь… – вякнул улан.

– И монастырь, – обреченно согласился ротмистр. Он не понимал, стоять ему во время доклада или можно расслабиться. Бенкендорф махнул рукой, мол, садитесь. Тот грузно сполз на лавку. – Поручик оставил часть людей на взгорье в овсах…

– …в коноплях.

Было видно, что молодой человек очень переживает.

– Перед рассветом рядовые увидели, что кто-то движется через рожь.

– …через конопли.

– Да уймитесь вы! – рявкнул полковник. – Что за нарушение субординации!

Бедняга Александров подавился очередными «коноплями» и стих.

– Рядовые приняли их за французов…

– Моих-то казаков, – Иловайский считал, что этого одного достаточно, чтобы продемонстрировать негодность «литовских» улан.

– И сбежали с поста! – не выдержал Александров. – Во главе с унтер-офицером.

Шурка сразу помрачнел. В его понимании унтер – душа армии – не мог трусить. Старый солдат. Не сдуру же его поставили над новобранцами.

Офицеры вокруг еще говорили и спорили, огрызались, наскакивали друг на друга. Доказывали.

– Почему вы не спросили пароля? – негодовал Подъямпольский. – Зачем ударили на нас, даже не окликнув.

– Хорошо еще, что ваши, удирая, закричали по-русски! – хорохорился Иловайский. – А то бы мы их на пики подняли!

– Наши пики покрепче ваших!

Пиками они будут меряться!

– Как наказали? – Резкий голос полковника заставил присутствующих замолчать.

– Моих? – задохнулся Иловайский.

– Я к вашим не лезу, – Бенкендорф поморщился и перевел взгляд на вновь прибывших.

– По десять палок каждому, – Подъямпольский попытался встать. – Не успели еще. На марше были.

– Отставить. – Александр Христофорович сам встал. – Унтер-офицера расстрелять. Солдат не трогать. Пусть присутствуют при казни. Поручик сделает сильное внушение рядовым об их должности и предупредит, что в другой раз будут расстреляны они сами.

В избе повисло молчание. Такой строгости пополам с явным попустительством гости не ожидали.

Александров, которому хозяйка только что принесла деревянную ложку, вертел ее в руках. Он был голоден и зачерпнул бы из общего чугунка, но теперь каша не лезла в рот.

– А вы что думали? – командир авангарда спокойно вернулся к трапезе. – У вас люди вышли из подчинения. Бросили вас. А если бы, вместо казаков, на поле действительно шарился неприятель? Где была бы ваша голова?

– Я понимаю, – медленно произнес Александров. – Крестьянин может быть ленив, купец нерасторопен, от сего пострадают только они сами. Но трус солдат – погибель товарищей. Однако их вы милуете. А унтер-офицера…

– У вас новобранцы. – Бенкендорф не спрашивал, и так знал, кем теперь набивают полки. – Рекрут не может по первости сам за себя ответить, и если старый служивый дает ему такой пример… – Полковник не стал говорить, что поведение унтера, на его взгляд, признак паники, которая не могла не тронуть армию после вступления Бонапарта в Москву. Либо сейчас отстрелять паршивых овец, либо потом видеть все стадо, обезумевшим от страха.

– Ах, – воскликнул поручик, – зачем я не с моими гусарами, как прежде? То были храбрецы! Сербы, венгры! Слава с ними неразлучна!

Его экзальтированное поведение показалось Сержу забавным.

– Бросьте. Что вы, как девка, ей-богу!

Александров поперхнулся, покраснел до корней волос и, сжав ложку до треска, накинулся на беззащитную кашу.

– Здесь никто славы не ищет, – вздохнул полковник. – Ваши люди – лапотники. Их загребли в набор, оторвали от дома. Они бы на край света убежали. И не от неприятеля. От вас, своего командира.

Эти слова вызвали едва сдерживаемое негодование улан.

– Позвольте заметить, ваше высокопревосходительство, – поручик снова отодвинул ложку. – Я выгляжу молодо, но дерусь уже не первую кампанию. И тоже не готов бросаться вперед с каждым эскадроном. Но враг идет по нашей земле. Как же не воодушевляться любовью к родине? Вы этого не понимаете, потому что немец. Ваши соотечественники сдали Пруссию, теперь приехали нас учить…

Трудно было сказать что-нибудь более неловкое. Бенкендорф понимал, что и подобная дерзость возможна, только потому что Москву оставили. Дух разложения витал над войском.

– Вы с кем себе позволяете… – Серж развернулся к говорившему всем корпусом. – Да вы знаете, что господин полковник шесть часов держал переправу у Звенигорода…

Пошло, поехало! Русские Фермопилы. Уже так называли проклятое дефиле под Саввино-Сторожевским монастырем, где авангард схоронил… а черт ли знает, сколько они схоронили! И не хоронили вовсе. Где легли, там и бросили. Такая круговерть! Шурка почти ничего не помнил. Все дни, пока отступали – дрались. Шесть часов, двенадцать? Трудно вычленить один момент. Теперь, когда армия стояла, мерялись геройствами. Оказалось, Летучий корпус, перекрыв дорогу двадцати тысячам принца Евгения Богарне, дал остальной армии отойти. Все, кто живы, должны кланяться.

– У Звенигорода… – глаза поручика округлились. – Я готов извиниться…

– Этого мало, – сухо отрезал полковник. – Паника среди нижних чинов – лишь следствие распущенности офицеров вашего полка. Я приказываю вам лично командовать расстрельной командой. Чего, поверьте, не сделал бы, без вашей сегодняшней выходки.

Поручик побледнел как полотно. Такого пятна на своей чести не должен сносить ни один дворянин. Все, сидевшие за столом, умолкли. Уланы сумрачно смотрели на командира, как бы спрашивая, куда их занесло? Подъямпольский тяжело поднялся.

– Я как старший офицер полуэскадрона не могу согласиться…

– Хотите сами командовать?

Ротмистр стал пунцов, потом багров. Но проглотил обиду.

– Господин полковник, – голос поручика звенел на такой высокой ноте, что казалось, юноша вот-вот заплачет, – позвольте говорить с вами наедине.

Они вышли в сени. Сквозь щели в стене было видно, что дождю конца-края нет. Лохматая трава на крыше соседнего хлева уже не удерживала воду, и струи бежали под ноги буренкам. Александр Христофорович повернулся и сверху вниз уставился в безусое – босое – лицо собеседника.

– Вы понимаете, что при других обстоятельствах не избежали бы пощечины?

– Откуда вы знаете?[31] – голос поручика срывался.

– Ведите себя скромнее.

Александров боднул головой.

– Мне сказано, что и тень позора на моем имени не может быть терпима. Расстрел…

Бенкендорф поднял руку.

– Я отменю приказ. Но вы походите сутки под взысканием, чтобы остальные «литовцы» знали: здесь шуток не шутят, дисциплина та же, как и в остальной армии. Ни вы мне не равны. Ни ваши новобранцы – казакам Иловайского. Понятно?

Александров шмыгнул носом.

– Откуда вы все-таки знаете?

Никто не помнит лица тех, кому приказано топтаться в отдалении от государя во время самых конфиденциальных разговоров.

* * *

Москва.

На минуту Жоржине[32] показалось, что ей знакомо лицо в толпе. Полная рука в порфировой накидке согнала тень со лба. Нет, поблазнилось, как говорят русские.

Мадемуазель – сценический псевдоним остался старым – стояла на подмостках и с удивлением, даже непониманием смотрела в зал. К ней летели восторженные восклицания, цветы, крики радости. На французском. Наконец-то, на правильном французском. Ее публика. Старая. Давно оставленная. Любимая.

Но… Только военные. Офицеры. Много солдат. Дружный, нестройный говор, в который вплетались фразы и целые диалоги по-итальянски, немецки, даже испански. Русских не было. Впервые за четыре года она выступала в зале, где даже истопники и билетеры не говорили на варварском наречии.

В сём крылся особенный ужас, вместе с восторгом подтапливавший душу. Это был их город. Хуже – пуповина городов, которую перерезал саблей император французов, как перерезал до того живую жилу австрийцам, пруссакам, голландцам и доброй дюжине неприметных народов у ворот их столиц.

Теперь русские. У Жоржины не было оснований жалеть их. За последние две недели в городе, охваченном паникой, она натерпелась страха и озлобилась. Ей не удалось выбраться из Москвы вслед за отступающей армией, чтобы потом повернуть экипаж через Тверь на Петербург.

Накануне сдачи часть труппы благоразумно заявила, что чернь наглеет, бьет окна в домах чужаков и пора бы убираться восвояси. Была уже и пара-тройка расправ с «шампиньонами»[33]. Побитые, оборванные товарищи прибегали прятаться в дом режиссера Армана Дюмера, по прозвищу Сент-Арман, где их принимали с неизменными уговорами не тревожиться, де, власти обещали защиту.

Обещали! Где были эти власти, когда толпа на Тверской обступила карету примы и какие-то горластые подмастерья – откуда их только выпустили? – упершись ладонями в стенки из тисненой кожи, начали раскачивать с криками: «Бонапартова сука!»

В ту секунду Жоржина как никогда ясно осознала: выйдет – убьют. И к этим людям, к этим зверям увез ее четыре года назад любезный флигель-адъютант, обещавший золотые горы! Его она ненавидела больше всех! Не царя. Не Наполеона. А этого хлыща, казавшегося влюбленным, говорившего на четырех языках, дышавшего пылью театральных подмостков. По его привычкам она судила о русских. Сверяла свое будущее в чужой стране. И ощущала уверенность: здесь знают толк в мастерстве.

Их актрисы – медведицы в газовых юбках, танцующие на бревне. Катерина Семенова! Критики даже придумали им сценическую дуэль! Никакой дуэли. Просто Семенова по-русски переигрывала роли, которые Жорж исполняла на языке Корнеля и Расина. Словно донашивала за соперницей платья.

– Не хочу! Ни дня не хочу оставаться! – в истерике кричала прима, вернувшись домой.

Дюпор[34] утешал ее. Он никогда не был особенно храбр, но этого от него и не требовалось. Гуттаперчевые ноги – вот все, чего желала публика. В три прыжка сцену Большого театра! Теперь нижние конечности звали звезду балета в путь. Скорей, скорей! Прочь от Великой армии и московской черни! И та, и другая могут оказаться одинаково опасны в первые дни неразберихи после взятия города.

– Но это же французы! – хныкала маленькая мадемуазель Фюзиль – тоненькая блондинка, привыкшая срывать бумажные цветы в дивертисментах. – Император брал и другие города. Вену. Берлин. Нигде не было ничего страшного. Останемся?

– Здесь не Вена и не Берлин, милочка, – сухо возразила ей Аврора Бюрсе. Высокая, прямая, черноволосая, она сама писала и ставила на русской сцене свои пьесы, имея оглушительный успех, и им одним уже прикованная к театру на Арбате. Кто же покинет место, где может показать себя во всем блеске?

Нет, Аврора последняя уйдет из Москвы.

Жорж разозлилась. Похоже, ей одной пора в путь? Эта Бюрсе будет только рада, если соперница исчезнет!

– Мы вовсе не удерживаем тех, кто собрался, – с натянутой любезностью проговорила Аврора. – Мы с братом, – она бросила цепкий взгляд на Сент-Армана, – поймем всякого: и тех, кто останется, и тех, кто уедет.

Кому нужно ее понимание! Жоржина чуть не вспылила. Уехать! Но как? Когда? На какие деньги?

Из раздумий ее вывел муж. Как редко она его так называла!

– Немедленно. Уверен, что большая часть труппы составит нам компанию.

Уже не взять карет по разумной цене…

– Возьмем по неразумной. – В кои-то веки Дюпор вел себя решительно, точно знал, что делал. Спасал свою шкуру. И свои деньги. Куда большие, чем можно потратить на ямщиков. – У меня нет никакого желания оставлять в Москве все, что я заработал. И заработал честно. Своими ногами.

Да, кивнула головой Жорж. Их труд – труд. Хотя мало кто это признает. Тот негодяй-адъютант был в числе единиц, соглашавшихся видеть ежедневную тяжелую работу. Ах, опять мысли возвращались к нему! Где он? Почему не спасает даму сердца? Она в беде!

– Как хотите, господа, – произнесла Жорж вслух, – но наша семья уезжает и приглашает желающих присоединиться.

Ответом ей было молчание. Но не то, которое отказ. А задумчивое, размышляющее, склоняющееся в пользу доводов. Потом актрисы Фюзиль, Ламираль и мадам Домерг поднялись со своих мест.

– Пожалуй, мы примем предложение, – сказала старшая из них. – У нас дети.

– Я снова беременна, – пробасила мадам Вертель, вечно забывавшая, от кого кто из ее «близнецов».

– Не будем рисковать, – заключил Дюпор. – Я беру на себя кареты. А вы постарайтесь навязать поменьше узлов. Вспомним старые времена.

– Мы станем бродячей труппой! – захлопала в ладоши Фюзиль. – Заведем балаганчик на колесах!

Ее восторга никто не разделил.

Победно глянув на зазнайку Бюрсе, Жоржина поступью Афины Паллады вышла из гостиной.

* * *

Грабители! Ямщики заломили за каждую карету по 12 рублей! Надбавив цену для французских «шпионов». Деньги вперед, иначе везти отказывались. Дюпор пытался торговаться и даже придержать половину суммы до конца путешествия, но им сказали, что сдадут первому же патрулю. А надо знать, что патрули уже ходили не военные – сбившиеся бандами из той же голытьбы. Генерал-губернатор Ростопчин только поощрял самоуправство черни, поскольку не мог ничего поделать и, за неимением лучшего, изображал полное согласие с распоясавшейся толпой.

Пришлось соглашаться на выставленную цену. При этом возницы так плотоядно поглядывали на тюки пассажиров, что становилось ясно: бедные комедианты далеки от безопасности.

9 сентября они попытались выбраться. Уже было известно о несчастном сражении, проигранном русскими. Ждали второго, под самыми стенами Москвы. А потому уезжали не все – только те, кто мог. Боясь черни едва ли не так же, как неприятеля, поспешали на своих двоих небогатые, но добропорядочные жители. При виде их котомок, плачущих детей, жмущихся к ногам собак у Жоржины сжалось сердце.

Актеров толкали, осыпали бранью, спрашивали, куда это они собрались от своих? В одну минуту эти люди, еще вчера готовые не различать иностранцев в толпе, признали их чужими и вызверились, виня в обрушившихся бедах и подозревая сговор с Наполеоном. От дома Салтыкова по Тверской еще ехали. Но едва добрались до заставы, плотная толпа сжала кареты, лошади мялись, колеса еле крутились, и, наконец, встали, сколько бы ямщики не щелкали бичами. Беженцы предпочитали лучше получить кнутом, чем не выбраться. Они кричали, терялись, давили детей, наступали друг на друга. Какая-то баба, получив удар, прямо в давке начала рожать. Ее платок еще несколько минут был виден среди голов, а потом как бы нырнул вниз. Жоржина поняла, что несчастная упала, и ее уже не спасти. Она крепко взяла мадам Вертель за руку, та была лишь на третьем месяце, но могла выкинуть со страху.

Наконец их не то вытолкнули, не то выдавили за ворота, где колеса снова застучали по камням. День был ясный, жаркий, небо заволакивалось пылью. Вся Московская дорога казалась запружена экипажами, двигавшимися не быстрее пешеходов.

Коляски, дрожки, телеги, тарантасы. Жоржине показалось даже, что справа по полю кто-то спешит в санях-розвальнях, легко поспевавшим по смятым ржаным колосьям. Глаза у людей были красны от слез и пыльного ветра с песком. Никто специально не плакал. Бабы подвывали, таща неподъемное. Мужики кулаками натирали себе ячмени, стараясь согнать сор с век. Прилично одетые люди брели по бровке, без дороги, поддерживая жен и стараясь не уронить с закорок детей. Им попался семинарист, несший старика отца и тут же названный Энеем[35].

Было видно, что все вышли наскоро, не приготовясь, застигнутые врасплох, без цели, без денег, без хлеба.

– Как они нас должны ненавидеть, – прошептала Жоржина.

– Думай о другом, – деловито отозвался Дюпор. – Выбрались и хвала Всевышнему!

Впереди был мост, забитый до отказа. Стоя на берегу, на него претендовала армия – пехотинцы, сбившиеся стадом и неспособные потребовать себе дорогу. Их офицеры кричали, старались вклиниться. Но людской поток упрямо шел, не раздвигаясь и как бы мстя этим пораженцам за свое сегодняшнее горе. Еще говорят: у толпы нет разума! Есть. Общий. Беспощадный. Метущийся и злой.

– Что же, братцы, нам не пройти? – вопросил какой-то генерал в зеленом, несколько раз пробитом мундире и треуголке словно с чужой головы.

– А и не пройти! – огрызнулся чей-то дед. – Сволочи!

Дюпор первым заметил опасность. Подкатили артиллеристы. Их было много. И тот, кто командовал батареей, явно не собирался ждать.

Издалека Жоржина могла видеть только, как несколько генералов съехались, помахали руками, костеря друг друга. К ним подскакал вестовой, что-то прокричал, и пушки начали разворачиваться в сторону моста.

Потом, после войны, она узнала, что, не случись у переправы Ермолова[36], который предпочел понять приказ фельдмаршала: пройти любой ценой – буквально, и актеры выехали бы из города.

На мосту люди закричали, попытались бежать. Кое-кто попрыгал в воду. У пушек заметно волновались: по своим. Отказывались стрелять. Кто-то кому-то дал в зубы. Какой-то капитан залепил полковнику по лицу и был заколот на месте.

Наконец договорились: поверх голов. Жоржина думала, что выстрел будет громовым. Но в таком гуле его оказалось почти не слышно. Так, хлопок. Один, другой, третий.

Зато она ощутила, как качнулась назад толпа. Словно карету ударило в передок и чуть не опрокинуло. Люди бежали от моста, падали, вопили в ужасе. В миг дорога очистилась, и ее стали занимать войска. Те самые пехотинцы, которых легко, криками отшивали к обочинам. За ними покатила артиллерия. Но Жоржина этого не видела. Лошади от ужаса заплясали, карета накренилась и рухнула на бок, ее поволокло по земле. Сидевшие внутри не были покалечены, только благодаря плотно набитым тюкам с театральными костюмами.

Клячи вытащили экипаж на поле и встали, привлеченные тугими колосьями, которые никто не мешал жевать.

Жоржина с трудом выбралась через дверь, оказавшуюся теперь над головой. Сумела не порезать разбитым стеклом руку и вытащила мадам Вертель. Следом клетку покинули ее «близнецы» и подсаживавший их Дюпор.

Оглушенная актриса стояла среди жнивья и вспоминала, как зимой 1809 года каталась на санях у Ораниенбаума. Она всегда требовала: «Гони!» Так приучил ее проклятый адъютант, не признававший езды шагом. И не сворачивала, кто бы ни несся впереди. Показались крытые ковром сани. В них сидел, близоруко щурясь на дорогу, молодой офицер – да различала бы она еще их плащи и плюмажи! Встречный даже не успел протереть лорнет, как оказался на земле. Его сани опрокинулись, пострадавший был весь в снегу.

– Что же это, прекрасная женщина?

Хохот застыл у примы на губах.

– Вы пытались меня убить? – Всегдашняя ласковость царя не имела границ. – Но я ничего не скажу министру полиции.

Теперь его подданные словно в отместку сбросили карету Жоржины с дороги. Экипаж был безнадежно испорчен. Пришлось выгружать тюки и тащить их обратно в Москву. Ведь здесь, посреди полей, никто не поручился бы за жизнь людей, говоривших только по-французски.

В сумерках несчастные актеры доковыляли до Тверской. Поднялись в комнаты. Замертво упали на кресла, диваны, прямо на пол.

Бедствия только начинались.

* * *

Назавтра пешком прибежала госпожа Домерг, супруга Сент-Армана. И рассказала, что, по приказу Ростопчина, ее мужа и балетмейстера Ламираля забрали как «подозрительных». Она была совершенно убеждена, что несчастных вот-вот расстреляют.

– Я знаю Ростопчина! – воскликнула Жорж. – Я пойду и потребую отпустить моих товарищей.

Все-таки представление об актерском братстве, некогда привитое ей великим Тальма[37], в особых случаях брало верх над суетностью и корыстными интересами.

– Сиди дома! – возмутился Дюпор. – Надо спрятаться и не подавать признаков жизни. Нас тоже могут убить.

Это «тоже» исторгло из глаз госпожи Домерг новые потоки слез.

– Я не крыса, – топнула ногой Жоржина и, облачившись самым достойным образом, поспешила к дворцу Ростопчина.

Ее, конечно, не пустили. Обругали. Даже ударили. Но не схватили – баба есть баба. Однако по возбуждению толпы, теснившейся во дворе, прямо на клумбах, и поминутно приводившей «шампиньонов», актриса поняла: она ничего не добьется, «добрейший Федор Васильевич» сам, как в осаде.

Не отчаиваясь, Жоржина вместе с женами Домерга и Ламираля, подалась к дому купца Лазарева, куда свозили арестантов. Но тут дело обстояло еще хуже. Пьяные мужики кружили вокруг импровизированной тюрьмы, грозя разнести ее по бревнышку и добраться до предателей. У властей хватило духу изъять узников из здания, которое вот-вот могли поджечь или взять штурмом.

Четыре десятка мужчин: шляпники, портные, профессора университета, актеры, пирожники и лакеи – все иностранцы, не обязательно французы – были спешно посажены на барку, плюхавшую дном о волны Москвы-реки. Сквозь толпу кое-как продрались четыре женщины с детьми.

– И нас! И нас! – кричали они.

Их пытались оттеснить прикладами: барку охраняли десять солдат.

– Но ведь вы собрались их топить, – с большим присутствием духа сказала одна горбоносая итальянка, жена капельмейстера. Она давно обреталась в Москве и изъяснялась по-русски, хоть и не без греха.

– С чего вы взяли? – опешил унтер-офицер.

– С того, – отрезала храбрая женщина. – А чего еще от вас ждать? Я пожила с мужем тридцать лет. Желаю утонуть вместе. Что мне делать в городе, дышащем против меня яростью?

Служивый взял под козырек и пропустил капельмейстершу на барку. Его жест был принят за подтверждение самых худших ожиданий.

– Ну, кто еще? – спросил унтер.

Три приличного вида женщины с детьми на руках спустились в барку. Их кое-как разместили.

– В Ярославль пойдем, – деловито бросил командир, когда судно отвалило от берега. – Цените своих баб, шампиньоны. – Он обращался к толпе иностранцев, тупо взиравших на этого Харона-распорядителя. – Не за всяким и не всякая пожелает на дно прыгнуть. Тоже, вишь ты, люди.

После этого он примостился на корме и начал набивать трубку, хитро и даже как-то покровительственно поглядывая на живой груз. Народ, теснившийся на пристани, кричал ура, полагая, что злодеев затопят на середине реки.

Опустошенная, потерявшая от усталости даже способность бояться, Жоржина вернулась домой. На нее оборачивались, улюлюкали в спину, но пока не смели нападать.

* * *

Деревня Давыдки.

Утром часть авангарда Бенкендорфа отправилась в откомандировку чуть южнее Давыдок, где, по слухам, видели большой фуражирный отряд неприятеля. Шурка решил развеяться, поехать вместе со своими. Горсть драгун, остальное – казаки. «Литовцев», конечно, не брали. Пусть пока осмотрятся.

Полковник вышел на крыльцо, запахнул плащ. Еще лило, и люди неохотно выползали из щелей. Однако сегодня, против обыкновения, все уже сидели верхом и, что особенно странно, молчали. Командир был в дурном расположении духа. Не из-за вновь прибывших. Мало их тут перетолчется? И не из-за дерзостей Александрова. Окорачивал он и поручиков, и генералов. Но сколько можно оправдываться? Извиняться за себя? Доказывать?

Верховые избегали глядеть полковнику в лицо. Сумрачный Шурка взметнулся в седло. Ехал и кусал губы. За ним следовала сотня лейб-казаков. Полная тишина нарушалась только всхрапыванием лошадей и чваканьем копыт по грязи.

– Слышал, что говорят? – Серж попытался растормошить друга. – Будто в армии есть девица. Не то улан, не то драгун, не то гусар.

– Новость, – хмыкнул Бенкендорф. – Посмотри на нашу Василису.

– То девка, а то девица, – терпеливо разъяснил Волконский. – Дворянка, из хорошей семьи. Папаша генерал…

«Полковник».

– …всю жизнь в гарнизоне, в лагере, на бивуаке. Вообразила себя мальчиком…

– И что? – почему-то еще больше рассердился Бенкендорф. – Несешь всякую чушь!

– Никакая не чушь! Я вот подумал, вдруг этот поручик… Ну очень похож на бабу. Почему у него борода не растет? Я видел, он сегодня не брился.

Ротмистр все-таки вывел друга из равновесия. Шурка заржал и чуть не потерял стремя.

– Тебе с недогрёбу бабы уже в поручиках мерещатся! И что ты предлагаешь? Зажать улана в углу и проверить, что у него есть, а чего нет?

Волконский надулся.

– А вдруг она… он… Я имею в виду… Что за срам такой! Уланский офицер! – Тут его самого пробило на хохот. – Чего ты? Чего ругаешься? Смешно же!

– А ему нет.

– Кому?

– Поручику.

И зачем только эти уланы пришли?

– Ты что-то знаешь, – сообразил ротмистр. – Ставлю свою лошадь.

– Моя лучше, – Бенкендорф огладил рукой потную шею Жозефины, задержав пальцы на влажных складках у скулы. Кобылу пора было отправлять в табун. Но полковник медлил. Привязался, что ли?

– Скоро твой Потапыч примет роды и станет дедушкой, – продолжал издеваться Волконский. – Так ты знаешь что-нибудь?

Он продолжал бы ныть, но к ним подскакал полковник Чернозубов-младший. Ушедшая в поиск команда обнаружила фуражирный отряд. Французов было около сотни. Им не повезло. Мужики бросили деревню. Угнали скот. Увезли зерно. А потом нагрянули ночью с топорами и косами. Судя по всему, драки никакой не было. «Порезать да покласть». Полковник впервые видел, чтобы поселяне настолько озверели, что напали на сотню неприятелей, подожгли дома и снова откатились в лес. Избы уже догорали. На земле валялось несколько тел. Еще человек десять казаки выволокли из амбара, который тлел, но никак не занимался из-за дождя. Двери были приперты досками, и фуражиры просто задохнулись.

– По-моему, крестьян больше не надо защищать, – задумчиво бросил Серж. – Справляются без нас.

Командир повернулся к Чернозубову, только грозным взглядом удерживавшему казаков от законного намерения пошарить в домах.

– Пусть ваши люди едут в лес и позовут выборных от крестьян в лагерь. Я дам им ружья.

Волконский чуть не свалился с седла.

– Ты не боишься? Раньше они сами добывали трофейные. Что скажет командование? Фельдмаршал?

– Без нужды, – бросил полковник. – Лишь бы стреляли.

– А если в нас?

– Пустое.

Волконский сглотнул. Оба понимали, что решение вооружить мужиков из разрозненных лесных партий не может быть одобрено никаким начальством. Возропщут помещики. Пойдет наверх.

– Но ведь донесут. И государь…

Шурка резко повернулся к другу.

– Хочешь знать, что государь сказал об этом поручике?

Серж через силу кивнул.

– Что иногда лучше нарушить закон, чем, прикрываясь им, ничего не сделать для спасения людей, и тем выказать свое равнодушие.

Ротмистр поймал в ладонь сочившуюся с неба воду и размазал ее по лицу. Бенкендорф не мог и предположить, как далеко поведут друга размышления, которые он сам заронил ему в голову. Но сейчас Сержа занимал только один вопрос.

– Так государь знает о поручике?

Шурка промолчал.

– И как долго он служит?

Полковник пожал плечами.

– Я увидел его году в седьмом. Когда император беседовал с этим… с этой…

Вечно ему выпадало дежурить в самый неподходящий момент.

– Что же она говорит? Сбежала из дома? За женихом? Из романтических соображение? – Серж пребывал в восторге и зависти.

Шурке не хотелось рассказывать.

– Послушай, ему не сладко, – полковник положил руку на холку лошади Волконского. – Божится, что мужик в теле женщины…

У ротмистра глаза полезли на лоб.

– Вообрази, ты хочешь бегать и орать, а тебя сажают за пяльцы или заставляют бренчать на клавикордах, – продолжал Бенкендорф. – Потом против воли выдают замуж, муж лезет к тебе с ласками, имеет что положено. Ты беременеешь, рожаешь. И никто вокруг, ни одна душа не понимает, как это дико. Потому что ты смотришь в зеркало и видишь молодую женщину.

Князь, кажется, начал постигать, почему друг не разделяет его восторгов.

– Ты накладываешь на себя руки. Но срывается. Какие-то там бабки, мамки, няньки… словом, тебе помешали. Тебя ведут к священнику, увещевают, указывают на ребенка. А он для тебя – знак позора и унижения.

– Стой, стой, стой… – взмолился впечатлительный ротмистр. – Хватит. Как-то ведь она сбежала.

Бенкендорф поморщился. Для него вся эта история выглядела странной, заставившей когда-то сомневаться в основах мироздания.

– Пошла купаться, бросила платье и шляпку, вроде как утопла. На другой стороне реки в кустах было припасено мужское. Явилась так к родственникам. Ее никто не узнал. Отважилась податься на сборный пункт. Недоросль такой-то для прохождения службы прибыл.

– Да как она освидетельствование прошла? Какие бумаги предъявила?

– Ворованные.

До Сержа постепенно дошел ужас чужого положения.

– Под Эйлау[38] увидела горы трупов, испугалась, что родные не смогут за нее даже молиться, считая самоубийцей. Написала домой. Тут папаша и дошел до государя, мол, ищите дочку. Ее… его и нашли.

Серж уже сочувствовал не родителям-изуверам. Ну, могли бы по крайности не выдавать замуж. Зачем же вот так, под насилие?

– И как Его Величество все это принял?

– С удивлением. – Шурка помнил лицо Ангела, когда к нему привели ничего не подозревавшего гусарского корнета с шустрыми глазами и вздернутым носом. – Полагаешь, в тот момент государю было до экзальтированных девиц, решивших погибнуть за Отечество? Коалиция рушилась. Бонапарт звал в Тильзит[39]…

– Она плакала?

Не так, как ожидалось. Хотя слезами можно было мыть полы. Но то были не легкие девичьи слезы. А рыдания с привкусом щелочи, способной проедать балки.

Стоя на коленях, корнет рассказал все. И дежурный флигель-адъютант, вынужденный топтаться у двери на почтительном расстоянии, видел, как менялось лицо Ангела, слушавшего о чужом, непоправимом горе.

– А ты предлагаешь лапать этого несчастного по углам.

Серж смутился.

* * *

Москва.

Дни повального бегства русских горстка актеров пересидела, как и предлагал Дюпор, в погребе. Они запаслись водой. Еда хранилась тут же. Теплые покрывала, подушки, ковры и шкуры, натащенные со всего дома, спасали от земляной сырости. Единственное, что мучило, – неизвестность.

Наконец грохот по Тверской возвестил о вступлении в город победителей. Брусчатка тряслась от дружного шага полков, ударов копыт, тележных и орудийных колес. В подвале, где несколько дней боялись зажигать свечи, жиденький огонек единственной лампы сотрясался вместе со стенами.

Наверху послышались шаги. Говор. Стук опрокидываемой мебели.

Ловкая, как белка, Фюзиль залезла по стремянке под самый потолок и прислушалась.

– Французы! – закричала она в восторге. – Говорят по-французски!

Их услышали. Стали стучать в пол прикладами. Пришлось выходить. Жоржина не ждала ничего доброго. Сильные страсти хороши на сцене. В жизни же она рада была бы оставаться мещанкой Маргерит Жозефин Веймер.

– Кто вы такие?

Дюпор представил товарищей.

В доме орудовали пехотинцы во главе с генералом Жаном Шартреном. Мужик и грубиян! Он был вовсе не рад узнать, что первый же «дворец», куда вломились на постой его ребята, населен соотечественниками. Значит, брать ничего нельзя?

– Мы размещаемся здесь, – заявил вояка.

– Но это мой дом, – попытался возражать Дюпор. – И дом мадемуазель Жорж, первой актрисы Его Величества.

Генерал скроил кислую мину.

– Послушайте, мадам, – Ему явно не хотелось да и скучно было говорить. – Убирайтесь, пока я не приказал вас арестовать и допросить хорошенько.

– Но почему вы обращаетесь с нами как с врагами? – вмешалась потрясенная Фюзиль. – Мы французы.

– Да, – процедил сквозь зубы генерал. – Русские французы. Как знать, нет ли среди вас шпионов?

Жоржина расхохоталась. Все сначала! Хорошо, что они не стали распаковывать узлы.

– Послушаемся этих варваров, – вполголоса сказала она Дюпору. – Уйдем, пока целы. Похоже, с нами не будут церемониться.

Фюзиль что-то пыталась сказать, но Жоржина выволокла ее за шиворот.

– Ваша восторженность, дорогая, неуместна, – шипела она. – Не сейчас.

На лестнице беглецов догнал лейтенант, во время разговора с Шартраном топтавшийся у двери. Он облобызал руки Жорж и вызвался проводить до дворца князя Гагарина на Басманной, где нашли прибежище другие актеры французского театра. Оказывается, чета Дюпор были не первыми, кого соотечественники выбросили из дома – Аврора Бюрсе уже строчила новую пьесу, сидя на тюках в огромном, полупустом зале, и время от времени отвлекалась, чтобы утешить несчастную балетмейстершу. О судьбе тех, кого забрали на барку Харона, они ничего не знали.

– Весь город точно вымер, – твердил лейтенант. – На улицах опасно. Бог знает, что может произойти. Русские где-то прячутся.

– Они ушли, – устало отозвалась Жоржина, опираясь на руку нового поклонника. – Бежали на наших глазах.

– Сто пятьдесят тысяч? – усомнился провожатый. – Это невозможно. Я был в Яффе, в Александрии. Так не поступали даже дикари!

По обе стороны от них стояли особняки, утопавшие в летней зелени садов. Окна многих были открыты. Сквозь них виделись обои и мебель. Ветер колыхал легкие шелковые занавески. Во дворах кое-где сушилось белье. Ветки деревьев гнулись под яблоками и грушами.

– Ни души. Точно их всех унес злой волшебник, – лейтенант отчего-то понизил голос. – Тысяча и одна ночь.

На Басманной царила та же картина. Жорж решительно прошествовала за ограду особняка и, встав под открытым окном, громко закричала:

– Аврора! Аврора Бюрсе! Если вы здесь, отзовитесь!

Через известное время в окне второго этажа замелькали знакомые лица, и, признав товарищей, актеры французской труппы с крайней опаской открыли дверь. Все дрожали. Делились рассказами. Негодовали на солдафонов.

Казалось, что главная опасность – мародеры. Никто и не думал о пожаре. Но он поднялся и принял размеры океанского прилива буквально на глазах. Огненный смерч бился о стены дворца Гагарина. Стоя у окна, Жоржина видела, как ветром переносит пламя с одной стороны улицы на другую, превращая ее в огненную галерею со сводами. К счастью, сам особняк был отделен от ужасов внешнего мира подушкой сада, а у самых подступов к улице еще и старыми боярскими палатами с крепкими кирпичными стенами. Раньше русские умели отпереться от всего света! Их дома-сундуки позволяли пересидеть мор, глад и семь казней египетских.

Только к двадцатому сентября пожар утих, видимо, сожрав все, что горело.

* * *

Голодных, не пивших уже вторые сутки актеров нашел на Басманной префект императорского двора метр Боссе. Он преисполнился жалости и даже обещал выпросить для них гонорар, если они возьмутся сыграть для армии что-нибудь веселое.

– Сударь, но в чем же нам играть? – воскликнула Аврора. – Наши костюмы да и сам театр пожрал огонь. Как вы себе это представляете?

Боссе на минуту задумался. Даже закрыл глаза.

– И вы представьте, мое дорогое дитя. – Он ко всем так обращался. – Представьте состояние людей. Сначала они вступают в город. Заметьте, после невероятно долгого марша. Боже мой, что за дороги! После тяжелейшего сражения. Надеясь, на отдых. И что же? Пустота! – Префект театрально развел руками, точно сам стоял на сцене и его неумелая игра должна была восхитить артистов. – Им говорят: потерпите. Все русские не могли уйти. Мы найдем этих бестий, и они будут служить вам. Ничуть. Горстка ворья, попрятавшегося по подвалам.

Жоржина поморщилась: они тоже сидели в подвале и могли быть отнесены к этой публике.

– Но по крайней мере город был цел. Заходи в любой дом, пей и ешь вволю. – Боссе горестно вздохнул. – До пожара. Что за дикость!

Прима посчитала, что ей пора вмешаться.

– Мы будем играть. Передайте императору, мы все счастливы, что в дни битв и волнений он вспоминает о нас. Но вы должны найти подмостки и костюмы.

Аврора одарила соперницу тяжелым взглядом: вечно та лезет вперед!

– Его Величество указал: никаких трагедий. Только легкие, веселые пьесы. Солдаты должны расслабиться. Почувствовать приятность жизни. Осознать: тяготы в прошлом. Скоро домой.

– Разве император уже подписал мир? – Жоржина была уязвлена этим «никаких трагедий» и быстрым победным взглядом Авроры.

Боссе помрачнел.

– Еще нет, мое дорогое дитя. Царь – тугодум, как все русские. Но мы стоим в его столице. Должен же он понимать… Ах, черт!

Добрейший префект расстроился. Тем не менее он обещал раздобыть костюмы. И уже вечером сообщил об обретении актерами новой сцены – домашнего театра Позднякова на Большой Никитской улице. Жоржина несколько раз бывала там в качестве гостьи. Богатый барин, хлебосол, истинный москвич, он бежал, прихватив с собой соседей и раненых, но оставив дом на разграбление. Что и было проделано.

– Зал уберут, – заверял Боссе. – Что до костюмов, то в Кремле, в церкви Ивана, под колокольней свалено множество царских и боярских одежд. Выбирайте все, что вам пригодится.

– Что же играть? – разводила руками Аврора. – Мы пока не выбрали.

– Его Величество позаботился за вас, мое дорогое дитя, – торопливо возразил префект. – Комедии мсье Андрё «Оглушенный, или Живой труп» и «От недоверия и злобы». Поторопитесь. Первое представление двадцать пятого.

– Двадцать пятого? – хором выдохнули дамы. – Но мы не успеем. И где найти текст? Нельзя ли другие…

– Нельзя, – префект явил неуступчивость. – Первая намекает на русского царя и его армию. Это он оглушен и сделан живым трупом. Вторая – на причину войны. От недоверия и злобы. Ведь наш государь именовал этого изменника «братом».

– А я? Я должен танцевать! – взмолился Дюпор.

– Прыгайте в дивертисментах, – окоротил его Боссе. Он уже начал понимать, что от артистов выйдет масса неразберихи.

* * *

На другой день труппа погорелого театра посетила склады в Кремле. Хаос царил полный. Даже среди соборов валялись груды вытащенных из палат вещей и брошенных так за незнанием, что с ними делать. В высокие отворенные двери то вводили, то выводили лошадей. Там были стойла.

Под Иваном Великим в подвалах находились склады, где с одеждой соседствовали припасы, кое-как спасенные от огня. Бархатные платья оказались извлечены на свет вместе с мотками галунов для офицерских мундиров. Предстояло ушить первые, расцветив их за счет последних.

– Жаль, нет белья, – вздохнула крошка Фюзиль. – Мое погибло в огне.

– Молитесь, милочка, что его на вас не порвали солдаты, – сказала Ламираль. – Многим из нас пришлось отбиваться.

Дамы забрали все в особняк Гагарина и там трудились ночь напролет, перекраивая, перешивая и поминутно бегая друг к другу показаться, прилично ли сидит. Оставшиеся дни репетировали у Позднякова под стук молотков и грубые голоса солдат. Те вешали занавес, драпировали ложи, чинили паркет.

За день до спектакля Фюзиль с вытаращенными глазами влетела в гримерку Жоржины.

– Поджигатели! Они нашли поджигателей! Судили их и расстреливают!

Новость никого не тронула. В городе учредили администрацию, она делала свое дело: хватала шатающихся по пожарищу русских и использовала для общественных работ. Тех, кто сопротивлялся, объявляли виновными в поджоге и казнили без особых затей. Почему нет? Должен же быть хоть какой-то порядок.

Жоржина получила роль жены Оглушенного. Ее приятельница танцевала в перерывах между действиями: они с Дюпором готовили сюрприз и репетировали, не переставая.

Наконец, 25-го, в восьмом часу вечера занавес перед глазами примы поехал в сторону. Этот миг на каждом спектакле заставлял ее голову кружиться. В первую секунду она зажмурилась. И вот тут почувствовала на себе знакомый взгляд. Не слитый из сотен взглядов публики. А единственный. Родной до мурашек.

Она готова была поклясться: вон в том углу, под нижним ярусом, где теснились гусары в голубых ментиках, из золоченой темной глубины, еще секунду назад, то самое лицо…

Глава 5. Наезд

Январь 1817 года. Старые Водолаги.

Холодное небо уже начало светлеть, когда санный поезд тронулся в сторону усадьбы. Ехали разморенные, согревшиеся в теплых тулупах. Щекотали носы дорогими мехами, дышали на пальцы и тут же прятали их в рукавицы. Словом, вылезать не хотели, да и на окончание дороги у самых ступеней барского дома посмотрели бы с досадой. Дремлешь себе и дремлешь, хоть сто верст.

Может быть, поэтому никто не обратил внимания – слишком уж тихо было во дворе. Казалось, даже дым из печей стелется по скатам крыш осторожно, как бы с разрешения. Но стоило барыне сойти в снег – тяжело, с хрустом и покряхтыванием, – как осколки мира словно взорвались. Отовсюду послушался шум, стук, из окон первого этажа, предварительно выбитых прикладами, высунулись ружья – старые довоенные штуцера и новенькие охотничьи тешенки.

Не успели гости опомниться, как выскочившие из засад за сугробами и полуоткрытыми дверями разбойники взяли их в кольцо, начали теснить подальше от санок и притиснули к стене дома.

Чей-то зычный голос гаркнул:

– Стойте, где стоите!

Вперед на соловой кобыле выехал барин в огненно-рыжей лисьей шапке с хвостом, свисавшим вдоль щетинистой щеки. Его красную с мороза рожу украшал косой шрам через лоб и переносицу. А усы длинной дугой висели до груди, отчего вид у разбойника был лихой, но грустный.

– Ольховский! – прошелестело над толпой. – Савва!

Кто-то дернулся к крыльцу, но пуля срезала снег у ног опрометчивого беглеца.

– Советую вести себя смирно. – Хозяин Шаровки подбоченился. – Я никому зла не желаю. Отдайте мне…

Но прежде чем он договорил, вперед решительно вышагнула Дунина.

– Ты чё творишь, окаянный? – возопила старая фрейлина. – Ты к кому в дом с ружьем прикатил? Кого стращаешь?

Гости затаили дыхание. Все время страстного монолога Савва держал Марию Дмитриевну на мушке и, не скрываясь, усмехался: мели, Емеля…

– Ты Бога не боишься! – не унималась генеральша. – Сегодня праздник! Твоя жена пешком в Лавру пошла! Твои грехи замаливать! А ты?

Савва сплюнул.

– Вот о жене-то и поговорим. Выдайте мне головой Николая Шидловского. С тем уеду.

– Ни за что! – срывающимся голосом крикнула Катерина. – Вы на нас в прошлый раз наехали. Не мы!

Господин Ольховский смерил ее долгим оценивающим взглядом. Хороша девка! Но сейчас не до игр.

– А кто колокол сковал?! Кто на меня лихоманку навел?! Вы проклятые!

– Побойся Бога, Савва! – из-за спин гостей выбрался изюмский предводитель. – Чи мы колдуны? Лихие люди? Тебя лихорадка била за злые дела. Чему и жена твоя – свидетель.

– Ах, за дела? – Ольховский от досады так саданул кобылу пятками в бока, что та дала свечку. Но хозяин привычной рукой осадил ее и заставил слушаться. – Моя баба ополоумела, пешком в Киев ушла, до себя не допускает! Зовет душегубцем!

– Душегубец ты и есть, – храбро подтвердил Николай Романович. – Что на Крещение учудил? Наезд! Да слыханное ли дело? В другой раз тебя Бог не помилует!

– Обойдусь! – Ольховский покраснел пуще прежнего. – Вот как всех здесь перестреляю…

Гости зашумели. Никто не взял в Водолаги оружия. В доме Дуниной имелось много трофейных турецких игрушек. Но добраться до них можно было только через трупы холопов Ольховского. А те держали толпу под прицелом.

– Порешу тебя, окаянного! – бросил Савва предводителю. – И от лихорадки следа не останется. Ты порчу навел!

– Лжешь, – Николай Романович говорил спокойно, но руки у него тряслись. – Я по слезной мольбе твой супруги колокол снял. Люди тебя простили…

– Холопы! – взвыл Ольховский. – Вы стыда моего не побоялись! Опозорили! Тебя, Николай, на колокольне вздерну.

Бенкендорф давно озирался вокруг, чтобы оценить численность нападавших. Выходило человек около пятидесяти. Если бы сюда хоть роту… Он видел, как дергается Меллер, и это ему не нравилось. Капитан был гвардейский, регулярный, в поиски не хожалый, казаками не пуганный, не ученый. Он весь горел негодованием, был готов ринуться на защиту будущего тестя. Тем более что тесть – загляденье!

– Передай, чтоб не рыпался, – прошептал Александр Христофорович Бюхне, стоявшему рядом. Но тот едва повернулся к Меллеру, ощутил на себе недобрый взгляд одного из разбойников Ольховского, который демонстративно повел ружьем.

– Оставь гостей, – обреченно бросил изюмский предводитель. – Поехали.

– Родимый! – из толпы вырвалась бедная Мария Ивановна в расстегнутой шубе. Не обращая внимания на грозно черневшие стволы, она одним прыжком преодолела расстояние, отделявшее ее от мужа, и повисла на нем. – Не ходи с ним, лиходеем! Не тешь сатану!

– Будет, будет! – смутился Николай Романович.

Но баба не унялась и повалилась к его ногам, обняв расшитые красной нитью валенки.

– Что же вы, господа, стоите? – вопила она благим матом. – Чай, все генералы да полковники! На ваших глазах моего мужа убивать хотят!

«Уймись, дура! Дай им уехать!» Бенкендорф уже рассчитывал, сколько человек сможет взять с собой из почтенных гостей и за сколько времени нагонит наезжий отряд по зимней дороге? Что будет делать – этим вопросом он пока не задавался. Да и лишнее оно сейчас голову ломать.

Тем временем Катерина пала на грудь Меллера и взмолилась:

– Сделайте же что-нибудь! Папеньку порешат!

Шурка очень рассчитывал на помощь капитана потом. Вместо этого, барон рванулся вперед, подсек первого же, стоявшего в оцеплении холопа и отобрал у него ружье. Идея была хорошая – одним выстрелом свалить злодея Ольховского. Без него подневольные люди разбегутся.

Но жертва оказалась напрасной. Трое других холопов разом навалились на барина и, забрав, «фузею», пригнули к земле.

– Ты кто таков? – удивился Савва.

– Оставьте мне хоть жениха! – опять очень не к месту завопила Катерина.

– Вяжите его, ребята, – распорядился Ольховский. – С нами поедет.

– Зачем? – встревожился Николай Романович, как будто равнодушный к собственной жизни, но очень разволновавшийся по поводу дочкиного счастья.

Тем временем Меллера уже покрутили по рукам и ногам и перекинули через седло мохноногой лошадки. Отчего он стал похож на крымскую полонянку.

– Жених? – раздумчиво повторил Савва и радостно хмыкнул. – Был ваш, стал наш.

У него тоже имелась «цурка», чье семейное благополучие никак не могло составиться, поскольку никто из соседей у Ольховского не бывал, опасаясь буйного нрава хозяина Шаровки.

– Трогай, ребята, – скомандовал лихой помещик, когда господина Шидловского тоже связали и посадили на одну из заводных лошадей.

Взбив клубы снежной пыли, наезжие скрылись из глаз.

Несколько мгновений стояла тишина, потом все заговорили разом. Их куриный клекот прервала Мария Дмитриевна.

– Что, гости дорогие? – вопросила она. – На конь?

* * *

Ее словам не только не удивились, но и восприняли как должное. Мужчины кинулись в дом разбирать ружья. Кликали своих слуг. А когда спустились с крыльца, нашли человек до тридцати вооруженных дворовых, которые выводили из конюшен уже оседланных лошадей. К ним присоединились псари – с десяток, тоже верхом и с собаками на створах. Все были вооружены, кто трофейным турецким пистолетом, кто штуцером. На всех лицах читалась деловитая готовность. Даже радость.

– Что это? – спросил Шурка у Катерины, впавшей в некое решительное оцепенение.

– Наезд. Я с вами.

Тут обнаружилось, что и некоторые дамы готовы принять участие в облаве на Ольховского. Бенкендорф уже привык, что в здешних местах писаные законы заменяет обычай. Не будь его – мир рассыплется, брат пойдет на брата, и ни один человек не будет знать: сверху он или снизу.

Генералу подвели коня. Рядом молодцом гарцевал унтер Потапыч. Подъехал Бюхна, вооруженный лучше других: турецкой саблей и двумя абордажными пистолетами английского производства.

Встал вопрос о командовании. Старшим по званию был братец Волконского.

– Вы летучими отрядами не руководили, – отрезал Бенкендорф. – Так не лезьте под руку. Серж, держись рядом.

Репнин-Волконский было возмутился. Но его никто не послушал.

Шурка подъехал к Катерине.

– Если придется выбирать, кого спасать первым?

Девица засмущалась. Было видно, кто ей милее белого света. Но она справилась с собой.

– Батюшку.

Бенкендорф кивнул. Молодец. Меллер боевой офицер, как-нибудь справится.

Он бы хотел оставить мадемуазель Шидловскудю дома, возле матери. Но тут заметил Елизавету Андреевну, державшую коня в поводу.

– Вы с ума сошли!

Она полоснула его чужим, холодным взглядом:

– Я дочь казачьего полковника. Что непонятно?

Оказалось, в наезде бабы очень к месту. Они держали заводных лошадей, оставляя мужчинам свободные руки.

Погоня тронулась через четверть часа после людей Ольховского. Впервые в жизни Шурка видел боевых холопов. У него воевали крестьяне, даже дворовые. Обычные люди, без навыков, с вилами и топорами. Но на Слободщине еще можно было встретить челядь, по велению барина превратившую военное ремесло в дело жизни. То были мастера! Они с презрением поглядывали на остальных и души не чаяли в предводителе.

Именно с такими головорезами Ольховский нападал на соседей. Остальные, не будь дураки, держали свою охрану, с ней путешествовали и с нею же сейчас пустились в погоню.

Странное то было зрелище. Два вооруженных весьма экзотическим оружием отряда, мчались один за другим по снежной дороге, и на каждом повороте ко второму присоединялись все новые и новые группы всадников. Ибо все соседи посчитали долгом отправить в свои имения гонцов за подкреплением. К тому моменту, как вдалеке замаячили белые башни Шаровки, Бенкендорф понял, что под его рукой находится не менее двух сотен верховых – сброда в самом прямом смысле слова. Командовать им не имелось никакой возможности. Холопы слушали своих господ, а те никого, воодушевленные только местью за обиды.

Значит, думать предстояло ему. А ни одна мысль на скаку в голову не лезла. Штурмовать дом Ольховского в лоб – положить половину людей. Без особой надежды на успех, поскольку во дворце, флигелях и службах явно засела челядь с ружьями. Применить хитрость – он не знал места. Но самое удивительное, остальные помещики вовсе не беспокоились подобными мыслями.

– Ни Меллера, ни предводителя уже не спасти, – громко рассуждал кто-то сзади. – Надо зажечь деревню и разгромить винокуренный завод.

Вот что их прельщало! Грабеж!

Александр Христофорович резко осадил коня.

– Господа! – его голос срывался от ветра, но был хорошо слышен. – Я не позволю вам ответить наездом на наезд. Сию минуту вы обижены и под защитой закона. Начнете сами жечь и убивать – станете уголовными преступниками.

В ответ зашумели. Их право! Их власть!

– Я не шучу. Сейчас вы можете отказать мне в повиновении. Но верьте: я приведу солдат. Пусть на это потребуется несколько дней. И каждого, кто решит грабить, найду и арестую.

– Зачем же мы приехали? – послышались голоса.

– За Шидловским и Меллером.

Такой оборот дела мало кого устраивал, и отряды начали отставать. Генерал глазом не успел моргнуть, как на дороге осталось человек пятьдесят. Очень мило!

– Надо взять языка, – Серж как всегда вертелся под рукой. – Из деревни Ольховского. Может, проведет нас к дому.

– Да, и покажет подземный ход, – съязвил Репнин-Волконский, чрезвычайно довольный фактом рассеивания большого отряда.

Но до тайных лазов дело не дошло.

Зимняя дорога не ухабиста. Лошади шибко выбивали дробь по наезженному санями снегу, временами даже переходя с рыси в галоп, но назвать его тряским язык не поворачивался. Генерал не смыкал глаз сутки, а спать в седле – первое, чему учится кавалерист в походе.

Александр Христофорович на секунду смежил веки. Дорога, сугробы, отряд оставались теми же. Странным было только быстрое скольжение впереди, по бровке шляха, невысокой фигуры. Девочка-подросток. Тонкая, стрункая, как здесь говорят. Одета странно: маленькая круглая шапочка с коваными образками, на плечах плащ, острым треугольным концом спадавший на грудь, сапожки без следков, точно перчатки на ноги. В Киеве, в Софии, куда Бенкендорф скатался от скуки гарнизонной жизни, на стенах красовались такие девушки.

Видение прошло мимо, даже не зацепив. В голове звякнуло, как ложкой по тарелке: «Чего хочешь?» – «Жениться». – «Ты женат».

В следующую минуту он очнулся, потому что носом уперся в конскую шею. Его отряд стоял. Люди с удивлением и робостью смотрели вперед. Они почти догнали ораву Ольховского. Но та тоже застыла на месте. А от нее к преследующим поспешали двое пеших. Один, высокий, поддерживал другого, более плотного и коротконогого. Через минуту стало ясно, что это Меллер волочит на себе изюмского предводителя.

Александр Христофорович махнул рукой, мол, вперед, подберем их. Но лошади не слушались. Прядали ушами, не шли. Наконец Меллер с вытаращенными глазами очутился подле кобылы Бенкендорфа, схватился рукой за луку седла, а Шидловский осел на снег, цапая ртом воздух.

– Видели? Видели? – воскликнул барон, едва переведя дух. – Девчонку?

По словам капитана, Савва – злодей и находник – буквально наскочил на дороге на блаженную.

– Странница, что ли? – рассуждал жених. – Шла себе по бровке, никого не трогала. А этот нехристь так и вертанул на нее коня. Прям грудью попер. Не ходи, кричит, где Ольховские ездят. А она повела рукой лошади по морде, и та ни тпру ни ну. У остальных тоже. Меня аж в снег сронили. А странница…

– Святая, – справившись с дыханием, просипел Шидловский. Его не с первого раза услышали.

– Она и говорит: «Савва, что творишь? – захлебываясь, продолжал капитан. – Дел других нет?» Он на нее вылупился и стал белый. Может, его удар хватил? Глазами ворочает, рот разевает, язык видно – а ни слова. Девочка…

– Святая! – взвыл Николай Романович, разозлившись, что на него не обращают внимания. – Иулиания. Ольшанского рода, своя[40].

– Вот я и смотрю, чего она с ним по-свойски! – Меллер поднял будущего тестя с дороги и стал искать глазами заводную лошадь. – Вы, говорит, все забыли. Из Литвы сбежали, Ольшанскими больше не зоветесь. Думаете проклятья избыть? Не выйдет. Ты, Савва, всю округу тиранишь. Повинись. Прими крест. За тебя жена сильно Бога молит. А то бы я не пришла…

Из-за спин сгрудившихся гостей выехала Елизавета Андреевна, держа двух оседланных лошадей. Капитан помог Николаю Романовичу взгромоздиться верхом и сам не без труда взметнулся на конь.

– Я так понимаю, нас преследовать не будут? – вымолвил Бенкендорф, для которого случившееся оставалось загадкой.

– Глянь-ка, сам Ольховский к нам едет! – крикнул кто-то из слуг Дуниной, указывая вперед хлыстом. – Один. Без хлопов!

Действительно, по дороге к неподвижной погоне трусил верховой. По огненной лисьей шапке было понятно – барин. Через несколько минут стало различимо лицо. И, правда, белое. Мертвенное. И какое-то жалкое. Поравнявшись с отрядом гостей, Савва отстегнул саблю и кинул ее на снег.

– Вяжите.

Очень картинно! Да есть ли у них веревка? Ничего, мужики Дуниной достали ременную уздечку, отцепили повод и покрутили лиходея. Ужо, тебе, мерзавцу!

– Ты что же, под суд пойдешь? – осведомился изюмский предводитель, правя лошадь к своему врагу.

Савва угрюмо кивнул.

– И во всех злодействах признаешься?

Ольховский зыркнул на недавнего пленника горящими, как уголь, глазищами, и снова кивнул.

– Пострадать надо. Чтобы детям зло не передалось.

– Знаю я вас, Ольховских, – недоверчиво хмыкнул предводитель.

– Ольшанские мы, – отозвался добровольный пленник. – Сменили имя. Забыть хотели. Потому что под кафоликов чуть Киев не отдали. Святая Иулиания заступилась, умолила Бога. Вот и ходит с тех пор за нами. Отмыть хочет.

– Ладно, – Бенкендорф прервал их. – Тронулись. Душегуба нашего надо еще в Харьков везти.

Ольховский не проявил ни малейших возражений. Он ехал со связанными руками, управляя лошадью только пятками. Холопы не следовали за ним, видимо, получив приказ остаться дома.

Странное поведение барина поставило бы в тупик кого угодно.

Александр Христофорович поискал глазами впереди госпожу Бибикову. Но та, избавившись от заводных лошадей, поскакала к усадьбе и уже опередила отряд. Она же и оповестила обитателей Водолаг о приближении всадников.

На мигом заполнившийся челядью двор перед домом участники погони въехали победителями. Они везли сдавшегося головой Ольховского. Спасенных гостей. И чувствовали себя как никогда празднично. Мария Дмитриевна тревожно взирала с крыльца.

– Ну что, Савва? – вопросила она. – Где твои хлопы? Где ружья?

Злодей не ответил, только потупился.

За спиной хозяйки топтался Роман Романович, не участвовавший в погоне. За братом, а не пошел! Дрянь человек.

– Его надо запереть в подвале, а потом везти в Харьков, – бросил с седла Бенкендорф, указывая на живой трофей. Он привычно распоряжался, словно был у себя в бригаде.

Дунина дернула подбородком.

– Нет уж, господин хороший. Мюнстера мы вызовем сюда. Пусть везет находника в Уголовную палату. А с вами нам многое обсудить придется.

Шурка спиной ощутил холодок. Его норовили поставить на место. Добро.

Тем временем предводительша с воплем ринулась к мужу. Николай Романович грузно сполз с седла, обхватил свою необъятную половину и радостно тряхнул: еще поживем!

Катерина тоже висла на женихе. Эти двое за одну поездку в Водолаги сблизились больше, чем за все время прежнего знакомства.

Глядя на них, Елизавета Андреевна, уже успевшая отвести лошадь в конюшню, тоже вышла из-за спин собравшихся. С минуту она колебалась, а потом храбро шагнула к Александру Христофоровичу, обняла и поцеловала его, как сделала бы жена.

Ну и он лицом в грязь не ударил. Обнял свое кровное. Подхватил рукой подбежавших девчонок, точно загреб котят с соломы. И понес в дом.

У Романа Романовича язык отнялся от такой наглости. Он воззрился на Дунину. Та, осердясь, отмахнула рукой: мол, разберусь я. И тоже пошла с улицы.

* * *

Катя и Олёнка были слишком малы, чтобы не спать после обеда. Но сегодняшние приключения не располагали к спокойствию.

– Я думаю, он и есть наш папка, – сообщила Би-би, старательно подпихивая вокруг сестры одеяло. – У них с мамой до войны были куры. – Она знала, что так говорят, когда хотят выразиться прилично, почти по-французски. – Но мама уже была замужем. Теперь он приехал нас забрать. А бабушка против.

Олёнка пошмыгала носом. Ей бы понравилось, если бы ее забрали. Но она решительно не понимала, как совместное владение курятником может привести к появлению детей?

Тем временем их мать стояла перед Марией Дмитриевной и с заметным безучастием слушала поток обличений. Ей нечего было сказать, нечего возразить. Однако у любого послушания есть границы. Эти границы были нарушены Елизаветой Андреевной самым бесстыдным образом.

Что уж ее так впечатлило? Тесто? Прорубь?

– Да ты понимаешь ли, под какой монастырь нас подвела? – наконец не выдержала Дунина. – Чьи хлеб-соль вы три года едите?

Ноздри вдовы затрепетали от негодования.

– Не так уж мы вас объели! В вашем доме свиньям больше выкидывают!

– Да не о том речь, – Мария Дмитриевна с досадой махнула рукой. – Это твой дом, такой же как моих дочек. Ты сама себя в черном теле держишь! Горда больно!

Елизавета Андреевна вскинула голову. Ей солоно пришлось не потому, что попрекали куском, а потому что чужой кусок не лез в горло. И чем щедрее были родные, тем невыносимее становилось существование вдовы. Ибо им, от хорошей жизни, доброта ничего не стоила. А для нее подачки составляли единственное средство к существованию.

Поэтому перспектива брака с Романом Романовичем была принята госпожой Бибиковой спокойно и даже радостно. Она и не рассчитывала на подобный куш! А что жених разменял шестой десяток, так не юнкерами едиными…

Теперь Елизавета Андреевна удивлялась подлости собственных мыслей. Ее даже не слишком беспокоило, что господин Шидловский думает об Олёнке. Она сама стыдилась собственного ребенка. Считала подраночком, блаженненькой, юродивой.

А вот он не посчитал. И в ней – сухой, эгоистичной, расчетливой – увидел сердцевину. Живую жилу.

Ведь вдова пришла к нему в первый раз не для того, чтобы остаться. А чтобы хищно взять свое, упущенное. Ибо с Романом Романовичем ничего, кроме искусанных от досады губ, не предвиделось.

– Ты своими руками ломаешь счастье, – укоризненно покачала головой тетка. – Кто он есть? Шаматон. Перекати-поле. Нищий.

Елизавета Андреевна кивнула. Ничто не говорило в пользу Бенкендорфа. Кроме радостного колотья в груди.

– Ты обязана мне беспрекословным повиновением. – Дунина чувствовала, что ее слова проваливаются в пустоту. – Ты еще наплачешься!

О да! Наплачется! Но от этого сейчас становилось только веселее.

– У меня найдется способ вывести его на чистую воду! – наконец сказала тетка. – Я напишу вдовствующей императрице. Имею право как фрейлина.

* * *

Единственное, чего Шурка не умел, это завоевывать пространство. Если случалось спать на бивуаке всем вповалку, он неизменно оказывался на краю и скатывался с лапника. Воронцов, тот всегда охранял свой периметр, вписав в него и друга. Но самого Бенкендорфа запросто оттирали.

Еще хуже в спальнях. Громадное одеяло как-то само наматывалось на прекрасную даму. А ее кавалер просыпался от холода и обнаруживал себя выпихнутым из гнезда.

Тем более неожиданным было ощущение всеобъемлющего тепла. Елизавета Андреевна оказалась способна и во сне машинально втягивать его под покрывало – ни на секунду не открывая глаз, но безошибочно определяя, как далеко откатился возлюбленный.

Очень ценное качество! Доселе не встречавшееся.

В конце концов ей надоело, и она пожертвовала сердечному другу всю стеганую атласную ширь, а сама преспокойно накрылась его шинелью, благо та висела в шкафу. Мигом согрелась и засопела, подложив ладонь под щеку.

Так он ее и обнаружил. Умилился. Осторожно встал, накинул на плечи сюртук, висевший на стуле. Сел за стол. Стараясь не стучать, открыл ларчик для письменных принадлежностей. Достал лист бумаги и свинцовый карандаш. Задумался и начал писать цифры в столбик. Бросал, прикидывал в уме, зачеркивал, рисовал новые. Проводил стрелочки между столбцами.

Наконец, посчитал работу сносной и, вооружившись бумажкой, присел на край кровати, возле Елизаветы Андреевны. Ее жалко было будить. Но Бенкендорф чувствовал, что больше ждать не может.

– Нам надо поговорить. – Ее рука оставалась вялой. – Душа моя, вопрос серьезный.

Женщина встрепенулась. Вообразила, что ей сейчас станут делать предложение. Протерла глаза, села и как-то воровато натянула его шинель до подбородка.

Шурка всучил ей бумагу. Вздохнул, как перед полыньей. Мысленно перекрестился.

– Вы должны знать, каковы бы ни были мои личные средства, место командира дивизии дает солидное содержание. Ни вы, ни девочки ни в чем не будете нуждаться. Хотя… Версалей не обещаю. – Он потер лоб. Все-таки трудно рисовать женщине перспективы замужества. – Поверьте, я не мотаю…

Мотал, конечно. Но что такое мотовство немца? Пара новых сапог, дюжина рубашек.

– Кроме того, ваши деревни ведь не пропали. Просто не выплачены проценты. Так?

Она закивала, но потом остановилась. Все равно что потеряны. Залог велик. Даже господин Шидловский не хотел браться.

– Он не хотел, чтобы у вас, не дай бог, не появились собственные средства, – успокоил Шурка. – При определенной экономии лет за шесть мы выплатим проценты. Потом… Поглядим. Если мне повезет с повышением, может, и залог.

Елизавета Андреевна недоверчиво вздохнула.

– Кроме того, – Александр Христофорович терпеливо постучал карандашом по подведенной под цифрами черте, – надо думать о наследстве ваших дочерей от отца. Ведь были деревни.

Вдова закрыла лицо руками.

– Их давно оттягали родные Павла Гавриловича. Я покажусь вам беспечной… Но на самом деле, нет. Я старалась… Мы уехали. Потом никто не захотел нас пустить…

Шурке стало больно. Он уже ощущал эту женщину своей. То, что ее судьба вильнула в сторону, дала первого мужа, – чистое недоразумение. Такого не должно было случиться. Разве только по грехам. Его грехам.

– Знаете, сколько народу за войну обокрали родные? – генерал ободряюще обнял Елизавету Андреевну.

Потом он не раз удивлялся ее житейской сметке, отводившей дамоклов меч от его безалаберной головы. Но здесь, в Водолагах, вдова была сама не своя.

– Матант советовалась с господином Шидловским. Он говорит: надо писать в Сенат.

«Правильно».

– А там дела без решения лежат годами.

«И это правда».

– Нужны связи, чтобы протолкнуть.

Шурка невесело рассмеялся.

– Тогда поздравляю вас, мадам. Вы выбрали человека, у которого такие связи есть. – Его позабавил обескураженный вид госпожи Бибиковой. – Денег нет. А связи есть. Попробуем вытребовать девочкам наследство. Вам – вдовью долю.

Его не покидало чувство, что он что-то забыл, посчитал неправильно, напорол чушь.

Елизавета Андреевна наморщила лоб. Ей трудно было сейчас сосредоточиться на цифрах. Но через минуту она взяла из Шуркиных рук карандаш и со вздохом вычеркнула две колонки, которыми генерал ознаменовал выплаты жалования за шесть лет и проценты с ее деревень.

– Женатый командир дивизии должен держать открытый стол хотя бы для офицеров своего штаба, – промолвила она. – И раза три в год давать балы. – Ее рука вычеркнула еще один столбец.

Как он мог не подумать? Бенкендорф взъерошил волосы над висками.

– Есть еще безгрешные доходы. Позволительная экономия на поставках из казенных магазинов…

Вот когда пришло время пожалеть, что в Летучем отряде генерал не набивал седельную подушку золотом!

Елизавета Андреевна улыбнулась и сплела свои пальцы с его.

– Я пересчитаю все заново. У нас получится.

Ей интересно было, почему он не говорит о главном. А ему казалось, что самое главное они уже обсудили. Остались мелочи.

– Летом я был у отца в Эстляндии и присмотрел имение. – Шурка не сказал «усадьбу», ведь там не было дома. Зато водопад. Он совершенно купил сердце генерала. Лес, море в просветах сосен. Какой можно было бы поставить замок! В тот момент у него почти хватало денег. Теперь… Но оно того стоило. Без сомнения.

Госпожа Бибикова еще крепче сжала руку жениха.

– Моя тетка хочет написать вдовствующей императрице. Вы готовы?

* * *

Утром приехал Мюнстер. Очень официальный, длинный, неулыбчивый и сразу отказавшийся числить себя гостем. Он – чиновник при исполнении. Извольте повиноваться. Этот человек напоминал Шурке заведенные часы. Даром, что соотечественник. Но самого Бенкендорфа председатель Уголовной палаты заметно выделял: большое дело – землячество! И считал долгом докладываться. Что не просто ласкало самолюбие, а позволяло остаться в курсе происходящего.

Коллежский секретарь был хмур. И с первых слов стало ясно: он что-то нащупал. Арестованный Ольховский ему понравился перспективой повесить на раскаявшегося злодея тучу темных дел, у которых концов не доищешься.

– Благоволите ли вы, ваше высокопревосходительство, посетить со мною Пищанский лес? – сумрачно осведомился Мюнстер. – Там нашли… – Председатель не подобрал слов, – яму такую с людьми. Их убили и бросили. Вам любопытно будет.

Бенкендорф не поручился бы. Видел он и ямы, и груды тел. По весне тринадцатого года в лесах мертвецы валялись кучами. Раз спросил у ямщика на эстафете, чем так воняет – едут полями, дубравами, воздух должен быть чист. «Француз протух! – преспокойно отвечал возница. – Потерпи, барин, ветер переменится». Сейчас Александр Христофорович разом вспомнил тошнотворную гниль. Но успокоил себя тем, что зимой даже из выгребной ямы несет меньше.

Он попросил разрешения взять с собой Меллера и Сержа – уже на стену от скуки лезут. Мюнстер закивал. Через час отправились. Ольховского вверили приехавшим вместе с председателем полицейским чинам, те повлекли окаянного в Харьков. А важные господа отправились досматривать лесных покойников.

Пищанский лес и правда возрос на серых песках и простирался чуть не до Изюма. Помещики потихоньку изводили его на дрова, но с прошлого века действовало запрещение матушки-императрицы на «знатные вырубки», и здешнюю сосну не брали ни для флота, ни для больших городских строений в южных губерниях. Только ветки на фашины. А потому, прокатившись два часа в санях по снежной дороге, путешественники попали в заповедное царство. «Здесь должны водиться разбойники, – подумал Бенкендорф. – Будь я разбойником, тут бы и жил».

Яма с останками несчастных как будто свидетельствовала о наличии лесных головорезов. Но здешние крестьяне про них слыхом не слыхивали. И вообще заверяли, что место спокойное.

На большой поляне снег был разбросан. Еловые ветви, которыми покрыли яму убийцы, сняты. Вокруг страшного места толпились полицейские под предводительством господина Маслова. Александр Христофорович поздоровался и с ним. Тот был польщен и сразу стал все показывать.

– Мужики донесли. Из деревни Павловки. Пошли хворост собирать и наткнулись. Заметьте, наткнулись не сразу. И не сами по себе. – Его толстый палец потыкал в сторону, где под ветками лежал снятый с беззаконной могилы крест. – Кто-то вытесал. Не поленился.

– А что мужики говорят? Кто бы мог? – осведомился генерал, очень удивленный таким приглядом за ямой.

– Это и я скажу, – бросил Маслов. – Тут где-то старец живет. Святой чи подвижник. Он, видать, и молился за несчастных.

– Но он ведь мог видеть, – подал из-под руки голос Серж.

На него посмотрели почти укоризненно: не встревай. Но ход мыслей был верным, и Мюнстер распорядился искать блаженного.

Полицейские разбрелись, аукаясь, как девки в грибную пору.

Александр Христофорович присел на краю ямы на корточки. Зрелище было не из приятных. Люди, хоть и замороженные, успели частью разложиться, а частью были растасканы зверьем. Волки легко привыкают к мертвечине, о чем знали все, кто побывал на полях великих сражений и слышал истории от выживших раненых.

– Судя по одежде, они не местные, – обронил генерал, обращаясь к полицейскому, которого загнали вниз.

Действительно, армяки на несчастных были чересчур длинными для жителей Слободщины, а валянные из войлока шляпы, какие носило простонародье в городах, свидетельствовали о том, что убитые, прежде чем упокоиться на дне ямы, погуляли по губернии.

– Что это у него? Ну, там, под спиной? У того, левого, без руки.

Полицейский беспомощно потянулся в указанную сторону и чуть не брякнулся среди трупов. Было видно, что он необвычен ходить по телам.

Александр Христофорович сам спрыгнул вниз. Ему удалось довольно ловко зацепить и выдернуть на свет Божий заинтересовавший предмет. Это был дорожный мешок, холст которого размок и поехал, но содержимое сохранилось.

– Серж, дай руку!

Волконский, конечно, вытянул друга, но морщился и готов был плеваться.

«Экие все нежные стали!» – фыркнул Бенкендорф, вспомнив, как тот же самый Серж ел мороженую конину с гнильцой – за ушами трещало.

Из мешка на снег вывалился овчинный тулуп, а за ним облезлая шапка из неведомого пушного зверя. Северяне, генерал готов был поклясться. Найти бы при них хоть одну квадратную монетку!

– Каков характер ран?

Полицейский стал землисто-серым. Чтобы ответить на этот вопрос, ему пришлось бы переворачивать покойников. Но оказалось, что их вообще собираются вынимать из ямы, а посему на помощь первому бедолаге вниз попрыгали еще несколько служивых.

Процесс занял около часа. При многих оказались мешки с зимней одеждой. Значит, их не обворовывали. Что же до ран – самые разные, от раздробления черепа предположительной дубиной до разбитого виска чем-то острым и ребристым, вроде ослиной челюсти на палке. Не было только огнестрельных.

Бенкендорф давно знал эту тактику – мужичье. В его отряде хоть ружья давали. Здешние же уроженцы, как во времена Хмельнитчины, орудовали домашним инвентарем: кто цепами, кто спрямленными косами. Осмотрев давно побуревшие кровавые пятна, Мюнстер пришел к тем же выводам. И похолодел. Уж не начинают ли крестьяне свару?

Тем временем прибыл Маслов, обретший святого старца. Подвижник сидел позади него на коне и с немалым любопытством таращился на полицейских.

– Ага! – закричал он, чуть только лошадь остановилась. – Я знал, что останки вопиют к Богу! Рано или поздно вы бы здесь появились. – Его ворчливый старческий голос показался Александру Христофоровичу знакомым. Он прищурился и чуть не сел в снег от удивления. Ни борода до пупа, ни клочковатые седые волосы не могли скрыть очевидной истины: перед ним был прежний управляющий госпожи Бибиковой.

– Иван Галактионович! – ошалело протянул генерал.

Старик встрепенулся, узрел Шурку, хитро и неодобрительно покачал головой и бросил, точно они вчера расстались:

– Ты? Вот ведь она потом глаза отводила! Явился-таки.

Бенкендорф смутился. Старый вояка, ныне подвижник из Пищанских лесов, браво спрыгнул с лошади и заковылял к яме. Края его черной рясы развивались, от холода защищал короткий тулуп, заштопанный во многих местах. На голове красовался заячий треух. Со всей этой ветошью никак не гармонировал большой наперсный крест.

– Это вот реликвия, – с гордостью заявил старец, ткнув пальцем в золотое диво. – Нашего полкового батюшки, Царствие Небесное. Он с им и на Измаил ходил. Подстрелили болезного. Как помирал, мне отдал.

«То у них сервизы серебряные, то кресты золотые, пудовые. Живут, как в зачарованном краю! – мысленно возмутился генерал. – Придут, ограбят, убьют…»

– Ты много думаешь, – рассмеялся Иван Галактионович. – Кого надо, Бог бережет.

– Так что вы, уважаемый, видели? – с любезной, но крайне недоверчивой улыбкой осведомился Мюнстер.

– Что видел, то и вы теперь зрите, – старец радовался возможности потолковать с образованными людьми, не переходя на простонародный диалект. – Волки стали по лесу мертвечину таскать. Вот я и разведал. Нашел это беззаконие. Помолился над ими, несчастными. Крест поставил. И стал вас, господа, ждать. Ну должны же вы были хоть когда появиться.

– А в Харьков донести? – чуть не сорвался Маслов.

Иван Галактионович смерил его удивленным взглядом: его ли дело с доношениями бегать?

– Может быть, что-то в глаза бросилось? – спросил Бенкендорф. – Ведь вы не видели, кто убил?

Дед казался ему куда более шустрым, чем четыре года назад. Даром, что жил в лесу и питался… не акридами, конечно, но чем-то, на взгляд Шурки, совсем несъедобным.

– Кто убил, не видел, – подтвердил бывший управляющий. – А кто приходил ветками засыпать, перед зимой, видал. Из Федоровки мужики тамошние. Господина Шидловского, Романа Романовича.

– Вы их разве знаете? – вмешался Мюнстер.

– Немудреное дело, – хмыкнул старец. – Они почитай все в лаптях. Даже под зиму. Деньжат совсем нет. Ободрал их Роман, как липку. Да еще и пришлых на завод нанял. Тут больше никого таких голоштанных нет. Все в валенках.

Бенкендорф должен был признать, что видел и у Дуниной, и у изюмского предводителя справно обутых людей. А что до холопов Ольховского, те и вовсе в сапогах. Картина страшного злодейства стала вырисовываться в его голове.

Тела отходников уже грузили на сани. Полицейские собирались ехать.

Шурка отошел с бывшим управляющим в сторону.

– Вы тут ни в чем не нуждаетесь? – с сомнением спросил он.

– Нуждаюсь, – отрезал Иван Галактионович. – В душевном успокоении. Когда на ней женишься?

Генерал был поражен прозорливостью собеседника.

– Мне-то хорошо, – продолжал тот. – Всегда мечтал скончать жизнь в затворе. А барыня моя? Сирота безответная. Родню ее видал?

Александр Христофорович должен был признать, что родня ему не шибко понравилась.

– То-то, – восторжествовал старец. – Увози, пока не поздно.

Авентюра пятая. «Андоррская волшебница»

Мой лагерь походил на воровской притон; он был переполнен крестьянами, вооруженными самым разнообразным оружием, отбитым у неприятеля. Каски, кирасы, кивера и даже мундиры разных родов войск и наций представляли странное соединение с бородами и крестьянской одеждой. Множество людей, занимавшихся темными делами, являлись беспрерывно торговать добычу. Постоянно встречались солдаты, офицеры, женщины и дети всех народов, соединившихся против нас… Было до крайности трудно спасать жизнь пленных – страшась жестокости крестьян, они являлись толпами и отдавались под покровительство какого-нибудь казака. Часто было невозможно избавить их от ярости крестьян, побуждаемых к мщению обращением в пепел их хижин и осквернением их церквей. Особенною жестокостью в этих ужасных сценах была необходимость делать вид, что их одобряешь, и хвалить то, что заставляло подыматься волосы дыбом.

А.Х. Бенкендорф. «Записки»

Сентябрь 1812 года. Расположение русских войск.

Вечером или пить медовуху, или играть в карты. Третьего не дано. Уже неделю читать нечего. На столе лежали «Адрес-календарь» позапрошлого года, «Армида и Танкред, поучительная повесть из рыцарских времен», «Андоррская волшебница, или Как быть, встретив чаровницу и не имев силы сопротивляться?» Шурка сроду не сопротивлялся. Где смысл? Автор уверял, что в объятиях ненасытных красавиц душа чахнет и преисполняется скорбей.

Отчасти да. Но лучше чувствовать, что жив. Хотя с каждым разом мозоль на сердце приходится расковыривать булавкой, чтобы оттуда сочилась сукровица.

Александр Христофорович захлопнул книгу на первой же гравюре, которая изображала величественную библейскую колдунью с посохом в повелительно поднятой руке и с застывшими у ее ног змеями. В горбоносом лице и черных локонах, небрежно схваченных повязкой, полковнику чудилось что-то знакомое. Любая брюнетка с фигурой античной богини и царственной поступью напоминала ему о потерянном рае. Пора забыть. Нейдет.

Вот неприятная сторона отдыха. В голову лезут мысли. И все, как одна, дурные. Хочешь не думать об армии – думай о себе. Тоже ничего хорошего. Летучий корпус стоял, а вернее, гнулся полумесяцем то в одну, то в другую сторону у Чашникова. Авангард ощущал себя кромкой, кровавой бахромой раненого чудовища, которой то ощупывало и осязало врага.

Все занятие Бенкендорфа состояло в патрулировании окрестностей. Вечером он выезжал осмотреть лагерь. Иногда Бог дарил развлечение. Раз остановил казаков, толкавших перед собой тупыми концами пик дюжину оборванных субъектов: кто-то держал скрипку, кто-то барабан, а один, как цирковой змеей, обернулся медной трубой.

– Вы кто? – Бенкендорф повторил вопрос сначала по-французски, затем по-итальянски, думая, что музыканты должны знать язык Вивальди. Но те, паче чаяния, говорили по-немецки. Это была музыкальная труппа барона Фитингофа, перед войной привезенная им из Риги и бессовестно брошенная в Москве. Несчастные играли за хлеб, потом во французском театре на Арбате, а когда тот сгорел, побежали из города. И вот. Захвачены казаками. Стоят перед соотечественником.

– Я их забираю. Зачем вам скрипки?

– А барабан бы сгодился, – ворчливо бросил Иловайский. – На что они вам?

– Так, – Шурка и сам не знал. Просто жалко. Он пристроил музыкантов играть за кушанье, создавая «столовую гармонию» при офицерских биваках.

16-го был подписан указ о производстве Бенкендорфа в генерал-майоры. Бумагу доставили 21-го вечером, и тогда же обмывали новые эполеты при звуках оркестра Фитингофа и казачьих балалаечников.

Сегодня уже на выезде к аванпостам Александр Христофорович увидел кучу крестьян, решивших от нечего делать повесить пленного на облюбованном дубу. Шурка уже очень редко вмешивался в дела мужиков. Чувство сострадания к пленным посещало его все необязательнее.

– Ваше имя?

– Подполковник Лафарг.

Конный гренадер. Где ж твоя лошадь?

– Развяжите его.

Почему этот? Почему не тот, которого мужички замучили вчера или третьего дня? Пока новая колонна неприятелей набиралась, чтобы ее отогнали в тыл, крестьяне, потеряв все, считали себя вправе выместить гнев. Генерал-майор сделал им знак остановиться. Попытки взывать к совести или указывать на Бога не возымели бы действия. Поэтому Александр Христофорович объяснил просто.

– Скоро уйдет партия. Мы обещали триста человек. А вы половину перевешаете. Нас назовут хвастунами и не дадут больше оружия.

Вот это было понятно. Не получишь оружия – не сможешь нападать на отряды мародеров и с полным правом забирать у них награбленное. Пройдя через хищные руки неприятеля, оно как бы отмывалось от греха и переходило к новым хозяевам по праву. Командир авангарда уже знал, у кого какие предпочтения. Крестьяне забирали скот, у них же и похищенный, и низкорослых беспородных лошаденок – пахать пригодятся. Брали крепкую одежду, сапоги, топоры, ножи, все железное. Могли поинтересоваться дешевыми побрякушками для жен, лентами, платками. Злато-серебро – ни-ни. Казаки, напротив, выбирали коней подороже и меняли все на золотые безделушки, которые зашивали в седельные сумки.

Угроза лишиться благоволения командования была для всех чувствительна. И потому француза отпустили. Тот рухнул под дерево и первые две минуты пытался стянуть с шеи веревку. Глаза у него пучились, рот кривился, лицо наливалось кровью.

– Уроды, ей-богу! – Бенкендорф спрыгнул с лошади и саблей разрезал петлю. – Не дергайтесь. Шея не казенная.

– Ваше высокопревосходительство, умоляю о снисхождении!

Вот поэтому их и надо вешать: меньше хлопот.

– Ваши казаки схватили меня вчера и забрали все из карманов. Трофеи есть трофеи, – заторопился пленный. – Но среди взятого были кольцо и письма моей возлюбленной.

Дама. Интересно. Скука начала развеиваться.

– Вы как благородный человек не откажите мне. Ведь вы понимаете, что такое подарок женщины.

Генерал-майор приказал Лафаргу следовать за собой. В избе послал Шлему за Иловайским.

– Твои ребята пошустрили. Никто не в претензиях. Но кольцо пусть отдадут. И письма. На что вам бумажки по-французски?

– Их давно уж выбросили.

– Ну, поспрошай.

Принесли. Нехотя, конечно. Особенно кольцо. Ссылались, что сочли письма шифровками и хотели доставить в штаб. Вот была бы умора штабным читать излияния какой-то Сусанны д’Эстре.

– Я ваш должник навеки.

У него таких долгов… И все неоплаченные.

– Расскажите мне честно о положении в Москве. С вас уже сняли показания. Исправьте все, что сказали ложно.

Француз насупился. Потом взял перо. Поколебался и склонился над собственным допросным листом. Уменьшилось число пушек, оказались вычеркнуты почти все лошади и очень резко сократилась численность.

– Вы издеваетесь?

– Ничуть.

Бенкендорф почесал нос.

– Как вам удается с такой скоростью дохнуть?

Лафарг вскипел.

– А как вам удается вести войну, не соприкасаясь с противником?

Раньше Александр Христофорович тоже бы взбесился. Теперь нет.

– Как видите, мы стоим.

– Вы стоите! – Лафарг не нашел слов. – Выпустили на нас поселян с дубинами! Это бесчестная, неправильная война!

Забавный малый.

Шурка откинулся на стуле и скрестил кончики пальцев.

– Вы врываетесь в их дома, оскверняете церкви, насилуете женщин и хотите, чтобы они не нападали на вас? Кто начал войну не по правилам?

– Мы по правилам заняли вашу столицу. Вы должны признать себя побежденными и сложить оружие.

– Херушки.

Отличное словцо. Шурка позаимствовал его у Потапыча.

– Что-что? – Разговор шел по-французски, и последней реплики пленный не понял.

– Мне только что в голову пришла блестящая идея, – отозвался Бенкендорф. – Мы почти одного роста. Многие из ваших отощали, и никто не удивится, что форма на мне висит…

* * *

Конечно, он не поехал один. Увязались Серж и Лев Нарышкин. Куда без них? Последний пришел вместе с Изюмским гусарским полком, где служил ротмистром. Шурка знал его еще по Петербургу – двоюродный брат Воронцова – почти родственник. Отточенные, изящнейшие манеры – детство провел в камер-пажах. Потом изросся и стал, как все Нарышкины, походить на грузина, особенно когда отпустил усы.

– Съездим «за границу», – ржал он. Так в войсках уже именовали Москву, занятую неприятелем.

Прошерстили пленных. Подобрали мундиры. Очень придирчиво осмотрели друг друга. Собирались, как на гуляние.

– Возьмите меня, – ныл Шлема. – В Москве много наших. Я больше узнаю.

– Только переоденься в свое. Ну в чем пришел. В черное.

Парень мигом явился в сюртучке и ермолке. Но волосы уже были по-казачьи пострижены в круг.

– Будем надеяться, французы не знают наших причесок.

Так и поехали. На трофейных, очень хороших лошадях. Шлеме, правда, выдали крестьянскую кобылу с хвостом-веником. А то выходило неправдоподобно.

Город еще горел. Не так сильно, как в предшествующие дни, но на окраинах, где оставались дома, пищу для огня можно было сыскать.

Страшный ветер, о котором беглецы рассказывали невероятные вещи: де, сдул принца Невшательского и маршала Дюрока прямо с балкона в пламя – затих, но временами являл такие порывы, что верилось и в огненные аллеи, и в прожженные углями подметки французских сапог, и в ослепление от пепла. Смерчи из пыли и искр зарождались неизвестно где и тут же оседали, чтобы в следующую минуту взметнуться буквально из-под ног.

Форма подполковника гвардейских гренадер давала известную защиту. Патрули не цеплялись. Остзейская внешность не позволяла придраться – мало ли теперь при Бонапарте немцев? Рядом ехали черный, как таракан, Нарышкин и Серж – тоже вроде бы ничего русского.

Лев беспечно поглядывал по сторонам. Ни пустое – шаром покати – Дорогомилово, ни бреши сгоревших домов не могли его смутить. А вот впечатлительный Бюхна чернел лицом. За ним стоило следить, а то он чуть с лошади не падал от потрясения.

– Оправься, – Шурка дернул друга за рукав. – Взбодрись. Мы не реветь приехали.

Кто как.

Ориентироваться на улицах было сложно. Целые кварталы громоздились грудами горелых бревен. Только остовы церквей на перекрестках служили путевыми знаками. Но и их еще предстояло узнать.

– Ой, вей! – возопил вдруг Шлема. – Готени, Готени!

Он увидел пепелище синагоги, по которому бродил мужик в круглой лисьей шапке и сапогах с обрезанными голенищами.

– Ребе, что здесь случилось? – мальчишка спрыгнул с лошади и подбежал к несчастному. Они быстро заговорили, и тот, в шапке, только воздевал руки выше головы.

Оказалось, евреи снесли в синагогу все ценное, а она погорела.

– Кто же поджигал? Спроси, – допытывался Бенкендорф.

– Бог знает, – перевел Шлема. – Были и наши. Прямо с факелами бродили. И мародеры. Войдут в дома, зажгут свечи, потом бросят. Готени! Готени!

Раввин повел их на пустырь. При виде полностью выгоревшего квартала Шлема чуть не лишился чувств.

– Все?

– Нет, многие попрятались по подвалам. Но кто? Где?

Пришлось уйти. Никаких сведений тронувшийся мозгами ребе дать не мог. Он только трусил сбоку от лошадей господ офицеров и по-немецки ныл, а нет ли у них чего на обмен. Какой обмен? Что и на что тебе менять, папаша? Было видно: несчастный тарабанит привычные слова, сам не понимая их смысла. Шлема остался с ним, обещая нагнать спутников.

Тех ждало новое зрелище. На перекресте молодая баба в крестьянском платке опознала труп заколотого штыком детины. Рядом с ним лежали вилы. Последние гримасы сопротивления. Найдя его, жена даже не стала выть – села в паль, положила голову мужа себе на колени, гладила по волосам, что-то шептала.

Французский лейтенант из ближайшей караулки попытался ее прогнать. Она не пошла. Твердила о трех днях, когда душа убитого будет с телом. Эта душераздирающая сцена подействовала на Шурку. Но еще больше на Волконского. Тот уронил руку на эфес сабли и намеревался спрыгнуть с лошади.

– И зачем? – осведомился друг.

Князь вспыхнул.

– Выдашь себя и погубишь нас. Проезжаем.

Не тут-то было. Баба все-таки позволила увести себя в караулку. А Бюхна решил изобразить рыцаря. Других людей следует посылать! Привычных. Спокойных.

Правду сказать, французский лейтенант не хотел ничего дурного. Просто пожалел дуру. Налил ей водки. Она хлопнула и стопку, и две, и три. Сколько было. И как подкошенная упала на диван.

Тут ее и обступили остальные караульные. Не потому что имели злодейский план сначала подпоить. Но не отпускать же. Особенно теперь, когда водка потрачена.

Вошедший в караулку уланский полковник, а именно им предстал Серж, попытался одернуть рядовых. Ему резонно указали на право победителей.

– Здесь вообще никого нет. Должны же мы хоть одну…

Шурка пресек разговоры. В комнате с низкими сводами было человек пять, не готовых к обороне. Стрелять не следовало, а переколоть – пожалуйста.

В последний момент баба проснулась и, увидев, что происходит с ней и вокруг нее, сама потянулась к клинку.

– Дети есть? – спросил Серж по-русски.

Дура помотала головой и, прежде чем князь успел отдернуть руку, горлом надвинулась на саблю. На ее глупом пьяном лице застыло выражение детского удовольствия.

– Пошли, защитник, – Бенкендорф выволок заплетавшегося ногами Бюхну из караулки.

– Вы сдурели? – опешил Лев. – А если за нами пошлют погоню?

– Не пошлют, – огрызнулся Шурка. – Решат, что передрались из-за бабы. – Он уже очень жалел, что взял с собой Волконского. Слабоват в коленках. Да и потрясение не из малых.

Но князь оправился. Взял себя в руки и уже на следующей улице попросил у товарищей прощения за неуместную горячность.

Они выезжали к губернаторскому дворцу. Ростопчинский дом вовсе не горел. Напротив него на небольшой площади шла бойкая торговля. Солдаты уже пошарили в «боярских» погребах и вместе с припасами выволокли одежду. Калмыцкие шапки соседствовали с татарскими халатами и персидскими серебряными наборными поясами. Из рук в руги переходили старинные сабли в золотых ножнах, усыпанных бирюзой, охотничьи и дуэльные пистолеты с жемчужной отделкой. Имелись давно вышедшие из моды дедовские треуголки с перьями, шитые галунами камзолы, граненые шпаги в алмазах.

Поначалу Бенкендорф удивился сведениям об отсутствии еды. Но, присмотревшись, понял. Грудами лежали большие рыбины – по запаху уже тухлые, ведь свежих никто не ловил. Валялись окорока, засиженные мухами. Пропавшая фруктовая пастила, халва. Все портилось под сентябрьским солнцем. Никто не думал убирать объедки, кости, корки, оберточную бумагу. В первые дни только выпущенные Ростопчиным каторжники были пьяны. Теперь солдатня поголовно являлась под хмельком, а то и вдрызг – ликеры и вина обнаруживались в каждом доме – и отказывалась исполнять приказы.

Внимание друзей привлекла группка фузилеров, пытавшихся попасть на площадь, преодолев выгоревший пустырь. Ветер закручивал на пепелище снопы искр и горячего пепла. Раскаленные листы кровельного железа мешали служивым идти. Французы решили преодолеть опасное место вприпрыжку. Один из них пустился вперед, но шагов через десять упал, зацепившись за что-то ногой. Его подняли и попытались увести. Но бедняга почти окривел от пепла.

– Глаза! Мои глаза! – орал он. – Воды!

Никто не мог ему помочь.

– Воды у тебя в теле достаточно! – крикнул по-французски Лев Нарышкин. – Помочись на платок. А то ослепнешь!

Солдат осознал правоту услышанного. Спустил штаны и мигом испакостил какую-то тряпицу, которая нашлась у него в кармане. Потом протер глаза и со счастливой бранью прозрел.

Наши лазутчики решили не смотреть дальше приключения фузилеров и тронулась. По дороге им попадались изящные дрожки, за неимением лошадей запряженные городскими обывателями, схваченными прямо на улице. К чести французов, они не катались на жителях верхом. В повозках лежало всякого рода добро и припасы, которые выгребались из немногих оставшихся домов.

Друзья провели в городе полдня. Видели издалека, как с Ивана Великого пытаются снять крест, и у одного спрошенного офицера узнали, что его, как и золотых орлов с башен Кремля, приказано везти в Париж в качестве трофеев. Однако крест покачнулся и полетел вниз, увлекая с собой державшихся за позолоченные цепи верхолазов.

– Видать, не хочет в Париж, – с издевкой бросил Лев. – А зря! Роскошный город!

Главное, что удалось узнать: французы вкатывают на кремлевские башни пушки и гаубицы. Насчитали до тридцати. Вокруг старых крепостных стен расчищали пространство. Копошились рабочие команды разных полков. Копали землю, перетаскивали бревна, взрывали прежние фундаменты. Судя по тому, что французы использовали на этих работах только своих солдат, не подпуская схваченных горожан, дело считали секретным.

– Он что обороняться здесь вздумал? – в недоумении спросил Серж о Бонапарте.

– Хочет показать нам, вахлакам, как нужно не сдавать крепость, – хмыкнул Шурка. – Поехали.

Генерал уже вынес убеждение, что кое-какие запасы в городе имеются. Но не для всех. Солдатня на брустверах, например, распивала вино. Маркитантки разносили куски колотого сахара. Хлеба не было видно. Из мяса только конина. Даже на подступах к Кремлю валялись павшие лошади. Их желтые большие зубы были страшно оскалены. Языки отсутствовали, пахи вырезаны. Стало быть, этим и питаются.

От Кремля уезжали по Никольской. Пожар повеселился и здесь. На пепелищах рылись крестьяне – черные, грязные, отвратительного вида. Подвалы погорелых домов были распахнуты. Туда деловито сновали маркитанты вперемежку с целыми семействами евреев, точно обгладывавших остов огромного города. Особой сноровкой отличались женщины, они тащили шали, кашемиры, меха, парчу, серебряные блюда и драгоценности, которые у них тут же отбирали солдаты, чтобы через два шага выменять на табак или проиграть товарищу в карты.

– Мы видели достаточно, – Бенкендорф решил возвращаться. Но у самого устья улицы его поджидал сюрприз.

На чудом сохранившейся театральной тумбе красовалась афиша, нарисованная от руки. «Французский Театр в Москве и “Комеди Франсез” имеют честь представить пьесу “Оглушенный, или Живой труп”, комедию в трех актах, и “От недоверия и злобы”, комедию в одном акте, в стихах. Начало в семь часов по-полудни. Большая Никитская. Дом Позднякова. Цена первой галереи – 5 франков. Второй галереи – 1 франк. Партер – 3 франка. Представление продолжится в воскресенье пьесами “Открытая война, или Хитрость против хитрости” и “Деревенские пройдохи”».

– Это о нас, – со смехом сказал Серж, но, заметив, что на друге лица нет, замолчал и проследил за его взглядом.

Бенкендорф уперся глазами в имена исполнителей. Жоржина красовалась второй в списке.

– Не дури.

– Я пойду, – пепельными губами прошептал генерал. – Вы уезжайте. У меня есть их деньги. Я постараюсь вернуться к ночи.

– А если тебя схватят?

По лицу Шурки было видно, что ему все равно. Схватят. Повесят. Распнут.

– Вместе пойдем, – насмешливо бросил Лев. – Приятно видеть, что твой друг способен на безумства любви.

Он сам был очень даже способен. И все об этом знали. С детства, с камер-пажества, боготворил свою двоюродную тетку, любовницу императора Марию Антоновну Нарышкину, урожденную Четвертинскую. Польку, коварного ангела, разлучившего государя с его нежной, вечно страдающей Психеей[41]. Безмолвное обожание Льва ценили, но не поощряли. Он безумствовал, истощал карман и сердце, а сладкоголосая сирена только манила его бумажный кораблик на камни.

Друзья ехали мимо церкви Всех Скорбящих Радости, утопленной несколько в глубь от тротуара, в сады, когда услышали хриплый голос с обочины:

– Сынки!

Все трое, как по команде, повернулись. Хотя делать этого не следовало. Обращались по-русски. Дерьмовые из них лазутчики!

У высокого деревянного частокола стоял поп. Он был в круглой шляпе и длинном летнем рединготе поверх рясы. У людей, привыкших носить форму, то есть ни разу в жизни не задумывавшихся, что надеть, есть некое состояние беспомощности, когда им вдруг припрет облачиться в гражданское платье. То же и со священниками. Борода ли их выдает? Длинные ли волосы? Или некое выражение лица? Есть ведь и пьющие, и блудящие, и совсем безграмотные. Ан, печать на лбу.

– Чё те, отец? – хмуро осведомился Бенкендорф, правя лошадь к ограде сада. – И как ты нас опознал? Прозорливый больно?

Поп замахал руками.

– От моей прозорливости ангелы плачут. Грешник. Остался при храме. Хоть мне и говорили: бери антиминс[42] и ноги в руки. Да вы не бойтесь. Я ни единой душе не скажу.

– Знамо, не скажешь, – Серж угрожающе положил руку на саблю.

Шурка укорил его взглядом: уймись, нехристь.

– Вас узнать нетрудно, – продолжал батюшка. – Это французы не видят. А я сейчас отгадал. Причащались когда?

И правда. Третьего дня. К казакам приезжал полковой батюшка. Так всех скопом.

– У вас еще лица не зачернели.

Вот новость! Небывалое средство распознания своих.

– Я вот чего, – священник смутился. – Пособите. Кругом пожары. А у меня в сарае раненые лежат. Человек пятнадцать. Так я думаю, снести бы их от огня в подвал церкви. Даже если погорит, туда огонь не дойдет, все каменное.

Шурка огляделся окрест. Улица была пуста. Но за каждым окном могли оказаться вот такие же страдальцы, неспособные даже позвать на помощь. Хорошо, при этих имелся поп.

– А что они у тебя едят? – осведомился генерал уже во дворе церкви. Его товарищи небрежно крестились. Он сделал то же самое.

– Дак яблоки и едят. Вон полон сад. А на кладбище все могилы в землянике. Живем. Только бы не огонь.

Смиренное кладбище, подпиравшее к самым стенам церкви, было, как зеленой сеткой, подернуто кустиками лесных ягод. За забором казалось, что и французов-то на свете никаких нет. Из полуоткрытой двери в храм тянуло ладаном.

– Говорят, Наполеон назначил в городе гражданскую администрацию. Тушит пожары. Пресекает воровство. Церкви открыл.

Священник горестно повздыхал.

– Сие нам неведомо. Только знаю, что для своих возобновил службы у Святого Людовика. Отсюда через площадь. Слышу, как у них тенькает. А выходить боюсь. Пресекает он не пресекает, мародеров много. Над священниками особо зверствуют: думают, мы где-то зарыли церковное золото. Может, и зарыли, – поп скривил хитрую рожу, – да не про них то богатство. Но пытают нашего брата крепко. Как завидят бородатого, так хвать его и ну пальцы ломать. Будто у нас одни попы бородатые!

Батюшка привел друзей в дровяной сарай, где на соломе лежало бездвижно больше дюжины раненых. Завидев чужую форму, они было взволновались, и даже послышался возглас: «Предатель!»

Но Серж успокоил их:

– Свои.

Это привело несчастных в еще большее замешательство.

– Вы служите Бонапарту?

– Лучше вам лишиться глаз и языка, чем описать нас, если спросят, – сурово сказал им Бенкендорф.

Тут всем всё стало ясно, и раненые подавленно замолчали.

– Наши-то далече?

– У Тарутина.

– Что ж не идут?

На сей вопрос ответа никто не знал.

Пришедшие под водительством попа стали перетаскивать страдальцев в церковный подвал. Те сами ходить не могли. Большей частью артиллеристы с раздробленными ногами. При них имелась барышня во цвете лет. Она держалась одного капитана, видно, давно пребывавшего в бреду. Либо брат, либо жених, что вероятнее.

– Вы напрасно остались, – сказал ей Шурка. – Ваш друг не жилец. А город полон солдатни.

– Я и тут с солдатами, – спокойно отозвалась она. – А Бог мою судьбу знает. Как велит, так со мной и будет. Я не боюсь.

Уложив раненых между каменными старобоярскими надгробьями, друзья поднялись наверх. Здесь светило солнце, было сухо и тепло. Там, на глубине, царили холод и сырость, пробиравшая до костей. И, конечно, сарай казался предпочтительнее, если бы не пожар.

– Храни вас Бог, сынки.

– И тебе того же, папаша. – Лев говорил нарочито небрежно. Но было видно, насколько участь оставшихся в подклете задела его. Он был нервен, измучен бесплодными сердечными бурями и всегда готов искупить многочисленные мнимые грехи, из которых истинным было лишь семейное мотовство. Но никак не блуд с царской любовницей. Сколько бы ему самому того не хотелось.

* * *

– Ты знаешь этот дом Позднякова? – поинтересовался Серж.

Конечно, Нарышкин знал.

– Как свой собственный, – самоуверенно кивнул граф. – Мой беспутный папаша вечно вступал с Поздняковым в соперничество: у кого амуры кудрявей. Ссорились до драки. На другой день опять – не разлей вода. Потешно!

Лев закатил глаза. В детстве, еще до того, как, подобно крепостному «амуру», его самого запродали в пажи, он облазал весь Поздняковский дворец в поисках дырявых ширм, позволявших подглядывать за примами.

– Я даже видел, как танцевала Гранатова, – похвастался Нарышкин. – Ну та, которая Шлыкова, графа Шереметева балерина. Вот кто прыгал через всю сцену. Какой Дюпор!

Они уже подъезжали ко дворцу на Большой Никитской. Билетов никто не продавал. Но офицеры и даже солдаты валом валили в распахнутые двери.

– Дом совершенно в европейском вкусе, – услышал у себя над ухом Шурка голос гвардейского уланского ротмистра, обращавшегося к товарищу.

– Говорят, в печь на кухне был заложен порох. И рванул, когда здание осматривали, – отозвался тот. – Русские считают, против нас все способы хороши. Но сами же и поплатились В столовой упала хрустальная люстра и штырем проткнула лакея. Остальные разбежались, вопя про Божью кару.

– Все-таки кто-то должен нам служить, – вздохнули слева. – А то даже напитки разносят рядовые.

Гости уже всходили по мраморной лестнице на второй этаж, где большой полукруглый салон, убранный с кричащим великолепием – со всего дома натащили остатки дорогой разношерстной мебели – вел к зрительному залу.

– Я прав, или мне это только кажется? – спросил Бенкендорф. – Драпировки сшиты из церковных пелен и воздухов.

– Что нашли, из того и сшили, – цыкнул на него Лев. – Не делай прокурорскую мину. Ты должен все это одобрять.

«Не должен», – внутренне огрызнулся Шурка.

Пора было платить. В галерее рядом с залом стоял на стуле ящик, куда вошедшие кидали лепту. «Шпионы» побренчали трофейными франками. Но у многих зрителей имелись трофейные же рубли – серебро и медь. Их тоже принимали, для простоты уровняв в цене. Никто не требовал сдачи. Актеров хотели поддержать. Даже солдаты не предъявляли права на половинную цену.

Просочившись в зал, друзья заняли места в партере. Утроба театра щедро освещалась снопами свечей. Стойки в фойе были заняты гренадерами в белых фартуках, предлагавшими прохладительные напитки. За неимением другой посуды их разносили в церковных потирах[43]. Пир Валтасара какой-то!

В этот момент Волконский и Нарышкин могли быть раскрыты. Сколько бы они ни корчили из себя атеистов, но вид чаш для причастия их покоробил. Между тем подошедший гренадер долго ныл, навязывая за два франка – неслыханно! – теплое пойло из апельсинового ликера, разведенного водой. По постным рожам друзей следовало догадаться, что они не любят ни ликер, ни апельсины, ни воду. Но, чтобы избежать подозрений, Шурка сунул деньги и взял с подноса увесистую чашу с каменьями.

– Что делать будешь? – ехидно осведомился Серж. – Держать весь спектакль?

Шурка закрыл глаза. «Господи, я поступал много хуже. Прости меня». Он осушил чашу одним глотком, но не упал от удара молнии. Занавес поехал в сторону, и, вместо огненной руки, пишущей на стене пророчество Бонапартовой гибели, зрителям открылся сад – деревья с бумажными листьями, скамейка, фонтан. Началась довольно сносная комедия, которая развлекала Бенкендорфа ровно до появления Жоржины – совершенно нелепой в своих, далеких от античности нарядах и в роли, где надо говорить не речитативом, а как простые люди, по-базарному. Шутить. Стрелять глазами.

Сказать, что она была растеряна? Подавлена? Не в своей тарелке? Только не смущена. Великая актриса гневалась, и этого не скрывали ни грим, ни неумелые комедийные ужимки товарищей, пытавшихся отвлечь внимание публики на себя и тем спасти бедняжку.

– Играйте же! – взмолилась мадам Домерг, изображавшая горничную. Ее шепот прозвучал громко, на весь зал, вызвав неподдельный хохот.

Шурка сжался, ощутив боль бывшей любовницы. Не окончив монолога, та встала, с грохотом опустила зеркало, перед которым вела речь о внезапно нагрянувшей женской старости и о том, что муж в постели подобен «живому трупу», и размашистым шагом покинула сцену.

Царица! Царица во всем. Бенкендорф знал, что она не потерпит унижения таланта. Голод, да. Скитания. Нищету. Безвестность. Только не поругание.

Публике немедленно объявили о замене, и Аврора, знавшая все роли назубок, поспешила занять место «внезапно заболевшей подруги». В перерыве между действиями на подмостки выскочила хорошенькая Фюзиль, вертевшая в руках кашемировую шаль ярко-красного цвета. Под звуки жалеек и балалайки она исполнила «русский танец». Зрителей предупредили, что в Париже они ничего подобного не увидят: так пляшут только в Москве. Срежиссирована пантомима была блестяще – рука Дюпора. Сотни мелких движений головы и плеч отточены и верны. Но странное впечатление произвела эта «барыня» посреди сгоревшего города, показавшись неуместной и гадкой, и сразу напомнив о фальши теперешнего положения самих французов.

– Я должен ее увидеть, – Бенкендорф встал и начал протискиваться к выходу, прежде чем друзья успели его остановить. – Лев, где гримерки?

Нарышкин только и мог, что жестом показать: направо, потом вниз и налево. Он обомлел от безумия друга. Еще говорил, что молодость для него закончена! Так поступает взрослый человек? Он их всех выдаст!

Генерал тем временем оказался в фойе, миновал стойки, потом зал-переднюю, зимний сад с задыхающимися в кадках лимонами и миртами. И, ориентируясь, как лунатик, по магниту собственного сердца, нашел, что искал. Гримерку крепостной примы. Наверное, здесь Шлыкова подвязывала атласные пуанты.

Собравшись с духом, Шурка толкнул дверь. Зеркало. Печь с белой плиткой. Столик. Бюст Марии-Антуанетты в нише. Положив голову на скрещенные руки, рыдала его дама. Так рыдала, что дубовый гарнитур мерно сотрясался при каждом всхлипе. Она стала еще больше. Еще величественнее.

– Не пойду! Оставьте меня!

Бенкендорф положил руку ей на плечо.

– Жоржина.

Голос не меняется. Она живо, на полуслове обернулась к нему. Ужас и удивление расплылись в ее больших глянцевых глазах. Испугалась? Да. Но не его. За него. Это генерал понял сразу.

– Вы? – актриса схватила гостя за руку. – Наконец-то. Почему вы не шли? Не ехали?

Этого он не ожидал.

– И в такой форме? Что за маскарад? Вас взяли в плен? Вы служите здесь?

Бенкендорф отступил от нее на шаг.

– Предоставляю вам самой сообразить, что я делаю во французской форме посреди занятого неприятелем города.

Жоржина ахнула.

– Но тогда… Зачем вы пришли? Вы рискуете.

Вместо ответа генерал сел напротив нее, завладел правой рукой примы и стал гладить от запястья до кончиков пальцев. Как делал когда-то, успокаивая перед спектаклями.

– Почему вы не уехали?

– Не успела.

– Вы видитесь с Наполеоном?

– У меня нет даже белья.

Это вынужденное признание ясно очерчивало характер августейшего покровительства. Бенкендорф усмехнулся. Значит, под этой золотистой парчой и рытым бархатом ни чулок, ни подвязок, ни панталон?

Жорж была уязвлена. Но не умела смущаться. Она вытянула ноги, показав изящные туфли меньшего размера, уже натершие кожу.

– Его Величество не благоволит посещать комедии, – с нескрываемым презрением бросила прима. – Ему поет за обедом какой-то итальянский кастрат.

– Забавно, – протянул генерал. – И все же я думаю, он вас пригласит. Постарайтесь понять, когда именно ваш император намерен покинуть Москву.

Только что плакавшая Жоржина расхохоталась.

– Вы предлагаете мне шпионить? Вы?

Шурка кивнул.

– Война проиграна вашим государем. Скоро подпишут мир. Зачем мне…

– Я всего лишь прошу узнать дату. – Гость склонился к руке старой возлюбленной. – Для меня.

Жоржина хватила бы его сейчас чем-нибудь по затылку.

– Нам выплатили жалованье на шесть месяцев вперед. Это ли не доказательство, что император намерен здесь зимовать? Он укрепляет Кремль. Вкатил пушки на башни.

Шурка слушал ее со скучающим видом.

– А что вы намерены есть все эти полгода?

Актриса задохнулась от возмущения.

– Подойдут обозы…

Бенкендорф покачал головой.

– Дороги перекрыты.

– Кем?

– В частности, мною.

Жоржина посмотрела на него, как на больного.

– Кто из нас обольщается?

– Тот, на ком нет панталон, – генерал говорил спокойно, без тени колебания. И это несказанно бесило приму. Неужели он пришел только, чтобы выспрашивать у нее о Бонапарте?

– Я в любую минуту позову людей и изобличу вас, – с презрением бросила она.

– Не позовете. – Бенкендорф все же коснулся ее губ указательным пальцем и чуть задержал его в надежде, что актриса, как в старые времена, догадается прикусить. Но она медлила, и генерал с сожалением убрал руку. – Потому что дата, которую вы мне сообщите, будет пропуском на нашу сторону, для свободного проезда в Петербург. Вам и вашим товарищам. Вы же не хотите влачиться в обозе французской армии, когда она побежит.

– Вы сумасшедший, – повторила Жоржина. – Даже если бы я знала…

В этот момент на ручку двери нажали. Актрису беспокоили без стука, считая такую фамильярность в порядке вещей.

Шурка даже не успел поморщиться или послать проклятья по адресу нежданного посетителя, как на пороге возник флигель-адъютант в темно-синей форме с золотым шитьем.

– Я принес вам приглашение… – он осекся. – Простите, вы не одни…

Пришедший воззрился на Бенкендорфа с явным удивлением: он не мог вспомнить, где видел это лицо, связанное с чем-то неприятным. Кого угодно Александр Христофорович ожидал встретить, но почему-то образ графа де Флао[44] ни разу не всплыл в его воображении. Хотя тот носил чин генерала и флигель-адъютанта французского императора. А значит, где ему еще и быть-то, кроме Москвы?

Шарль опомнился. Узнал. Его прекрасные черты исказились сначала смятением, потом неприязнью. Но он раньше получил под дых, чем успел закричать. Вторым ударом Шурка опустил сомкнутые в замок руки врагу на затылок.

Жоржина не помнила себя от скорости происходящего.

– Вы… его убили?

– У парня судьба получать от меня по морде.

Бенкендорф не стал ни связывать злополучного де Флао, ни затыкать ему платком рот.

– Очнется, передайте мои извинения.

Он выскочил из гримерки, осмотрелся и обнаружил, что у лестницы его уже ждут товарищи, изящно обезоружившие и лишившие возможности двигаться двух гренадер, сопровождавших адъютанта.

– Что бы вы без меня делали? – бросил Лев. Он действительно знал, куда идти в этом доме. Вверх на третий этаж, оттуда по людской лестнице на задний двор.

Но удивительней всех оказался Шлема, нашедший господ офицеров. Кто ему сказал, что они направились в театр? Немой и пустой город, на поверку, имел тысячи глаз.

– Это мой двоюродный дядя Моше, – представил парень почтенного дедушку в пейсах. – Он доставлял сюда необходимые французам вещи.

Дядя повлек беглецов от дворовой кухни, проулками, задами, низами, огородами. И они очень благополучно снова вышли к пустырям у Дорогомилово. Покинуть Москву теперь, когда она вся выгорела и не имела застав, не представляло большой сложности.

– Останься. – Моше держал племянника за руку. – В городе страшно. Но какой заработок!

– Я теперь казак, – Шлема обнял старика. – А знаешь, что у казаков в переметных сумках?

Глава 6. Образ

Конец января 1817 года. Петербург.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна вернулась из придворного театра в прекрасном расположении духа. Молодые балерины, сообразно ее пожеланию, не слишком махали ногами в кордебалете и не зыркали глазами по ложам. Их бесконечный «поиск» – так, кажется, вояки именуют разведку? – раздражал. Царица и сама лишь недавно – спустя почти двадцать лет после гибели мужа – посчитала возможным принять ухаживания. Благо кандидат был настойчив: генерал-губернатор Петербурга, граф Милорадович – человек сколь славный, столь и мягкосердечный в отношении прекрасного пола. Теперь за ним будет кому приглядывать.

В будуаре, где доминировала светлая мебель из грушевого дерева и пахло чаем бергамот, Мария Федоровна позволила себя переодеть и села за разбор почты. Она была обязательна и не терпела задержек с корреспонденцией. В последний месяц ее изрядно забавляли цидулки старой приятельницы княгини Куракиной, застрявшей под Харьковом в каких-то Водолагах и живописавшей семейный скандал, разворачивавшийся там по милости Бенкендорфа.

Этот шалопай нашел-таки достойную женщину! Сколько Мария Федоровна ждала! Молилась даже! Не так как за сыновей. Но иной раз и со слезой.

Вдовствующая императрица взяла пачку голубых продолговатых конвертов. Наталья Ивановна Куракина и в провинции придерживалась светского правила – самое лучшее мне. На легкой – дыхни и растает – бумаге ее бисерный почерк с неукоснительной точностью выводил строку за строкой. Горошины букв складывались в неуступчивые слова-приговоры. Царица-мать, точно своими глазами видела длиннющий стол на сотню гостей, где яства разносят по чинам, но ее архаровца сажают далеко не первым, хотя ему и положено… Видела барыню – патриархальную вершительницу судеб. Пора бы отстать от старых привычек! И без кровинки в лице ее племянницу – в чужом пиру похмелье. А также свору местных женихов – только бы Сашхен не затеял дуэль!

Сам-то он не писал ничего. Следовало обидеться. Но Мария Федоровна привыкла различать оттенки молчания. То грозного, то испуганного, то равнодушного. На сей раз воспитанник молчал… в решительном отчаянии. Кажется, он вцепился во вдову, как клещ.

Хорошо, если так. Пора кому-нибудь думать о нем. Заботиться. Марии Федоровне сразу понравилось, что дама не юна, бедовала, жила из милости, знавала вдовство, растила детей. В то же время из хорошей семьи, русская – будет жалеть и ценить. Ну кому он еще нужен?

Во всех действиях воспитанника, какими бы рациональными они не казались со стороны, имелась толика безумия. Несколько лет копить на имение в Эстляндии и прельститься водопадом! Поехать в Малороссию, где богатых невест пруд пруди, и выбрать бесприданницу с двумя детьми! Это он. Его повадки!

Так пусть будет счастлив.

Вдовствующая императрица взяла последний конверт, получение которого и вызвало к жизни волну эмоций. На сей раз писала не Куракина. Тяжелая, желтоватая бумага. Тяжелый, размеренный почерк. Тяжелые слова.

Бывшая фрейлина. Мария Дмитриевна Дунина. Генеральская вдова. Без особой светскости справлялась о здоровье царицы, желала процветания ее детям, благословляла государя и… где-то в середине листа, закруглив массу старообразных оборотов, спрашивала, наконец, чего ей – убогой сироте – ждать от командира дивизии. Подумать только! Генерала и героя! Мария Федоровна чуть не смяла лист. Но недаром она слыла воплощением спокойствия. Не стала ни комкать, ни кидать в камин. Много чести!

Однако не стала и писать ответ. По той же причине. Она – всероссийская матушка. Таких, как Дунина, сотни, если не тысячи по стране. Всяк знай свое место! Ронять достоинство августейшей вдове не позволено по чину. А раз провинциальная командирша этого не понимает, что ж, ей покажут. Самым наглядным образом.

– Принесите полотенце! – крикнула императрица. И когда горничные вбежали, знаком услала их. – Не вы, фрейлины.

Притихшие девицы гуськом вошли в комнату.

«Что, дуры? Прошляпили? – было написано на довольном, круглом лице Марии Федоровны. – Такого жениха прошляпили!»

– Подайте из комода чистое, белое, длинное полотенце, – распорядилась она. – Шелковое. С моим вензелем. Новое.

И пока фрейлины, толкая друг друга, бросились исполнять приказание, сама грузно опустилась перед иконами.

– Слава тебе, Господи!

Помолившись, Мария Федоровна придирчиво осмотрела киот. Ей очень не хотелось расставаться со складнем из Ферапонтова монастыря. Кипарисовые доски, серебряный оклад. Иисус, Богоматерь, Николай-угодник. Пожалела с минуту. Сняла. Закрыла, как полагается. И торжественно водрузила на середину полотенца. Ей ли, русской царице, не знать, как благословляют молодых?

* * *

Февраль 1817 года. Харьков.

Обычно Уголовные палаты затирают в самое неприметное и похабное с виду здание из всех присутственных мест. Харьков и тут отличился. Щегольское, желтое, с четырьмя белыми колоннами под ионическим портиком и кованым чугунным балконом второго этажа. Чтоб я так жил!

Сани Бенкендорфа свернули во двор под аркой, соединявшей палату с соседней – Гражданской – точь-в-точь такой же. Одно плохо: местные жители не умели правильно рассчитывать размеры ваз, венчавших портики, и делали их, как все на Слободщине, основательными. В результате гипсовые гидрии кренились под шапками снега и грозили рухнуть на головы проезжающих.

На сей раз пронесло. Александр Христофорович вздохнул с облегчением. Его уже ждали ворчливый Мюнстер и невозмутимый Маслов. Обоих успел допечь Ольховский, сознававшийся в содеянном весьма избирательно.

– Не было меня там! Христом Богом клянусь! – он тряс себя за грудки, словно собирался порвать красный кунтуш с витой золоченой нитью. – Не знаю, кто деньги подбросил! Не моя вина!

Оказалось, что Савва готов покаяться в таких преступлениях, о которых полицмейстер и председатель слыхом не слыхивали или за давностью лет забыли. Но не в убийстве отходников! Нет, не в нем.

Между тем дело чудно закруглялось, и оба чиновника мечтали только о том, чтобы, повесив на злодея-находника всех собак, отправиться обедать в ресторацию «Озерки» на Ярмарочной площади против полицейского участка. Куда и звали с собой генерал-майора.

– Карп з медом – чудо, – уверял Маслов. – А если желаете местного, то млинцы объедение. Узвар к ним подают. Никаких галушек не надо. Борща насыпят…

– Тихо, тихо, – успокаивал товарища Мюнстер, у которого самого закипала во рту слюна. И тут незадача. – Да что вы за человек, Савва Петрович! Закон не требует вашего признания. Пытки два раза отменены.

Бенкендорф внутренне рассмеялся. Действительно, матушкой Екатериной Алексеевной и ее благословенным внуком Александром. Если указ повторяют, значит, с первого окрика подданные не поняли. Насильный брак, например, Петр Великий отменил трижды. И что-с?

– Вам самому станет легше, – пыхтел Маслов. – Сознайтесь. Ведь деньги у вас нашли. На конюшне. Под соломой. В сумке.

Савва мотал бритой башкой, на которой, как селедка, болтался длинный чуб, гармонировавший с вислыми усами. Те тоже мотались, отчего Кудеяр-атаман становился похож на китайского болванчика.

– Не мои! Подбросили окаянные! – Он горестно воззрился на вновь прибывшего и проронил, едва ли не со слезой в голосе: – Никто мне не верит.

Александр Христофорович расстегнул шинель и сел в углу на стул.

– Может, я поверю.

Чиновники воззрились на гостя как на врага рода человеческого. Ольховский воспрянул духом.

– В Шаровке произвели обыск, – ворчливо сообщил Маслов. – Вот, полюбуйтесь. – Он выложил на стол квадратные пятаки. Целый подсумок нашли. Набит плотно, монета к монете. Не звякали даже.

Улика была убийственной. Но раскаявшийся разбойник твердил прежнее:

– За свое отвечу. Чужого греха на душу не возьму.

– Вот и разбирайтесь с ним, – бросил Мюнстер. – Каков гусь! Святую узрел и аж обмяк весь. Знаем мы вашего брата! Захотел вперед за малое пострадать, прежде чем большое откроется.

Так-то оно так. Но и Александр Христофорович не стал бы утверждать, положа руку на сердце, что ничего не видел. Сон не сон. А по коже мороз дерет.

– Повторите при мне все, что вы сказали этим господам. И мы в протоколе зафиксируем.

* * *

Старые Водолаги.

Ночь стелилась над двором, накрывала дом, баюкала покои и службы. Месяц, как крестьянская зыбочка, покачивался над соломенными крышами. Небо было ясным, с легким сором звезд. Хрусткий, точно осыпанный алмазной пылью, снег тоже светился.

В такие ночи Господь ходит от двери к двери и слышит, о чем говорят люди. Особенно о чем молчат.

Счастье Марьи Ивановны Шидловской было слишком велико для слов. Она не умела красиво выражать свои чувства. Только схватить «чоловика», сжать крепко-накрепко и не отпускать никогда. Вот уж и век прошел. Скоро на погост. Порадоваться дочкиному счастью, внукам, погреть друг друга напоследок боками.

Вместо этого… Когда мужа увозили, предводительша почувствовала, что у нее, как у рыбы, медным крючком зацепили внутренности и дернули, вытащив наружу. Потянули по снегу, оставляя кровавый след. А она так и стояла со вспоротым брюхом.

Что было, когда его вернули? Марья Ивановна проглотила солнце!

Теперь она уютно завозилась в постели, засучила босыми ногами по простыне, надеясь попасть ими в тепло. Но вдруг оскользнулась. Ее пятка вылезла на холод. Николая Романовича рядом не было.

Предводительша протерла глаза. Из-под двери пробивалась слабая полоска света. Там горела свеча и слышались приглушенные мужские голоса. Говорили почти шепотом. Но госпожа Шидловская была любопытна, как все кумушки, и не чаяла в подслушивании греха.

Прежде всего потому, что не любила деверя. Брат мужа – Роман, а не Мишаня – тем и был плох, что отродясь не попадал ни в какие неприятности. Младший, напротив, вечно пребывал в тоске, нуждался то в деньгах, то в защите и сказать нельзя как надоел своим семейным неустройством! Но был понятен. А Роман… Нет, с Романом, как с чертом, не садись кашу есть, у него ложка длиннее.

Марья Ивановна всегда боялась этого человека. Ждала подвоха.

Дождалась.

– Ты даже не поехал за мной! – шипел, как индюк, Николай Шидловский.

– А что бы это изменило? – флегматично осведомился брат. – Ты подвел меня куда сильнее с этой горничной. Только тебе могла прийти в голову глупость подбить девку топиться.

– Не виноват я! – слезным шепотом возопил изюмский предводитель. – Кто знал, что она и правда потонет? Теперь грех на душе!

Марья Ивановна закусила пальцы, чтобы возгласом не выдать своего ужаса.

Ее муж по ту сторону двери засопел, как всегда, когда был недоволен.

– Ты ничего не хочешь сделать ради Мишани. Я думал один раз поставить эту курицу на место! Скандала бы хватило, чтобы на время уронить ее влияние. И Михаил успел бы развестись. Ты против?

Роман Романович поперхнулся.

– Как против? Как против? Я с самого начала за. Но ты все запутал!

– А ты? Как можно покрывать своих мужиков-головорезов? Ведь это они порешили отходников?

Роман пришел в крайнее волнение.

– Я больше никогда не найму никого со стороны! Но теперь-то что делать? Заявить на собственных крестьян? Их арестуют, и я останусь без рабочих рук?

Картина, открывшаяся Марье Ивановне, была ужасна. Особенно потому что бедная женщина из опасения выдать мужа никому не могла рассказать о случившемся. Но не могла и молчать. Тайна жгла язык.

Утром она решила, что единственный человек, безопасный для откровенности, – дочка. Катерина была ввергнута матерью в ад сомнений. Мало того что отец оказался не героем, каковым его с детства считали. Так еще и жениха исключили из круга доверенных лиц!

Последнее правило девушка беззастенчиво нарушила, и Меллер впечатлился не меньше нее. Он уже почитал Николая Шидловского «батюшкой». А после недавних приключений питал к нему чувство родственной привязанности. Касайся дело только его, барон бы скрыл правду об изюмском предводителе. Но дело касалось многих.

К счастью, за время, проведенное в Водолагах, капитан весьма расположился к Бенкендорфу и надеялся, что опыт, добытый генералом при самых неожиданных обстоятельствах, поможет выбраться из скользкой истории.

– Да не реви ты, – внушал он Катерине. – Я же не в Уголовную палату еду. Может, его высокопревосходительство придумает, как нас вытащить?

Меллер ускакал в сторону Харькова, надеясь встретить командира дивизии по дороге. Больше всего он боялся попасть на глаза будущему тестю: что говорить? Как глядеть?

В семи верстах от города капитан наткнулся на крытый генеральский возок. Александр Христофорович поспешал в имение, полный мрачных догадок и самого решительного желания допросить братьев Шидловских.

Не понадобилось.

Бедняга барон путался, но в целом изложил дело верно. Мужики Романа порешили отходников, не желая делиться заработком на винокуренном заводе. А сумку с деньгами специально подбросили Савве. Генерала не оставляло подозрение, что сами крестьяне не догадались бы навести полицию на ложный след. Ему казалось, что без умного барина дело не обошлось.

Но история изюмского предводителя затмевала все.

– Что делать-то? – Меллер не знал, как себя теперь держать.

Бенкендорф помял пальцами подбородок.

– Позвольте вас спросить, – осторожно начал он, – каковы теперь ваши намерения относительно Катерины Николаевны?

Крайнее удивление, отразившееся на лице капитана, было ему ответом. Значит, жених еще не думал, как скандал с тестем-разбойником повлияет на его репутацию.

– А, все равно! – Меллер махнул рукой. – Гадкая история! Если бы дело вскрылось неделю назад… Теперь же я точно знаю, что люблю мадемуазель Шидловскую.

«Не даст в обиду белокрылую», – усмехнулся Бенкендорф.

– Я не могу придумать ничего лучшего, чем поговорить с Мюнстером и Масловым, – вслух сказал он. – Да не вздрагивайте вы!

Барона действительно трясло.

Каково же было их общее удивление, когда Мюнстер и Маслов, выслушав новость, отнеслись к ней… несколько буднично.

– Мы догадывались, – выдавил из себя председатель. – Простите, ваше высокопревосходительство, мы пытались вас предупредить: оставьте, хуже будет.

Бенкендорф сел. Теперь выходит, он во всем виноват?

– Видите ли, – осторожно пояснил Мюнстер, – губернская администрация: и Гражданская, и Уголовная палаты, и епархия, и наместническое правление – в той или иной форме испытывали атаки и домогательства госпожи Дуниной. Я бы не назвал ее беспокойной. Нет. Она просто вельможна. И пытается править всем, что ее окружает, минуя, так сказать, означенные законом места. Понимаете?

О, он понимал! Ему старая генеральша тоже успела показать, кто в доме хозяйка.

– Словом, либо она, либо мы. – Полицмейстер счел нужным взять быка за рога. – Да вы хоть генерал-губернатора спросите…

Нет. С него достаточно!

– Значит, вы были бы довольны, если бы Марию Дмитриевну ославили? – уточнил генерал.

– Не то чтобы довольны, – замялся председатель Уголовной палаты. – Но чтобы хоть раз, хоть что пошло не по ее!

– Ясно. Не смею вас осуждать, господа. Но как же мы теперь поступим?

Этот вопрос не застал чиновников врасплох.

– А что, собственно, вас беспокоит? – не понял Мюнстер. – Мужики Романа Шидловского из деревни Федоровки будут арестованы. Ольховского осудят за преступления, в которых он повинился. Роману вынесут порицание, чтобы смотрел за своими людьми лучше. А дело Орыси останется недоследованным. Может, она знала о случившемся – недаром же у нее нашли сибирские деньги – и была убита кем-то из участников расправы над отходниками, чтобы не рассказала. – Мюнстер обернулся к полицмейстеру. – Все концы связались?

Бенкендорф вынужден был признать, что при поверхностном следствии, да. И если вытягивать из-под удара грешную голову изюмского предводителя, то лучшего оборота не представить.

– Позвольте мне самому переговорить с госпожой Дуниной, – вздохнул он.

Чиновники закивали. Им не хотелось объясняться с грозной генеральшей.

Назад ехали молча. Генерал был подавлен, и ликовавший в душе капитан не смел его беспокоить.

– Вы ведь не считаете нас преступниками? – наконец прошептал он.

– Соучастниками.

Сани завернули во двор усадьбы. Через минуту на крыльце явилась Елизавета Андреевна в сером пуховом платке. Ей уже все было известно: бабы долго не молчат.

Александр Христофорович вылез из возка, тяжело, по-хозяйски протопал к ней. Обнял, поцеловал, точно вернулся со службы, и сам удивился привычности своих ощущений. Будто век прошел так.

Он испросил аудиенции у хозяйки усадьбы и после ужина поднялся в ее кабинет. Мария Дмитриевна отдыхала от дневных забот в креслах. По выражению ее лица было видно: она также в курсе случившегося. Странно, как женщины удерживают воду в ведрах, когда несут их на коромысле?

Генерал притворил за собой дверь и только через час вышел обратно. Госпожа Дунина держалась, чтобы не заплакать в его присутствии. Но чуть только гость оставил ее одну, закрыла лицо руками.

– Что вы сделали? – в ужасе спросила Елизавета Андреевна. – Тетя не плакала, даже когда узнала о смерти сына. Только спросила, достойно ли погиб.

– Значит, моя весть хуже, – генерал помолчал, затем взял руку госпожи Бибиковой и прижал к своей щеке. – Мы скоро уедем.

* * *

Икону повез в Водолаги фельдъегерь. Умела вдовствующая императрица показать стать. Время, потраченное в пути, восемь дней. Сам Шурка летал быстрее. Но зима, снег, дороги, поиски имения… Не важно!

Дунина получила известие с утра. Ее точно обухом по голове хватили. Ни письма. Ни пояснений. Только образ. Благословить!

Последние события подкосили Марию Дмитриевну. Все кругом оказались виноваты. Замешаны в злодействе. Но более всех – она сама. Ради ее, Дуниной, обуздания, столь разные люди пошли на хитрости, коварства, подлоги!

Им не по нутру были ни прежние обычаи, ни хозяева жизни, державшие на плечах старое время. Доброе, яркое, но крутое. Подавай закон! Еще наплачутся. Буква без души. Линейка, ко всем одинаковая. Ни снисхождения. Ни попущения.

Теперь Ольховский будет судим. Зря, значит, жена ходила в Лавру! Мужики Романа Романовича отправятся в кандалах в Сибирь. Кое-как замяли виновность изюмского предводителя. И то по слезной просьбе Катерины и Меллера. Надо бы супруги. Ни в чем порядка нет!

Ах, да. Михаил Шидловский наконец получит развод. Что и вовсе дело небывалое!

Мир становился с ног на голову. И генеральше почему-то казалось, что виноват во всем заезжий командир дивизии. С него ли началось? Но при нем открылось! Он не понравился ей с первого взгляда! Точно по глазам провели выстуженным на морозе полотенцем. От его прикосновения крушилось сказочное, теплое, родное Лукоморье! Где водились и лешие, и святые. Где на Крещение вода обретала живую силу. Где разбойник мог покаяться. А вдова, сбросив черный платок, обернуться белым лебедем.

О, теперь она улетит! Навсегда. Но за воротами Водолаг обратится в офицерскую жену, порастрясет волшебство и в конце концов надоест ему самому!

Мария Дмитриевна была сердита. Но более на себя, чем на окружающих. Бог с ними! Зажилась. Видно, мир хочет меняться.

Племянница все еще жила у нее. Принимая кров как последнюю милость. Ее суженый наезжал из Харькова, задержанный в городе делами расследования. Он уже написал государю, прося разрешения на брак. И было очевидно, что император не откажет. Молодые и вели-то себя как семейная пара. Точно никогда не были женихом и невестой, а сразу родились мужем и женой. Даже дети его признали.

Наконец вышел натуральный скандал.

Вечерили. Гостей осталось немного. Только сопричастные делу. Мария Дмитриевна нашла в себе силы перед каждым покаяться, особенно перед Шидловским с женой – обижала Мишаню, правда. Покаялся и Николай Романович – виноват, носил камень на сердце. Смерти Орысе не хотел. Весь век будет Бога молить о невинной душе. Поцеловались. Простили. Ждали, какого рожна привезет из губернского правления общий благодетель Бенкендорф. Ведь любое дело нужно не только раскопать, но и закопать умеючи.

И вот в малой столовой, где и сиделось, и елось по-свойски, Дунина сделала девкам, разносившим кушанья, знак – поставить тарелки и трошки спевать. Для услады гостей.

Те подперли щеки кулачками и помаленьку выгребли на «Хмелю зелененький». Все бы хорошо, если бы не встряла Олёнка со своим непобедимым басом.

После того как хор вытянул:

– Где ж ты, хмелю, зиму зимовав,

Тайне развивавси? —

девчонка вдруг подхватила:

– Где ж ты, сынку, ночку ночував,

Тайне разувавси?

Чтобы не ударить в грязь лицом, гости мужеска пола должны были поддержать хор:

– Ночував я ночку, ночував я другу,

Ночував у той у вдовицы

Что сватать…

В этом месте, по обычаю, мужики пели: «не буду», а бабы перебивали их: «збираюсь».

Результат получился впечатляющий, ибо Олёнка покрыла своим голосищем оба хора.

– Збираюсь! – завопила она. И полными упрека глазами уставилась на воображаемого «папку».

«Я-то что? – возмущению Шурки не было границ. – Я давно уже всех посватал!» Его взгляд уперся в Марию Дмитриевну.

– Вы мне надоели! – не выдержала та. – Все втроем! Вчетвером!

Уж, конечно, и племянница с обеими дочками тоже смотрела на матант, словно спрашивала: сколько можно?

Бывшая фрейлина встала, при общем молчании прошествовала в свою спальню и вынесла оттуда белое полотенце с завернутым складнем.

Шурка помертвел. Оказывается, пока он гонял в Харьков, здесь побывал курьер из столицы. Не было ни письма. Ни устного приказа. Только образ.

Мария Федоровна сыграла роль бога из машины!

* * *

Осознав, что друг все-таки женится, Бюхна закатил скандал.

Было очень тяжело. Обоим.

Сержу казалось, что происходящее – не всерьез. Понарошку. Очередной роман, каких у Шурки – семь пятниц на неделе. Вдруг по рассеянности и влюбчивости проскочила, среди прочего, еще какая-то Елизавета Андреевна с детьми.

Карусель повернулась. Лошадки сменились слонами и верблюдами. Все забылось.

Но нет.

Друг уперся. Так и прежде бывало. Он неожиданно вставал на дыбы. Начинал топтаться. Храпеть. Кусать удила. И всем видом показывать – вот-вот прыгну, сломаю шею! Тогда, невесть откуда, набегали препятствия. И дело как-то расстраивалось.

Однако теперь случилось обратное. И присланная из Петербурга икона лишь знаменовала собой давно решенную помолвку.

Серж не поверил глазам. Так не должно было случиться! Неужели теперь он – один?

– Все когда-нибудь женятся, – буднично рассуждал Шурка, стоя на крыльце и топча сапогом снег. – И ты найдешь… Да хоть сейчас найди! В чем беда?

Он не понимал. Ей-богу, не понимал! А Бюхну бросали! Одного, среди сотен очумелых от гарнизонной тоски товарищей. Не будет больше ни общих попоек, ни забав, ни бесед нараспашку, ни той откровенности, без которой живое сердце не может существовать и которая опасна, если не наехала на другое живое сердце. Где же найти такое?

– Послушай, – убеждал Бенкендорф, – семья – еще не конец света. Я всегда относился к тебе как к брату.

«А я не как к брату!»

Пойдут дети, заботы…

– Так и должно быть. Мне четвертый десяток.

Его слова не могли быть ни приняты, ни поняты. Волконского мучила даже тень будущего одиночества. Единственный человек, считавший его по-настоящему чистым, добрым, благородным – не полоумным, как другие – уходил.

– Ты пожалеешь, – бросил Бюхна.

Он пожалел. Восемь лет спустя. Когда друзья оказались по разные стороны следственного стола. И у Сержа уже была своя жена – самоотверженная, храбрая девочка, которая ничему не смогла помочь, ни от чего не удержала. Вот тогда Бенкендорф действительно пожалел. До бессонницы. До искусанных пальцев. До признания Елизавете Андреевне, что бросил этого дурня одного, когда надо было приглядывать.

* * *

Был еще один разговор, который Александр Христофорович все откладывал. Не чувствовал себя готовым. Но следовало идти ва-банк.

Он не верил Роману Шидловскому и в голове почти сложил осколки его интриги, примостившейся как-то домиком к общей странноватой конструкции провинциального смертоубийства.

Однако боязно вот так обвинять человека на основе одних догадок.

Беседа вышла неприятная. Говорил главным образом Бенкендорф. Он вызвал бывшего жениха Елизаветы Андреевны к поварне. Тот пришел, морщась и делая вид, что согласился послушать, только ради брата.

– Я советую вам, господин прапорщик, держаться сообразно чину, – цыкнул на него командир дивизии. – Ваша отставка, как видите, меняет в наших отношениях не более, чем ваши же капиталы.

Шидловский воззрился на генерала с плохо скрываемым презрением.

– Мне известно, – соврал Александр Христофорович, – что это вы навели своих мужиков на мысль подбросить сумку в Шаровку.

По тому, как «бобер» беззвучно напрягся, Шурка понял – ход удачный – и поздравил себя.

– А теперь поговорим о том, что именно вы, имея сибирские деньги на руках, всучили их брату Николаю для Орыси.

Роман Романович побледнел. Он собирался все отрицать, но Бенкендорф чувствовал: надо дожать подлеца.

– Я не спрашиваю, как монеты попали к вам. У вас шинок возле завода. Отходники работали. Пили. Это ведь не наказуемо. Но вы убедили брата, будто, если у Орыси найдут непонятные монеты, это собьет следствие с толку.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – попытался возражать Шидловский. – Зачем мне подставлять Николая? Не легче ли было бы все деньги засунуть в подсумок и подбросить Савве?

– Откуда вы знаете, что они лежали в подсумке?

Теперь хоть язык откуси!

– Не суть важно. Вам нужен был Мерчик. Вы ведь в нем намеревались жить после свадьбы? А владеете им совместно с братьями. Если бы Николая привлекли к делу, от Мишани бы вы откупились. Хозяин Слободщины!

В этот возглас Бенкендорф вложил все свое отвращение к новым, непонятным людям. Служить не служат, только деньги загребают!

Роман Романович молчал. Он не знал, куда вывернет разговор и не собирался, как Савва, совать собственную голову в петлю.

– Вот что, – сказал генерал. – Сейчас такой момент, когда можно подтолкнуть дополнительное следствие. Тогда ваша сопричастность станет очевидна. Одного допроса ваших мужиков достаточно.

– А можно… – Средний Шидловский вымученно смотрел на собеседника: чего тот хочет? Денег?

– Вы давали в долг с процентами дочерям госпожи Дуниной, – проговорил Бенкендорф. – Чтобы отдать, ей придется расстаться с заводом. Искать покупателей…

– Я и завод возьму, – вырвалось у Романа.

– Вы ничего не возьмете, – оборвал Шурка. – Только долг. Без навара. Когда они сами смогут выплатить.

Шидловский задохнулся от негодования, но стерпел. Он знал, что будет в противном случае, и предпочитал окончить беседу.

Из окна за ними следила Мария Дмитриевна. Она догадывалась, о чем разговор. Генерал стыдился, что забирает Лизавету, оставляя ее, старуху, в таком тугом положении. Он оказался не так плох. Во всяком случае, не без сострадания к чужой нужде. Но когда-нибудь уйдет и его время. Что тогда настанет за век? Что за люди?

Авентюра шестая. Кавалерист-поручица

Между тем Наполеон начал замечать опасность своего положения. Он рассчитывал на мир, а с ним отказывались от переговоров. Приближалась зима. Голод и недостаток обмундирования увеличивались. Сообщения были прерваны. Раненые умирали. Обнаруживались болезни. Упадок дисциплины и ропот овладели армией, привыкшей к быстрым успехам и богатству средств Германии и Италии. Приходилось обратиться в бегство, совершив славный подвиг и достигнув высшей степени успехов.

А.Х. Бенкендорф. «Записки»

Начало октября 1812 года. Окрестности Москвы.

Происшествия с поручиком продолжались. Кто бы сомневался?

Оказывается, на марше, во время отступления его лягнула лошадь. Нога распухла и почернела от кровоподтека. Александров хромал. Полковой лекарь уверял, что без ампутации дело не обойдется. Отрежет выше колена, и дело с концом.

Вообще повезло парню, что он ни разу не попадал в госпиталь, где волей-неволей обнаружились бы неуставные девичьи подробности.

Теперь нога.

Александров не пил, сливая двойную порцию во вместительную флягу, которую возил у седла. Зато ушиб растирал вином. Отчего кожа сохла, трескалась и еще больше темнела.

– Надо резать, – зудел хирург.

Дошли до командира авангарда. А как же? Он всему свету нянька!

– Покажите.

Поручик так смутился, что даже зарумянился.

– Уже черная, – заверил лекарь.

Больной чуть не плакал. Шурке стало его жалко, памятуя о своей сломанной в Бесарабии ключице, из-за которой грозились оттяпать руку.

– Показывайте, – потребовал он.

Поручик нехотя снял сапог, скатал чулок. Ну распухло, да. Но резать-то зачем?

– Кровь застаивается. Видите цвет?

Шурка согнул ногу и заставил донельзя смущенного Александрова поставить ему ступню на колено. Экая маленькая. Изящная. И как никто не обратит внимания?

Он плюнул себе на палец и потер лодыжку поручика. На руке остался синий след.

– Вином, значит, лечите?

Тот кивнул.

– От этой бурды и цвет. Лучше б, ей-богу, один раз как следует напились.

Доктор был посрамлен. Нога спасена.

– Массируйте снизу вверх до колена. И ступню от пятки к пальцам. Вот так. – Шурка показал. – Сами сможете?

Александров закивал, стараясь поскорее обуться.

– А вы откуда знаете?

– Меня лошадь не лягала? Кость цела, и поехали. – Бенкендорф старался говорить нарочито грубо, как с товарищем. А сам видел, как беднягу от одного движения сильных чужих ладоней по голени аж пробила дрожь. Поручик непроизвольно выпрямился, потянулся всем телом и тряхнул волосами.

Мужчина, значит, в женском теле? «Не буди меня, мати, рано на зоре». Можно и разбудить. Только что потом? Зла не хватало на мужей, не способных доказать жене, кто она такая.

– Не смотрите на меня так, – потребовал Александров. – То, что вы знаете мою тайну, еще не дает вам право…

– Я слышал, барышни на вас вешаются?

Щеки поручика занялись сухим румянцем.

– Вы бывали с ними?

– Какой позор! – Тот вытаращил глаза.

– Попробуйте, – посоветовал генерал. – Не то чтобы это правильно. Но одиночество хуже.

* * *

В штабной избе командира авангарда ожидал пакет аж из Комитета министров. Это было нехорошо. Совсем нехорошо.

По прочтении Александра Христофоровича аж затрясло. Захотелось руки вытереть о штаны. Как будто им в войну дела другого нет! Расследуют возмущение крестьян под Волоколамском в селе помещика Алябьева. С глузду съехали! Ну? И что там было? Отказали в повиновении приказчикам. Свели со двора всех лошадей. Говорили, что теперь они «не барские», а «французские».

Ему вменялось в обязанность отловить и расстрелять зачинщиков. Еще чего! И разоружить остальных. Час от часу не легче. Остаться глухим и слепым, не зная, что делают враги? Где находятся? К чему готовы?

Шурка пришел в благородное негодование. Даже кипение. Написал ответ Винценгероде и с ним в руке сам поехал объясняться.

– Я не могу разоружить руки, которые вооружил!

Генерал обедал и не любил прерывать пищеварение глупыми разговорами. Он обладал той железной немецкой флегмой, которой так не хватало его подчиненному. Просто горючий порох!

– Александр, вы сами, как француз. Сядьте, расскажите толком.

Вместо ответа Бенкендорф протянул рапорт. Такое стоило прочесть. «Крестьяне, которых губернатор и иные власти именуют возмутителями, не имели и тени злого умысла. При появлении неприятеля их бросили и господа, и наглые приказчики, вместо того, чтобы воспользоваться добрым намерением своих людей и вести их против врагов. Имеют подлость утверждать, будто поселяне именуют себя “французами”. Напротив, они избивают, где могут, неприятельские отряды, вооружаются отобранным оружием и охраняют свои очаги. Нет, не крестьян надо наказывать, а вот стоило бы сменить чиновников, которые не разделяют духа, царящего в народе. Я отвечаю за свои слова головой».

Винценгероде прочел, вытер рот салфеткой и долго испытующе смотрел на подчиненного.

– Желаете, чтобы это пошло в Комитет министров?

Шурка кивнул.

– Вы отчаянный человек.

Лет через двадцать Александр Христофорович нашел свое письмо, подшитое к «Журналу» Комитета. И страшно собой возгордился. Орел. Тогда он уже мог никого не бояться. А вот в двенадцатом году, «среди отчаяния, когда, казалось, покинул Бог и торжествует дьявол», Бенкендорф просто извелся. Устал. А главное – своими глазами видел волоколамских крестьян. Перебили тысячную партию и чуть не на руках носили стряпуху тамошнего казначея, которая с перепуга сначала забилась от врагов в чулан, а когда те вломились, зарезала двоих кухонным ножом.

Девка была в панике, и прискакавший на место генерал едва отбил ее у восторженной толпы.

– Я бы никогда… – повторяла она. – Никогда… Они сами…

«Имя изменников принадлежит тем, кто в такую минуту осмеливается клеветать на самых усердных защитников Отечества».

* * *

Обнаружились страшные вещи: литовские уланы были под Бородино, а еще раньше в деле под Смоленском. И когда Бенкендорф разрешил поручику один раз, запершись в своем присутствии, как следует напиться медовухи, тот порассказал об ужасах. И даже показал дырку в предплечье. Навылет. Можно было засунуть палец и подразниться с другой стороны.

– Как же вы? А лазарет? Перевязки?

Александров махнул рукой.

– Да я даже и перевязывать не стал. Так заросло. Как на собаке.

По его словам выходило: дома все одно хуже.

– Моя матушка, – говорил он, спотыкаясь языком о твердые звуки, – р-редкая стер-рва. Всю жизнь буб-бнила, как ужасно р-родиться ж-женщиной. Уж не знаю, отец-то у меня предобр-рый. Какую непр-риятность он ей сделал?

Александр Христофорович хотел, чтобы поручик выговорился. Сколько человек может себя держать? Сорвется. А так еще месяца на два-три будет запас прочности.

Серж ходил вокруг избы мрачный, как если бы друг решил с кавалерийской дамой в амуры играть.

– Значит, мать внушала вам отвращение к женской должности?

– Она н-начиталась К-казановы, про графиню д’Юрфе. Ну ту, что хотела поср-редством магии з-зачать сына и пер-реселить в него собственную душу. Бр-редила. Ждала мальчика. А тут я – наказ-зание Господне.

– Ваша матушка участвовала в ритуалах? – поразился Шурка. Он знал, что доморощенные мистики отваживались на многое. Сидели в Елабуге, а умом вращали вселенную.

Александр Христофорович держал свою кружку полупустой, а поручик пил, не закусывая, и быстро хмелел.

– А куда бы, простите за любопытство, делась ваша душа? – Бенкендорф пригубил медовухи, благословив родителей за вполне традиционный способ производства детей.

– Н-не знаю, – поручик уже лежал кудрями на столе. – Н-наверное, у меня бы ее не б-было. Но что-то пошло не так.

Ясное дело. Не надо лезть в процесс мироздания. Явится такой вот кадавр: сам себе не рад и что делать не знает.

– Но ведь у вас есть брат?

– Мл-ладший. – Поручик уже засыпал, и Шурка вскинул его на руки, чтобы отнести на лежанку.

– И ваша матушка не сумела переселиться…

– Отец все пр-ресек. – Александров нашарил подушку и сладко заулыбался. – Только вы не д-думайте, б-будто я не люблю свою семью. Очень люб-блю. И отца, и б-брата.

А мать? А ребенка? А мужа? Господи Боже мой, вот так живешь – ноешь. Думаешь, тебя не приголубили. Посмотри вокруг.

* * *

Холода наступили внезапно. Как будто упал занавес. После адской жары, потом адского же ветра зарядил несусветный дождина. Дальше ударили заморозки – ранние и лютые, как все в этом году. Из Москвы поступали вести: лошадей уже едят целиком. Фуражирные команды неприятеля давно не брали в плен, вырезали целиком – меньше дармоедов. А в городе, куда не возвращалось ни человечка, сколько ни шли, сердца наполнялись ужасом: что там, за выгоревшим кордоном? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек? Шурка этого человека знал. Им был он сам.

Вот-вот французы должны были уйти. Генерал-майор дожидался сигнала от Жорж и примерно представлял, как этот сигнал будет выглядеть. Нет, он, конечно, не рассчитывал на письмо или дрожащего посыльного из числа актеров – с перстеньком в руке и желанной вестью на устах. Какая романтика!

Но 9 октября в расположении раздались крики, шум, и насмерть перепуганный Шлема влетел в избу.

– Скорее! Там… казаки… актеров… Ну, тех… вашу… целый поезд из саней!

Какие сани? Снег еще не упал.

Иловайский явился сам и сообщил, что через Ярославские ворота французы выпустили четыре битком набитых возка, которые его ребята, конечно, так сказать, облегчили. Однако… Тут «батька» донцов покрылся багровым румянцем, как бы не решаясь, а потом выпалил:

– Ведьмы тамо едут! С личинами!

Бенкендорф потер руки.

– Я покамест своих отогнал, – твердил Иловайский. – Мало ли что? Нашлют мор.

– Не нашлют, – командир авангарда встал и потянулся на носках. – Серж, поехали спасать актрис. Льва позови. Там их много.

Увязались и другие офицеры, полагая, что общество французских комедианток все-таки лучше, чем никакого.

Взметнувшись по седлам, не без труда миновали лагерь, путаясь среди палаток и лотков, раскинутых предприимчивыми крестьянами. Самовары, платки, сахарные головы, сапоги, снятые с убитых. Кучи французского оружия. Дай волю, они и пленными наладятся торговать, по рублю штука.

На поле, среди растоптанных в грязи ячменных колосьев, стояли крытые коврами кибитки. Вокруг них, выставив пики, кружили донцы Иловайского. Они гикали, пугали пассажиров, а заодно и своих – из других полков. Никому не любо делиться. Из повозок то и дело выглядывали встревоженные лица женщин. Их быстрые нервные движения лучше всяких разговоров свидетельствовали об иностранном происхождении. Ни одна наша – что баба, что дама – не станет вертеть головой, точно та проворачивается на шее, как на оси.

Подъехав ближе, офицеры поняли, что отпугнуло суеверных казаков. Реквизит. Шлемы с рогами, маски с высунутыми языками и улыбками Мефистофеля, высокие колпаки звездочетов и плащи, затканные знаками Зодиака. Все это частью громоздилось среди поклажи, частью было одето на самих актеров, защищая от холода и дождя.

Труппа уехала из Москвы далеко не полностью, но танцоры и мастера трагедии последовали за Жорж. Некоторые сидели, другие шли пешком, в очень нарядных – как выступали – парчовых и бархатных платьях, под которыми, как Шурка уже знал, ничего не было. Из-под кринолинов торчали лапти – шлепать по грязи в сандалиях не стоило. На ком-то был поповский подрясник, на другом шотландская юбка-килт. Интересно, нет ли тамплиерского плаща?

Бенкендорф спрыгнул с лошади и нажал на ручку двери первой же «кареты».

– Рад приветствовать вас в расположении русских войск.

На него из глубины уставилась хмурая измученная Жоржина. Ближе сидели Фюзиль и Ламираль, обе вздрагивая от нетерпения. Прима смотрела прямо перед собой, не выказывая удивления от встречи.

– Вот видите, – сказал ей генерал, подавая руку, – двух недель не прошло. Я оказался пророком.

– Вы обещали пропустить нас, – без улыбки напомнила актриса.

– В обмен на пароль.

– Я его знаю.

Шурка удовлетворенно хмыкнул.

– В таком случае позвольте пригласить вас под крышу. Предложить ужин и ночлег.

– Вы сказали, что пропустите…

– Как только мы поговорим.

Актрис стали по одной вынимать из кибиток. Офицеры обращались с ними очень галантно, но их намерения были ясны. Сидевшие в последнем экипаже мужчины, среди которых был и Дюпор, не смели ничего возразить.

Когда женщин выгрузили, подпираемые ими узлы посыпались от задней стеки кареты вниз. В довершении ко всему выпал огромный серебряный таз для варки пунша, видимо, принадлежавший какому-то «боярину». В возке имелся запас ямайского рома и большущая сахарная голова. Другой еды Бенкендорф не заметил.

– Обменяемся, – он машинально хлопнул Фюзиль по заду, за что получил злющий взгляд своей примы. Несмотря ни на что, ревнует. Приятно! – Мы вам хлеба. Вы нам рома. А то ничего, кроме водки.

– Так кто кого будет кормить? – Жоржина царственно оперлась об его руку, выходя на свежий воздух. – Надеюсь, нам ничего не грозит?

– Под моим покровительством – нет. – Теперь он знал себе цену. Война ли ее набила? Бедственное ли положение прекрасной дамы? Та, двигаясь по русскому лагерю, льнула к прежнему любовнику, в нем одном видя защиту от кровожадных «скифов».

Генерал проводил всю честную компанию – человек около двадцати – в амбар, где актеры могли просушиться и устроиться на ночлег. Выставил караул, предварительно объяснив казакам, что под их охраной не ведьмы и не бабы-ворожейки, а плясуньи и певицы из французского балагана – так служивым было понятнее.

Жоржину он повел в свою избу, где хозяйка очень недобро смерила гостью взглядом и стала метать из печи на стол чугунки с таким остервенением, будто хотела убить приблудную актерку.

На губах примы мелькнула насмешливая улыбка.

– У тебя, как посмотрю, везде дом, – бросила она. – В каждой деревне тебе рады.

Шурка потянулся.

– Что я? Перекати-поле. А вот вашей светлости чиста дорога и в Париж, и в Петербург. Почему бы так?

– Хватит играть, – Жоржина оперлась кулаками о стол. – Вышли это чучело и поговорим.

Бенкендорф знаком отпустил хозяйку. Но та ушла только в сени и начала там нарочито греметь граблями, косами, двурогими вилами, хомутами и дугами, висевшими на стенах.

– Его Величество покидает город двенадцатого, – проговорила прима. – И оставляет в Кремле десять тысяч солдат во главе с маршалом Мертье. Они будут обороняться до последнего…

– Последнего коня, я полагаю? – осведомился ее собеседник. – Друг друга еще не едят?

– Не едят, – отрезала актриса, вздернув подбородок. Каково бы ни было ее нынешнее положение, она гордилась своей родиной, своим императором, своими соотечественниками. – Зато ваши пленные в этом замечены…

Жорж не договорила, поняв, что генерал только усилием воли удерживает руку. Вспомнилось, как сама была готова выцарапать этому человеку глаза за измены. Как он ползал у нее в ногах, умолял, клялся…

– Бонапарт сам сказал тебе?

– Что?

– Дату.

Актриса вернулась к реальности.

– Да, сам. Пригласил, выписал пропуск. Просил, как прежде, послужить делу мира между ним и вашим царем: «Вы моя голубка с миртовой ветвью». Так что вы не вправе меня задерживать. Мне срочно надо в Петербург.

Успеется.

– Я должна сказать…

Ах, милая, все, что вы можете сказать, Его Величество давно знает.

– Боюсь, наш царь глуховат, – вздохнул Бенкендорф. – И слышит только то, что готов выслушать.

– Но он не может делать вид, будто ничего не произошло.

– А что произошло? Вы сожгли город и сами не знаете, куда идти? Россия большая.

– Наш император знает, куда идти, – высокомерно бросила Жорж. – Если вам невдомек, что дело проиграно, великий человек пойдет за вашей армией.

– Стало быть, по Ярославской дороге?

– Ну да, по этой! Двенадцатого он выступает в поход. И если надо, дойдет до Индии.

Александр Македонский!

– Вам следует отдохнуть, моя дорогая, – с благодарностью поклонился генерал. – Вы слишком взволнованы. Предлагаю свою постель.

Без всякой задней мысли. Он бы поспал на печи. Но Жоржина рассмеялась.

– Проводите меня к моим товарищам. А то эта фурия, – ее взгляд метнулся в сторону сеней, – убьет меня ухватом.

Шурка вызвал часовых и велел проводить актрису. Не сам. Что ее особенно покоробило.

Но ему еще предстояло составить донесение в штаб командующего, где изложить полученные сведения со своими, очень скромными, комментариями.

– Ты ей веришь? – осведомился, входя Серж.

– Ни слову.

– Зачем же пишешь?

Бенкендорф закинул руки за голову.

– Бонапарт нарочно беседовал с ней и назвал направление. Чтобы мы ждали их. Не там. И не тогда. Они уходят. Чуть раньше. И не на восток. За это следует выпить.

* * *

Вечер проводили у актрис. Бюхна удачно подобрался к Фюзиль и перестал дуться на друга.

Вокруг Жорж крутился целый хоровод[45]. Офицеры, молодые и не слишком, спешили высказать ей свое восхищение. Шурка сидел в сторонке, ловя на себе бросаемые ею то досадливые, то приглашающие взгляды. Гостью умоляли декламировать. Слушали с благоговением. Она переводила внимание на своих подруг, предлагала им спеть. Фюзиль, для которой две кружки пунша были великоваты, исполнила свой «русский танец», который, наконец, вызвал должное воодушевление. Вокруг захлопали, заговорили, восхищенно и одобрительно.

Бенкендорф встал и пошел на улицу. Было ли ему все равно?

– Мне жаль. – Сзади на плечо генерала легла большая, мягкая рука Жоржины.

– Чего именно? Моего титула? Моего имени?

– Мне жаль, – повторила она. – Мы не вольны в своей судьбе. Мой муж сидит в кибитке и ждет, пока я расставлю ноги, чтобы обеспечить ему безопасный проезд.

– У вас мог бы быть другой муж, который иначе смотрел бы на дело.

– У меня есть то, что у меня есть, – прима глубоко вдохнула холодный воздух. – И я научилась этим довольствоваться. Но будет глупо, если мы… – Она задержала руку на его щеке. – Вы все еще сердитесь?

– Нет, – Шурка отвел ее пальцы.

– Тогда почему?

Он не хотел. Напряжение сильной страсти? Она что-то поняла и улыбнулась с тенью победы. Не всякая может так сжечь душу. Не всякую душу можно так сжечь.

– Я не смею отнимать вас у товарищей, – генерал взял ее за кончики пальцев и проводил обратно в амбар.

Жоржина была задета его явным желанием отвязаться. Первое, что пришло в голову: наказать. И она стала кокетничать напропалую, избрав объектом своего внимания совсем юного поручика. Нежную тростиночку, державшуюся сзади и очень смущенную домогательствами примы.

Безусое лицо, тополиный стан, шелковые кудри. Такой находке Шурка явно уступал по всем статьям. Зря он ушел рано. Вот Серж досмотрел спектакль до конца. Жоржина подливала мальчишке пунша и выглядела рядом с ним, как заботливая мать рядом с порывистым сыном.

Наконец она увела его невесть куда. И там, вероятно, все случилось. Бюхна просто захлебывался от восторга.

– Поздравляю ее. – Шурке трудно было представить открытие в подробностях.

Во всяком случае, ни криков, ни изобличений на весь лагерь не последовало. Утром актерский поезд тронулся в путь. Прима весьма ласково простилась с поручиком, которому подарила свой шарф для ношения на шпаге. Последний тоже отдал ей какие-то безделушки.

Бенкендорф больше не сказал возлюбленной ни слова. Она не узнала, что он до света сидел на крыльце избы, смотрел в темное дождевое небо и не то чтобы вспоминал, страдал или думал, а пребывал в оцепенении, когда так хорошо жалеть себя и всей душой понимать: невозможно, невозможно, невозможно. А через секунду с внутренним всхлипом: Господи, ну когда?

Часть II. Медные трубы

Авентюра седьмая. На пепелище

Люди убивали друг друга прямо на улицах, поджигали дома… Все разоружены и накормлены.

А.Х. Бенкендорф – М.С. Воронцову

Октябрь 1812 года. Москва.

Вообще-то Шурка спал. Не сном младенца, потому что у начальника партии, как у зайца, всегда одно ухо поднято. Но сном праведника. Ведь он хорошо расставил посты, проверил караулы и считал себя в праве полагаться на мужиков, которые несли службу на часах с таким рвением, будто от этого зависело изгнание французов.

И тут около трех со стороны древней столицы как грохнуло. Генерала подбросило на лежанке, а Серж кубарем скатился с печи.

– Твою мать! – ротмистр так треснулся башкой, что разом забыл все изящные: «Mon Diable» и «Merde».

– Крыша на месте? – Бенкендорф с подозрением покосился на стропила.

– Что это было? – к ним ворвался Лев, разметав по пути спавших на полу денщиков. – Большой отсвет. Как будто небо рассекли над Кремлем.

Еще не хватало! Уходя, рванули арсенал.

Следовало послать лазутчиков. Дождаться вестей. Но Винценгероде решил действовать наскоком. Он отправил к Бенкендорфу и Иловайскому по ординарцу – сообщить, что выступает немедленно. Его рыцарственная душа не могла пережить взрыва в Кремле. Уходите – уходите. Зачем пакостить за собой? Осквернять чужие святыни?

Александр Христофорович уже третьи сутки получал известия, что неприятель по чайной ложке, словно цедя кровь из раны, выпускал из города части. Но основной контингент пока не трогался. Неужели сегодня?

Бонапарт назвал Жоржине дату несколькими днями позже, чтобы уйти без арьергардных боев. Взорвав все, что считал нужным. Винценгероде не хотел дать ему такую возможность. И понесся с двумя полками казаков, приказав остальным следовать за ним.

Такой прыти от генерала никто не ожидал. Он только что вернулся из рейда на Дмитров, куда метнулся с драгунами, парой эскадронов гусар и казачьим полком. Вместо того чтобы защищаться, французы бросили городок и откатились до самых стен Москвы. На них немилосердно наседали. А хорошо кормленные казачьи лошади шли быстрее, чем вялые росинанты на разъезжающихся с голодухи ногах. Неприятели, сонные как мухи, шатались в седлах и норовили упасть, чтобы сдаться в плен. Мало кто понимал, какая участь их ждет.

Бенкендорф поднял авангард, и ворчливые спросонья донцы поспешили к Тверской заставе. Они едва-едва видели хвост отряда Винценгероде, терявшийся в окраинных улицах столицы.

Ожидалось, что наскок встретит корпус Богарне, но, по сведениям схваченных французов, «крепкие ребята» уже ушли на Калугу, а их место заняла уланская бригада. Поляки, конечно. «Нация сколь героическая, столь и несчастная». Что за судьба? Всегда присоединяться к врагам России. И первыми получать по морде? Хоть в наступлении, хоть при отходе. Наполеон прикрывался ими, пока последние обозы не выбрались из города.

Всех покрошили. Винценгероде торжествовал. Его тевтонская кровь пела при виде растоптанных красно-белых флажков. Казаки разделяли это чувство, принимавшее в их груди дремучие, мстительные оттенки. Они опрокинули в улицы три вражеских полка и взяли 400 пленных.

Все бы хорошо, если бы генерал не вздумал рваться дальше. Дело Летучего отряда – наскочил, отпрыгнул. Шурка давно это знал и, положа руку на сердце, не стал бы приписывать своим лапотникам геройств. Партизан рыщет, где может, и всегда находит способ не попасть впросак. А потому нет ни тех опасностей, ни тех побед, что в реляциях. Зато «дуван» татарам на зависть.

Какой «дуван» мог быть под Петровским дворцом?[46] Огромное поле, загаженное, истоптанное и покрытое дохлыми, вспучившимися лошадьми. Даже чаявшие поживиться остатками французской роскоши крестьяне из соседних сел, и те здесь не бродили.

Но Винценгероде пробило на благородство. Слышав, будто за его голову обещана награда, он решил обменять себя на отказ Бонапарта взрывать Кремль. Что за игрушки?

Передав сопровождавшему казаку свой белый платок и, велев вздернуть его на пику, командир корпуса поехал вперед, к дворцу генерал-губернатора. За ним в качестве адъютанта последовал ротмистр Нарышкин.

– Да остановите же их! – взвыл издалека Бенкендорф.

Куда там. Казаки крутились на расстоянии, не желая рисковать понапрасну. Переняв их манеру, Шурка тоже не торопился лезть на рожон. Ему любопытен был результат миссии.

Все, как ожидалось. На аванпосту французский караульный принял Винценегроде как парламентера и предложил сесть на обрубок бревна, подождать, пока послали в Кремль за Мертье. Нарышкин притулился рядом. Тут явился пьяный гусар с саблей наголо – наши-то оружие оставили – и, слова худого не говоря, увел их в плен. За что боролись.

Шурка потряс пальцем в ухе.

– Чё делать-то?

К нему подскакал Иловайский, на котором лица не было.

– Отца нашего, дурака набитого, забрали! – Командир донцов и сам носил чин генерал-майора, но, но, но… Казаки, как ни лихи, все же сила легкая, туча грозная, но рыхлая. Эту пуховую подушку надо шпиговать драгунами, как дробью. Чтобы больно била супостата.

– Не блажи, – Бенкендорф натянул поводья. – Кто теперь по чинам старший?[47]

– Ну я же, я, тебе говорю!

– Ты и будешь. По бумагам.

– А командовать? – Одно дело поиск, другое наступление. Иловайский и раньше держался Шурки. Советовался. Посылал за подкреплением. Не считал за унижение принять приказ.

– Не бери в голову. С регулярными я справлюсь.

Хоп, хлоп – и в дамки. Счастья привалило!

Бенкендорф велел трубачу идти к неприятельским аванпостам, а сам наскоро набросал письмо на клочке бумаги: «Все генералы французской армии, пребывающие в плену, отвечают жизнью за малейшую неприятность, причиненную генералу Винценгероде и ротмистру Нарышкину».

Можно было предложить меняться, но, откровенно говоря, некому. Этот же самый аванпост за время, пока корпус собирался, строился и втягивался в разоренное предместье, исчез.

На дороге генерал-майора догнал курьер из штаба фельдмаршала и протянул пакеты. Три казачьих полка. Только разведка. Посмотреть: ушли – нет, и кто остался? Эти бы приказы, да часом раньше. Полоумному отцу-командиру…

А вот высочайшее повеление. Касается его лично. Генерал-майор Бенкендорф назначен временным комендантом Москвы до прибытия гражданских чинов и полиции. Шурка спал с лица. Вот она расплата за дерзкое письмо в Комитет министров. Он никогда не командовал гражданской частью. Море поводов вызвать недовольство. И получить взыскание…

К генералу подскакал Серж – дежурный офицер обязан знать о сути приказов. Бенкендорф огорошил друга.

– Римский папа пожаловал мне королевство в Иерусалиме. Но его еще надо завоевать. Придержи за нами литовских улан…

Бюхна развел руками.

– Откомандированы к основной армии.

Как вовремя!

Со зла генерал-майор накричал на Иловайского за любовь его донцов копаться при дороге и поскакал вперед, понимая, что от обязанностей коменданта избавляет только пуля, а ловить ее совсем не хотелось.

* * *

За две недели, прошедшие с посещения спектакля в доме Позднякова, город еще больше выгорел и осел, словно под его кожей тлела лихорадка. Изредка встречавшиеся дома походили на решето: сквозь их черные щербатые стены можно было наблюдать улицу.

У застав, отступая, застряли хвосты французских обозов, полных добра – не раненых. Последних большей частью бросили, и они, как наши всего месяц назад, вели беспорядочную, отчаянную стрельбу из окон уцелевших домов, из подвалов, из-за опрокинутых телег.

Узнав об уходе неприятеля, в город стекались толпы окрестных крестьян – рыться на пепелищах, искать годные в хозяйстве вещи. День назад целые семейства евреев осаждали французских солдат, меняя все на все. Теперь они открывали тары-бары с казаками, предлагая то же самое, но дороже.

– Держи своих ребят, не позволяй отвлечься, – бросил Бенкендорф полковнику Чернозубову-младшему, командовавшему лейб-казаками. – зазеваются, отстанут – пиши пропало.

Отряд с трудом прокладывал дорогу через груды трупов и конской падали. С Тверского вала через пепелище, утыканное печными трубами, были хорошо видны Калужские ворота.

Какой большой город! Теперь, когда огонь очистил его, становилось даже не по себе, как можно заселить и обжить такое огромное пространство?

Из-под застрех полез воровской люд, который Ростопчин перед самым уходом выпустил из тюрем, полагая разбоем усилить хаос в оставленной столице. Ловил ли их Бонапарт – неясно. Но Шурке предстояло. Ибо сами колодники не унимались. Один прямо перед носом у авангарда напал на другого, тащившего скатку парчи и серебряный самовар.

Прежде чем изумленные зрители успели охнуть, нападавший весьма лихо своротил счастливому обладателю награбленного голову на сторону и подхватил добро.

– Ах ти, убил! – удивился один пожилой казак, как если бы ежедневно не видел смертей при самых нелепых обстоятельствах.

– Снимите его, ребята, – хмуро распорядился новый глава Летучего корпуса.

Грохнул выстрел. Похититель самовара выпустил добычу и всплеснул руками.

Бенкендорф обернулся к небольшой толпе, уже скопившейся на одной из сторон воображаемой улицы, словно говоря: тихо тут, если что, любого. Люди в страхе подались назад. Но чуть только отряд проехал, и самовар, и парча были подхвачены, а тела брошены – кому ж они нужны?

– Едем в Кремль, – Александр Христофорович обернулся к Волконскому. Им уже доложили, что неприятель покинул крепость, но повсюду валяются шнуры. Очень не хотелось погибнуть под какой-нибудь башней во время взрыва.

– Возьмите изюмцев и идите через проломы, – распорядился генерал-майор.

Стены обрушились от подрывов в пяти местах. Невесть откуда взявшаяся толпа перла прямо на французские подкопы, в которых лежали еще не разорвавшиеся бочки с порохом. Подались к Спасским воротам. Оказалось, они забаррикадированы изнутри. Никольские были напрочь завалены здоровенными кусками башни и арсенала. В воздухе еще не осела бело-рыжая пыль от кирпича и известки. Кто бы мог подумать, что свой город придется штурмовать, карабкаясь по стенам!

Но что больше всего поразило – куча сограждан, пытавшаяся прорваться в Кремль и чаявшая там поживы. Требование генерал-майора разойтись не возымело действия.

– Тесните их лошадьми, – крикнул Бенкендорф полковнику Чернозубову. – Стреляйте поверх голов.

Но лейб-казаки взялись за нагайки. Потребовались дружные усилия полка, чтобы разогнать ворье. Александр Христофорович расставил караулы у проломов, а сам последовал дальше. К Соборной площади. Там уже топтался Волконский, не решаясь один вступить в храмы. И правильно. Ладаном оттуда не веяло.

Его люди пополам с оставшимися казаками метались по всему Кремлю, ловя теперь уже французских поджигателей. Саперные команды были оставлены маршалом Мертье. Бочки с порохом обнаружились под соборами, Спасской башней, Оружейной палатой и колокольней Ивана Великого, которую один раз уже взрывали. От нее оторвало пристройку со звонницами. Но сам каменный перст только покачнулся.

– Хорошо строили. – Серж был в восторге от действий своих подчиненных по ловле злодеев. Как раз в эту минуту двое драгун, поймав обреченного народному гневу француза, макали его головой в бочку с порохом, как бы «затаптывая» фитиль.

Соборная площадь имела вид брошенного цеха под открытым небом. Повсюду стояли горны, в которых переливали оклады икон и захваченную утварь. Волконский заглянул внутрь одного и обнаружил налет серебра на стенках.

– Паскудство, – сказал он. – Я уже был в Архангельском. Похоже, там держали винный склад. Весь пол в мадере. Минуту стоишь – уже пьяный. Будем водить особо отличившихся. В поощрение.

– Никого мы водить не будем, – озлился Бенкендорф. – Срамотища.

Он взял с собой одного Бюхну. Даже верного Потапыча оставил снаружи. Успенский являл. Под сводами, вместо паникадила, покачивались огромные весы. На царских вратах отмечали прибыток 325 пудов серебра, 18 пудов золота. Красноречиво.

Но еще прежде, чем Шурка увидел все это, ему в нос ударил тяжелый ядреный запах. Не то стойло, не то нужник, не то… трупы тоже были.

– Лицо закрой, – бросил он Сержу и достал платок. – Не хватало еще заразу подцепить. «Интересно, наши могли бы насрать в соборе Парижской Богоматери? И сколько именно?»

Мощи святых были выброшены из гробниц и изрублены. Каменные саркофаги наполнены нечистотами. Образа перепачканы и расколоты, алтарь опрокинут. При каждом шаге подошвы с клейким всхлипом отдирались от плит, на которых засохло вино. Они пили там же, где испражнялись? Среди людских и конских трупов? Или все было по очереди?

За спиной раздался звук, как будто кто-то задушил котенка. Бенкендорф обернулся и обнаружил Сержа, схватившегося рукой за горло. Ему показалось, что друга вот-вот вырвет.

– Только не в соборе. – Шурка повлек ротмистра на улицу. Но того просто трясло, и он глотал сухие рыдания.

Спутники вдвоем навалились на кованые высоченные двери и с трудом закрыли их. Потом Бенкендорф наложил свою печать.

– Никто не должен видеть, – цыкнул он на Бюхну. – Попробуй расскажи! Пока не приберутся, народ не пускать.

Волконский усиленно затряс головой. Самая горячая вера может поколебаться при встрече со святыней, которая себя не защитила.

* * *

Черноволосый мальчик смотрел в пыльное закопченное окно. С улицы Воспитательный дом выглядел еще более запущенным, чем внутри. Его заполняли толпы стонущих, воняющих, полуживых людей – русских, французов, итальянцев, немцев вперемежку – у которых не хватало сил даже ползать по коридорам.

Ничего другого мальчик уже не помнил. Он вообще ничего не помнил из трех лет жизни, кроме хлеба и собственного имени. Как всем подкидышам нынешнего царствования, ему дали фамилию Александров. А поскольку младенца опустили в окошко в день памяти святого Георгия, то и окрестили соответственно. На шее был католический крест, но им пренебрегли, хотя саму вещицу оставили. Тогда еще никто не грабил серебра – и так дешево.

Еще малыш помнил, как молока было – залейся. А потом мимо окон все побежали, стали кричать и куда-то делись коровы – собственность дома для сирот.

Зато внутрь набилось много чужих взрослых людей, которые почему-то лежали прямо на полу, на соломе или на брошенных шинелях и плакали, как маленькие. Не все время, а когда терпеть становилось невмоготу. Многие переставали, только отойдя в лучший мир. Их никто не убирал, как не убирал и не следил уже за сиротами. Старшие мальчики бегали по садам и кое-где набирали яблок. Тем и питались. Взрослые отбирали яблоки, и нужно было проносить очень осторожно.

С детьми оставался генерал Тутолмин, начальник заведения, и несколько воспитателей, которым некуда было бежать. Часть сирот генерал успел отправить в Ярославль, пока мог взять подводы. Но потом денег в кассе не осталось, а ямщики наотрез отказывались везти за так. Начальник посчитал ниже своего достоинства бросить пост и стал со старшими мальчиками и горстью служащих стаскивать в покои дома брошенных раненых.

Французы пришли, походили, похмыкали, убивать не стали, но и хлеба не дали. Потом, когда самим приперло отступать, притащили своих раненых. И снова удалились. Еще больше народу сползлось само собой.

Тутолмина беспокоил только один вопрос: чтобы детей не притесняли. Больше десятка уже скончалось. Он неизменно зарывал их в саду, хотя и сам ходил уже с трудом.

И вдруг привезли хлеб. С утра было слышно, что в Кремле казаки ловят оставшихся минеров. При отходе неприятеля несколько раз грохнуло. Но голод делает человека бесчувственным. Генерал только сказал, проходя по коридорам:

– Божья кара на вас. Божья кара.

И увидел в окно первую телегу, груженную мешками. Ею правил несколько обалдевшего вида мужик, явно не собиравшийся сворачивать в Воспитательный дом. Ан заставили. Пара гвардейских казаков сопровождала его, выставив пики и гордясь почтенной ролью – накормить детей.

Рядом с ними на журавлиных ногах вышагивал полковник – Шурка еще не успел переменить форму на генерал-майорскую, негде пошиться. Он с опасением поглядывал по сторонам. Красное здание с башенкой казалось ему вполне подходящей позицией для стрельбы.

Длинноногий оказался прав. Жорж Александров увидел, как один из французских канониров, раненный в обе ноги, на локтях подтянулся к окну, саданул в стекло прикладом и прицелился. Мальчик был сметлив. Он отлично понимал, что внизу привезли еду, а чужие дядьки боятся, что их сейчас убьют. Поэтому малец вынул палец из носа и заорал что есть мочи.

Выстрел грохнул, но длинноногий успел пригнуться и прыжками – ну, на таких ходулях не диво – отбежал к стене дома, где выцеливать его было трудно. Через секунду он вытащил из кармана платок и помахал им в воздухе.

– Только подойдите, – закричал канонир по-итальянски. – Мы всех ваших взяли в залог. – И для верности показал в окно брыкающегося Жоржа, которого успел схватить и даже дать ему затрещину. – Нас три тысячи человек с оружием.

– Разве вы не ранены? – осведомились снизу тоже на языке Данте.

– Но стрелять можем.

– Мы не причиним вам вреда, – снова крикнул длинноногий. – Сложите оружие. И мы накормим вас наравне со своими.

– Ха-ха! – делано отвечал француз. – Кто гарантирует, что вы нас не переколете, как только войдете?

– Я, комендант города генерал-майор Бенкендорф. Даю слово.

Так Жорж впервые услышал фамилию отца.

Знай Шурка, чью голову высовывают в окно, он не был бы ни так спокоен, ни так уверен в себе.

– Отпустите ребенка!

– Куда? Вниз? – издевался канонир.

– Поговори со своими. Даю десять минут раздумья. Оружие и полное повиновение на еду и безопасность.

Жоржа втянули обратно в окно. Он порезался о стекло и ревел. Но это не имело значения. Французы начали складывать ружья. Они понимали, что обречены. Только слово коменданта отделяло их от немедленной гибели. К тому же русские раненые – те, кто еще ходил – набросились на нескольких из них и разоружили. К своим, горя мщением, присоединились старшие мальчики. Началось внутреннее побоище. Но вялое из-за голода участников. Изюмцы, прибывшие на помощь казакам, быстро навели порядок. Тутолмин перевязал Жоржу палец своим платком и вышел к коменданту благодарить.

– А мы уж и не думали… Сколько я закопал… Сынок. – Старый вояка почти всхлипывал. – Вот ребенок, которого вы спасли.

Бенкендорф подхватил Жоржа на руки и высоко поднял, отчего тот вообразил себя на качелях, засмеялся и засучил ногами.

– Расти большой!

И нет чтобы вглядеться в узкое бледное личико, в эти смоляные кудри такого знакомого оттенка. Нет. Другие дела.

* * *

Чем кормят города, оставшиеся без запасов? Бенкендорф с трудом сохранял непроницаемое выражение лица, будто все знает и не допускает мысли о провале. Но в душе вопиял к небесам.

Серж тоже не умел помочь горю. Ему ли, князю Волконскому, знать, что булки растут не на деревьях! Прибредшие за распоряжениями чиновники Московского градоначальства только разводили руками:

– Француз поел.

Между тем подмосковные мужички – самые сметливые, но зато и самые развратные во всей империи, – притащились с целыми обозами и ну торговать. Для неприятеля у них не было, попрятали. Пытай – не скажут, где. А тут целая «ярманка» образовалась.

Временный комендант в сопровождении быстро образовавшейся свиты поспешал к стенам Новодевичьего монастыря, где, слышно, засели французские раненые и не намеревались сдаваться. Подрывать себя станут, что ли?

Прихромавший оттуда фельдшер – старый москвич, родом парижанин – висел на стремени у Бенкендорфа и твердил, что солдат можно уговорить.

– Они напуганы, взбешены. Их бросили. Хотя император издал приказ увозить больных, но маркитантки и даже полковые интенданты нагрузили телеги добром. Людей не взяли. Что им еще остается делать? Они готовы стрелять, но послушайте, господин фельдмаршал…

Шурка чуть не покатился с лошади: для бедняги фельдшера все выше рядового были генералиссимусами.

– Там есть и ваши, – канючил медик. – Я лечил без различия. Многие из моих соотечественников помогали вытаскивать русских раненых из горящих домов и приносили к нам. Поговорите. Они понимают человеческое слово.

– По виду города не скажешь, – отрезал Бенкендорф.

Верховые свернули к губернаторскому дворцу. Маленькая площадь перед ним, где только недавно они видели французский базар, была запружена телегами. Свято место пусто не бывает. Калачи, булки, горячий сбитень. Только покупателей негусто.

– Почем торгуешь, папаша? – обратился комендант к румяному бородатому мужичку в кучерской шляпе с пряжкой и широченном дорогом рединготе «с барского плеча» – где тот барин? – утянутом на животе цветным кушаком.

– Кружка рупь! – весело отозвался тот. – Налетай-расхватывай.

– Изрядно, – крякнул генерал. – По такой цене у тебя мало кто расхватает.

– Не бойсь, ваше скородь! – бодро отвечал сбитенщик. – Нонче у народа шальных денег много. И все не свои. – Он подмигнул.

А как же те, кто не успел награбить? Кто сидит по подвалам под сгоревшими домами и грызет от голода пальцы?

– И почем же твоя рожь, папаша? – Генерал-майор отъехал в сторону, где обрел крестьянина, который у тяжелогруженого воза степенно сговаривался с каким-то подозрительным типом воровской наружности и готов был уже ударить по рукам. Крестьянам что? Приехали – продали. А вот эти незаметные шнырялы увезут мешки, попрячут, вздуют в голодном городе цену…

– Почем фунт лиха? – повторил Бенкендорф свой вопрос.

Крестьянин не спешил отпускать покупателя: вот ведь дело почти сладилось, а тут эти в эполетах, черт принес!

На возу сидела девка с рыжими косицами, выбивавшимися из-под платка. Раскинув руки-ноги и широко разложив задницу, она закрывала собой мешки, не давая никому подступиться.

– Отвечай, дубина! – рявкнул один из казаков. – К тебе комендант обращается.

Ах ты, батюшки! Мужик стал ломать шапку и кланяться, а темный субъект нырнул под телегу – и поминай как звали.

– Почем торгуешь? – третий раз спросил генерал.

– Дак понятно же, как все, – мужик готов был откусить себе язык. – Сто рублей мешок. Медью, медью, господа хорошие. Что ж я, нехристь? Серебра не беру.

– А ассигнации? – насмешливо бросил Александр Христофорович.

Девка грудью поперла за отцово добро.

– Гумага! Кому она нужна?

Ассигнациями выходило все четыреста.

– Вот что, – раздумчиво бросил комендант. – Донцам окружить площадь. Тридцать человек хватит. Остальные по городу, искать вот такие торжки и везде объявить мой приказ: хлеб сбывают по довоенной цене. Треть мешков сдавать. Без этого к продаже не допускаю. Вот ты, любезный, и начнешь. Вали наземь каждый третий мешок.

– Грабят, грабят! – попытался было возражать крестьянин, но ему в шею уперлась казачья пика.

– Прости, отец, – сказал ему Шурка. – У меня раненые, сироты и по подвалам те, у кого даже меди нет.

Сия крутая мера должна была бы ожесточить поселян и на время развернуть их возы обратно от города. Ничуть не бывало. Народец долго придерживал товар и теперь отдавал хоть по довоенной цене. Покупатель потихоньку возвращался в столицу.

Другим благодеянием Шурки для человечества был арест всех, кто приехал с пустыми телегами – грабить. Их похватали гвардейские казаки, и Чернозубов-младший послал Шлему справиться, что делать дальше?

– Пусть вывозят с улиц мертвые тела. Конскую падаль тоже не забудут, – распорядился генерал. – Зарывать где-нибудь возле Марьиной рощи, не ближе.

– Таким образом вы избавите Москву от трупов, крестьян от греха, а жителей от эпидемии! – воскликнул князь Шаховской, до сего дня тершийся в ополчении, а теперь представлявший при коменданте московское дворянство.

Бенкендорф восхитился сам собой. Впервые в жизни ему поддакивали, ловили слова на лету, успевали указать на мгновенный успех. Приятно!

Раненые из Новодевичьего сдались вполне мирно, когда узнали, что их накормят. А то обложились порохом, обещали порезать всех русских, которых сами же испоместили у себя под боком.

Обошлось. Всех, кого удалось спасти, перенесли в Странноприимный дом князей Голицыных напротив Нескучного сада. Там Шурка случайно наткнулся на артиллеристов из Всех Скорбящих Радости. Храм погорел, священник спасся и теперь пытался разгрестись на руинах. Капитан умер, а барышня ходила за бесчисленными болезными – своими и чужими. Глянув на ее спокойное бледное лицо, Бенкендорф вспомнил: «Бог мою судьбу знает». «Знал бы Он и мою!» Все люди, как люди – живут, умирают. У него же…

* * *

На казачков можно было положиться, только когда они гоняли крестьян с подводами. У самих глаза завидущие, руки загребущие.

Шурка старался не связываться с Иловайским. Тот, уступив генерал-майору команду, считал нужным вознаградить себя за претерпение. А посему, расположившись на Тверской в богатом доме Белосельского, рассылал старшин с командами в рейды, откуда они приезжали гружеными, как из неприятельских земель. На любой спрос следовал ответ – французские подводы. Отбиты и возвращены в столицу храбрыми донцами.

– Храбры твои ребята кур ворованных резать, – не сдержался однажды Бенкендорф.

В сопровождении Сержа он только что вернулся из Воспитательного дома и застал командира иррегулярной конницы за весьма странным занятием. Иловайский сидел на первом этаже в танцевальном зале. Сквозь черный флер копоти с лакового плафона над его головой просвечивали полногрудые, задастые нимфы, на которых казаки по временам бросали хищные стыдливые взгляды.

– Ни дать ни взять турчанки, – откомментировал командир. – Черные и есть за что подержать.

Эта сентенция не отвлекла генерал-майора от главного. Прямо на полу перед «батькой» громоздились две кучи из окладов, чаш, потиров, цепей и прочей утвари. Являвшиеся поминутно казаки подносили ему узлы и плетеные короба, набитые драгоценностями. Иловайский разбирал: что поценнее, клал одесную себя, а что попроще – ошую.

– Что это, Иван Дмитриевич? – вопросил генерал-майор. – К чему такой дележ? Все сие следует отдать духовному начальству, ведь из московских церквей краденое.

– Э-э, батюшка, – хитро прищурился казак. – Нельзя. Я дал обет, если Бог сподобит меня к занятию Москвы от неприятеля, все, что побогаче, употребить на возведение собора Пресвятой Богородицы на Дону. А обет надо держать.

– Это уж ни в какие ворота не лезет! – вскипел Бенкендорф. – Здесь вы Богородицу ограбили, а там хотите ризами одеть?

– Обет – дело святое, – невозмутимо покачал головой Иловайский.

Шурка закусил губу. Они с Сержем вышли из зала и остановились у дверей.

– Если бы Винценгероде не был в плену, он бы смог пресечь, – кипел генерал. – Его Иловайский считает старшим. А я на птичьих правах: волен слушать, но поступать по-своему.

Князь попытался утешить друга. Куда там, тот предался земле.

– Мне без казаков никуда. Значит, пляши под их дудку. Но этого терпеть нельзя. Все сгинет на Дону, в его подвалах!

В пору было признать поражение и удалиться посрамленным. Но Шурка быстро взял себя в руки.

– Баш на баш, Иван Дмитриевич, – сказал он, вновь входя в зал. – Я закрою глаза на ваш обет, а вы немедленно отрядите свой полк вдогонку изюмским гусарам тревожить отступающего врага. Иначе интенсивного преследования не получится.

Иловайский встал, торжественно пожал генерал-майору руку и кликнул старшин.

* * *

На третий день к коменданту привели полусумасшедшего старика, который, по словам лейб-казаков, рвался в Кремль.

– Зачем тебе туда, отец? Там ничего хорошего, – дружелюбно сказал ему Александр Христофорович. – А помолиться, ты помолись издалека. Надо сначала свято место прибрать.

– Все сожгли, все, – твердил несчастный. – Я строил, а они сожгли. Хоть дворец-то сохранился? Хоть…

Несмотря на крестьянский армяк, гость производил впечатление образованного, даже благородного человека.

– Спасибо, Воспитательный дом оставили. Хоть университет частью цел.

– Вы кто? – Бенкендорф встал, уже понимая, что нехорошая догадка верна.

Обнаружилось, что казаки доставили архитектора. Матвей Казаков, крестный всей Москвы. Каждого дворянского гнезда. Вся жизнь тут. Была и сгорела за несколько дней. Несчастный не мог усидеть. Явился на пепелище. Ходил, не узнавая мест. «Здесь мы… а здесь».

– Накормите его, – распорядился комендант. – И проводите за караулом в Кремль. Пусть увидит: не все сгорело.

Там бедный зодчий пал на колени перед дворцом и воздел было руку для крестного знамения. Но опомнился, что хочет креститься на свои творения. Минуту помедлил. Плюнул и повернулся к соборам. Его красные слезящиеся глаза едва различали помутненное от копоти золото. Тогда-то Шурка понял, что, кому и зачем дается. Горда Москва. Красна Москва. Черна Москва. Убога.

* * *

Две недели он, как умел, наводил порядок. А хаоса становилось только больше вместе с возвращавшимися в город беженцами. Холода крепчали, жить им было негде, есть надо. Посему Бенкендорф несказанно обрадовался, когда в столицу прибыл граф Федор Голенищев-Кутузов, прежде генерал-полицмейстер, а ныне уполномоченный государем комендант.

– Премного, премного вам благодарен, – граф тряс предместнику руку. – Управление, конечно, военное. Но другого и ждать нельзя. Я укажу в докладе на высочайшее имя, что только вашему попечению мы обязаны спасением Кремля от новых взрывов.

– Я буду вознагражден хотя бы тем, что господин Ростопчин сюда не вернется.

Кутузов крякнул.

– Но все же он большой патриот…

– Боюсь, у меня иные понятия.

Полицмейстер топтался. Было видно, что в душе-то он согласен, но его уже успели убедить, склонить к обратному.

– Вы не читали писем ее высочества великой княгини Екатерины Павловны, – проговорил Кутузов. – Их копируют и передают из рук в руки по всей армии. Вот, подождите, у меня есть. – Полицмейстер полез в карман. Когда он передавал смятую бумажку в руки Бенкендорфу, на его лице застыло выражение тревоги и ожидания: увидите, увидите, не чета нам люди пишут.

«Все мы страдаем за Матушку нашу Россию, – прочел генерал-майор. – Но мы можем ею гордиться и твердо сказать подневольным Бонапарту чужеземцам: вы собрались со всех концов Европы, вы пришли с огнем и мечом, но мы оставили наши города в руинах, предпочли позору их уничтожение, наша славная столица погибла, но мы остались несокрушимы. Вы ждали мира, но мы ответили: смерть!»

– Не мое дело обсуждать вдохновения великой княгини, – сухо проговорил генерал. – Господин Ростопчин уехал, а люди остались без крова…

– Он поджег и собственное имение, – попытался в последний раз образумить товарища полицмейстер.

– Это не давало ему права поджигать чужие дома. Лучше бы раненых вывез, а не помпы с насосами.

Каждый остался при своем. Но простились коменданты с большой взаимной теплотой. Александр Христофорович был счастлив поскорее вывести из Москвы свои войска. Голенищев же Кутузов радовался, что первые, самые страшные дни в оставленном городе, когда от безвластия каждый кидается с ножом на каждого, уже пережиты. И пережиты не им.

23 октября Летучий корпус выступил навстречу ветру и крепчавшему морозу. Еще не знали, что ртутный столбик опустится до 25 градусов. Куда рвались? Бенкендорф не раз с сожалением вспомнил крестьянскую избу в Давыдках и ее податливую хозяйку. Все лучше, чем по белым полям за французами.

Глава 7. Высочайшая воля

Весна – осень 1817 года. Харьков, Воронежская губерния, Петербург.

Письмо от государя пришло внезапно, и Александр Христофорович ощутил себя совершенно беззащитным перед надвинувшейся бедой. Он торопливо сломал печать, встряхнул конверт, вцепился в бумагу, намереваясь немедленно бежать вниз – обрадовать Елизавету Андреевну, де, получено, получено!

И осекся.

Ни слова о предстоящей женитьбе, даже упоминания о просьбе. Дело. Новое. Секретное. Которое можно возложить не на каждого.

Особое благоволение. Доверие. Просьба сохранять негласность.

Расследование.

Шурка попытался сесть мимо стула. Тайные дипломатические миссии – понятно. Сбор сведений тоже. На войне таких, как он, загоняют в летучие отряды, что не вызывает возражения. Но откуда бесконечная уголовщина? Тем не менее…

Императору уже были известны подробности расследования в Водолагах. Он выражал признательность за умелое ведение дела. Разве Шурка его вел? За то, что и правды удалось дознаться, и вывести присутственные места из-под гнета важных семейств, и не подставить под удар достойных лиц. И волки сыты, и овцы целы. Да, именно этим он тут и занимался! Но главное-то…

О главном ни звука.

От кого Александр Павлович узнал о вынужденных геройствах командира дивизии, не трудно догадаться. От матери. А та – от добрейшей княгини Куракиной. Но непреложной истиной оставалось и то, что генерал вовсе не жаждал открывать перед государем значительное превышение рождественского отпуска, ведь он задержался-таки в Харькове, и теперь чувствовал себя не в своей тарелке. Император, конечно, добр. Но все имеет свои пределы.

Эти пределы были для Бенкендорфа обозначены.

Ему повелевали отправиться в имение Конь-Колодезь под Воронежем и там расследовать дело об убийстве помещиком Синявиным, между прочим, сыном адмирала, троих крепостных крестьян. О том, что случившееся требовало «всяческого безмолвия и чистоты» рук, генерал догадывался.

Сделает – ему простится. Но чего же хочет государь? Тихого, быстрого и негласного наказания изувера? Умелого сокрытия улик? Разрытия, а затем поспешного зарытия тел?

Шурка так глубоко задумался, что не сразу осознал, кто такой этот Синявин. А осознав, сразу понял логику венценосца. Не в мужиках дело.

Дело в нем самом. Государь хотел быть уверен, что полностью контролирует генерала. Как четыре года назад. Когда испытал на излом его преданность и подчиненность Винценгероде. Бенкендорф все исполнил. Взял без разрешения вышестоящего начальника Амстердам и Бреду. Но горькое чувство осталось. Ведь они с отцом-командиром так и не простили друг друга.

Теперь… Он снова должен расписаться в абсолютной, неколебимой, слепой верности. Но на кону стояло уже не партизанское начальство, а человек, дружбе с которым два десятка лет. Синявин – дядя Воронцова по матери.

То, что помещик виновен, не вызывает сомнения. Шурка помнил, что Мишель говорил о родственничке и в каких выражениях.

Но одно – говорить, порицать грубое обхождение с дворовыми, желать, чтобы Россия избавилась от самовластных бар. Другое – увидеть члена семьи под судом, куда его приволок близкий друг. Ведь кончится все, Шурка знал, клеймом на лбу злодея, заточением в монастырь на хлеб и воду, поселением в Сибири.

И что делать?

Он не может, не должен! Неужели нельзя найти кого-то другого?

Нельзя.

Исполнит высочайшую волю, получит разрешение на брак. Государь всегда так красноречиво молчит.

Между тем в комнату уже скреблись. Госпожа Бибикова ожидала добрых известий и прибежала под дверь: ну, скорее, скорее!

Шурка нахмурился: не заперто. И, видно, голос его был таков, что охолонул внезапную радость.

Вдова вошла тихо, почти не задевая платьем за мебель. Сразу поняла – дело плохо. Испугалась: я причиной? Недостаточно знатна? У Его Величества другие планы? Но ведь мы…

Вместо ответа жених протянул ей письмо.

Женщина пробежала его глазами. Ничего не поняла – в чем угроза-то? Плохо, конечно, что государь не разрешил сразу. Опять разлучаться. Но они потерпят. Хотя жаль…

– У меня есть друг. Близкий. Это его дядя.

Надо признать, госпожа Бибикова осознала беду быстрее, чем генерал рассчитывал. Но ход ее мыслей озадачил Бенкендорфа.

– Зачем Его Величеству следствие против родни командующего Оккупационным корпусом?

Умная баба! Зрит в корень. А Шурка-то, грешным делом, сразу стал думать о себе. Выходит, не он здесь главный?

От напряжения Александр Христофорович даже начал заикаться. Чем потряс вдову. Она впервые видела последствия его контузии. До сих пор как-то удавалось скрывать.

– Ли-иза, я все с-с-сделаю, чтобы ж-ж-же-же…

К досаде обоих именно слово «жениться» не выговорилось.

– Ну-ка сядь.

Он и так сидел.

– Попей воды. Подыши глубоко. – Елизавета Андреевна демонстрировала завидное хладнокровие. – Пусть тревожится Воронцов, раз государь подвешивает его на крючок…

– М-моими р-ру…

– Руками, – сорвалась вдова. – Ведь он не зверь. Не изверг. Хочешь, я ему напишу в Париж, чтобы простил тебя?

Еще не хватало!

– Нет, мать. Я сам.

Он и не заметил, как стал называть ее таким образом. Может, первый раз и вырвалось? Во всяком случае, она не перебила и даже не обратила внимания. Добрый знак.

– Понимаешь, – Шурка ожесточением воли справился с заиканием, зато уши начало закладывать, как по сырой погоде, хотя на улице солнце зацепилось за косяк дома и отогревало первую капель. – Там, за границей, в Париже у командира корпуса разные соблазны… Нет, я не то имею в виду, что ты подумала… Миша, он очень скромен. Политические общества. Масонские. И другие. Тайные. Много дурного влияния на офицеров. Граф позволяет себе иной раз осуждать правительство. Словом, уголовное дело против дяди заставит его вести себя осмотрительнее…

– Но ты-то тут при чем? – возмутилась Елизавета Андреевна. – Послали бы, я не знаю, кого угодно. Раз у вас такая дружба.

Генерал вздохнул и опустил голову. Как объяснить? Именно поэтому. Не должен он иметь друзей! Опасная роскошь!

– А семью? Ты можешь иметь семью? – Оказывается, Бенкендорф произнес последние слова вслух, и женщина мигом ухватила суть.

– Имею, – выдавил Александр Христофорович. – Когда докажу… Ну, ты сама придумай, что я там должен им доказывать!

* * *

Зла не хватало. Тем не менее следовало собираться. Ехать сначала под Полтаву, к дивизии. Потом в Конь-Колодезь.

А значит – оставить Елизавету Андреевну на неопределенное время. В Водолагах, у Дуниной, которую придется еще просить, которой теперь надо кланяться в ножки, и которая, конечно, будет торжествовать. Потому что ведь говорила же дуре-племяннице, что этот шаматон ее бросит!

Но терзания Шурки не шли ни в какое сравнение с муками госпожи Бибиковой.

Она ему не сказала. И при нынешних обстоятельствах говорить не собиралась. Две недели. Жених не то значение придавал слову «задержка». Отложенная свадьба беспокоила вдову куда меньше, чем…

Живот болел. Каждый раз, стоя на продувном ветру в нужном чулане, она чувствовала: вот-вот. Но ощущения обманывали.

Неужели можно чуть не с первого раза? Можно. Какой человек попадется. Если твой – пиши пропало.

Катя видела мать бледной и несчастной. Но не отваживалась спросить. А когда генерал засобирался в дорогу, все приписала его отъезду.

– Я скоро вернусь за вами.

Именно это Бенкендорф говорил Елизавете Андреевне четыре года назад.

* * *

Если Слободщина представлялась генералу зачарованным местом, то Воронежская губерния – краем непуганых взяточников и казнокрадов.

Свои войска он нагнал на марше. Дивизия передислоцировались под Воронеж. Долго на одном месте контингенту стоять нельзя – ни одна губерния не выдержит – обожрут и оберут до нитки. Поэтому армия в мирное время совершает круговорот по империи. Что, конечно, хорошо сказывается на росте населения.

Но такой нищеты, как на Воронежских землях, Бенкендорф не видел давно. Селения выглядели так, будто здесь уже прошли войска, причем неприятельские. Причиной чему служил губернатор Бравин, на которого совокупно били челом все сословия: от веревочников до тех, кому эти веревки намыливали.

По дороге Александра Христофоровича нашел курьер. Генерал вскрыл пакет, рассыпал по коленям конверты с сургучными печатями, подивился высоте мест – Сенат, Государственный совет – и отыскал личное письмо государя. Тут все и выяснилось.

«Вы, яко лицо, от местных властей не зависящее и наделенное воинской силой, можете выступить следователем, не подвергаясь прискорбному давлению преступников. Посему Вам вверяется…»

Ревизия.

К конвертам прилагалась куча ордеров, удержать которые в руках мог только опытный картежник. А Шурка им не был: еще с юности блюл запрет Марии Федоровны. Вдовствующая императрица понимала: если дать воспитаннику играть, он просадит последнее. Такой характер. По молодости Бенкендорф еще крепился. С годами – само отлегло.

В город вступали утром, около девяти. С песнями, с литаврами, с развернутыми знаменами. Обыватели встречали их вяло, без взрыва патриотических чувств. Без цветов, что по зимнему времени понятно. И без сорванных с голов шапок, что ни в какие ворота не лезет. Даже барышни в каких-то, не приведи бог, блеклых платьях!

Офицеров ждал праздничный обед в губернаторском доме. А солдат – на квартирах, отведенных под постой. Уже на следующий день служивые рассказывали, что обыватели хоть и угощали, но все как-то косились то на печь, то на буфет – кабы не съели последнее.

Бравин с первой минуты вызвал отвращение неуклюжими манерами медведя на шаре: вроде и крутится, и лапкой машет, а клыки едва прячет, ворчит, порыкивает… При вступлении гостей в зал, где на длинных столах были расставлены закуски и напитки, он так цыкнул на буфетчиков, не успевших доразложить вилки и ножи, что мигом открылась его наглая самоуправная натура.

Пока господа командиры пили-ели и говорили приветственные тосты, братаясь с местным чиновничеством, Александр Христофорович позвал губернатора в его собственный кабинет. Позвал просто. Без извинений. Как начальник. И одним этим расставил точки над «i».

– Не дерзаю отвлекать вас от приятного времяпрепровождения. Но имею к вам ряд высочайших повелений.

Бравин сел бы, если бы мог. Но пришлось идти, и не впереди, как хозяин, показывая дорогу, а семенить сзади, все время упреждая: «Теперь налево, ваше высокопревосходительство. Вот в эту дверь. Позвольте отворить».

Кабинет на втором этаже Губернского правления был хорош. Просторен. Тих. С турецким ковром на полу во всю ширь комнаты. С дубовым темным столом у окна и другим – длинным, чуть ниже первого, для совещаний с чиновниками. С зеленью сукна, штор и обивки. Ему бы, Шурке, такой кабинет! Солидно. Сам себя уважаешь!

Бравин попытался пройти к начальственному креслу, но Бенкендорф не позволил, сделав шаг вперед и как бы преградив путь. Обоим пришлось стоять, но это больше соответствовало положению.

– Я имел счастье в дороге получить приказание Его Императорского Величества ревизовать вашу служебную деятельность, ибо…

Генерал разложил перед губернатором и высочайшее повеление, и ордера из Сената, и, наконец, копии с прошений местных жителей. Читая последние, Бравин явственно прошлепал губами: «Шельмы!» – но вслух ничего не сказал.

Он не был ни удивлен, ни испуган. Напротив, выпятил грудь и чуть презрительно бросил:

– Расследуйте. Препятствовать вам не станут. – В том смысле: я распоряжусь, и не станут. – Но вряд ли вы сыщете хоть одного человека, который гласно подтвердит, что приложил руку к этим жалобам.

– Что уже само по себе подозрительно, – парировал генерал. – В любом городе есть недовольные. Если таковых не имеется, значит, им зажали рот.

– Ищите, – повторил Бравин. – Да обрящете.

Сия наглость разозлила Александра Христофоровича. Уж поверьте, обрящет! Сегодня же отправит офицеров по уездам собирать показания. И ночевать в этом городе не станет. Поедет прямо в жерло вулкана, который вот-вот начнет плеваться лавой и горячими камнями. В Нижнедевичий уезд, полностью заселенный государственными крестьянами.

То, что Бравин вздумал драть с казенных мужиков, как с собственных, – полбеды. Ни один помещик свою скотинку до разорения не допустит. Но губернатор удвоил поборы: и казна сыта, и ему прибыток. Только вот мужички что-то стали дохнуть. Ударились в бега. Их жалоба и была главной. Она обожгла царю руки. Еще год-два такого произвола, и целая губерния не сможет платить налоги. Бери, да знай меру! Оставляй копейку на разживу. Раз Бравин этого не понимает, значит, он не только жаден, но и глуп.

Предполагалось, что сам командующий дивизии поселится в губернаторском доме. Но теперь, в виду следствия, Бенкендорф избрал резиденцией трехколонный особняк купца Мышкина, торговца сырой кожей. Велел заносить вещи, благо их – пара тюков да Потапыч. Но сам даже на ночь не остался. Только сменил одежду.

И вот в этот краткий миг, когда порядочные люди друг друга не тревожат, явился хозяин – мужик степенный, в бороде, с серебряной медалью на голубой ленточке – партизанил в окрестных лесах. И начал ныть под дверью. Де, барин, не верьте ни слову, губернатор – чистый зверь, Аттила-гунн, бич Божий, наказание нам за грехи.

Бенкендорф вынужден был пустить Мышкина и осведомился о бане. А то он – свинья свиньей. Купец возрадовался, что генерал с немецкой фамилией не моется в тазу. Ведь таза-то у него нет, и где бы достать в человеческий рост – неясно.

– Да я, отец, в чем угодно моюсь, – сообщил постоялец. – Давай про Бравина. Мне сейчас в казенные деревни ехать.

Мышкин присел.

– Не езжай, батюшка. И деревень-то уже нет. Все по лесам попрятались. А которые еще пашут, те дюже злы. Без ружья до ветру не ходят. Вот те крест! Сунется кто из начальства, сейчас палить.

«Так кого я усмиряю? – подумал Бенкендорф. – Чиновников или мужиков? Пять лет как война кончилась!»

– Не могу я, отец. Такое от государя приказание, – вслух сказал он. – Пошли со мной кого из своих, пусть дорогу покажет.

– Хоть драгун возьми, милостивец, – купец был тронут. – Времена-то, сам знаешь, последние.

Не разделив мнения почтенного хозяина о конце света, ознаменованном в Воронеже явлением губернатора Бравина, генерал ушел мыться. А после, вместо рюмки клюквенной и крепкого сна на купеческих перинах, вынужден был отправиться в неясном направлении на поиски готовых сорваться с цепи крестьян.

* * *

Ехали всю ночь. Пару раз сбивались с курса. Но мальчишка, внук Мышкина, всегда находил правильную дорогу. Перед рассветом прибыли в Нижнедевичье – сердце казенных деревень. Подъехав к церкви, генерал приказал звонить, собирая народ на площади. Он был рад, что село спит. Стало быть, эмиссары Бравина сюда еще не добрались. Только кое-где хлопали двери коровников, и первые расторопные хозяйки спешили доить буренок.

Набат разбудил всех. Как страшно, думал Бенкендорф, жить в таких местах, где одно развлечение – пожар да французы. Конечно, судьба благодетельно оберегает местных мужиков от соблазна цивилизации. Но они – дети. Обмануть и обидеть легко. Озлить тоже.

Узрев окружавшую сани воинскую команду, крестьяне решили, что их явились усмирять, и попадали в снег. Вперед вышел староста – мужик лет под пятьдесят, усадистый, ладный, тоже, вишь ты, с медалькой – и, поклонившись, стал смиренно ожидать от приезжего первого крика.

Генерал тоже ждал, чего ему скажут. Так они и стояли друг против друга. Сначала молчание было тревожным, потом сердитым и, наконец, разорвалось ухмылками с обеих сторон.

– Ну чё, дед? Бунтуете, значит?

– Как можно? – Староста мял в руках шапку, подставив лысину под первые лучи солнца. – Мы тут государевы люди. Ждем его милостивого слова.

Бенкендорфа давно забавляло, что для поселян любое царское слово – «милостивое». Хоть всех повесить. Однажды душа-Платов написал Шурке письмо: «Я имел щастье получить от Его Императорского Величества милостивое известие, что в последней стычке наши войска совершенно разбиты, а посему иду на соединение, прикрой, голубчик, левый фланг».

– Ну, мужики, – обратился к собравшимся генерал, – рассказывайте, каково терпите?

Тут и выяснилось. Да они и половины не написали!

– Батюшка! – завопил староста. – Сколько ж мы тебя ждали! Не взыщи: всю скотинку отдали! И встретить-то нечем!

– Нечем! Нечем! – закивали крестьяне. – Последнее мироед побрал.

Разыгрываемый спектакль веселил гостя. С нашими лапотниками только уши развесь. Скотинку они, вишь, отдали. А на чем пашем? Чем детей кормим? В лес угнали, как пить дать. Но не судить же их за это. Оставят в хлеву, губернатор заберет или велит зарезать.

– Сколько мы ему передавали! – жаловались мужики. – Виданное ли дело, по двадцать рублей оброка брать? Везде по десять. Чем провинились? За что такая немилость?

– Чистое басурманство, – подъелдыкивали бабы. Они встали с колен и подались к саням, чтобы лучше рассмотреть приезжего. Судили о нем немилосердно: длинный, худой, рябой. Небось тоже чего-нибудь запросит. Хорошо, если телку. Ну, двух. И девок на ночь свести можно. Но денег нет. И не ищи. Все, что осталось, до времени сложено в берестяные туески, плотно прикрыто крышками и зарыто подальше от чужих глаз. Да не в огороде. Пытай – не скажем, где.

Все их ухищрения Александр Христофорович знал еще с войны, когда впервые имел честь войти в тесное соприкосновение с народной стихией.

– А покажите-ка, бабочки, своих детей, – вдруг сказал он. Сказал ласково, без крика, но всем сразу стало ясно: приезжий – тертый калач. Ври да не завирайся!

Но и бабы были не промах. Стали выводить и выносить своих сердечных. Коли нашелся такой умный, пусть на кормящих поглядит. Нынче не пост, так отчего титьки, как пустые мешки, мотаются? Нет наливных.

Мелюзга выстроилась полукругом у саней, и тут уж ничего было не скрыть. Есть и птица, и молоко – но последнее. Едва держатся. Только в детей и пихают. Сами не едят.

– Все, – бросил генерал кучеру, – правь к избе старосты. Здесь останемся. Вы, – обратился он к мужикам, – ступайте по домам, работайте. К вам придут служивые, станут записывать, что скажете. Под бумагой поставите крест. Или, кто грамотный, имя.

Толпа в удивлении загудела. Никто не ожидал такой развязки. Ну, должен же был генерал на них покричать. Хоть для порядка. Назвать дармоедами. Сучьими детьми. Обещать запороть старосту и с десяток мужиков. Самых нахрапистых.

Ой, не генерал это вовсе! Ой, кого Бог принес! Не сам ли государь, не великий ли князь, узнав про их беду, приехал?

Шурку всегда поражало, как легко простонародье переходило от самоуничижения к несоразмерному мнению о себе. Что царю отмахать тысячу верст до Воронежа, раз они ему писали?

Александр Христофорович еще не знал, сколько неприятных для него толков выйдет из крестьянских россказней. Сейчас ему важно было подтвердить каждый пункт жалобы.

Гонял земский исправник Харкевич на свое поле баб по двести в самую горячую пору – хлеб сажать?

Брал взятки в размере годового жалованья по две тысячи рублей?

Собирал с мужиков «христославное» на Рождество и Пасху?

Кормили крестьяне его письмоводителей, секретарей и прочую живность ветчиной, поросятами, яйцами, коровьим маслом, чтобы за год не скушать с барынями и детишками?

Требовал от девок ягод на варение и сушение?

Во второй половине дня к генералу потянулись его драгуны. Их по крайности учили грамоте. Вот они все и записали.

Между тем староста дул приезжему в уши:

– Мы хуже нищих. К нам кто не завернет, тот, что хочет, то и берет. А жаловаться негде. Один другому руки моет. Правды нет, так-то.

И то, что правда обнаружилась, громоздясь перед генералом на столе увесистой стопкой бумаги, к каждому листу которой крестьяне понаставили крестов – от души, чтоб больше было – ничуть не обнадеживало старосту.

– Ты вот что, мил человек, – сказал тот после изрядного кряхтения и заминок. – Мы здесь народ пуганый. Знаем, где чего. Ты приедешь в город, а губернатор тебе много посулит, чтобы наши слезы, – староста глянул на бумагу, – дальше не пошли. Так ты, эта, знай, мы больше дадим.

Вообразите такую наглость!

– Ты, хам, чего несешь? – разозлился генерал. – Ты кому про взятки толковать вздумал?

Староста не обиделся.

– Надо ж было счастья попытать. Вот увидишь, сколько Бравин даст. Еще никто не отказывался.

Хам и есть. Отродье хамово.

* * *

Отговориться от деда было легче, чем отказаться от денег. Потому что староста вышел во всем прав. А он, Шурка, напрасно корчил благородное возмущение.

Его брали на излом чиновники. Но с них какой спрос? Взятка – их хлеб. На излом брал и государь, понимая, что рука сама потянется. Сколько бы Бенкендорф не крепился, но перед свадьбой, при одной мысли о семье… И взять нельзя. И не взять – себя проклянешь. На счастье, он еще не знал, что избранница тяжела. А то бы не удержался.

Большая удача, что губернатор свалял дурака. Ему кто-то наплел, что командир дивизии склонен к соблазнам. И Бравин прислал генералу прямо на квартиру девицу. Дочь исправника Харкевича – дивной красоты и шестнадцати лет от роду – полька, веселая, смешливая, но перепуганная до смерти, держала в руках ларец и улыбалась из-за него детской, ангельской, беззащитной улыбкой.

Панна Харкевичева – белый котенок с усами в сметане – подняла пальчиками крышку ларца и продемонстрировала ассигнации. Даже сказала, сколько. Двадцать тысяч.

Это куш!

Знал он таких. По армейщине, по обозам, маркитанткам, швеям. Обирали молодых олухов до нитки. А некоторые вернулись в отечество законными женами. Хочешь ягодку – покупай лес!

– Это есть презент. Как я. Правда, приятно?

Задушиться.

Вспомнив количество коровьего масла и сушеной земляники, затребованное Харкевичем, Бенкендорф решил, что этой девочке до смерти не перекушать.

– Ты, милая, ступай, откуда пришла.

Гостья была сбита с толку: я не в вашем вкусе? Ну и дурен же у вас вкус!

Генерал позвал адъютанта.

– Вы запротоколируете письменно и подтвердите при свидетелях наличие у меня в покоях девицы Харкевич и денег в размере двадцати тысяч рублей ассигнациями. А сейчас возьмите роту и следуйте к дому земского исправника, чтобы взять его под арест.

Девушка вскрикнула. Адъютант побледнел. Подобной решимости от командира дивизии не ожидали. А он, внешне оставаясь холоден, внутренне бесновался – опрокидывал стулья и разбрасывал кредитные бумажки по комнате. Как дешево его ценят!

Уже после ухода чаровницы Александр Христофорович с удивлением признал, что та вызвала в нем только волну глухого раздражения. Близость с порядочной женщиной развращает, преисполнив разборчивостью и капризами.

На самом же деле он тосковал. И поминутно рвался назад. Потому что от хорошей жизни и теплых рук оглобли не поворачивают.

Но что же деньги? На другой день их было уже пятьдесят тысяч. И без всякой девушки. Серебром. В подседельной сумке любимого генеральского жеребца Луи – уже старого и раскормленного – к которому в принципе не мог подойти никто чужой.

Бенкендорф велел экзекутору взять конюхов и допросить, угрожая наказанием. У каждого в кармане нашлось по серебряному рублю. Мило.

Солдат, конечно, вздули. Не в пример другим. По десять палок на рыло: я не беру, и вы воздержитесь.

К вечеру взятка увеличилась до ста тысяч. Просто явился сам губернатор, все признал и предложил решить дело ко взаимному удовольствию.

– Правление не может работать. Вы забрали под стражу половину моих чиновников.

– Ничего. Я и вас заберу. Пока государь будет читать донесения, обсуждать в Комитете министров, готовить определение Сената, вы посидите в тюрьме, которую сами наводнили крысами.

На лице Бравина отразился крайний скепсис.

– Вы делаете большую ошибку, – промолвил он. – Во-первых, деньги хорошие. Во-вторых, у меня есть покровители в столице.

– И туда нижнедевичье масло добралось?

– Представьте себе. – Бравин был неколебим.

В этот вечер Шурка написал Воронцову: «Наше чиновничество не деморализовать артиллерией. У них не отобрать поле боя при помощи маршей и контрмаршей. Я изобличил кучу мерзавцев, но, честное слово, Миша, боюсь, что они выйдут сухими из воды».

Он оказался прав. Повелением императора Бравин и присные были отданы под суд. Но через два года следствия злодей всплыл чист, как агнец, чтобы угнездиться уже в Ярославле. Видать, хорошее было масло!

Боком вышла генералу и слава «великого князя». Аккуратно накрапали донос аж самому Аракчееву. Тот читал государю. Было слушано с улыбкой и принято к сведению. Значит, вот какую роль командир дивизии изволит разыгрывать в провинции? Привык на войне карать и миловать. Пусть остережется.

* * *

Бенкендорф давно знал, что есть такие царские поручения, за которые не жди наград. Более того: как бы ни выполнил, найдется причина для укора.

Теперь генерал ехал из Воронежа в чертовы гребеня – имение Конь-Колодезь – чтобы исправить второе, столь же щекотливое приказание.

Небольшой эскорт Александра Христофоровича – всего восемь верховых – заплутал. Еще вчера стоило двигаться по реке. Но сегодня лед стал шатким, вода тяжело и грозно урчала под самой дорогой. Полозья подтапливало. А потому взяли выше, через лес. Ну и попали на глаза оголодавшим разбойникам.

Вскрылось еще одно дельце господина Бравина. Тот нанимал артели лихих людей грабить на дорогах и за половину выручки покрывал их промысел. После ареста благодетеля воры попритихли. Но нужда выгнала на охоту.

Стрельба пошла нешуточная. Вызвать бы подкрепление, но каждый ствол на счету. Генерал сам азартно палил, завидев за деревом краешек заячьего треуха. Им пришлось бы туго, если бы не явление небольшого отряда, ведомого на выручку каким-то помещиком. Выстрелов стало вдвое больше. Облака пороха повисли в сыром стылом воздухе. Когда же дым рассеялся, генерал увидел, что грабители частью убиты, частью ретированы, а нечаянный избавитель страстно желает отрекомендоваться.

– Позвольте представиться. Местный помещик Рожин. Прапорщик Павлоградского гусарского полка. Ныне в отставке.

– Как вы тут?

Рожин помял шапку.

– Да мы за вами доглядываем.

Стоит ли удивляться? Навел, значит, он шороху.

– У нас сильно озоруют, – продолжал старый гусар. – Никто из здешних без охраны не ездит. – Он еще больше засмущался, но все-таки решил говорить. – Конечно, моя фамилия не должна быть вам так сразу известна. Но вот привел Бог сказать спасибо. Ведь я тот самый Рожин, у которого… с которым… – Поручик покраснел чуть не до кончиков усов. – Живет, значит, госпожа Шидловская, Авдотья.

Бенкендорф остолбенел. Каких только встреч не бывает!

– Теперь, значит, развод ей будет, – заторопился Рожин. – По вашей, так сказать, милости.

– Ну-у я не-е очень, – протянул генерал, соображая, что под Харьковом вовсе не пытался наладить чей-то бракоразводный процесс. А, напротив, хотел жениться сам.

– Как же-с, как же-с! – Рожин разулыбался во весь щербатый рот. – Нам Михаил Романович все отписали со слов Николая Романовича. Теперь все рады. За вас Бога молим.

Вот, оказывается, у них какие отношения! Ни драки, ни свары. Одной бедой мазаны.

– А Михаил Романович тоже имеет на примете пару? – осведомился генерал, протянув Рожину руку.

Поручик покачал головой.

– Он свою побочную дочь от ключницы, Варвару, хочет наследницей сделать. Время ему не позволяет жениться. В том смысле, что детей не будет. Переждали мы. – Он сокрушенно вздохнул. – А у нас с Авдотьей трое вот. Не знаю, как и узаконить. Да вы сворачивайте со мной. Ночь скоро. Завтра и доберетесь, куда следует.

Дом Рожина трудно было назвать Версалем. Так, три избы, составленные друг с другом. Колоннада из бревен. Башенка с флюгером. Вся роскошь!

Бенкендорф даже подумал, не прогадала ли Авдотья, бросив богача Мишаню, ради усатого чудовища, кошачья морда которого была порукой в том, что у всех окрестных ребятишек неспроста одинаковые вздернутые носы.

Но барыня, выбежавшая вслед за ключником встречать гостей, выглядела столь довольной, степенной и порядочной, что язык не поворачивался назвать ее «блудная госпожа Шидловская». Она перво-наперво поцеловала мужа, который молодцевато нагнулся к ней с седла. А уж потом начала кланяться, охать и ахать, кого ей в дом занес случай.

Судя по выражению лиц и ухваткам, пара жила душа в душу, чему подтверждением была троица братьев Рожиных – чумазых сорванцов, преисполненных желания сегодня же поступить в гусары.

– Пишите государю прошение, – прямо сказал будущим супругам генерал, – об усыновлении господином Рожиным незаконно прижитых детей. Его Величество в этом вопросе милостив.

– Да надо, чтобы оно дошло, – заволновалась Авдотья. Экая она была кругленькая и пригожая, как горошина. Вот-вот произведет четвертого.

– Я передам, – заверил гость. – Уж связался с вами…

Новость воскресила в хозяевах самые радужные надежды. Они непритворно жалели Мишаню. И без приязни поминали госпожу Дунину.

– Я ведь теперь становлюсь вашим дальним родственником, – сказал Бенкендорф. – Женюсь на вашей троюродной кузине госпоже Бибиковой. Так что передача мною вашего прошения вполне естественна.

Авдотья всплеснула руками. По ее понятиям, Елизавете Андреевне привалило счастья. Генерал в душе посмеялся: в Водолагах так не считали.

Его людей разместили и накормили самым достойным образом. А дом господина Рожина в полном смысле слова оправдывал поговорку: не красна изба углами. Пирогов было море, и все творила хозяйка. В этой семье у многих оказалась легкая рука.

– Вы, случаем, ничего не слыхали о господине Синявине? – спросил Бенкендорф, когда они с отставным гусаром на треть опустошили штоф вишневой наливки: за будущее родство.

– Из Конь-Колодезя? Соседи мы. Да только… Храни Бог от такого соседства!

– Почему?

Муж посмотрел на Авдотью. Та кивнула, мол, можно, свой.

– Мужики его взбунтуются, за нашими тоже не заржавеет. Изувер он. Намедни двух дворовых укокошил. Так даже отпеть не дал.

Генерал отставил стакан и прислушался с интересом. Беспокойство соседей было понятно. Сами они худо-бедно ладили с крестьянами. Без особой любви, конечно, но и до бунта дело не доходило. Все по обычаю.

А тут сидит заноза: что ни день, то новые самоуправства. Доведет холопов до красного петуха, за ними и другие потянутся, из спокойных с виду сел. Землицы-то хочется всем, а хозяева давно поперек горла.

Ненависть тлела под спудом, и нельзя было позволить ей вырваться наружу. Погорят все: и помещики, и крестьяне, и правительство. Генерал только что ладонями забил пламя в казенных деревнях. Нет, Рожин не понимал всей опасности: полыхнет в Конь-Колодезе, разве Нижнедевичье останется в стороне? Это только в министерстве государевы и помещичьи мужики распиханы по разным папкам. А на деле – вот они, все вместе.

– Что за дворовые? Почему без отпевания? – мрачно осведомился генерал.

Ему рассказали, что знали, поминутно кивая то на ключницу Глашку, у которой подруга в Колодезе, жена кузнеца Тихона, как бишь ее? То на мужиков, возивших в город соты, да повстречавших колодезных с телегой мороженых гусей, а те им за большую тайну и шепнули…

– Гуси-то для предводителя, – осуждающе качала головой Авдотья. – Всем насовал, всех задобрил, Синявин-то. Чтобы никто его к ногтю не прижал. А ведь смертоубийство. Грех какой!

Утром, едва развиднелось, генерал отбыл в Конь-Колодезь, вооружившись проводником и взяв с Рожина обещание, по первому его приказу – запиской ли, на словах ли – сзывать соседей к Синявину, ибо дело гнилое, и нельзя, чтобы мужики в него встряли. Одного же из своих верховых командир послал в Воронеж, велев вести две роты, не меньше.

Господин Синявин, дядя Мишеля, пребывал в состоянии перемежающейся надежды на милость Провидения и крайнего страха. Он испугался уже тогда, когда распорядившись дать при наказании тридцать ударов, понял: провинившиеся мертвы.

Покричали и отдали Богу души. Что ж теперь делать? Сокрыть преступление? Или идти под суд? Да они сами, прохвосты, виноваты! Не привезли в означенный день оброка!

Еще осенью было дело. Тогда молва и побежала, де, господин Синявин, бывший флотский офицер, запорол насмерть своих мужиков и попу приказал молчать: и тебя, долгополого, сгною, только сунься. Так и вышло, что с языка на язык добралась весть до Питера.

Сколько таких умельцев кнутом вышибать из оброчных деньгу? Но следствие повели только о дяде командующего Оккупационным корпусом.

Посмотрев в хмурое лицо гостя, хозяин Конь-Колодезя сразу понял, что уповать на родство не приходится. Нет, не домашнего, не своего человека привел Бог. Приезжий, может, кому и друг, но не господину Синявину. Уж прости, Мишель, воля государева.

– Вы теперь же покажете мне место, где закопали людей, – отрезал Бенкендорф. – И молитесь Богу, чтобы к одной вине не прибавилось еще чего.

Помещик втянул шею. Отнекиваться не имело смысла. Всю прислугу привели к крестному целованию, мол, попробуйте только солгать. По их словам выходило, что барин не зол, но горяч и самоуправен. С отходниками расправился не по умыслу. А битье коровьим кнутом – здесь дело привычное. Тридцать ударов только многовато. Ну, десять, ну, двенадцать.

Пошли искать яму. Земля оттаяла не везде. Пришлось отогревать кострами. Потом стучать ломом. Наконец, на свет Божий предстали останки двух мучеников со связанными руками.

– Молитесь, – повторил Бенкендорф помещику. – Если откроется, что вы похоронили их еще живыми и они умерли от удушья…

Синявин повалился в ноги. Нет! Он такого не делал! Все свидетели! Мертвыми были! Мертвыми!

Осмотр подтвердил: скончались от побоев. Что хозяина также не украшало. Но из утонченного злодеяния переводило дело в разряд бытовых: не рассчитал маленько, вошел в азарт.

На душе у генерала было пакостно. В тот же вечер он приказал снять копии со всех документов следствия и, сопроводив их личным письмом, отправил в Париж. Суди меня, Миша, если можешь.

Тогда же под диктовку Бенкендорфа раскаявшийся душегуб написал царю покаянное послание, где укорял себя в горячности, а сокрытие преступления объяснял страхом: «Не будучи никогда тираном, имел я, имярек, несчастье в минуту запальчивости учинить наказание строгое, умолчание о котором явилось следствием моего отчаяния».

– Ваши имения возьмут под опеку, – объявил генерал. – Но самому вам, возможно, по милосердию Его Величества удастся избежать суда, клеймения и ссылки. Большего для вас сделать не могу.

«И не хочу!» – едва не сорвалось с языка. Но это было бы ложью. Больше всего на свете Бенкендорф хотел оставить Мишкиного дядю прозябать в Конь-Колодезе и не поднимать дрянь, которая теперь неизбежно будет всплывать при каждой встрече друзей. Страшно было даже думать: мать Воронцова – родная сестра этого изувера. И в чертах друга есть что-то от этих презрительно поджатых губ, тонкого носа, узкого лица. Миша, Миша, который не то что руку на слуг не поднимал, солдатам говорил: «Вы»!

* * *

В раздерганных чувствах Бенкендорф уехал из Конь-Колодезя. Хорошо если бы в Харьков – нет, торчи в Воронеже, где теперь квартирует дивизия. Карауль царскую милость.

Александр Павлович выдержал паузу. Решение по делу Бравина состоялось быстро. А вот с Синявиным, паче чаяния, вышла заминка. Был подписан указ о принятии его имений в опеку. Но в силу документ вступал только по особому распоряжению императора. Помещик до поры остался дома. Без надзора.

Приговор подвесили на нитке, и Бенкендорф знал, для кого. Командующему Оккупационного корпуса показывали, что в любой момент веревочку могут перерезать, и меч правосудия упадет на голову виновного. А пока… пусть ваше высокопревосходительство придержит свой острый язык. Пусть последит за офицерами, за дисциплиной во вверенных войсках.

Шурка отлично понимал царскую логику. Понимал ее и Михаил. Там, в Париже, он получил от друга пакет. Не спал пару ночей. Все ходил по кабинету, рассуждал сам с собой: а как бы поступил он, если бы было поручено… Пока вдруг резко не затормозил у стола и не схватился руками за крышку.

Сама присылка копий документов была нарушением. Страшным. На которое Шурка пошел только ради него. И у Бенкендорфа не было ни малейшей надежды сокрыть этот шаг. Он знал, что о нем донесут в Петербург. Тем не менее…

Александр Христофорович сделал то, что должен был сделать: подвел дядю-свинью под суд. Но сейчас его терзал только один вопрос: простит ли друг Миша? Плевать на государя!

Вот что заключал этот конверт, это письмо, полное извиняющихся интонаций, это настороженное молчание, слышное от Воронежа до Парижа.

Поняв, Воронцов разом сел писать ответ: «Добрый Шура, мы оба знаем, за что нам это. Мало ли выдавалось напастей? Переживем». Он кланялся невесте, целовал друга, от сердца заявлял, что брат матушки заслужил худшего, и ему, Воронцову, стыдно.

Получив отпущение грехов, Бенкендорф чуть не запрыгал на одной ноге. Старые уже. Обоим четвертый десяток, а все цепляются друг за друга, как на Кавказе двадцатилетними!

Но «поклон невесте» вогнал генерала в тоску. Государь все тянул. Все не отвечал. Наказание за посылку документов в Париж?

Между тем в дивизию пришли экземпляры «Военного журнала», где Бенкендорф сподобился опубликовать «Записки» о двенадцатом годе. Он караулил с первого номера, но текст появился только в третьем. Раньше казалось: счастливее него человека не будет. Все прочтут! Готовился краснеть от смущения и дарить каждому встречному-поперечному, непременно оставляя автограф. Теперь… все мысли о другом.

Наконец государь смилостивился. Мария Федоровна ли его уломала? Самому ли стало стыдно? Все сроки вышли.

После долгой-долгой паузы воспоследовало разрешительное письмо. Шурка белым лебедем рванулся в Водолаги и нашел Елизавету Андреевну столь же прекрасную, но несколько… раздобревшую.

Разом стали ясны и странные умолчания в письмах. И загадочная холодность, деланость стиля.

– Ты нас совсем напугал, – укорила его Би-би. – Тебя нет и нет. А маму все дразнят.

Он этих всех!

– Вас обижали?

Катя шмыгнула.

– Только Меллеры заступались и бабушка всех заткнула.

Вот этого от грозной Марии Дмитриевны Бенкендорф не ожидал. Но хозяйка Водолаг не дала племянницу в обиду. Сказала, что рожать детей – для бабы дело законное. Не приедет жених, будут Бибиковы. Хоть какой от фамилии прок!

Жених приехал. С разрешением государя.

– Долго вымаливал? – не без презрения осведомилась Дунина.

– Выслуживал, – огрызнулся Шурка.

Ему было обидно.

– Всех злодеев на чистую воду вывел? – продолжала трунить генеральша. – Ну иди, иди, обнимемся. Не держи сердца-то. Я тут, как умела, ее берегла.

Бенкендорф был благодарен.

Приехали Меллеры, которые уже месяц как жили семейно. Стала подтягиваться другая родня. Начались приготовления к свадьбе. Православное венчание прошло в Водолагах. Потом молодые повлеклись в столицу, чтобы уже там в окружении родных жениха стоять в лютеранской кирхе и вновь потеть, слушая наставления.

Елизавета Андреевна очень вдумчиво кивала, хотя не понимала ни слова. Глядя на нее, Шурка умирал со смеху. Сзади, держа шлейф матери, переминались с ноги на ногу две крошечные феи в белом и с веночками на головах. Олёнка норовила сесть на пол, Би-би ее стыдила.

В Водолагах девочек трижды провели за родителями по кругу, как бы привенчав их новой паре. К этой идее Шурка отнесся с пониманием, ибо она распространяла его отцовские функции на сирот. Теперь все будет хорошо, думал он. Лишь бы Елизавета Андреевна понравилась императрице-матери.

Авентюра восьмая. Кровавый след

Небо, казалось, взяло на себя месть за Россию. Поднялся ужасный ветер и принес 25-градусный мороз. Неприятельские лошади, не подкованные на зимние шипы и выбившиеся из сил, падали непрерывно. Несчастные французы в лохмотьях, застигнутые стужей, почти более не сражались и гибли от лишений. Ненасытный голод обратил их прежде смерти в скелеты, и эти обезображенные тени тащились друг за другом, высматривая, где бы поесть падали… Вся уцелевшая артиллерия, обозы, несчастные женщины и дети, следовавшие за французской армией, исчезли подо льдом Березины. Несколько тысяч раненых, больные или выбившиеся из сил солдаты – погибли вблизи моста и увековечили эту переправу всеми бедствиями и ужасами, которые только могут постигнуть человечество.

А.Х. Бенкендорф. «Записки»

Конец октября – ноябрь 1812 года. Дорога из России.

Дни уходили за днями. Солнце двигалось на Запад. Вслед за ним, как на веревочке, плелся неприятель. Отощавший, снулый, как рыба, вытащенная на воздух, не заинтересованный ни в чем, кроме корки хлеба.

По обеим сторонам дороги почетным караулом тянулись трупы. Те, кто не мог идти, падали, и товарищи, еще вчера расторопные и веселые, боялись даже наклониться за ними, чтобы самим не рухнуть.

Обозы давно побросали, содержимое ранцев вывалили в снег, чтобы спрятать от жадных глаз отрезанную конскую губу или, храни Бог, человечье ухо. Попадались обглоданные трупы. У всех мертвецов были пробиты черепа: мозг легко глотался и поддерживал силы, почти как сахар. Один схваченный за поеданием товарища француз уверял Шурку, что мозги на вкус сладковаты, хотя и скользки.

Бедные люди! Зачем они притащили сюда женщин и детей? Думали поселиться? У нас?

Однажды Серж позвал друга к сараю посреди белого поля. Больше сотни трупов среди досок и балок обвалившейся кровли. Видно, отставшие набились внутрь, уже и места не было. А новые все подходили и подходили. Им не хотелось ночевать в снегу, и они полезли на крышу. Та рухнула.

Шуркино внимание привлекла молодая маркитантка, лежавшая, привалившись к стене. Ее синяя куртка давно не сходилась на располневшей груди. Юбка из светлого холста с лентами по краю, задралась. Вместо шляпки с тремя страусовыми перьями в цвет флага, голову покрывал ворованный капор на беличьем меху. Ноги несчастной были согнуты, под ними расстелена желтая шаль из кашемира. Всего час или два назад маркитантка рожала. Возможно, падение крыши – гром и страх – подтолкнули ее время. Младенец вышел, но некому было обрезать пуповину. Некому даже запахнуть его от мороза. Мать скончалась при последней потуге. Дитя покричало и смолкло. Теперь оба были уже вместе. Искали ли отца среди отмучившихся, или он им был совсем без надобности?

Серж незаметно взял Шурку за руку.

– Знаешь, чего хочу? – спросил тот. – Никогда больше этого не видеть. Не вспоминать даже. Трепанацию черепа – и в желтый дом.

Вечер готовил им следующий сюрприз. Сидели у костра. Бюхна пытался играть на отбитой в итальянском обозе гитаре. Явились казаки со слезной бедой: рассуди, командир, будь ласка.

Перед собой толкали пышную благообразную тетку в шляпке с розанами и ямском армяке, перетянутом на груди цветастым платком. Кричали, возмущались и норовили ухватить не под зад, как положено, а за причинное место – что непорядок.

– Вы, олухи, ума лишились? – вопросил генерал-майор.

Бюхна, рассмотрев матрону, стал давиться хохотом, а потом вскочил и зашептал другу на ухо свои соображения.

Бенкендорф прищурился. Действительно, так сразу не поймешь. Тетка верещала по-итальянски, но ее протесты никто не брал в расчет.

– А ну цыц всем! – рявкнул командир. Ему трудно было слушать сеньору, пока окружающие не уймутся. А расслышав, он выкатил глаза на лоб и обвиняюще уставился на Сержа, будто тот лично заварил кашу.

Оказалось, среди пленных сынов Авзонии казаки добыли того самого кастрата, который услаждал за обедом слух Бонапарта.

– Тарквинио! – вопил он. – Меня зовут Тарквинио. Я оперный тенор.

Но серебристый голос, приятность безбородого лица и общая округлость форм ввели донцов в заблуждение. Они даже затеяли драку за обладание Дульцинеей. Победитель увез ее на своей лошади в расположение корпуса. Однако товарищи преследовали счастливца, заявляя, что тоже имеют право на добычу. Делись.

– Вот уроды! – молвил Серж. – Суди их теперь!

– Они не более чем простодушны, – возразил друг. – И по грубости далеки от пороков столичной жизни.

Ему пришлось усадить казаков у котелка и, понизив голос, объяснить, что такое кастрат.

– Мудрено, – протянул Чернозубов-младший. – Так он еще и поет?

– Вот у турок…

Оказалось, ребята знают больше, чем предполагал командир, и мигом сделали заключение, основанное на встречах с агарянами.

– У Бонапарта был гарем? Тот-то он долго из Москвы не шел.

Бедного Тарквинио признали поющим евнухом пассий Наполеона. К нему преисполнились сочувствия. Сумели даже принести понятные извинения.

– Наше вам, – поклонился Чернозубов. – Не серчай, если чего. Всякому своя судьба. Зато ты поешь.

В их нехитрых мозгах намертво спаялись голос и скопчество, мол, Бог посылает за претерпение. Идучи восвояси, донцы долго рядили, согласился бы кто-то отказаться от естества ради дара свыше.

– Их родители продают, – пояснил мужикам Серж. – В Италии песельников, как у нас в Малороссии, даже больше. Бедные семьи за деньги…

– А на что?

– В церковных хорах изображают ангельские голоса.

Казаки неодобрительно загудели. Вот они какие, кафолики! Ну ж, ничего. Польша близко.

– Теперь будет петь для нас, – решил Бенкендорф. – Присоединим к оркестру.

За Тарквинио приглядывали, даже опекали. Лунными вечерами, при дороге, на биваках он выводил для служивых арии. Ему подпевали нестройно и дико. Шурка не раз заставал тенора чиркающим в тетрадку нотные значки.

– Ma belle! – повторял он. – Какая музыка!

* * *

В тот же вечер случилось еще одно событие. Куда менее забавное, чем Тарквинио.

Только вернулись к котелку, в котором, по правде, ничего, кроме пшена, не было, как из лесу выехал изюмский гусар, следовавший в свое расположение, но якобы заплутавший.

В седле перед собой он держал девочку лет шести и раздраженно шарил глазами окрест.

– Здесь наводчица Василиса служит? – хрипло осведомился гусар, после того как отдал честь и отрапортовал как положено.

Василиса крутилась возле телег с харчами и недовольно совалась то в один мешок, то в другой. Бенкендорф остановил ее жестом.

– А чего надо?

– Дак вот, – изюмец почти в отчаянии указал на ребенка. – На дороге подобрал. Ползла к своим. К Смоленску.

На девочке не было ничего, кроме легонького батистового платьица.

– Ты бы ее хоть ментиком прикрыл, – укорил генерал.

– На что? И так дохлая.

– Так чего привез?

– Может, оклемается.

Железная логика.

– Нам только дочери полка не хватает! – сплюнул Серж.

– Не возьмете, я ее сейчас же шарахну головой о дерево, и всех бед, – сообщил гусар.

– Не дам! – завопила Василиса от телеги и с проворством, которого от нее никто не ожидал, очутилась возле командирского костра. – Ваше высокопревосходительство! Ну отдайте мне. Я ее на возу схороню, мешками завалю. Никто не узнает. Что ж ей теперь помирать?

Жалостливый бабы народ, особенно до младенцев.

– Бери, – растерянно согласился Шурка. – Только она, и правда, уже Богу душу отдала.

– Не боитеся. – Василиса отобрала ребенка у гусара, а когда тот поехал, показала ему в спину огромный шиш. – Спирт у вас остался?

Поехало! Вместо того чтобы господа офицеры сами выхлебали, пришлось делиться. Дитя растерли и завернули в шинель – очень правильное решение – пропотеет, там видно будет: жилец – не жилец.

Крошку звали Мари. Она примостилась в обозе и не подавала о себе вестей даже хныканьем. Василиса всякую минуту наведывалась туда. А когда можно, то и сидела рядом. Однажды командир заглянул и был потрясен до глубины души: у Мари сошли помороженная кожа, ногти и даже волосы. Потом потихоньку начали расти новые.

– С ней беда приключилась, – твердила Василиса. – С родителями брела за отступающими. Ночью сидели у костра, тут казаки. Всех побили, она уползла.

Оставалось тайной, как девка поняла бессвязное лепетание по-французски. Самой Василисе казалось, что дитя очень даже просто все объясняет. Бенкендорф распорядился выдать исподнее для лысого ребенка и думать забыл о Мари. Устроили цирк! Немецкий оркестр, кастрат, баба, стреляющая из пушки, еврей-ординарец, у которого везде родственники. Наконец, плешивая девочка.

– Мы могли бы выступать дорогой до Парижа, – ржал Бюхна.

Отряд шел по Смоленщине, преследуя потрепанный корпус Богарне – своих всегдашних противников. Были стычки, бои, отрезанные обозы. И много-много мертвых. Обмороженные, догола раздетые товарищами люди. Еще живых даже не добивали – сами помрут.

Однажды, подавшись по вызову в расположение армии, к самому фельдмаршалу, Бенкендорф у штабной избы узрел картину маслом. Маленький щуплый француз, совершенно без всего, даже босой – сапоги, первая добыча мародеров – но в каске, очень смахивавшей на пожарную, стоял у крыльца и торговал свой необычный головой убор.

– Клиеба, – молил он, показывая две фаланги указательного пальца. Видимо, во столько несчастный ценил медный шлем.

Шурка пригляделся. Несмотря на крайнюю худобу и страшную щетину, француз показался ему знакомым.

– Жубер?

Несчастный оглянулся. У него были безумные глаза в черных обводах грязи.

– Клиеба, – повторил он. И вдруг завопил: – Господин флигель-адъютант! Господин граф! – Через секунду уже никто не мог оторвать его от сапог Бенкендорфа.

– Вставай, вставай, старина, – смущенно потребовал Шурка. – Пойдем. Это мой пленный, – объяснял он окружавшим офицерам. Хотя никто не спрашивал: бери, сколько хочешь.

В штабе генерал-майора ждал сюрприз: отбитый у французов Винценгероде. Похудевший, но бодрый и поддерживаемый Львом. Заберите и распишитесь. А Бенкендорф-то уже наладился командовать Летучим корпусом, и неплохо получалось.

В обратный путь тронулись с расспросами, хохотом и живописными подробностями. Голый Жубер, так и не сумевший никому всучить свою каску, сел на заводную лошадь и под неодобрительные взгляды окружающих добрался-таки до расположения русского авангарда.

Стояли в Борисове. Бенкендорф велел ему идти в баню, пожаловал пехотную шинель. Нашлись портки и рубашка. После чего девка Василиса накормила артиллериста кашей. Говорить с ним сейчас не имело смысла. Все воображение пленного занимала еда. Все равно какая. И все равно сколько. Лишь бы жевать.

Он поведал Шурке, что потерял семью, сдуру выписанную из Тулузы. На стоянке нахлынул новый армейский корпус, отступавший через их расположение и, как в водовороте, утянувший за собой часть людей.

– Может, еще найдешь, – попытался утешить Бенкендорф.

Жубер дико зыркнул на него и ничего не сказал. Было видно, что он не верил в благополучный исход.

– А та дама, помните… – промолвил капитан. – Ну что бежала с вами… Вы женились?

Шурка покачал головой. Как бы горько ему ни было, он чувствовал, что будет лучше отвлечь старого приятеля от личных несчастий картиной чужих. Сидя за огарком свечи в бане, откуда еще не ушло тепло, Бенкендорф рассказал Жуберу сказку о великой актрисе и дураке-адъютанте, вздумавшем, будто в жизни могут любить как на сцене.

– Да-а, – протянул капитан, когда его спаситель закончил повесть. – Чего только не бывает. А все-таки славно мы ее тогда утащили! – Его полопавшиеся от мороза лиловые губы тронула тень улыбки. – И зачем только император подался в ваши снега?

– Очень бы хотелось у него спросить.

Оба начали смеяться. Шурка привычно. А Жубер со свистом и хриплым карканьем.

Он был оставлен при обозе – редкое для пленного счастье – помогать Василисе и, обнаружив ее трогательный уход за Мари, впечатлился до слез.

– Какое большое у мадам сердце!

– У мадемуазель, – Бюхна с седла отвесил капитану подобие подзатыльника. – Не вздумай лезть. Зашибет.

Березину пересекали под вечер. Уже основные силы ушли вперед. А Летучий корпус, сообразно приказаниям, превратился из авангарда в арьергард и подчищал по дороге то, что главная армия не имела сил или времени вымести из углов.

Лед уже встал, хотя приходили известия, что ниже по течению опасно дышит.

– Говорят, ваших едва тридцать тысяч вышло на тот берег, – без всякого торжества сказал Бюхна Жуберу.

Тот горестно завздыхал. Трупов по берегам действительно навалили кучу, и надо было молиться на мороз, не позволявший всему этому гнить.

Казачьи лошади, как всегда, перескочили за милую душу. Цок, цок, и на другом берегу. А вот породистых пришлось переволакивать – ну, не ходят они по льду. Соорудили из досок подобие деревянных помостов, уложили на них треклятых скакунов и за хвосты – ей-богу, за хвосты – перетащили через реку.

Но самый ужас ожидал переправляющихся, когда они вступили на лед. Нет, он не трескался под ногами, но вспучился, почернел, как сходящий с пальца ноготь. Под ним, насколько хватало глаз, были люди. Мертвые люди, попавшие в полыньи и не выбравшиеся. Особенно много женщин и детей. Над ледяной гигантской могилой с неугомонным граем летало воронье. Птицы садились на высунутый из воды конский бок или человеческое плечо и начинали клевать, без боязни, что их сгонят.

– Не останавливаться! – распорядился генерал-майор. – Не глазеть! Обходить полыньи.

Его подчиненные и так все делали правильно. Вдруг сзади раздался дикий вопль, а за ним сердитый голос Василисы:

– Куда? Рожа басурманская?

Обернувшись, Шурка увидел Жубера, припавшего к одному из свободных от снега ледяных окон. Ветер раздул поземку, и сквозь морозную слюду были видны те, кого водой подперло под самый свод.

Бедняга-артиллерист увидел своих. Не всех, но жену и старшую девочку. Он прыгнул с воза прямо на лед и замолотил по нему кулаками.

Что было потом? Крики, брань, попытки выудить друрака-француза, да лед не проломить. Жубер бился, проклинал себя, мороз, русских, Бонапарта. Требовал у Бога ответа. Норовил скакнуть в первую же попавшуюся полынью и присоединиться к семье.

Василиса стянула с телеги кожух, незаметно подобралась сзади и кинула его на пленного, сама упав сверху. Она придавила трепыхающегося Жубера ко льду, не давая ему дрыгаться. Не приведи бог, пойдет трещина! Сколько народу потонет из-за его глупости…

Постепенно француз утих. То ли был раздавлен. То ли лишился чувств от пережитого. Василиса тихонечко сползла с нехристя, сграбастала его вместе с кожухом и отнесла в телегу. Она ничего не могла сказать ему в ободрение. На ее взгляд, горе было абсолютным. Тут зашевелилась Мари, выпростала головенку, уже покрытую ежиком волос, обняла горемыку за руку и начала лопотать по-своему. Отчего Жубер сначала отмахивался, потом заплакал и притянул девочку к себе.

Василиса обрадовалась и пошла рядом.

– У нее тоже мамки нету, – твердила она по-русски. – А меня из деревни выгнали. Служи, говорят, раз записали. Хорошо, господин генерал у нас человек человеком. Бога знает.

Это он-то, Шурка, знает Бога? Забавно.

* * *

С самого Смоленска Бенкендорф думал о себе иначе. И причины тому были.

Французы прошли через сожженный ими же город в надежде найти хоть что-то съестное. Напрасно.

Потом к стенам подкатили наши. Летучий корпус был одним из первых. И вот у самых ворот генерал-майора кто-то окликнул от бровки дороги. Туда отступавшие складывали раненых.

Голос был женским. Александр Христофорович тронул поводья и приблизился.

– Мсье адъютант! Мсье адъютант!

Он не сразу заметил в куче тел женщину, а увидев, опознал не с первого взгляда, такой худой и измученной она была. Маргарита Вертель, второстепенные роли в трагедиях. Черная, носатая, очень подходившая для старых служанок и дуэний, к которым госпожа обращает прочувствованные монологи в отсутствии героя.

Вертель стонала. Она была ранена штыком в бок. Генерал попытался приподнять ее, но женщина жестами заставила его остановиться.

– Это смертельно. Не трогайте меня. Бог привел вас. А я-то, глупая курица, все думала, зачем Господь длит мои страдания. Со вчерашнего дня лежу.

Серж тоже спешился и подошел. Он скатал чей-то даровой плащ – тряпья на дороге было множество – и подложил Вертель под голову.

– Господин адъютант, – превозмогая слабость, проговорила та. – Помните меня? А моих близнецов помните?

Она была одной из свиты Жорж, устремившейся за примой из Парижа.

– Луи потерялся. Под Вязьмой. Буду думать, что нашлись добрые люди. Шарль умер у меня на руках от голода. А здесь в город не пускали беженцев. Говорили, так распорядился император. Я не верю. Император не мог приказать подобное. Меня ударил солдат. Штыком. При входе.

– Давайте мы все-таки попытаемся перенести вас внутрь, – предложил Бенкендорф.

Вертель качнула головой.

– А этих всех? Их вы тоже перенесете в город? – ее глаза скользнули по телам вокруг. – Не надо. Не важно. Я должна сказать. У меня был третий. Вот здесь, – она постучала рукой по животу. – Теперь не будет. Что я? Мысли путаются. Пусть Жоржина простит. Она тогда уехала в Москву… – Вертель снова стукнула себя ладонью по животу. – Там и родила. Но не могла оставить. Замужество. Дюпор. И отдала. Ребенка отдала.

– Кому? – Шурка раньше спросил, чем осознал, что ему сказали.

– Не знаю. Не помню. Какие-то крестьяне берут у вас на выкармливание сирот.

Какие крестьяне? Зачем берут?

– Им платят из казны. Я не знаю…

– Где ребенок? – Серж в эту минуту был способен соображать лучше, чем друг. – Мадам, что с ним стало?

– О Господи! – Вертель вытянулась и застонала. – Все. Все, что знаю. Не мучайте меня.

По приказу генерала ее забрали с дороги, отвезли в город и примостили в госпитале. Шурка надеялся, что она еще заговорит. Но в ране обнаружился антонов огонь. Актриса впала в беспамятство. Выкинула. И к утру умерла.

Что он чувствовал? Недоверие? Страх? После пожара в Москве стоило ли надеяться, будто ребенок выжил? Да мало ли младенцев у него могло родиться за время в высшей степени бурной юности? И от очень разных матерей? Теперь всех искать?

– Ребенок, вероятнее всего, мертв, – сказал другу Бюхна, ставя на стол полуштоф зеленого хлебного вина. – Их отдают крестьянам сотнями. А возвращают в Воспитательный дом едва десяток. Мор, болезни, дурное питание. Все предместья погорели. Селяне разбежались. Откуда жив?

Бенкендорф чувствовал, что Волконский старается снять с его души камень. Он опрокинул в кружку бутыль и без закуски, глотками опростал полную.

– За помин души раба Божьего… рабы Божьей… Хоть крестили?

* * *

Было утро, когда авангард увидел Неман. Столько воды в спокойных серых берегах! Снег да балки. Холмы сбегают вниз к самой кромке. Какие засады! Какие укрытия! Ничего им не понадобилось, даже прятаться и наскакивать. Приграничные бои – не столько тяжелые, сколько нетерпеливые. Скорей, скорей!

Шурке не сиделось. Он несколько раз представал перед Винценгероде с требованием немедленно пересечь Неман и углубиться в Пруссию, чтобы наконец добить ползучую сволочь.

– Вы думаете, что один такой умный, – беззлобно огрызался начальник. – Я езжу в ставку с теми же идеями и вижу там в конец обозленных Ермолова или Милорадовича, которые не бросаются друг на друга только потому, что всю свору держит фельдмаршал. А поводки у него короткие.

Бенкендорф устал от короткого поводка.

Переходить им не разрешали. Так, покрутились у берега и вернулись в лес. Снег расстилался на многие мили кругом. Дорога прощупывалась с трудом, и неясно было, по какому из заметенных следов продолжать преследование. Куда ушел большой отряд, а где сгинула горсть, на которую и внимание-то обращать грешно.

Изредка встречались присевшие под деревьями люди: шли, остановились перевести дух, замерзли. Лошади от них уже не шарахались. Казаки не считали нужным подъезжать.

Надеялись вместе с основной армией додавить французский арьергард. О последнем ходили легенды. Говорили, что Бонапарт доверил его Храбрейшему из Храбрых, Золотогривому Льву Нею – больше некому. Хотя и дулся на маршала после Бородина. Де, тот требовал пособить Старой гвардией у Семеновских флешей, и победа будет брошена к ногам императора.

– Не вижу причины в таком рискованном шахматном ходе за тысячи лье от Парижа, – якобы ответил Наполеон, продолжая перекусывать жареной картошкой с луком.

– Так передайте ему, – заорал на вестового вечно неуравновешенный Ней, – что он дождется поражения, коль хочет играть в шахматы на поле боя! Он больше не полководец. Пусть убирается в Тюильри и там корчит монарха! А воевать предоставит нам!

Тогда Бонапарт промолчал. Но, уходя из Москвы, вверил арьергард норовистому льву. Армия разваливалась на куски, и прикрывать ее хвост поручили шести тысячам храбрецов. Была и гвардия.

– Поздно! Поздно! – кричал Ней. Но его и в первый раз никто не слушал. Всем было известно, что маршал думает кончиком шпаги. Если вообще думает.

Наши заключали пари, кто первым возьмет Нея: Платов или Милорадович? Казаки действовали на всех дорогах. А генерал сначала наступил арьергарду на хвост у Дорогобужа, взял город, 600 пленных и четыре пушки. А потом разбил под Крысным. Тогда из корпусов Даву и Богарне легло 10 тысяч. Но еще больше, до тридцати, сдалось в плен, просто встав на колени и сложив оружие. Была ли их судьба лучше, чем у павших товарищей? В морозы и бескормицу живые завидуют мертвым.

Остатки Великой армии свернули к Днепру и проселками, не разбирая дороги, бросились искать переправ.

Ставки возобновились. Милорадович лидировал. У его неприятеля давно кончились порох и патроны. Люди по двадцать раз в день выстраивались в каре, холодным оружием отбивая наскоки казаков.

От Красного ушло только три тысячи во главе с самим Неем. Без пушек, без кавалерии. Пешком. Говорят, слыша на левом фланге удаляющуюся канонаду, Бонапарт обронил:

– У меня в Тюильри триста тысяч франков. Я охотно отдал бы их, только бы Ней вернулся живым. Но он погиб!

В тот момент Милорадович как раз предложил арьергарду льва сдаться по законам военной чести: им оставят оружие и знаки различия.

– Дерьмо! – прогремел в ответ Храбрейший из Храбрых. – Где это видано, чтобы маршал Франции сдавался? У меня в руке шпага! Она выведет меня отсюда!

Это была правда. Три тысячи пробились и уже вечером выбрели к реке. Смертельно усталые люди падали в снег, и наутро, когда Ней затеял переправу, поднялись далеко не все.

Лед был тонок. Перейти по нему смогли около шести сотен человек. Остальные провалились в полыньи. Можно ли было назвать выползших на противоположный берег арьергардом? Его бойцы походили на бродяг. Ели кору. Боялись разводить костры. Их травили, как зверей. Густой лес, десятки речек и ручьев. Сколько осталось там?

Теперь уже Платов висел на хвосте. Ставки все повышались. Отряд таял: пятьсот, двести, сто, пятьдесят, тридцать…

Казаки то теряли горстку неприятельских солдат из виду, то вдруг натыкались на нее. До Немана было рукой подать, и русские не шли туда без приказа.

Лес, поле, река. Непреодолимые препятствия, если мимо по берегу шныряют вооруженные партии противника.

Шурка ехал, не подозревая дурного. Его казаки, знай, загребали пленных, да чистили селенья от еще способных держать оружие французов. Как вдруг подскакавший Чернозубов доложил, что в лесу, совсем в наглую, расположились у костра мародерские рожи и вообще не трогаются с места. Донцы уже и гикали, и между деревьями себя показывали – не идут.

– Ну и загасили бы им костерок, – бросил Бенкендорф. – Как его утомили эти штучки иррегулярных: война идет на убыль, всем жить охота, домой потянуло. Опять же барахлишка набрали. Кому оно на том свете нужно?

Генерал-майор поехал поглядеть.

Человек двадцать обмороженных, вдрызг убитых дорогой людей, нехотя взялись за ружья. Выставили их, но сами не трогались с места. На бревне у дотлевающего огня сидел детина в конской попоне и, выставив к огню чудовищно большие грязные руки с поломанными ногтями, грел их над углями.

– Вставай, любезный, смерть пришла, – спокойно и даже как-то дружелюбно обратился к нему Бенкендорф. – Сдаваться не хотите?

– Не-а, – детина помотал головой, тяжело поднялся и взял ружье. По ухваткам было видно, что зарядов у него нет. Намеревается отбиваться стволом, как дубиной.

Не имело смысла даже вступать в бой: расстрелять с расстояния, и дело с концом.

Бенкендорф смотрел в лицо командира неприятельского отряда и смутно припоминал его черты.

– А ну сними шапку!

– Еще чего, – обиделся тот. На нем был заячий крестьянский треух, сползавший на глаза и закрывавший половину лица. Но огненно-рыжая борода топорщилась наружу.

– Ваше высокопревосходительство?

– Очень неприятно, что вы меня узнали, – Ней сплюнул под ноги. – Придется вас убить.

– Мы успеем раньше.

Маршал с сожалением обвел глазами остатки своего отряда.

– С такими людьми мне черт не страшен. Мы дорого продадим свои жизни.

Щелкнули затворы казачьих ружей.

– Даже не почтите рукопашной? – разочарованно протянул Ней. – Бьете полудохлых людей, как дичь?

Шурка еще раз глазами пересчитал врагов. Да, точно, двадцать два. Двадцать три, если с маршалом. Погоды они не сделают. Горстью больше, горстью меньше уйдет за Неман. А эти люди заслуживали самого почетного обращения.

Генерал-майор махнул рукой, приказывая опустить ружья. Потом привстал на стременах и вскинул руку к виску. То же сделали и его офицеры.

– Дерьмо, – пожевав губами, повторил Ней. – Боитесь драться со стариной Мишелем? Ну да я вас понимаю. Я бы сам с ним связываться не стал.

Бенкендорф едва удержался от ответного смешка.

– Ваша рожа мне знакома, – продолжал маршал. – Где-то я вас видел.

– Кто-то четыре года назад в Париже говорил мне: весь маршалат против похода на восток, – уточнил Шурка.

Ней простодушно хлопнул себя по лбу.

– А! Вот оно что. И вы хотите сказать, мы не были правы? – В его голосе звучала горечь. – Прощайте, молодой человек. Желаю, чтобы когда-нибудь с вами поступили так же благородно.

Ней заковылял вперед. Было видно, что и его ноги сильно пострадали от мороза. За командиром поплелись остальные. Их конвоировали до самого берега. Несчастные вступили на лед. Маршал замыкал. Он щупал перед собой дорогу мушкетом и ступал тяжело, как ходят медведи.

– Последнего неприятеля мы проводили, – вздохнул Бенкендорф.

– Ты мог бы взять его в плен и прославиться, – укорил Бюхна. Не то чтобы он не понимал, почему друг поступает именно так. И понимал, и одобрял, но все же…

– Не хочу, чтобы его возили в клетке и всем показывали, – отозвался Шурка. – Не этого.

На том берегу французы могли чувствовать себя в безопасности. Разве что прусские крестьяне открыли бы на них охоту. Но те пока боялись. Отряд выглядел настолько устрашающим, что в деревнях поселяне, только что пропустившие мимо сотни мародерских команд, бросали все и прятались.

– Дерьмо! – повторял Ней. – Хоть бы пожрать оставили. Хлеба, дурачье, хлеба! – И выпивал брошенные впопыхах подойники молока.

А его ребята просто садились под корову и начинали пить, как телята, высасывая из вымени последнее.

15 декабря он вступил в Гумбиннен, крошечный городок с одной главной улицей и единственным трактиром. Там обедали и играли в кости французские старшие офицеры. Дверь буквально вышибли ногой. Через порог шагнул бродяга в рваной, прокопченной одежде. Лицо тоже казалось черным, а не привычно красным.

– Сидите, жрете? – осведомился он хриплым голосом.

От этого громоподобного рыка люди повскакали с мест. Хозяин хотел распорядиться выкинуть оборванца на улицу, но получил в зубы.

– Я маршал Ней и всякому, кто ко мне прикоснется…

Тут действительно началась суматоха. Главный интендант армии генерал Дюма неуверенно приблизился и надолго застыл, всматриваясь в чумазое лицо.

– Маршал Ней погиб, – наконец заявил он. – Если вы Ней, то где же арьергард, которым вы командовали?

Странный незнакомец смерил интенданта тяжелым взглядом и отвернулся.

– Я – арьергард Великой армии, – выплюнул он. – А на улице пятнадцать моих товарищей. Накормите нас.

Глава 8. Смотрины apres[48]

Декабрь 1817 – март 1819 года. Петербург, Воронеж.

– Ты чем это, мать, пахнешь? – осведомился Шурка, глядя на жену, сновавшую по комнате, распространяя аромат цветущей бергамотовой груши.

В Петербурге молодые остановились у брата Александра Христофоровича – Константина и его супруги Натали, в излучине Екатерининского канала, где те снимали двухэтажный дом, как раз по негустому генеральскому жалованию Кости и вполне солидному приданому урожденной мадемуазель Алопеус, дочери старого екатерининского дипломата. Им отвели четыре комнаты – спальню, гостиную, приемную, будуар – и каморку для Потапыча.

Здесь Елизавета Андреевна впервые увидела, что такое модный дом. Стены в полосатых бумажных обоях. Мебель красного дерева. Много бронзы. Люстры легкие, с колбами из синего богемского стекла. С острыми гранеными хрустальными висюльками – дунь, унесет в окошко.

Но более всего ее поразили порядки: гостю, приехавшему в неурочное время, могли сказать: «Господа уже откушали». Стыд-то какой! Домашних платьев не носили. Три появления в свет – и любой наряд становился старым. А потому на квартире щеголяли остатками былой роскоши.

– Мы скоро едем в Эймс, потом в Италию, на воды, – похвасталась Натали. – И я смогу в каждом новом обществе еще по разу показаться в своих платьях.

Глядя на их житье-бытье, Елизавета Андреевна помаленьку примирилась с тем, что все ее новые родственники – лютеране. Люди как люди, правда, не держат постов. Но в остальном даже странно называть их немцами. А Шурка тогда кто? И кем они считают ее самою?

Натали сразу принялась учить золовку немецкому. Но молодая госпожа Бенкендорф смотрела на это не без опаски. Дело в том, что муж имел обыкновение в минуты близости внезапно переходить на родной язык, ритмичный строй которого несказанно будоражил прекрасную даму. Но сам генерал этих неожиданных всплесков стеснялся, и, если бы она вдруг показала, что понимает, замолк навеки.

Елизавета Андреевна посчитала для себя наилучшим пребывать в неведении. Вдруг ругается? Бывает же. Правда открылась много лет спустя, когда повзрослевшая Би-би вдруг заявила, что выйдет замуж за того, кто будет говорить ей такие слова. Оказывается, до детей из-за стены кое-что долетало. И Катя привыкла засыпать под бессвязные обрывки из средневековых миннезингеров, непонятно как застрявшие у отчима в голове.

– Александр безалаберен, вы же знаете, – не сдавалась Натали. – Так и оставит вас в дикости. А при дворе, особенно в обществе высочайших особ, одного французского мало.

Елизавета Андреевна, совсем как Катя, шмыгнула носом. Она и французский-то почти забыла среди своих мытарств. Но теперь выходило: у нее очень высокие покровители, нельзя ударить в грязь лицом. Нужно читать последние романы. Танцевать на модный манер. Тот же котильон – что ни месяц, новые фигуры!

Про Натали говорили: она чудно рисует пейзажи тушью. Про кого-то другого: поет, как в опере, или аккомпанирует с большим тактом. Последнего Елизавета Андреевна не понимала, пока не подросла Олёнка и ей не стали аккомпанировать на рояле.

Сомнения молодой женщины развеял муж.

– Мария Федоровна гораздо проще, чем окружающие люди. О чем говорить? Да о детях. У нее самой восьмеро. Девки замужем за границей. Каково-то им там? Все сердце изнылось. А нет, так и о пирогах поговорите. В Петергофе есть купальня, за ней Кухонный корпус. Там еще Екатерина Первая стряпала и попивала втихомолку. Потом Елизавета, Екатерина Великая – все туда уходили, когда припрет. Вдовствующая императрица, еще когда была великой княгиней, пристрастилась. Вот и потолкуете.

Выходило, Мария Федоровна не так страшна, как ее малюют? Но собирали новую мадам Бенкендорф на аудиенцию, как рекрута на первый смотр. Натали была так добра, что повезла Лизхен на Невский, но не позволила обирать во французских магазинах, а свернула на Литейный в мастерскую Занфтлебена – все-таки соотечественник, не оставит без гроша – где дамы до закрытия предавались простительному пороку: рылись в тканях и кружевах, листали «Костюм Паризьен» и «Винер Моден». Домой вернулись разбитыми, словно целый день жали овес или веяли на току зерно.

– Укатает меня твой Петербург, – пожаловалась Елизавета Андреевна. И, прежде чем муж успел ответить, заснула крестьянским ломовым сном – без движения, сопения и поерзывания.

Результатом героических усилий стало восхитительное кремовое платье-перкаль в розовую полоску, с длинным воротником до локтей, присборенными рукавами и широкой лентой на завышенной талии – что было весьма кстати, ибо скрадывало вопиющее положение вчерашней невесты.

Натали настояла на покупке новых туфель в лавке Цармана, которые влетели в сумму, нагло утаенную от мужей, и шляпки с пернатым бунчуком. Елизавете Андреевне была вручена бархатная сумочка на цепочке, набитая флакончиками нюхательных солей, хотя у дочери казацкого полковника голова отродясь не болела.

Теперь она была готова. И в условленное время, после обеда, ближе к пяти, бледный, как мел, муж отвез свое сокровище в Зимний. При этом он так свирепо поглядывал на Елизавету Андреевну, что та ощущала себя пугалом. Совсем напротив, она вызвала фурор. Чего Александр Христофорович и боялся.

Но его нытье мигом улетучилось из головы достойной дамы, чуть только перед ней распахнулись дубовые двери и обер-шталмейстер отступил, пропуская на белую, стелившуюся ковром под ноги лестницу.

Бог мой! Как он мог забыть? Ведь на этой самой лестнице ступени в полтора шага, а идти следует в один, не сбиваясь, не делая по два, не семеня и не шагая слишком широко!

Но Елизавета Андреевна при своем высоком росте справилась. Легко, точно всю жизнь ходила по парадным вестибюлям. Какую гран-даму он нашел в глуши за печкой!

Накануне Шурка тренировал с женой вход-выход, предупредив, что к высочайшим особам нельзя поворачиваться спиной. Умело ретироваться из аудиенц-зала – целая наука. Изящно пятишься назад, незаметно подталкивая ногой собственный шлейф. Не приведи бог запутаться и грохнуться у всех на глазах. Позорище!

«Я на арене цирка!» – сказала себе Елизавета Андреевна. С шестого раза она сумела проделать все правильно и еще несколько раз закрепила пройденное.

Про вилки и ложки – по шесть с каждой стороны от прибора – Шурка даже не заикался: не на парадный же обед зовут его жену! Аудиенция вообще не предполагает стола.

Все же на душе у Бенкендорфа было неспокойно, и, проводив достойную супругу во дворец, он стал прогуливаться по набережной, прямо под окнами будуара Марии Федоровны.

Между тем вдовствующая императрица только глянула на провинциальную гостью – платье петербургское, по последней моде, а лицо… ах, как давно за столом у царицы не было таких лиц. Ну, Шурка! Ну, паршивец! Всю Россию перерыл – нашел! Царица развеселилась и позвала гостью пить чай.

Елизавета Андреевна возле стола не жеманничала. Стала отвечать на вопросы: такая-то и такая-то, жила там-то, видела то-то. Вдовствующая императрица возрадовалась на нее, как радовалась когда-то на Багратиона или Платова. Как радовалась на самого Шурку. Они проговорили часа два, пока Мария Федоровна не глянула в окно и не рассмеялась. На зимнем ветру с Невы ее воспитанник стал уже синий, что чудно оттенялось серо-стальным генеральским плащом.

Царица пальцем поманила гостью к занавеске, а та, увидев мужа, даже ахнула, и на ее пушистые малороссийские ресницы накатила слеза.

– Вот что, – Мария Федоровна ушла в другую комнату и вернулась оттуда с граненым хрустальным флаконом. Это и был бергамот. – Вы сделаете мне приятное, если примите подарок.

– А я-то? – обомлела Елизавета Андреевна. – Я ничего не принесла. Сказали нельзя.

Вдовствующая императрица улыбнулась: являться во дворец с гостинцами – вопиющее нарушение этикета.

– В другой раз, – она сама вложила духи в руку госпожи Бенкендорф. – Сделайте милость: никому не говорите.

Теперь вот пришлось рассказать мужу. Собирались в театр, и она впервые, самую чуточку…

– Да-а, – раздумчиво протянул Александр Христофорович. Ему было ясно, что жена не просто понравилась, а очень понравилась царице-вдове. Обычно таких презентов Мария Федоровна не делала.

– Эти духи она закупает галлонами. Но только для себя. Надеюсь, никто больше не знает?

– Н-нет, – растерялась Елизавета Андреевна. Она не понимала, какая беда может выйти из крошечного флакона.

– Подарок сразу выделил тебя, – пояснил муж. – Показал степень благоволения. Нас съедят. Из зависти.

Была и другая, чисто личная, причина, по которой он не хотел, чтобы жена благоухала бергамотом. Под этот запах его всегда ругали. С детства. И, не приведи бог, в постели…

В театральной ложе муж еще терпел. Ночь ворочался и изображал из себя младенца, не отвечая на самые невинные заигрывания супруги. А утром отправился на Невский и там за 50 рублей купил привозной парижский флакон фирмы Любена «Дам Бланш» с запахом белого шиповника. Именно так ему хотелось, чтобы пахли воротники и перчатки Елизаветы Андреевны, когда они выходят в свет. В иное время мороз и мята – лучшее из возможного.

* * *

На сем сближение с августейшей семьей не закончилось. По мнению всех, генерал-майор остепенился, и вдовствующая императрица, двадцать лет упорно, но безрезультатно подпихивавшая его старшему сыну под руку, возымела планы относительно среднего.

Негласно было уже решено, что трон унаследует именно Никс[49], хотя самому претенденту не сказали пока ни слова. Но кое-какие намеки были сделаны прусскому королю Фридриху Вильгельму, когда его дочь принцесса Шарлотта выходила замуж за вроде бы бесперспективного, третьего из великих князей. А еще больше туманных посулов – когда она разродилась сыном[50] – единственным в следующем поколении царской семьи.

Теперь Шурка чувствовал, его в качестве старого доверенного слуги сватали Никсу. Что сделал возможным только брак, ибо репутация Вальмона прежде закрывала высокие двери. Теперь Бенкендорф с супругой оказались приглашены на первый бал в Аничковом[51], который позволено было устроить великокняжеской чете в собственном доме. Ответственность ужасная!

С перепуга молодые были уверены: прием провалится. Но им все помогали, прощали промахи, закрывали глаза на неувязки. Юность, красота и беззастенчивое счастье привлекают самые заскорузлые в интригах сердца. Аничков сиял. При взгляде на ковры, канделябры, китайские вазы и мраморные ступени становилось ясно: здесь поселились небожители. Но стоило великокняжеской чете появиться на вершине лестницы и начать торжественно спускаться к гостям, как Елизавета Андреевна поняла: бояться нечего. Эти двое слишком заняты друг другом, из последних сил скрывая, что им нет ни до кого дела. Если бы не послушание, бежали бы куда глаза глядят.

Великий князь еще хмурился и производил впечатление угрюмца. Но его очаровательная спутница – такая домашняя, несмотря на роскошный наряд, – менее всего выглядела высочайшей особой. Старательная, хорошо разучившая роль школьница. Натали, путешествовавшая в ее свите по Германии, говорила, что царевна – сама тишина. Ей ничего не надо. Ее ничто не беспокоит. Возле нее муж – в другое время наказание Божье – замирает, как возле святого источника, и начинает вдруг говорить разумные добрые вещи, которых от него никто не ждет.

Слушая это, Александр Христофорович только хмыкал. А потом тихо сказал жене:

– Не верь ни одному дурному слову об этом человеке. И если он вдруг сорвется, наговорит тебе дерзостей – тоже не верь. Заткни уши и отойди. Он лучше их всех, только не знает, как показать. Ну да с Шарлоттой, с детьми все как-то обомнется.

Глядя теперь на высокого, хмурого, бледного красавца, Елизавета Андреевна не знала, кому верить. Великокняжеская чета обходила приглашенных, всем улыбалась и одаривала ласковыми словами. Вдруг, завидев далеко не в первом ряду Бенкендорфа, Николай Павлович так обрадовался, что затормозил обеими ногами в пол и, бросив остальных гостей, понесся к одному из них. При этом он сиял всем лицом, минуту назад насупленным, а остановившись, вцепился в руку генерала и затряс ее так, словно хотел оторвать.

– Вы! – воскликнул Никс. – Как прекрасно! Наконец-то maman… – Он осекся, потому что даже думать о вдовствующей императрице с упреком не позволялось. – Простите. Позвольте представить вас моей супруге. Ведь вы еще не знакомы?

Оба, и Бенкендорф, и царевна, согласно закивали: нет-нет, мол, знакомьте – лишь бы не возражать. Хотя уже встречались на вечерах у Марии Федоровны.

Его высочество был в восторге. Сразу всех познакомил и познакомился сам. Елизавета Андреевна произвела на него наилучшее впечатление. Было видно, что он сильно восхищается женской красотой. Даже оглянулся несколько раз, но не на одну даму – госпожа Бенкендорф мигом это поняла – а на чету в целом: хорошо смотрятся. Этим он купил и ее сердце, ведь с первого дня при дворе она ловила на себе откровенные, приглашающие взгляды. Приятно, что великий князь не такой. Он гордо взирал на собственную жену, мол, она-то лучше всех, дело ясное, и обводил окрест победным взглядом. А шедшая рядом с ним молодая дама чувствовала себя под защитой.

Гости начали чинно, парами подниматься по лестнице. Бенкендорфов затерли чужие ревнивые спины. Елизавета Андреевна впервые почувствовала, что старые вельможи бросают на нее завистливые взоры. С ними говорили! Их выделяли!

– Привыкай, – шепотом подбодрил муж. – Благоволение – крест. Его не прощают.

Вечер удался на славу. Плясали до упаду, потому что великая княгиня – хозяйка дома – обожала танцы и, надо признать, исполняла их с балетной выучкой. Она была на целую голову выше окружающих дам, очень хрупкая и походившая в бальном платье на сорванный ветром белый садовый колокольчик.

В смежных покоях стояли карточные столы для мужчин. И хотя сам царевич не курил, на первом этаже были устроены покои с мягкими креслами, где любители табака могли вволю погрызть янтарные трубки или удивить соседей толстыми бразильскими пахитосами. Наконец, всех собрал поздний ужин. В меру легкий, но состоявший из множества перемен, так что при желании можно было и объесться.

Улучив момент, когда муж с генералами обсуждал что-то выше дамского понимания, царевна отважилась приблизиться к Елизавете Андреевне и несколько застенчиво, что не вязалось с ее высоким положением, заговорила:

– Вам нравится у нас?

– Я потрясена, ваше высочество, – честно призналась госпожа Бенкендорф. – Я никогда не видела такого великолепия. Впрочем, я в городе совсем нова, и меня удивит даже ярмарочная свистулька.

Тут она поняла, что сморозила глупость. Но ее собеседница и не думала надуваться.

– Maman сказала, что вы очень безыскусны. В смысле искренни.

Обе начали смеяться.

– Говорят, будто у нас прекрасно получилось, – продолжала принцесса. – Но я думаю, они просто хотят ободрить нас и поощрить к дальнейшим приемам.

– А вам самой хотелось бы? – спросила Елизавета Андреевна.

Великая княгиня смотрела на нее очень доверчиво.

– Я люблю праздники. Но люблю и тишину. Знаете, когда муж и дети рядом. Когда нет никого чужого… Я очень хочу дать ему дом.

Эти слова тронули госпожу Бенкендорф. Она тоже хотела подарить Шурке семью – то, что он так безуспешно искал и вот, наконец, кажется…

– О, вы меня понимаете! – воскликнула царевна, внимательно следившая за лицом собеседницы. – Maman права, с вами стоило познакомиться. Вы думаете о своем муже. А не о том, чтобы отобрать чужого.

Последние слова вырвались у принцессы непроизвольно, и она даже приложила пальцы к губам.

– Неужели кто-то пытался? – изумилась Елизавета Андреевна. Это была очередная бестактность, вновь прощенная за отсутствием злого умысла.

– Более чем достаточно, – в голосе великой княгини прозвучали обида и усталость. – С тех пор как Николя стал таким красивым. А я ведь помню его еще лохматым и смешным. Неуклюжим настолько, что все мои бальные туфельки были оттоптаны. – Молодая женщина помимо воли заулыбалась.

– Вот что, – сказала Елизавета Андреевна с неизвестно откуда взявшейся житейской покровительственностью. – Ваш муж смотрит только на вас. И это их бесит. Но вам-то самой какое дело до этих… дурных женщин?

Великая княгиня нервно поправила оранжевый газовый шарф, которым после танцев ее закутал Никс.

– Я не такая красивая, как моя мать, королева Луиза. И за глаза, в спину, об этом говорят.

Любая другая на месте госпожи Бенкендорф бросилась бы уверять царевну, будто та прекрасна. Тем более что основания имелись. Но Елизавета Андреевна сказала совсем неожиданное:

– В народе говорят: не родись красивой. Ведь вы счастливы?

– О да! – выдохнула Шарлотта. – Но все мое счастье в нем. – Она взяла Елизавету Андреевну под руку, чем едва не вызвала обморок у более высокопоставленных дам. – Бывайте у нас всегда, как нам разрешат устроить вечер.

Госпожа Бенкендорф обещала.

* * *

Дома их ждало ужасное известие: потерялся добрейший Христофор Иванович. Александр и Константин не успели даже раздеться, как были в парадных мундирах и бальных туфлях уехали к старику на Литейный.

Их ужас, их растерянность и полная беспомощность перед семейной бедой были настолько одинаковыми, что заставили жен переглянуться. Елизавета Андреевна с чистой совестью признала бы братьев близнецами, если бы не знала, что разница – три года.

Не только лица, манеры, интонации, даже почерк – все казалось похожим. Разным был лишь масштаб бедствия. Если в Шурке храбрость и дурость принимали эпический размах, то Костя казался строже, тише и упорядоченнее. Он и сложением-то был деликатнее брата. Но и только.

Привязанность к отцу у обоих омрачалась печальными поступками Христофора Ивановича.

Тот принял новую невестку сразу, вот только имени запомнить не мог. Для него все были «дочки»: и Натали, и Лиза, и Долли, и Мари, и даже свои дворовые девки.

– Ты не смущайся, – ободрил жену Шурка при первом же знакомстве. – А как будем в гостях, нечувствительно напоминай, мол, я Лиза, ваша сноха.

Это показалось бы смешным, но, послушав, как родные говорят со стариком, становилось ясно: детям не до смеха.

Шурка, например, вел диалог мастерски: «Я как ваш старший сын скажу…» Или: «Мне как первенцу надлежало бы…»; «Наша покойная матушка Анна Юлиана фон Шилинг не могла знать…»; «Имения, которые мы с Константином, вашим вторым сыном, унаследуем под Ригой, вряд ли позволяют…»

У брата получалось хуже:

– Письма Долли из Лондона, где служит граф Ливен…

– Долли? Кто такая Долли? – беспокойно вертел головой старик. – Ах, Доротея![52] Ну, так и говорили бы толком. И когда только Ее Величество найдет ей достойного жениха? Девка-дылда выросла! Этот Ливен, он что, флигель-адъютант? Какого императора? При чем тут Александр? Государь видеть не хочет его наследником!

Дети беспрерывно перечисляли отцу события прошлого, степени родства и связи, как бы обрисовывая мир. Без того совершенно незнакомый, или прочно забытый Христофором Ивановичем. Старик не хотел знать ничего, за гранью прошлого века. И имел на это свои причины.

Наезжая из-под Риги, он снимал дом на Литейном и отказывался перебраться под кров второго сына:

– Будут мной командовать!

Если бы слуги не знали, что за ними присматривает невестка Наталья Максимовна, давно бы уже разворовали последнее и бросили дряхлого ворчуна помирать.

Надо же было случиться, что именно во время приезда старшего сына в столицу Христофор Иванович явил себя во всей красе. В воскресенье он отправился на именины к приятелю Белосельскому. Был в чудесном расположении духа. Но карета обратно не вернулась. Ни в девять. Ни в двенадцать. Ни заполночь.

Дворовые послали сначала разузнать к Белосельским. А потом уж отправили камердинера к молодым господам – бить тревогу. Гости разъехались, а Христофор Иванович с хозяином поднялись в кабинет пить кофе и не выходили оттуда второй час.

Братья примчались менее чем за десять минут. Княгиня Белосельская – растерянная и готовая давить слезу – поведала, что голоса, как будто еще слышны. Но редко и какие-то вялые.

– Уж не задумали ли оба себя жизни лишить? – волновалась она. – Старые. Чего в голову не взбредет! Года-то тяжелы.

Невестки тем временем, не снимая бальных туалетов, сели за стол и взяли друг друга за руки. Им вдруг представилось, что известия будут самого ужасного свойства и следует готовиться к худшему. Натали сначала рассказывала о прежних чудачествах свекра, чтобы золовка не удивлялась. А потом вдруг как-то само собой перешла на Константина. Выходило, если бы не Костя, пропади пропадом такая жизнь! С его родными, с императрицей-матерью, с длиннющими письмами в Лондон для Долли. А сколько душевных сил стоил Шурка!

– Эти его вечные загулы, театральные девки, вы уж простите, долги… Но Костя, Костя, он кроткий, терпеливый, добрый. Ради него… Да с ним… Ну и кто бы на мне женился? Ведь, Лиза, у меня чахотка. С детства. То вспыхнет, то загаснет. А Костя возит меня на теплые воды. И любит. Странно, правда?

Ничего странного.

Елизавета Андреевна покачала головой:

– Вы тоже многим жертвуете для него.

В это время в сенях раздался стук открываемых дверей. Шаги на лестнице. Мужья возвращались. Они были смущены и сначала захотели выпить по стопке, а уж потом говорить.

Оказалось, Христофор Иванович сидел в гостях допоздна, вовсе не сознавая неприличности происходящего. Разговор давно не клеился. И он, и Белосельский клевали носами. Наконец, князь не выдержал:

– А не подать ли вашу карету, друг мой?

– Как так? – Бенкендорф-старший отогнал Морфея. – Ваша карета давно готова.

Он, видите ли, воображал себя дома. И будто его донимает гость, который, конечно, старый друг и все такое, но надо же и честь знать!

– Папа еще ругал нас в экипаже, – пожаловался Константин. – Де, неизвестно куда везем. И сами кто такие?

– День ото дня хуже, – кивнул Александр. – Ведь завтра весь город будет обсуждать.

Так и вышло. Им притворно сочувствовали. Но на самом деле смеялись. И больнее всего это оказалось для Шурки. Он сам попадал в положения, когда над ним за глаза издевались, считали арлекином. Хотя он ведь ничего дурного другим не делал. Только себе.

Елизавета Андреевна никак не думала, что муж впадет в такую тоску. Ей посоветовали одного прозорливого монаха в Александро-Невском монастыре. И она поехала спросить наставления.

Старец принял женщину не сразу. Сначала чистил от снега проходы между могилами. Потом глянул быстро, покачал головой, мол, связалась с лютеранами, сама расхлебывай. Но тут же отчего-то умилился.

– Неужели с двумя взял?

Госпожа Бенкендорф закивала.

– Ну-ну, не тужи. Хороший человек.

– Что нам со свекром-то делать? – осмелилась Елизавета Андреевна. – Доктора говорят: не знаем. Невестка советует всем вместе ехать в Италию…

Монах смотрел на нее ласково, как на неразумное, но доброе дитя.

– Твоему свекру так лучше. Мужу скажи: пусть не терзается. И сама смирись.

Елизавета Андреевна не понимала. И понять не могла. Хлопала глазами. Терла перчаткой нос.

– Он бы и сам забыть хотел, – терпеливо пояснил старец. – Что-то важное. Совсем ужасное. Чего снести не может. Вот Бог над ним и сжалился.

С этой странной вестью госпожа Бенкендорф вернулась домой.

– Ну ты язычница! – взвыл Шурка. – Старцы у нее прозорливые. Иконы чудотворные. Источники святые. Дичь дремучая!

На достойную даму его слова не произвели впечатления. Видела она, как он сам в тех источниках купается!

– Так что хочет забыть твой отец?

Генерал зашелся бранью. Потом спохватился.

– То же, что и все. Убийство Павла. Что же еще?

Шурка не сразу успокоился. Потом сел и взял жену за руку.

– Ты не понимаешь… Мой отец, он всегда был при великом князе. Соединил с ним жизнь. Женился на девушке из свиты невесты наследника. И они уже служили вдвоем. Каждый шаг, каждая поездка, все сплетни, разговоры, жалобы высочайших особ – это и было его существованием. После опалы он очутился в Риге генерал-губернатором. И когда государя убили, был там, в Эстляндии, на должности. Но считает, что должен был оказаться здесь…

Елизавета Андреевна сидела в оцепенении.

– Умереть он должен был! – рявкнул муж. – Тогда. В ту секунду. Теперь жалеет. Как смел пережить? И для чего пережил?

* * *

Оба уже понимали, рядом с кем придется умирать самому Александру Христофоровичу.

Генерала привыкли видеть у царевича. И даже смирились. Говорили, будто лет двадцать назад дежурный флигель-адъютант защитил шкодливого великого князя от побоев его воспитателя Ламздорфа. Так что теперь в чести.

Елизавета Андреевна попыталась спросить, но получила в ответ:

– Никогда не заводи об этом речь.

И успокоилась. Муж сам знает, как правильно.

Однажды Шурка сказал ей:

– Сегодня его высочество задавал мне вопросы о положении казенных крестьян под Воронежем. Я не осмелился солгать. Посмотрим, что будет дальше.

Каких бедствий он опасался? Чьей немилости?

На следующий вечер великая княгиня выглядела рассеянной и грустной. Едва слушала музыку. Не хлопала во время выступления итальянского тенора. Кивала невпопад.

– Мне нужно с вами поговорить, – наконец сказала она, уже привычно беря Елизавету Андреевну под руку и направляясь в Зимний сад.

Тут, между кадками с пальмой и араукарией, выяснилась причина беды.

– Мы хотели жить своим домом. Николя поэтому и выпросил для нас Аничков. Очень тяжело у всех на глазах! А теперь выходит, шагу нельзя ступить. Обер-гофмаршал, наш управитель, князь Голицын в большом доверии у maman и с большим же самомнением. Смотрит на Николя как на мальчишку. Делает нам замечания. Даже публично. Прислугу запугал. И доносит. Вдовствующей императрице. Ведь мы ее любим! Но так нельзя! Каждое наше слово перетолковывают в дурном смысле.

Молодая женщина готова была заплакать.

– Простите меня за эти неуместные откровения. Но мне не у кого спросить. Даже домой написать некому. Мама умерла рано. Нас считают очень дурно воспитанными. Вдруг то, что я говорю, тоже от плохого воспитания? – Царевна уставилась на гостью большими страдающими глазами. – Но мне кажется, так не должно быть. Я не имею права соглашаться. Потеряю дом – потеряю Николя. Он нигде не будет чувствовать себя в безопасности!

Госпожа Бенкендорф помолчала. Чего от нее хотят? Чтобы она осмелилась вмешаться в дела августейшей семьи? Храни Бог! Но эта девочка, такая молоденькая и хрупкая, одна против целого света, за своего дубину Николя!

– Это ваш дом, – твердо проговорила Елизавета Андреевна. – Ваш и вашего мужа. Здесь будут только те порядки, которые вы сами заведете. Вы в своем праве.

Великая княгиня просияла.

– Вы сняли камень с моей души. Я буду требовать нового обер-гофмаршала. Пусть обижаются и говорят нелестно. Я ведь не посягаю на дела, до меня не касающиеся. Но тут не могу уступить.

Вечером Елизавета Андреевна поведала мужу о беседе. Он закряхтел, засопел, заворочался, потом позволил жене взять себя за палец.

– Шарлотта и сама бы так сделала. Просто нуждалась в поддержке. Не смотри на нее, как на наивное дитя. Им с Никсом уже многое пришлось пережить от придворного общества. Пробовали даже внушить великому князю, будто ребенок не его.

Молодая женщина поразилась: зачем? Муж опять повздыхал.

– Заметили, что он привязан к супруге. Значит, ее мнение будет иметь для него вес. Хотели вывести из-под возможного влияния. Дать другое. Более выгодное.

– Любовницу, что ли? – догадалась госпожа Бенкендорф.

Александр Христофорович кивнул.

– Сделать людей несчастными только для того, чтобы ими управлять?

– Только! Со старшим братом это получилось. Хотя он до сих пор в душе любит императрицу.

Елизавета Андреевна лежала с открытыми глазами и не знала, куда деваться от подобных откровений. Но все-таки любопытно.

– И что? Он поверил?

– Кто? – Шурка уже засыпал.

– Его высочество.

Новое кряхтение.

– Закусил удила. Помчался в Вильно. Там перед высочайшим смотром загонял полк до седьмого пота. Чуть не встрял в дуэль. Сам себе заехал палашом по ноге, потом хромал месяц… А она взяла и поехала за ним. И как-то все сладилось. – Муж нашел в темноте лицо Елизаветы Андреевны и чмокнул ее в кончик носа. – Не забивай себе голову.

На следующий день в городе только и разговоров было о внезапной рокировке окружения великокняжеской четы. Голицына убирали. Кого ставили, неизвестно. Царевну обвиняли в упрямстве, капризах, неблагодарности императрице-матери. Будто бы Мария Федоровна, услышав требования снохи, даже взялась за сердце… А уступчивость объясняли только тем, что супруга третьего из великих князей – как-никак урожденная прусская принцесса, и ее просьбы уважают ради союзников.

Елизавета Андреевна мало прислушивалась к толкам. Но когда муж явился из дворца и сообщил, что завтра им приказано возвращаться в Воронеж, она все же спросила:

– Это из-за меня?

Александр Христофорович махнул рукой:

– Считают, что знакомство с нами дурно повлияло на семью Николая.

– Конечно, дурно! – рассмеялась достойная дама. – Ты рассказал его высочеству о казенных крестьянах. Я посоветовала прогнать обер-гофмаршала. Поедем-ка домой. Надоел мне твой Питер, сил нет!

И они уехали. При чем с каждой верстой до Воронежа госпожа Бенкендорф все больше веселела и приходила в себя. Гарнизонная жизнь одно. Придворная – другое. Первую она понимала. Последняя казалась ей опасной и исполненной всяческих пороков.

Шурка только вздыхал. Он тянул лямку без жалоб. Но хорошо понимал, где на самом деле его место.

* * *

Впрочем, и Воронеж оказался недурен, если обжиться. Их загнали в городок Павловск, чье название, будто в насмешку, напоминало о загородной императорской резиденции.

Елизавета Андреевна умела пускать корни: обрастать связями, хозяйством, вещами, слугами. Через месяц дивизионный командир понял: если раньше за ним путешествовали два тюка, то теперь не хватает двух подвод.

– Изрядная женщина, – одобрительно говорил Потапыч.

Она ухитрялась экономить, наладив жизнь с открытым столом и дивизионными обедами. Как? Шурка не вникал, боялся сглазить.

Раз он заметил, что во двор въезжают телеги, сопровождаемые знакомыми с виду мужиками. А барыня, в накинутой на плечи шали и с выставленным вперед, как ядро, животом, принимает груз по описи. Выяснилось, староста из Нижнедевичьего послал гостинцы.

– Ты что, мать, меня с Бравиным равняешь?

Елизавета Андреевна глянула на мужа сердитым оком.

– Я, между прочим, одну телегу из трех забираю. Ты для них и опора, и защита. Пока дивизия здесь, казенных никто не разорит. Посмотри здраво. Ведь твои же дармоеды – капитаны и полковники – сожрут!

Против этого нечего было возразить.

Приспело время рожать. У Елизаветы Андреевны собрались дивизионные дамы. Позвали врача, фельдшера и даже, тайно от мужа, одного конюха-умельца, который ловко принимал жеребят.

Без лишних охов и ахов вся честна компания затворилась в доме, а командир сидел в штабе и изображал, будто подписывает ордера. Он думал, что дело долгое. Ну, часов 12, не меньше. Но Елизавета Андреевна рожала в третий раз и, как сказала потом, боли те же, но быстрее. Хлоп, и все.

Никакой особой слабости или горячки. Крепкое казачье сложение. Через три часа госпожа Бенкендорф уже ходила, распоряжалась и пребывала в каком-то возбужденном недовольстве. Что объяснялось результатами: девочка. Опять! Третья!

Званые и незваные помощники постепенно ретировались, оставив генеральшу одну. Пусть, как хочет, объясняет мужу промах. Он ведь, ясное дело, ждал наследника.

Сказать по совести, Шурка никого не ждал. То ли рассеян. То ли перегружен делами. Ну рожает и рожает. Чего под руку лезть?

Ему сообщили радостную новость. Он побросал ордера и ринулся домой. Уже нашли кормилицу, которая в красном повойнике расхаживала по детской и держала на руках крошечное счастье. А за ней гуськом поспевали сестры Бибиковы и ныли: «Дай посмотреть! Дай посмотреть!»

Отец в отличие от них не испытывал желания заглянуть под атласное одеяльце. Девочка должна быть красивой, это мужчине все равно: лошадь не шарахается – и славно! А вдруг пошла в него? И ресницы, и брови светлые. Моль молью!

– А вот и папа к нам пришел! – радостно возгласила кормилица и поднесла ворох пеленок к генералу. – Ой, какие мы шустрые! Ну дай, дай папе ручку!

Ужас Бенкендорфа усилился, когда из складок ткани выпросталась невозможно маленькая рука с пятью – точно пятью, как у человека – пальчиками. «Она вся такая красная?»

Оказалось, вся. Но и ресницы, и волосы на голове, как у мамы – вороново крыло. Шурка возликовал. Его чадо Господь не забыл раскрасить!

Чмокнув существо в кнопку-носик, генерал отправился искать жену. Чтобы выразить, так сказать, всю глубину и ширь своего восхищения.

Барыня в чулане.

Ну да, скоро обед. Хотя могла бы послать кого-нибудь другого.

– Лиза!

Ответа не последовало.

– Лиза!

Ей не дурно там? Стали ломиться.

– Пусть все уйдут. – Голос у хозяйки был какой-то придушенный. Глухой и без намека на радость.

Бенкендорф знаками отослал слуг. Чего это она?

Дверь растворилась. За ней никого. Генерал вступил в прохладную, пахнущую чесноком и колбасами темноту.

– Ну мы в прятки будем играть?

В этот момент что-то плоское, деревянное и ребристое с такой силой звездануло его по физиономии, что мир на мгновение поблек. А когда Шурка опомнился, Елизавета Андреевна уже успела выскочить из чулана и щелкнуть задвижкой с другой стороны.

Сколько он ни бился, сколько ни орал – без толку. Ему не хотелось высаживать дверь – все-таки у себя дома. А главное – он не понимал происходящего. Может, баба умом тронулась?

В расстроенных чувствах генерал сорвал с крюка одну колбасу и начал чавкать.

– А если мне в нужник припрет? Нельзя же среди еды.

На противоположной стороне послышались семенящие шажки.

– Би-би, что там творится? Где мама? Почему она…

– Дай слово, что мама не пострадает.

С какой стати? Отчего ей страдать? От угрызений совести?

– Вышибаю дверь, – пообещал отчим.

Задвижка щелкнула, и Катя, совсем как мать, отпрыгнула в сторону. Шурка с шишкой на лбу и расквашенным носом выскочил из кладовки. Он бросился на поиски Елизаветы Андреевны и застал ее у окна в столовой – вжавшуюся в стену и выставившую вперед ребенка, как щит. На ее обычно спокойном лице застыло выражение покорной обреченности.

– Лиза, ну зачем вот так было делать? – слова застыли у него на губах.

Женщина смотрела на мужа чужими глазами, в которых не читалось ничего, кроме страха.

Сзади в комнату вступили Катя и Олёнка.

– Только тронь ее, – старшая держала в руках ухват, слишком большой и клонивший ее на сторону.

– Я так заору, что у всех из ушей и носа кровь пойдет, – пообещала младшая.

Бенкендорф повернулся к ним.

– Ну-ка марш к себе! Я что сказал?

Его голос не располагал к шуткам. И, видимо, впервые с начала знакомства был по-настоящему серьезен. Девчонки послушались.

Шурка снова повернулся к Елизавете Андреевне. Ему было страшно поднять на нее глаза. Неужели он всю жизнь будет расплачиваться за глупости и подлости господина Бибикова?

– Лиза, я никогда не смогу тебя ударить.

Она не очень-то поверила. И к себе не подпустила, отступив по стене в сторонку.

– Мне все равно: девочка или мальчик. Тут как Бог дает, – вновь попытался муж. – И я никогда не хотел сына.

– Почему? – насупилась жена.

– Это трудно объяснить, – он отодвинул один стул и сел за так и не накрытый стол. – Я видел всякую дрянь. И делал разную дрянь. Я не хочу, чтобы кто-то еще через это проходил. Мой родной человек. А мальчику придется.

Елизавета Андреевна вздохнула. Кажется, она поверила. Подошла поближе, неловко держа младенца, похлопала мужа по руке.

– Девочки рожают. Думаешь, я не молилась каждый раз: только не дочь, только не дочь, пусть не знает такой боли.

Оказывается, они были похожи еще больше, чем думали раньше!

– Мы не можем подстелить им солому. У всех свои скорби. Ты правда рад, что девочка?

– Ужасно.

Когда мадемуазели вновь заглянули в комнату, родители сидели рядом, рассматривали сестренку и всерьез обсуждали брачные партии. Они уже именовали ее Аней, в честь покойной матери мужа.

На утро Шурка отыскал орудие преступления. Это была такая плоская ребристая доска с ручкой, которой слуги гладили льняное белье, предварительно намотав его на скалку. Бенкендорф сломал дрянь через колено и выкинул на двор. Там ее обгадил одноглазый кот Потемкин. На сем страшная месть завершилась.

Но генерал навсегда запомнил, что рука у его благоверной тяжелая, а девчонки готовы горой стоять за мать. Хотя и его авторитет признают. Что радовало.

С этого дня их согласие нарушалось лишь изредка и по мелочи. Через год Елизавета Андреевна родила четвертую дочь. На сей раз Марию – в честь вдовствующей императрицы.

Бенкендорф коснел в гарнизонном бытии, находя вокруг много приятности, а не один абсурд, как было прежде, когда семья не скрадывала мерзостей внешнего мира. Во всяком случае, это было самое спокойное время, позволявшее невозбранно глупеть и толстеть.

Но вот пробил час. Его тихое и безмолвное житие оказалось оценено. А, может, опять напомнила Мария Федоровна? Без нее еще ни одно Шуркино назначение не обходилось.

Из столицы пришло именное повеление, повергшее Александра Христофоровича сначала в радостный трепет, потом в размышления и, наконец, в тихую печаль, близкую к унынию.

– Собирайся, мать, – сказал он вечером, явившись со службы. – Едем в столь нелюбимый тобой Питер.

Елизавета Андреевна надулась: Рождество она рассчитывала провести, как обычно, в Водолагах. И девчонкам там веселее!

– Праздники можно справить под Харьковом, – согласился муж. – Но потом в столицу. Я назначен начальником Штаба Гвардейского корпуса.

Она раньше радостно вскрикнула, чем поняла произошедшее. Кто бы мог подумать, что назначение – просто взлет – нужно пережить. Приноровиться. Смириться с ним. Плакала их тишина, плакал милый домик, плакали покой и полное взаимное доверие. Оба понимали это и потому, молча, не показывая друг другу, плакали сами. Чем-то еще придется заплатить?

Авентюра девятая. Тщетные упования

Мы верили по той простой причине, что это соответствовало нашим самым заветным желаниям. Я не могу надивиться нашему глупому, необъяснимому спокойствию. Ужасная действительность оставила далеко за собой все предполагаемые опасения. Ослеплявшая нас блестящая декорация рухнула.

Анна Потоцкая. «Мемуары»

Весна 1813 года. Варшава.

В Варшаве Бенкендорф встретил Яну. Она носила траур по всем полякам, погибшим в Великой армии. И… по еще живому Юзефу Понятовскому[53], который, оказывается, уехал вслед за императором формировать новые полки, но был уверен в своей скорой смерти на поле брани.

Черное бархатное платье очень шло к глазам графини, придавая взгляду необычайную глубину и трагизм. Генерал-майор явился в дом ее свекра графа Потоцкого, чтобы объявить о взятии под стражу сына хозяина – Александра. Его приняли холодно, с заметной вынужденностью и даже с демонстрацией высокомерия побежденных. Но Шурку это уже не трогало.

Кругом говорили о горе, о рухнувших надеждах, об ослеплении нации, которая верила, потому что хотела верить. От русских ждали всяческих зверств. Австрийцев проклинали за предательство. Генерал Шварценберг сдал неприятелю Варшаву, хотя Вена еще не вышла из союза с Бонапартом. Какой позор!

О том, что император Александр распорядился, вступив в польские пределы, не мстить за Москву, – ни слова. Подачки победителей не могли вызвать ничего, кроме презрения!

Словом, Александр Христофорович стоял в доме Потоцких и смотрел на графиню, которая при свекре разыгрывала спектакль: мы незнакомы.

– Ваш супруг, мадам, служил в оккупационной администрации в Вильно и схвачен.

– Мы называли ее своей администрацией, – молвила маленькая принцесса, как бы разжевывая слова. – Все, что устраивал для нас великий человек, тотчас становилось своим.

Бенкендорф не намеревался пускаться в прения.

– Так или иначе, граф Александр пленен моим отрядом и привезен теперь в Варшаву. Вы можете увидеться.

По лицу Яны скользнула тень досады.

– Я не встречалась с отцом моих старших детей уже около двух лет.

«Если вам угодно обменять его голову…»

«Мадам, вы слишком высоко себя цените».

В той, прошлой, жизни он любил дразнить ее. Но такие слова не могли быть произнесены в присутствии свекра.

– Молодой человек…

– Генерал-майор граф фон Бенкендорф…

– Господин генерал-майор. – Услышав о сыне, старик сразу потерял и воинственный вид, и прямизну спины, которой щеголял минуту назад. – Что я должен сделать, чтобы повидать моего мальчика?

– Ничего, – Александр Христофорович покачал головой. – Я пришел сообщить, что вас пропустят.

Будь перед ним другие люди, в другой стране, он бы добавил: «По доброму знакомству с домом». Но сказал:

– Из благодарности за оказанный нам прием старой кастеляншей в Белостоке.

Это было понятно. Хозяин чуть расслабился и пригласил неприятного гостя к столу. Яна метнула на обоих убийственный взгляд. По ее мнению, такой шаг был лишним. Ронял ее в собственных глазах.

– Честно говоря, мы ждали австрийцев, – садясь, молвил старик. – А вышло, нашим барышням опять танцевать с русскими.

«А им не все равно, с кем танцевать?» – мысленно огрызнулся Бенкендорф.

Привели детей. Старшие сами сели за стол рядом с гувернерами. Младшего Морица усадила нянька. Шурка только взглянул на него и опустил глаза в тарелку. Еще один! Узенькое личико, светлые, как пушок, волосы, блеклые глаза в венце белесых же ресниц. И этот трафарет – отпрыск де Флао? Жаль, в Москве генерал вторично не сломал Шарлю нос.

– Мой младший сын Мориц, – произнесла маленькая принцесса, почему-то считая нужным представить именно этого ребенка в ущерб двум старшим. – Вы понимаете, в честь кого он назван?

«Да уж не в честь меня!»

– Разительное сходство с отцом, не правда ли?

Бенкендорф с усилием кивнул.

– Я надеюсь воспитать его истинным поляком, – в голосе Яны звучал укор. – Несмотря на капризы крови.

– Дитя перенимает национальность с молоком матери, – выдавил генерал-майор.

– Юзеф завещал ему коронационную саблю, нашу семейную реликвию. И одно обширное имение. Там я намереваюсь возвести храм для хранения национальных святынь. Например, знамен, которые польские полки все-таки не потеряли в Московском походе. Они разорваны картечью. Обагрены кровью храбрецов. Но не пропали! О ступени этого храма молодые поколения, слыша о бедствиях родины, придут точить сабли. И мой сын, клянусь, окажется среди них.

– Яна… – Несчастный свекор графини, если и разделял ее чувства, никак не хотел ссориться с человеком, давшим слово чести допустить его к сыну. Хотя какая у русских честь?

– Мне больно слышать, мадам, – мягко проговорил Бенкендорф, – что ваше сердце осталось глухо к благородству моего государя. Ведь и Варшава, и вся Польша могли бы разделить участь Москвы, где ваши соотечественники…

– Не смейте! – графиня чуть не вскочила, но вовремя удержала себя. – Юзеф говорил, что когда его войска входили в вашу столицу – огромный, богатый, брошенный город – то ни один, слышите, ни один солдат не покинул строй для грабежа!

– Мне жаль вас разочаровывать, – Шурка давно потерял желание спорить с ней. – Но ваши соотечественники вели себя, как звери. Пытали священников, насиловали женщин, убивали мирных жителей.

Яна вспыхнула. Ей казалось такое невозможным. Или скорее ненужным в том мире героизма и скорби, который царил в душе. Досадные глупости не могли ничего поколебать, но на них следовало ответить.

– Пусть! – воскликнула она. – Пусть. Вы заслужили. Ваши священники – насмешка над верой. Ваши женщины, – презрению, отразившемуся на лице графини, не было границ. – Ваши мирные жители… Разве в стране, где мужики с вилами выскакивают на армейские части, есть мирные жители?

– Вообразите. – Гость сделал скучное лицо. – Благодарю за прекрасный обед. Надеюсь видеть вас завтра у Пражского моста. Там стоит Летучий корпус. Направляйтесь прямо в штаб. Назовите мое имя. О вашем приходе предупреждены.

Они встретились раньше. Той же ночью. Маленькая принцесса не могла ждать, но не свидания с мужем.

– Вы видели? Видели? – шептала в темноте женщина. – Я презираю вас за этого ребенка. Он должен был принадлежать Шарлю.

Бенкендорф покрывал быстрыми горячими поцелуями ее шею.

– Вы не осмелитесь внушить ему свою злобу. Не будет Бонапарта. Будет новый мир…

– Новый мир – только продолжение старого. Мы останемся рабами. – Губы графини жадно шарили по груди любовника.

– Государь хочет подарить вам свободу в обмен на верность.

– Верность – уже несвобода. Мы не хотим вас. Не хотим.

Если бы она так крепко не держала его за плечи, то генерал подумал бы, что его отталкивают.

– Неужели вы не понимаете, как унизительны ваши подачки? Как чудовищно, что вы ничего, ничего не сделали с Польшей!

– Вам хотелось убийств и крови? – Шурка рывком оседлал графиню и погнал без пощады.

– Вы столько раз устраивали здесь резню!

Их тела двигались не вместе, а как бы навстречу друг другу, сшибаясь и причиняя боль, отдававшуюся до кончиков пальцев.

– Вам все нехорошо? – Бенкендорф наступил рукой на волосы графини, пригвоздив ее голову к подушке.

– Нам нехорошо, что вы есть. И что вы можете сделать зло, даже если не делаете его сейчас.

Яна чуть подалась на него, дернулась нижней частью тела и начала оползать, ловя свое удовольствие. Генерал не позволил ей, догнал в пару рывков и только потом сам отклонился.

На утро он своей властью отпустил графа Александра Потоцкого. Тот, конечно, служил Бонапарту, но на интендантских должностях и больше разворовал, чем помог французам.

Ребятам же логика командира была понятна: пришла баба, провела ночь, получила мужа.

* * *

Декабрь 1812 года. Варшава.

Поляки – лучшая кавалерия в аду. Но без лошадей на что они похожи? Через Вильно пешком прошло то, что некогда именовалось Великой армией. Солдаты брели по улицам, одетые в священнические ризы, с нахлобученными на голову дамскими шляпками, в волочащихся по земле мехах. Переставляли босые, обмотанные дерюгой ноги и ничуть не стеснялись своего безобразия.

Там, где были сильны польские настроения, на эти ошметки войск взирали с горчайшей скорбью. Графиня Анна Потоцкая почти все время пребывала в Наталине – прекрасном имении, которое оказалось в ее руках после замужества, или в доме свекра в Варшаве, лишь вынужденно являясь на приемы французского посольства и то, облекшись в траур.

Ей говорили, что это неудобно, не подходит летам и смущает союзников.

– Хозяев, – с легкой грустью отвечала она.

Сердце поляка на шелковой ленточке привязано к Галлии. Но одна поездка туда убеждает: обожание лишь дозволено. Анна не раз слышала про путешествие пани Валевской. Дома ее чествовали едва ли не как «факсимиле императрицы» – тень, почти супругу Бонапарта. Красавица того же ожидала в Париже. Но оказалась затерта в самом хвосте процессии придворных дам. Ее не допустили на глаза Жозефины. А при Марии-Луизе, пожалуй, остановили бы на заставе.

Дома говорили, что поездка «научила графиню держаться со скромным тактом». Справедливо для любой польки, вернувшейся из Мекки своего сердца. Анна страдала молча. Она разъехалась с мужем, который холодно смотрел на рождение Морица.

Наталин, один богоданный Наталин был ее утешением. Здесь делал первые шаги любимый сын. Никогда губы графини не произносили имени ребенка иначе, чем «Морис». Ни за что внук Талейрана не должен был усомниться в высоком покровительстве.

В эти дни в сердце Анны пришла новая любовь.

Спешно спасаясь от русских орд, в Варшаву прибыл Юзеф. И маленькая принцесса, бросив обожаемое поместье – парки, аллеи, островки, беседки – поспешила в столицу. Лишь бы увидеть князя своими глазами, поддержать, выказать сочувствие.

О, Юзеф, Юзеф! Бесстрашный и безупречный. Истинный король, не носивший короны. Истинный друг, сознававший всю гибельность своей дружбы к Бонапарту. Такое же факсимиле монарха, как Валевская была факсимиле жены.

Графиня бросилась в Краковское предместье, во дворец Понятовских. Она хотела видеть его, и только из этих честных уст услышать страшную правду.

Ее пустили легко. Вход женщин к герою был неограничен, и Яна с досадой поняла, что не первая. Но на правах близкой родственницы, чье высокое положение не подвергается колебаниям ни при каком режиме, она могла бы оттеснить всех. Кажется, Юзеф тоже так считал, потому что немедля выслал гостей и принял графиню один, полулежа на диване, что вполне извиняла его забинтованная до бедра нога. Он вывихнул ее, сходя с коня, и всю дорогу проделал лежа. Страдающий рыцарь. Может ли быть что-то желаннее?

Князь смутился и принес гостье тысячу извинений. Его белая рубашка с накинутой сверху уланской курткой как нельзя более шла к изможденному лицу и темным отросшим волосам. Он осунулся, отчего казался моложе.

– Помните, как мы с вами танцевали в Париже? – спросил Юзеф с ласковой улыбкой. – Теперь уж мне не отплясывать. Буду надеяться по крайней мере, что смогу ходить и ездить верхом.

Яна попыталась сказать, что ходить с ним и ездить верхом хочет куда больше, чем танцевать. Но Юзеф поднял палец и прижал к губам графини. Он все знал.

– На Масленице у вас будут австрийские офицеры. Правда, не такие любезные, как французы. Но тоже сносные танцоры.

– Вы еще можете шутить? – возмутилась Яна. – Говорите же, говорите, как есть. Мы погибли?

Лицо Юзефа изобразило страдание.

– Не так скоро, мадам. Куда медленнее, чем хотелось бы нетерпеливым душам, вроде нас с вами. Пьеса подошла к концу. Но пятый акт может тянуться год или два.

Маленькая принцесса ахнула. Ей легче было умереть сразу.

– Расскажите, что творилось здесь? Наши письма не доходили?

Он не знал. Это было чудовищно, но он не знал!

До Смоленска все шло блестяще. Через город сновали курьеры с бюллетенями для парижской «Монитор», они сообщали только о победах. Ничего о потерях и дезертирстве, но много-много о чудесах храбрости, которые поляки совершали, как всегда!

После взятия Смоленска армия подошла к границе старой Польши – к тем землям, которые следовало вернуть, чтобы служить могущественной опорой цивилизации, последним барьером хищному хаосу, напиравшему с Востока.

Известия для «Монитор» уверяли, что неприятель спасается бегством. Но сердце у графини почему-то постанывало. Там, далеко, был де Флао. Там же, но еще ближе к пеклу, – Юзеф. Почему она думала о нем? Может быть, потому что с ним соединялись мысли о Польше? А может быть, потому что он сам и был Польша – гордая, израненная, свято уверенная в победе.

Неладное заподозрили, только узнав о пожаре Москвы. Очень немногие, и среди них почтенный свекор графини, проявили дальновидность и заговорили о бедствиях, которые ожидают армию. Теперь бюллетени шли только через Берлин, минуя Варшаву. А письма польских солдат и офицеров, отправленные по почте, перехватывались и уничтожались. Наступила стена молчания. Которая многим должна была бы открыть глаза.

Ужасная действительность далеко превзошла самые худшие ожидания. Русские въехали в Польшу на хвосте французской армии. Бежать было поздно. Декорация рухнула на головы зрителей.

– При таких обстоятельствах вы не теряете надежды? – Маленькая принцесса во все глаза смотрела на Юзефа.

– А что еще остается? – он сжал ее руку своей большой сильной ладонью. – Я оплакиваю всех, кого увел отсюда. Но остаюсь верен великому человеку, которого рок, иначе не скажешь, вопреки всем разумным доводам, повлек на восток. Там в борьбе со стихией были похоронены наши надежды.

Яна заплакала. Приподнявшись на локтях, князь стал утешать ее.

– Вы пожертвовали всем, но вы считаете спасение еще возможно?

– Вряд ли, дитя мое, – Юзеф вздохнул. – Но можно умереть с честью. Вы не в силах даже вообразить, какая грызня среди маршалов. Какой позор! Каждый спасает себя. Стоило могуществу поколебаться, и те, кто протягивал руки за короной, спешат отвернуться от него.

– А вы? – Яна вопросительно заглянула кузену в глаза. Она уже не сидела на стуле, а стояла перед его скорбным ложем на коленях.

Юзеф наклонился и коснулся ее красных, как малина, губ.

– От вас пахнет солнцем и ягодами, – рассмеялся он. – Бьюсь об заклад, последние несколько месяцев вы провели в деревне. Среди сосен.

– А вы? – требовательно повторила Яна.

– Я останусь верен, – горько усмехнулся князь. – Я, кто имеет полное, неоспоримое право на польскую корону. Я, не получивший ее в то время, когда он раздавал немецкие престолы и венцы своим маршалам и генералам.

– Почему же вы молчали? – графиня как зачарованная смотрела на кузена.

– Потому что настаивать было бы невежливо, – с самым серьезным видом отвечал Юзеф. – Корысть убивает доверие. Он все знал. И, возможно, думал, что мне нужна одна Польша.

– А вам? – Анна не то чтобы не понимала: хотела понять все до конца. Как дети пьют молоко из вечерней кружки – до донышка.

– Мне нужна была Польша под его знаменами. Я хотел бы умереть, глядя на этого человека.

– Но погубить страну…

– Разве я ее погубил? – в голосе князя звучал упрек. – И разве лучше прозябать в спячке унижения? Взгляните, как все пробудились для высоких чувств. Мы жили.

– Истинно жили, – подтвердила графиня.

– С восемьсот шестого по нынешнее время. Шесть лет.

– Шесть каких лет!

Свободной рукой Юзеф неожиданно обнял гостью и, запрокинув ее голову, жадно впился поцелуем в полуоткрытый, восторженно дышавший рот.

Было ли то приглашение умереть вместе? Нет – сама жизнь на кончике сабли. На лезвии. Когда все чувства осознанны и ярки.

Никто не побеспокоил их. Ни одна душа не заглянула в дверь. Яна ли отдала себя? Юзеф ли принял? Полно, без остатка. Разлившееся желание затопило боль вывиха, и она только обострила удовольствие, сделала его более ценным, жертвенным, чистым.

* * *

С того дня Яна на правах кузины часто посещала дворец князя. Он уже опирался на костыль. Много шутил о преимуществах смерти во цвете лет. Презирал старость с ее недугами. Говорил, что и больной ноги достаточно.

– Я скоро уеду, душа моя. Как только соберу разрозненные остатки польской армии и закончу первую организацию войск.

Графиня страшилась разлуки. И, как могла, ободряла возлюбленного, вспоминая самые незначительные эпизоды с его участием, о которых вычитала в «Монитор».

– По-вашему, всеми победами император обязан мне? – смеялся Юзеф. – А поражениями?

– Холоду, – без тени сомнения отвечала Яна. – И собственному безрассудству.

Не этой же орде татар! Грех был с ней не согласиться.

Тем временем в столовую, где князь угощал родных обедом, вступил дворецкий и доложил, что несколько солдат пришли к дворцу вручить своему командиру оставшиеся после похода знамена.

Гости немедленно поднялись и последовали за хромым хозяином на ступени дома. Там им представилось зрелище возвышенное и жалкое одновременно. Ни у одного из пришедших не было теплой одежды и обуви. Некоторые счастливцы раздобыли сукна обернуть ноги. Но все выражали готовность хоть завтра, хоть сейчас идти в новый поход.

Когда Понятовский показался на крыльце, раздались крики:

– Да здравствует князь! Мы еще повоюем!

Израненные храбрецы начали складывать к его ногам полковые знамена. Со скорбью и нежностью, как матери расстаются с детьми. Грустно улыбаясь, князь заметил, что не хватает одного.

– Оно здесь! Здесь! Подайте «кукушку»! – послышались голоса. С древка сорвало ядром фигурку птицы, и знаменосец стыдился показать флаг.

Солдаты вытолкали вперед молодого парня с рукой на перевязи. Он вытащил из-за пазухи какие-то лохмотья. Это и была «кукушка». Юзеф ободряюще похлопал знаменосца по плечу и бережно принял у него полотно. Поцеловал кромку и положил к остальным.

– Что ж, хоть знамена вернулись домой.

Бедолаги загудели, уверяя, что пушки еще в пути, вот-вот прибудут.

– Они задержались дня на два, не больше. Когда все лошади пали, мы сами впряглись и тащили их.

Князь отдал солдатам все имевшиеся у него деньги, потом пригласил отобедать во дворе, где дамы уже накрыли стол. Служивых угощали шампанским, а те удивлялись, чего с ними так носятся, ведь они всего-навсего выполнили свой долг.

– Несчастные кричат, что пойдут за мной в ад, – прошептал Яне на ухо князь. – Ведь я туда их и веду. – На его ресницах дрожали слезы.

* * *

10 декабря в Варшаву прибыл император. В зеленой бархатной шубе с золотыми шнурами, в собольей шапке, надвинутой на самые глаза, Наполеон вышел из кареты у Пражского моста и никем не узнанный миновал Краковское предместье в самый разгар торга, когда повсюду толпился народ. Уму непостижимо!

Вместо того чтобы направиться во французское посольство, он инкогнито занял номер в гостинице «Англетер» и пригласил к себе на совещание только очень нужных людей, среди которых оказался и свекор графини.

Семья изнывала от нетерпения.

Через два часа старик вернулся потрясенный, с посветлевшим лицом и объявил, что не все потеряно.

– Но что же он вам сказал? – всплеснула руками Яна, сама готовая бежать через весь город, чтобы видеть кумира и запечатлеть для потомства малейшие оттенки его речи.

– Он не скрывал, что положение ужасно. Винил себя. Говорил, что слишком доверился своей звезде. А в России она не светит. Но неумолимые стихии не властны над ним в Европе.

– У него нет армии.

– Он ее соберет. – Старик торжественно взял руки невестки в свои трясущиеся от волнения ладони. – Император не сломлен неудачей. Не потерял бодрости духа. И нам стыдно терять надежду.

Графиня слушала свекра с радостным недоверием.

– Ах, Анна, силы Франции воистину огромны. Его Величество остался совещаться с послом Коленкуром и князем Юзефом.

При последнем имени граф укоризненно посмотрел на невестку, но более не произнес ни слова.

На следующее же утро та поспешила во дворец Понятовского. Князь ходил по кабинету, с усилием опираясь на трость. Сумрачный и даже убитый больше обычного. При виде Яны он улыбнулся, но не протянул ей руки. Точно жизненные силы оставили его.

– Мы советовали заключить мир, – прямо сказал Юзеф. – Теперь это было бы наиболее выгодно. И спасительно для нас.

Он обнял гостью за плечи и продолжал еще более убито.

– Император спросил меня: мир или война? Я сказал: мир сейчас, чтобы после вновь взяться за оружие. Он посмотрел на меня, как на труса, и бросил: я предпочитаю заключать мир только после победы.

Юзеф рухнул на диван.

– Если сию минуту, не откладывая, подписать мир, русские не дойдут до Варшавы. И все мы будем избавлены от участи сто раз более горькой, чем смерть.

Яна бросилась утешать возлюбленного. Называла тысячи извинительных причин, заставивших Наполеона быть резким. Подумает и одумается!

– Наверное, до него дошли известия о постыдных предложениях, сделанных мне русскими и пруссаками, – рассуждал Понятовский. – Царь прислал столь выгодные для Польши условия – конституция, прежние границы – что, отвергнув их, я думаю, а не совершил ли куда большего предательства?

Глаза Яны округлились.

– Конституция? Старые границы? Но ведь вы…

– Я ему не верю, – просто ответил князь. – Даст, чтобы отнять, когда мы будем слабы без Франции. Я ответил, что ценой бесчестья ничего не надо.

Графиня выпрямилась, в ее глазах сияло торжество.

– Вы только показали свою возвышенную душу! И обняли ею душу нашей родины, спасая всех от гибельного соблазна.

– Если бы так, если бы так, – задумчиво произнес Понятовский. – Позавчера приезжал князь Антон Радзивилл, муж сестры прусского короля. Они еще не воюют, но уже выгадывают. Сулят мне корону.

Графиня собрала губы в красную точку.

– С этого следовало начинать. И не им. А Наполеону.

– Радзивилл сказал, что настал момент, когда мое право занять престол ни у кого не вызовет возражений. Власть монарха у нас выборная, а выберут меня. Никого другого. Соседи не бросят упрек доблестному полководцу, который решит уйти из-под французских знамен, чтобы развернуть свои.

Яна испытующе смотрела на князя. Было видно, что ему хочется, но он никогда не пойдет на сделку с совестью.

– Я сказал, что не отделю судьбы своей родины от судьбы Наполеона, который один на всем свете протянул нам руку помощи.

Увы, небескорыстно. Оба это понимали, но молчали, ибо что говорить о ясном?

Любовники расстались очень тихо и очень нежно. Спустя пару дней Юзеф уезжал в Краков формировать новые части. Он пришел во дворец Потоцких проститься. Князь был уверен, что не вернется и даже написал завещание. Яне как близкой родственнице досталось поместье Яблонна, которое графиня могла украсить по своему вкусу.

– Не вздумай жалеть обо мне, – мягко сказал Понятовский плачущей подруге. – Если суждено умереть в бою славной смертью, это счастье, уйти полным сил и не видеть страданий отечества.

– Юзеф, – Анна задержала на сердце его руку. – Не знаю, как для кого, а для меня вы были истинным королем.

Он рассмеялся.

– Вспоминайте обо мне как о друге и чуточку как о любовнике. Большего я не заслуживаю. – Понятовский поднял на руки младшего сына графини. – Ну, Мориц, надеюсь, в один прекрасный день мама нашьет тебе на грудь кокарду с белым орлом и расскажет о дяде Юзефе.

Малыш мотал головой, вовсе не понимая, отчего все плачут в такой ясный январский денек, когда небо ярко-голубое и снег скрипит под полозьями щегольских санок. Хорошо бы ехать кататься!

Через неделю русские заняли город.

* * *

16–19 октября 1813 года. Лейпциг.

Лейпциг всегда производил сильное впечатление на путешественников. Даже если они ехали на пушках. Пряничные домики за золотисто-белой стеной. Ратуша, собор, часовая башня под бирюзовой луковицей из старой меди. Шпили, шпили, шпили.

Бенкендорф насчитал не меньше десятка точек, откуда французы, если, конечно, вкатят туда орудия, смогут вести прицельный огонь по улицам, куда – опять же если – ворвутся союзные армии.

Впервые в жизни ему не хотелось участвовать в побоище. То ли юность отсвистела в заднице. То ли не ждал добра. Словом, устал. А война все не кончалась. Уже и целой Европой навалились на корсиканца, а тот трепыхался, устраивал союзникам показательные выучки и тянул из Франции последние резервы, 17-летних призывников, которые и пику-то поднимали не с первого раза.

К октябрю стало ясно: если не додавить чудовище сейчас, три союзных государя разбегутся. Александр не мог вечно уступать и улыбаться, ведь за ним стояла реальная сила. Иосиф, тесть Наполеона, – пропускать русских по красной ковровой дорожке к первенству в Европе. Вильгельму терять было нечего: Пруссия только что воскресла и жаждала реванша, но диктат России оскорблял ее национальные чувства… Общая победа сгладила бы разногласия.

Целый день расставляли войска. Цветные квадраты полков. Линии на флангах. Выкатывали артиллерию. Дальние дымы не означали пока ничего нового – пристреливаются.

Шурке надоело любоваться желтизной лип, багрянцем кленов, темной хвоей елок на левом фланге. Природа хороша в меру. Сегодня она будет мешать. Вот идет эскадрон через ельник, а там стрелки… Ну, скорее уже, скорее! Пора начинать!

У него была бригада в составе кавалерийского корпуса. Наконец-то регулярные войска, которым, если скажешь: влево – не будут переспрашивать, твердо зная, за какой повод тянуть. Крыло Винценгероде упиралось в лес. Сейчас его люди отдыхали, даже если и выдвинулись на позиции. А вчера, 14-го, у местечка Либервольховец накрепко сошлись с кавалерией неприятеля. Там Шурка и оставил бедную Жозефину. Французский кирасир так рубанул кобылу по шее саблей, что и добивать не пришлось. Бенкендорф все-таки достал гада из седельного штуцера. А лошадь оплакал, как Александр Македонский Буцефала, и на ее воображаемой могиле возвел город из костей.

Началось лихо. 16-го туман еще не опал, и утренний холод лез за ворот, когда фельдмаршал Шварценберг двинул колонну русских Барклая прямо на батарею противника. Ай да, молодец! Не своих не жалко! Бенкендорф видел это с левого фланга и изнывал в резерве. Мимо его людей, по свободному месту прошли австрийцы – картинка, как на карте, только стрелку пририсовать! Но их весьма быстро откинули назад меткой стрельбой из укрытия. Наши, неся неоправданные потери, тоже отступили от сотни пушек, бивших в лоб.

– Мир еще вертится вокруг меня! – весело заметил Бонапарт. – Кавалерию Мюрата вперед.

12 тысяч кирасир и драгун. Жуткое, величественное зрелище. Набрав таранную скорость, они снесли остатки полков Барклая и прорвали центр союзников. Все ближе и ближе к злополучному холму Мейсдорф, где три государя наблюдали за битвой. Александр хранил ледяное спокойствие, он свое отбегал. Чего нельзя сказать об Иосифе, поминутно кидавшемся к спуску с холма. Другое дело брат Вильгельм. После пережитого позора он преисполнился стоического фатализма и смотрел на ядра, как на лишнее доказательство собственного ничтожества. Убьют – ладно. Выживет – поглядит.

В какой-то момент Наполеону показалось, что холм накрыт артиллерийским огнем. Смерть врагов означала победу. Больше того – конец войны. Он послал вестового с приказом звонить во все колокола Лейпцига. Сказать нельзя, как это ободрило французов. Но наших только разозлило. Погиб император? Да Бог с ним, с императором!

Шуркина бригада поддержала лейб-казаков Платова. Пошли вперед гренадеры Раевского. Прусская гвардия, видимо, тоже не слишком огорченная потерей короля. Французские кирасиры уже выдохлись, и тут удар батареи с фланга добил их. Преследовать бегущих раскачались и австрийцы.

Солнце давно перевалило за полдень. Потом начало клониться к холмам. И тут с севера подоспел фельдмаршал Блюхер с 50 тысячами пруссаков, которые с ходу вступили в дело.

– Сынки! – прогремел в спину всадникам Папаша Вперед[54]. – Кто уцелеет до вечера, тот дрался, как свинья! Я лично расстреляю его!

Черные бранденбургские гусары понеслись лавиной, сверкая черепами и скрещенными костями на киверах. Впервые в жизни Шурке не было стыдно за соплеменников. Бранденбургцы врубались в каре противника. Гренадеры ходили в штыковые. Городили заслоны из трупов и вели из-за них огонь.

– Засранцы! – вопил старик фельдмаршал. – Фридрих жив! Жива королева Луиза!

Все, кто мог наблюдать эту резню издалека, затаили дыхание. Бонапарт приказал выдвинуть против пруссаков вюртембергскую кавалерию. Но та осталась стоять. С расстояния было видно, как маршал Мармон распинался с ее командиром. Тот явно отказывался: свои своих не режут.

На другой день отдыхали. Растаскивали раненых, передвигали позиции. 18-е смазалось в единую кашу из крика, топота и скачки. Бенкендорф опомнился только, когда осознал, что французы плотно притиснуты к городским фольваркам.

А 19-е запомнилось хорошо. Хотя Александр Христофорович предпочел бы выскоблить память, как палимпсест. И написать поверх что-нибудь радостное.

С самого утра не заладилось. Двигаясь к стенам города, Шурка выронил из седельной кобуры один пистолет. Парный. С золотой гравировкой собственного имени. Дурной знак.

Ночью Бонапарт решил отводить войска. Но его армия оттекала от стен медленно, как вино из бутылки с узким горлышком. Из города вела одна дамба через долину реки Эльстер, которая разбухла от дождей, раскатилась во всю ширь русла и питала болота.

Пока русские и пруссаки резались на улицах, а французы стреляли из каждого окна, сто тысяч – основные корпуса неприятеля – припустили по дамбе в сторону Линденау. Первой шла артиллерия, потом конница и обозы. Замыкала пехота.

Прикрывали, как всегда, поляки. Те, кому терять нечего. И те, кого не жалко потерять.

– Сир, нас слишком мало, – взмолился Юзеф.

– Один польский всадник стоит десятка.

Как легко они покупались на похвалу!

Дамбу предстояло взорвать. Минеры работали, как сумасшедшие. Но их командиры спорили, ругались, не знали, когда отдать приказ. И вдруг вдали показался русский отряд. Кавалеристы. Гусары. За ними казаки. У сидевшего на шнурах капрала голова лопалась от напряжения. Увидев красные ментики и синие казачьи куртки, он крикнул: «Пора!» Что немедля передалось по цепи, и дамба грохнула. Особенно красиво это выглядело издалека. Но вблизи лучше не смотреть. На мосту через реку как раз находился арьергард. Взрыв отрезал его. А частью и убил.

Остальные в ужасе заметались на месте. Стали прыгать с моста. Частью и с дамбы. Болото, болото, река. Люди уже бились в грязи. Кто-то прорвался к воде. Были и те, кого понесли лошади. Не справившись с управлением, всадники летели из седел через голову, теряя стремена и калеча собственных коней.

Между тем именно отряд Бенкендорфа вылетел на берег и застучал саблями с последними отступавшими. Понятовский был здесь же. Его алый ментик метался из стороны в сторону, а шитый золотом генеральский мундир ослеплял глаза противника. Вчера, на поле боя Бонапарт вручил Юзефу маршальский жезл. Если бы жезлы были пушками!

Князь, уже раненный в руку и грудь, не имел времени ни перевязать ни даже заткнуть кровавые дыры офицерским шарфом. В сумятице на дамбе Бенкендорф попытался пробиться к нему. Думал победить? Как случится. Надеялся, что тот послушает старого знакомого и опустит оружие? Вряд ли. Скорее всего, Шурка сам не знал, зачем рвется к Понятовскому. Юзеф его не видел.

Еще один взрыв, и поляк направил коня прочь от дамбы. В реку. Лошадь скакнула очень ловко. На мгновение она вместе с всадником скрылась под водой, но тут же показала голову и поплыла вперед, характерно дергая шеей.

Эльстер – небольшая река. Ее можно было миновать, просто уцепившись за луку седла. Но у Понятовского уже не хватало сил. Шурке не понравилось, что всадник мешком держится в седле. Изнемогая от ран, тот почти лежал лицом на гриве коня. Он сделал попытку намотать уздечку на руку, но качнулся и едва не своротился на сторону.

Бенкендорф вспомнил, что Понятовский не умеет плавать. Однажды Шурка уже вытащил его, сейчас не тот случай. И, будучи твердо уверенным, что не тот, он сам не понял, как дернул узду лошади, направляя ее в воду.

Только попав в Эльстер, генерал осознал, что река опасна: вздыбившаяся от дождей, грозная, несущая с собой чер-те что, вода могла запросто погубить плывущего.

– Юзеф! Юзеф! – прокричал Бенкендорф, стараясь обратить на себя внимание.

Слышал ли его князь? Шум и лязг кругом был такой, что Шурка не разбирал собственного голоса. Только подгонял лошадь тычками в холку. Действовать шенкелями в воде не решался – нервная тварь, скинет и обрадуется.

Между тем Понятовский был уже на середине потока, но здорово клонился набок, и его повисшая плетью левая рука не помогала даже схватиться за гриву. Генерал не поручился бы, что не получит клинком по голове, когда подплывет. Но сабля князя давно выпала, а его мертвенно-бледное лицо несколько раз погрузилось с конской шеей в воду. Было непонятно, дышит поляк или нет.

– Придержите лошадь! Не давайте ей плыть!

Все еще было слишком далеко. Вдруг опущенные плечи Понятовского из горизонтального приняли какое-то кривое положение, и все тело заскользило боком в воду.

– Не теряйте стремени, не теряйте стремени, – шептал Шурка мокрыми губами.

Поздно. Был ли маршал все еще жив, когда ноги лишились опоры в металлических дужках, а руки разжали повод? И обморока бы хватило. Лошадь, уронив всадника, поплыла быстрее. А землисто-коричневая река, сделав над роковым местом воронку, тут же схлопнула ее, накатив плоской волной. Через секунду уже непонятно было, где именно пошел ко дну Юзеф, и тот, кто проплыл только четверть пути, не нашел бы его в мутной, глинистой непрогляди.

Только выправив коня на берег, Бенкендорф осознал, что делал в последние полчаса. Зачем? Взять в плен? Осчастливить избавлением от смерти? Правда состояла в том, что он делал, пока делал. Без вопросов к себе.

Оставшиеся уланы сдавались. Схватка была кончена. Похоже, в городе, за стенами, тоже. Все так измаялись, что не выслали даже преследования. Да и как? Дамба взорвана.

На берегу, в мокром мундире, тянувшем к земле, генерал почувствовал себя разбитым. Упасть – умереть. Он осторожно тронул пятками бока лошади, поехал вперед. Надо было выбраться с размякшего суглинка на твердую почву. Вот холмы. Вот копыта застучали уже по земле, а не зачвакали в грязи.

И тут прямо с башни ратуши – неужели эту батарею не сняли первой? – прилетело французское ядро. Они издеваются? Последний выстрел сражения? Прямо в его лошадь?

Такого удара генерал-майор не припомнил бы за всю жизнь. Чуть-чуть выше, и его бы не было. А так показалось, что ядро пролетело между ног. Чавкнуло чем-то мокрым. Всадник не сразу понял – лошадь.

Хлопок был очень сильный. Шурка лишился чувств. Его выволокли на холм свои гусары. Ни царапины. Хотя весь в конской крови. Лили воду, били по щекам, звали доктора. Дозовешься их сегодня: не успевают руки-ноги пилить.

Минут через десять Бенкендорф открыл глаза. Его удивила тишина. Гробовая. Вокруг ходили солдаты. Склонялись над ним, радостно скалились, мол, жив. Судя по всему, звуки были. Но он их не слышал. Шурка попытался тряхнуть головой, уши заложило, как если бы в них залилась вода. Страшная боль сразу разломила затылок и виски. Кто-то из доброхотов крикнул что-то остальным. И уже закатывая глаза, командир прочел по губам:

– Контузило! Контузило! Надо в госпиталь.

Глава 9. Между молотом и наковальней

Весна 1819 – осень 1820 годов. Петербург.

– Вы как командир полка обязаны знать, что ваши подчиненные думают о революции в Неаполе[55].

Перед Бенкендорфом на носках покачивался генерал Пирх, стоявший во главе преображенцев. Важнейший, коренной полк. Как он повернет, так и будет.

– В моем подчинении итальянцев нет! – Пирх почти смеялся в лицо начальника штаба.

Шурка вскипел и выставил генерала за дверь. Вообще в гвардии творилось нечто невообразимое, о чем он, сидя за сто верст в дивизии, и помыслить не мог.

По приезде государь пригласил будущего начальника штаба Гвардейского корпуса в Елагинский дворец. Не к себе, а в дом, на веки вечные закрепленный за его августейшей матушкой, чтобы этот гарнизонный страдалец понял: его вытащили из медвежьего угла как своего человека. Так генерала должны воспринимать подчиненные, вышестоящее штабное начальство, командиры полков. Но главное – он сам. Александр Христофорович понимал. И это понимание давно проело ему плешь.

– Вы уже имели возможность встретиться с графом Алексеем Андреевичем?[56] – как бы между прочим спросил император.

Генерал знал, какой ответ будет правильным.

– Нет, Ваше Величество. С моего прибытия в Петербург я ожидал дальнейших разъяснений по службе и не осмеливался ни с кем входить в беседы.

Государь удовлетворенно улыбнулся. Он взял с каминной полочки китайского болванчика – у Марии Федоровны была целая коллекция – и тронул пальцем его голову. Фарфоровая игрушка закивала.

– А с князем Петром Михайловичем?[57] Вашим непосредственным начальником?

И снова гость не сплоховал.

– Не имел счастья представиться за недостатком времени.

Оба понимали, что на самом деле генерал ждал сначала приглашения во дворец, а уж потом, в зависимости от сказанного императором, стал бы строить свои отношения и с Аракчеевым, и с Волконским, начальником Главного штаба армии.

Оба вроде бы друзья Его Величества, и оба люто ненавидят друг друга. У каждого свои люди по штабам, в гвардии, в корпусах за границей, на Кавказе. И если грозный Петрохан помимо клевретов имеет друзей – душевный человек, с умом, с пониманием, с образованием и при случае со своим мнением, то Силе Андреевичу служат и за страх, и за совесть – умеет душу вышибать – но не по личному желанию.

И вот еще что, Волконский аристократ, большой барин, краса рода. За ним вся знатная, старозаветная рухлядь. Аракчеев – никто. Возник из небытия по щелчку августейших пальцев и в небытие же канет. А потому особенно верен.

Где между ними Шурка?

– Вы понимаете, что вашим назначением многие останутся недовольны? – ласково осведомился император.

Каждая из враждующих партий хотела бы продвинуть на место начальника штаба гвардии своего. Но на ключевых постах государь хотел иметь тех, кто зависит лично от него и не воротит шею в сторону других покровителей.

«Да они меня съедят! – ужаснулся Александр Христофорович. – Я не фрондер, каких Петрохану надо. И не фрунтовик, как заведено у Аракчеева. Обоим чужой. А место сладкое».

Завидное место. Между молотом и наковальней.

– Вы многое найдете в гвардии далеким от идеала, – продолжал император, ставя болванчика на место. – Я сам крайне недоволен и желал бы поправить ситуацию. Но для этого нужны толковые люди, каковых, к несчастью…

Император хотел сказать «нет», но понял, как обидно это покажется новому назначенцу, и оборвал фразу. Он не считал Бенкендорфа «толковым» – просто нужным по теперешнему времени – и вставлял шестеренку в механизм, сердечно соболезнуя, что она стара, побита и в целом негодна, но других не найти. Даст Бог, постоит, пока новые отыщутся.

Это мнение давно не задевало Александра Христофоровича, свыкшегося с терпеливым недовольством монарха.

– Полагаю, излишне говорить, что обо всех происшествиях в Гвардейском корпусе вы обязаны докладывать непосредственно мне.

* * *

Итак, они переехали. Помимо жалования Шурка получил двадцать тысяч подъемных и еще по тысяче восемьсот ежегодно на наем дома в столице.

Елизавета Андреевна сама выбрала двухэтажный особняк, подальше от набережной – ну, боялась она больших рек. И начала вить семейное счастье – на продувном ветру и неудобье.

Вдовствующая императрица подарила ей два куста поздней сирени из Павловска. У великой княгини померз белый шиповник, присланный из Берлина для украшения зимнего сада в Аничковом. Не выбрасывать же, генеральша прикопала у себя, а он возьми и оживи – рука легкая. Хозяйственный Потапыч принес с рынка черенки крыжовника: «Они во-о как разрастутся. Варенье будет». Насчет петербургского варенья барыня очень сомневалась. Ну да ладно.

Одно Шуркино обмундирование влетело в копеечку. Начальник штаба – не кочерыжка, и ему полагается… Семь форм на все случаи жизни: парадная, праздничная, большая бальная, малая бальная, придворная, обыкновенная, повседневная. Шпоры, седла, фуражки, портупеи походные и парадные, золотые перевязи, серебряные лядунки, шарфы, кобуры, эполеты, краги, перчатки, темляки, шейные платки, шляпы с пернатыми бунчуками, палаши, сабли, шпаги. А кроме них несметное количество сапог и штиблет.

– Послушай, мать, у меня только две ноги, – урезонивал жену Александр Христофорович. Но Елизавета Андреевна шла к намеченной цели по списку. Венцом коллекции стал огромный синий вальтрап, шитый золотом и с блестящими звездами в углах. Его уложили в массивный дубовый футляр, куда при желании мог поместиться и сам заказчик.

– Одно хорошо: на гроб ты тратиться не будешь, – пошутил Шурка.

Его не слушали. На хмуром лице госпожи Бенкендорф застыло выражение сосредоточенности. Она считала в уме. Траты серьезно задержали выплату по закладным. Единственное, на что Елизавета Андреевна еще откладывала, – Фалль. Ну как ее блаженный без водопада?

Между тем им предстояло принимать уйму знакомых. Людей весьма щепетильных и к провинциальной простоте не привычных. Например, Паскевичей. С ними муж велел задружиться.

И Елизавета Андреевна была бы рада, Иван Федорович[58] – человек забавный. Но его супруга…

Московская штучка. Старая аристократия. Гордая, коренная[59]. Не чета служилой. Соль земли. Хоть и обедневшая. Особенно после пожара. Вот тут для малороссийского помещика, правнука казацкого старшины Пасько, открылся шанс. Он служил с детства. С Шуркой был знаком еще в камер-пажах, когда самого Христофорова сына дразнили «амурчиком», а уроженец Полтавских плавен «гекал» и стеснялся своего произношения.

Потом они вместе сражались в Молдавии. Часто встречались в последнюю войну. А после Заграничного похода сам император называл Паскевича «украшением армии». Вскоре его командировали в свиту Михаила Павловича сопровождать царевича за границей. Государь считал нужным построить вокруг меньших братьев заслон новых выдвиженцев – в противовес тому зубастому кругу Милорадовичей и Ермоловых, которые прежде служили с Константином и являлись его креатурами. Было естественно, что сами эти выдвиженцы на ощупь находили друг друга.

Слушая Паскевича за обедом, Бенкендорф придерживал рукой челюсть. Ему-то казалось: его проверяют.

– В семнадцатом году Липецкое дело, – бубнил Иван Федорович. – И ведь как повернул: пока не доследую, нет разрешения на брак.

Кто «повернул» – без комментариев.

– Удельным крестьянам от государя было обещано прощение недоимок на шестьдесят тысяч рублей. И подъемные – двадцать одна тысяча. Смоленская губерния после войны – шаром покати. – Паскевич радостно уставился на Елизавету Андреевну. – Никто, ну никто в столице не умеет борща насыпать. Ваша кухарка…

– Я сама, – ляпнула хозяйка. – Слуг еще учить…

И муж, и гостья воззрились на молодую даму крайне неодобрительно. Если совершила такой промах, молчи о нем. Но Иван Федорович пребывал в полном восторге. Оба из Малороссии, они хоть и обзавелись приличными парами, а все тянулись к родному и понятному.

– И вот вообразите, мужички не платят налоги и твердят: де, из казны помощи ни копейки не дошло, а бурмистры продали хлеб на корню. Крестьян плетьми, до восьмидесятилетних стариков. Ни Уголовной палаты, ни Сената на чинуш нет. А у меня дивизия там. Я вообще не знаю, кто у нас в тюрьмах сидит? Они с какой стороны виноваты? Все по оговору приказных, без допроса и следствия.

Александр Христофорович молчал и морщился. Знакомо, знакомо.

– Я донес Его Императорскому Величеству, что, по совести, чиновники законы через хер бросают. Ой, простите, дамы.

«И хером же подписывают», – согласился Бенкендорф.

– Что они – главная причина возмущению. Несчастных моих из застенка вывели, денег опять посулили. Но я в глубоком сомнении, дошли ли те копейки.

– Тут нам и разрешили пожениться, – вставила госпожа Паскевич. Ее тоже звали Елизаветой, но муж перенял домашнее Зи-зи.

Да уж, в награду генерал получил целый воз московской родни. Что почетно. Вошел в число. Поднял фамилию не только подвигами на поле брани, но и высокими семейными узами. Укрепился. Чего до наполеоновского разорения ему бы не позволили. Стой в передней, подавай шляпы.

– Так тем дело не кончилось, – посмеивался Иван Федорович. – Серденько мое, будь ласка, скажи, а на второе у тоби не галушки?

Елизавета Андреевна простодушно разулыбалась и подтвердила догадку гостя.

– З творогом? – ахал он. – И з вишнями? Сокровище! Не жена – клад.

Его собственная супруга начинала дуться. Было заметно, что она не готова уделять пище того значения, которое ей по грубости и вульгарности предают мужчины. Но соловья баснями не кормят.

– И вот только мне дали 2-ю гвардейскую дивизию, – жаловался Паскевич, уписывая вареные пирожки, – как новое дело. Теперь под Гжатском казенные мужики задурили. Я и так и сяк. Если бы не высочайшее благоволение, меня бы тамошние чиновники самого в затвор посадили. Осталась бы ты у меня тюремной жинкой, – обернулся он к супруге.

Та поморщилась. Было видно, что и простонародные привычки, и служебные неурядицы Ивана Федоровича ей неприятны. Хочется чего-то большего. Сложного, умного, высокого.

При одном взгляде на госпожу Паскевич становилось ясно: от таких дам не требуют красоты. В них живет иное, что минутами мелькает в чудных глубоких глазах, в складке губ, в оборванной фразе.

Елизавете Андреевне не понравилось, что муж так внимательно слушал это маленькое чудовище. И на его лице проскальзывало понимание. Глубокая удовлетворенность беседой. В которой сам Иван Федорович почти не принял участия. Оказывается, их занимала судьба национальной литературы. Вот новость!

– Удивительно то равнодушие, которое молодые авторы встречают в Петербурге, при дворе, – рассуждала Зи-зи. – Иной и очень одарен. Больше Байрона…

«Хватила. Кто? Где?»

– … но принимать его всерьез не станут. Заранее скучен.

– В столице аристократия читает на четырех-пяти языках, – извиняющимся тоном пояснил Шурка. – Она знакомится с европейскими новинками в оригинале.

– И потому не думает о своих, – подтвердила госпожа Паскевич. – Между тем мы никуда не двинемся в области языка, если писатели не будут…

Тут Елизавете Андреевне стала досадна собственная непросвещенность, и она, извинившись, пошла проведать, скоро ли десерт.

– Но вы не можете отрицать, что среди молодых офицеров, чиновников и даже людей третьего сословия многие не просто читают наших, а даже как бы с азартом, – услышала хозяйка голос мужа, вновь входя в гостиную. – Составляются партии. Эти за одного писаку, те за другого. Хорошо побоищ не устраивают. Чтят своих кумиров святей икон.

– Как вы это сказали: «писаку»? – расстроилась госпожа Паскевич. – У меня двоюродный брат тоже пишет. Но назвать его «писакой»…

Тут все и открылось. Вот откуда болезненная страсть. Обиды. Жалобы.

– Ну, сочинитель, – горячился Шурка. Он тоже незаметно для себя вошел в раж. – Знаете, почему Карамзин взялся за историю? И бросил писать просто так, на ветер? Мне вдовствующая императрица рассказывала. Его поклонники придумали целый катехизис: «Да не будет у тебя иного кумира, кроме автора “Бедной Лизы”». Николай Михайлович пришел в ужас, что им Бога заменяют, и отказался. От всего.

– Может, зря? – Зи-зи явно была в своей тарелке.

«Нет, не зря, – подумала хозяйка. – В этом много смирения. А я и не знала, какой достойный человек. Теперь всегда буду первой кланяться».

Иван Федорович молчал и с интересом смотрел на обоих, не зная, какую сторону занять. И с женой спорить опасно. И картина, нарисованная приятелем, верна в деталях.

– Вы совсем обед испортили, – вечером вчиняла мужу иск Елизавета Андреевна. – Сам говорил дружить с Паскевичем, сам ему слова не дал сказать.

– Прости, душа, – Шурка искренне расстроился. – Но не всякий день встретишь даму, которой интересно…

«Ах так!» Жена легла, отвернувшись к стене.

– Ты вообще чего? Она страшная.

– Иван Федорович тоже не красавец. И, кстати, ни слова не понял из вашей болтовни.

Неправда. Паскевич, конечно, наел щеки, растянувшие к ушам прежние морщины, и стал походить на довольного кота, которому позволили греться на солнце, давали блюдечко молока и чесали брюхо. Но Шурка знал, как вспыльчив и впечатлителен этот человек. Еще молодым, получив первый полк, он ринулся его обустраивать и слег с нервной горячкой. Его сегодняшнее молчание не было признаком тупости или незнакомства с предметом.

– Он знает столько, что у меня бы в голову не влезло, – сказал муж. – Пажеского корпуса для внука его деду показалось мало. И старик нанял Мартынова, лингвиста, был такой известный в моем детстве. Обучать словесности.

– Найми мне кого-нибудь, – попросила жена. – А то я у тебя дура дурой.

* * *

По должности Бенкендорф был обязан присутствовать на утренних вахтпарадах перед Зимним. Нудная процедура – церемониальный развод караулов. Их следует расставить по местам и осмотреть, все ли ладно. Затем учения на плацу, маршировка и перестроения. Никогда он не был охотником до балета со шпорами. Но вот пришлось.

Перед желтым[60], выкрашенным по моде, расстрелиевским чудовищем выстроились в четыре шеренги будущие караульные. А впереди, под самими стенами Главного штаба, рядами стояли полки. Издалека хорошо были видны высокие султаны на киверах: черные, красные, белые. Их линии тянулись аж за сквер, разбитый от Адмиралтейства до Манежа и украшенный молодыми пирамидально постриженными липками.

Поглазеть на вахтпарад собиралась публика. Приезжали открытые экипажи. Из Летнего сада приходили кормилицы с младенцами. В толпе сновали разносчики пирогов и сбитня. Шурка дорого бы дал, чтобы глотнуть сейчас горячей пены и закусить мятным пряником. Увы. Он вынужден был в сопровождении собственных штабных офицеров скорым шагом пройти мимо вытянувшейся шеренги, цепким взглядом выхватывая неполадки и на ходу устраняя их.

«Втяни живот! Застегни верхнюю пуговицу на воротнике! Прикрой достоинство барабаном! Офицерам на шаг вперед! Не подпирать спиной собственный полк!» Боже, как он это ненавидел, когда сам, запыхавшись, влетал в строй буквально на последней минуте.

Пока государь не появился, все стояли более или менее вольно. А младшие офицеры кое-где и кучками. В Семеновском среди них шла оживленная перепалка.

Вопрос был краеугольный: как заставить подчиненных слушаться приказа? Дожили. Как научить ребенка ходить на горшок и не гадить под себя? В его время подобной ерундой никто не заморачивался.

Надо признать, и среди теперешних – вольномыслящих сопляков – имелись здравые головы, утверждавшие, что для хорошего солдата устава довольно, а плохого надобно угостить шпицрутеном. На них наседали товарищи.

– Прилично ли? Человек – не скотина. Внушать уважение надо словом…

Страсти закипали. Офицеры огрызались друг на друга достаточно громко, и до нижних чинов в первой шеренге долетали обрывки фраз. Слово не воробей. Солдаты услышали о гвардейском начальстве много нелицеприятного, что, конечно, не прибавило им желания повиноваться.

Бенкендорф подошел к молодым крикунам и одернул. Его поразила реакция. Сначала они все вместе – и сторонники душеспасительных бесед, и палочники – удивленно уставились на начальника штаба. Похоже, молодые люди не ожидали, что им вообще могут сделать замечание. И только потом взяли под козырек. Но не торопились расходиться, как того потребовал генерал.

Только явление государя, скакавшего от дворца, в сопровождении свиты, загнало офицеров по местам. Но Бенкендорф знаком задержал их, хотя император был уже на середине плаца.

– Если вы сами позволяете себе манкировать приказом, то как собираетесь добиваться послушания от нижних чинов?

Начальник штаба махнул рукой, отпуская спорщиков. Но те еще долго с неодобрением пялились ему вслед.

* * *

Из всех столичных дам Елизавета Андреевна особенно подружилась с молоденькой женой Чернышева. Урожденной Белосельской-Белозерской. Совсем девочкой. Семнадцати лет. Звавшей госпожу Бенкендорф «мамашенькой» и бегавшей к ней спрашивать советов по хозяйству. Ее собственная мать была выше этого. А сестры совершенно вверились управляющим. Ли-ли же хотелось все предусмотреть.

«А как, пробуя суп для слуг, понять, не крадут ли баранину?» «А сколько воска идет на паркет в одной комнате?» «А если муж сказал, что вечером будет в клобе, надо беспокоиться?»

Этой очаровательной крошке вообще не стоило беспокоиться. Супруг в ней души не чаял. Бенкендорф с Паскевичем как-то оборжали: женился на малолетке. Четвертый десяток. А мнит о себе…

Товарищи не любили Чернышева[61]. И было за что. Склочный. Грубый. Самодовольный. Тщеславный до мелочности. Не нашлось бы бранного слова, которым Александра Ивановича не угощали за глаза. Хотя все признавали: без него начало войны пошло бы еще хуже. Он состоял военным атташе в Париже и украл у Бонапарта столько документов, сколько смог. Включая копию плана наступления через Неман. Только здание французского Генерального штаба не вывез!

Дело не портили даже слухи, что Чернышеву, этому очередному русскому Дон Жуану, дамы приносили документы прямо в постель. Полина Боргезе, например, сестра Наполеона. Впрочем, знал Шурка и парижских дам, и подобные слухи.

Одно было несомненно: уродившись редким красавцем, Чернышев трепетно лелеял свои достоинства. Серж, служивший с ним в начале века, рассказывал, что в летних лагерях, где все жили в сараях и сенниках, Чернышеву одному пришлось выделить целую крестьянскую избу для пудрения волос, откуда хозяева бежали, как от нашествия, когда поручик садился перед своим куафером. После войны, съездив с государем в Англию, генерал перенял привычки денди и проводил перед зеркалом не менее трех часов ежедневно. Хотя и не молодел.

Последнее обсуждалось особенно ехидно. Но, на дамский взгляд, мужья завидовали. Потому что красивее быть нельзя. Но и обременительнее, самовлюбленнее, наглее – тоже.

Единственное, что отчасти примиряло товарищей с Чернышевым, заставляло сочувственно похмыкивать, была женитьба на графине Теофиле Радзивилл, урожденной Моравской. Роскошной польке, не столько красавице, сколько королеве.

Государь после войны особенно благоволил подобным союзам. Он сам сосватал генерал-адъютанта. Тот был в восторге. И царю угодить. И экономию поправить. И женщина… словом, такая женщина…

Но вскоре Теофила показала себя. Видела она мужчин и поинтереснее. А Чернышев сдуру решил растолковать жене, какое он сокровище. Какого героя она не ценит! Чем досадил безмерно.

– Ваше Величество, – спросила как-то на рауте в австрийском посольстве Теофила. – Может ли развестись дама, которую супруг пытается убить?

– Безусловно, – откликнулся Александр, ведший графиню под руку.

– В таком случае я свободна! Ваш генерал-адъютант каждый день морит меня скукой, рассказывая о своих подвигах.

И в тот же вечер приказала собирать вещи – ехать в Париж.

Вот тут Александр Иванович сказал жене все, что так долго вертелось на языке.

– Да я твоих пшеков сотнями в Эльстере топил! – бушевал он. – Вот этими руками!

Теофила невозмутимо сидела за столом, ожидая позднего ужина. Но после упоминания о Лейпциге, где погибли тысячи ее соотечественников – как бы невзначай снова оказавшихся не на той стороне, – кусок не полез ей в горло.

– Я знала, что ты трус, – тихо сказала она по-французски. – И ничтожество. Да, кстати, в постели тоже.

Чернышев побагровел.

– Хорошо, что у нас нет детей, – невинным голосом продолжала Теофила. – А то пришлось бы, как щенят, в ведре топить. Не хочу от тебя ничего.

Громовой удар кулаком по столу и жалобный звон разбитой тарелки окончили разговор. Генерал без труда получил развод: за венчание со схизматиками Синод не держался.

Чернышев старался всеми силами забыть о случившемся. Но ему не позволили – кололи глаза, смеялись почти открыто. Не от всякого жена сбежит по такой веской причине: скука заела. Мордой в грязь и кого? Ловеласа, Казанову, Байрона – в одном лице.

Александр Иванович затосковал. Попытался побороть унижение еще большим бахвальством. Стал совсем невыносим, хотя все так же великолепен. Кровный жеребец перед бегами. А наездницы нет. Обидно.

Однажды на вечере у Белосельских, где благодаря дружбе Христофора Ивановича с хозяином дома бывали и Бенкендорфы, генерал-адъютант в очередной раз излагал подробности взятия прусской столицы, где, конечно, без его Летучего корпуса не обошлось. Но поскольку перед мысленным взором Чернышева собственная титаническая фигура затмевала все остальные, то и выходило: город, страну, всю Европу от корсиканского чудовище спас лично Александр Иванович. Ну и горстка казаков, пусть их.

Елизавета Андреевна сначала беспокойно поглядывала на мужа. Но, заметив, как тот стоически сохраняет серьезное лицо, решила: не ее дело. И продолжала мужественно внимать всему, что не дослушала злополучная Теофила.

В этот момент дверь приоткрылась, и в гостиную проскользнула одна из младших дочерей хозяев – Ли-ли. Внешне она не заключала в себе ничего примечательного. Бледненькая, белокуренькая и в платьице, еще тянувшем к детской.

– Можно мне послушать? – спросила барышня. – Очень интересно.

Александр Иванович отчего-то поперхнулся.

– Тут… вовсе ничего особенного… Если бы авангард Александра Христофоровича не отвлек на себя основную часть французов, Берлин бы не освободили.

Бенкендорф едва удержал чашку в руках. Чернышев никогда, ничего, ни о ком не говорил, кроме себя любимого. Но на этот раз, чтобы не разочаровать девицу, тот бодро, связно и довольно точно изложил операцию в Голландии, в которой сам не участвовал, а значит, и говорить вроде было не о чем. Нашлось.

За стеной в зале с хоров заиграл домашний оркестр. Назревали танцы. Очень скромные. Только для своих. Шурка с Елизаветой Андреевной решили тряхнуть стариной. Младшая из Белосельских, извинившись и сделав реверанс, просочилась туда. Александр Иванович явно колебался, а не уронит ли своего достоинства приглашением безвестной крошки. Он надулся и уставился на носки туфель. Но тут за Ли-ли устремился кузен. И генерал-адъютант восстал. Он вообще считал существование кузенов страшным нарушением субординации.

Были гавот, котильон, мазурка. Чернышев вспотел, но не желал ни на минуту оставлять партнершу одну. Он таки рассмотрел ее как следует. И надо было иметь его опытность, вкус и навык, чтобы ощутить за худобой изящество, а за детской долговязостью – породу. Через годок-другой она заткнет за пояс первых красавиц. А он-то где будет?

– Что бы вы сказали, если бы я попросил вашей руки?

– Попросите. – Девушка подняла глаза, и в них Александр Иванович узрел себя храбрецом, героем и красавцем. Таким, как Бог сотворил, а он по разным причинам не сумел стать.

– Прошу, – сказал генерал.

Мадемуазель Белосельская смутилась.

– Надо батюшку просить, не меня.

Ее выдали сразу. Без размышлений. И приданое было хорошим. Но главное – никого, даже самого жениха, не интересовало мнение невесты. Считалось: она в восторге.

В первую брачную ночь он не церемонился. Потребовал всего и сразу. Привык, чтобы ему угождали. А Ли-ли не усомнилась: это ведь надо, чтобы были дети?

Как-то, поболтав с ней по душам, Елизавета Андреевна сказала мужу:

– Если бы ты устроил нечто подобное при знакомстве, до сих пор бы ездил в Водолаги ни с чем. А тут девица. Все вы скоты!

Зачем обобщать? Ведь он-то не устроил. И не устроил бы никогда.

К Александру Ивановичу понимание пришло не сразу. Так сильно был обижен и унижен. Однако утром, обнаружив подушку мокрой, а молодую жену – на удаленном расстоянии, в креслах, закутанную в шаль и спящую со вздрагиваниями – отчасти прозрел. Не рановато ли? Ведь дитя. Может, он и не такой уж подарок?

Ее готовность все принимать за чистую монету только усугубила раскаяние. Раньше мог заставить стонать от страсти и герцогиню, и обозную девку. А собственную жену напугал до смерти. Мстил за Теофилу?

На следующую ночь он касался ее только кончиками пальцев. Как бы ни распирало. И узнал, что не бывает безвозмездных жертв.

Наутро, уже ласкаясь к нему, Ли-ли спросила:

– Но ведь ты ничего не получил? От этого не будет детей?

Нет, дети бывают от другого. И постепенно они дошли до детей. Но прежде она вытянулась, набухла, как бутон, и лопнула розой. Для кого-то это была новость. Только не для него. Знал, что брал.

И еще. Случились маневры в Варшаве. Государь. Свита. Великий князь Константин. Польские дамы. Обед в Бельведере на двести персон. Теофила Радзивилл в окружении поклонников. Любовников, он бы сказал. В зеленом платье ампир. Кожа, как шелк, натянутый на барабан. Плечи обнажены до пояса.

Чернышев и не заметил, как разозлился. Графиня смотрела победно и насмешливо. В этот момент на балюстраду дворца, открывавшуюся к озеру, в сопровождении адъютантов цесаревича вышла его жена. Настоящая. Теперешняя. И взяла мужа под руку. Будто плохой сон оборвался.

Все смотрели на нее. Радзивилл смерила пару презрительным взглядом. Ей нечего было противопоставить Ли-ли в открытом бою – возраст не обманешь – только опыт долгих лет, проведенных в свете. А значит, умение язвить исподтишка и доводить людей до слез.

Когда гости сели за стол, графиня оказалась визави с госпожой Чернышевой. Чего муж совсем не ждал.

– Всегда хотела увидеть страдалицу, занявшую мое место, – промурлыкала она.

Ли-ли сделала беспечное лицо.

– Страдалицу?

– Как? Вы еще не лезете на стену от его рассказов о несуществующих подвигах?

Александр Иванович готов был сквозь землю провалиться.

– Подвигах? – удивленно повторила Ли-ли. – Муж вообще мало говорит о прошлом. Даже обидно.

«Получила, стерва!»

Теофила смотрела на нее долго и недоверчиво.

– Видимо, мы с вами были замужем за разными мужчинами, – наконец протянула она.

– Вы были, – деликатно поправила госпожа Чернышева. – Я замужем.

С этой-то женщиной и подружилась Елизавета Андреевна. А когда Шурка заметил – от Чернышева добра не жди – парировала:

– Я же не мешаю тебе вести беседы с мадам Паскевич.

* * *

– Господа! Мне странно поведение младших офицеров, – напрямую сказал Шурка, собрав у себя в штабе командиров полков, прибывших в сопровождении батальонных начальников. – Я был бы счастлив, если бы вы изъяснили мне причины, по которым оставляете молодых офицеров во взводах и ротах без руководства и самого пристального внимания.

Снова этот взгляд. Им обменялись генералы и полковники, словно бы подтверждая собственное умозаключение: не понимает, не привык еще, не в курсе.

Чего не понимает-то? Или он в гвардии не служил? Или им самим сапог старшим не чистили?

– Я не предлагаю вам издеваться над только что произведенными юнцами, – попытался объяснить свою позицию генерал. Хотя и не был обязан. За ним не тянулась слава дивизионного царя Ирода, младенцев он не душил и на обед ими не закусывал. – Вы понимаете, что попустительствуете откровенному неповиновению?

Командиры продолжали мяться, но молчали, как на допросе у неприятеля. И только перемигивались между собой.

Да, они понимали, но почему-то бездействовали. Александр Христофорович видел, что в свете старшие офицеры, даже в генеральских чинах, отвергали всякие формы положенного им от младших уважения. Хорошим тоном считалось поддерживать субординацию только во фрунте. За пределами же плаца и казармы все были просто благородными людьми, принадлежавшими к одному кругу. И старшие благодушно спускали младшим едва приметный кивок, вместо поклона. А то и сами спешили с первым рукопожатием, на которое не всякий отвечал.

Командиры полков так ничего и не сказали. Выслушали внушение, покивали и разошлись. Бенкендорф и сам уже о многом догадывался. Его попытка посадить под арест пару опоздавших на развод прапорщиков закончилась тем, что начальнику штаба отказали от нескольких влиятельных домов, в родстве с которыми находились именитые штрафники.

Едва-едва командир гвардейского корпуса Васильчиков сумел вымирить Александра Христофоровича с заинтересованными особами. Пришлось даже извиняться частным образом – нет, не перед разгильдяями, этого бы Шурка не вынес – но перед матушками, тетушками и великовозрастными незамужними кузинами. Целовать ручки, гладить мопсов.

– Вам следует замечать имена и фамилии подчиненных, прежде чем требовать от начальников привести их к повиновению, – мягко сказал Васильчиков. – Голубчик, многие командиры просто опасаются с ними связываться.

Паскевич, которому Бенкендорф вздумал жаловаться, отнесся к случившемуся с живейшим интересом.

– Вы напрасно киваете только на знатные семейства. Вот я ездил с инспекцией на Кавказ и там насмотрелся. Войска разорены. Ходят в каких-то драных кафтанах, тамошних чувяках, вместо сапог. Видел и в лаптях. – Генерал отправил в рот пляцек в сахаре, до которых Елизавета Андреевна тоже была большая мастерица. – И при такой нищете спесь прямо польская. Офицеры во фрунте оспаривают приказы. А командующий поощряет. Вечером пришел к нему на квартиру: шум, гвалт, прапорщики сидят вокруг стола, разговаривают, когда их никто не спрашивает, перебивают старших по званию. Я, генерал, вошел, так ни один паршивец не встал. – Иван Федорович даже покраснел от негодования. – Я взял стул у стены и тоже подставил к столу. А его, Ермолова, начальник штаба до меня явился, но топтался у двери, никто его вроде не замечал. Ему стыдно было моего присутствия, да что делать? Так вот, Алексей Петрович этому попустительствует. Покупает у сопляков преданность.

– Зачем?

Паскевич насупился.

– Сам знаешь.

Оба знали. И оба не осмеливались говорить.

* * *

Когда-то Шурка не предполагал, что у Елизаветы Андреевны такая влиятельная родня в Харькове. Теперь замаячила московская – Бибиковы. Те, кому она не была нужна, пока не заикнулась об имениях.

Заикнулся муж. Второй. Через Правительствующий Сенат. Тут и выяснилось: нет, не к побочной ветви могучего рода когда-то примыкала правнучка полковника Донца. Не с дальней порослью скрестили дичку-яблоньку. С самим что ни на есть великим и многоплодным деревом.

– Я видеть никого из них не хочу, – повторяла Елизавета Андреевна.

– А придется, – муж был непреклонен. Бибиковы – старинное семейство, въевшееся в землю, перекрестившее нити грибницы с таким числом знатных фамилий, что не сосчитать. Их, как зуб тянуть, не вытянешь, скорее скулу своротишь. Прежняя свекровь – Екатерина Александровна – всей Москве либо сватья, либо крестная. Пятьдесят два внука. Ее покойный муж – родной брат княгине Голенищевой-Кутузовой, жене фельдмаршала. А та – баба ушлая, без мыла в любое присутственное место…

Александр Христофорович не знал, с какого конца и взяться за дело. Голова пухла.

Посидев да посчитав родословные таблицы падчериц, генерал закручинился и решил: либо молчать, глотать как есть. Либо добиваться формального решения Сената и уже тогда обивать пороги. Что тоже рискованно – затопчут.

Однако упрямства ему было не занимать. Вежливости тоже. Решение в Сенате подтолкнули. И с бумагой о возвращении деревень покойного Павла Гавриловича его законным дочерям Бенкендорф предстал перед Екатериной Александровной, которую даже в глаза звали «gran-gran-maman». Она как раз приехала в северную столицу навестить сыновей.

– Между нами есть некоторое недопонимание, которое я хочу разрешить.

Бенкендорфа бы не приняли. Кто подчиняет гвардию этим выскочкам? Но боялись вдовствующей императрицы.

– Как бишь твоя фамилия, сынок?

Ах, как он любил это умение коренной знати не расслышать того, чего слышать не хочется. И одним переспрашиванием поставить просителя на место.

Но не просителем он пришел в этот дом. И недаром столько лет топтал паркеты в императорских передних. Просто положил перед госпожой Бибиковой определение суда, где среди прочего значилась и его фамилия, как законного защитника интересов жены и падчериц. И отступил в сторону, замолчав. Пусть читает.

– Что это ты, батюшка, мне бумажки суешь? – всполошилась Екатерина Александровна. – Стара я. Слепа. Приказные каракули не разбираю. Да не позвать ли Дмитрия? Сына моего. Пусть с тобой потолкует.

Александр Христофорович поздравил себя с тем, что барыня не кличет холопов: «Взашей его, да с лестницы!» Такие припадки с московскими случались.

– К Дмитрию Гавриловичу у меня тоже имеется дело, – смиренно согласился он.

Беседа происходила в двухэтажном каменном «палаццо» на Моховой улице, куда недавно въехал Дмитрий с женой. Этот дом, как и почти все петербургские, стоял несвободно, теснимый справа и слева такими же. «Черт-те с кем стена о стену живете, – ворчала матушка. – Ни шири, ни простора, ни сада, ни двора. Невместно мне тут! Домой поеду!»

Молодые молились: только бы скорее. Совсем maman завоспитывала!

Бенкендорфа она встретила не в гостиной и не в будуаре. А по старинному обычаю в спальне, где сидела за ломберным столиком и мастерила пасьянс «Комета», у которого никак не раскрывался «хвост».

Старуха была примечательная. Таких уж теперь нет. В стеганой атласной душегрее на меху. В высоченном чепце с лентами. По пояс покрытая куньей шубой, чтобы утренняя сырость не добралась до скрюченных суставов ног.

Пальцы gran-gran-maman взялись за колокольчик. Но Дмитрий Гаврилович явился сам. По первому зову комнатной девки. Было видно, что в собственном дому он – не хозяин.

– Что вам угодно? – осведомился Бибиков, поправляя пустой рукав сюртука. Левую руку ему оторвало при Бородине, где, как говорят, он указывал ею принцу Вюртембергскому, куда скакать.

Александр Христофорович протянул вошедшему решение Сената.

– Я второй супруг вашей прежней невестки. Было бы неплохо возобновить знакомство.

Лицо Дмитрия Гавриловича вытянулось.

Они проговорили до вечера. Судили-рядили, уходили в кабинет, возвращались к Екатерине Александровне, которая хоть и была слепа, глуха и в полной несознательности, очень любопытствовала видеть, как ее – бедную вдову – обирают.

До сего дня Александр Христофорович смиренно нес знание о том, что немцы – жлобы. Но тут ему показали, как сколачивались состояния на Святой Руси.

– Не отдам.

– Maman, – уже умолял потерявший терпение Дмитрий Гаврилович. – Ведь решение Сената. По закону.

– Нет такого закона, чтобы мое же, мне от мужа перешедшее и старшему сыну, покойнику, отданное, его приблудной жене возвращать!

Бенкендорф чувствовал, что вот-вот взорвется.

– Вам, сударыня, от супруга полагалась вдовья доля. То, что вы сыновей до зрелых лет не выделяли, закону противно. Но пусть. Это не мое дело…

– Знамо, не твое, – кивала старуха. – Ишь, научились закон под себя гнуть. Видать, уложения у нас про немцев пишутся.

– А не худо бы и русским закону следовать, – Шурка не узнал свой голос, таким жестким он стал. – Вы обязаны имуществом не столько вдове, сколько детям покойного сына. Хотя и ее доля весома.

Госпожа Бибикова с размаху кинула карты на стол.

– Грабют! – возопила она. – Среди белого дня и при сыновнем попустительстве! Меня, старую, в Петербурхе грабют! Знала, ехать не надо! Не для честных людей этот прыщ среди болот вскочил. Сего же вечера вертай меня в Москву!

Эти слова относились к Дмитрию Гавриловичу. Тот едва не с благодарностью воззрился на гостя. Шлагбаум будет целовать – так матушка заела.

– Куда бы вы не направились, судебное определение поедет за вами, – холодно возразил Бенкендорф.

– Да вы оставьте мне, оставьте, – зашептал хозяин дома. – Денек-другой, она попривыкнет. Там выторгуем.

Он оказался более покладист и совестлив. Но бумагу Александр Христофорович, конечно, унес с собой. Слишком драгоценна.

Бодание продолжалось с неделю.

– Ты знаешь ли, разбойник, что у меня пятьдесят внуков. Если я каждому начну давать состояние…

– У вас только две внучки от старшего сына.

Оказалось, деревень тех уже нет. Проданы, когда Дмитрий женился. Зато куплены другие. Но их не тронь. Наконец дело сдвинулось с мертвой точки. От бабушки по дарственной к внучкам перешло: Би-би тысяча пятьсот душ, а Олёнке каменный дом в Москве, старый Пречистенский дворец, еще с екатерининскими мебелями.

Шурка специально проследил, чтобы в бумаге было записано: со всей обстановкой, картинами, сервизами, столовым и постельным бельем. А то отдадут одни стены.

– Ограбил, совсем ограбил, – заключила gran-gran-maman. – Душу вынул. Злодей.

После чего состоялось формальное воссоединение семьи. Елизавете Андреевне с дочерями позволено было нанести визит бабушке. Паче чаяния, Би-би страшно понравилась старухе.

– Вот я такая же была, – с видимым удовольствием заявила Екатерина Александровна домочадцам. – Кликните барскую барыню. Что, Манефа? Не моя ли кровиночка?

Бывшая нянькой, потом доверенной горничной и, наконец, вершительницей судеб дворни, Манефа затряслась от плача.

– Картиночка! Барышня моя, как живая!

– Ты что говоришь, дура? Я еще не померла.

Шурка оставил их на этой ноте. Ему пора было в штаб. Куда, если честно, ноги в последнее время не несли.

Авентюра десятая. Седьмая стена[62]

Хотят, чтобы партизаны вели свою собственную войну. Не хватало еще, чтобы казаки брали крепости! Политические перемены, стремительно происходящие в этом краю, упрочатся при успехе и исчезнут при неудаче.

А.Х. Бенкендорф – М.С. Воронцову

Ноябрь 1813 года. Голландия.

– В такую погоду никто не выйдет в море.

Осторожный плеск весел в темноте привлек внимание Александра Христофоровича, уже не первую минуту разминавшего каблуком песчаный комок.

– Плыть через лед? Да вы в своем уме? Ветер швырнет лодки на берег. Или сдует прямо на французскую эскадру.

Ни звезд, ни месяца. Одни черные, косматые тучи, придавившие землю к воде. Худшее, что могло с ним случиться – Голландия.

– В любом случае мы погибнем. Ваши русские тоже. Чего ради я стану собирать моряков на верную смерть?

Два дня назад Бенкендорф слушал возмущения старого лоцмана. Вместе с двумя голландскими оранжистами[63] он пришел в измордованный зимним ветром домик на берегу Зюдер-Зее договариваться о переправе. Если хочешь чего-то добиться, делай сам. В личной беседе с главарем местных контрабандистов имелся смысл.

– Короче. Сколько вы заплатите?

Оранжисты попытались что-то вякнуть. Но Александр Христофорович отодвинул их плечом. Поверх шинели на нем был обычный военно-морской плащ в шотландскую клетку, а треуголку заменяла кожаная рыбачья шляпа, которую не пробивал дождь.

– Ничего не заплачу, папаша, – сказал он по-немецки. – Ни гульдена, ни франка. И взывать к твоим патриотическим чувствам тоже не буду. Посмотри на себя.

При каждом порыве ветра черепица на крыше со стуком подскакивала, а в стену точно кто-то ударял ногой.

– Вас обложили. Сидите, как крысы в щели. А ведь ты честный человек. И всю жизнь трудом зарабатывал на кусок хлеба. Хороший кусок. С маслом.

Лоцман вздохнул.

– И хозяйка твоя в рванине не ходила. Гостей при пороге не держала. Посадила бы за стол. Да тебе на этот стол поставить нечего.

Старик заерзал.

– Даже контрабанда не кормит, – заключил генерал-майор, озирая убогое жилище моряка. Пустые полки, где раньше красовалась начищенная до блеска медная посуда. Внушительный буфет, из-за стеклянных дверок которого не выглядывали жестяные банки с «колониальными товарами». Не беленная года два плита занимала полкухни. Раньше ее декорировали чугунные конфорки с литыми ангелами. Чугун пришлось отдать. Французы считали, что из него злобные «батавцы»[64] выльют себе пушки.

– Хорошо, что дверцы с вьюшек не сорвали, – примирительно сказал Бенкендорф. – Вспомни, ведь у тебя в доме всегда пахло кофе и булками с корицей.

Шурка отродясь не был в Голландии и понятия не имел, чем пахнут там дома. Но почему-то воображал, что не клопами. Богатая, цветущая страна. Теперь он наблюдал разорение.

– Розы у моей хозяйки были, – вздохнул лоцман. – Все удивлялись: как растут на таком ветре? А она знай, подсыпай в гряды навоз и золу. Теперь посохли. Коров-то нет. Где навоза взять?

И золы. Прежде топили. Ноябрь, а в доме стыло, как в погребе.

Весь здешний берег жил торговлей с британцами. После того как Бонапарт объявил Голландию «наносом рек Франции» и присоединил к империи, таможенники наглухо перекрыли границу. Континентальная блокада во всей красе. Оставалась одна контрабанда. Но контрабандистов вешали. А с некоторых пор на рейде болтался французский флот. Боялись высадки англичан.

Тем, кто на берегу, хоть подыхай. Без кораблей зачем лоцманы?

– Ваши собираются восстать в Амстердаме, – сказал Бенкендорф. – Без моих солдат им крышка. Ну день, ну два вы помашете оранжевыми флагами. А потом вас ими же и удавят. Мне нужно перебросить людей в город. Неужели из рыбаков никто не рискнет? Если не ради свободы, то хоть чтобы не околеть назавтра от бескормицы.

Старик закашлялся. Зима на носу. Море неверное.

– А ворота? – спросил он. Все эти молодые да ранние забывают о главном.

– Ворота откроют, – вмешался один из оранжистов. – Наших в городе много.

Много, да-а. Но без воинского отряда чего они стоят? Лоцман настороженно переводил взгляд со своих на чужого, по виду тертого. Прикидывал. Потом ударил ладонью по деревянному столу.

– Мать, шапку.

До последней минуты генерал не верил, что они придут. Мимо французской эскадры. Через лед. Но вот плеск весел приблизился. Бенкендорф поднял руку, приказывая солдатам затаиться пуще прежнего. Люди и так сидели, прижавшись к земле. Накрыв оружие полами шинелей, чтобы не блестело. С моря их нельзя было разглядеть. В тихую ночь разговор слышен далеко по воде. Но при свисте ветра, при злых, сердитых ударах волн, да хоть ори.

– Принимай конец, – под ноги генералу упал кусок каната. Он тут же схватился за него. Справа и слева происходило то же самое. Его офицеры и солдаты вытягивали лодки на песок.

Александру Христофоровичу казалось, что вокруг говорят на испорченном немецком. Все понятно, но смешно. А смеяться нельзя. Обидятся.

– Сколько с вами?

– Около пятидесяти лодок. – Старый лоцман выглядел храбро и подтянуто. Опасность молодит.

Генерал прикинул в голове. Часть пехоты придется оставить на берегу. Жаль. С собой не больше шести сотен. И то, влезут ли?

Он покусал губу. Рискнем.

В сущности, весь рейд по Голландии был большой авантюрой. Или казался ею. Ни при каких обстоятельствах: пойман, на допросе, под пыткой. Никому: другу ли, возлюбленной, союзникам (особенно им), врагам в пылу победного торжества. Никогда: сейчас, пока дело не слажено, через много лет, если придется пожинать лавры. Он не имел права сказать: такова воля моего государя.

Нет, нет и еще раз нет. Ангел как всегда от всего устранился. Если англичане, уже готовившие высадку в Голландии, спросят о действиях Летучего отряда генерала Бенкендорфа, им ответят: поиск. Никто не рассчитывал на удачу. Французы сами начали сдаваться. А командир казаков действовал на свой страх и риск. Главное – по личному побуждению. За что, не сомневайтесь, его накажут. Нельзя же освободить целую страну, восстановить династию и провозгласить независимость – без приказа.

Погрузка началась. Солдаты садились плотно. Некоторые, по знаку рыбаков, за вторую, третью пору весел.

– Славная будет партия контрабанды, – раскуривая глиняную трубку, заявил лоцман. Ее огонек то и дело срывало ветром. – Такого подарка от нас не ожидают. Посмотрим, что скажут таможенники.

– Таможню уже проскочили, – отвечал ему рыжий помощник, устраивавший нос лодки поглубже в песке.

Всем отчего-то было весело. Страх будит в человеке азартное, лихорадочное веселье. Сродни тому, что испытывают артиллеристы, когда по ним стреляют и когда стреляют они сами. Привычные люди умеют его подавить, чтобы мыслить трезво. Шурка научился еще на Кавказе, лет в 20. Но минутами, особенно в кавалерийской рубке, умел отпустить сердце. Во-первых, легче. А во-вторых, счастье. Ни с чем не сравнимая свобода.

Однако сейчас, командуя десантом, не годилось рисковать. Добро штатские. Им бы по чарке водки. Нашим солдатам тоже.

Лоцман, внимательно следивший за лицом генерала, вдруг протянул ему фляжку.

– Колодно, – сказал он по-русски.

Бенкендорф опешил.

– Ты где, отец…

– До войны в доки приходило много ваших кораблей. У нас мелко. Я всегда водил через Зюдер-Зее, – он говорил уже по-немецки. – Если нигде днищем не зацепишь, капитаны платили щедро. У меня есть серебряный рубль с вашим императором. И еще букет.

– Какой букет? – не понял генерал.

– Из березы, – пожал плечами лоцман. – Дали ваши матросы. Наверное, у вас совсем не растут цветы, и букеты делают из веток?

Александр Христофорович чуть не рассмеялся.

– Если наше предприятие увенчается успехом и ты, папаша, будешь смывать с себя страх пополам с грязью, сунь в кипяток березу. Листья распарятся и дадут дух, как весной.

– А, понял, – скупо улыбнулся моряк. – Как от корок апельсина в шкафу. У вас ведь нет апельсинов?

– Нет, апельсинов нет, – согласился Шурка.

Ром во фляжке лоцмана согрел его, и он был готов командовать.

– Уходим. – Помощник лихо заскочил в лодку, уже покачивавшуюся на воде локтях в 12 от берега.

Бенкендорф завернул полы шинели и пошел к суденышку. Несколько крепких рук втянули его через борт.

– Цыц, ребята. Ни слова, – предупредил он.

– Вода – не суша, – боязливо заметил один из служивых. – И эти, здешние, лопочут по-своему, не понять. Ой, сгинем, братцы!

Говоривший немедленно получил затрещину.

– Цыц, я сказал, – генерал не шутил. – Они уже рисковали. И рискнут еще раз. Ты, например, что знаешь?

Солдат поскреб в затылке.

– Лес знаю. Бортник я. Мед берем. Орехи, опять же. Ягоду бабам сушить…

– И ты смог бы провести полк по лесу так, чтобы никто с голоду не помер и медведю не попался?

– Шутите? – удивился парень. – Отчего в лесу дохнуть, коли всего навалом? А медоед, он что, дурень? Его не тронь, и он не тронет. Зверюга умная.

Раздались смешки, с таким почтением бортник говорил о косолапом. Бенкендорф опять цыкнул на служивых, сам не удержавшись от улыбки. Для его солдат взяли двойную порцию горячительного. Он рассчитывал – по высадке, перед самыми воротами. Если позволить сейчас, пробьет на ха-ха. Да и укачает быстрее.

– Рыбаки в море, как ты в лесу. Доверимся, братцы.

В первую голову они доверялись ему. А он вел их, сам не зная куда. И очень надеялся на встречу. Оранжисты пол протоптали в штабе. Обещали горы золотые, помощь, всеобщее восстание, город, овеянный флагами, толпы патриотов. Видел он эти толпы! После победы. Но дело государево.

* * *

Отряд Бенкендорфа застрял на реке Иссель, когда командира особой повесткой вызвали во Франкфурт-на-Майне, где была ставка союзных монархов, приказав ни слова не сообщать Винценгероде об отлучке.

Александр Христофорович сел верхом и в сопровождении одного Бюхны проделал 70 верст за сутки. Можно было и быстрее. Но чрезполосица на немецких землях замедляла ход: тут австрийцы, тут пруссаки, тут шведы И все ревнуют к русской форме. Уже становилось ясно: грызня между братьями по оружию будет нешуточной. За каждую зимнюю квартиру.

Во Франкфурт прибыли затемно, как Его Величество и хотел.

– По приказу Винценгероде вы должны были зацепиться за Иссель и удерживать линию? – государь выглядел как всегда доброжелательно, но улыбался мало. – Это удалось?

Бенкендорф поклонился.

– За нами следует корпус генерала фон Бюлова. Прусская пехота прочно занимает пункты, через которые казаки только проскакивают.

– Хорошо-о, – протянул Ангел, как бы прикидывая, а хорошо ли? – Каковы ваши сведения из Голландии?

Гость обомлел. Его? Сведения? В приграничном Девентире, конечно, толчется пара осведомителей. Кроме того, перехват французской почты. Он вменялся в обязанность штабным офицерам с самого пересечения границы. Сидя под Кёльном, недурно знать, какие из городских ворот наиболее слабые и на сколько дней хватает провианта. А заодно от скуки прочитать историю какого-нибудь лотарингскго семейства, славшего бедняге Луи или Жан-Люку благословения.

У Трира, ознакомившись с пачкой благоглупостей, подготовленных для него полковником Федором Глинкой, генерал-майор отложил некоторые в сторону.

– Вот эти найдите способ перебросить на ту сторону.

– Зачем? – оторопел штабной. – Трогательнейшая повесть о любви. Я хотел поделиться с товарищами.

Бенкендорф смерил его взглядом. Совсем стыд потеряли!

– Откровения для сортира я вам оставил. Но подумайте, вот пишет мать. Вы бы стали слезами старухи умывать себе задницу?

– Итак, ваши сведения? – чуть нетерпеливо повторил император.

– Гарнизоны в крепостях по всей Голландии французские. Но там некомплект. Местными их не дополняют. Боятся удара в спину. Слухи таковы, что, высади англичане десант, и Бонапарт прикажет взорвать дамбы. Страна будет затоплена.

Государь слушал генерала, склонив голову и характерно повернув здоровое ухо к говорившему. Впервые в жизни Шурка понял смысл этих усилий. Теперь сам глухой. Жалко до слез. Бедный Ангел!

– Англичане же не торопятся, хотя им рукой подать.

– Ошибаетесь, – на широкий лоб императора набежала тень. – Мои сведения обратны.

Александр Христофорович еще больше удивился. Как? Британцы идут? Отчего же ни слова не слышно?

– Чтобы обмануть неприятеля мнимым спокойствием на своих берегах, они перебрасывают части из Испании. Под командой сэра Грехема.

Новость. Умно. Однако рискованно.

– Если наши английские союзники высадятся… – государь замолчал, рассчитывая, что его поймут без пояснений. Бенкендорф принадлежал как раз к тем слугам, за которых ручалась вся порода: додумает слова и исполнит невысказанное. Вот почему его позвали. Если наши войска войдут в Голландию, «наносы французских рек» сами собой повлекут русских к Парижу. Главное – грамотно распорядиться дамбами.

– Вы рискнете? – ласково спросил император.

– Генерал Винценгероде будет извещен?

Государь покачал головой.

– Поиск на вашу личную ответственность. Даже в нарушение приказа, если таковой последует.

У Бенкендорфа повело холодом по спине.

– Мой авангард не будет усилен?

Ангел смотрел на собеседника, словно спрашивал: каких вам еще пояснений?

– Поиск. Просто поиск.

Одними казаками? Голландия – страна крепостей. Легкая кавалерия в ней бесполезна. Если, конечно, города не начнут сдаваться сами.

– Чтобы ваш неожиданный рывок выглядел естественнее, – император взвешивал каждое слово, точно сомневался, стоит ли говорить, – очень кстати тот факт, что мадемуазель Жорж сейчас в Амстердаме.

Шурка не обнаружил никаких эмоций. Хватит. Насмеялись над ним вволю.

– Французская труппа во время перемирия покинула Петербург, – несколько озадаченно пояснил Ангел. – В Дрездене Жорж встретилась с Бонапартом и была вновь зачислена на службу. Ее товарищи возвращаются на родину севером. Через Голландию в Бельгию. Не упустите.

* * *

Последняя реплика была излишней. Стоя на носу лодки, разрезавшей черную воду, Бенкендорф кусал верхнюю губу. Зачем ему Жорж? Спросить про ребенка? Он бы спросил. И даже очень правдоподобно изобразил негодование…

– Левее, левее держи! – раздался голос старого лоцмана. – Не видишь, целая гора льда по борту.

Никто не видел. Шли, как в киселе. Старик только двигал давно потухшую трубку из одного угла рта в другой.

– Мой ученик, – кивнул он генералу на помощника. – Ганс-Пауль. Будет лучшим лоцманом. Когда глаза продерет. – Потом покряхтел и добавил: – Петер, мой сын, был лучше. Нутром мель чуял. Повесили его. Возил от англичан табак.

«Чего ж ты, старая скотина, торговался? – обомлел Бенкендорф. – Если французы повесили твоего сына?» Голландцы, хорошие люди, но не герои. Принимать надо, как есть.

– Если доплывем, посвящу этот поход Петеру. Его памяти. Так-то, господа казаки. – Казаков вокруг не было, но уже повелось: для местных всякий русский – казак. Старик тяжело опустился на лавку возле гребца и снова попытался разжечь трубку.

Плавание продолжалось девять часов. Многих укачало. Иные блевали за борт. Другие продрогли так, что холодными пальцами не справлялись с затворами. Когда темной кромкой надвинулся берег, Шурка приказал откупорить фляжки и опростать до половины.

– Трите руки, дурни!

Он запретил своим и приказал офицерам на других лодках строго следить, чтобы солдаты не прикладывались со страху, когда шли в виду темной громады французской эскадры. Заметны были только носовые и кормовые огни. Ветер доносил обрывки голосов вахтенных и французскую брань. Тогда следовало молчать и молиться, чтобы даже плеск весел не был услышан. Теперь можно.

В лодках началось оживление. Люди ворочались. Перекладывали оружие. Давали голландцам попробовать водку. Те кашляли, но не плевались. Моряки. Любят крепкое.

Александр Христофорович сузил глаза, вглядываясь в полосу берега. До городских ворот еще предстояло топать. Успеть бы до рассвета, а то каждый человек на фоне водной глади, загорающейся первыми лучами солнца, будет как на ладони.

Бенкендорф прогнал навязчивые мысли о Жоржине. Сейчас она в городе и спит. Ей нет до него дела. Завершись поход провалом, умри он на холодном песке от шального выстрела, опрокинься лодка, утони в черной воде – она даже не узнает.

Правда состояла в том, что его все-таки любили. При чем не те, от кого он в праве был этого ожидать. Пока топтались на Исселе, к генералу прибежал ошалелый командир пикета.

– К вам там карета, графиня, полька.

Яна. Поразительное постоянство!

Бенкендорф приказал проводить гостью без обычных для казаков обидных притеснений.

Сразу после Лейпцига он написал в Наталин письмо с рассказом о гибели Юзефа. Но кто бы мог подумать, что маленькая принцесса приедет. Через две границы и множество аванпостов. Зачем?

Графиня вступила в чистенький фольверковый домик, поджав губы так, словно оказалась в змеином гнезде. К кому следовало отнести ее гримасу? К его казакам? Или к его же соотечественникам? Шурка не знал.

– Я хочу услышать все сама, – заявила Яна, садясь напротив генерала. – Так вы его не спасли?

– А имел основания? – Бенкендорф никогда не позволял ей брать верх, осаживая ироничным тоном. – Довольно и того, что ваш муж вернулся живым в лоно семьи. Ведь мои ребята могли его повесить.

– Гордитесь тем, что не устроили расправу над пленным? – парировала Яна. – Храбрецы!

Она никогда не могла признать отваги за кем-либо, кроме своих соотечественников. Те родились героями. Остальные – по обстоятельствам.

– Я правда ничего не мог сделать, – серьезно сказал Александр Христофорович.

– Верю, – ее рука легла на его ладонь. – По письму я почувствовала: ты винишь себя. И приехала сказать: не надо. Это война.

Вот только утешений ему не хватало! Хотя спасибо. Нужно было, чтобы кто-то снял камень с души.

– Так Бог судил, – проговорила Яна. – Не нам Его поправлять. Кстати, ты знаешь, что эта твоя, – ей очень хотелось сказать «стерва», – в Амстердаме?

Бенкендорф сделал непонимающее лицо.

– Откуда тебе известно?

– В Варшаве много слухов. Особенно о французах и всем, что у них творится. Возвращение актеров трактуют как надежду на прочность Франции. Вот-вот заключат мир.

– Просто у Жоржины были пустые залы в Петербурге, – пожал плечами Бенкендорф. – У нас сейчас в цене подмосточный патриотизм.

Графиня фыркнула, выражая презрение.

– Ты попытаешься с ней увидеться? – На правах старого друга она считала возможным задавать подобные вопросы.

– И рад бы, – Бенкендорф развел руками. – Но вот на столе приказ Винценгероде: ни шагу за Иссель.

Потоцкая жадно схватила бумажку и пробежала ее глазами, благо написано по-французски.

– Так вы не двинетесь дальше?

– Ни в коем случае. Пусть англичане подставляются.

Кажется, графиня успокоилась. Они провели прелестную ночь под названием: все прощено и забыто. Наутро она уехала, засыпав Шурку легкими, как ворох сухих лепестков, поцелуями.

– А ты не думаешь, что эта твоя графинечка… – Серж вошел в комнату, смущенно почесывая затылок.

– Я похож на идиота? – Бенкендорф сел в кровати и взъерошил влажные со сна волосы. – Не знаю, кто адресат моих откровений: французы или уже англичане – поляки быстро меняют хозяев. Но приказ Винценгероде оказался к месту.

Видимо, лицо Волконского выражало непонимание, потому что Шурка счел долгом пояснить:

– Винценгероде, а не государя. Собирайся. Выступаем на Девентир.

* * *

Солнце еще не успело протереть глаза, когда русские егеря приблизились к голландской столице. Самый торговый из всех торговых городов на свете! Когда-то его небо трудно было рассмотреть за паутиной снастей. Здесь пахло рыбой и дегтем. А еще золотом. Едва уловимо, но устойчиво. Самые солидные банкирские дома, самые богатые колонии, самый большой оборот товаров…

Ничего не осталось. Бонапарт наложил руку на саму Голландию. Англичане – на ее заморские земли. Жители оказались без банков, без оборота, без кораблей, а стало быть, без штанов. Они вздыхали о старых временах. Сначала затаенно. Потом все громче и громче. Наконец, хором заговорили, что прежний штатгальтер не был тираном. Хорошо бы его вернуть и короновать. Вздумали размахивали оранжевыми флагами и страницами конституции. Прямо на ветру.

Ветер же подал им помощь.

На последней трети пути он стал крепчать. Удалось поднять паруса. Шурка сунул палец в воду, потом поднял над головой. С востока.

– С востока! – крикнул он. – Наш родной. Не бойсь, ребята!

Город был уже взбудоражен. По улицам сновали пестро одетые люди с оранжевыми кокардами. Их именовали национальными гвардейцами и уступали дорогу. Повсюду распахивали окна и вывешивали старые флаги. Надо же, не выбросили, берегли в сундуках. Теперь весь центр расцвел ими, как апельсиновыми деревьями. Целые толпы по дороге к ратуше распевали сочиненный наскоро «гимн»:

Союзники наступают,

Французы убегают,

Принц едет во дворец!

Обнимемся и забудем прошлое!

С Александром Христофоровичем было всего 600 человек. Когда он в их сопровождении явился к главе амстердамских оранжистов нотаблю Карлу Ван Хохендорпу, тот ужаснулся.

– Сколько вы привели? Разве это обеспечит нашу независимость?

Патетический момент. Шурка шагнул к окну. При кликах восторга и трепете развернутых знамен улица текла, как река, вышедшая из берегов.

– Вот опора вашей независимости. Если, чтобы разбудить этих людей, понадобились русские, скажите, что нас шесть тысяч, вместо шести сотен.

На лице нотабля обнаружилась паника.

– Вы немедленно подтвердите воззвание, которое я составил. И будете соглашаться, что бы я ни сообщил народу. Толпой надо управлять. Это какой-то Париж при взятии Бастилии!

Бенкендорф понял, что оранжисты страшно боятся не французов, а собственных граждан.

– Едемте на площадь, – сказал он, почти силой беря Ван Хохендорпа за руку. – Вы должны оманифестовать независимость.

– Это моя мечта, – обреченно произнес старый нотабль.

Дворцовая площадь была запружена. Все кричали и махали, кто руками, кто шапками, кто цветами, выдернутыми из собственных горшков. Генерал поклялся бы, что видел даже герань. Он расставил у дворца горсть своих людей, изобразивших караулы.

В десять часов утра, поднявшись на серовато-рыжие ступени и потирая круглую, как арбуз, лысину, Ван Хохендорп не прочел, а прокричал над толпой «Декларацию независимости»:

– «Мы, народ Голландии, объявляем о восстановлении своего государства!»

Что ту началось! У Шурки заложило уши. Сначала взрыв восторга, а потом люди нестройно затянули только утром разошедшиеся куплеты:

Море открыто,

Прошлое забыто.

Торговля оживает,

Голландия воскресает.

Принц едет домой…

Нескладно, конечно. Но от души. Орали кто во что горазд.

Члены прежнего правительства, спешно похватанные оранжистами по домам, были приведены чуть не под конвоем во дворец. От них требовали начать заседания немедленно. Главари новых патриотов шли первыми. За ними очень торжественный и потрясенный всем просходящим Шурка. В Манифесте ему действительно приписали шесть тысяч пехоты и кавалерии. С ума сойти! Он в жизни не командовал таким контингентом. Никто – ни французы, ни вчерашние «батавцы» – не могли даже вообразить, что русские отважились на их освобождение казачьим разъездом – иного слова не подберешь.

«За кого они меня принимают?» – стучало в голове у Александра Христофоровича. Он ругал себя последними словами за ту легкость, с которой уступил соблазну – только помани, и вот уже подчиненность забыта, долг пущен по борту пиратской лодки, и знамя с надписью «Самостоятельное плавание» плещет на ветру. Вот он весь, как на ладони. Успеть выделиться!

Что теперь? Его считают не тем, кто он есть на самом деле. Нужно играть. Обманывать. Какова будет судьба всех этих людей? Которые сегодня так рады, так горды обретенной свободой? Бенкендорфу стало не по себе. Словно кто-то опустил рака за шиворот, и тот ну перебирать мокрыми клешнями по спине.

Дворец выглядел почти провинциально. Как многие резиденции наперсточных европейских владык. Генерал прошествовал на второй этаж по лестнице, расписанной под мрамор. На стенах рисунок еще вводил в заблуждение, а на ступенях был вытерт ногами и благоразумно прикрыт ковром, впрочем, тоже вытертым.

Правительство собралось в квадратном зале с верхней деревянной галереей, откуда еще не убрали французские знамена. Некоторые из почтенных министров были в колпаках. Другие успели натянуть мундиры – как назло, неприятельские – на ночное белье и чувствовали себя стесненно.

– У нас к вам, господин генерал, несколько вопросов, – торжественно начал Ван Хохендорп. – И прошу отвечать со всей возможной искренностью.

«Ну, конечно!»

– Какими силами вы собираетесь обеспечить нашу независимость?

Души, такие же как дворцы, очень бережливые. Расчетливые.

– Каковы желания вашего государя относительно судьбы Голландии? И что вы намерены предпринять дальше?

Кабы он знал! Бенкендорф глубоко вздохнул и начал по-немецки. Здесь все понимали.

– Для обеспечения вашей безопасности служит мой корпус…

Корпус? Ого!

– …и войска генерала фон Бюлова, которые в настоящий момент идут следом. Англичане высаживают десант, но не со своего берега, а движущийся из Испании.

Последняя новость возбудила толки. Десанта ждали. С первого дня оккупации. Ему были бы рады, если бы не переели обещаний.

– Могу сообщить, что десантирующимися войсками назначен командовать генерал Грехем.

Имя громкое. Второй человек после Веллингтона.

– А сын нашего принца Вилем плывет в десанте? Говорят, он ранен?

– Не имею достоверных сведений, – солидно соврал Шурка. – Будем уповать на Господа, что рана несерьезна. Во всяком случае, командующий Веллингтон дает молодому Оранскому принцу как своему старшему адъютанту прекрасную характеристику.

Взрыв восторга. Да, они ждут потомков штатгальтера и хотят возложить на них корону. Что и требовалось доказать.

– Мой государь поручил мне, в свою очередь, задать вам вопрос: каково желание нации? Чего вы хотите?

Это было и щедро, и великодушно, и очень либерально. Что предложит монарх-освободитель? А чего жаждет освободившийся народ? Судьбу Голландии положили к ногам кроткого и умеренного Ангела. А не британцев, уже скушавших колонии торговой соперницы. И обогнал их он, Бенкендорф! В этот момент Шурка страшно собой гордился.

– Мои намерения, – голос генерала чуть дрожал. Для уверенности он положил руки на спинку стула и крепко сжал резные шишечки черного дерева. – Мои намерения идти к границам Бельгии, на Бреду.

Ему ответили уважительным гудением. Большинство все-таки верило в корпус. А кто не верил – благоразумно помалкивал.

– Обсудим обращение к принцу Вильгельму Нассау, – сказал старший из нотаблей, обернувшись к залу. – Только Оранская династия обеспечит нашу независимость.

* * *

Между тем толпа на площади не спадала. Кто-то крикнул, что два форта – Мойден и Гальвиг, охраняющих вход в город, еще в руках французов. Распевая и скандируя, люди потекли туда. Тульский пехотный полк вряд ли мог обеспечить падение цитаделей.

Пока нотабли сочиняли обращение, спорили на счет конституционных формулировок и успокаивали товарищей, сотрудничавших с французами – де, им ничего не будет, Бенкендорф, которого словопрения только утомляли, догнал своих на марше.

Они топали вместе с толпой к фортам, непонятно, возглавляя ее или несомые ею.

– Немедленно остановить движение! – генерал-майор надсадил голос, но его никто не услышал. – Отставить! Отставить, вашу мать! Передайте по цепи!

Какая цепь? Солдаты смешались с восставшими. Восставшие обнимали их и украшали кивера спасителей оранжевыми лентами.

Ужас охватил Бенкендорфа. Вот сейчас пальнут! По людям, вооруженным палками, по его пехотинцам. А он ничего не сможет сделать! Цена авантюры. Допиратствовался! Следовало обложить форты совместно с национальной гвардией. Начать переговоры. Разработать план проникновения. Прав был Ван Хохендорп: час не могли постоять спокойно, пошли брать Бастилию!

В какой-то момент Александр Христофорович зажмурил глаза. Людское море уже бушевало у каменных куртин. Меньше пушечного выстрела. Меньше ружейного… И вдруг ворота Мойдена тяжело, как бы против воли, подались вперед. Грохнул удерживаемый гигантскими цепями мост. На мгновение толпа затихла. На мосту, с белым платком в руках, озираясь и поминутно норовя прянуть назад, появился французский майор. За ним стали выходить солдаты. Они складывали оружие и стояли с поднятыми руками, видимо, ожидая худшего.

– Назад! – голос Бенкендорфа набрал необходимую командную громкость. – Назад! Отойти от них!

Голландцы качнулись вперед. Не им же подчиняться приказам, выкрикнутом на русском языке! Но Тульский пехотный полк услышал и привычно исполнил, начав строиться стеной перед безоружным гарнизоном форта. Французы сдались на волне паники. Даже без предварительной договоренности. Как в сказке!

– Примкнуть штыки! Охранять пленных!

Потом подоспели оранжисты из правительства и кое-как втолковали людям, что оккупанты признали их победу. Они сложили оружие и находятся под защитой голландской конституции. Тут и Гальвиг распахнул ворота. Всего вышло 900 человек.

Чудом. Только чудом. Шурка это понимал и не приписывал своему геройству. Сейчас его занимал вопрос: где Жоржина? Нашел. Недалеко от Дворцовой площади, в отеле «Принц». Французов уже отлавливали по всему городу, и явление генерала было как нельзя кстати.

Прима стояла у окна, в ужасе наблюдая оранжевые потоки.

– Я уже пережила все это однажды, – воскликнула она, нисколько не удивившись приходу Бенкендорфа. Жизнь представлялась ей чем-то вроде подмостков, где дверь постоянно хлопала, выпуская на сцену нужных или уж совсем лишних персонажей. Русский флигель-адъютант появлялся всегда, и, если бы посмел исчезнуть, актриса бы очень удивилась.

– Где же Дюпор? – брови генерала сошлись к переносице. – Почему не спасает вас?

– Мы расстались. – Жоржина помедлила, как бы прикидывая, стоит ли старый любовник такой откровенности. – На почве политических разногласий.

Гость не удержался от смеха. Видимо, комичность сказанного была очевидна для самой примы, и та присоединилась к нему против воли.

– Он не хотел возвращаться в Париж и поехал кружным путем через Швецию и Лондон.

Очень патриотично!

– А вы?

– Я бросилась к ногам императора в Дрездене. Он оказал мне величайшую милость, восстановив в труппе Театра Франсе.

– И велел выплатить жалованье за все пропущенные годы? Как если бы вы оставались на службе?

Прима кивнула.

– Я оставалась на службе.

– Что ж, – Бенкендорф скривился. – В таком случае вы наблюдаете результаты этой службы. И имеете полное право разделить судьбу соотечественников, схваченных с оружием в руках.

Жоржина задохнулась от негодования.

– Вы собираетесь выдать меня голландцам?

Шурка смотрел на нее. Когда-то одного слова этой женщины было достаточно, чтобы сделать его счастливым.

– Мадам, попробуйте понять, – начал он. – Мне совершенно все равно, что с вами будет. А исходя из того горя, которое вы мне причинили… – Генерал сам остановил себя. Не стоит разматывать старый клубок. Вдруг кончик нитки еще в крови? – Я помогу вам выехать из города. Как под Москвой. Выпишу пропуск через посты. Ответьте на один вопрос…

Жоржина села на диван и положила руки на колени, как примерная ученица.

– Что я могу знать? Расположение наших войск? Планы императора? Вы меня переоцениваете…

– У вас был ребенок?

По ее лицу мелькнула тень, и тут же исчезла.

– У меня была туча детей.

– Мой ребенок, – терпеливо пояснил генерал.

– Определить вашего…

Пощечина вернула ее к реальности. Почему ему всегда хотелось бить эту женщину?

– Ну, был, – просто согласилась Жоржина. – Вы же не хотели жениться.

Еще чего!

– Куда вы дели младенца?

Прима пожала полными плечами.

– Не знаю. В Воспитательный дом. Опустила через такое окошко, где принимают детей…

Как в мусор кинула!

– И что, не оставили никаких опознавательных знаков? Ну, меток на белье? Кулонов?

Актриса прыснула.

– А вы думали, я вышила вензель на пеленках или повесила младенцу на шею изображение вашего родового герба? Никогда не могла запомнить, как он выглядит. Три цветочка под короной?

Секунду они смотрели друг другу в глаза. Потом Жоржина отвела взгляд.

– Я завернула его в отрез чистого холста и отдала. Думаю, он не выжил.

Бенкендорф кивнул.

– Я могу получить пропуск?

Хоть десять!

Глава 10. Конец света

Осень 1820 года. Петербург.

Дел было невпроворот, и все шли через пень-колоду. Домой Бенкендорф приходил поздно, злой, наскоро ел и валился спать. Голова, как граната, рвалась на части.

С Петроханом Шурка еще кое-как сладил. Его псы порычали на новичка, но были удержаны могучей дланью Волконского. Во-первых, не с руки ссориться с государевым назначенцем. А во-вторых, жена Петрохана Софи – родная сестра Сержа и любит непутевого братца без памяти. Стало быть, и другой человек, разглядевший в Бюхне золото, казался ей мил и приятен. А потому до поры до времени Александра Христофоровича не стала кусать хотя бы одна партия.

Но вот с выкормышами Аракчеева генерал не знал, как сладить. Те представлялись совсем чужими. Каких-то подлых понятий. И что особенно обидно – многие немцы. Хотя бы Шварц. Скотина! Где понабрался? Из какой задницы вылез? Да полно, воевал ли? Или торчал под рукой у Силы Андреевича? Груши околачивал?

Нельзя бить награжденных за храбрость солдат. Нельзя обворовывать их на зимней одежде. Нельзя говорить офицерам «ты». Нельзя орать на верхние чины перед нижними. И, наконец, нельзя сморкаться себе под ноги. Последнее почему-то особенно оскорбило полковых юнцов, сразу изобличив командира как человека не их круга.

– Нет начальства аще от Бога. – Александр Христофорович не знал, что когда-нибудь скажет эти слова.

Узнав частным образом, что офицеры батальонов, составлявших Семеновский полк, решили сами изъяснить Шварцу всю неприличность его поведения, Бенкендорф внезапно явился на квартиру Никиты Муравьева[65], где происходило тайное собрание, и поверг гостей в ужас.

– Вы имеете право только обжаловать приказ по исполнении, – внушал им Шурка. Сколько раз он сам ныл по поводу этой статьи. Однако… – Таков порядок. При чем каждый должен делать это самостоятельно. А не кучей. В противном случае ваши действия будут квалифицированы как скоп.

– Какой скоп? – возмутился было хозяин дома, но его заткнули. Негоже дерзить генералу.

– Вы тут скопились и сочиняете совместную жалобу, – терпеливо разъяснил Бенкендорф. – А это запрещено. Постарайтесь понять…

Конечно, его не поняли. Но оценили попытку спасти их горячие головы. И наговорили массу гадостей о Шварце.

– Действовать по закону можно только так, – настаивал генерал. – Я напишу докладные записки командиру Гвардейского корпуса и одновременно начальнику Главного штаба. А они уже обязаны доложить государю. Иначе произойдет нарушение субординации. И ваши сетования превратятся в донос. Этого вы хотите?

Нет, доносить никто не хотел. Все жаждали только справедливости.

– Но мы должны как-то сообщить полковому командиру о своем возмущении…

– Если это сделают офицеры дивизий, получится, что вы отказываете в повиновении вышестоящему. Это бунт.

Слово возымело действие. Молодые люди к мятежу были пока не готовы. Некоторые расстроились, другие махали руками: знаем мы ваши уговоры. Но часть продолжала слушать.

– Думаете, Шварц или его высокий покровитель, – имя Аракчеева, конечно, не произносилось, – не воспользуется подобным поводом, чтобы вышибить вас из гвардии? Дальние гарнизоны по вам плачут?

В провинцию никто не рвался.

– Я имею право от себя поговорить с вашим полковником. Сделать ему внушение, – заверил Александр Христофорович. Ему стало даже жалко этих честных, ничего дурного не желавших мальчишек. Некоторые, правда, выглядывали из углов заводилами. Но an mass просто обиженные дети. Сам ли он таким не был?

– Но вы гарантируете?

Ничего он гарантировать не мог. На смену людям честным, хоть и беспечным, шли внахлест два потока. Одни – сопляки и разгильдяи, начитавшиеся французских бредней. Вторые – служаки без мысли в глазах и без трепета в сердце. Их штамповали в поселениях. Где школили, но не холили. И выбрасывали изобиженного, сломанного человека в полки, чтобы он сам обижал и ломал вокруг себя все, еще не укрепившееся и поддающееся ломке.

После утреннего развода Бенкендорф специально задержал полковника на плацу. Сделал так, чтобы марширующий мимо полк видел: начальник штаба держит слово. Шварц смотрел на генерала и едва приметно усмехался. Так дерзок бывает только человек, ощущающий за собой силу. Шурка взбесился, но, не показав виду, спокойной скороговоркой изложил собеседнику, чем недовольны его подчиненные. И на что, в сущности, вознегодует император, если дело пойдет на высочайшее имя.

Полковник насупился. Как всякий, получивший нагоняй, он был абсолютно уверен, что правда на его стороне.

– Это они поручили фам скасать?

От такой наглости свернуло бы на сторону не одну генеральскую челюсть. Немецкий акцент собеседника еще больше распалил Бенкендорфа.

– Вы забываетесь, господин полковник! Нижние чины ничего не могут мне поручить. Но я знаком с их требованиями и считаю последние не переходящими рамок закона.

Ему хотелось сказать, что он буквально вчера спас задницу Шварца, отговорив подчиненных от формального неповиновения.

– Што есть рамхи сакона? – философски изрек полковник. – Ф Россия? Сегодня один укас, зафтра второй. Устаф фскоре ушестошат. Крихунов отпрафят в Сибир. А зольдат фсе терпит. Это есть принцип страны.

Вот удушил бы! При горячем темпераменте, помноженном на любовь к порядку, Бенкендорфу было трудно не залепить полковнику пощечину. Но он сдержался. Побелел, как известка, и бросил:

– Вы не знаете страны. Вы не знаете народа. Они терпят, а потом… Лучше бы уж приносили формальные жалобы.

* * *

– Убил себя! Изувечил! Совсем убил! – с этим воплем Ли-ли Чернышева ворвалась в столовую Бенкендорфов, где хозяйка потчевала мужа щукой с шафраном. Шел пост, и она из последних сил пихала своему «басурманину» мясопустное. А Шурка делал вид, будто не замечает, что молоко к чаю – жатое из миндальных орехов, а не настоящее.

Ли-ли думала, что застанет Елизавету Андреевну одну, и потому так разлетелась. Увидев семейство в сборе, она запнулась о порог и подалась назад.

– Чего случилось-то? – с набитым ртом, осведомился хозяин. – Муж преставился?

Он тут же получил ложкой по руке. Но продолжал ехидничать. Особенно если принять во внимание саму историю.

Александр Иванович решил вывести веснушки. При восхитительном цвете лица великорусского брюнета он обладал едва приметными рябинами на крыльях носа. Эти-то цыплячьи пятнышки не давали Чернышеву покоя. Он изводил их в Париже, потом в Лондоне – усилия приносили временный результат. Наконец, в «Дамском альманахе» за 1816 год, издаваемом госпожой Делакур (уже имя должно было насторожить) генерал вычитал убойное средство: свинцовые белила, дубовый нарост, картофельный сок, негашеная известь, вазелин. Все это следовало перетереть, смешать и наложить на лицо. Эдак на полчасика.

Ли-ли, давно привыкшая, что супруг лучше нее разбирается в зубных эликсирах и мытье головы, не обратила внимания. Зашла в уборную комнату не сразу и за туалетным столиком увидела белое от крема чудовище, читавшее утреннюю газету.

– И тут я попыталась снять… – в ужасе выдохнула гостья. – А оно присохло. И вместе с кожей… Мамашенька, что же делать?

Шурка давился хохотом. Но дамы проигнорировали его злорадство.

– Едем теперь же, – Елизавета Андреевна, против ожидания, отнеслась к случившемуся серьезно. – Ты куда смотрела? А если бы он глаза намазал?

Ли-ли плакала. Она не стала говорить, что муж чернит волосы и ресницы средством из воска, сала и сажи, замешанных на дегтярном мыле.

– Ну, ты едешь? – торопливо осведомилась жена.

Пропустить такую потеху Шурка не мог.

Они все вместе сели в экипаж госпожи Чернышевой и поспешили на Миллионную улицу. Ли-ли нервничала и порывалась выпрыгнуть из кареты, чтобы бегом бежать к своему злополучному Ромео. Ее удержали. Да и далеко. Она на мгновение впала в столбняк, а потом подняла на Александра Христофоровича умоляющий взгляд.

– А правда… все, что говорят об Александре?

Бенкендорф сжался. Как ей сказать? И что именно? Ведь большей частью люди переливают грязь.

– Вы должны помнить, – осторожно начал он, – что без вашего супруга, без его сведений, мы проиграли бы еще в начале войны. А потом его рейд по Белоруссии принес больше пленных, чем захватила вся армия. Александр умеет трудиться. Не служить только. А делать дело. Из всех моих знакомых, так могут лишь двое. Воронцов и ваш муж. Совсем разные люди.

Шурка поймал на себе удивленный взгляд жены. Она им гордилась. Никогда ничего подобного о Чернышеве супруг не говорил. И говорить не собирался. Но тот, правда, возил воду. А рядом тонкие, образованные, приятнейшие люди – не просто не желали ни за что браться – не могли. Лелеяли и растравляли в себе внутренний порок.

Экипаж остановился у черной кованой решетки. Львы на тумбах зевали гипсовыми пастями. Две пары туфель простучали по ступенькам. Двери хлопнули. Из глубины дома раздавался рев раненого носорога. Александр Иванович бушевал. Прислуга пряталась.

Дамы поспешили в уборную. Где нашли несчастного. Его вид был непристоен. Нет, сам-то одетый. Но лицо! Срамно выглядит человек без кожи. Только присмотревшись, Шурка понял, что ужасные белые клочки, свисавшие со щек Чернышева – остатки маски. Засохшей и начавшей отставать. Под ней наблюдалась свинцовая белизна, на которой не было не только веснушек, или румянца, но и вообще ничего: ни волоска, ни щетинки.

– Сядь-ка, милый, – твердо потребовала Елизавета Андреевна. – Не дергайся.

Чернышев подчинился: ее голос вселял надежду.

– Велите подать горячие полотенца, – распорядилась госпожа Бенкендорф. И, получив желаемое, стала осторожно снимать дрянь со щек пострадавшего.

Ли-ли подошла к мужу и взяла его за руку.

– Сок картошки в составе был?

Чернышев закивал. Для белизны.

– Он вытягивает воду, – пояснила Елизавета Андреевна. – Ты перебухал. Вот воды и не осталось.

Ли-ли побежала за графином. В Александра Ивановича влили ведра два. Вид его был жалок. Побелели даже усы, которые денди сдуру мазанул пеной с известкой.

Шурка не знал, как сдержаться. Ему даже захотелось в нужник от хохота.

– Только попробуй сболтнуть! – Чернышев сверкнул гневными очами. Синими, похожими на грозовую тучу. Неотразим! Даже с обесцвеченными усами.

– Что я? – вспылил Бенкендорф. – Завтра слуги разнесут по всему городу. В штаб не заходи.

– Я буду знать, кого благодарить, – прорычал Александр Иванович.

– Как она его терпит? – спросил Шурка на обратном пути домой.

– Она не терпит, – устало отозвалась жена.

* * *

18 октября 1820 года. Петербург.

Александр Христофорович стоял перед дверью, из-за которой слышался глухой, хриплый рокот солдатских голосов, и понимал, что его подставили.

Все вышестоящее руководство – командир Гвардейского корпуса, начальник Главного штаба, его дежурный генерал – как по мановению волшебной палочки, исчезло. Никого нет в городе, свободный день, кто на островах, кто по ближним к столице дачам. Ищи-свищи.

Но ведь и возмущению пошли вторые сутки[66]. Могли бы поспешить, хоть откликнуться. Ведь Бенкендорф посылал курьеров.

Ни звука. Точно так и надо. Разве сам не справится?

Ах, да! Великий князь Михаил Павлович – бригадный командир семеновцев. Единственный из августейшего семейства, кто теперь в Петербурге. Государь на конгрессе монархов. Никс с женой в Пруссии, у батюшки принцессы. Константин, слава Богу, в Польше. Да и не надо бы его тут.

Один «рыжий Мишка», как дразнят за глаза младшего из великих князей. Стоит рядом в голубой ленте, трясет коленом, бодает головой. Нервный, хуже брата. Въедливый, придирчивый, вечно всем недовольный, как папаша. Не дай бог, начнет с порога орать на служивых. А они уже вышли из повиновения…

– Ваше высочество, – начальник штаба осмелился обратить на себя внимание легким покашливанием. – Прошу внять моему предостережению… – «без фамильного упрямства». Этого Бенкендорф не сказал. – Мы не знаем, что нам откроется за дверью. Бунт, неповиновение или смиренные люди, доведенные вышестоящим командиром до крайности.

Михаил Павлович полоснул генерала хмурым взглядом. Если люди смиренны и лишь доведены полковником Шварцем, то отчего это стало известно только теперь? Где ваши донесения государю? И спрашивается, чего вы тянули?

Бенкендорф знал, что эти вопросы, только копошащиеся в голове великого князя, под пером государя лягут на бумагу. И будут адресованы ему. А отвечать нечего.

– Только не кричите на них, – предупредил Бенкендорф, – сразу, не выслушав. Они уже нарушили дисциплину. Им море по колено. Но приход члена августейшей семьи еще может возыметь действие.

Михаил Павлович презрительно скривился.

– Вот таким попустительством вы и довели их до бунта.

«Как раз напротив, неуважением и жестокими наказаниями люди подвигнуты к крайности».

– Осмелюсь доложить, там собрались солдаты, имеющие награды за минувшую войну, – вслух сказал генерал. – И поносного обхождения с собой ни по каким уставам терпеть не обязанные.

– Довольно. Идемте, – великий князь шагнул вперед и толкнул дверь.

На мгновение в Манеже, куда добровольно собрался полк, наступила тишина. Потом все загалдели разом.

– Здорово, ребята! – выкрикнул звенящий от волнения юношеский голос. – Расходитесь по казармам! Исполняйте долг!

– Сперва примите у нас желобу! – понеслось в ответ. Над первой шеренгой заплескалась бумажка.

– Ни в коем случае, – прошипел Бенкендорф царевичу, уже готовому сделать шаг и протянуть руку. – Только пойдите у них на поводу, и требований будет в три раза больше.

– Но как же? – растерянно отозвался Михаил Павлович. – Ведь они всего-навсего…

– Покажите слабину – порвут, – сквозь зубы процедил генерал.

– Вы сурово будете наказаны за неповиновение! – снова попытал счастья Михаил Павлович.

Раздались смешки.

– Если б могли, давно бы наказали! Только топчетесь!

Именно этого и ожидал начальник штаба. Еще с позавчера. И много, много раньше.

– Все, что я способен гарантировать, – громко заявил генерал, – полковник Шварц предстанет перед судом. – Его голос покрывал весь Манеж и, отражаясь от стен, был слышен даже в дальних рядах. – Можете быть уверены, государь его не помилует.

Ответом ему стал радостный рев. Наша взяла! Всего-то две ночи постояли на рогах! Так просто!

Это была капитуляция. Михаил Павлович растерянно глянул на начальника штаба. Сам запрещал потакать и сам же…

– Но и вы, братцы, себя подвели под военный суд! – на бледном бесстрастном лице Бенкендорфа появилась гримаса сожаления. О чужом упрямстве. Об упущенных возможностях. О горькой развязке истории, которую он мог теперь предсказать по нотам. О самом себе, ибо ему не спустят.

– Не пужай! – послышались развязные голоса. – Пуганые! Первая государева рота уже в Петропавловке!

– Ну и вам туда дорога, – кивнул генерал. – Лучше будет, если сами же пойдете. А не то сведут под белы руки.

– Они вас послушаются? – пораженно спросил великий князь.

Перед ними стоял целый полк. Без оружия. И без офицеров. Но грозный сам в себе, хотя бы числом вышедших из повиновения людей.

– А куда они денутся? – без торжества в голосе отвечал начальник штаба. – Манеж окружен другими войсками. Не побоище же устраивать?

* * *

Как и ожидал Александр Христофорович, его кинулись топить наперегонки. Каждый из начальников спешил оправдаться перед императором. И с любой стороны выходило: он, Бенкендорф, крайний.

Петр Михайлович Волконский сказал ему в Главном штабе:

– Зачем, знав о неистовом обхождении полковника Шварца с подчиненными, вы терпели и не доносили государю?

В сем вопросе заключался обидный для генерала намек на переписку с императором через его, Петрохана, голову.

– Неужели вы думали, что государь, узнав о подобных поступках Шварца, оставил бы его в полку? Я вас уверяю, что в ту же минуту был бы назначен другой.

Он его уверяет! Тут уж кто из них двоих лучше понимает Ангела. Петрохану вольно обольщаться – друг детства полагает, будто каждое движение души государя у него на ладони. На место Шварца пришел бы новый, из поселений, может, еще хуже.

Всего этого Бенкендорф, конечно, не сказал. Ибо начальство прекрасно умело прикидываться глухим и ни о чем не ведающим, хотя здесь же, в Главном штабе, под сукном лежали письменные вопли Александра Христофоровича: «Будучи оскорблены именем Шварца, человека никому не известного, и его репутацией палочника офицеры полка считают своим долгом противостоять его поносным неистовствам, что при горячности сторон грозит вывести полк из повиновения».

Напомнить?

Зачем? Его собеседник не лишился рассудка. Сразу после истории с семеновцами он появился в городе. Когда возмущение было подавлено. И теперь может разыгрывать полную непричастность.

– Государь обязал меня ознакомить вас с текстом его письма вашему непосредственному начальнику генерал-лейтенанту Васильчикову.

Этот удар Александр Христофорович вынес стоически. Одним жестом его отодвигали из второго в десятый ряд. Император не стал писать лично, а передал неблаговоление через третьих лиц.

«Отчего начальник штаба Гвардейского корпуса не знал в подробностях положение Семеновского полка? Ежели ему было известно, что полковник Шварц обходится с нижними чинами незаконно, почему тотчас не доложил?»

Докладывал он! Всем и каждому. То, что Шварц негоден, было ясно с первой минуты. Негоден, но угоден – отвечали ему. И дальше себя бумаги не пускали.

Но вот велико сомнение, что государь не знал. Ведь сам хотел, чтобы гвардию подтягивали назначенцы из военных поселений. Дохотелся! Где бесправные люди, загнанные в линии? Где привыкшие к уважению семеновцы?

– Имеете что сказать? – осведомился Волконский.

«Имею, но не вам», – Бенкендорф промолчал.

Особенно разозлил подсмотренный на столе доклад дежурного генерала Главного штаба Закревского. Зачем называть его «иностранным генералом, не умеющим разговаривать с русскими солдатами»? Особенно теперь, когда он один отдувался за всех.

И что значит: не умеет? А всю войну он как разговаривал? Через переводчика? И, кстати, в эти дни кто с семеновцами вообще, кроме него, говорил? Сидят, бздят по штабам, трясутся и думают, что государь поверит, будто он один нерадив!

Шурка был зол как никогда. Он не пошел домой, потому что не хотел ни о чем говорить жене. Даже показываться перед ней в таком настроении. Раздраженный. Мрачный. И так сплошные служебные неурядицы шли одна за другой. Очередной разнос от государя? Сколько их было!

Александр Христофорович не признавался даже самому себе, что не имеет сил сообщить о главном: его снимут с начальника штаба после первых же крупных маневров. Для благовидности дадут следующий чин и отправят командовать дивизией. Не оправдал доверия. Не по Сеньке шапка.

Вот такого Елизавете Андреевне он сказать не мог. Хотя понимал: заедает своя гордость, не ее.

А потому поехал к Паскевичам. Иван Федорович в последнее время его много поддерживал. Бенкендорф намеревался всласть отвести душу, говорить зло и обиженно, не опуская низких истин. Но Паскевич уехал в Главный штаб. Гостя приняла супруга, которая имела такой вид, будто в нее высморкались. Поймав на себе удивленный взгляд генерала, она посчитала нужным объясниться.

– Вы видели это? – Ее рука взяла со столика пачку листов, переписанных от руки. – Пьеса моего кузена Грибоедова. Ходит в списках. Я кое-то читала прежде.

Бенкендорф был вынужден признать, что мало следит за новинками, хотя, конечно, и напрасно, и прискорбно, и надо стыдиться… Туг на ухо, не внемлет русским рифмам.

Зи-зи прервала его излияния.

– Ну, хоть слышали?

– Что-то вроде «Бедствия интеллекта»? – попытался вспомнить он. Да, говорили офицеры в штабе. Остро. Вся Москва как на ладони. – Кстати, а за что ваш кузен так не любит Первопрестольную?

– Он никого не любит, – вспылила госпожа Паскевич. – На всех зол. Обижен. Спрашивается, почему? Разве я весь век подписалась сидеть в девках?

Ах, какая знакомая история! Александр Христофорович понимал: тут личное, чего мужу не расскажешь. Его всегда подводило внимательное выражение лица. Окружающим казалось, он готов слушать и сочувствовать. Шел, так сказать, излиться. А оказался под излиянием.

– Вывел меня какой-то глупой Софьей, не дождавшейся жениха из-за границы. Разве он мне жених? Я старше. Мало ли чего между кузенами не бывает? Поцелуи в чулане. Клятвы навеки.

Александр Христофорович заверил, что бывает и хуже.

– А Ивана Федоровича как приложил! Полковником каким-то Скалозубом. Да мало ли что мой муж из Малороссии! И будто награды незаслуженные.

Тут Бенкендорф взбунтовался. Менее всего послужной список Паскевича отвечал подобной характеристике.

– Да хотел ли ваш кузен делать подобные намеки? Вы не пристрастны ли?

– Хотел! – еще пуще обиделась дама. – Считает себя умнее всех. Он и правда умен. Образован. Тонок. Но язвителен выше меры. «Не человек, змея». Если Иван Федорович и косноязычен, для чего выставлять его дураком? Он очень не дурак!

– Бог вашему кузену судья, – сказал Александр Христофорович. – Но вы-то что так всполошились? Или мнение этого человека все еще имеет для вас значение?

В точку. Зи-зи снова заплакала.

– Я словно посмотрела на себя со стороны. Его глазами. И какая же гадкая оказалась! И мой дом, мой муж… Вдруг открылась пустота, сплошное тщеславие. – Она всхлипнула. – Засиделась в девках. Посватал генерал. Я и побежала. А как будет потом, не подумала. Талантливый, может быть, гениальный человек любил меня. Писал. Какие только высоты мне не открывались из его писем!

«Кроме одной, – подумал Бенкендорф. – Высоты венца».

– А теперь открылись глубины моего падения, – топнула ногой госпожа Паскевич. – И даже проклиная, как он меня назвал? Софья. Мудрая. Разве я заслуживаю?

«Этот человек для нее идол», – вздохнул генерал.

– Освободите меня от него, – вдруг страстно попросила Зи-зи. Не с тем жеманством, с каким приглашают к играм. А иступленно, горячо, как обращаются к последней надежде. – Ведь вы можете. Я знаю. О вас говорят… После вас всех забывают…

Мало ли что говорят! Он человек семейный. Уже и годы не те.

– У меня муж и близняшки, – взмолилась госпожа Паскевич. – Я хочу быть с ними. Освободите мою голову.

Свое сердце она цепко держала в руках и никому не отдавала. Большие, чудной глубины и темноты глаза смотрели на него. В такие минуты забываешь, что дама почти дурна. Что сам ты уже не мальчик.

Да будь все проклято! Ему надо отвлечься. От этой бесконечной, вынимающей душу истории с семеновцами. От собственного позора как начальника штаба. От грядущего, еще большего унижения.

А дома, Александр Христофорович знал, он такого успокоения не получит. Дом – обязанности. Он всем что-то должен. Начиная с жены и кончая императором. Иногда нужно, без взаимных претензий, лучше с едва знакомой, встал – забыл.

Они пали не жертвой страсти. И даже не взаимного обольщения. А минутного желания опустошить голову. Не получилось. Так, какая-то глупость. Частью на ковре. Частью на диване. Минуя удовольствие – к развязке. И сразу обоим стало еще тяжелее. Мало забот?

Мадам Паскевич посмотрела на гостя так, будто Шурка одним махом похоронил все головокружительные истории о себе. С мужем и то лучше. Может, ей стоило попробовать с кузеном, чтобы раз и навсегда перестать обольщаться?

– Умоляю, ни слова.

Как низко он пал! Раньше о таком его просили женщины.

– Мне говорили, что вы боитесь жену, – с презрением рассмеялась дама.

Подумаешь, у самой муж подкаблучник!

Они расстались в твердом намерении больше никогда не встречаться. Бенкендорф надеялся, что его промах не откроется. Зи-зи станет молчать из уважения к себе. Самого никто за язык не тянет. Но есть слуги, горничные, они ходят в гости к челяди по другим домам. Удержать ли яблоки в рваном мешке?

* * *

Елизавета Андреевна радовалась своим гераням, как если бы продолжала жить под Воронежем. Вот розовые, вот белые. А эти и совсем цветут махровыми сборчатыми бутонами, втрое больше обычных.

Ее никто не мог убедить, что провинциальные цветы – не для столичных подоконников. В довершении ко всему на набережной госпожа Бенкендорф обнаружила алоэ, старушка продавала, целый куст. Барыня еле дотащила сокровище домой и тут же, вся в земле, принялась пересаживать в кадку.

– Мать, это кактус, – с сомнением сказал муж.

– Это отсутствие соплей на всю зиму, – победно заявила женщина, велев Потапычу водрузить латиноамериканскую гостью на подоконник. – У нас. У детей. У слуг.

Она радовалась приобретению, как найденному на дороге кошельку.

Вообще Елизавета Андреевна вела жизнь вполне светскую. Разъезжала по театрам со старшими дочерьми. Посещала Аничков. Обедала у Марии Федоровны. У родни, наконец. Шурка приучил жену, что семья первого мужа, с какими бы вытянутыми лицами ни встречала ее, – суть родство Кати и Олёнки, надо терпеть. И изо всех сил мозолить им девчонками глаза: пусть привыкают.

Такое поведение дало свои плоды. Помимо денег и участия в приданом пристойные отношения, как у всех. К ней ездили невестки – жены братьев Павла Гавриловича. Она сама отдавала визиты бывшей свекрови.

– Бабушка в нашем случае – редкий зверь, – сказал как-то муж. – Ее следует сохранить.

И какой бы нравной ни была Елизавета Андреевна, она соглашалась, гнула себя в дугу, хотя ретивое вскипало всякий раз, когда приходилось целоваться с gran-gran-maman.

Тем более удивительным было явление Екатерины Александровны в четверг утром, в неурочное время, к бывшей снохе в дом. Достойная дама подгадала верно: муж на службе. У девиц занятия с учителями, нанятыми недавно и оттого особенно усердными. Младшие с нянькой и кормилицей на прогулке в Летнем. Лизавета одна.

Ах, если бы, если бы, если бы, хоть кто-нибудь был дома! Gran-gran-maman не осмелилась бы. Сдержалась. Но узнать правду из ее уст для госпожи Бенкендорф оказалось втрое больнее.

Оглядевшись вокруг с заметным недовольством, Екатерина Александровна позволила подбежавшим слугам себя раздеть. Ее плащ и уличный чепец были сняты с такой осторожностью, будто под ними обретался не живой человек, а восковая кукла. Но древнейшая в роду Бибиковых была живой, быстрой и ухватистой старухой. Она угнездилась в огромном кресле у стола, которое обычно принадлежало хозяину, и заявила:

– Душа моя, у тебя славно.

Елизавета Алексеевна недоумевала о цели визита. Но не осмелилась спросить.

– Изрядно хозяйствуешь. Дети на прогулке? Ну и Бог с ними.

Было еще рано обедать, но в самый раз пить чай. Сливок гостья налила две трети чашки, да еще ворчала: не густые.

– Вот я дам тебе адрес одной чухонки. Сливки, как крем. Взбивать не надо.

Хозяйка мысленно усомнилась: не обманывает ли торговка? Не вливает ли яичный белок, крученный венчиком? В столице все бесстыжие.

– По городу слух носится, будто Иван Паскевич жену прибил, – бодро заявила свекровь. – Я к тебе. Ведь ты их знаешь. Так что было?

Елизавета Андреевна чуть не прыснула. Иван Федорович? Жену? Он ее боится как огня. Рта не раскрывает.

– Вы же знаете, я сплетен не слушаю, – извиняющимся тоном отвечала она. – Поверьте, матушка, мне, правда, в тягость да и скучно.

Екатерина Александровна вспыхнула.

– Хочешь сказать, я вестовщица? Сплетница?

– Я не осмелилась бы…

Многие немолодые дамы находили большое утешение, перетряхивая чужое белье. Выщелкивая блох на обозрение всего света, они примирялись с тем, что их собственные краса и грехи – давно в прошлом. Когда перестаешь быть актером, одно спасение – стать ценителем в первом ряду и обзавестись хорошим лорнетом.

– А ты, мать моя, голову-то не вороти, – с насмешкой бросила старуха Бибикова. – Или безгрешной себя числишь? Пока вдовела, жила в общем уважении. Вышла замуж – пожалуйте на разбор.

Елизавета Андреевна даже онемела от такой наглости.

– Я разве чем честь уронила, что вы мне такие вещи говорите? – опешила она.

– Твоя честь теперь не в твоих руках, – победно заключила Екатерина Александровна. – Когда люди брачатся, то взаимно друг другу честь передают на хранение. А то была одна вдова, блюла себя в чистоте, детей растила. Захотелось горяченького, скакнула замуж и рада, будто муж ее одну ублажает.

Елизавета Андреевна опустила чашку на поднос. Она прекрасно понимала, к чему говорятся подобные слова. Ей захотелось встать, открыть окно, но в ногах обнаружилась слабость. А в голове – точно ветром повело от виска к виску.

– Рассказывайте, раз приехали. – Хозяйка со стороны услышала собственный голос, увидела довольное лицо gran-gran-maman и комнату, минуту назад такую милую.

– А что говорить-то? – беспечно осведомилась гостья. – Я вроде все сказала. Паскевич жену прибил. Все ждут, когда ты своего оглоблей угостишь?

«Потехи хочется?» – с неожиданным гневом подумала госпожа Бенкендорф.

– Вот что, Екатерина Александровна, – пепельными губами проговорила она. – Ваш сын и бил меня, и изменял, никому нужды не было…

– Мужчина делает, что хочет, – вставила свекровь.

– Я свое место помню, – отчеканила молодая женщина. – Но и вам пора свое знать. Ради Кати и Олёнки не показываю сейчас на дверь. Однако это дом моей новой семьи. И вы здесь – нежеланная гостья.

Старуха Бибикова хотела еще что-то спросить. Что она расскажет своим многочисленным приятельницам и родным? Но бывшая сноха встала и даже позвонила в колокольчик.

Явился Потапыч. Барыня ему не понравилась: взгляд дикий и бледна.

– Проводи Екатерину Александровну к ее карете.

Пожилая дама тоже поднялась. С ней обычно церемонились. Сажали в красный угол. Внимали поучениям. Гладили мосек. К экипажу провожали сами, всем семейством…

– Я всегда говорила, что Павел напрасно взял за себя польку!

«Я не полька, – вздохнула Елизавета Андреевна. – Сколько можно называть поляками всех, кто родился западнее Москвы?»

Но ни спорить, ни вздорить со свекровью сейчас не хотелось. Двери захлопнулись. Госпожа Бенкендорф в изнеможении повалилась на диван. На заглянувшего Потапыча – не надо ли чего? – воззрилась с такой злобой, будто он, денщик, загулял, бросив законных хозяев.

Когда муж явился со службы, все уже было обдумано.

– Собирай вещи. Уходи.

Чего-то подобного он ждал. Шила в мешке не утаишь. Да и справедливо.

Валяться в ногах? Каяться? Но одного взгляда в окаменевшее лицо жены было достаточно, чтобы понять: эти игры ее не утешат.

Бенкендорф сам мучился, но его муки сейчас не имели значения.

– Кто приезжал? – холодно спросил Александр Христофорович у денщика, принимавшего шинель в передней и бывшего невольным свидетелем барских ледяных взглядов.

– Дак, эта, госпожа Бибикова. Катерина Александровна, значит.

Бенкендорф кивнул. Так он и думал. Но что же теперь? Генерал повернулся к жене.

– Скоро гвардия выступает в поход к западным границам. Потерпите немного мою рожу.

* * *

С той минуты настроение Александра Христофоровича было стоическое. Худшее уже случилось. Если раньше трепыхался, нервничал, хотел что-то кому-то доказать, то теперь вдруг преисполнился внутреннего покоя. Как на кладбище.

Смотрел вокруг и принимал происходящее с долей скепсиса. Начальники шумели. Пытались сохранить кресла. Обвиняли друг друга. Он молчал.

Васильчиков и в хорошее-то время походил на закипающий самовар. Теперь вовсе плескал варом через край. Глядя на него, Бенкендорф почему-то вспоминал частушку:

Щи горячие, да с кипяточиком.

Слезы капают, да ручеёчиком.

Хотя, конечно, смеяться над Илларионом Васильевичем грех. Они оба сделали все, что смогли, чтобы удержать гвардию от открытого возмущения новыми порядками – шагай, подпрыгивай.

– Быть может, теперь вы наконец дадите ход докладу господина Грибовского? – осведомился Александр Христофорович.

Он встретился с командиром Гвардейского корпуса у церкви Преображенского полка. Очень подходящее место, чтобы посыпать лысину пеплом.

Васильчиков выходил из храма с непокрытой головой. Но на паперти немедленно увенчал себя треуголкой, отчего стал заметно выше. Что для человека его щуплости и несерьезного роста важно. В сторонке сидели нищие – старые ветераны-преображенцы, приходившие сюда нарочно, получить от служивых гривенничек. Каждый зрел будущую участь и обретал повод к смирению.

Бенкендорф привычно подал.

– Вот только для них мы теперь и начальство, – вздохнул Илларион Васильевич.

– Так о Грибовском…

Командир корпуса поморщился. Этот библиотекарь!

– Но вы сами показывали мне письмо государя. Он не верит, будто возмущение произошло от естественных причин.

Так и есть. Император написал: «Никто меня не убедит, будто солдаты вздумали бунтовать по своему хотению. Это происки европейских карбонариев, нашедших у нас немало горячих голов себе в помощь».

Об этих-то горячих головах и пытался сообщить библиотекарь штаба Гвардейского корпуса. Уже несколько месяцев. Первоначально он явился к Васильчикову, но тот гордо заявил, что с доносами ходят в Министерство полиции. Бедняга полковник задохнулся от негодования. Я? Донос? Да за кого вы меня…

– Я пришел к вам как благородный человек к своему командиру. Эти общества могут принести беду не столько России, сколько юношам, которые в них окажутся вовлечены. И которым я искренний друг. Если правительство не обратит внимания…

Васильчиков посчитал тогда, что и без тайных обществ бед по горло. Но теперь, после истории с Семеновским и после запроса государя, выходило – библиотекарь прав.

А Шурка говорил. Предупреждал. Поддерживал просьбу Грибовского. Писал доклад. Мол, «благоденствуют» смутьяны в «Союзе» друг с другом. Развращают тех, кого еще не успели. Поют крамольные гимны. Зайдя на квартиру к Муравьеву, например, он краем уха услышал хорошо знакомые еще по Франции слова: «Пойдем спасать империю!» Только теперь на русском языке. Уже перевели!

Отечество наше страдает

Под игом твоим, о злодей!

Коль нас деспотизм угнетает,

То свергнем мы трон и царей!

Молодые крикуны мигом подавились последней фразой, чуть только увидели в дверях начальника штаба. Но много ли надо времени, чтобы они на площадях заорали в голос то, что теперь исступленным шепотом твердят по углам? Бенкендорфу уже донесли, что в самый день возмущения в Семеновском другой восторженный поклонник свободы – адъютант Милорадовича полковник Федор Глинка, редактор «Военного журнала» – бегал по знакомым с радостной вестью: «А вы знаете, что у нас начинается революция?»

Добегаются. И он. И дурачок Никита Муравьев. Последний при опросе офицеров-семеновцев отвечал, что пытался воспрепятствовать неповиновению в своей роте: лег поперек двери казармы. А солдаты начали через него ходить и перешагивать. Командир, твою мать! Как же он думает руководить мятежниками, если его не слушают в собственной роте, служивые, вовсе еще не начавшие как следует бунтовать?

– Теперь, если мы сообщим государю сведения Грибовского, это только подтвердит наше прежнее нерадение.

«Ваше нерадение». Сам Шурка и докладную записку составлял. И по инстанциям ходил.

– Выйдет: чего изволите, – недовольным голосом продолжал Илларион Васильевич. – Не поверил нам государь, мы покопались и нашли для него тайное общество. Следует держаться одной версии. Либо из-за Шварца. Либо карбонарии.

– Вам все равно придется подать императору хотя бы мой доклад, – вздохнул Александр Христофорович.

* * *

Бенкендорф колебался несколько дней, прежде чем отправиться в Аничков. Великокняжеская чета уже вернулась, и ему следовало побеседовать с принцессой наедине, так, чтобы муж не знал. Или хотя бы не догадывался о сути разговора. Сам визит вряд ли удастся скрыть при том пристальном наблюдении, которому подвергалась молодая семья.

Александра Федоровна встретила его в библиотеке, где старалась распихать по полкам только что присланные из Берлина новинки. Доверить дело другим – навсегда забыть, где что лежит. Угловой фонарик, выходивший на Невский, еще не был как следует заполнен. В деревянных ореховых шкафах светились пустоты.

– Позвольте, я помогу.

Молодая дама была вовсе не в том положении, чтобы переставлять фолианты. Ее белое утреннее платье с синими лентами скрадывало живот только для неопытного наблюдателя. Но еще больше принцессу выдавал широкий нос и припухшие губы.

– Николя был не очень рад второй девочке, – застенчиво сказала она. – Даст Бог, теперь будет сын.

Гость усмехнулся: благими намерениями… Так и вышло. Девочка, девочка, девочка. И только потом снова мальчики. Целая россыпь. Было даже странно: как такое хрупкое создание их рожает? Заставьте балерину мешки таскать!

Но Шарлотта таскала. И даже нахваливала. Хотя все соки из нее уходили внутрь – плоду. И, оставив миру очередного маленького идола, она совершенно теряла силы. Становилась еще невесомее, еще на шаг ближе к отверстой могиле. Кто же знал, что это болезненное создание переживет всех?

– Вы хотели меня видеть? – ее высочество опустилась на стул с полосатой обивкой.

Бенкендорф не знал, с чего начать. Его взгляд упал на мраморный бюст королевы Луизы, которым принцесса украсила семейную библиотеку. Перед ним стоял букет белого шиповника, а на голове красовался засохший венок.

– Вы ведь не будете надо мной смеяться? – виновато спросила молодая женщина. – Мне кажется, маме так приятнее. Хорошо, что в православии поминают усопших. Это примиряет меня с новой верой.

Александр Христофорович кивнул. Он и это считал язычеством, но весьма утешительным, и неизменно просил жену вписывать в подаваемые синодики его мать – рабу Божью Анну.

– В таком случае вам весьма приятно будет получить от нее подарок, – проговорил генерал, доставая из кармана небольшой сверток.

В шелковой ткани лежала коробочка величиной с ладонь, купленная вчера на Невском. А в ней – стальной черный крест королевы Луизы.

– Что это? – удивилась принцесса, касаясь пальцем витой поверхности. На перекрестье красовалась роза в сердце. Ее значок.

Бенкендорф подавил смущение.

– Вы могли видеть такие во время войны. Этот ваша матушка надела мне на шею. Теперь я умоляю вас принять его и носить…

Он не сказал: «Пока не минует опасность». Великая княгиня и сама, кажется, поняла, что без особой нужды подобные подарки не делаются. Но ее обеспокоило другое.

– А почему моя мать дала вам этот крест? – Неулыбчивые глаза Шарлотты уперлись в лицо гостя.

Тот не позволил себе смешаться.

– Чтобы я не терял надежду после Прейсиш-Эйлау. Когда, казалось, все потеряно.

Молодая женщина положила стальное украшение на ладонь. Ровно посередине крест был слегка погнут. Ее вопросительный взгляд скользнул по щербине.

– Сюда попала пуля. В начале войны. Ваша матушка из могилы спасла мне жизнь.

Кажется, он все сказал, чтобы Шарлотта взяла подарок.

– Прошу вас. В память о ней. Носите и не снимайте. Все обойдется.

Александра Федоровна стала необычайно серьезной.

– Я должна была бы спросить вас, что обойдется? Но думаю, вы не вправе разглашать. – Она вытянула из кармана синюю ленту, такую же, как на платье. Видно, выскользнула из петли. Продернула в колечко на кресте, связала концы и надела себе на шею. – Можете быть спокойны, я ничего не скажу мужу.

Никс приехал к начальнику штаба в пятницу. И сразу спросил о главном:

– Я не верю, что вы не докладывали.

Как объяснить? Любое сообщение государю через голову вышестоящих – донос. И чтобы не писать доносов, Шурка стал составлять аналитические записки, замыкая в них самое важное: и о нарушении субординации, и о трусливом попустительстве полковых командиров общему офицерскому хамству, и о неспособности выдвиженцев из поселений занимать места в гвардии, от века уважаемой, и, наконец, о тайном обществе.

Такое творчество сильно задело государя. Ангел не спрашивал советов, ни как лучше содержать женатых офицеров, ни почему падает авторитет власти в частях. Ему нужны были сведения, подробные, лучше ежедневные. Бенкендорф получил по шапке и с тех пор докладывал лишь: «все весьма благополучно», «дело изрядно движется» – что мало соответствовало истине.

– Но вы все же докладывали. – Никс был хмур. Его тяжелый взгляд упирался в лицо генерала. Неисправности этого человека царевич бы не пережил.

– И я. И Илларион Васильевич. Было неугодно.

Никс помолчал. Потом энергично помял пальцами подбородок.

– Я не допускаю сомнений, что государь предпринимает все необходимое.

«Блажен, кто верует». У самого Александра Христофоровича веры уже не осталось. Что Его Величество считает необходимым? Что достаточным?

Хозяин проводил гостя в кабинет. Для них сервировали выдвижной стол с кофе. Госпожа Бенкендорф не вышла, не просила остаться на обед. Чем несказанно удивила Никса. Больна? Поссорились? Неудобно спрашивать. Уходя, он все-таки передал Елизавете Андреевне поклон.

Видимо, лицо хозяина изобразило зубную боль.

– У вас неладно? – Кто бы мог подумать, что человек-ерш способен на извиняющиеся, деликатные интонации?

Генерал кивнул.

– Помиритесь. – Он просил или приказывал? – У вас чудесная семья. Мало ли что бывает. Женщины – почти ангелы.

Шурка чуть не фыркнул. Может, у царевича супруга и ангел. А у него… За что боролся…

– Поверьте, они прощают, – повторил Никс. – Практически все.

Авентюра одиннадцатая. Ключ от моря

Ноябрь – декабрь 1813 года. Голландия.

Скорость, с которой в Амстердаме появился принц Оранский, говорила только о готовности англичан. Подметки маслом смазал – и тут как тут. Дела не позволяли Бенкендорфу думать ни о чем, кроме восстановления голландской независимости. Он понимал, как подставил Винценгероде, уйдя без приказа в кавалерийский рейд. И даже пытался написать начальству: сделано то-то и то-то, жду приказаний. Но отец-командир оскорбился такой откровенной игрой и не поддержал ее.

– Посмотри, – Шурка хлопнул ордером об стол.

Серж перехватил бумажку и развернул ее. «Я не имею никаких сведений о намерениях Его Величества», – прочел он.

– Это в ответ на мое четырехстраничное донесение! Я ничем его не обидел.

Неужели? Волконский смолчал, но его лицо приняло скептическое выражение.

– Да! Да! Да! – вспылил генерал. – Я все понимаю. У него полно причин для зависти.

Серж продолжал смотреть на генерала, не говоря ни слова. И чем дольше, тем сильнее тот бесился, сознавая невыговариваемую правоту князя.

– Хочешь, чтобы я сам сказал? – голос Бенкендорфа звучал язвительно. – Я скажу. Ради Бога. Он не хочет чувствовать себя дураком. Но не я его таковым выставил.

«А государь». Произнести это вслух никто из друзей бы не отважился.

– Ты получаешь прямые приказания императора. Через голову вышестоящего начальства. И ему, конечно, обидно.

Обидно! Шурке не хватало зла. Его носком сапога зашвырнули в Голландию с одним отрядом легкой конницы. Он вертится, как уж на сковородке. Дружит с контрабандистами. Вызывает из Англии Оранских принцев. Изображает полномочного представителя, когда душа в пятки уходит от ложности положения. А кто-то сидит в освобожденной Германии, и ему, видите ли, обидно!

Бенкендорф отчаянно кусал губу, не зная, что сказать Сержу в собственную защиту. Перед Винценгероде ему действительно было стыдно. Неловко до коловращения в груди.

– Поехали, надо встречать принца.

Бюхна не возражал.

Прибыло известие, что адмирал французской эскадры Вергюэль уводит корабли, опасаясь бунта служащих у него голландцев. Не вышло. Собственные моряки принудили его к переговорам. И вот сдался флот. Казакам. Не замочившим даже копыта коней в холодном море. Бенкендорф знал, что так не бывает. Но вот есть!

События разворачивались с такой скоростью, что генерал-майору только оставалось делать вид, будто все происходящее – ожидаемо и естественно. На самом деле он отправлял во Франкфурт эстафету за эстафетой. Император не отвечал.

В довершении ко всему прибыл принц.

В полной форме с наградами, нацепив самое официальное выражение на лицо, командир русского «корпуса» отправился на площадь. В голове мешались понятия. Принц Вильгельм Фридрих, сын бывшего штатгальтера, получал трон по рождению? Или по волеизъявлению народа? Свободные граждане заключают со своим правителем Общественный договор, отдавая ему под защиту свои права и становясь подданными конституционного монарха. Примерно так Шурка и воображал политическую гармонию.

Сначала генерал собирался поехать в порт. Но потом одумался. Кто он? Мальчик на побегушках? Или представитель русского императора, фактически завладевший городом? Ему подобало не встречать изгнанное высочество, а передавать ему власть. На ступенях дворца.

Так, одернув самого себя, Бенкендорф избрал площадь местом встречи с принцем. А «гвардию» расставил вокруг здания, чтобы всем сразу становилось понятно, кто в доме хозяин. И кто с чьего позволения тут высадился.

Народ по-прежнему ликовал. Казалось, все жители снова выплеснулись на улицу. Тульские пехотинцы стояли у дверей. Казаки гарцевали перед каретой. Бенкендорф в окружении своих офицеров и городских властей возвышался внизу лестницы. Когда экипаж остановился, генерал один пошел по красной дорожке и первым протянул его высочеству руку. Толпа наседала со всех сторон, и могло выглядеть, будто он просто помогает принцу пробиться сквозь нее. Но жест был символическим. Именно ради него и предпринималась вся экспедиция.

В карете рядом с Вильгельмом сидел английский посол сэр Кланкарти, который успел только шепнуть генерал-майору:

– Я имею к вам разговор.

Бенкендорф многозначительно улыбнулся в ответ, как ему казалось, улыбкой Ангела, и повлек ошалевшее от собственного значения высочество к лестнице. Британец очень старался не отстать, чем уронил бы достоинство своего кабинета. Но, так как обещанный английский десант все еще болтался в море, ему ничего не оставалось, как со всем соглашаться и надувать щеки.

Чуть только принц вышел на балкон, толпа взревела. Вильгельм был растроган и начал махать обеими руками. Шурка видел, что простак с трудом осознает высоту своего нового положения и не может по достоинству оценить момент.

Тем временем Кланкарти незаметно потянул русского визави за рукав. Вот настырный!

Они уединились.

– Каковы приказания вашего государя, генерал?

– Могу задать вам тот же вопрос.

– Мы намерены восстановить Оранскую династию и предоставить Голландии конституционное правление.

– Они сами себе его предоставили.

– Но без нас…

– Пока здесь только мы.

– Противный ветер мешает нашим кораблям высадить войска.

– Очевидное преимущество лошадей. Им ветер не помеха.

Сэр Кланкарти потоптался. Судя по кислому выражению лица, он страдал несварением желудка. А тут еще предстояло переваривать русские дерзости.

– Мы могли бы действовать вместе.

– Без сомнения. Думаю, в этом и состоит желание обоих государей.

Их сблизила не столько общность целей, сколько полное непонимание, что делать дальше. И необходимость изображать значение.

Вечером выжатый как лимон Бенкендорф приплелся на квартиру.

– Я думал, ты превратишь Амстердам в новую Капую[67], – смеялся вечером Серж. – А ты только твердишь: ходу отседова, ходу!

– Завтра у меня военный совет, – Шурка повалился на кровать. – С принцем, послом и генералом фон Бюловым. Не знаю, как они, а я намерен идти дальше.

– Жа-аль, – протянул Серж. – Мы бы славно отдохнули среди здешних румяных булочек.

– Они мне надоели.

– Кто? Булочки?

В Бюхну запустили сапогом, и он заткнулся.

Наутро генерал очень бодро отбарабанил на совете свою точку зрения. Плевать на осторожность. Нужно увести войну как можно дальше от внутренних областей страны. Перейти Вааль и занять крепкую позицию на левом берегу, чтобы обеспечить дальнейшее развертывание войск на границе с Бельгией.

Принц пришел от предложений в восторг и бурно поддержал. Уход русских из столицы устраивал всех. Рано радуетесь. Уж если мы что займем, как говорит Лев Нарышкин, нипочем не отдадим.

Кстати о Льве.

* * *

Они повздорили. Даже подрались.

– Реквизиции, значит? – кулак Бенкендорфа впечатался в левую скулу Нарышкина, и тот отлетел к стене.

От неожиданности граф не успел понять руку.

В гостиной чистенького голландского домика никого не было. Генерал-майор предварительно попросил Льва выйти с ним для разговора. Извинился. А потом врезал. Для просветления мозгов.

– Ты что устроил? Облагаешь данью людей, которые готовы нам помочь? Чингисхан хренов!

Лев ошалело потер затылок, которым стукнулся о ясеневый комод.

– Я тебя вызову на дуэль. Когда все кончится.

Шурка фыркнул. Да на здоровье!

– А пока изволь вернуть награбленное. Награбленное, я сказал.

Конечно, Голландия соблазнила бы и ленивого. Самым ленивым оказался Нарышкин, посланный с миссией еще до Бенкендорфа. Он застрял в Цволле, намереваясь сплотить отряд местных патриотов и уже с ним… Отряд не сплачивался. И, прибыв в город, Александр Христофорович понял, почему.

Уже на подступах к Цволле генерал заметил длинную вереницу крестьянских телег. Мрачный народ в деревянных, разбитых и вымазанных грязью башмаках сидел, посасывая трубки, и на конный отряд, пролетевший мимо них, глядел с явным неодобрением.

Шурку это покоробило. В других местах им махали, выносили фрукты и шипучий сидр, удивляясь, как после него казаки еще поедут верхом. Те пили «квасок», благодарили и зыркали вокруг, что плохо лежит.

«Ботавки» ребятам понравились. Уже разошлись слова Платова: «Ничто, девки благонравные, белые, как наши ярославские купчихи». Берем. На седло и до сеновала. Голландки тоже носов не воротили, выходили к дороге с товарами и возвращались с барышом: кто с приплодом, кто с горстью серебра. Словом, хорошо ехали. Душевно.

И вдруг эти телеги. Не пустые. Крытые дерюгой. Серые лица у сопровождающих. Нам не рады? Шурка удивился, потом рассердился, и в штаб Нарышкина вошел, закипая, как самовар.

– Где же отряд? – он начал без приветствия и таким тоном, что Льва должно было сдуть со стула.

Но тот не двинулся. Сидел в чистой бюргерской столовой, в хорошем доме, где хозяева, если и были, то попрятались. И изображал завоевателя.

– Где отряд? – Бенкендорф покрепче перехватил хлыст и шагнул к столу, словно намеревался бить старого приятеля.

– Барон!

Сроду он бароном не был!

– К чему такая спешка? Раздевайтесь. Садитесь. Отдохните.

– Ты не наотдыхался?

Нарышкин скроил кислую мину. Рвение к службе было ему чуждо. Хотя подвиги манили, и он мог напрячь силы – ненадолго, на один бросок. Но потом вновь терял интерес ко всему и сибаритствовал. Сейчас был именно такой момент.

– Тебе поручили собрать здешних патриотов и снарядить отряд в Амстердам. Так?

– Так, – обреченно согласился граф. – Не идут они в отряд. Едва провиант достаем.

– Что-то я не заметил дорогой, чтобы они нам хоть в чем-нибудь отказывали.

– Пока боятся, не отказывают, – парировал Лев. – Как французам. Кстати, поздравляю. Ведь это часть империи Бонапарта. Мы на вражеской земле. Дошли!

Шурка еле сдержался.

– Это несчастная страна. Какие враги, если они нам фрукты подолами носят?

Нарышкин смерил генерала понимающим взглядом, мол, тебе подола глаза застят.

– Прикажешь лошадей грушами кормить?

Фураж нужен. И провиант. Но не такими же средствами!

– Я реквизирую все необходимое для войск, – отрезал Нарышкин. – А довольны местные, недовольны – дело пятое.

– Вот поэтому никакого отряда и нет, – рассердился Бенкендорф. – Посмотрим, как у меня дело пойдет.

Лев с холодным гневом раздул длинные черные усы.

– Ты приехал меня сменить?

– Нет, взять под команду. Пойдем на два слова…

Александр Христофорович вышел из штаба и в сопровождении своих адъютантов направился к складам. Город выглядел неприветливо. Ни одна Рубенсовская красотка не выдавливала грудью окно, не махала кружевным платочком, не звала в гости на кофе с продолжением.

У складов толпились интенданты Нарышкина, принимая реквизиции. Длинный хвост подвод уходил аж к городским воротам. Бенкендорф прошелся мимо телег. Даже жаль отдавать!

– Кто у вас старший? – обратился он по-немецки к одному из угрюмых возниц.

Старших не было. Все из разных деревень.

– Разворачивайтесь!

Предложение выглядело неправдоподобно.

– Составьте дома списки, что уже отдано. Привезете в ратушу. Русский царь намерен расплачиваться.

К нему приковылял один почтенных лет и жеваного вида субъект в вязаной шапочке. От него воняло не то навозом, не то парным молоком.

– А за прогоны? Лошадей мы трудили.

– И за прогоны, – согласился генерал, уже понимая, что неуместная щедрость может выйти боком.

– Почему так?

– Его Величество приказал обходиться с вами как с союзниками.

– Реквизиций больше не будет! – побежало по цепочке вставших телег. – Станут покупать.

– А деньги-то у вас есть? – насмешливо осведомился вонючка.

«Шел бы ты, дед, пока не бьют».

Шурка дипломатично промолчал.

– Мы так возить будем, – вдруг сказал старик. – Чего самим не жалко. Договоритесь в ратуше о сборе. – Он вернулся к телеге и начал стаскивать на землю мешки. Ровно третью часть, как было в Москве. Это совпадение поразило Шурку. Многовато Нарышкин брал. Им не по силам. Теперь переживут.

– В Амстердаме давно оранжевые флаги отстирали и погладили, – сообщил дед. – Покажитесь. Может, чего и будет.

* * *

Генерал фон Бюлов разговаривал с ним только потому, что Бенкендорф был немцем, а значит – истинным солдатом. Старые пруссаки наследовали это убеждение со времен короля Фридриха. Оно помогло им выжить, когда французы победно прогарцевали мимо статуи великого монарха в Берлине.

– Вы очень рискуете, молодой человек.

Шурка кивал.

– Конечно, в вашем распоряжении не слишком много войск…

Знал бы старик правду!

Вчера Винценгероде наконец прислал приказ, то есть согласился рассматривать оторвавшийся авангард Бенкендорфа как часть своих войск, а самого генерала как подчиненного. Пусть и очень своевольного. Александр Христофорович возликовал. Ровно до той минуты, пока не вскрыл пакет и не прочел письмо.

У него отбирали часть отряда. Три казачьих полка и один пехотный. Половину личного состава. А взамен присылали башкир с луками. Очень кстати. Успех в Амстердаме не позволял ругать генерал-майора – победителей не судят. Но, располовинив его силы, можно было с большой уверенностью ожидать, что Бенкендорф остановит движение. И так зарвался!

– Я везде следовал за вами по пятам. – На Бюлова грех было жаловаться. Он честно исполнял союзнический долг. Без полета, но мужик хваткий. – Где можно, я затыкал за вами дыры… – Старику нравился Шурка. Как мало своих героев! Как жаль, что офицеры, способные принести родине славу, служат в армиях союзников! – Но не могу вам не заметить, что вы опасно отрываетесь от арьергарда. Переходя за Вааль.

Бенкендорф и сам это знал. Но что же делать? Он обязан исполнять приказ императора.

– Иногда надо забыть о стратегии и действовать по обстоятельствам, – сказал Александр Христофорович. – Я умоляю вас сохранять верность союзу и помочь мне.

Бюлов кивнул: сделает. Шурка не знал, что у пруссака свои сведения, и тот смотрит на него почти как на смертника. «Покажи им, сынок! Как воюют истинные тевтоны!»

Самому виновнику торжества было не до патетики. Он чувствовал, что его предали, бросили. Император перестраховался, засекретил дело – мышь не проскочит. Винценгероде имел право придраться, запретить, отозвать, даже отдать Бенкендорфа под суд.

– Все, что могу обещать, я прикрою ваш отряд с тыла. Как бы полумесяцем. И удачи, – пруссак хлопнул Шурку по плечу.

Удача бы не помешала.

Союзники совещались в маленькой кофейне в предместье Ле. Беленые стены. Красная посуда. Черные чугунные перетяжки под самой крышей. Дому лет триста. Он еще испанцев видел. Всяких там графов Эгмонтов и морских Гёзов. Теперь вот русские. Не более чем гости на чужой, скуповатой земле. Шурка это чувствовал и умел показать, за что ему были благодарны. Деликатность – редкое качество для завоевателя.

У стола вертелись хозяева, расставляли чашки, готовили крепкий шоколад – вонища на весь дом! Кажется, здесь никто не сомневался в благополучном исходе. А зря! Сам бы Бенкендорф усомнился.

Уболтав фон Бюлова, генерал поднялся на второй этаж, где занял комнату на ночь. По узкой лестнице даже при его худобе приходилось протискиваться боком. Как снуют плотные голландцы, уму непостижимо! Потолки низкие, вместо кровати – старомодный резной диван с холщовыми цветными подушками. Сидеть и то неудобно, ровно половина задницы на весу. А спать?

Шурка бы сейчас рухнул пластом. После разговора с Бюловым он был мокр, как мышь. Руки тряслись. И врать стыдно. И правду сказать нельзя. Что за положение! В дверь постучали, и тут же, не дожидаясь разрешения, ввалился Лев Нарышкин. Он воинственно раздувал усы и имел решительный вид.

– Я отправил полк согласно приказу.

Ну?

– Разрешите остаться в авангарде?

Бенкендорф сузил зрачки.

– Думаете, меня убьют и я не верну вам долг чести? Караулить изволите?

Лев заржал.

– Дело знатное намечается. Хочу участвовать.

Он не понимал или делал вид, что не понимает всей опасности. Даже обреченности предприятия.

– Лев Александрович, ну добро я. У меня приказ государя. Но из Бреды мало кто вернется.

– А из Москвы мы как думали возвращаться? – парировал граф.

Да вообще никак не думали. Поехали и все.

Бенкендорф был растроган, тут же попросил прощения за свою горячность в Цволле, был помилован и уселся со старым приятелем за ром. Через некоторое время к ним присоединился Бюхна. Он один знал, что Шурка помирает со страху, но не подавал виду и всячески бравировал грядущей опасностью.

– Хочу на картину!

– Какую картину?

– Сдача Бреды. Веласкеса. Есть гравюра в Зимнем. Куча копий и ключ на тарелочке.

Счастливые люди! Они могли спать и грезить завтрашними приключениями. Но решать предстояло Бенкендорфу. Одному.

На рассвете, отпустив, сколько требовали, воск и выслушивая поминутные уверения Сержа: «Мы погибнем, как герои», – генерал выслал батальон «туляков» захватить плотину для переправы. Французы разбежались, а в форте Гардигсфельд, куда как раз и упиралась дамба, сидел прусский майор Коломб с шестью сотнями своих «партизан». Они тоже пытались освободить плотину, но только перешли по ней и оказались заперты на другой стороне.

– Вы нас спасли!

Случайно получилось.

– Позвольте идти с вами. – Майор принадлежал к тому типу прусских офицеров, которые рыщут в поисках военного счастья и остаются там, где можно себя показать. Маленький, кривоногий, в высоченной меховой шапке с кисточкой и синем гусарском мундире, он сразу делал сто дел, и каждое у него получалось.

– Предупреждаю, мы не в Новую Индию.

– А, – партизан махнул рукой. – Вы из-за фамилии. С детства страдаю.

Забавный человек. Вскоре оказалось, что и полезный. Море знаний, туча хитрости. Прилепился к отряду, так и прошел до Парижа.

– Кавалерия есть?

– Около трех сотен.

– Черт с вами.

Они подружились. 28 ноября передовые части русских вошли в Роттердам. Все повторилось: восторженные толпы, оранжевые знамена. Дальше Бреда легла под ноги казачьих коней, не имея желания защищаться.

Судьба иногда еще в детстве барабанит пальцем по темени. В пансионе Шурка учился чертить. Рука со свинцовым карандашом шла по бумаге твердо. Легко. Где надо, с нажимом. Буквы ложились – от книжных не отличить. Куртины, бастионы, равелины, стенные откосы…

Лучшей из его работ была Бреда – знатнейшая из европейских крепостей. Настало время, и на кончике сабли Бенкендорф преподнес государю этот город. Но даже беглое ознакомление с твердыней вызывало тоску. Стена не подновлялась лет сто: трава, осыпи из-под ног, трещины до фундаментов. Зачем Бонапарт переходил Неман, захватывал Москву, диктовал волю всему миру, когда цитадели у самой границы Франции оставались в небрежении?

* * *

Имея резиденцию в Бреде, генерал-майор мог контролировать дорогу из Бельгии. Казачьи отряды рассыпались по стране, занимая большие и малые городки.

– Вот тебе новая Капуя, – Серж благоденствовал. – И булочки не хуже, чем в Амстердаме.

Эйфория была недолгой. Вскоре молодцы Чернозубова перехватили эстафету из Антверпена.

Шурка вскрыл и обомлел. 18 тысяч под командованием генерала Карно – старого республиканца. Отечество в опасности! С ним Молодая гвардия. Обещают и «ворчунов» – старые, проверенные войска. Правда, сколько их осталось?

– Танцы кончились, – бросил Александр Христофорович своим офицерам. – Все на стены. Бюхна, поезжай в магистрат. Скажи, пусть верстают жителей, даже женщин и детей – укреплять бастионы. Нас мало. А англичане так и не высадились. Ветер у них противный!

Он не думал всерьез, что напуганные французами бюргеры помогут, и когда к полудню начали сходиться тетки с плетеными корзинами для земли, а папаши семейств, явно не знавшие ничего опаснее бритвы, сбились в отряды Национальной гвардии, крякнул. Следовало придумать, где они будут полезны и не убиты первым же залпом.

– Вы кто? – спросил генерал у очень юного сутулого парня, формировавшего взвод с лопатами.

– Сержант Национальной гвардии Петер Ван Ос.

Бенкендорф смерил «сержанта» оценивающим взглядом. Близорукий, узкогрудый, ружье носит за ствол.

– В жизни кто?

– А-а, художник. Не беспокойтесь, я уже брал Утрехт.

Утрехт он брал! Глядите на него!

– Ведите людей к Антверпенским воротам. Там выбрали позицию для артиллерии. Но ее надо подсыпать и ровнять. – Александр Христофорович помедлил. – Если выживем, нарисуете нас? Один мой приятель мечтает попасть на картину.

Ван Ос был бы рад. Но Бреда не имела пушек, и немой вопрос застыл на лице сержанта.

– Ваши обещали помочь из Амстердама, – пояснил генерал. – Если канал не скует льдом.

Кажется, для художника это была минута истины. Лед почти встал. Крупные барки проламывали его с натугой, суда помельче – никак. «Ну что? Все храбры флагами махать».

– Направо. Шагом, – скомандовал национальный гвардеец. – Лопаты на плечо. Дамы, не отставайте. Без вас, хоть зарежься.

Явились англичане. Нет, не десант. Двести человек, взятых французами еще в Испании, отбывавших плен в Бреде и теперь освобожденных. Все умели стрелять, просили оружия. Кое-как вооружились трофейным.

– У тебя Ноев ковчег, – хохотнул Серж. – Всякой твари по паре.

– Задавят нас, – Бенкендорф сплюнул под ноги. – Я кавалерист. Крепостей не защищал.

– Вы еще не отправили наш ключ своему государю? – Прибежали из магистрата, готовились встречать очередных победителей. Без ключа неудобно.

– Нет, – лицо генерал-майора стало злым и холодным. – Но Его Величество крепостей не сдает. Слышали про Москву?

Чиновники похолодели. Они не готовились играть по русским правилам. Но уж кого к себе пустили, того и терпим.

– Ваши жители надрываются, таскают землю, – строго сказал им Бенкендорф. – Возможно, они не одобряют, что вы так запросто отдали их французам. Попробуйте быть хоть чуточку полезны.

Пустое. Везде чиновники одинаковы. Вспомнился Волоколамск. Небось найдется какая-нибудь голландская девка, прирезавшая насильников кухонным ножом.

Отцы города покряхтели и вынуждены были ретироваться. Шурка, прищурившись, смотрел в сторону Антверпена. Оттуда шло вшестеро больше французов, чем имелось защитников. Неприятельский марш замедляла только грязь.

– Почему Бонапарт до сих пор не распорядился взрывать дамбы? – раздумчиво спросил генерал у стоявшего рядом майора Коломба. – Вся Голландия была бы под водой. Мы тоже.

Тот потянулся и глубоко глотнул сырой холодный воздух.

– Отсюда удобнее всего начать взрывать. Перемычку за перемычкой. Бреда ключ не к Бельгии, а к землям, которые вы уже оставили за собой.

* * *

Французы появились на третий день после перехвата эстафеты. Шурка стоял на стене, когда дорога со стороны Антверпена начала помаленьку темнеть и шевелиться. Еще не видно было мундиров, но по пустоте остального тракта ясно – неприятель. Все подводы, телеги, случайные всадники поворачивали в сторону.

– И чем мы это отобьем? – бесстрастно спросил генерал у Бюхны, которому все равно, где помирать, лишь бы с музыкой.

Тот пожевал малиновыми губами и не сообщил ничего вразумительного: пушки из Амстердама еще не прибыли.

– У меня руки чешутся взять англичан в заложники и начать расстреливать по одному, пока их десант не поторопится, – бросил Бенкендорф. Он уже догадывался, что за ветер мешает островным воякам. Ждут, пока французы стряхнут русские отряды с лица Голландии. А уж потом британцы большими силами и без особого труда понудят старых врагов вторично ретироваться. Каждый играет за себя.

Между тем Карно – по мирной профессии математик – хорошо умел считать. В его распоряжении было 18 тысяч, и он даже не стал вести правильную осаду города. Пошел на приступ с ходу. Что там засело за стенами? Тысячи две наберете? Не верю.

Восемь легких, еще вчера конных, а сегодня водруженных на стену орудий – все, что защитники могли противопоставить осаждавшим. Но они стреляли с такой интенсивностью, что даже Молодая гвардия попятилась. Чудо Господне!

– Давай башкир! – распорядился Бенкендорф. И в тот краткий момент, когда неприятель смешал ряды из-за обстрела, на него вылетел странный отряд с луками и саблями. Зверское было зрелище. Башкиры навели в рядах наступавших еще больший беспорядок и снова скрылись в крепости.

Искомый час был получен. По каналу в Бреду уже входили корабли с пушками. Амстердам рискнул отдать часть своей стенной артиллерии. Моряки прошли, проминая декабрьский лед. Кроме них на палубах сидели национальные гвардейцы, которые тут же стали скатывать тяжелые орудия по сходням, не имея ни малейшего понятия, как ими пользоваться и очень надеясь, что среди осажденных найдутся артиллеристы.

– Василису им! Василису!

Без него догадались. Девка давно распоряжалась в порту, крутясь возле пушек, как возле коров в хлеву, и объясняя все, что голландцы не понимали, выразительными тычками в ухо.

– Может, вы заберете свою Афродиту? – деликатно осведомился майор Коломб. – Среди англичан есть канониры.

– Ни за что, – отрезал генерал. – Пусть слушают нашу красавицу. Она наводчица от Бога.

Как-то сговорились. Когда вкатывали пушки на заранее подготовленные места и Василиса ладно утаптывала их колеса – то полешко подложит, то ободом от бочки не пойми к чему прикрутит – ее оценили даже британцы.

– Короший девка! Давай, давай!

Тут обнаружилось, что осаждавшие додумались до парламентера. Стало быть, повысили врагов в ранге: с ними будут разговаривать.

– Сдавайтесь!

Это после того, как мы отбили вашу первую атаку? Хоть предложите приличные условия. Мы покобенимся. А пока суд да дело, может, пушки на место встанут.

Уже были подведены французские орудия. Уже прозвучала первая команда, и первые раненые на стенах показали пестрому разноязыкому воинству, что с ним не в игрушки играют.

С белым платком на штыке к Антверпенским воротам приблизился артиллерийский капитан.

– Генерал Карно приказывает вам сложить оружие!

– Это вам он может приказывать! – немедленно отозвался майор Коломб, хотя его никто не спрашивал и вообще кавалеристу на стене делать нечего.

– Генерал ценит ваше мужество и обещает сохранить жизнь!

– Нам не нужна жизнь без свободы отечества! – завопил по-французски Петр Ван Ос.

Какими судьбами художник оказался на стене? Видимо, хотел увидеть все своими глазами и зарисовать на досуге. Пошли ему Бог досуг!

– Отставить! – рявкнул Бенкендорф. Все, ну все лезут вперед. Никакой субординации. – Дружище, Жубер! Не думал снова вас встретить!

Артиллерист задрал голову и был донельзя сконфужен при виде свесившегося с парапета генерал-майора.

– Вы же давали слово никогда больше не воевать против России!

Действительно, при размене пленных во время перемирия с них было взято подобное обещание.

– Мы же в Голландии, – хитро прищурился капитан. А потом весь как-то поник. – У нас набор. Гребут всех. Стыдно сидеть дома, когда призывникам по пятнадцать лет.

– Вы с ними пришли? – насмешливо осведомился Бенкендорф. – Генералу Карно республиканские сапоги не жмут?

– У вас нет шансов! – упрямо повторил Жубер. – И, видит Бог, когда мне прикажут стрелять, я расплачусь за Терезу и детишек!

– Мне жаль! – генерал-майор махнул рукой, показывая, что переговоры окончены.

– Мне тоже. – Артиллерист собирался отходить от ворот.

– Предатель! – Василисы здесь только не хватало. – Обольститель! Поганец!

Жубер застыл как вкопанный, видимо, не ожидая узреть на стенах Бреды грозную повелительницу огня.

– Мари с вами? – только и мог спросить он.

– Где ей еще быть? – отозвался за не разумевшую по-французски Василису Бенкендорф. – Вы притащили детей в чужую страну и побросали их там!

Было заметно, что встреча поразила капитана. Он не знал, что сказать, и побрел к своим, бормоча под нос возражения. Вскоре опять заговорили пушки, но как-то неуверенно, словно им передалось душевное состояние Жубера.

А вот орудия Бреды наконец были готовы ответить. И, переждав канонаду, они плюнули огнем, да так метко, что переднюю линию Молодой гвардии смело.

На стенах возникло оживление. Все кричали, целовались, поздравляли друг друга. Штафирки – что возьмешь?

– Спокойнее! Сосредоточеннее!

Кто слушал и понимал этих «настоящих военных»? Особенно англичан, которые никак не хотят поторопиться с десантом.

Василиса носилась от пушки к пушке, наводя на новые цели. В конце концов она подоткнула подол, как если бы мыла полы в избе. И ее ноги-колонны подавили воображение защитников.

– Рубенс. Союз Земли и Воды, – констатировал Лев Нарышкин.

– Им нравится, – пожал плечами Серж. – Ну, может баба хоть где побыть богиней.

К Василисе посватались. Прямо на стене. Два булочника, содержатель постоялого двора, мер и Петр Ван Ос, видимо, решивший, что подобная модель сделает его кумиром соотечественников. Бенкендорф даже прикинул: если казачий авангард скинется по серебряному рублю, приданое девке будет обеспечено. Но Василиса предпочла унести в сердце глубокую рану – страсть к врагу – романтическое, всем понятное чувство.

Француз и Женщина.

Впрочем, пока было не до этого. Подлец Жубер тоже стрелял весьма метко и уже проделал дырку в колокольне местной ратуши. Аккуратно под часами.

– Как вы смотрите на вылазку? – осведомился у Бенкендорфа майор Коломб. – Ваши ребята не застоялись?

– А ваши?

Единственное, что могло подавить батарею осаждавших, – удачный фланговый маневр.

– Против нас конные егеря.

– Пренебрежимо, – Шурка пожевал губами. – Я изображу атаку на них, а вы отделитесь и через овраг к пушкам. Умоляю, пощадите для меня Жубера.

– Для вас или для вашей Афины Паллады? – рассмеялся Коломб.

– Мы обязаны головами ее искусству.

– Амур, – продолжал глумиться гусар. – Будет вам капитан.

Обмениваясь шуточками, они спустились к воротам и приказали трубить сбор.

В прорыв пошли казаки, горстка оставшихся у Бенкендорфа павлоградских гусар и прусские кавалеристы. Пехоту изображали национальные гвардейцы. Последних очень не хотелось брать, но они горели желанием сражаться.

– Вы нас совсем не цените, – взмолился Ван Ос. – Должны же мы сами пролить кровь за освобождение своей родины.

Бенкендорф покивал.

На деле все вышло, как на деле. Люди побежали не туда. Крика было больше, чем толка. Молодые голландцы с готовностью бросались на пушки. Пытались принять кавалеристов Коломба за неприятеля. Наконец, французы отказались от второй попытки штурма, и отряд откатился обратно в ворота.

– Я потрясен храбростью ваших людей. И удручен их тупостью, – честно сказал Бенкендорф Ван Осу. – Утро вечера мудренее. Возьмите тех гвардейцев, которые не участвовали в вылазке и ночью патрулируйте город. Французы постараются его зажечь артиллерийским огнем.

– Теперь они будут стрелять не так метко, – к ним подъехал Коломб. Он сдержал слово. За его спиной, лицом к хвосту лошади, сидел Жубер со связанными руками и оторванным от кивера помпоном, которым пруссаки заткнули ему в рот.

– Василиса! – гаркнул генерал.

Девка поспешила к ним.

– Мадемуазель, у меня для вас подарок, – Коломб галантно скинул вражеского капитана к ее ногам. – Судите его, но подарите жизнь. Все мы подчас совершаем ошибки.

Он бы еще распинался, но наводчица не понимала по-немецки.

– Поедемте, друг мой, – Бенкендорф сделал майору знак. – Они сами разберутся.

На полдороге пруссак обернулся и видел, как Василиса за веревки подняла Жубера с земли и, как сноп, взвалила себе на плечо.

– Меня все больше тянет посетить Россию после войны, – сообщил майор.

– Вы обольщаетесь. Таких, как Василиса, одна на тысячу.

– Но вы свою тысячу еще не перебрали?

«И не стал бы». Впервые в жизни при виде чужой любви – нелепой, но бесхитростной, от чистого сердца – Бенкендорфу сделалось завидно. Ведь не убьет же Василиса Жубера. Покричат и поцелуются. Опять же Мари.

Так и вышло. Уже после взятия Парижа, бывший артиллерийский капитан освободился из второго плена вместе с «женой и дочерью». Увез обеих в Тулузу. Туда к ним перебрался и Шлема. Он написал бывшему командиру: мол, живем хорошо, Василиса родила двойню, у меня постоялый двор…

Вот так жизнь вокруг Бенкендорфа устраивалась своим чередом. Только он оставался, как перст. И от этого хотелось удавиться.

Оказывается, не ему одному. В тот вечер, пораженный историей наводчицы, Лев устроил истерику.

– Она не любит меня! Не любит!

– Кто? – Шурка спросонья не разобрался. – Василиса?

– Какая Василиса? – Бюхна чуть не двинул другу по затылку. – Любовница государя. Мадам Нарышкина. Блудная тетка нашего героя.

– Она же полька.

– И что? – с вызовом прорыдал Лев.

– Польки не любят, – генерал вздохнул и перевернулся на другой бок. – Во всяком случае, нас.

Он вспоминал Яну, их горячечное, вздорное притяжение друг к другу.

– Вы ее не знаете! – не унимался Нарышкин.

О, конечно! Мария Антоновна – прекрасное исключение из правил.

Лев заснул, измученный страстью, долгами, жаждой подвигов и собственной ленью. Он был молод и глуп, всхлипывал одновременно с храпом и мешал Шурке задремать, приводя на ум собственное поведение с Жоржиной. «Неудивительно, что меня считали сумасшедшим».

Утром осажденные отважились на новую вылазку. Экспромтом. Что еще делать? Не помирать же под обстрелом, крайне беспорядочным без Жубера и потому еще более опасным.

Неприятель ждал их со стороны Турнгутских ворот. Но Бенкендорф привычно выбрал Антверпенские. Створки заскрипели. Первыми шли казаки, тучей окружая кулак из павлоградских гусар. Таранная мощь минимальна, но что Бог послал.

Совсем неожиданно враг прогнулся и стал легко откатывать назад. Давно миновали те счастливые времена, когда Бенкендорф бездумно отдавался рубке. Теперь он командовал, и слабость французских конных егерей показалась ему мнимой. Сколько раз он сам так заманивал неприятеля в ловушки. Развить преследование, оторваться, попасть между двумя колоннами регулярных войск. А может, и быть завлеченным на артиллерию.

Нет. Отступаем! Уходим! Стоять! И вдруг в волну его казаков врезались другие. Тоже в синих шапках и широких кафтанах. Они теснили врага с тыла. Плохой день для французских егерей. Чернозубов прибыл из рейда восточнее города. Оттуда ждали англичан. Дождались своих.

Случай. Чистой воды. Сквозь низкое, квелое от невылитых дождей небо пробился луч солнца. Высветил французские позиции. Вчерашнюю батарею, откуда уже оттащили пушки. Попытки осадных работ в непролазной грязи не удались.

Справа от лагеря французов донеслись крики. Там тоже шел бой. Кто его начал? С другой стороны крепости наконец вынырнули из коричневой жижи пехотинцы Бюлова. Старик не выдержал благоразумного сидения за Ваалем. Пришел. И где ваши 18 тысяч? Где Молодая гвардия?

Бреда была вторично освобождена. Теперь окончательно. Неприятель отступил под угрозой все тех же мифических англичан, которые вот-вот помогут городу. Говорят, они наконец справились с ветром и повалили на берег. Шутка?

Бенкендорфу было уже все равно. Возвращение из рейда – встреча с реальностью. Государь и жестом не показал, что знал о планах генерал-майора. Голое самоуправство. Так освобождение Голландии и было трактовано британским союзникам. Но теперь уже, коль случилось, русские войска останутся и разовьют удар. Что же до командира авангарда, то его не будут судить за ослушание. И даже не разжалуют, хотя могли бы. Но награда уменьшится – Владимир 2-й степени. А ведь за целую страну следовала бы, если не голубая, то уж точно красная кавалерия[68].

По контрасту щедрой рукой отвалили союзники. Бюлов настоял, и прусский король дал Шурке Красного Орла высшей степени. Высшая степень Ордена Меча от шведов. Золотая сабля из Англии. И золотая же шпага круглолицего Вильгельма – «За Амстердам и Бреду». Туляки получили для полка наградные трубы, на которых гравер выточил дату вступления в голландскую столицу и Шуркино гордое имя. Это и было истинное признание государя. Тихомолком. Для своих.

Русские войска двигались на Арнгейм, надеясь перейти Рейн. Льды несло с такой скоростью, что мосты несколько раз срывало. Винценгероде, ждавший отряд в Дюссельдорфе, решил, что зарвавшийся генерал-майор просто не хочет сдавать команду. Он нетерпеливо потоптался на месте и прислал приказ: отдать авангард.

Прочитав слова: «в более опытные руки» – Шурка передернул плечами. Скривился, но не возразил. Казаки давили слезу, Бюхна плакал, не стесняясь. Шмыгали носами гусары и егеря. Только когда все ушли, командир позволил себе взвыть. Сухо, одним горлом.

Совершенно один он отправился следом за войсками.

Эпилог

Весна 1821 года. Петербург.

Елизавета Андреевна закрыла тетрадь и в глубокой задумчивости уставилась перед собой. Его дневник лежал у нее на коленях. Руки до белизны в пальцах сжимали кожаную обложку, которая, кажется, и мокла, и коптилась и спала у хозяина под головой.

Неужели все?

Ни Олёнка, ни Би-би не осмеливались войти к матери. Та сидела, уронив лицо в ладони, и время от времени вздрагивала всем телом. Никому, никогда в жизни она так не верила! Но ведь знала, кто он такой. Еще когда выходила замуж. И все равно согласилась.

Шурка не раз спрашивал, почему? И она отшучивалась: «А у меня был выбор?» или «Пристал, как банный лист». Только однажды процедила, словно не желая отдавать: «Да полюбила я тебя, пса приблудного! Еще в Мокром». Это и была правда.

Она полюбила. А ее предали. Или знала не того человека, какой был на самом деле?

Елизавета Андреевна с наслаждением растравляла себе душу, не позволяя ни на минуту задуматься о чем-нибудь другом. О хозяйстве. О детях. Только Шурка с его паскудством занимал все мысли.

То, что у иной стало бы поводом побраниться да поцеловаться, у нее приняло размеры вселенской катастрофы. Ураган ревности, иссушающая обида, затопляющая тоска.

Лучше бы он умер! Молодая женщина спохватилась. А если бы умер? Ей стало бы легче? Безусловно. Она больше не хотела думать о них вместе, об обоих. Еще вчера было: о шестерых.

Ее семья как-то сама собой отодвинулась, оставив на сцене одну госпожу Бенкендорф с горем и обидами. А между тем сотни нитей – прочных и едва приметных – тянулись от каждого из них и прошивали души остальных. Рвать их она была не в праве.

Елизавета Андреевна не могла ни спать, ни есть. Ни сидеть, ни стоять. Наконец, измаявшись, поехала в Невский монастырь искать того монаха, который два года назад рассказал ей правду о Христофоре Ивановиче.

Теперь его осаждала целая толпа прихожанок. Они закручивали батюшку в водовороте салопов, юбок и шалей. Теснили и оттирали всякого постороннего. Галдели и домогались наставлений. Старичок не знал, куда деваться. Елизавета Андреевна попыталась протиснуться к нему, даже схватила за рукав. Но когда он повернулся, не смогла выдавить из себя ничего вразумительного, кроме:

– Я потеряла… потеряла…

– Читай правило о потерянной вещи, – поспешно бросил монах, потому что его снова закрутили, и какая-то тетка – купчиха, судя по простонародному платку, соседствовавшему с нитью скатного жемчуга на шее – вперлась как раз перед госпожой Бенкендорф, отодвинув ее крепкой кормой грузовой баржи.

В другое время Елизавета Андреевна вовсе не была беззащитна, но сейчас чувствовала себя такой растерянной, что не могла постоять за свои права.

С той злополучной минуты, как старуха Бибикова разродилась откровениями, ее бывшая сноха перестала молиться. Холод пробрал душу до костей. Ничто не откликалось, внятные прежде слова лишились смысла. Золой выпадали из губ. Рука не поднималась благословить детей.

Вместо этого Елизавета Андреевна, очнувшись от тревожного, дерганого сна, шла среди ночи босиком к большому зеркалу. Ставила свечу на стол. Стягивала рубашку, придирчиво рассматривала свое большое налитое тело и ненавидела каждую его пядь. Истощилось родами. Обвисло от кормлений. Расплылось и отяжелело. Она не нужна ему! Не нравится. Противна.

Ей хотелось закрыть дверь в свою комнату и выть в голос. Но вой не помог. И, вцепившись зубами в правило о потерянной вещи, госпожа Бенкендорф начала потихоньку выдавливать из себя то 50-й псалом, то Символ веры.

* * *

Лето – осень 1821 года. Западные губернии.

Тем временем ее «потерянная вещь» сама не могла себя найти.

Марш-бросок в западные губернии совершался под предлогом помощи австрийским союзникам в Италии. Но где мы, где Италия? Баловство одно.

Александр Христофорович знал, что их наказывают. За семеновцев. Разложились! Засахарились, как яблочные дольки в сиропе, от сладкой столичной жизни. Даже солдаты. Что говорить об офицерах?

Всех вытряхнуть из Петербургского дырявого мешка. Проветрить на весеннем солнышке.

Приказ пришел в светлый день Пасхи. Едва разговелись. С праздничком! Похристосовал государь. Уязвил в обе щеки августейшими поцелуями.

Но люди ждали чего-то подобного. Знали, что Ангел не оставит без красного яичка. А потому пошли легко, без ропота. Уже известное наказание легче перенести, чем неведение.

Только в дороге Бенкендорф запоздало понял: нет, не проветриваться их послали. Страшный неурожай предыдущего лета засухой выжег поля и болотистые низины Белой Руси. Словно каленым железом впечатался во влажную, чадородную землю. И она не отдала ни горсточки зерна. Зиму мужики прокуковали на старых запасах, на прятанном-перепрятанном, на кусочках, да остаточках. Пришла весна. Треба сеять.

Можно было послать обозы с рожью из других губерний. Но везде прихватило. А потому посланы были войска со штыками. Если нянчите лихую мысль – одумайтесь. Терпите.

Разве они не терпели?

Бенкендорф никогда не постигал всей извилистой глубины царских замыслов. А выходило: трех зайцев одним выстрелом. Показать союзникам готовность вмешаться в новый европейский пожар, раз. Выбить у своих дурь из голов променадом к западным границам, два. Устрашить готовых бунтовать мужиков, три.

Александр Христофорович поручился бы, что имеются и четыре, и пять, и десять. Ангел – гений, и потому непонятен, нелюбим и сам не может любить окружающих тупиц. Слишком смрадны, грубы, недалеки.

Однако все совершалось по законам грешного, падшего мира. Солдаты, вчерашние мужики, так жалели лапотников, так соболезновали их беде, что в каждом доме, на постое отдавали хозяевам свое: лишь бы детки не померли. Помогали чинить то клеть, то амбар, выходили косить траву. Давали сто советов, как у них в губернии спасались во время голодов: «Мухоморы ели, только их по три часа варят, да по три воды сливают. А так всем хорош гриб – сытный. Еще лебеда, ранние сосновые шишки, пока мягкие – перетереть в труху, мука будет. И ребятишек услать в лес, пусть целый день заячьей капустой брюхо набивают». Нашлись умельцы ловить лягушек и собирать улиток: дюже француз любит. «Ее, если поджарить, да капнуть сверху соком квашеной капусты… Ах да, капусты-то нет. Ну, так».

Александр Христофорович слушал это, смотрел, как его же офицеры от сердца вытряхивают походные мешки, и думал: перемудрил Ангел, братаются мужички со служивыми. И те, и другие который год без милости. Без пособления. Бунтовать хотят. Кнут без пряника только злобит. Неужели неясно?

То ли Его Величеству было неясно. То ли он знал нечто такое, перед чем обыденный разум бледнел.

Бенкендорф вспоминал, как великий князь Николай смешком спросил его:

– Скажите мне, как немец немцу, отчего мой брат не любит русских?

Дело было на марше в Порхове, близ Великих Лук, где Александр, возвращаясь с конгресса, встретил свою гвардию. Император сел на гнедого с черными, траурными чулками и такой же гривой жеребца и, подскакав к колоннам, начал их объезжать. Несколько раз здоровался с солдатами. Офицерам ни слова. Его лоб точно покрывали грозовые тучи, что не гармонировало с мягкими чертами лица и рождало ощущение фальшивости. Которой на самом деле не было – Его Величество гневался неприкрыто, всерьез.

За братом следовал великий князь на таком же, масть в масть, скакуне, и было забавно смотреть, как эти двое совершенно одинаково, механически отточенным манером передергивают уздечку или шевелят шенкелями, заставляя лошадей переступать с ноги на ногу, двигаясь вдоль строя. Лица обоих оставались хмуры и сосредоточены. Никс по природной строптивости сначала оправдывался, потом замолчал, опустив голову и не поднимая на брата глаз.

Тот говорил резко и гневно. Горячо, словно изливал каскад замечаний. Когда государь проехал мимо начальника штаба – даже кивка не последовало – Бенкендорф услышал обрывок фразы:

– Не могут как следует командовать взводом! А суются делить Европу!

Кто суется? Эти люди? Не по вашей ли милости?

Вечером великий князь обнажил-таки обиду. Словно зубы оскалил.

– Да мы в Европе ничего, кроме костей, не нажили. Русака не тронь – он и будет сидеть дома, за печкой.

А потом брякнул главное. Как немец немцу. И ждал прямого ответа.

– Ваше высочество, – Бенкендорф не знал, как бы поделикатнее увильнуть от проблемы. – Когда немец начинает задаваться подобными вопросами, он перестает быть немцем.

Имело смысл много рассуждать о недоверии государя к собственным подданным из-за убийства отца. Но оба чувствовали: здесь нечто большее. Император словно говорил: «Вы предали и предадите снова. Моя, еще не пролитая, кровь на вас. Я удерживаю, но не могу удержать зло, идущее через вас. А потому вы – хуже всех. Вас надо остеречься. Держать в железном наморднике, иначе вырвется Зверь».

Никсу это было обидно. Что-то не укладывалось в голове. Выбор оставался за сердцем. А сердца тянули братьев в разные стороны.

Так о сердце. Свое Бенкендорф оставил в Петербурге. Он не знал, простят ли его, и на какой ноге он теперь вернется домой? А домой хотелось. Вся дивизионная, корпусная, полковая жизнь проходила, не задевая его. Он насильно погружался в нее, как окунают голову в бочку с водой. Но думал об одном и том же.

Вечером молился, чего с детства не делал. Даже раздобыл немецкую Библию, читать которую не было сил от усталости. При чем тут Мелхиседеки и Мордыхаи, когда он поссорился с женой, а никаких советов насчет восстановления отношений до сих пор не вычитал!

Образование в иезуитском пансионе аббата Николя накладывало свой отпечаток. Преподаватели имели особую, тайную от учеников жизнь, в которой большое место занимало испытание плоти и наказание своего греховного естества. Некоторые носили под одеждой цепи с иглами – застенки испанской инквизиции! Другие по ночам занимались флагелляцией, и их невольные вскрики долетали по гулким коридорам до воспитанников.

Дети смеялись между собой чудачествам схизматиков. Теперь было не до смеха.

Шурка попробовал высечь себя. За неимением плети собственным ремнем с пряжкой. Дурь полная. Во-первых, больно. Во-вторых, ровно посередине экзекуции, которую явно бы не одобрила Елизавета Андреевна, он вспомнил скабрезные картинки, которые они с Сержем нашли в усадьбе княгини Голицыной. У кого, наверное, как, а у него самобичевание не укрощало, а возбуждало плоть.

Лежа на животе, Шурка до утра не мог заснуть. Сердце в груди колотилось как бешенное. И одолевали такие желания, о которых он прежде не подозревал.

Опыт был неудачен, но генерал решил не отступать. Если надо, съездить к бабке-ворожее, или еще чего… Хорошо, Потапыч сокрушался бедой барина и всеми силами желал возвращения «порядочного дома».

– Барыня была, – повторял он временной прислуге из Витебска. – Матерая. Век ищи… Своими руками удавил бы стерву, которая ей в уши надула! Ну, гульнул мужик. Ну, прибила бы, чем под руку подвернулось. Морду бы расцарапала. Нет. Закусила удила. Теперь всем плохо.

Кто-то из витебских и присоветовал унтеру отца Зосиму, обитавшего верстах в трех от Бешенковичей. Большо-ой молитвенник. Всякую дрянь с людей снимает.

Потапыч подступился не сразу. Не прямо. Оговорками. Обмолвками. Когда накрывал на стол. Или провожал барина на службу. Так, среди прочего. Вот, де, люди бают. Впрочем, дикий народ! Хуже чем у нас. Совсем их хозяева-поляки да евреи-шинкари заездили. Уж и не знают, куда податься. На их счастье, батюшка ученый. Бывший полковой. После контузии.

Бенкендорф вообще бы не обратил внимания, если бы в Бешенковичах не случился смотр. Жизнь полна намеков. 17 сентября государь прибыл в Витебскую губернию и сам лично отправился ревизовать гвардию. Подействовала опала? Соскучились по царской милости?

Все, как побитые собаки, кинулись лизать хозяйскую руку. И Шурка среди них.

Смотр был великолепен. Его Величество демонстрировал благоволение, и каждый от рядового до генерала чувствовал: прощен. Но еще заранее штабные знали: император едет именно за тем, чтобы явить милость, помириться с гвардией. А потому промахи не будут замечены, зато знаки отменной ревности найдут отклик в августейшем сердце.

Таким знаком и стал пир на весь мир. Для него заранее заказывали вина из Риги, рыбу из Астрахани, лифляндские колбасы и щедрой рукой закупали фрукты из питерских оранжерей. Столы на тысячу офицеров разместили амфитеатром. Так, чтобы государь, находясь в центре, был отовсюду виден и слышен.

За пределами деревянной храмины пировала остальная гвардия, на траве вокруг белых скатертей. Едва успели сесть, раздались хлопки пробок, и Александр Павлович первым провозгласил тост в честь гвардии. Его приняли с ликованием. Приветственные клики не прерывались во весь обед. Натянутости не было. Генералы говорили шумно и радостно. Вместе с ревом солдат все сливалось в торжественный и грозный шум.

Гром салюта из ста орудий. Крики «ура», вылетавшие из сорока тысяч глоток. Дрожь земли. «Сцена величественная для нас и устрашающая для врагов», – вечером записал в дневнике Александр Христофорович. Сразу после праздника он уехал к себе. Пил мало, ел еще меньше. Все какую-то траву. Остального желудок не принимал. Дома пробовал заснуть. Впустую. Тут и вспомнил бубнеж Потапыча. Чего терять?

Деревенька, где обитал отец Зосима, напоминала все здешние – голь перекатная. Песок да болото. Церковка бедная-пребедная. При ней домик-клетушка, поленница дров выше крыши. Обедня давно кончилась. Вечерня не начиналось.

Отец Зосима – маленький, сухой, под стать своей халупе – был в огороде на репище, полол грядки и на гостя воззрился с крайним недоверием. Ему вообразилось, что движущиеся по губернии войска непременно заденут и его нищую обитель.

– Тут ничего нет, – угрюмо бросил он. – Только грехи человеческие.

– Зато последних сто верст до небес и все лесом, – рассмеялся генерал-майор. – Я по личному делу.

Священник расслабился. Положил тяпку. Стал руками отряхивать от земли уже выбранную репу.

– Вы были полковым батюшкой?

Старик склонил голову к плечу.

– Московский драгунский. Жена померла. Принял постриг. Чем могу служить?

– Мне бы… – Бенкендорф смешался. Он и не представлял, как трудно будет выговорить. – Раз вы были полковым, то таких, как я, причащали. Так мне бы…

Отец Зосима с интересом смотрел на гостя.

– Но вы лютеранин?

Александр Христофорович кивнул.

– А разве у вас не причащают?

– Не помогает.

– Против чего? – интерес старика возрос.

Бенкендорф сжался. Как сказать-то?

– Б-блудные п-помыслы. – Он с трудом вспомнил, как это называется у русских.

– И давно?

– В-всегда. – Шурка ненавидел себя за то, что начал заикаться от напряжения.

Священник отер руки о фартук.

– Я сейчас вас исповедую, а причащаться надо на пустой желудок.

– Я уже неделю куска в рот взять не могу, – сознался генерал. – Выворачивает.

– Худо, – батюшка пришел в крайнее сокрушение.

«Слов нет, как худо!»

– Сегодня был праздник. Большой. Общегвардейский. Государь приехал. Пили за здоровье. Так меня в дугу согнуло.

Отец Зосима взял гостя за руку и повел к завалинке у своей избушки.

– Я пока разрешительные молитвы прочту. А вы подумаете, с чего начать. Ведь не с приезда же Его Величества.

Он сказал это так буднично, словно государь каждый день заглядывал в их глушь! Но Бенкендорф разом успокоился. Что для него было явление императора? Кесарю кесарево.

Шурка с минуту помолчал, а потом начал излагать. И чем больше отец Зосима слушал, тем выше у него поднимались брови. Тут блуда не на полк – на дивизию. А ведь генерал старался избавить священника от неуместных подробностей. Только факты. Когда, с кем, сколько.

– А давно это началось? – осторожно спросил тот. – Со смерти императора Павла Петровича?

Бенкендорф покачал головой.

– Лет с тринадцати меня ничто другое уже не занимало. Как родители переехали в Байрот. Это в Баварии. И вот дома постоянные разговоры: как их обидели, за что, сколь августейшие особы неблагодарны. Сил не было слушать. Я старший, все понимал. И такая тоска. Томление. Черная грусть. Хоть головой в воду. Не могу даже звука голосов выносить. Зажму подушкой уши, а за стеной бу-бу-бу, бу-бу-бу.

Александр Христофорович сам от себя не ожидал подобной откровенности. Даже жене никогда не рассказывал. Не хотел вспоминать.

Между тем старик, кажется, хорошо понимал, о чем идет речь.

– И вот когда я только начал… отпустило. Мне вдруг стало все равно, что они говорят. Вот их жизнь. Вот моя. Розно.

– И вы больше не думали, как плохо вашим родителям? – уточнил священник.

– Я не считал, что им так уж плохо, – с ожесточением откликнулся генерал. – Сами себя изводили. И детей заставляли соучаствовать. Внутренне. Без защиты. – Он до сих пор сердился.

– Родителей надо простить, – обронил отец Зосима. – Кабы не родители, мы бы все были безгрешны? А?

Генерал обрадовался этому смешку. Действительно, всем бедам пуповина здесь. Искалечили, теперь майся.

– Прости, – строго повторил отец Зосима. – Пожалей.

Александр Христофорович кивнул: давно простил, но сейчас почему-то вспомнилось. Он продолжал рассказ о своих удивительных похождениях. Священник смотрел на него, прищурившись, не перебивал. И вдруг сказал:

– А ведь вы любили до семьи один раз.

Бенкендорф осекся. Верно. Так любил, что попроси Жоржина умереть, он бы в ту же минуту сдох у ее кровати.

– А жену как любите?

«Умереть в один день».

– И пока жили вдали от Петербурга, в гарнизоне, никого не хотелось?

Генерал покачал головой. Всем был доволен.

– А много, простите, опять было помыслов об августейшей фамилии? – еще более осторожно осведомился священник. – Я не смею требовать ответа…

«Да, много. И заговор. И семеновцы. И дисциплина. Опять тоска. Минутами страх. Как в детстве. Только теперь уже у него, не у отца с матерью. Ведь их убьют, убьют… А государь творит вещи непонятные. И офицеры в полках порой правы. Да если бы не присяга, он бы сам осмелился спросить…»

– Вот видите, – заключил отец Зосима. – Вы с детства нашли, куда бежать. Где прятаться. Уж простите, под юбками. Один грех на другой меняете. Тоску на рассеяние.

– И что делать-то? – генерал развел руками. – Я домой хочу.

Это было сказано так просто, что собеседник рассмеялся.

– Вылезать будем. Останетесь на службу. Если ноги не отвалятся. Причаститесь с моими лапотниками. Примите за смирение. И не думайте, будто все тут же чудом образуется.

Александр Христофорович и в мыслях не держал.

Службу простоял тяжело. Переминался с ноги на ногу. Зевал. А минутами ему не хватало воздуха. Но, призвав на помощь образ вдовствующей императрицы, способной к четырехчасовому бдению, дотерпел до конца. Уже во время причастия чуть не подавился сухим кусочком просфоры, размоченным в вине. Как легко было в молодости, когда завтра умирать и полковой батюшка кладет тебе в рот серебряную ложку, вне зависимости от мирских различий.

– Она меня простит?

«И не раз», – про себя вздохнул отец Зосима.

* * *

В субботу под окнами дома на Морской застучали колеса двуколки. Не успел управитель доложить – а Елизавета Андреевна без мужа не принимала – как в комнату вступила высоченная… высочайшая гостья.

Госпожа Бенкендорф только охнула и с шумом плотного камердукового платья опустилась к ногам вдовствующей императрицы. Мария Федоровна обозрела окрест быстрым цепким взглядом, не упустила ни пыли, ни беспорядка, неодобрительно покачала головой и с укором уставилась на мадам Вальмон. Плачете, значит?

– Я не думала, что женщина с таким опытом и с такой житейской стойкостью позволит себе впасть в отчаяние, – строго произнесла царица-мать, скидывая с плеч клетчатый, по английской моде, плащ и бросая его рядом с шалью Елизаветы Андреевны на диван. – И почему, собственно? Потому что скаредной старухе вздумалось язвить ваше сердце?

В душе она ликовала: любит! Любит! Ее шалопая! Где бы он еще нашел такую?

– Вы думаете…

– …что бабушка ваших старших дочерей – жадная дрянь, – заявила августейшая гостья, грузно опускаясь в кресло. – Не простила вашему мужу полторы тысячи душ и московский дом. Сразу стал и плох, и развратен.

Елизавета Андреевна вспыхнула:

– Разве это неправда?

Вдовствующая императрица смерила ее долгим оценивающим взглядом. Строптивая девка! Настырная, гордая. Только себя и видит.

– А хоть бы и правда, – с вызовом бросила она. – Ты не городи обиду-то выше мужа. Твой долг – прощать.

Госпожа Бенкендорф задохнулась от негодования.

– А он? У него есть долг?

– Долг мужчины перед государем. – Мария Федоровна протянула молодой женщине руки, и та подалась вперед, трясясь всем телом. «Бедная девочка!» Царица не могла успокоить своих дочерей, выданных далеко за границу. Так хоть эту дуреху приголубить.

– Я вот и берегла мужа. И жалела. И слушала его негодования на мать, – начала она. – Родила одиннадцать детей. Похоронила многих. А как не смогла больше плодоносить, он, по совету врачей, прекратил со мной всякие сношения. И нашел помоложе. – Голос Марии Федоровны звучал горько, но бесцветно. Старая боль прорывалась в нем из-под спуда давно угасших угольев, которые пожилая дама, видит Бог, не хотела раздувать.

– И вы никогда…

– Бывало.

– А те женщины…

– Куда ж их девать?

Елизавета Андреевна не могла понять.

– В прощении много радости, – вздохнула гостья. – Уже никто не в силах тебя задеть. Плевки не долетают.

Госпожа Бенкендорф хотела привычно закусить губы, но чуть не вскрикнула. Кожа вокруг рта превратилась в сплошной синяк. Нет, она не может так просто забыть предательство.

– Это гордыня, – Мария Федоровна похлопала ее по плечу. – Думаешь, вот какая я хорошая. А ты спроси себя: хорошая?

Елизавета Андреевна чуть не топнула ногой. Чем она-то плоха? Разве не заслужила честного, заботливого, доброго?

– Я вот просила другого креста. Допросилась. Убили его.

Вдовствующая императрица оставила хозяйку без сил лежать на диване. Та не знала, что и ответить на речи гостьи. У нее есть и гордость, и уважение к себе. Снова вцепилась в 50-й псалом и начала твердить почти наизусть. А в голове крутилось: «Пьяница, бабник! Видеть не могу».

Как хорошо жили! В столице словно с цепи сорвался. Вечно хмурый, не подойди. Да иной раз и не хотелось подходить. Являлся поздно. Не всегда трезвый. Противно и щеку-то подставлять. А у нее дом, девчонки – к вечеру дух вон. По совести сказать, его-то всегда оставляла на потом. И так, неприметно, все дальше друг от друга. Все необязательнее близость.

Тут Елизавета Андреевна стала вспоминать, как он ел, смеялся. Младшие дочки много кричали. Отец клал их себе на живот, и те, согревшись, засыпали. Олёнка вечно норовила залезть спать к родителям. А ведь не только пела, но и храпела басом. Его это не раздражало.

Как теперь поступить? Поехать? А вдруг не будет рад? Вдруг уже посчитал себя свободным?

Утром поехала… в Невский монастырь, искать своего прозорливца. Последний воззрился на нее так, словно дама доняла его визитами.

– Я уж думал, ты в дороге, – проворчал он. – Езжай, езжай. Не мути воду.

* * *

Четвертую и пятую составляющую царской логики Александр Христофорович понял в Брест-Литовске, где великий князь Константин, главнокомандующий Польской армии[69], специально для венценосного брата провел маневры. Совсем недалеко от границы. В двух шагах от России.

Все знали, что государь обещал полякам вновь подчинить их влиянию Литву. Русские были от этого не в восторге и с каждым годом молчали все выразительнее.

Как обычно, маневры стотысячного войска больше походили на демонстрацию. И в каком бы восхищении ни были великие князья и прусские принцы, приглашенные как зрители, Бенкендорф хмыкал, почесывал затылок и прикидывал, что у него в примыкающих губерниях только сорок тысяч, и первого удара им не выдержать.

На взгорье начальник штаба гвардии заметил Паскевича. Тот с явным неодобрением пялился на гарцевавшие мимо эскадроны польских улан. Каждая шеренга на лошадях одного цвета: гнедых, рыжих, вороных. Только бурых цесаревич не любил и почти повывел в подчиненных войсках.

Александр Христофорович не без трепета заставил себя подойти к Паскевичу. Ему неловко было даже стоять рядом с генералом. Но еще неприличнее сделать вид, будто они друг друга не замечают.

– Как оцениваете противника? – нарочито равнодушным голосом спросил начальник штаба.

– Изрядно, – сцепив зубы, обронил Иван Федорович.

То, что перед ними именно противник – отлично вышколенный и вооруженный на русские деньги – никто не сомневался. Кроме государя. Да и он, сомневался или имел дальние замыслы?

Щедрое октябрьское солнце играло на зеркальных нагрудниках кирасир. Войска дефилировали в полном порядке, не сбиваясь с шага и ни на секунду не ослабляя выправки. Офицеры концом шпаг отдавали салют Его Величеству, делая это с особой фрунтовой щеголеватостью.

Император все время держал руку под козырьком и слегка улыбался. Особенно хороши казались гренадеры, их серебристо-белые орлы на желтых киверах сияли так, что глазам больно.

– А мы-то гадали, зачем нас заставили топать к западной границе? – хмыкнул Паскевич. – Вдруг эти господа вообразят себя итальянцами и вздумают бунтовать?

«Пугать сто тысяч сороковником? – усомнился Бенкендорф. – А, может, это нас ими пугают?»

Собеседники старались говорить о службе, лишь бы не задеть главное. Но начальник штаба чувствовал напряжение, исходившее от Паскевича. Едва сдерживаемую неприязнь.

– Иван Федорович, – наконец решился он. – Вы имеете полное право вызвать меня. Мы в одних чинах.

– Позже, – генерал кивнул на маршировавших мимо поляков. – Будет, кому в нас стрелять. – Он потоптался и потом добавил невпопад: – Я вот жену берег, как фарфоровую чашку. Только в комод не ставил. Может, зря.

Бенкендорф испытал мгновенное прозрение, пригвоздившее его к месту. До сей минуты казалось: помирится с Елизаветой Андреевной, и все снова будет хорошо. А Паскевичи? Их жизнь? Рассказывали, будто Иван Федорович перенес новый приступ нервной горячки.

Тот смотрел на собеседника исподлобья, настороженно и слегка удивленно. Словно говорил: эк тебя!

В этот миг к ним приблизился государь. Он едва не утирал слезы умиления. Но его лицо уже на ходу менялось от радостного и светлого к строгому и взыскательному.

– Видели, как ровно гренадеры держат строй? – с упреком спросил Александр Павлович.

Раньше Бенкендорф много раз слушал досужие разговоры младших офицеров: де, в польских частях платят больше. После каждого смотра рядовым по серебряному рублю, нашим по медному. Награждение для инвалидов, хотя искалечены они, конечно, не при защите России. Государь хочет уехать в Польшу со всей семьей и жить там конституционным монархом, а нас оставить внутренним неурядицам.

Прежде такие мысли казались начальнику штаба бредовыми. Теперь он им почти верил. Ангел имел все дарования править просвещенным народом, умеющим ценить дары свободы, а правил…

– Видели вы, что в построении колонн, где двигаются ряд за рядом, люди во всех шеренгах так верно держат плечи и равняются взаимно на передовых, что следы на земле обозначены безупречными чертами – совершенно прямыми и параллельными. Что доказывает отсутствие волнения, недружного отрывания пяток и толкотни локтями.

Оба генерала слушали императора с почтительным видом. Хотя им казалось, что их отчитывают.

– И приметьте, что четвертый линейный полк составлен из штрафников. Их ссылают из разных частей на исправление. Как они дисциплинированы! Какое являют единство и послушание! Если бы вы продемонстрировали это в Семеновском… – государь махнул рукой и пошел прочь.

– Их называют «чвартаками», – сообщил Паскевич. – Самые отпетые. Только литовцы и пшеки. Русских нет. Вообрази, как они будут нас рвать. Зубами, если позволят.

Александр Христофорович знаком подозвал одного из «чвартаков». Тот нехотя покинул строй и почти вразвалку приблизился к генералам: не свои, чего церемониться? Он только не сплевывал под ноги и всем видом демонстрировал: отвяжитесь.

– Дай-ка сюда ранец. – Начальник штаба не прибавил: «брат».

Чвартак скинул с плеча кожаную сумку. Он бросил бы ее на землю, так невыносима была сама мысль протянуть руку к «москалям».

Александр Христофорович, не почтя за труд, поднял, расстегнул ранец и, перевернув, вытряхнул его содержимое на землю. Под ноги посыпались солома, какие-то тряпки и, наконец, деревянные лубки, распиравшие бока.

– Ровно идут? – с издевкой переспросил генерал.

При таком содержимом нетрудно ровнять плечи. Что у солдата в ранце? Запасные сапоги, смена белья, зимние панталоны, ложка, кружка, миска. Запас еды – сухари, мука, крупы. Кусок сахара-лизунца величиной с кулак. Иногда что-нибудь трофейное.

Александр Христофорович с кривой улыбкой наступил на невесомый лубок. Дерево хрустнуло.

– Пока они будут носить такие ранцы, наши косолапые имеют фору.

* * *

Еще одно происшествие задержало отъезд госпожи Бенкендорф из Петербурга. А может, наоборот, подтолкнуло?

Ли-ли Чернышевой приспело рожать. И если бы не семейные беды, не жалость к себе самой, Елизавета Андреевна давно была бы рядом. Но так до нее дошли только слухи: дело плохо, третий день без движения. Соборовали. Муж примчался из западных губерний. Родные в ужасе.

Переборов отвращение от света, нежелание видеть людей, одеваться, тащиться в карете, говорить пустые, никому не нужные вещи, госпожа Бенкендорф отправилась на Миллионную улицу.

Дом был тих, несмотря на множество народа. Слуги. Лекари. Священник. Александр Иванович ходил из угла в угол, как всеми брошенный ребенок. У него было такое выражение лица… Елизавета Андреевна затруднилась бы сказать словами. Смотреть больно.

– Почему вы не приезжали? – спросил он. И тут же, не дождавшись ответа, вцепился себе в волосы. Оказывается, эти смоляные кудри могли быть непричесанны. Немыты.

Госпожа Бенкендорф прошла к больной. Та уже перестала бороться. Схваток не было с утра. Ребенок не шевелился.

Свет проникал в комнату нещедро. Шторы были опущены. Вокруг кровати какие-то тазы, брошенные тряпки.

– Ну-ка приберитесь здесь, – шепотом скомандовала гостья.

Горничные засуетились. Все надо говорить! Нет бы сами! Хозяевам не до них. Им не до хозяев.

Ли-ли лежала под легким одеялом, но даже его сбивала ногами – душно. Жар все поднимался. Волосы и рубашка были мокры. Минутами она впадала в беспамятство. Казалось, в сон. Но тут же открывала глаза.

– Саша, где Саша? – ее потрескавшиеся губы выговаривали имя мужа с силой и нежностью.

– Александр! – Елизавета Андреевна не ожидала от себя такой распорядительности в чужом дому.

Он прибежал. Схватил жену не то что за руку, а как-то всю, в охапку.

– Нужно кесарево.

– Доктор сказал: не выживет. Она не выживет. Ребенок… – Чернышев знал, что ребенка уже нет. – Родные против. Надо было сразу. А они против. Так родит. А она… маленькая.

Действительно, в эту минуту Ли-ли ничем не напоминала себя – красавицу – вдруг оказалась худенькой и бледненькой, как при их первой встрече.

– Тебе решать, не им, – Елизавета Андреевна тряхнула генерала за руку. – Жар уже.

– Сказали: пройдет.

Гостья смерила его тяжелым взглядом.

– Перед смертью проходит. Подумай: в ней мертвое дитя. Оно само не выпрыгнет.

Александр Иванович вдруг ясно осознал происходящее. До сих пор ему никто прямо и доходчиво не объяснял положения жены. Ну, мучается.

– Давай, милый, давай, – госпожа Бенкендорф толкала его в спину.

Трубный глас призвал лекарей. Хирургу было сказано последнее, решительное слово. Мать и сестер роженицы заткнул рык супруга. Хоть что он умел!

Нанесли горячей воды и полотенец. Начали операцию.

– Иди, держи ее за руку.

Чернышев несказанно удивился: разве мужчине можно?

– Доктор мужик. Ты лазаретов не видел?

И правда, сколько оторванных рук, ног, голов и самых неожиданных частей тела ему пришлось перевидать. Хотя, конечно, собственного ребенка, вынимаемого из рассеченного чрева жены…

За час справились. Елизавета Андреевна сидела под дверью и время от времени спускала собак на родню: «А вы где были? Видели же, что плод для нее велик! При чем тут бабки рожали?»

Еще бы Марью Маревну, удалую богатыршу, вспомнили!

За дверями стало тихо. Из комнаты вышел Александр Иванович, беспомощно держа на руках белое полотенце, в котором лежал красный окровавленный комочек.

– Заберите у отца младенца.

Нет, без нее они способны были только квохтать.

– Не надо, не надо, милый. – Елизавета Андреевна увела Чернышева в другую комнату. И там, совершенно раздавленный, этот огромный вздорный человек плакал в ее подставленные ладони, клял себя и просил оставить ему жену, как если бы гостья была посредницей между людьми и Богом.

– Она же ничем не виновата, – повторял он. – Чистая. Зачем мучить? Только за меня. Я весь в грязи.

Госпожа Бенкендорф покачала головой: полно, все одним миром мазаны.

– Вы ничего не знаете. Как я эти документы добыл? Что я делал?

Такая жизнь. Чьи мужья лучше? И не потому ли они сами чисты, что их заслоняли от страшного, от грязного, от низкого?

Елизавета Андреевна взяла руками его большую кудлатую голову и, без оглядки на людей, стала баюкать, попутно внушая:

– Горячка еще будет держаться. Не впадай в отчаяние. Все что можно мы сделали.

– Вы останетесь?

Она осталась.

До утра Ли-ли бредила. Потом заснула. А жар спал только к середине дня. Бедняжка уже знала, что потеряла ребенка. Но сама жива. И это вселяло надежду.

Послушная, как всегда, молодая женщина подчинилась уговорам, сочувствию, ласковым недомолвкам. Но, вспомнив что-то, позвала Елизавету Андреевну. Надо же, та и не думала, что роженица заметит ее присутствие.

– Отчего вы не едете в Витебск? – Ли-ли скользнула глазами по лицу госпожи Бенкендорф. – Все еще можно поправить. Смерть одна непоправима.

В тот раз Чернышева выздоровела. Но через год, при новых родах, уже не имела сил выкарабкаться. О ней жалели все. На мужа никто не отваживался смотреть. Последние ее слова были к нему: «Женись. Тебе нельзя одному. – И потом. – Буде лучше меня, позабудешь, буде хуже, меня вспомянешь». Решили, что она бредит: поет. Еще через год Александр Иванович взял себе новую супругу, которая и нарожала ему кучу младенцев. Но до конца дней вспоминал время, которое прожил как бы внутри себя, ни перед кем не оправдываясь и никому ничего не доказывая.

* * *

Шурка возвращался со службы нарочито поздно. Сидеть в пустом доме не хотелось. Измаяться в штабе до положения риз и сразу заснуть, только голова коснется подушки – вот, чего он хотел. Но не всегда получалось. Спал рвано. Вдруг открывал глаза и таращился в пустоту. Неужели все?

Да нет. Блажь. Как-то образуется.

Не образовывалось.

Минутами Александр Христофорович забывался и с удивлением обнаруживал холод на соседней подушке. Сразу одолевали мысли: надо искать съемную квартиру. Может, еще и на порог не пустят. Или будут ходить с поджатыми губами, говорить, как с чужим.

Написать – рука не поднималась. Сколько раз в жизни он каялся, не имея в душе ни грана стыда. Теперь извелся. Но говорить не мог. Ибо всякое слово – ложь. И знал: если потребует покаянных соплей, значит, на самом деле не простила. Хочет покуражиться. Поплескать с ладони на ладонь его унижением.

Елизавета Андреевна приехала под вечер пятницы. Приказала править прямо во двор. Потрясла Потапыча явлением всех чад сразу.

– А на кого мне их оставить? Не на бабушку же Бибикову? Храни Бог! Еще изведет крошек.

В дом вступили нянька старших и кормилица младших девочек, кухарка и поломойка. Увидав последнюю, денщик понял: барыня с самыми серьезными намерениями. А значит, не надо людям мешать. И своей властью, собрав прислугу на кухне, что было унтерской выучки цыкнул: не лезьте вечером в комнаты, ни за каким хреном! Как генерал придет, сидите тихо. Без вас бы разобрались. Бабы пробовали воспротивиться: им и детей укладывать, и к барыне сто дел. Но Потапыч рявкнул: «Своим умом уложите!» И те присели от страха.

Александр Христофорович шел от штаба пешком. Понурый, опустив голову и глядя под ноги. Поэтому он не сразу заметил дорожный экипаж в своем дворе, а заметив, встал, как соляной столб. Ему вообразилось, будто дома, в Питере, неладно. Все страшные варианты мигом пронеслись в голове. Но потом разглядел мелькание огней сразу во многих окнах и понял: на квартире куча народу. Не без опаски подошел к забору, перешагнул прямо в палисадник. Глянул через стекло. Там были все. Его все.

Вспомнилось, как стоял в сугробе и смотрел на Елизавету Андреевну, укладывавшую старших девочек. Но сразу генерал не пошел в дом. Держался руками за штакетины и лелеял неожиданную тишину. Войдет – все рассыплется. Встанут вопросы. Надо будет что-то говорить. Оправдываться. Слушать и принимать упреки.

Его потянули за руку. Би-би. Как всегда Би-би. Самая бойкая.

– Ну иди уже, – горячо требовала она. – Миритесь поскорее. Никакой жизни нет.

Оказывается, Елизавета Андреевна давно заметила мужа. И, устав терпеть, послала Катю. Мол, отец стоит в осенней луже. Ноги промочит. Она всегда ее подсылала, когда не знала, как быть.

Шурка вошел. Закашлялся в передней. Застучал подошвами о порог, сбивая грязь. И тут на него все кинулись. А Елизавета Андреевна зашептала на ухо:

– Ты меня простишь?

* * *

Декабрь 1821 года. Харьковская губерния.

Последний аккорд семейной драмы разразился уже в Водолагах. Вернее, эхо прокатилось Шурке по хребту.

Еще в Бешенковичах Елизавета Андреевна набралась наглости и спросила его:

– Быть может, ты желаешь большего? И я не делаю чего-то… ну, не знаю, чего.

Муж обнадежил ее насчет их полной семейной состоятельности. Не забыв указать на младших дочерей: не ветром же надуло. Но с тех пор начал позволять себе разнообразие. И заметил, что женщина довольна.

Но! Супруга не беременела, и это служило дополнительной причиной терзаний мужа. Возраст позволял, сложение и здоровье тоже. Не то чтобы Александр Христофорович добивался еще одного младенца. Нет. Ртов достаточно. Однако ему начало казаться: после случившегося от него не хотят. То есть простить-то простили… Спросить прямо – нарваться на негодование, пустые увертки, может быть, упреки. Их дом уже один раз разбился, как елочный шарик. Худой мир, как говорят…

Но вот они увидели этот худой мир. Вечером в гостиной Марии Дмитриевны перемывали кости соседям. Оказалось, Меллер загулял с дворовой девкой. А Катерина не снесла и полезла в петлю. Барон же ее и вытащил. Теперь ходит как побитая собака.

Чужую беду руками разведу. Собравшиеся дружно порицали жену и жалели мужа, ведь не со зла – по дурости.

Елизавета Андреевна слушала молча, насупившись, ни слова не говоря, отчего у Шурки по спине бежали мурашки. А утром велела закладывать теплый возок, ехать в Кунье.

– Я с тобой.

– Что тебе там делать?

Генерал не был уверен, что его возьмут, но теперь страшно обиделся и даже сорвался:

– Думаешь, одной ей худо?

Худо им! Вечно все кругом худо! Госпожа Бенкендорф слов не находила от негодования. Дорогой молчала. Дулась на мужа. Если бы могла, наступила бы ему на ногу каблуком, чтоб синяк остался.

Но когда подъехали к имению, на обоих повеяло таким сиротством, что женщина взяла-таки спутника за руку. То-то! Все вы храбры языком молоть. Вот он, предел храбрости – чужая жизнь. Ему и неведомо было, с кого супруга берет пример, отправляясь за сто верст киселя хлебать.

Их встретил барон, вялый и не удивленный.

– Все приезжают посмотреть, – бросил он. – Под видом участия.

– Нас к этому сорту не причисляй, – отрезал Бенкендорф.

Мужчины ушли в кабинет и забубнили своё. Елизавета Андреевна слышала раздраженный голос хозяина: «Выкидыш был. Мы стереглись. Я сорвался».

Она пошла прочь. Миновала пустую детскую. Потом гардеробную. Несколько комнат неопределенного назначения и остановилась перед спальней. Ее охватила нерешительность: «Куда я лезу?» А потом словно кто-то толкнул мадам Бенкендорф в плечо.

Она переступила порог. Белые ситцевые шторы в голубых цветочках были задернуты. Постель не разбирали. Поверх такого же бело-голубого покрывала лежала госпожа Меллер. Уже без слез. Безучастная ко всему. Даже к приезду гостьи.

– А-а, – тихо протянула она. – И вам сказали.

Елизавета Андреевна села рядом с ней и взяла ее легкую невесомую ладонь в свою.

Что она говорила? Повторяла ли слова Марии Федоровны? Себя ли приводила в пример? Стыдила ли попыткой покончить с жизнью?

– Грех большой…

– Я исповедовалась, – вздохнула Катерина. – Все отошло. Но теперь сил нет. Даже руку поднять. И смотреть на него не могу. Гадок.

Елизавета Андреевна погладила ее по волосам.

– А ты ангел?

Катя покачала головой.

– Я вот себя наказала, – призналась госпожа Бенкендорф. – Не могу больше зачать. Точно выжгла все ревностью и злостью. Не старая вроде. Хочу еще. Бог не дает.

Катерина обомлела. Вдруг и с ней так?

– А то, может, ты о разводе загадываешь? Меллер, кажется, на все согласен. Сам свидетелей купит и в епархию приведет.

Хозяйка встрепенулась.

– Какой развод? Что удумал!

Каждый слушал только себя. Елизавета Андреевна не успела больше сказать ни слова. Катя вскочила с постели, распахнула дверь и размашистым шагом направилась в кабинет мужа. Ее шатало. Через секунду оттуда как ошпаренный вылетел Шурка.

– Ты что наделала, мать? Она его чуть не бьет. Он ей руки завернул. Принужден был завернуть.

Из-за двери слышались сначала тонкие истошные крики, потом рыдания. Оправдывающийся, увещевающий голос мужа. Наконец, его грозный рык. На пол полетел письменный прибор. Что-то фарфоровое. Звон осколков. Кто-то порезался. Топот. Жалобные охи.

Наконец, Меллер вытащил жену с наспех забинтованной платком лапкой и, задевая ногами за ковер, понес в спальню.

– Все, – кивнула госпожа Бенкендорф. – Мы здесь больше ни к чему.

– Что ты ей сказала? – потрясенно спросил муж уже в возке.

– Что мне за гордость Бог детей больше не дает. И с ней может случиться то же самое. Тогда барон подаст на развод. Думаешь, чего она так всполошилась?

Александр Христофорович был поражен житейской сметкой супруги. Всей губернией мирили – только хуже. Приехала Елизавета Андреевна – и на тебе. Общее счастье.

Но одно ему стало ясно: жена также крушится об отсутствии следующего ребенка, как он. Впрочем, после Меллеров им грешно было ударить в грязь лицом. Первый раз случился еще в возке. А потом ночью дома последовало продолжение. Вспоминали себя молодыми. Находили, что и сейчас еще ничего.

По окончании маневров Бенкендорф получил чин генерал-лейтенанта, означавший внешнее благоволение. И стал ждать, пока его ушлют, куда Макар телят не гонял. Паче чаяния, он получил самую привилегированную дивизию – Кавалергардский и Конногвардейский полки, опора трона. Говорили, что великий князь Николай не выходил из кабинета государя, пока не добился своего. Верный человек должен оставаться рядом.

Дочка Соня родилась, когда отец снова был на маневрах. Еще через четыре года (Шурка уже носил голубой мундир) в Веймаре умер Константин, служивший посланником, а до него – Натали, от чахотки – и племянница Маша осталась сиротой. Бенкендорф поехал хоронить брата. Вернулся не один.

Елизавета Андреевна открыла дверь и отступила в глубь прихожей. Муж стоял, держа руки на плечах беленького хрупкого создания в лазоревой пелеринке с острым капюшоном.

– Я знала, что ты рано или поздно принесешь в подоле, – рассмеялась женщина. Она сознавала всю неуместность шутки, но сдержаться не могла. Присела на корточки и потянула к себе Машу. – Тебе у нас весело будет. Не дичись.

– Она плохо говорит по-русски, – успел вставить Шурка.

– Зато наши прынцессы целый день трещат на четырех языках – голова пухнет.

Госпожа Бенкендорф стала развязывать шнурки на ботинках племянницы. Сама. Не подпуская слуг.

– Я не писал об этом. Прости. Думал, сестра возьмет. – Он оправдывался, сам не зная почему. – Но прикинул, у нас ведь и правда веселее…

– Обхохочешься, – подтвердила Елизавета Андреевна.

Так их стало восьмеро. А могло быть и девять, и десять, если бы Александр Христофорович знал о сыновьях, оброненных где-то на просторах от Москвы до Варшавы. Но законной жене Бог не давал мальчиков. Как не давал когда-то Шурке саму Елизавету Андреевну.

Каждое Рождество они проводили в Водолагах. И только декабрь 1825 года выпал из этой череды.

Примечания

1

Силы Российской империи были разъединены, противостоя не только наполеоновскому вторжению, но и возможной агрессии со стороны Турции и Швеции. Первая армия под командованием М.Б. Барклая-де-Толли находилась в районе Вильно и, по самым высоким подсчетам, имела 127 тыс. чел. Сначала планировалось, что именно она закроет Петербург и северное направление, отделяя, если надо, корпуса против Швеции. Вторая армия, подчиненная П.И. Багратиону, имела около 40 тыс. чел. и располагалась под Волковыском, защищая московское направление. Третья – генерала А.П. Тормасова (43 тыс. чел.) еще формировалась под Луцком. Ее задача состояла в защите от Турции, если та решит возобновить боевые действия. Далеко на юге границу с этим беспокойным соседом удерживали 50 тыс. адмирала П.В. Чичагова, именовавшиеся Дунайской армией. Реально удар Франции приняли Первая и Вторая армии Барклая и Багратиона.

2

Глинка Федор Николаевич (1786–1880). В 1812 г. – поручик Апшеронского пехотного полка, адъютант А.М. Милорадовича. Поэт, публицист. После войны редактор «Военного журнала», автор «Писем русского офицера» и «Очерков Бородинского сражения». Член Северного общества декабристов.

3

Речь о трагическом увлечении знаменитой французской актрисой Жорж, которую А.Х. Бенкендорф похитил из Парижа и на которой собирался жениться. Этой истории посвящена предыдущая книга «Личный враг Бонапарта».

4

Бибикова Елизавета Андреевна (1788–1857), урожденная Донец-Захаржевская. Вдова генерала П.Г. Бибикова, будущая жена А.Х. Бенкендорфа. После войны проживала под Харьковом, где и была встречена командиром дивизии, дислоцированной в Гадяче возле Полтавы. Имела двоих дочерей. Браку с ней противилась тетка и покровительница вдовы – М.Д. Дунина. Начало романа Бенкендорфа с Бибиковой описано в книге «Личный враг Бонапарта».

5

Авентюра – название главы в средневековом рыцарском романе.

6

В начале кампании против России Наполеон располагал армией в 614 тыс. чел. Из них Неман перешло около 448 тыс. солдат. Если бы русская армия собрала все силы в кулак, у нее было бы примерно 227 тыс. Но реально удар приняли Первая и Вторая армии, которые вместе имели примерно 166–167 тыс. При таком численном соотношении выиграть кампанию можно было только маневрами, заманивая неприятеля в глубь страны, применяя т. н. «скифскую войну» и ожидая, пока его силы распылятся. По подсчетам французских историков, до Витебска дошло не более 255 тыс. чел.

7

В 1809 г., командуя армией против турок на Дунае, П.И. Багратион несколько раз круто обошелся с полковником Бенкендорфом, считая того участником придворной интриги, в результате которой возлюбленная Багратиона – великая княгиня Екатерина Павловна, сестра императора Александра I, должна была выйти замуж за Наполеона Бонапарта и тем скрепить союзнические отношения России и Франции. История описана в книге «Личный враг Бонапарта».

8

Помимо наступательного плана Багратиона имелся и оборонительный, автором которого считали прусского генерала Фуля. Предполагалось сконцентрировать большую часть армии в укрепленном лагере у города Дрисса на Западной Двине, чтобы дать приграничное сражение.

9

Во время пребывания в Париже в 1807–1808 гг. Бенкендорф был знаком с маршалом Даву и получил от него сведения, что высшее руководство французской армии против войны с Россией, тем более против похода на Восток.

10

Капитан Жубер – знакомый Бенкендорфа по поездке во Францию. Помог ему похитить Жорж из Парижа.

11

Яна – графиня Анна Потоцкая, польская любовница Бенкендорфа.

12

Луиза Августа Вильгельмина Амалия (1776–1810) – прусская королева, супруга Фридриха Вильгельма III. Одна из главных вдохновительниц сопротивления Наполеону на немецких землях. Отличалась нежной красотой и сильной несгибаемой волей. Первой из немецких дам отдала свои драгоценности для нужд армии. Их заменили украшения из стали. В начале Наполеоновских войн среди прусских и русских офицеров существовал культ королевы Луизы. В нее был влюблен и Бенкендорф. Последняя подарила ему свой стальной крест, о чем рассказано в книге «Личный враг Бонапарта».

13

Против Дрисского лагеря выступали практически все русские военачальники. Современные исследователи считают, что план обороняться под Дриссой был такой же обманкой, как наступательный план Багратиона, и имел целью на первых порах сбить Наполеона с толку, замедлив его продвижение.

14

На Дунае А.Х. Бенкендорф некоторое время служил под началом атамана М.И. Платова.

15

Летучий корпус Винценгероде принято называть «первым партизанским отрядом». Это было войсковое соединение, включавшее конные регулярные и иррегулярные части. Его задача состояла в разведке, перерезании коммуникаций противника, уничтожении отдельных «партий», оторвавшихся от французской армии. По дороге до Москвы Бонапарт оставил в гарнизонах и для охраны дорог 115 тыс. чел. Они и должны были стать противниками Летучего корпуса, который сам насчитывал ок. 4 тыс. чел. На деле оказалось, что корпус нередко принимал участие и в общих с главной армией операциях.

16

Виконт де Вальмон – герой романа П.А. Ш. де Лакло «Опасные связи» (1782 г.), светский волокита и циник, соблазнивший добродетельную госпожу де Турвиль, к которой, как оказывается, питал более глубокие чувства, чем думал, вступая в интригу.

17

Месячина – род барщины, при которой у крестьян отбиралась почти вся земля, а сами они целую неделю работали на помещика. Была распространена на Украине с ее черноземными почвами. В других регионах страны барщина по закону не могла превышать трех дней.

18

Полевать – охотиться в полях. Особенно богатой такая охота бывала по осени, когда били птицу: рябчиков, вальдшнепов, диких фазанов. Зимой частой добычей становились зайцы.

19

В те времена слово «партизан» означало – участник партии – и не приобрело еще своего будущего значения. Французских мародеров также иногда называли в источниках «партизанами».

20

В те времена слово «хер» не считалось матерным, происходя от соответствующей буквы алфавита. А слово «черт» – напротив, воспринималось как весьма крепкое.

21

Горячее вино – водка, которую гнали из зерна и часто продавали неочищенной. С работниками расплачивались процентом готовой продукции, которую те пристраивали сами.

22

Принц Петер Фридрих Георг Ольденбургский, супруг великой княжны Екатерины Павловны, генерал-губернатор Твери, Ярославля и Нижнего Новгорода. Александр I, желая накануне войны закрепить за Россией порты немецкого княжества Ольденбург, выдал сестру замуж за наследника ольденбургского престола. Принц Георг успел кое-что сделать для строительства в России дорог и каналов, прослыл хорошим администратором в своем наместничестве, где развернул широкую медицинскую помощь раненым и принимал беженцев.

23

Екатерина Павловна (1788–1819) – великая княжна, сестра Александра I. Считалась одной из самых умных сестер государя, обладала властным, взбалмошным характером, мечтала повторить путь своей бабки Екатерины II. Для этого искала помощи видных военных деятелей. Известен ее роман с П.И. Багратионом.

24

Наш Ангел – семейное прозвище Александра I.

25

Современники считали, что Александра I и его сестру связывали чувства более сильные, чем родственные.

26

После подписания Тильзитского мира 1807 г. Наполеон намекал Александру I, что не прочь жениться на одной из его сестер. Называли Екатерину Павловну. Русский царь уклонился от этой «чести», заявив, что судьбу сестер в семье решает вдовствующая императрица. По слухам, великая княжна была готова принести себя в жертву политике и отправиться в Париж, но брат выбрал ей другого мужа.

27

Накануне войны 1812 г. был подписан мир с Турцией, обезопасивший Россию от нападения с юга. Кроме того, Александр I встретился и договорился со шведским наследным принцем Карлом Юханом, бывшим маршалом Наполеона Бернадоттом, о нейтрально-дружественной позиции северного соседа.

28

Кофе считался редким и дорогим напитком. Чаще пили чай и сбитень. В данном случае кофе для гостей – свидетельство богатства Дуниной.

29

Толстой Петр Александрович (1769–1844) – граф, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Старый командир Бенкендорфа. С октября 1807 по октябрь 1808 г. служил чрезвычайным послом России во Франции. В этом же посольстве участвовал и Александр Христофорович.

30

Знакомство с госпожой Бибиковой описано в романе «Личный враг Бонапарта».

31

Тайна поручика Александрова – кавалерист-девицы Надежды Дуровой – была мало кому известна в армии.

32

Жорж, Маргерит Жозефин Веймер (1787–1867) – великая французская актриса, прима театра «Комеди Франсез». В 1808 г. была увезена Бенкендорфом в Россию в качестве тайной посредницы для переговоров между Александром I и Наполеоном. История любви к ней рассказана в романе «Личный враг Бонапарта».

33

Так русское простонародье выговаривало слово «шпион». Сохранился анекдот, согласно которому генерал-губернатор Москвы Ф.В. Ростопчин, глядя на одного из приведенных толпой иностранцев, сказал: «Какой это шампиньон, это мухомор».

34

Дюпор, Луи Антуан (1782–1853) – выдающийся французский танцовщик. Последовал за мадемуазель Жорж в Россию. В 1810 г. стал ее мужем.

35

Эней – герой поэмы Вергилия «Энеида», вынесший из горящей Трои старого отца.

36

Ермолов Алексей Петрович (1777–1861) – выдающийся русский военачальник, генерал от инфантерии. В 1812 г. – начальник штаба Первой армии, затем объединенного штаба Первой и Второй армий.

37

Тальма Франсуа Жозеф(1764–1812) – великий французский драматический актер, один из наставников и сценических партнеров Жорж.

38

Эйлау – битва при Прейсиш-Эйлау в Восточной Пруссии между русской и французской армиями 26–27 января (7–8 февраля) 1807 г. Отличалась редкой ожесточенностью и не привела к победе ни одной из сторон. Французы потеряли около 30 тыс. чел. Русские, по разным источникам, от 16 до 25 тыс.

39

Тильзитский мир – мирный договор 8 июля 1807 г. Заключен между Россией и Францией после победы Наполеона в кампании 1806–1807 гг. Стал результатом сокрушительного разгрома французскими войсками Пруссии и единственной, но решающей победы над русской армией при Фридланде. В Тильзите Наполеон заключил с Александром I союз.

40

Святая Иулиания, княжна Ольшанская или Гольшанская. Праведная дева из рода Ольшанских князей, правивших Киевом в XVI в. Была погребена близ Киево-Печерской лавры в Великой Лаврской церкви, затем в самих пещерах. В начале XVIII в. были обретены нетленные мощи святой Иулиании. Возле ее раки совершилось множество исцелений, особенно душевнобольных людей.

41

Психея – прозвище императрицы Елизаветы Алексеевны, урожденной принцессы Элизы Баденской, супруги Александра I. В юности супружескую пару сравнивали с Амуром и Психеей.

42

Антиминс – плат, который кладется на престол и на котором совершается освящение Святых Даров – хлеба и вина для причастия. Покидая церковь, священник берет с собой антиминс, чтобы на нем проводить богослужения. На плате обычно изображают положение Христа во гроб, в него влагается частица святых мощей.

43

Автор не утрирует. Источники сообщают, что занавес и драпировки в зале временного французского театра в доме Позднякова были действительно сшиты из церковных пелен, а прохладительные напитки разносили в потирах. Будничность, с которой об этом упоминают французские мемуаристы, показывает, что сходство происходящего с пиром Валтасара не было для них очевидно.

44

Флао де ла Билларди Огюст Шарль Жозеф (1785–1870) – граф, французский генерал. Побочный сын министра иностранных дел Ш.М. Талейрана. Соперник Бенкендорфа в романе с Анной Потоцкой. Конфликт с ним описан в книге «Личный враг Бонапарта».

45

Бежавшая из Москвы Жорж послужила прототипом французской певицы Жермен в пьесе А.К. Гладкова «Давным-давно», по которой в 1962 г. Э.А. Рязанов снял фильм «Гусарская баллада», где приму исполнила Т.И. Шмыга. Имелся в пьесе и прототип Бенкендорфа – командир партизанского отряда, случайно захватившего Жорж. По понятным причинам он не мог быть назван. Автор намеренно сохранил в тексте отсылку к этому знаковому произведению.

46

В Москве Наполеон сначала поселился в Кремле. Но из-за пожара вынужден был переехать в Петровский путевой дворец.

47

Офицеры одного звания учитывали время производства в чин и «считались» старшинством. То есть человек, ставший генерал-майором раньше, имел преимущество перед недавно назначенным.

48

Après (фр.) – после.

49

Великий князь Николай Павлович (1796–1855) – третий сын императора Павла I и Марии Федоровны. С 1825 г. – император Николай I.

50

Великий князь Александр Николаевич, будущий император Александр II. У Александра I и его брата Константина Павловича законных детей не было, что считали карой за отцеубийство – участие в заговоре против Павла I. Появление у третьего из великих князей сына воспринималось в царской семье как благословение свыше.

51

Аничков дворец – резиденция великокняжеской четы Николая Павловича и Александры Федоровны.

52

Ливен Дарья (Доротея) Христофоровна, Долли (1785–1857), урожденная Бенкендорф. Сестра Александра Христофоровича, статс-дама, супруга князя Христофора Андреевича Ливена, русского посла в Берлине, затем в Лондоне. Женщина-дипломат, заслужившая в Англии прозвище Мадам посол.

53

Понятовский Юзеф Антоний, князь (1763–1813), племянник последнего польского короля Станислава Августа Понятовского. Горячий патриот и сторонник восстановления польской государственности. В созданном Наполеоном герцогстве Варшавском стал главнокомандующим Войском польским, участвовал в походе в Россию 1812 г. Получил звание маршала Франции. Погиб, прикрывая отход французских войск от Лейпцига в 1813 г., – утонул раненый, переправляясь через реку Эльстер.

54

Папаша Вперед – прозвище старого фельдмаршала Блюхера. Гебхард Леберехт Блюхер (1742–1819), князь Вальштатт – легенда прусской кавалерии. В 1813–1814 гг. занимал пост главнокомандующего объединенной русско-прусской Силезской армией.

55

После Наполеоновских войн раздробленная Италия переживала не лучшие времена, связанные с широким сельскохозяйственным кризисом, охватившим значительную часть страны. Ввоз дешевого американского хлеба больно бил по собственному производству, а неурожаи сопровождались голодом. В 1820 г. в южноитальянском городке Нола вспыхнуло восстание, подготовленное группами карбонариев. В течение недели революция охватила Неаполитанское королевство, где была введена конституция.

56

Аракчеев Александр Андреевич (1769–1834), генерал от артиллерии, граф. Председатель Департамента военных дел Государственного совета. Прозвище – Сила Андреевич. Организатор и начальник военных поселений. Ближайший сотрудник императора.

57

Волконский Петр Михайлович (1776–1852), князь, начальник Штаба армии. Прозвище – Петрохан. Близкий друг Александра I, объединял вокруг себя оппозицию Аракчееву, куда входили такие видные военные деятели, как А.А. Закревский, А.П. Ермолов, М.С. Воронцов.

58

Паскевич Иван Федорович (1782–1856), будущий фельдмаршал, победитель в войне с персами (1827–1830), руководил подавлением польского восстания 1830–1831 гг.

59

Елизавета Алексеевна, урожденная Грибоедова, кузина А.С. Грибоедова.

60

В первой четверти XIX в. Зимний дворец красили желтой краской.

61

Чернышев Александр Иванович (1785–1857), будущий военный министр. В 1808–1812 гг. агент русской разведки в Париже. В 1812 г. – командир Летучего корпуса.

62

На мраморных досках – т. н. «стенах» – в храме Христа Спасителя в Москве подвиги А.Х. Бенкендорфа отмечены шесть раз. Но самый громкий из них – освобождение Голландии, занятие Амстердама и Бреды – не значится, поскольку операция проходила тайно, как бы по собственной инициативе виновника.

63

Оранжисты – сторонники правившей в Голландии династии принцев Оранских. При Наполеоне Оранские потеряли власть штатгальтеров, выборных глав государства, и в 1813 г. вернулись, чтобы получить королевскую корону.

64

Батавцы – граждане Батавской республики, как была названа Голландия в 1795 г., после изгнания штатгальтера.

65

Муравьев Никита Михайлович (1795–1843), декабрист, участник Заграничного похода русской армии, один из основателей «Союза спасения» и «Союза благоденствия». Позднее – член верховной думы Северного общества, автор конституции.

66

Речь о т. н. восстании Семеновского полка, когда личный состав решил подать жалобу на жестокое обращение полковника Шварца. Солдаты были арестованы, отправились в Петропавловскую крепость, после чего полк раскассировали и создали заново. Александр I увидел в бунте одного из старейших гвардейских полков признак надвигающейся революции.

67

В Капуе зазимовал Ганнибал после покорения Италии.

68

Голубая кавалерия – орден Андрея Первозванного. Красная кавалерия – орден Александра Невского.

69

После Венского дипломатического конгресса, завершившего эпоху Наполеоновских войн, большая часть коронных земель Польши вошла в состав Российской империи. Наместником Польши стал великий князь Константин Павлович.

Content

Ольга Елисеева
Без права на награду

Часть I. Партизанский дневник

Пролог

Глава 1. Утопленница

Глава 2. Тетушки

Глава 3. Хозяева Чистых вод

Глава 4. «Горячи наши блины»

Глава 5. Наезд

Глава 6. Образ

Часть II. Медные трубы

Глава 7. Высочайшая воля

Глава 8. Смотрины apres

Глава 9. Между молотом и наковальней

Глава 10. Конец света

Эпилог

Примечания